/
Автор: Лавкрафт Г.Ф.
Теги: литература литературоведение художественная литература рассказы повести
ISBN: 5-352-01614-5
Год: 2005
Текст
ГОВАРД
ФИЛЛИПС
ЛАВКРАФТ
грезы
в ведьмовском
доме
АЗБУКА
- ЛАВКРАФТ
ГОВАРД ФИЛЛИПС
ЛАВКРАФТ
ГОВАРД
ФИЛЛИПС
ЛАВКРАФТ
Грезы
в ведьмовском
доме
Рассказы
Повести
А
Санкт-Петербург
Издательство «Азбука-классика»
2005
УДК 82/89
ББК84.7 США
Л 13
Перевод с английского
О. Алякринского, Л. Биндеман, Л. Володарской,
В. Дорогокупли, Т. Казавчинской,
Е. Любимовой, О. Мичковского, А. Спаль
Оформление В. Пожидаева
Лавкрафт Г. Ф.
Л 13 Грезы в ведьмовском доме: Рассказы, повести /
Пер. с англ. О. Алякринского, Л. Биндеман, Л. Воло-
дарской и др. — СПб.: Азбука-классика, 2005. — 512 с.
ISBN 5-352-01614-5
Избранные произведения мастера литературы ужасов — ав-
тора, не опубликовавшего при жизни ни одной книги, но ставшего
маяком и ориентиром целого жанра, кумиром как широких чита-
тельских масс, так и рафинированных интеллектуалов наподобие
самого Борхеса. Заслуживший прозвище «литературного Копер-
ника», Лавкрафт исследовал вселенную потустороннего, сплетал
мистику с реальностью.
ISBN 5-352-01614-5
© О. Алякринский, перевод, 2005
© Л. Биндеман, перевод, 2005
© Л. Володарская, перевод, примечания, 2005
© В. Дорогокупля, перевод, 2005
© Т. Казавчинская, перевод, 2005
© Е. Любимова, перевод, 2005
© О. Мичковский, перевод, 2005
© А. Спаль, перевод, 2005
© «Азбука-классика», 2005
ДАГОН
Я пишу в необычном душевном состоянии, потому что
вечером меня не станет. Без гроша в кармане, без лекар-
ства, которое только и может делать мое существование
сносным, я не могу терпеть пытку жизнью и выпрыгну из
окна на убогую улицу. Не считайте меня слабовольным
или дегенеративным из-за моей зависимости от морфия.
Когда вы прочитаете эти наспех написанные страницы, то,
наверное, поймете, хотя вряд ли поймете до конца, почему
произошло так, что я должен или забыться, или умереть.
Это случилось в одном из самых необъятных и редко
посещаемых участков Тихого океана. Пакетбот, на кото-
ром я был вторым помощником капитана, стал жертвой
немецкого рейдера. Война только начиналась, и морские
силы гуннов еще не совсем деградировали, так что наше
судно стало их законным трофеем, а мы, то есть команда,—
пленниками, к которым относились со всевозможным вни-
манием и уважением. Наши захватчики оказались столь
беззаботны, что не прошло и пяти дней, как мне удалось
ускользнуть на маленькой шлюпке с достаточным запасом
пищи и воды.
Когда я остался один в открытом море, то имел весьма
смутное представление о том, где нахожусь. Навигатор из
меня неважный, поэтому по солнцу и по звездам я лишь
приблизительно определил свое местоположение чуть юж-
нее экватора. О долготе я не знал ничего, и в поле моего
зрения не было ни одного острова, не говоря уж о мате-
рике. Погода стояла хорошая, и не помню, сколько дней я
плыл без всякой цели под обжигающим солнцем в ожида-
нии увидеть какой-нибудь корабль или обитаемую землю.
15]
Однако ни корабля, ни земли не было, и я начал впадать
в отчаяние от своего одиночества в бескрайней синеве.
Перемена наступила, пока я спал, и мне никогда не
узнать, как все было, потому что мой беспокойный, трево-
жимый кошмарами сон оказался долгим. Когда же я нако-
нец проснулся, то обнаружил, что тону в вязком черном
болоте, которое, как исчадие ада, раскинулось, сколько хва-
тало глаз, а моя лодка неподвижно застыла довольно да-
леко от меня.
Нетрудно представить, как я должен был изумиться та-
кой чудовищной и неожиданной перемене пейзажа, но на
самом деле я больше испугался, чем удивился, потому что и
в воздухе, и в гнили я чувствовал нечто зловещее, отчего у
меня стыла кровь в жилах. Кругом все было усеяно костями
разложившихся рыб и другими менее годными для описа-
ния предметами, которые торчали из отвратительной бес-
крайней слякоти. Нечего и надеяться, что мне удастся сло-
вами передать неописуемую бесплодную неохватную мер-
зость, существовавшую в абсолютной тишине. Я ничего не
слышал и ничего не видел, кроме черного липкого ила, и
этот тихий гомогенный пейзаж подавлял меня, внушая тош-
нотворный страх.
Солнце ослепительно сверкало в небе, которое показа-
лось мне почти черным в своей безоблачной жестокости,
словно оно отражало чернильное болото у меня под нога-
ми. Когда я вполз в лодку, то сообразил, что только одна
теория может объяснить мое тогдашнее положение. Благо-
даря какому-то беспрецедентному вулканическому изверже-
нию дно океана поднялось наверх, выставив напоказ то,
что миллионы лет было скрыто в его бездонных глубинах.
Причем поднялось оно основательно, так как я не слышал
ни малейшего движения волн, сколько ни напрягал слух.
Не было здесь и морских охотников, охочих до падали.
Несколько часов, пока солнце медленно пересекало не-
бо, я, размышляя таким образом, провел в лодке, которая
лежала на боку и давала немного тени. Понемногу грязь
подсыхала и в недалеком будущем должна была стать впол-
не проходимой. Ночью я спал, но мало, а на другой день
[6]
приготовил что-то вроде мешка для пищи и воды и стал
ждать, когда можно будет начать поиски пропавшего моря
и возможного спасения.
На третье утро земля совсем высохла. От рыб стояла
ужасающая вонь, однако мои мысли были заняты куда бо-
лее серьезными вещами, чтобы обращать на это внимание,
и я смело отправился к неведомой цели. Весь день я упор-
но двигался на запад в направлении довольно высокого
холма вдалеке, который был выше остальных в этой пус-
тыне. Ночью я отдыхал, а утром опять шел в направлении
холма, хотя он почти не приблизился со вчерашнего дня.
На четвертый вечер я был у его подножия, и он оказался
куда выше, чем можно было предположить изначально. От
меня его отделяла долина, из-за которой он еще резче кон-
трастировал с остальным пейзажем. Слишком усталый, что-
бы лезть наверх, я заснул в его тени.
Не знаю, почему в ту ночь меня мучили жуткие сны,
но вскоре над оставшейся на востоке равниной встала
ущербная и на удивление выпуклая луна, и, проснувшись
в холодном поту, я решил больше не спать. Посетившие
меня кошмары были такие, что у меня не появилось же-
лания вновь их увидеть. В свете луны я понял, как нера-
зумно поступал, путешествуя днем. Мои переходы стоили
бы мне меньшего труда в отсутствии обжигающего солнца,
к тому же я вдруг ощутил в себе силы подняться на вер-
шину, испугавшую меня на закате дня, и, подобрав мешок,
двинулся в путь.
Я уже говорил, что монотонный холмистый пейзаж вну-
шал мне непонятный ужас, однако, насколько я помню, он
стал еще сильнее, когда я залез на вершину и заглянул в
бездонную яму или каньон с другой стороны горы, черные
глубины которого луна была не в силах одолеть. Мне по-
казалось, что я стою на краю земли и заглядываю в непо-
стижимый хаос вечной ночи. Забавно, но мне вспомнился
«Потерянный рай» и как Сатана карабкается там по ноч-
ным кручам.
Луна поднималась все выше, и привидевшаяся мне кру-
тизна уже меня не пугала. Там было вполне достаточно
[7]
уступов, чтобы обеспечить безопасный спуск, а через пару
сотен футов склон вообще стал совершенно пологим. По-
буждаемый непонятными даже мне самому мотивами, я не
без труда спустился со скалы и заглянул в стигийские глу-
бины, куда не достигал свет.
Почти сразу мое внимание привлекло нечто на проти-
воположном крутом склоне примерно в сотне футов от
меня. Этот одинокий и довольно большой предмет светил
белым светом в лучах восходящей луны. Я постарался уве-
рить себя, что вижу обыкновенный, хотя и очень большой
камень, однако сразу и отчетливо осознал — и сам он, и
его положение на склоне горы дело рук не одной природы.
Более пристальный осмотр наполнил меня чувствами, ко-
торые я не могу описать, ибо, несмотря на исполинские
размеры и пребывание в пропасти на морском дне с тех
самых времен, когда мир был еще молод, камень, вне вся-
кого сомнения, представлял собой отличной формы моно-
лит, который познал на себе искусство и, может быть, по-
клонение живых и мыслящих существ.
Одновременно испуганный и взволнованный, как это
бывает с учеными или археологами, я более пристально
вгляделся в то, что меня окружало. Приблизившаяся к зе-
ниту луна таинственно и ярко светила над высокими кру-
чами, которые были окружены глубокой расселиной, под-
тверждая тот факт, что основная масса воды находилась в
глубине и, растекаясь в разных направлениях, едва не ли-
зала мои ноги. С другой стороны расселины волны омы-
вали подножие циклопического монолита, на поверхности
которого я уже разглядел надписи и грубые скульптуры.
Надписи были сделаны незнакомыми и не похожими ни
на какие виденные мною в книгах иероглифами, в основ-
ном состоявшими из обыкновенных водных символов —
рыб, угрей, спрутов, раков, моллюсков, китов и всего осталь-
ного в том же роде. Несколько символов представляли не-
известные современному миру морские формы, которые
я уже видел на поднятом со дна иле.
Резьба поразила меня красотой и необычностью. По
другую сторону разделяющих нас вод я отлично видел очень
[8]
большие барельефы, которые непременно вызвали бы за-
висть Доре. Думаю, они изображали человека, по крайней
мере подобие человека, хотя эти существа резвились, как
рыбы, в каком-то морском гроте или молились на монолит-
ное святилище тоже глубоко под водой. Я не смею подроб-
но описывать их лица и тела, потому что от одного лишь
воспоминания едва не лишаюсь чувств. Придумать такое
было бы не под силу даже По и Булверу. Общим обликом
они чертовски походили на людей, несмотря на перепонча-
тые руки и ноги, невероятно большие и мягкие губы, стек-
лоподобные выпученные глаза и другие черты, менее при-
ятные для воспоминаний. Довольно странно, что они были
изображены непропорционально своему фону и окруже-
нию — например, в одной из сцен это существо убивало
кита, который был совсем ненамного больше его. Я обратил
внимание, как я уже сказал, и на их фантастичность, и на
их огромность и вскоре решил, что вижу воображаемых бо-
гов одного из примитивных приморских племен, последний
представитель которого сгинул задолго, за много веков, до
появления неандертальца. Пораженный этим неожиданным
проникновением в прошлое, которое недоступно даже само-
му смелому антропологу, я пребывал в смятении, а луна тем
временем высвечивала для меня странные изображения.
Неожиданно я увидел его. Слегка вспенив воду, оно
поднялось над ее темной поверхностью прямо передо мной.
Огромное, словно Полифем, отвратительное, громадное чу-
довище из кошмарного сна метнулось к монолиту, обвило
его гигантскими чешуйчатыми руками и, опустив голову
дало волю каким-то непонятным словам. Мне показалось
что я схожу с ума.
Почти не помню, как я спускался с горы и как бежал об-
ратно к лодке. Кажется, я много пел и смеялся, когда уже не
мог петь. Смутно вспоминаю довольно сильный шторм, ко-
торый начался вскоре после того, как я возвратился к лод-
ке, — по крайней мере, я уверен, что слышал раскаты грома
и все остальное, чем природа выражает свою ярость.
Разум вернулся ко мне в больнице в Сан-Франциско,
куда меня доставил капитан американского корабля, заме-
[9]
тивший посреди океана одинокую лодку. В бреду я много
разговаривал, однако на мои слова почти не обращали вни-
мания. Ни о каком извержении в Тихом океане мои спаси-
тели ничего не знали, а я не видел смысла настаивать на
том, во что они все равно не смогли бы поверить. Однажды
я разыскал известного этнографа и напугал его необычны-
ми вопросами о старинной легенде филистимлян, в которой
рассказывается о Дагоне, боге-рыбе, но вскоре я понял, что
он безнадежно нормальный человек, и оставил его в покое.
По ночам, особенно когда светит ущербная и выпуклая
луна, он постоянно является мне. Я попробовал морфий.
Наркотик подарил мне временное облегчение, зато теперь
я его вечный и отчаявшийся раб.
Пришла пора покончить с этим, тем более что я написал
подробный отчет о происшедшем для ознакомления или раз-
влечения моих приятелей. Часто я спрашиваю себя, а не бы-
ло ли все это чистейшей фантасмагорией — лихорадочным
бредом бежавшего из немецкого плена и перегревшегося на
солнце человека? Так я спрашиваю себя, и тогда ко мне при-
ходит отвратительное видение. Без содрогания я не могу да-
же думать о море, так как тотчас вспоминаю безымянных су-
ществ, которые, возможно, в это время ползают и барахтают-
ся в вязком болоте, поклоняются древним каменным идолам
или вырезают свои отвратительные подобия на подводных
обелисках из мокрого гранита. Я вижу в снах тот день, когда
они восстанут из глубин и утащат в своих вонючих когтях
остатки хилого, изможденного войной человечества. Я ви-
жу в снах тот день, когда земля утонет, а черное дно океана
и адское подземелье окажутся наверху.
Конец близок. Снаружи слышен шум, словно в дверь
бьется большое и необычно скользкое существо. Ему меня
не достать. Боже, рука\
Окно! Окно!
ПОКАЗАНИЯ РЭНДОЛЬФА КАРТЕРА
Еще раз повторяю, джентльмены: все ваше расследова-
ние ни к чему не приведет. Держите меня здесь хоть целую
вечность; заточите меня в темницу, казните меня, если уж
вам так необходимо принести жертву тому несуществую-
щему божеству, которое вы именуете правосудием, но вы
не услышите от меня ничего нового. Я рассказал вам все,
что помню, рассказал как на духу, не исказив и не сокрыв
ни единого факта, и если что-то осталось для вас неясным,
то виною тому — мгла, застлавшая мне рассудок, и неуло-
вимая, непостижимая природа тех ужасов, что навлекли на
меня эту мглу.
Повторяю: мне неизвестно, что случилось с Харли Уор-
реном, хотя мне кажется — по крайней мере я надеюсь, —
что он пребывает в безмятежном забытьи, если, конечно,
блаженство такого рода вообще доступно смертному. Да,
в течение пяти лет я был ближайшим другом и верным
спутником Харли в его дерзких изысканиях в области не-
ведомого. Не стану также отрицать, что человек, которого
вы выставляете в качестве свидетеля, вполне мог видеть
нас вдвоем в ту страшную ночь, в половине двенадцатого,
на Гейнсвильском пике, откуда мы, по его словам, направ-
лялись в сторону трясины Большого Кипариса, — сам я,
правда, всех этих подробностей почти не помню. То, что
у нас при себе были электрические фонари, лопаты и мо-
ток провода, соединяющий какие-то аппараты, я готов под-
твердить даже под присягой, поскольку все эти предметы
играли немаловажную роль в той нелепой и чудовищной
истории, отдельные подробности которой глубоко вреза-
лись мне в память, как бы ни была она слаба и ненадежна.
[И]
Относительно же происшедшего впоследствии и того, по-
чему меня обнаружили наутро одного и в невменяемом
состоянии на краю болота, клянусь, мне не известно ниче-
го, помимо того, что я уже устал вам повторять. Вы гово-
рите, что ни на болоте, ни в его окрестностях нет такого
места, где мог бы произойти описанный мною кошмарный
эпизод. Но я только поведал о том, что видел собственны-
ми глазами, и мне нечего добавить. Было это видением
или бредом — о, как бы мне хотелось, чтобы это было
именно так! — я не знаю, но это все, что осталось в моей
памяти от тех страшных часов, когда мы находились вне
поля зрения людей. И на вопрос, почему Харли Уоррен не
вернулся, ответить может только он сам, или его тень, или
та безымянная сущность, которую я не в силах описать.
Повторяю, я не только знал, какого рода изысканиям
посвящает себя Харли Уоррен, но и некоторым образом
участвовал в них. Из его обширной коллекции старин-
ных редких книг на запретные темы я перечитал все те,
что были написаны на языках, которыми я владею; таких,
однако, было очень мало по сравнению с фолиантами, ис-
пещренными абсолютно мне неизвестными знаками. Боль-
шинство, насколько я могу судить, — арабскими, но та гро-
бовдохновенная книга, что привела нас к чудовищной раз-
вязке, — та книга, которую он унес с собой в кармане, —
была написана иероглифами, подобных которым я нигде
и никогда не встречал. Уоррен ни за что не соглашался
открыть мне, о чем эта книга. Относительно же характера
наших штудий я могу лишь повторить, что сегодня уже не
вполне его себе представляю. И по правде говоря, я даже
рад своей забывчивости, потому что это были жуткие за-
нятия; я предавался им скорее с деланным энтузиазмом,
нежели с неподдельным интересом. Уоррен всегда как-то
подавлял меня, а временами я его даже боялся. Помню,
как мне стало не по себе от выражения его лица накануне
того ужасного происшествия — он с увлечением излагал
мне свои мысли по поводу того, почему иные трупы не
разлагаются, но тысячелетиями лежат в своих могилах, не-
подвластные тлену. Но сегодня я уже не боюсь его; веро-
[12]
ятно, он столкнулся с такими ужасами, рядом с которыми
мой страх — ничто. Сегодня я боюсь уже не за себя, а за
него.
Еще раз говорю, что я не имею достаточно ясного пред-
ставления о наших намерениях в ту ночь. Несомненно лишь
то, что они были самым тесным образом связаны с книгой,
которую Уоррен захватил с собой, — с той самой древней
книгой, написанной непонятным алфавитом, что пришла
ему по почте из Индии месяц тому назад. Но, готов по-
клясться, я не знаю, что именно мы предполагали найти.
Свидетель показал, что видел нас в половине двенадцатого
на Гейнсвильском пике, откуда мы держали путь в сторону
трясины Большого Кипариса. Возможно, так оно и было,
но мне это как-то слабо запомнилось. Картина, врезавшая-
ся мне в душу — и опалившая ее, — состоит всего лишь из
одной сцены. Надо полагать, было уже далеко за полночь,
так как ущербный серп луны стоял высоко в окутанных
мглой небесах.
Местом действия было старое кладбище, настолько ста-
рое, что я затрепетал, глядя на многообразные приметы
глубокой древности. Находилось оно в глубокой сырой ло-
щине, заросшей мхом, бурьяном и причудливо стелющи-
мися травами. Неприятный запах, наполнявший лощину,
абсурдным образом связался в моем праздном воображе-
нии с гниющим камнем. Со всех сторон нас обступали
дряхлость и запустение, и меня ни на минуту не покидала
мысль, что мы с Уорреном — первые живые существа, на-
рушившие многовековое могильное безмолвие. Ущербная
луна над краем ложбины тускло проглядывала сквозь не-
здоровые испарения, которые, казалось, струились из ка-
ких-то невидимых катакомб, и в ее слабом, неверном свете
я различал зловещие очертания старинных плит, урн, ке-
нотафов и сводчатых входов в склепы — крошащихся, за-
мшелых, потемневших от времени и наполовину скрытых
в буйном изобилии вредоносной растительности.
Первое впечатление от этого чудовищного некрополя
сложилось у меня в тот момент, когда мы с Уорреном
остановились перед какой-то ветхой гробницей и скинули
[13]
на Землю поклажу, по-видимому принесенную нами с со-
бой. Я помню, что у меня было две лопаты и электричес-
кий фонарь, а у моего спутника — точно такой же фонарь
и переносной телефонный аппарат. Между нами не было
произнесено ни слова, ибо и место, и наша цель были нам
как будто известны. Не теряя времени, мы взялись за ло-
паты и принялись счищать траву, сорняки и налипший
грунт со старинного плоского надгробия. Расчистив кры-
шу склепа, составленную из трех тяжелых гранитных плит,
мы отошли назад, чтобы взглянуть со стороны на картину,
представшую нашему взору. Уоррен, похоже, производил
в уме какие-то расчеты. Вернувшись к могиле, он взял
лопату и, орудуя ею как рычагом, попытался приподнять
плиту, расположенную ближе других к груде камней, ко-
торая в свое время, вероятно, представляла собою памят-
ник. У него ничего не вышло, и он жестом позвал меня на
помощь. Совместными усилиями нам удалось расшатать
плиту, приподнять ее и поставить на бок.
На месте удаленной плиты зиял черный провал, из ко-
торого вырвалось скопище настолько тошнотворных миаз-
мов, что мы в ужасе отпрянули назад. Когда спустя некото-
рое время мы снова приблизились к яме, испарения стали
уже менее насыщенными. Наши фонари осветили верхнюю
часть каменной лестницы, сочащейся какой-то злокачест-
венной сукровицей подземных глубин. По бокам она была
ограничена влажными стенами с налетом селитры. Именно
в этот момент прозвучали первые сохранившиеся в моей
памяти слова. Нарушил молчание Уоррен, и голос его —
приятный бархатный тенор — был, несмотря на кошмарную
обстановку, таким же спокойным, как всегда.
— Мне очень жаль, — сказал он, — но я вынужден про-
сить тебя остаться наверху. Я совершил бы преступление,
если бы позволил человеку с таким слабыми нервами, как
у тебя, спуститься туда.
Ты даже не представляешь, несмотря на все прочитан-
ное и услышанное от меня, что именно суждено мне уви-
деть и совершить. Это страшная миссия, Картер, и нужно
обладать стальными нервами, чтобы после всего того, что
[14]
мне доведется увидеть внизу, вернуться в мир живым и в
здравом уме. Я не хочу тебя обидеть, и, видит Бог, я рад,
что ты со мной. Но вся ответственность за это предпри-
ятие, в определенном смысле, лежит на мне, а я не считак
себя вправе увлекать такой комок нервов, как ты, к порогу
возможной смерти или безумия. Ты ведь даже не можешь
себе представить, что ждет меня там! Но обещаю ставить
тебя в известность по телефону о каждом своем движе-
нии,— как видишь, провода у меня хватит до центра земли
и обратно.
Слова эти, произнесенные бесстрастным тоном, до сих
пор звучат у меня в ушах, и я хорошо помню, как пытался
увещевать его. Я отчаянно умолял его взять меня с собой
в загробные глуби, но он был неумолим. Он даже пригро-
зил, что откажется от своего замысла, если я буду продол-
жать настаивать на своем. Угроза эта возымела действие,
ибо у него одного был ключ к тайне. Это-то я очень хоро-
шо помню, а вот в чем заключался предмет наших изыс-
каний, я теперь не могу сказать. С большим трудом добив-
шись от меня согласия быть во всем ему послушным, Уоррен
поднял с земли катушку с проводом и настроил аппараты.
Я взял один из них и уселся на старый, заплесневелый
камень подле входа в гробницу. Уоррен пожал мне руку,
взвалил на плечо моток провода и скрылся в недрах мрач-
ного склепа.
С минуту мне был виден отблеск его фонаря и слышно
шуршание сходящего с катушки провода, но потом свет
внезапно исчез, как если бы лестница сделала резкий по-
ворот, и почти сразу вслед за этим замер и звук. Я остался
один, но у меня была связь с неведомыми безднами через
магический провод, обмотка которого зеленовато поблес-
кивала в слабых лучах лунного серпа.
Я то и дело высвечивал фонарем циферблат часов и с
лихорадочной тревогой прижимал ухо к телефонной труб-
ке, однако в течение четверти часа до меня не доносилось
ни звука. Потом в трубке раздался слабый треск. И я взвол-
нованным голосом выкрикнул в нее имя своего друга. Не-
смотря на все свои предчувствия, я все же никак не был
[15]
готов услышать те слова, что донеслись до меня из глубин
проклятого склепа и были произнесены таким возбужден-
ным, дрожащим голосом, что я не сразу узнал по нему
своего друга Харли Уоррена. Еще совсем недавно казав-
шийся таким невозмутимым и бесстрастным, он говорил
теперь шепотом, который звучал страшнее, чем самый ду-
шераздирающий вопль: «Боже! Если бы ты только видел
то, что вижу я!»
В тот момент у меня отнялся язык, и мне оставалось
только безмолвно внимать голосу на другом конце трубки.
И вот до меня донеслись исступленные возгласы:
— Картер, это ужасно! Это чудовищно! Это просто не-
вообразимо!
На этот раз голос не изменил мне, и я разразился целым
потоком тревожных вопросов. Вне себя от ужаса, я твердил
снова и снова:
— Уоррен, что случилось? Говори же, что происходит?
И вновь я услышал голос друга — искаженный стра-
хом голос, в котором явственно слышались нотки от-
чаяния:
— Я не могу тебе ничего сказать, Картер! Это выше
всякого разумения! Мне просто нельзя тебе ничего гово-
рить, слышишь ты? Кто знает об этом, тот уже не жилец.
Боже правый! Я ждал чего угодно, но только не этого.
Снова установилось молчание, если не считать бессвяз-
ного потока вопросов с моей стороны. Потом опять раз-
дался голос Уоррена — на этот раз на высшей ступени
неистового ужаса:
— Картер, ради всего святого, умоляю тебя — верни
плиту на место и беги отсюда, пока не поздно! Скорей!
Бросай все и выбирайся отсюда — это твой единственный
шанс на спасение. Делай, как я говорю, и ни о чем не
спрашивай!
Я слышал все это и тем не менее продолжал как ис-
ступленный задавать вопросы. Вокруг меня были могилы,
тьма и тени; внизу подо мной — ужас, недоступный вооб-
ражению смертного. Но друг мой находился в еще боль-
шей опасности, нежели я, и, несмотря на испуг, мне было
[16]
даже обидно, что он полагает меня способным покинуть
его при таких обстоятельствах. Еще несколько щелчков,
и после короткой паузы отчаянный вопль Уоррена:
— Сматывайся! Ради бога, верни плиту на место и дер-
гай отсюда, Картер!
То, что мой спутник опустился до вульгарных выраже-
ний, указывало на крайнюю степень его потрясения, и эта
последняя капля переполнила чашу моего терпения. Мол-
ниеносно приняв решение, я закричал:
— Уоррен, держись! Я спускаюсь к тебе!
Но на эти слова абонент мой откликнулся воплем, в
котором сквозило теперь уже полное отчаяние:
— Не смей! Как ты не понимаешь! Слишком поздно!
Это я во всем виноват — мне и отвечать! Бросай плиту и
беги — мне уже никто не поможет!
Тон Уоррена опять переменился. Он сделался мягче, в
нем была слышна горечь безнадежности, но в то же время
ясно звучала напряженная нота тревоги за мою судьбу.
— Поторопись, не то будет слишком поздно!
Я старался не придавать его увещеваниям большого зна-
чения, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение и выполнить
свое обещание прийти к нему на помощь. Но когда он заго-
ворил в очередной раз, я по-прежнему сидел без движения,
скованный тисками леденящего ужаса.
— Картер, поторопись! Не теряй времени! Это бессмыс-
ленно... тебе нужно уходить... лучше я один, чем мы оба...
плиту...
Пауза, щелчки и вслед за тем слабый голос Уоррена:
— Почти все кончено... не продлевай мою агонию... за-
вали вход на эту чертову лестницу и беги что есть мочи...
ты только зря теряешь время... прощай, Картер... прощай
навсегда... — Тут Уоррен резко перешел с шепота на крик,
завершившийся воплем, исполненным тысячелетнего ужа-
са: — Будь они прокляты, эти исчадия ада! Их здесь столь-
ко, что не счесть! Господи!.. Беги! Беги! Беги!!!
Потом наступило молчание. Бог знает сколько нескон-
чаемых веков я просидел словно парализованный — шеп-
ча, бубня, бормоча, взывая, крича и вопя в телефонную
[17]
трубку. Века сменялись веками, а я все сидел и шептал,
бормотал, звал, кричал и вопил:
— Уоррен! Уоррен! Ты меня слышишь? Где ты?
А потом на меня обрушился тот ужас, что явился апо-
феозом всего происшедшего, — ужас немыслимый, невооб-
разимый и почти невозможный. Я уже упоминал о том,
что, казалось, вечность миновала с тех пор, как Уоррен
прокричал свое последнее отчаянное предупреждение, и
что теперь только мои крики нарушали гробовую тишину.
Однако через некоторое время в трубке снова раздались
щелчки, и я весь превратился в слух.
— Уоррен, ты здесь? — позвал я его снова, и в ответ
услышал то, что навлекло на мой рассудок беспроглядную
мглу. Я даже не пытаюсь дать себе отчет в том, что это
было — я имею в виду голос, джентльмены, — и не реша-
юсь описать его подробно, ибо первые же произнесенные
им слова заставили меня лишиться чувств и привели к
тому провалу в сознании, что продолжался вплоть до мо-
мента моего пробуждения в больнице. Стоит ли говорить,
что голос был низким, вязким, глухим, отдаленным, замо-
гильным, нечеловеческим, бесплотным? Так или иначе, я
не могу сказать ничего более. На этом кончаются мои от-
рывочные воспоминания, а с ними и мой рассказ. Я услы-
шал этот голос — и впал в беспамятство. На неведомом
кладбище в глубокой сырой лощине, в окружении кроша-
щихся плит и покосившихся надгробий, среди буйных за-
рослей и вредоносных испарений я сидел, оцепенело на-
блюдая за пляской бесформенных, жадных до тлена теней
под бледной ущербной луной, когда из самых сокровенных
глубин зияющего склепа до меня донесся этот голос.
И вот что он сказал:
— Глупец! Уоррен мертв!
КОШКИ УЛТАРА
Говорят, в городке Ултаре, который находится за рекой
Скай, запрещается убивать кошек Я охотно верю в такой
запрет, глядя, как мой кот с блаженным мурлыканьем рас-
положился у камина. В кошках есть нечто таинственное,
сродни волшебству, невидимому человеческому глазу. Кош-
ка — душа Древнего Египта, хранительница преданий за-
бытых городов в Мероэ и Офире. Она одной крови с ца-
рями джунглей, преемница тайн древней мрачной Африки.
Сфинкс — ее двоюродный брат и говорит на ее языке, но
кошка древнее сфинкса и помнит то, что он запамятовал.
До того как в Ултаре наложили табу на убийство ко-
шек, там жил бедняк с женой. Они с какой-то злой радос-
тью ставили ловушки и убивали соседских кошек. Причи-
на мне неизвестна, хотя многие не выносят кошачьих воп-
лей по ночам, многим не нравится, как кошки крадутся в
сумерках по чужим дворам и садам. Но какова бы ни была
причина, старики с удовольствием отлавливали и убивали
любую кошку, бродившую возле их лачуги, и по отчаян-
ному визгу в темноте горожане догадывались, что убийст-
во было изощренным. Соседи и не пытались объясниться
со стариком и его женой: всех отпугивали их сморщенные
злые лица, и никому не хотелось заходить в темную лачугу
под разросшимися дубами в их запущенном саду. По прав-
де говоря, страх перед стариками пересиливал неприязнь
к ним, и, вместо того чтобы как следует отругать безжа-
лостных убийц, хозяева кошек старались не подпускать
своих любимцев близко к их темному жилищу. А если по
недосмотру кошка и пропадала и в ночи раздавались от-
чаянные вопли, владельцы горестно оплакивали свою по-
[19]
терю и благодарили судьбу, что потеряли кошку, а не ре-
бенка. Ведь жители Ултара по простоте душевной не за-
думывались, откуда взялись кошки.
Однажды на узких мощенных булыжником улицам Ул-
тара появились фургоны с неведомыми странниками. Тем-
нокожие люди, приехавшие с юга, не походили на тех, что
проезжали через городок дважды в год. Они остановились
на рыночной площади, предсказывали за серебряные мо-
нетки судьбу и покупали у торговцев яркие бусы. Никто
не знал, из какой страны они прибыли, но горожане диви-
лись молитвам, которые они возносили, и странным изо-
бражениям по бокам фургонов: там были намалеваны лю-
ди с кошачьими, орлиными, бараньими и львиными голо-
вами. А вождь пришельцев носил на голове убор с двумя
рогами и диковинным диском меж ними.
Был с ними мальчик-сирота с черным котенком. Чума
не пощадила малыша, оставив ему в утешение только чер-
ный пушистый комочек. Но для ребенка и черный котенок
был отрадой. Мальчонка, которого темнокожие странники
называли Менее, чаще улыбался, чем плакал, играя с рез-
вым котенком на ступеньках странно разрисованного фур-
гона.
На третье утро в Ултаре мальчик хватился своего ко-
тенка и горько заплакал. На рыночной площади горожане
рассказали ему про старика и старуху, про ночные коша-
чьи вопли. Услышав их рассказ, мальчик задумался, а по-
том произнес молитву. Протянув руки к солнцу, он мо-
лился на чужом языке, непонятном горожанам. Собствен-
но, они и не пытались понять мальчика: все стояли, задрав
голову к небу, и дивились, какие причудливые формы при-
нимают облака. Удивительно, но стоило мальчику произ-
нести молитву, как на небе стали собираться облака, при-
нимая формы странных существ с рогами и диском меж
ними. Но природа щедра на выдумки для людей с вообра-
жением.
В тот вечер приезжие покинули Ултар, и больше их
никогда не видели. А местные жители всполошились: во
всем городке не осталось ни одной кошки. Все коты и кошки
[20]
как сквозь землю провалились — большие и маленькие,
черные, дымчатые, рыжие, белые, полосатые. Старый бур-
гомистр Крэнон божился, что кошек увезли темнокожие в
отместку за убитого котенка Менеса, и проклинал чуже-
странцев и мальчишку. Но Нит, тощий нотариус, заявил,
что у него на подозрении старик со старухой: все знают
про их ненависть к кошкам и возрастающую дерзость. Тем
не менее никто не решился обвинить в убийстве зловещую
парочку, даже когда маленький Атал, сын хозяина гости-
ницы, поклялся, что видел кошек в их распроклятом дво-
ре. По его словам, все кошки парами ходили вокруг ста-
риковой лачуги, будто совершая какой-то неслыханный зве-
риный обряд. Горожане не знали, стоит ли верить рассказу
ребенка. Конечно, злодеи могли колдовствохм умертвить всех
кошек, но уж лучше дождаться, когда они выйдут из свое-
го мрачного пакостного двора.
Подавив бессильную злобу, ултарцы уснули, а наут-
ро — хотите верьте, хотите нет — все кошки Ултара сиде-
ли у родных очагов. Большие и маленькие, дымчатые, ры-
жие, белые, полосатые — все до одной! Все они были сы-
тые и гладкие на вид и блаженно мурлыкали. Горожане
только диву давались, пересудам не было конца. Старый
Крэнон снова божился, что кошек увезли темнокожие: от
стариков они бы живыми не выбрались. Все сошлись на
одном: кошки не ели мяса и не пили молока — вот в чем
загадка. И два дня кряду сытые ленивые кошки Ултара,
не притрагиваясь к пище, дремали у очага или на солнышке.
Прошла неделя, и жители городка спохватились, что
вечерами в лачуге под развесистыми дубами не зажигают
свет. Потом тощий Нит заметил, что старик и старуха не
показывались на людях с тех пор, как пропали кошки. Еще
через неделю бургомистр преодолел свой страх и решил
наведаться в тихую обитель по долгу службы. Но он пред-
усмотрительно взял с собой двух свидетелей — Шэнга, куз-
неца, и Тала, резчика по камню. Они сломали тонкую дверь,
и вот какая им открылась картина. На глинобитном полу
лежали два чисто обглоданных скелета, а по темным углам
ползали странные жуки.
[21]
В городке начались пересуды. Следователь по уголов-
ным делам Зат долго совещался с Нитом, тощим нотари-
усом. Потом он буквально засыпал вопросами Крэнона,
Шэнга и Тала. Допросили даже маленького Атала, сына
хозяина постоялого двора, и дали ему в награду леденец.
Разговор шел о старике и старухе, о темнокожих странни-
ках, приехавших в фургоне, о мальчишке Менесе и его
черном котенке, о молитве Менеса и облаках на небе во
время молитвы, об исчезновении кошек и о том, что нашли
в лачуге под дубами в проклятом дворе.
И в завершение всех дел горожане приняли закон, о
котором толкуют торговцы в Хатеге и путники в Нире, —
закон, запрещающий убивать кошек в Ултаре.
ХРАМ
(Рукопись, найденная на побережье Юкатана)
Двадцатого августа 1917 года я, Карл Генрих граф фон
Альтберг-Эренштайн, капитан-лейтенант военно-морского
флота Германской империи, командир субмарины V-29, по-
мещаю эти записи в запечатанную бутыль с тем, чтобы
доверить их водам Атлантики в точке, мне доподлинно
неизвестной, но расположенной приблизительно на 20-м
градусе северной широты и 35-м градусе западной долго-
ты, где лежит на океанском дне мой потерявший управле-
ние корабль. Я делаю это с целью довести до общего све-
дения ряд весьма неординарных фактов, которые едва ли
когда-нибудь смогут быть предъявлены мною лично, учи-
тывая безнадежность моего настоящего положения, — здесь
я имею в виду не только саму катастрофу V-29, столь же
загадочную, сколь и непоправимую, но и — что еще ху-
же — все более очевидные признаки ослабления моей же-
лезной германской воли и силы духа.
Восемнадцатого июня, после полудня, как я тогда же и
передал по радио на V-61, находившуюся неподалеку от
нас и державшую курс на базу в Киле, мы торпедировали
британское грузовое судно «Виктория», шедшее из Нью-
Йорка в Ливерпуль. Это произошло на 45 градусах 16 ми-
нутах северной широты и 28 градусах 34 минутах западной
долготы. Мы позволили экипажу перебраться в спасатель-
ные шлюпки и засняли гибель корабля на кинопленку для
последующей демонстрации этих кадров в Имперском Ад-
миралтействе. Судно тонуло, можно сказать, живописно,
зарываясь носом в волны и все выше задирая корму, пока
наконец его корпус не встал совсем вертикально и спустя
несколько мгновений окончательно исчез под водой. Наша
[23]
кинокамера не упустила ни малейшей детали; остается лишь
сожалеть, что такой превосходный документальный матери-
ал никогда уже не попадет в Берлин. Завершив съемку, мы
расстреляли из пулеметов спасательные шлюпки, и я ско-
мандовал погружение.
Когда перед заходом солнца мы снова всплыли на по-
верхность, первое, что попалось нам на глаза, было тело
матроса, мертвой хваткой вцепившегося в ограждение па-
лубы нашей лодки. Несчастный молодой человек (судя по
внешности, это был грек или итальянец, темноволосый, с
правильными, на редкость красивыми чертами лица), не-
сомненно, принадлежал к экипажу «Виктории». Он, похо-
же, пытался найти спасение на борту того самого корабля,
который волею судьбы стал виновником гибели его собст-
венного судна, — еще одна жертва несправедливой и агрес-
сивной войны, развязанной подлыми собаками-англичана-
ми против нашего славного отечества. Обыскав труп, мои
люди обнаружили в кармане его куртки весьма необычный
предмет — искусно вырезанную из слоновой кости голову
юноши с покрывавшим ее лавровым венком. Лейтенант
Кленц, мой помощник и заместитель, изъял эту скульпту-
ру у матросов и, полагая, что имеет дело с произведением
огромной исторической и художественной ценности, со-
хранил ее у себя. Для нас обоих осталось загадкой, каким
образом подобная вещь могла попасть в руки к простому
матросу.
После обыска мертвец был выброшен за борт; при этом
произошли два события, вызвавшие сильное волнение сре-
ди членов экипажа. Глаза трупа сперва были закрыты, но,
когда его с большим трудом оторвали от поручня и пота-
щили к краю палубы, они внезапно широко раскрылись;
многие потом всерьез утверждали, будто бы взгляд этот
был осмысленным. По их словам, мертвец внимательно и
несколько даже насмешливо наблюдал за склонившимися
над ним в тот момент Шмидтом и Циммером. Боцман Мюл-
лер, человек хотя и достаточно пожилой, но отнюдь не
умудренный жизнью — а что вы хотите от этой суеверной
эльзасской свиньи! — был настолько впечатлен странным
[24]
поведением трупа, что продолжал следить за ним, когда
тот был уже в воде; он клятвенно уверял, что видел свои-
ми глазами, как мертвец, погрузившись на небольшую глу-
бину, расправил скрюченные прежде конечности и, приняв
классическую позу пловца, начал стремительно удаляться
от лодки в южном направлении. Мы с Кленцем положили
конец всем этим проявлениям дремучего крестьянского не-
вежества, сделав самый суровый выговор своим людям,
Мюллеру в первую очередь.
На следующий день обстановка на корабле была неспо-
койной вследствие внезапного недомогания, случившегося
сразу у нескольких членов экипажа. Причиной тому, ве-
роятно, было нервное переутомление, обычное для долгих
морских походов, и плохой сон. Они казались рассеянны-
ми и какими-то отупевшими; убедившись, что это не си-
муляция, я временно освободил всех больных от несения
вахты. Море порядком штормило, и мы опустились на глу-
бину, где качка была не столь ощутимой и где мы могли
переждать непогоду без особых проблем, если, конечно, не
считать проблемой невесть откуда взявшееся подводное те-
чение, не обозначенное ни на одной из наших океаногра-
фических карт. Стенания больных между тем становились
откровенно раздражающими; видя, однако, что это не ска-
зывается на боевом духе команды в целом, мы решили до
времени воздержаться от радикальных шагов. Наши бли-
жайшие планы предусматривали продолжение крейсерских
операций в этих водах; в качестве главной цели был вы-
бран лайнер «Дакия», упоминавшийся в недавних сообще-
ниях германских агентов из Нью-Йорка.
Когда в конце дня лодка поднялась на поверхность,
волнение моря уже почти улеглось. На северном горизонте
дымили трубы боевого корабля, не представлявшего, впро-
чем, серьезной угрозы для нашей всегда готовой к погру-
жению субмарины. Гораздо больше нас встревожили бре-
довые речи боцмана Мюллера, который с наступлением
темноты сделался совсем невменяемым. Противно было
слушать его детский лепет о мертвецах, плавающих в от-
крытом море и якобы заглядывающих в иллюминаторы
[25]
подлодки; в этих вздувшихся, тронутых разложением тру-
пах он узнавал людей, чью смерть ему приходилось ранее
наблюдать в ходе наших победоносных боевых операций.
По его утверждению, предводителем мертвецов был моло-
дой человек, труп которого мы при известных уже обсто-
ятельствах обнаружили на палубе субмарины. Дабы впредь
избавить себя от выслушивания подобных гнусностей, мы
приказали заковать Мюллера в кандалы и хорошенько вра-
зумить его плетьми. Эта воспитательная процедура вряд
ли пришлась по душе рядовому составу команды, но дис-
циплина прежде всего. Мы с лейтенантом Кленцем откло-
нили также обращение делегации матросов во главе с Цим-
мером, просивших нас выбросить в море загадочное скульп-
турное изображение.
Двадцатого июня заболевшие накануне матросы Боум
и Шмидт перешли из состояния прострации в состояние
буйного помешательства. Я всерьез пожалел о том, что под-
водный флот Германии не комплектуется дополнительно
офицерами-психиатрами, — как-никак речь идет о немец-
ких жизнях, каждая из которых драгоценна; однако посто-
янные вопли и причитания этой парочки насчет какого-то
нависшего над всеми нами ужасного проклятия начали па-
губно отражаться на дисциплине остальных, что вынудило
нас прибегнуть к мерам исключительного характера. Эки-
паж воспринял происшедшее в угрюмом молчании, в то
же время на боцмана Мюллера это подействовало умиро-
творяюще; в дальнейшем он уже не доставлял нам хлопот.
Будучи освобожден от оков вечером того же дня, он без
лишних слов приступил к исполнению своих обязанностей.
На протяжении всей следующей недели мы были очень
взвинченны, каждую минуту ожидая появления «Дакии».
Напряженное состояние усугублялось исчезновением Мюл-
лера и Циммера, без сомнения покончивших с собой на
почве преследовавших их навязчивых страхов; этот факт,
впрочем, нельзя считать доказанным, поскольку никто не
видел, как самоубийцы бросались за борт. Я, в сущности,
был рад отделаться от Мюллера, который даже своим мол-
чанием действовал на экипаж угнетающе. Люди теперь стали
[26]
более замкнуты, чувствовалось, что они втайне чего-то бо-
ятся. Многие были нездоровы, но никто больше не устра-
ивал истерик. Общая атмосфера повлияла и на лейтенан-
та Кленца, которого начали раздражать самые пустяковые
вещи — такие, например, как игры дельфинов, целыми
стаями собиравшихся вокруг V-29, или все возрастающая
интенсивность южного течения, не показанного на наших
картах.
В конечном счете стало ясно, что «Дакию» мы упусти-
ли. Подобные неудачи не являются чем-то из ряда вон
выходящим, и мы испытывали скорее облегчение, нежели
досаду, ибо теперь на очереди стояло возвращение в Виль-
гельмсхафен. В полдень двадцать восьмого июня мы по-
вернули на северо-восток и после нескольких весьма ку-
рьезных стычек с необычно большими скоплениями дель-
финов дали машинам полный ход.
Взрыв в двигательном отсеке в два часа ночи явился
для нас полной неожиданностью. Без всякой видимой при-
чины — ибо я при всем желании не могу сослаться на
какие-либо неполадки в машинах или на небрежность пер-
сонала — судно вдруг из конца в конец содрогнулось от
удара страшной силы. Лейтенант Кленц поспешил в ма-
шинный отсек, где обнаружил пробитый топливный бак и
развороченную взрывом главную установку, а также тела
погибших механиков Раабе и Шнайдера. Наше положение,
таким образом, резко ухудшилось, лодка была обездвиже-
на и лишена управления; правда, остались неповрежден-
ными химические регенераторы воздуха и устройства, обес-
печивающие всплытие и погружение судна и работу шлю-
зовых камер, но и здесь все зависело лишь от того, надолго
ли хватит запасов сжатого воздуха и энергии аккумуля-
торных батарей. Попытка воспользоваться спасательными
лодками неминуемо привела бы к пленению нас неприяте-
лем, испытывающим необъяснимую злобу и ненависть по
отношению к нашей великой германской нации; что же
касается радио, то нам со времени потопления «Виктории»
ни разу не удавалось выйти на связь с другими субмари-
нами имперского флота.
[27 1
С момента аварии и вплоть до второго июля мы дрей-
фовали на юг, не встречая по пути никаких судов. Дель-
фины по-прежнему окружали V-29 плотным кольцом —
обстоятельство, достойное удивления, если учесть рассто-
яние, пройденное нами за это время. Утром второго июля
вдали показался боевой корабль под американским фла-
гом, что возбудило в команде сильнейшее желание капи-
тулировать. В результате лейтенанту Кленцу пришлось при-
стрелить одного из матросов по имени Траубе, который с
особой настойчивостью призывал к совершению этого про-
тивного немецкой природе поступка. Все прочие крикуны
сразу притихли, и мы успели уйти под воду незамеченными.
На следующий день с юга появилась огромная стая мор-
ских птиц. Погода стала быстро ухудшаться, все указывало
на приближение бури. Задраив люки, мы ожидали даль-
нейшего развития событий, пока необходимость погруже-
ния не стала очевидной — в противном случае наше не-
управляемое судно рисковало быть опрокинутым чрез-
вычайно высокими и крутыми волнами. До сих пор мы
старались экономить электричество и сжатый воздух, дав-
ление которого уже ощутимо упало; но сейчас у нас не
было выбора. Мы погрузились на сравнительно неболь-
шую глубину и, едва только шторм начал стихать, решили
снова всплыть на поверхность. Тут нас ожидало новое по-
трясение: полностью отказали все устройства, обеспечи-
вающие вертикальный ход субмарины. Очутившись в свое-
образном подводном плену, люди очень скоро пришли в
состояние близкое к панике, некоторые вновь начали на-
мекать на хранившуюся у лейтенанта Кленца античную
скульптуру как на источник всех наших бед. Однако вид
автоматического пистолета их несколько успокоил. Бед-
ные парни — мы все время старались их чем-нибудь за-
нять, заставляя чинить вышедшее из строя оборудование,
хотя и сами прекрасно сознавали абсолютную бесполез-
ность этих усилий.
Обычно мы с Кленцем спали по очереди; как раз во
время моего сна, около пяти часов утра четвертого июля,
и произошел открытый мятеж. Шестеро оставшихся в жи-
[28]
вых ублюдков, полагая отныне свою гибель неизбежной,
внезапно пришли в дикую ярость, причиной которой по-
служило воспоминание о нашем отказе за два дня до того
сдаться в плен военному кораблю янки. С животным ре-
вом метались они по судну, круша мебель, приборы и ин-
струменты и поминая на разные лады все ту же злосчаст-
ную скульптуру и ее мертвого хозяина, так потрясшего их
своим многозначительным взглядом и нехарактерной для
трупа подвижностью. Лейтенант Кленц оказался не на вы-
соте положения, пребывая в растерянности и бездействии,
чего, впрочем, и следовало ожидать от слабовольного и
женоподобного уроженца Рейнской провинции. Я пристре-
лил всех шестерых, как того требовала обстановка, и после
еще раз лично удостоверился в смерти каждого.
Мы удалили трупы через шлюзовые камеры и остались
на V-29 вдвоем. Кленц очень нервничал и почти все время
был пьян. Мы решили держаться как можно дольше, благо
в нашем распоряжении были значительные запасы провиан-
та, а химические установки исправно вырабатывали кисло-
род, — к счастью, ни одна из них не пострадала от рук этих
грязных скотов. Однако все наши компасы, глубиномеры и
прочие хрупкие приборы были разбиты, так что в дальней-
шем мы могли определять свое местонахождение лишь при-
близительно, пользуясь для этого наручными часами и ка-
лендарем и вычисляя скорость дрейфа путем наблюдений за
различными морскими организмами через бортовые иллю-
минаторы или из боевой рубки. Заряда аккумуляторных ба-
тарей вполне хватало для внутреннего освещения корабля;
кроме того, мы периодически включали наружный прожек-
тор, но, в какую бы сторону мы его ни направляли, везде бы-
ли видны одни и те же дельфины, плывшие параллельным
с нами курсом. Эти дельфины заинтересовали меня с чисто
научной точки зрения; как известно, обычный Delphinus del-
phis является млекопитающим из семейства китовых и, по-
добно всем другим млекопитающим, не может жить без воз-
духа, однако я специально два часа подряд следил за одним
из этих пловцов, и за все это время он ни разу не поднимался
к поверхности океана.
129]
По прошествии нескольких дней мы с Кленцем при-
шли к выводу, что, продолжая дрейфовать в южном на-
правлении, субмарина понемногу опускается на глубину.
Мы отмечали изменения в окружающей нас подводной фло-
ре и фауне и прочли на эту тему немало книг из моей
походной библиотеки. Должен признать, что научная ком-
петентность моего товарища по несчастью оставляла же-
лать много лучшего. В его стиле мышления не было ни-
чего прусского, он при всяком удобном случае давал волю
своему нездоровому воображению или же пускался в про-
странные рассуждения, не представлявшие никакого прак-
тического интереса. Приближение смерти пугало его чрез-
вычайно: нередко я заставал его за молитвой, в которой он
поминал всех мужчин, женщин и детей, в разное время
отправленных нами на дно; забывая при этом, что любые
действия, совершенные ради блага Германии, являются спра-
ведливыми и достойными всяческого одобрения. Посте-
пенно теряя чувство реальности, он мог часами смотреть
на скульптурный образ античного юноши и рассказывать
фантастические истории о кораблях и людях, бесследно
исчезнувших в море. Иногда, в порядке психологического
эксперимента, я сам уводил его на эту зыбкую почву, да-
бы развлечься его бесконечными поэтическими цитатами
и вольными переложениями старых морских легенд. Мне
было искренне его жаль, я вообще не умею оставаться рав-
нодушным, когда вижу страдания немца; но что подела-
ешь — он был не тем человеком, вместе с которым легко
встречать смерть. За себя лично я был спокоен и с гордос-
тью думал о том, как родное отечество будет чтить мою
память и как моим сыновьям будут ставить в пример их
доблестного отца.
Девятого августа мы обнаружили в непосредственной
близости от лодки океанское дно и осветили его лучами
прожектора. Местность под нами представляла собой хол-
мистую равнину, большей частью покрытую ковром из мор-
ских трав и колониями мелких моллюсков. То здесь, то
там из темноты выступали очертания одиноко торчавших
морских скал, заросших водорослями и густо облепленных
[30]
ракушками, но, несмотря на это, чем-то неуловимо схожих
между собой. По утверждению Кленца, это были останки
погибших кораблей. Гораздо больше его озадачила камен-
ная глыба, поднимавшаяся вертикально над морским дном
на высоту примерно четырех футов и имевшая два фута в
диаметре; ее боковые стены, очень ровные и гладкие, в верх-
ней части резко сходились, образуя треугольную правильной
формы вершину. Я объяснил происхождение этого фено-
мена обнажением кристаллических горных пород, Кленцу
же померещились на поверхности глыбы какие-то стран-
ные письмена. Спустя некоторое время его начала бить
нервная дрожь, и он отвернулся от иллюминатора с выра-
жением сильнейшего испуга на лице. Причину столь по-
стыдного малодушия я нахожу лишь в его общем угнетен-
ном состоянии, вызванном беспредельностью, мрачностью
и таинственностью открывшейся перед нами морской без-
дны. Такое испытание оказалось сверх его сил; я же, как
оно и подобает германскому офицеру, сохранил ясность
мысли и полное хладнокровие, успев между делом отме-
тить два интересных обстоятельства: во-первых, V-29 пре-
красно выдерживала глубоководное давление, на которое
ее конструкция изначально рассчитана не была; во-вторых,
нас по-прежнему сопровождали дельфины, тогда как боль-
шинство ученых-натуралистов категорически отрицают воз-
можность существования высших форм жизни на этих глу-
бинах. Хотя теперь я был уверен в том, что в своих первых
оценках преувеличил быстроту погружения субмарины, но
в любом случае достигнутая нами глубина была достаточ-
но велика для того, чтобы сделать упомянутые выше фак-
ты заслуживающими внимания. Определив скорость на-
шего дрейфа по ориентирам на океанском дне, я убедился
в правильности моих прежних расчетов, произведенных еще
в поверхностных слоях воды.
Между тем настал момент, когда несчастный Кленц со-
шел с ума уже бесповоротно. Это случилось в три часа
пятнадцать минут пополудни двенадцатого августа. Перед
тем он находился в боевой рубке, наружный прожектор
был включен — и вдруг я увидел, как он врывается в ка-
[31]
юту, где я сидел за книгой, и сразу догадался обо всем по
его лицу. Вот что он мне сказал (привожу его речь дослов-
но): «Он зовет нас к себе! Он зовет нас к себе! Я слышу
его! Нам надо идти!» Произнося это, он схватил со стола
скульптуру, засунул ее в карман и потянул меня за руку
к трапу, ведущему на палубу субмарины. Только теперь я
понял, что он хочет открыть люк и выбраться вместе со
мною наружу. Сама эта идея, грозившая верной гибелью
нам обоим, была настолько нелепой и страшной, что я,
признаться, сперва даже растерялся. Остановившись, я по-
пробовал его урезонить, но он уже был неуправляем. «Идем
же, скорее, — твердил он свое, — ждать больше нечего; луч-
ше раскаяться и получить прощение, чем упорствовать, вы-
нося себе окончательный приговор». Тогда я попытался
изменить тактику, перейдя от уговоров к прямым оскор-
блениям. Я назвал его маньяком, жалким безумным ни-
чтожеством — все было тщетно. Он кричал мне в ответ:
«Если я действительно безумен, то это счастье! Да будут
боги милосердны к тем, кто может сохранить рассудок
вплоть до грядущего ужасного конца! Еще не поздно сойти
с ума, так поспешим, пока Он зовет, в последний миг да-
руя нам прощение!»
После этой вспышки красноречия сознание его как будто
слегка прояснилось, и он уже гораздо более спокойным
голосом попросил меня позволить ему уйти одному, раз
уж я не намерен составить ему компанию. На сей раз я не
колебался с принятием решения. Да, конечно, это был не-
мец, мой соотечественник, но в то же время он был не
пруссак, а всего лишь рейнландец, к тому же плебейского
происхождения; и потом, это был потенциально опасный
безумец. Уступив его самоубийственной просьбе, я тем са-
мым избавился бы от спутника, чье присутствие на субма-
рине отныне таило в себе угрозу и моей собственной жизни.
Я попросил его не уносить с собой скульптуру — ответом
на это был жуткий истерический смех, звучание которого
я не берусь описать словами. Когда же я осведомился, не
желает ли он оставить какую-нибудь памятную вещицу или
локон волос, которые я мог бы передать его семье в Гер-
[32]
мании, если вдруг удастся спастись, то вновь услышал все
тот же отвратительный хохот. Дальнейшее промедление не
имело смысла, он забрался в шлюзовую камеру, и я, вы-
держав необходимую паузу, привел в действие механизм,
отправивший беднягу к праотцам. Удостоверившись, что
тело покинуло пределы подлодки, я включил прожектор,
надеясь увидеть его в последний раз: меня интересовало,
будет ли труп сплющен в лепешку глубоководным давле-
нием или же останется невредимым, как те удивительные
дельфины. Мне, однако, не удалось обнаружить никаких
следов моего бывшего соратника, ибо дельфины, сгрудив-
шись плотной массой перед боевой рубкой, начисто пере-
крыли обзор.
Очень скоро я пожалел, что перед уходом Кленца не
вытащил тайком у него из кармана эту скульптуру, по-
скольку воспоминание о ней не давало мне с той поры
покоя. Я постоянно видел перед собой эти юные прекрас-
ные черты лица в обрамлении сплетающихся листьев, ис-
пытывая при этом волнение, необычное для моей отнюдь
не артистической натуры. Меня впервые по-настоящему
огорчило отсутствие собеседника. Кленц, хотя и далеко не
ровня мне по уровню интеллекта, все же был лучше, чем
никто. Я плохо спал этой ночью и, ворочаясь на своей
койке, продолжал думать о неумолимо приближающейся
развязке. Я, разумеется, понимал, что мои шансы на спа-
сение ничтожны.
На следующий день я, как обычно, поднялся в рубку
для изучения обстановки за бортом субмарины. В север-
ном направлении подводный ландшафт мало чем отличал-
ся от того, что мы наблюдали в течение последних четырех
суток. Правда, скорость дрейфа V-29 теперь значительно
уменьшилась. Развернув прожектор в противоположную
сторону, я заметил, что дно впереди начинает идти под
уклон; в поле зрения все чаще стали попадать одинаковые
по форме монолиты, расположенные не в хаотическом бес-
порядке, а словно повинуясь какой-то определенной схеме.
Океанское дно уходило вниз гораздо круче, чем погружа-
лась подлодка, и вскоре, дабы хоть что-нибудь разглядеть,
2 Грезы в ведьмовском доме
[33]
мне пришлось направить луч света почти вертикально вниз.
В результате слишком резкого изменения угла наклона про-
изошел обрыв электрического привода; ликвидация этой
неисправности отняла у меня несколько минут. Наконец
все было восстановлено, и при свете прожектора моему
взору открылась лежащая меж двух горных отрогов под-
водная долина.
Не будучи никоим образом склонен к бурным прояв-
лениям чувств, я все же в первый момент не смог сдержать
удивленного возгласа. Я вынужден сознаться в этом, хотя
человеку, воспитанному в лучших традициях великой прус-
ской культуры, не пристало удивляться подобным вещам —
мне достаточно было обратиться к своим познаниям в гео-
логии и истории, чтобы вспомнить о гигантских тектони-
ческих смещениях, происходивших в разное время как в
океанских, так и континентальных областях земной коры.
А увидел я следующее: далеко внизу параллельно друг другу
тянулись, исчезая во мраке, ряды полуразрушенных зда-
ний великолепной, хотя и весьма необычной по своему
стилю архитектуры, построенных большей частью из мра-
мора — если судить по тому мягкому и бледному мерца-
нию, с каким их стены отражали лучи света. Развалины
мертвого города занимали собой все пространство узкой
вытянутой долины, по сторонам которой на уступах кру-
тых горных склонов располагались многочисленные особ-
няком стоящие храмы, дворцы и виллы. Крыши домов бы-
ли обрушены, колонны повалены и расколоты, но следы
былой красоты и величия проглядывали повсюду в нагро-
мождениях древних руин.
Встреча с мифической Атлантидой — ибо я до тех пор
полагал ее существование мифом — внезапно пробудила
во мне азарт исследователя. По дну долины, как я дога-
дался, в древние времена протекала река — мне удалось
разглядеть остатки гранитных и мраморных мостов, дамб,
террас и набережных, некогда, вероятно, утопавших в рос-
кошной зелени аллей и скверов. Охваченный энтузиазмом,
я едва не опустился до идиотской сентиментальности, ра-
нее столь раздражавшей меня самого в рассуждениях бед-
[34]
ного Кленца. Только сейчас я впервые заметил отсутствие
южного течения — V-29 медленно планировала над зато-
нувшим городом, подобно тому как снижается аэроплан
перед посадкой в обычных городах там, наверху. Я также
с опозданием обнаружил исчезновение сопровождавшей ме-
ня стаи дельфинов.
Спустя примерно два часа лодка легла на каменные
плиты площади, примыкавшей к скалистому склону горы.
По одну сторону от меня раскинулся город, отлого спус-
кавшийся к руслу реки; по другую сторону я в неожиданной
близости от себя увидел богатый, отлично сохранившийся
фасад громадного здания, очевидно храма, выдолбленного
внутри цельной скалы. Каких трудов могло стоить созда-
ние столь титанического сооружения — на сей счет оста-
ется лишь строить догадки; тем более что, судя по множе-
ству окон, за монументальным фасадом должны скрывать-
ся довольно обширные внутренние помещения. Парадная
лестница в средней части фасада поднималась к огромным,
распахнутым настежь дверям, окруженным по периметру
рельефными фигурами, напоминавшими персонажей вакхи-
ческого карнавала. Особенно сильное впечатление произ-
вели на меня мощные колонны и фриз, украшенный скульп-
турами поразительной красоты и изящества: здесь были
изображены идиллические картины пасторальной жизни,
а также процессии жрецов и жриц со странного вида пред-
метами культа, совершающих обряд поклонения некоему
лучезарному божеству. Мастерство художественного испол-
нения было просто феноменальным; искусство этого наро-
да казалось в чем-то близким по духу к древнегреческому,
и в то же время оно резко отличалось от него. Что-то
подсказывало мне, что я имею дело с очень отдаленным
во времени предшественником эллинской культуры, неже-
ли с непосредственным ее вдохновителем. У меня уже не
вызывал сомнений тот факт, что все это грандиозное про-
изведение архитектуры вплоть до мельчайших деталей бы-
ло высечено из единого скального монолита, который яв-
лялся частью нависавшего над долиной горного хребта. Раз-
меры внутренних помещений храма для меня оставались
[35]
загадкой; возможно, основу их составляла огромная есте-
ственная пещера или даже система пещер, проникающих
далеко в глубь горы. Ни время, ни вода никак не отрази-
лись на первоначальном великолепии древнего храма — а
это, конечно, мог быть только храм, — и ныне, тысячи лет
спустя, нетронутый и неоскверненный, он покоился в окру-
жении вечного мрака и безмолвия океанской бездны.
Не помню, сколько часов провел я в созерцании зато-
нувшего города с его домами, арками, статуями и мостами,
с его колоссальным храмом, прекрасным и пугающе таин-
ственным одновременно. Даже в преддверии смерти моя
любознательность брала верх над всеми остальными чув-
ствами — прожектор выхватывал из темноты все новые и
новые удивительные подробности. Но он был бессилен про-
никнуть в зияющий провал центрального входа в храм; в
конце концов я вспомнил о необходимости экономить энер-
гию и отключил прожектор, свет которого и так уже был
заметно слабее, чем несколько недель назад, в первые дни
нашего вынужденного дрейфа. Перспектива в скором вре-
мени остаться без света лишь обострила во мне жажду
немедленной деятельности. Именно я, представитель вели-
кой Германии, должен первым пройти по следам этой ка-
нувшей в вечность цивилизации!
Я достал и осмотрел глубоководный водолазный кос-
тюм, изготовленный из гибко сочлененных металлических
пластин, проверил работу портативного фонаря и регенера-
тора воздуха. Определенное затруднение представлял вы-
ход из шлюзовой камеры в одиночку, без чьей-либо помо-
щи, но я был уверен, что сумею решить эту проблему, ис-
пользуя свои технические знания и опыт.
Шестнадцатого августа я покинул борт V-29 и, увязая
ногами в толстом слое ила, покрывавшем улицы разру-
шенного города, двинулся вниз по направлению к речному
руслу. Мне нигде не удалось обнаружить скелетов или иных
человеческих останков, но зато я сделал немало иных, бес-
ценных с точки зрения археологии находок, прежде всего
скульптур и старинных монет. Сейчас я не имею возмож-
ности распространяться на эту тему во всех подробностях,
[36]
скажу лишь, что испытал благоговейный трепет при зна-
комстве с культурой, находившейся в полном расцвете ве-
личия и славы в те времена, когда по долинам Европы
бродили пещерные жители, а могучий Нил нес свои воды
мимо диких, первозданных берегов. Быть может, те, кто
найдет эту рукопись (если она вообще будет когда-нибудь
найдена), сумеют ближе подойти к разгадке тайны, о ко-
торой я здесь говорю лишь смутными намеками. Тем вре-
менем энергия моих электрических батарей уже подошла
к концу, и я был вынужден поторопиться с возвращением,
решив посвятить весь следующий день осмотру храма в глу-
бине скалы.
Семнадцатого числа, когда я окончательно укрепился в
своих намерениях проникнуть внутрь храма, меня внезап-
но постигло тяжкое разочарование: как оказалось, все эле-
менты, необходимые для подзарядки портативного фона-
ря, были уничтожены еще во время июльского бунта этих
паршивых свиней. Ярость моя была беспредельной, однако
германский здравый смысл не позволил мне отправиться
без соответствующего снаряжения в непроглядную тьму
пещеры, вполне могущей оказаться логовом какого-нибудь
невиданного морского чудовища или запутанным лабирин-
том ходов, из которых я никогда не смог бы выйти наружу.
Все, что я был в состоянии сделать, — это направить на
фасад здания изрядно уже потускневший луч прожектора
V-29 и при его свете взойти по ступеням наверх, чтобы
вблизи рассмотреть украшения храма. Сноп света падал на
дверь под восходящим углом, и когда я заглянул внутрь в
надежде хоть что-нибудь разглядеть во мраке, то не увидел
даже смутных очертаний стены или свода в той стороне,
куда устремлялся луч. Сделав шаг или два вперед, пред-
варительно ощупывая палкой пол, я не осмелился идти
дальше. Более того — впервые в жизни я ощутил пронзи-
тельный леденящий ужас. Теперь я начал лучше понимать
душевное состояние несчастного Кленца; в то время как
храм притягивал меня все сильнее, внутри меня возрастал
слепой страх перед неизвестностью, ожидавшей меня за
этим порогом. Вернувшись на борт субмарины, я выклю-
[37]
чил свет и принялся размышлять, сидя в полной темноте.
Электричество следовало экономить на случай крайней не-
обходимости.
Субботу восемнадцатого числа я так и провел в темно-
те, мучимый самыми разными мыслями и воспоминания-
ми; это было очень нелегким испытанием даже для моей
истинно германской выдержки. Кленц, на свое счастье, успел
сойти с ума и погибнуть, прежде чем мы достигли этих
затаившихся в глубине океана зловещих обломков далеко-
го прошлого — и он тогда еще призывал меня последовать
его примеру. Неужели и вправду судьба сохранила мне
разум лишь для того, чтобы привести меня, беспомощного
и беззащитного, к концу более ужасному, чем в состоянии
вообразить человек? Нет, очевидно, все дело было в нервном
перенапряжении; впечатлительность — удел ничтожеств, и
я обязан усилием воли преодолеть эту временную слабость.
Я так и не смог заснуть в ту ночь и, уже не думая об эконо-
мии, снова включил свет. Было страшно досадно, что электри-
честву суждено кончиться раньше, чем запасам воздуха и про-
довольствия. Вспомнив еще об одном — наиболее простом из
всех возможных — исходе, я хорошенько почистил свой авто-
матический пистолет. Ближе к утру я, должно быть, уснул
при включенном свете, так как, проснувшись вчера после
полудня, обнаружил батареи совершенно безжизненными.
Я зажег одну за другой несколько спичек и в отчаянии посето-
вал на ту непредусмотрительность, с какой мы давным-давно
израсходовали все имевшиеся у нас свечи.
Когда погасла последняя спичка, которую я решился
истратить, я долго сидел в темноте и полном безмолвии.
В который раз уже думая о неизбежности смерти, я про-
сматривал в памяти всю череду недавних событий и внезап-
но наткнулся на как будто дремавшее до поры мимолетное
впечатление, которое заставило бы содрогнуться любого
более слабого и суеверного человека. Голова лучезарного
божества на фасаде храма была тем же самым скульптур-
ным портретом античного юноши, принесенным из моря
мертвым матросом и впоследствии возвращенным обратно
в море погибшим при этом Кленцем.
(38]
Я был слегка озадачен таким совпадением, но ни в ко-
ей мере не устрашен. Только недоразвитым умам свой-
ственна поспешность, с какой они объясняют любую не-
обычную и сложную для понимания вещь действием яко-
бы сверхъестественных сил. Совпадение, безусловно, было
довольно странным, но я, как человек здравомыслящий, не
собирался увязывать факты, не предполагающие между со-
бой никакой логической связи, или искать закономерную
последовательность в трагических событиях, происшедших с
нами со дня гибели «Виктории» вплоть до настоящего вре-
мени. Ощущая потребность в дополнительном отдыхе, я
принял успокоительное лекарство и погрузился в сон. Мое
нервозное состояние отразилось и на сновидениях, ибо я
все время слышал крики тонущих в море людей и видел
мертвые лица, прильнувшие к иллюминаторам лодки. Сре-
ди этих отвратительных мертвых масок я вдруг увидел
живое, насмешливо глядевшее на меня лицо молодого мат-
роса, обладателя той самой проклятой статуэтки.
Описывая сегодняшний день с момента своего пробуж-
дения, я должен быть особенно внимательным, поскольку
нервы мои расшатаны и реальные факты в моем сознании
начинают путаться с галлюцинациями. Мой случай дол-
жен представлять исключительный интерес для психоло-
гов, и я сожалею, что недоступен сейчас для научного на-
блюдения со стороны компетентных германских специа-
листов.
Первое, что я почувствовал, едва открыв глаза, было
непреодолимое желание сию же минуту встать и идти в
храм; желание это росло и усиливалось, и лишь какой-то
подсознательный рефлекс самосохранения удержал меня
от этого безумного шага. Вскоре после того мне почудился
свет, слабо струящийся в окружавшей меня кромешной
тьме; я как будто заметил смутные фосфорические блики
в воде за иллюминатором, выходящим в сторону храма.
Это возбудило мое любопытство, поскольку мне ничего не
было известно о глубоководных организмах, способных быть
источником столь сильного свечения. Но прежде чем я
успел что-либо предпринять, следующее, уже третье под-
[39]
ряд, необъяснимое явление заставило меня вообще усом-
ниться в объективности своих ощущений. На сей раз это
была слуховая галлюцинация — ритмический мелодичный
звук, похожий на не очень стройное и в то же время ча-
рующе прекрасное хоровое песнопение или религиозный
гимн, каким-то образом доносившийся извне сквозь зву-
конепроницаемый корпус лодки. Угадав в этом первый опас-
ный признак психического расстройства, я зажег еще не-
сколько спичек и принял большую дозу раствора бромис-
того натрия, которая несколько сняла напряжение — по
крайней мере, она помогла рассеять акустическую иллю-
зию. Но фосфорическое свечение не исчезало, и я с трудом
подавил в себе нелепое желание приблизиться к иллюми-
натору в надежде разгадать его природу. А свет меж тем
казался поразительно реальным; я вскоре начал различать
вокруг себя знакомые предметы и среди них пустой стакан
из-под бромистого натрия, который уж точно никак не мог
быть давним, отложившимся в памяти визуальным впечат-
лением, поскольку виделся мне сейчас не на своем привыч-
ном месте, а там, где я случайно поставил его несколько
минут назад. Это последнее обстоятельство меня порядком
озадачило, я пересек комнату и дотронулся рукой до ста-
кана. Он действительно находился здесь, я видел и осязал
его одновременно. Теперь я знал, что либо свет этот и
впрямь был настоящим, либо же он являлся частью столь
глубокой и всеобъемлющей галлюцинации, что всякая по-
пытка устранить ее была заранее обречена на провал. Поэ-
тому я, прекратив бесполезную борьбу с самим собой, не-
медленно отправился наверх в боевую рубку, чтобы взгля-
нуть оттуда на источник таинственного света. Разве не могла
им оказаться еще одна германская субмарина, дававшая
мне неожиданный шанс на спасение?
Читателю ни в коем случае не стоит принимать все
изложенное мною ниже за объективную истину. Посколь-
ку эти события не укладываются в рамки естественного
порядка вещей, они неизбежно являются продуктом моего
расстроенного воображения. Итак, поднявшись в рубку, я
обнаружил подводное пространство в целом гораздо менее
[40]
освещенным, чем ожидал его увидеть. Вокруг не было ни-
каких фосфоресцирующих растений или животных, и спус-
кавшийся к руслу реки город был окутан непроницаемым
мраком. Что же касается зрелища, представшего передо
мной по другую сторону рубки, то оно не показалось мне
ни особо эффектным или абсурдным, ни тем более наво-
дящим страх, однако оно погасило последнюю искру на-
дежды, тлевшую еще в глубине моего сознания. Ибо рас-
пахнутая дверь и окна вырубленного в скале подводного
храма излучали яркий, слегка колеблющийся свет, напо-
минавший отблески огромного жертвенного костра, горев-
шего где-то далеко внутри здания.
Мои последующие впечатления сумбурны и фрагмен-
тарны. По мере того как я все пристальнее вглядывался в
эту противоестественную картину, меня начали посещать
разные видения — в глубине храма мне представлялись
какие-то предметы и фигуры; некоторые из них перемеща-
лись, иные были неподвижны. Тогда же я вновь услышал
те самые отдаленные звуки хора, которые впервые достиг-
ли моего слуха сразу же после пробуждения. Постепенно
нараставшие во мне беспокойство и страх сконцентриро-
вались вокруг молодого пришельца из моря и его резной
статуэтки, во всех деталях повторявшей изображения на
фризе и колоннах храма. Вспомнив бедного Кленца, я по-
думал о том, где может сейчас покоиться его тело вместе
с этой статуэткой, унесенной им обратно в океан. Перед
уходом он пытался меня о чем-то предупредить, но я не
прислушался к его словам, — ведь это был всего лишь сла-
бохарактерный и мягкотелый рейнландец, помешавшийся
от невзгод и опасностей, которые любой уроженец Прус-
сии способен переносить без малейшего напряжения.
Мне остается добавить совсем немногое. Навязчивая
идея — войти внутрь храма — превратилась теперь в кате-
горический, требующий беспрекословного подчинения при-
каз. Отныне моя германская воля не управляет уже моими
поступками, но я пока могу выказывать самостоятельность
во второстепенных вопросах. Эта же разновидность умст-
венной болезни ранее погубила Кленца, заставив его устре-
[41]
миться в морскую пучину даже без элементарного защит-
ного снаряжения; однако я, человек прусского склада ума
и характера, намерен до конца использовать все те немно-
гие возможности, которыми пока располагаю. Когда я по-
нял, что мне так или иначе придется идти в храм, я пер-
вым делом тщательно осмотрел и подготовил к выходу
свой водолазный костюм, шлем и регенератор воздуха, по-
сле чего взялся за составление этих поспешных записей в
надежде, что они когда-нибудь станут достоянием гласнос-
ти. Покидая — теперь уже навсегда — свою субмарину, я
отправлю к поверхности океана запечатанную бутыль с этой
рукописью.
Я не испытываю страха, меня также мало тревожат про-
рочества сумасшедшего Кленца. Все виденное мной не имеет
ничего общего с реальной действительностью; в конечном
итоге следствием моего безумия явится самая обыкновен-
ная смерть от удушья, когда иссякнет запас кислорода.
Горящий внутри храма свет — это не более чем обман зре-
ния, так что мне предстоит по-немецки спокойно и муже-
ственно встретить смерть в безмолвии и непроглядной тьме
океанских вод. Демонический хохот, который я слышу, до-
писывая эти строки, на деле является лишь порождением
моего угасающего рассудка. Теперь мне осталось лишь об-
лачиться в водолазный костюм, открыть люк и бесстрашно
войти в эту своеобразную древнюю усыпальницу, молча-
ливо хранящую тайны неизмеримых глубин и далеких за-
бытых столетий.
БЕЗЫМЯННЫЙ ГОРОД
Едва завидев Безымянный город, я уже знал, что город
этот проклят. Блуждая под луной по страшной выжжен-
ной пустыне, я в ужасе заметил, как он проступает из пе-
ска,— так выпирают из земли едва забросанные члены трупа.
Страхом дышали вековые камни этого престарелого, пере-
жившего всемирный потоп прапрадеда древнейших пира-
мид; он источал невидимую злую силу, которая отталки-
вала меня, словно повелевая отступиться от давно забытых
жутких заповеданных человеку тайн — из смертных толь-
ко я дерзнул к ним прикоснуться.
Далеко-далеко в Аравийской пустыне лежит Безымян-
ный город, рассыпающийся и безмолвный; череда веков
занесла песком его низкие стены, стоявшие здесь задолго
до того, как заложили первые фундаменты Мемфиса, а
кирпичи для вавилонских зданий поместили в печи для
обжига. Не сохранилось ни одной легенды, которая бы до-
несла до нас звук его имени или намек на то, что в нем
кипела жизнь в былые дни. И все-таки о нем переговари-
вались кочевники вокруг бивуачных костров, перешепты-
вались старухи в шатрах шейхов, и не было такого племени,
которое, бог весть почему, не обходило бы его стороной.
Безумному поэту Абдуле Альхазреду приснился как-то этот
город, после чего он и сложил непостижимое двустишие:
Не мертво то, что в вечности пребудет,
Со смертью времени и смерть умрет.
О, если б мне достало разума понять, что у арабов были
веские причины чураться Безымянного города — города, о
котором шли диковинные толки, но которого не видел ни
[43]
один живущий, однако я не внял предупреждениям: сел на
верблюда и отправился бродить по девственной пустыне.
Кроме меня, никто не видел этот город — и только на
моем челе с тех пор лежит ужасная печать неутихающего
страха, а тело мое сотрясается от дрожи, едва в окно по-
дует ночной ветер. Когда я подошел к этому спавшему
вечным сном городу, он глянул на меня каменным оком —
оцепенелый, жуткий, стылый от холодного лунного света,
несмотря на зной пустыни. И, подарив его ответным взгля-
дом, я не почувствовал ни капли ликования оттого, что
отыскал его, а просто остановил верблюда и стал пережи-
дать темноту.
Прошло немало времени, пока померкли звезды; нако-
нец небо посерело, потом порозовело, и у края его пролег-
ла золотистая кайма. Вдруг до меня донесся стон песчаной
бури, носившейся над древними камнями, хоть небо было
так же ясно и так же тих пустынный горизонт. Через скво-
зистую дымку смерча, быстро сходившего на нет, проре-
зался сверкающий край солнца, встававшего над дальними
песками; и тут я с трепетом услышал, что из неведомых
глубин доносится бряцание металла, приветствующее рдя-
ный диск, как некогда на нильских берегах его приветст-
вовал Мемнон. В ушах у меня звенело, ум кипел, пока я
осторожно вел верблюда по пескам к этой обители безмол-
вия, которую дано было увидеть только мне из всех жи-
вущих.
Бродя среди бесформенных фундаментов, оставшихся
от зданий, я не заметил ни единой высеченной в камне
надписи, ни одного рисунка, который бы поведал что-ни-
будь о людях (если то все же были люди), построивших и
населявших этот город. В самой его древности было что-то
жуткое, и я искал какого-нибудь знака или свидетельства,
что этот город есть творенье человеческое. Что-то нелад-
ное я ощущал в размерах и пропорциях руин. Поскольку
у меня с собою были инструменты, я долго вел раскопки
у развеянных в прах стен, но дело подвигалось туго, и
ничего значительного не открылось. Тем временем верну-
лась темнота, взошла луна, и с леденящим ветром возвра-
[44]
тился страх — я не дерзнул остаться на ночь в этих вечных
стенах. Устраиваясь на ночлег, я слышал, как над серыми
камнями со вздохом поднялся слабый песчаный вихрь, хо-
тя луна светила ярко и дальние пески не шевелились.
Проснулся я с рассветом — из водоворота страшных
снов меня извлек все тот же лязг металла, от которого
звенело в ушах. Хоть весь пейзаж был мирен и спокоен,
красное солнце проглянуло через редевший столб песка,
слабо курившегося над Безымянным городом. И я вернул-
ся к погруженным в забытье руинам, что спали под пес-
чаными барханами, как людоед под покрывалом, и вновь
вотще искал следы забытого народа. В полдень я сделал
перерыв, а отдохнув, решил установить, где пролегали улицы
и возвышались стены почти рассыпавшихся ныне зданий,
и занимался этим очень долго. Да, город этот был и впрямь
громаден и могуществен, и я стал размышлять о временах
его величия. Я рисовал себе роскошество столь давних дней,
что их не помнила Халдея, я думал об обреченном Сарна-
хе, что попирал ногами Землю Мнар еще тогда, когда весь
род людской был очень молод, я представлял себе старин-
ный Ив, высеченный в сером камне еще до появления че-
ловечества.
Внезапно я набрел на место, где горная порода просту-
пала из песка в виде пологого уступа, что, как я с радостью
подумал, сулило новые находки — следы людей, которые
здесь обитали до потопа. В утесе явно было вырублено
несколько приземистых строений или храмов, наружную
резьбу которых давно изгладили песчаные заносы, но за
их грубыми фасадами, во внутренних покоях, возможно,
прятались бесчисленные тайны седой древности.
Все входы помещались очень низко и были сильно за-
несены песком, но я расчистил один из них лопатой и,
наклонившись и держа в руке зажженный факел — чтоб
осветить то, что ждало меня внутри, — пролез в пещеру.
То был, конечно, храм, и он хранил следы народа, который
населял когда-то город и поклонялся здесь своим богам в
ту пору, когда пустыня не была еще пустыней. Как и по-
ложено, там находились жертвенники — довольно прими-
[45]
тивного устройства, колонны, ниши, но все на редкость
низкое; скульптур и фресок я не обнаружил, зато нашел
много затейливых, вне всякого сомнения обработанных, кам-
ней. Высеченный в скале грот был на удивленье низок —
я не мог выпрямиться, даже стоя на коленях, — но в то же
время столь обширен, что света факела недоставало, чтоб
озарить его пространство. В иных углах мне становилось
жутко, особенно при виде жертвенников и камней, чья фор-
ма вызывала в памяти давно забытые обряды самого темно-
го, пугающего, омерзительного свойства и заставляла при-
задуматься о том, кто мог создать и посещать подобный
храм. Осмотрев все, что там было, я поскорее выбрался
наружу, страстно желая найти и другие храмы.
Наступал вечер, но теперь, когда мне удалось прибли-
зиться к чему-то более осязаемому, любопытство одержало
верх над страхом. Я больше не бежал длинных теней, от-
брасываемых лунным светом, которые так устрашили меня
при первом взгляде на Безымянный город. Стало темнеть,
но я расчистил побыстрей еще одно отверстие и с новым
факелом в руке протиснулся в пещеру — внутри лежали
причудливые камни и ритуальные предметы такого же не-
ведомого назначения, как и в первом храме.
Помещение, столь же низкое, но более узкое, чем там,
заканчивалось тесным тупиком, заставленным загадочны-
ми и угрюмыми гробницами. Я погрузился в их осмотр,
но тут послышался шум ветра, и тишину прорезал крик
верблюда, заставивший меня поспешить к выходу, — нуж-
но было взглянуть, что потревожило животное.
Луна сияла над доисторическими развалинами, и в ее
свете я увидел густое облако песка, гонимое довольно силь-
ным, но уже стихавшим ветром, который дул откуда-то
из-за утеса. «Наверное, смерч обеспокоил моего верблю-
да», — подумал я и собрался было отвести его в более за-
щищенное место, но, ненароком посмотрев наверх, увидел,
что над утесом ветра не было. Я удивился и опять затре-
петал от страха, но тут мне вспомнилось, как на восходе
и заходе солнца внезапно взвихривались узкие воронки
смерча, и я успокоил себя тем, что в пустыне все это в по-
146]
рядке вещей. «Наверное, дует из какой-нибудь расщелины
в стене пещеры», — подумал я и стал искать истоки ветра,
вздымавшего песок. Как вскоре обнаружилось, дуло из тем-
ного входа в храм, почти не попадавший в поле моего
зрения, так как он находился много южнее. Сквозь тучу
набивавшегося в рот песка побрел я к этому храму, кото-
рый возвышался в темноте и в самом деле оказался боль-
ше остальных; вход его почти не был завален спекшимся
песком. Я уже занес ногу, чтобы ступить внутрь, но ярост-
ный порыв ледяного ветра едва не погасил мой факел.
С безумной силой вырывался ветер из темного дверного
провала и, тяжело вздыхая, взметывал песок, который осе-
дал на призрачных развалинах. Немного погодя он стал
стихать, песок мало-помалу улегся, и наконец все успоко-
илось; но среди фантастических камней этого города я ощу-
тил присутствие чего-то чуждого и, обратив взгляд на лу-
ну, заметил, что и она подрагивает, как будто отражается
на ряби волн. Невыразимый страх сковал мне члены, но
даже он не мог перебороть снедавшую меня страсть к не-
изведанному; и потому, едва улегся ветер, я вновь шагнул
в черневшее передо мной отверстие.
Как я и предполагал, новый храм превосходил разме-
рами два предыдущих, обследованных мною раньше; должно
быть, то был грот естественного происхождения, посколь-
ку ветер дул откуда-то со стороны. Здесь можно было вы-
прямиться в полный рост, но камни и жертвенники были
не выше, чем в двух других пещерах. Наконец-то мне по-
пались на глаза следы изобразительного искусства этого
древнего народа: загадочные выцветшие завитки почти осы-
павшихся красок покрывали все внутреннее помещение хра-
ма, а на двух жертвенниках я с нарастающим волнением
разглядел искусную орнаментальную резьбу, состоявшую
из изогнутых линий. Подняв повыше факел, я увидел, что
очертания сводов имеют правильную форму,— должно быть,
грот был вырублен в скале доисторическими каменотеса-
ми, но непонятно, как они исполнили сей труд. Похоже,
что у этого исчезнувшего народа было высоко развито ин-
женерное искусство.
147 1
Тут ярко вспыхнувшее пламя высветило то, что я
искал, — начало пути к безднам, где зарождался налетав-
ший вихрем ветер: при виде цельной каменной дверцы,
явно вытесанной из скального монолита руками человека,
я едва не лишился чувств. Сунув в пропасть факел, я уви-
дел черный туннель с низким потолком, нависшим над
неровными, очень мелкими, круто уходящими вниз бес-
счетными ступенями. До гробовой доски будут мне снить-
ся эти ступеньки, чей ужасный смысл открылся мне позд-
нее! А в первую минуту я даже не признал их за ступеньки
и решил было, что это зазубрины для упора ног, прорезан-
ные на отвесном спуске. В голове носилось что-то сума-
сбродное, и казалось, что арабские пророки посылают мне
свои увещевания через пустыню — из земель, подвластных
человеку, в Безымянный город, человеку заповеданный.
И все-таки, помешкав лишь мгновение, я шагнул под сво-
ды — стал лицом к крутому спуску и начал осторожно
переставлять вниз ноги, как на приставной лестнице.
Только в самых страшных наркотических видениях или
в горячечном бреду может привидеться подобный спуск.
Узкий коридор, похожий на ужасный, населенный духами
колодец, казалось, не имел конца — пламени факела, ко-
торый я держал над головой, недоставало, чтоб осветить
его неведомые глуби, куда я вознамерился спуститься. Я по-
терял счет времени и перестал справляться с часами, боясь
подумать, какое расстояние уже преодолел. И направле-
ние, и крутизна туннеля то и дело изменялись; в какую-то
минуту я очутился в длинном низком ровном коридоре,
по каменному полу которого мне пришлось ползти, не вы-
пуская факела из поднятой руки, — из-за невероятной тес-
ноты нельзя было передвигаться даже на коленях. Потом
опять пошли ступеньки. Пока я вновь, не знаю, сколько
времени, спускался вниз по их крутым ребрам, огонь по-
тух. Я, видимо, не сразу и заметил это и долго тянул вверх
руку, словно освещая путь. Жажда таинственного и неве-
домого совсем свела меня с ума, я превратился в странни-
ка, кочующего по земным глубинам, — в какой-то дух зем-
ли, охочий до далеких древних заповедных мест.
[48]
В кромешной тьме перед глазами будто загорались стро-
ки моих любимых сочинений — жемчужин демонологичес-
кой литературы: то были сентенции безумного араба Альхаз-
реда, пассажи из апокрифических кошмаров Дамаскина и
малоизвестные отрывки бредового «Image du Monde» Готье
де Метца. Я повторял загадочные темные слова и бормотал
что-то об Афрасиабе, о демонах, что плыли с ним по Оксу,
и нараспев твердил некую фразу из сказки лорда Дансейни
«Непроглядная тьма бездны». Когда спуск стал особенно
обрывистым, я стал читать стихи Томаса Мура, но вскоре
замолчал от страха:
Вместилище бездонной тьмы
Черно, как ведьмины котлы
С кипящим зельем. Наклонясь,
Чтоб отыскать какой-то путь
Сквозь эту бездну, я узрел,
Насколько мог проникнуть взор,
Стеклянный отблеск темных стен,
Сверкающих, как черный лак,
И мрак, что сквозь осклизлый зев
Обитель Гибели струит 1.
Когда я снова почувствовал под ногами ровный пол,
время уже перестало существовать для меня. Я очутился
в зале, своды которого были несколько выше, чем в двух
первых храмах, оставшихся где-то высоко над головой. Вы-
прямиться во весь рост здесь тоже не было возможнос-
ти, но на колени можно было стать; перемещаясь наугад,
куда придется, я, несмотря на темноту, вскоре осознал,
что нахожусь в каком-то узком коридоре, у стен которого
выстроились деревянные ящики со стеклянной передней
стенкой. В этой доисторической палеозойской бездне мне
встретилось стекло и полированное дерево, и это не мог-
ло не навести на ужасающие подозрения, от которых мо-
роз подирал по коже; вдоль коридора тянулись два ряда
продолговатых, расставленных через равные промежутки
ящиков, явно похожих на гробы размерами и формой.
Чтоб разобраться, что это такое, я попробовал сдвинуть
1 Перевод стихов Дм. Раевского.
[49]
один-другой с места, но они были намертво прикреплены
к земле.
Я ощущал, что коридор уходит куда-то далеко, и по-
спешил вперед, пытаясь побыстрей передвигаться на коле-
нях и время от времени бросаясь то в одну, то в другую
сторону, чтобы определить на ощупь, стоят ли все еще
ящики у стен, — то было бы чудовищное зрелище, если бы
кто-нибудь способен был меня увидеть в этой адской тьме.
Но нам привычно мыслить зрительными образами, и я,
забыв о темноте, нарисовал в своем воображении беско-
нечно длинный коридор, аккуратно уставленный застек-
ленными деревянными ларями, — можно сказать, я видел
все это воочию. И я узрел это на самом деле — в какой-то
непередаваемый словами миг.
Трудно сказать, когда фантазии пришло на помощь зре-
ние, но впереди стало светлеть, и неожиданно я осознал,
что благодаря неведомо откуда взявшемуся свечению я и
впрямь вижу размытые абрисы коридора и ящиков. Сна-
чала, пока фосфоресцирование было слабым, все выгляде-
ло точно так, как я и представлял себе, но, выбравшись на
яркий свет — колени сами делали свое дело, — я понял,
что мое воображение меркнет перед реальностью. В отли-
чие от верхних храмов лежавший передо мною зал не от-
носился к памятникам грубого, примитивного искусства —
его экзотика дышала мощью и необузданной фантази-
ей. Дивные узоры и смелые изображения сплетались в не-
описуемо яркую богатую и красочную настенную роспись.
В ящиках же, сделанных из какого-то неизвестного золо-
тистого дерева, за дверцами из тончайшего стекла распо-
лагались мумифицированные останки каких-то жутких хи-
мерических существ, в своем уродстве превосходившие са-
мых нелепых чудовищ, какие только могут привидеться
во сне.
Перо бессильно описать, как выглядели эти уродцы.
Больше всего они походили на рептилий с туловищем кро-
кодила, или тюленя, или кого-то вовсе не известного ни
одному зоологу или палеонтологу. В длину они были с
малорослого человека, передние ноги заканчивались тон-
[50 1
кими и явно выраженными ступнями, поразительно похо-
жими на человеческие руки. Но самое странное впечатление
производили их головы, форма которых не соответствова-
ла никаким биологическим закономерностям. Невозможно
подобрать подходящего сравнения: пожалуй, мордой эти
твари напоминали одновременно кошку, бульдога, мифо-
логического сатира и человека. Столь нависающего и ши-
рокого лба не было у самого Юпитера, а рога, безносость
и крокодильи челюсти не позволяли отнести их ни к одно-
му из зарегистрированных видов. Вначале я усомнился в
подлинности мумий — решил, что это рукотворные божки,
но потом пришел к мысли, что это и впрямь какая-то вы-
мершая раса эпохи расцвета Безымянного города. Смехо-
творнее же всего было то, что многие из них носили пышные
уборы из великолепных тканей и сплошь были увешаны
украшениями из золота, драгоценных камней и какого-то
неизвестного блестящего металла.
Должно быть, могущество этих ползучих тварей было
беспредельно, ибо на фресках стен и потолка они фигури-
ровали в самых героических сюжетах. С непревзойденным
мастерством художник запечатлел все мироздание репти-
лий, их города и сады, разбитые в полном соответствии с
их размерами; я не мог избавиться от мысли, что передо
мной аллегорическая живопись, в которой отразилась ис-
тория народа, творившего им культ. Я решил, что эти су-
щества были для жителей Безымянного города тем же, чем
пресловутая волчица для Рима или какое-нибудь тотемное
животное для поклонявшегося ему индейского племени.
Такой подход давал возможность проследить хотя бы
в общих чертах прекрасную сагу Безымянного города —
могущественной морской метрополии, которая правила всем
миром в ту пору, когда Африка не поднялась еще из волн,
а позже, когда море отступило и окружавшую его плодо-
родную долину поглотили пески, — боролась с надвигав-
шейся пустыней. Передо мною проходили сцены войн и
бедствий, побед и поражений, потом — отчаянной борьбы
с пустыней, когда тысячи существ, изображенных в виде
странных аллегорических рептилий, в едином порыве про-
151]
рубали в скалах дорогу вниз — в потусторонний мир, за-
вещанный пророками. Все это выглядело очень фантастич-
но и в то же время совершенно жизненно: на фресках явно
был изображен тот жуткий путь, который я сейчас проде-
лал. Я даже узнал последний спуск.
Пробираясь в сторону все ярче разгоравшегося света, я
обозревал на стенах коридора последние этапы живопис-
ной эпопеи, там был изображен исход жителей, десятки
миллионов лет населявших Безымянный город и окрест-
ную долину. Душой они давно покинули это вымирающее
место, к которому когда-то, на заре времен, прилепились
телом, явившись сюда как кочевое племя и вырубив в пер-
возданных скалах свои примитивные святилища, которым
с той поры и поклонялись. Освещение все улучшалось, так
что я теперь мог тщательнее осмотреть картины и, памятуя
о том, что диковинные рептилии символизируют безвестное
племя, стал задумываться об обычаях Безымянного города.
Многое казалось мне непостижимым и весьма своеобраз-
ным. Несомненно, уровень этой обладавшей письменнос-
тью культуры был много выше, чем позднейших цивили-
заций Египта и Халдеи, но встречались в ней и непонятные
пробелы. Так, здесь не было изображений смерти и похо-
ронных ритуалов, не считая сцен, воссоздававших войны,
чумные поветрия, набеги, — на естественную смерть как
будто наложили вето. Словно идеал бессмертия был здесь
тщательно оберегаемой и утешительной иллюзией.
В конце коридора помещались самые красочные и не-
ожиданные сцены: страшные картины нараставшего упад-
ка и запустения Безымянного города перемежались обра-
зами какой-то неведомой райской обители: чтобы попасть
туда, племя рептилий прорубало себе дорогу в скалах. На
всех картинах город и песчаная долина лежали в лунном
свете, янтарное призрачное, неуловимое сияние которого,
тонко переданное художником, струилось на разрушенные
стены и на остатки великолепия недавних дней. Обитель
райского блаженства выглядела сказочной до неправдопо-
добия — то был потаенный мир недреманно-вечного дня,
стоявшего над цветущими городами, благодатными доли-
152]
нами и дивными холмами. Пожалуй, к концу эпопеи рука
стала изменять художнику. В линиях и красках появилась
грубость, а своей вычурностью заключительные сцены не-
выгодно отличались от начальных — даже самых ярост-
ных, как будто в живописи отражалось постепенное вы-
рождение древнего народа, все больше злобившегося на
внешний мир, откуда его вытеснила пустыня. Люди, вер-
нее, все те же священные рептилии, словно бы истаивали,
тогда как лунный свет, символизировавший их дух и осе-
нявший руины, сиял — соответственно — все ослепитель-
ней. Истощенные жрецы-рептилии в богато изукрашенных
одеждах проклинали воздух верхнего мира и каждого, кто
им дышал, а в жуткой финальной сцене изображалось, как
члены древнего племени разрывают на части первобытного
человека, возможно первопроходца древнего Айрема, горо-
да Колонн. Мне вспомнилось, как трепетали Безымянного
города арабы, и я порадовался тому, что дальше идут се-
рые голые коридоры и нерасписанные потолки.
Рассматривая череду сменяющихся эпизодов этой на-
стенной истории, я приблизился к концу этого сплющен-
ного зала и обнаружил дверь, из которой лился фосфорес-
цирующий свет. Подобравшись к ней поближе, я громко
вскрикнул — так сильно меня удивило открывшееся зре-
лище: вместо других, еще более ослепительных залов меня
ждала за нею беспредельная, ровно светившаяся пустота —
как будто я смотрел с вершины Эвереста на расстилав-
шуюся внизу и пронизанную солнцем дымку. Сзади меня
находился низкий коридор, не позволявшийся выпрямить-
ся, передо мной — подземный лучезарный океан.
Из коридора вниз, в сияющую бездну, шла очень кру-
тая лестница, верней, бессчетные мельчайшие ступеньки,
такие же как в темных спусках, которыми я полз сюда, но
через несколько футов и они тонули в светозарном мареве.
Слева от меня висела толстенная медная дверь, украшен-
ная фантастическими барельефами; закрываясь, она отго-
раживала нижний светящийся мир от каменных сводов и
коридоров. Я глянул на ступеньки, но все-таки не сделал
шага вперед. Затем тронул открытую дверь, но она не по-
[53]
далась. Тогда я повалился ничком на каменный пол — хо-
телось отвлечься от чудовищных мыслей, кружения кото-
рых не могла остановить даже смертельная усталость.
Так я лежал, не шевелясь, с закрытыми глазами и раз-
мышлял над фресками, и разные вопросы, едва привлек-
шие мое внимание, вдруг встали передо мной во всем их
ужасающем значении. Перед моим мысленным взором про-
носились картины расцвета Безымянного города, пышная
зелень окрестной долины, дальние страны, с которыми его
купцы вели торговлю. Но почему там всюду были изобра-
жены аллегорические рептилии и почему в такой серьез-
ной вещи, как иллюстрированная история, так строго вы-
держивался подобный символизм? Изображения Безымян-
ного города на фресках неизменно соответствовали величине
рептилий. Задумавшись о том, каким он был во дни вели-
чия и каковы были его реальные размеры, я вспомнил, что
когда осматривал развалины, почувствовал какую-то несо-
образность их пропорций. И первые храмы, и подземный
коридор были на удивление низкими, — наверное, в знак
почтения к рептильным божествам, в честь которых они и
были вырублены в скалах, ибо поклонявшимся волей-не-
волей приходилось опускаться на колени. Возможно, обряд
как раз был призван имитировать передвижение ползком.
Но никакой религиозной гипотезой не объяснить, почему
горизонтальные переходы страшного спуска были такими
же низкими, даже, пожалуй, ниже, чем храмы, — там не-
возможно было стать даже на колени. Вспомнив о ползу-
чих тварях, чьи мумии находились совсем рядом, я ощутил
новый прилив страха. Тут мне пришло в голову — порой
нас посещают очень странные идеи, — что только на по-
следней фреске был нарисован древний человек, растер-
занный на части, и, значит, среди реликвий и символичес-
ких изображений первобытной жизни, которых тут было
великое множество, лишь я являл собою образ человечес-
кий, — от этой мысли меня обдало ужасом.
Но в моей странной скитальческой жизни любопытство
всегда пересиливало страх, а сияющая бездна наверняка
была достойна величайшего исследовательского дерзнове-
154]
ния. Вне всякого сомнения, глубоко внизу, куда ведут на
редкость мелкие ступеньки, лежит неведомый мир тайны;
возможно, я отыщу там ключ к тому, кто были загадочные
человеческие существа, отсутствовавшие на фресках, кото-
рые живописали чудо-города и долины этого низкорослого
царства. Воображение подсказывало, что мне там могут
встретиться величественные древние руины.
Я опасался скорее прошлого, чем будущего. Конечно,
очень страшно было так лежать в этом тесном коридоре,
рядом с мертвыми рептилиями и доисторическими фрес-
ками, глубоко-глубоко под землей, в страшной дали от мо-
его привычного мира и в непосредственной близости от
чуждого, жуткого мира потустороннего света и тумана, но
все это не шло ни в какое сравнение со смертельным ужа-
сом, который вызывала у меня эта вековая бездна и самый
ее дух. Глубокой, непредставимо глубокой древностью ве-
яло от доисторических развалин, от высеченных в камне
храмов Безымянного города, от нарисованных на фресках
невероятных карт, где были обозначены давным-давно за-
бытые материки и океаны и где лишь изредка встречались
смутно знакомые рельефы земной поверхности. Что слу-
чилось в ту геологическую эру, когда была создана эта
наскальная живопись, на кого затаило обиду это не при-
емлющее смерти племя, почему оно выродилось и в конце
концов совсем исчезло — всего этого уже никто сказать не
мог. Некогда и в этих пещерах, и в лучезарном царстве
света кипела жизнь — теперь здесь никого нет, кроме меня
одного; от всей той жизни остались лишь поразительные
реликвии. Страшно подумать, сколько веков длится их оди-
нокое немотствующее бдение!
Тут меня снова обуял безумный страх, который то и
дело накатывал на меня волнами с тех самых пор, как
я увидел жуткую долину и Безымянный город, осиянный
холодным лунным светом. Придя в себя, я осознал, что,
несмотря на дикую усталость, делаю отчаянные попытки
сесть и посмотреть назад, во тьму коридора, который вел
к туннелям и земной поверхности. Такое же необъяснимое
мучительное чувство заставило меня покинуть ночью Безы-
[55]
мянный город. И в самом деле, меня ожидало новое по-
трясение — вечное безмолвие могильной бездны неожи-
данно огласилось глубоким низким стоном. Казалось, это
стонут проклятые души, толпящиеся где-то в зеве коридо-
ра, куда был обращен мой взор. Звук нарастал и раскатил-
ся эхом в низких переходах, и в тот же миг меня настиг
порыв холодного ветра, уже знакомого мне по верхнему
городу. Прикосновение его холодных пальцев подейство-
вало на меня отрезвляюще. Мне тотчас вспомнились не-
жданные песчаные вихри, взмывавшие над пропастью тун-
неля с восходом и заходом солнца, — благодаря им я и
открыл этот туннель. Посмотрев на часы, я понял, что бли-
зится рассвет, и приготовился, собравшись с силами, со-
противляться ветру, сметавшему в свою берлогу все, что
попадалось на его пути; по вечерам он с такой же силой
вырывался наружу. Страхи мои поулеглись: борьба с при-
родными явлениями рассеивает мысли о неведомом.
Все отчаянней завывал и стенал ночной ветер в глубоких
провалах земли. Я снова распростерся на полу, вцепившись в
него пальцами: через распахнутую дверь меня могло снести
в фосфоресцирующую бездну. И все-таки подобного неис-
товства я не ожидал. В какое-то мгновение я ощутил, что ме-
ня в самом деле сносит к пропасти, и целый хоровод страхов,
реальных и воображаемых, закружился в голове. Злобная си-
ла ветра рождала самые нелепые фантазии: в дьявольской
хватке воздушных водоворотов мне чудилась мстительная
ярость, тем более неукротимая, что ей обычно не на кого бы-
ло пасть, и я еще раз вспомнил с содроганием единственного
человека, изображение которого видел в этом жутком кори-
доре, — человека, разорванного в клочья безымянным на-
родом. Вероятно, я кричал — я почти обезумел от страха, но,
если и кричал, голос мой тонул в адском завывании ветра.
Я пытался отползти назад, укрыться от незримой убийствен-
ной стремнины, но даже удержаться на месте был не в состо-
янии — меня медленно и неотвратимо влекло в безвестный
мир. Наконец мой рассудок не выдержал, и я стал твердить
непостижимое двустишие безумного араба Альхазреда, кото-
рому Безымянный город привиделся во сне:
[56]
Не мертво то, что в вечности пребудет,
Со смертью времени и смерть умрет.
Лишь хмурым равнодушным богам пустыни ведомо, что
произошло на самом деле; лишь им известно, как я боролся
в непроглядном мраке и кто был Аваддон, который вывел
меня к свету, но до конца своих дней, пока я не перейду в
иной, лучший — а может быть, и худший — мир, я буду
вздрагивать при каждом вздохе ночного ветра. Я встретил-
ся с чудовищной всепобеждающей потусторонней силой —
такое не увидишь даже в страшном сне, лишь в окаянные
часы предрассветной бессонницы приходят порой на ум по-
добные кошмары.
Как я уже говорил, ярость всесокрушающих порывов
ветра была поистине бесовской, в их сатанинской какофо-
нии слышалась подавленная злоба извечного загробного
одиночества. Наверное, мне изменил рассудок: уже не только
из темного коридора доносились стоны до моих измучен-
ных ушей, но и с другой стороны — со стороны светящей-
ся туманной бездны — звучали отчетливые крики. Оттуда,
из могилы давно ушедших исторических эпох, бесконечно
удаленной от солнечного человеческого мира, неслись уг-
розы, злобное рычание, какие-то слова на незнакомом язы-
ке. Обернувшись к светозарному мареву, я увидел то, что
скрадывалось мраком коридора: в туманные недра земли
мчались чудовищные полчища полупрозрачных, источав-
ших ненависть демонов; они были нелепо выряжены и из-
рыгали проклятия. Я их узнал — то были ползучие твари
Безымянного города, ошибиться было невозможно.
Потом ветер утих, и в земной утробе воцарилась адская
тьма, ибо когда тяжелая медная дверь захлопнулась за по-
следним из этих оборотней, раздался оглушительный ме-
таллический лязг, эхо которого понеслось к горнему миру,
чтобы приветствовать восходящее солнце, как его привет-
ствовал Мемнон на берегах Нила.
ДРУГИЕ БОГИ
На самой высокой из земных гор живут боги земли,
чтобы ни один человек не мог сказать, будто видел их.
Когда-то они жили на более низких вершинах, но с тех
пор, как люди, обитавшие на равнинах, стали лазить по
снежным горам, им приходилось перебираться все выше и
выше, пока в их распоряжении не осталась всего одна гора.
Уходя с прежних вершин, боги тщательно следили, чтобы
унести с собой все приметы своего пребывания, и только
однажды, говорят, они не стерли высеченный лик с горы,
которую они называют Нгранек.
Итак, они поселились на не ведомом никому Кадате в
ледяной пустыне, куда пока не добирался ни один человек,
и стали еще более суровыми, потому что в случае прихода
человека бежать им было некуда. Боги стали суровыми, и
если когда-то они смирялись с напористостью людей, то
теперь запрещали им приходить, а коли они приходили,
то запрещали им уходить. Счастье людей, что они не зна-
ют о Кадате в ледяной пустыне, а иначе они бы непремен-
но отправились покорять его.
Время от времени боги, соскучившись по своим преж-
ним горам, навещают их в безветренные ночи и тихонько
плачут, пытаясь поиграть на их склонах, как играли ког-
да-то. Люди видят слезы богов на белоснежной вершине
Тураи, но принимают их за дождь, и они слышат вздохи
богов в печальных утренних ветрах Лериона. Путешеству-
ют боги на кораблях-тучах, и мудрые пастухи знают пре-
дания, которые удерживают их вдалеке от высоких гор в
туманные ночи, потому что в наши времена боги не такие
снисходительные, как прежде.
[58]
В Ултаре, что за рекой Скай, жил однажды старик, ко-
торому очень хотелось посмотреть на богов земли. Был он
начитан в семи тайных книгах земли и знаком с Пнако-
тикскими рукописями, рассказывающими о далеком и мо-
розном Ломаре. Звали его Барзай Мудрый, и крестьяне
любят рассказывать, как он поднимался на гору в ночь,
когда случилось необычное затмение.
Барзай так много знал о богах, что мог сказать, когда
они рядом, а когда далеко, и столько разгадал их тайн, что
его самого считали полубогом. Это он дал мудрый совет
жителям Ултара, когда они приняли свой замечательный
закон, запрещающий убивать кошек, и он первый сообщил
молодому священнику Аталу, куда отправляются в пол-
ночь черные кошки накануне Дня святого Иоанна. Барзай
знал много преданий о богах земли, и ему захотелось само-
му посмотреть на них. Барзай верил, что его великое зна-
ние защитит его от их ярости, поэтому решил подняться
на вершину высокой и скалистой горы Хатег-Кла, когда,
как ему было известно, боги будут там.
Хатег-Кла находится довольно далеко за Хатегом, в честь
которого получила свое имя, где нет ничего, кроме камней,
и вздымается ввысь, подобно каменной статуе в безлюд-
ном храме. Вокруг ее вершины туманы всегда печальны,
потому что туманы — это память о богах, а боги любили
Хатег-Кла, когда жили на ней в далекие времена. Часто
боги земли приплывают на Хатег-Кла на своих кораблях-
тучах, и тогда они окутывают бледной дымкой ее склоны,
чтобы поплясать, как встарь, при ярком лунном свете. Крес-
тьяне в Хатеге говорят, что никогда не надо ходить на
Хатег-Кла, но смертельно опасно подниматься на нее ночью,
если бледная дымка скрывает от людских глаз вершину
горы и луну. Однако Барзай не захотел слушать их, когда
явился в Хатег из соседнего Ултара вместе с молодым
священником Аталом, который был его учеником. Всего
лишь сын трактирщика, Атал иногда поддавался страху,
зато отец Барзая был ландграфом и жил в замке, поэтому
его сын отроду не был суеверен и только смеялся над пуг-
ливыми крестьянами.
I 59 1
Несмотря на мольбы местных жителей, Барзай и Атал
отправились из Хатега в каменистую пустошь и по ночам
возле костра беседовали о богах земли. Много дней они
были в пути и издалека видели вершину Хатег-Кла, окру-
женную печальными облаками. На тринадцатый день они
приблизились к подножию одинокой горы, и Атал сказал
о своих страхах. Но Барзай был старый и мудрый и не
ведал страха, поэтому стал храбро взбираться вверх по скло-
ну, не знавшему прикосновения человеческой ноги со вре-
мен Сансу, о котором со страхом рассказывают заплесне-
велые Пнакотикские рукописи.
Путь на гору был нелегким из-за ущелий, утесов и об-
валов. Позднее добавились еще холод и снег, и Барзай с
Аталом часто скользили и падали, но все же упорно караб-
кались вверх, помогая себе посохами и топорами. В конце
концов воздух стал редеть и небо переменило цвет, путни-
кам стало трудно дышать, но они шли и шли, поражаясь
невиданным пейзажам и содрогаясь при мысли о том, что
они увидят на вершине, когда луна исчезнет с глаз и гору
окутает бледная дымка. Три дня они карабкались наверх к
крыше мира, а потом разбили лагерь и стали ждать, когда
облака закроют луну.
Четыре ночи не было облаков, и холодный лунный свет
пробивался сквозь печальную туманную дымку, укрывав-
шую безмолвную вершину. Наступила пятая ночь, ночь
полнолуния, и Барзай разглядел далеко на севере сгущаю-
щиеся тучи, после чего он и Атал уже не сводили с них
глаз. Тяжелые и величественные, неторопливо плыли они
в направлении Хатег-Кла, а потом выстроились вокруг го-
ры высоко над головами следивших за ними людей, укрыв
от их глаз и вершину, и луну. Целый час, не двигаясь с
места, люди смотрели на кружащие облака, которые соеди-
нялись во все более уплотнявшуюся и пугающую завесу.
Барзай знал много преданий о богах земли, поэтому он
напряженно вслушивался в тишину наверху, а Аталу вну-
шали страх холодный туман и темная ночь. Много прошло
времени, после того как Барзай полез наверх, зовя с собой
Атала, а он все не мог сдвинуться с места.
[60]
Идти в густом тумане было трудно, и хотя Атал в
конце концов последовал за Барзаем, в пробивающемся
сквозь облака тусклом свете луны он с трудом различал
далеко впереди серый силуэт. Барзай все более удалялся.
Несмотря на почтенный возраст, ему легче давалось труд-
ное восхождение, чем Аталу, потому что он не боялся
крутизны, одолевать которую было под силу лишь очень
крепкому и смелому человеку, и не медлил перед черны-
ми широкими пропастями, которые Атал каждый раз бо-
ялся не перепрыгнуть. Скользя и спотыкаясь, они упрямо
лезли вверх на скалы и оставляли позади головокружи-
тельные бездны, благоговея перед необъятностью и ледя-
ным безмолвием страны снежных вершин и гранитных
склонов.
Неожиданно Барзай пропал с глаз. В это время он под-
нимался на грозный утес, который встал у него на пути и
испугал бы любого скалолаза, не вдохновленного богами
земли. Атал был далеко внизу и как раз думал, что ему-то
делать с утесом, как вдруг с удивлением заметил наверху
свет, словно свободная от облаков и залитая луной верши-
на — место сбора богов — была совсем рядом. Атал полез
дальше в направлении утеса и света, боясь еще сильнее,
чем когда бы то ни было. И тут сквозь туман он услыхал
Барзая, который восторженно кричал:
— Я слышал богов. Я слышал, как боги земли поют,
пируя на Хатег-Кла! Барзай Мудрый узнал голоса богов
земли! Здесь негустой туман и луна светит ярко, и я скоро
увижу, как весело пляшут боги на своей любимой горе
Хатег-Кла. Мудрость Барзая возвысила его над богами зем-
ли! Ни их колдовство, ни их запреты не остановили его!
Барзай увидит богов, гордых богов, неведомых богов, бо-
гов земли, которые не снисходят к людям!
Атал не слышал голосов, которые слышал Барзай, но
он уже стоял возле утеса и искал, куда бы поставить ногу,
когда Барзай крикнул еще громче:
— Тумана уже почти нет, и луна светит вовсю. Гром-
кие и сердитые голоса у земных богов, боятся они Барзая
Мудрого, который превзошел их... Мигает луна, когда пля-
[61]
шут земные боги. Теперь я увижу, как, прыгая и вопя, они
пляшут в лунном свете... Темнеет... Боятся боги...
Пока Барзай кричал, Атал почувствовал перемену в воз-
духе, словно законы земли подчинились другим законам.
Подъем стал еще круче, но идти по тропинке стало пугаю-
ще легко, и страшный утес уже не был помехой на пути,
когда Атал приблизился к нему и полез вверх по опасно
выпуклому склону. Луна почему-то потемнела, но Атал,
продолжая подъем в тумане, слыхал из тьмы крики Барзая
Мудрого:
— Погас свет луны, и боги пляшут во тьме. Небо все-
ляет ужас затмением луны, которого не предсказывали ни
книги людей, ни книги земных богов... На Хатег-Кла тво-
рится неведомое колдовство. Боги не кричат в страхе, они
громко смеются, и ледяные склоны поднимаются в неве-
домые глубины черных небес... И я тоже поднимаюсь... Вот!
Вот! Наконец-то! Я вижу богов земли!
И тотчас Атал, которого какая-то сила подняла на го-
ловокружительную высоту, услыхал в темноте страшный
смех, а потом вопль, какого не слышал ни один человек,
разве что привидится ему в ночном кошмаре Флегетон.
И страх, и ярость, скопленные за всю жизнь, выплесну-
лись в душераздирающем крике:
— Это другие боги! Другие боги! Исчадия надземного ада,
стерегущие слабых богов земли!.. Не смотри... Беги прочь... Не
смотри! Не смотри! Месть беспредельных бездн... Проклятая
пропасть... Милостивые боги земли, я падаю в небо!
В тот миг, когда Атал закрыл глаза, прижал ладони к
ушам и решил прыгать вниз, изо всех сил стремясь пре-
одолеть то ужасное, что нисходило на него с неведомых
высот, над Хатег-Кла прокатился оглушительный раскат
грома, разбудивший всех добрых крестьян на равнине и
честных жителей Хатега, Нира и Ултара, отчего они по-
смотрели на небо и увидели сквозь облака необычное зат-
мение луны, о котором не сказано ни в одной книге. А ко-
гда луна показалась вновь, Атал, здоровый и невредимый,
стоял на снегу гораздо ниже того места, откуда он мог бы
увидеть земных богов или других богов.
[62 1
А в заплесневелых Пнакотикских рукописях сказано,
что мир был молод, когда Сансу вскарабкался на вершину
Хатег-Кла и не нашел там ничего, кроме безмолвных сне-
гов и камней. Все же жители Ултара, Нира и Хатега пре-
одолели страх и взошли днем на гору в поисках Барзая
Мудрого, однако отыскали они лишь необычный гигант-
ский символ в пятьдесят локтей, словно резцом Циклопа
выбитый на голом камне. Похожие на него символы уче-
ные мужи встречали в тех жутких частях Пнакотикских
рукописей, которые слишком стары, чтобы их можно было
прочесть. Вот и все, что они нашли.
Барзай Мудрый исчез навсегда, и никто не мог угово-
рить благочестивого священника Атала помолиться за упо-
кой его души. А еще жители Ултара, Нира и Хатега до сих
пор боятся затмений, и, когда вершина Хатег-Кла и луна
прячутся за облаками, они всю ночь молятся. Земные же
боги пляшут время от времени на Хатег-Кла, ибо знают, что
они здесь в полной безопасности, и с удовольствием при-
плывают на кораблях-тучах с неведомого Кадата, чтобы по-
веселиться на старый лад, как веселились они, когда земля
была еще совсем юной и люди не пытались покорять недо-
ступные вершины.
ПРАЗДНИК
Efficiut Daemones, ut quae non sunt, sic tamen quasi sint,
conspicienda hominibus exhibeant.
Lactantius^
Я оказался далеко от дома, на восточном побережье, и
море меня зачаровало. В сумерках слышно было, как оно
тяжело бьется о камни, и я знал, что оно скрыто от меня
всего лишь одной горой, на которой причудливо извива-
лись и корчились ивы на фоне проясняющегося неба с
первыми вечерними звездами. Повинуясь воле моих пред-
ков, призвавших меня в расположенный у подножия горы
старый город, я шел по одинокой, убранной первым снеж-
ком дороге туда, где Альдебаран сверкал между деревьями
над самым древним городом, которого я еще ни разу не
видел, но о котором часто мечтал.
Был канун праздника Юлтайд, и хотя теперь его назы-
вают Рождеством, все в глубине души знают, что он стар-
ше Вифлеема и Вавилона, старше Мемфиса и вообще че-
ловечества. Приближался Юлтайд, и я наконец-то приехал
в старый приморский город, в котором мои предки жили
и праздновали запрещенный праздник, наказав своим сы-
новьям праздновать его раз в сто лет, чтобы не угасла
память об их тайных знаниях. История моей семьи нача-
лась давно, гораздо раньше, чем те триста лет, когда была
заселена здешняя земля. Да и странными были мои пред-
ки. Диковатые и малоразговорчивые, они явились из ти-
хих южных садов, в которых росли орхидеи, и говорили
на другом языке, прежде чем выучились языку голубогла-
зых рыбаков. Теперь мои родичи рассеяны, и их объеди-
няют лишь таинственные обряды, которых они не понима-
1 Черти способны делать так, чтобы несуществующее казалось людям
реальным. Лактанций (лат.).
[64]
ют. Я единственный, исполняя завет, приехал в тот вечер
в старый рыбачий город, ибо помнят только бедные и оди-
нокие.
В наступивших сумерках я увидел раскинувшийся у под-
ножия горы зимний Кингспорт — заснеженный город с древ-
ними флюгерами и шпилями, с островерхими крышами и
колпаками дымовых труб, с пристанями и мостами, с иво-
выми деревьями и кладбищами, с нескончаемым лабирин-
том крутых узких улочек и увенчанной церковью головок-
ружительной горой посредине, на которую время не по-
смело посягнуть, с бесчисленными стоящими на разных
уровнях и под разными углами, словно разбросанные дет-
ские кубики, домами в колониальном стиле. Над посереб-
ренными зимой двускатными крышами парила на седых
крыльях древность. Окошки над дверьми и небольшие ок-
на на фасадах домов высвечивали в морозных сумерках
цепочку до Ориона и других таких же исстари известных
звезд. А там, где гнили пристани, тяжело билось о камни
море, невидимое и вечное море, из которого в незапамят-
ные времена вышли люди.
Возле дороги, где она круто шла вверх, неожиданно вы-
росла куда более высокая гора — совершенно голая и даже
не припорошенная снегом, и я увидел кладбище с черными
надгробиями, вылезавшими, как привидения, из белого по-
крывала и похожими на гниющие ногти гигантского трупа.
На дороге я не заметил никаких следов и не встретил ни
одного человека, но иногда мне казалось, будто я слышу в
порывах ветра далекий скрип виселицы. В 1692 году здесь
казнили за колдовство четверых моих предков, но я не знаю,
где именно.
Когда дорога вывела меня на склон горы, смотрящий
на море, я ожидал услышать веселый вечерний гомон, но
кругом царило безмолвие. Я подумал, что у здешних пу-
ритан могут быть собственные рождественские обычаи и
не исключено, что они теперь погружены в тихие молитвы.
Итак, не слыша никаких доказательств предрождествен-
ского веселья и не видя ни одного человека, я продолжал
путь мимо домов, из которых не доносилось ни звука, но
3 Грезы в ведьмовском доме [ 65 ]
в которых горел свет, мимо кирпичных оград, туда, где на
безлюдных и немощеных улицах, скудно освещенных за-
навешенными окнами, поскрипывали на соленом морском
ветру вывески старинных лавок и кабаков и поблескивали
смешные дверные молотки.
Я видел карты города и знал, как выйти к дому моих
предков. Мне говорили, что меня узнают и приветят, ведь
деревенские обычаи долговечнее городских, и я торопливо
шагал по Бэк-стрит к Серкл-корт, а потом по свежему не-
тронутому снежку на единственной уложенной камнем пло-
щади к Грин-лейн, где она сворачивает за рынок. Старые
карты меня не подвели, хотя с троллейбусной линией в
Аркхеме что-то напутали, потому что я не заметил над
головой никаких проводов. Впрочем, снег все равно запо-
рошил бы рельсы. Я был рад, что пошел пешком, потому
что сверху заснеженный город выглядел удивительно кра-
сиво, а теперь мне еще не терпелось постучать в постро-
енный до 1650 года дом моих предков, со старинной дву-
скатной крышей и выступающим верхним этажом, — седь-
мой дом слева по Грин-лейн.
Когда я приблизился к нему, в ромбовидных окнах го-
рел свет, и по их очертаниям я понял, что дом остался в
точности таким, каким был в прежние времена. Верхний
этаж нависал над узкой, поросшей травой улицей, почти
соприкасаясь с верхним этажом дома напротив, так что я
оказался почти что в туннеле, когда остановился возле ка-
менного крылечка, на которое не падал снег. Тротуаров тут
не было, и к входным дверям многих домов вели высокие,
в два пролета, лестницы с железными перилами. Для меня
это было странное зрелище. Прежде я не бывал в Новой
Англии и ничего подобного никогда не видел, но мне по-
нравилось, и понравилось бы еще больше, если бы на снегу
были следы, по улицам ходили люди и хоть на нескольких
окнах не были опущены занавески.
Когда я стукнул в дверь старинным железным молот-
ком, то почувствовал страх. Наверное, он уже копился во
мне из-за непонятного моего наследства, из-за холодного
вечера и из-за тишины в этом древнем городке со стран-
166]
ними обычаями. Когда же на мой стук ответили, я совсем
перепугался, потому что не слышал шагов перед тем, как
дверь со скрипом отворилась. Но страх скоро прошел, та-
кое у стоявшего в дверях старика в халате и шлепанцах
было милое лицо. Показав мне знаком, что он немой, ста-
рик написал забавное старинное «добро пожаловать» на
восковой дощечке, которую не забыл с собой прихватить.
Он провел меня в освещенную свечами комнату с низ-
ким потолком и массивными нависающими балками, ус-
тавленную темной мебелью семнадцатого столетия. Про-
шлое здесь было как живое, во всех своих подробностях.
Я увидел пещерообразную печь и прялку, возле которой
спиной ко мне сидела согнувшись старуха в огромной ша-
ли и чепце мешком и молча работала, несмотря на при-
ближающийся праздник. В комнате почти неуловимо пах-
ло сыростью, и я удивился, почему никому не приходит в
голову разжечь огонь. Мне показалось, что кто-то сидит
на скамье с высокой спинкой, поставленной слева против
занавешенных окошек, хотя я не был в этом уверен. Уви-
денное мне не очень понравилось, и я вновь ощутил ис-
чезнувший было страх, причем страх становился тем силь-
нее, чем дольше я всматривался в благостное лицо стари-
ка, поначалу успокоившее меня, а теперь ужасавшее своей
благостью. Застывшие в неподвижности глаза и восковая
кожа навели меня на мысль, что это и не лицо вовсе, а
дьявольская маска. Тем временем слабые ручки, почему-то
в перчатках, в самых милых выражениях писали на дощеч-
ке просьбу немного подождать, потому что пока еще не
время идти на праздник.
Показав мне на кресло и на кучу книг, старик ушел, а
я сел к столу, решив и вправду почитать, и увидел, что все
книги старые и порченные временем. Среди них были давнее
издание «Чудес науки» старика Морристера, чудовищный
том «Saducismus Triumphatus» Джозефа Гланвиля, напеча-
танный в 1681 году, ужасная «Daemonolatreia» Ремигия,
увидевшая свет в 1595 году в Лионе, и, самое страшное —
никогда не упоминаемый «Некрономикон» безумного ара-
ба Абдулы Альхазреда в запрещенном переводе на латынь
[67]
Олауса Вормия. Эту книгу я никогда в глаза не видел, но
о ней шепотом рассказывали самые отвратительные вещи.
Никто со мной не заговаривал, и я слышал только какой-
то скрип с улицы и жужжание колеса, потому что молчав-
шая старуха в колпаке ни на мгновение не прерывала сво-
ей работы. И комната, и книги, и люди внушали мне бо-
лезненное беспокойство, однако легенды моих предков более
или менее подготовили меня к необычным празднествам,
поэтому я решил ждать. Итак, я взялся за чтение «Некро-
номикона» и скоро был совершенно поглощен проклятой
книгой, мысль и содержание которой были слишком от-
вратительны для здравомыслящего человека и мне не нра-
вились, как вдруг мне показалось, будто закрыли одно ок-
но напротив скамьи, тайком распахнутое незадолго до это-
го. Но прежде я услышал жужжание, однако не жужжание
старухиной прялки. Это продолжалось недолго. Старуха
все так же не отрываясь пряла, старинные часы громко
отбивали время, и я, забыв о людях на скамье, вновь по-
грузился в страшное чтение, как вдруг в комнату вошел
старик в свободном старинном одеянии и уселся на скамье
так, что я не мог его видеть. Ожидание становилось все
более неприятным, и богохульная книга у меня в руках
лишь усиливала мое волнение. Но вот пробило одинна-
дцать часов. Старик встал, скользнул к стоявшему в уголке
массивному резному сундуку и достал из него два плаща
с капюшонами. Один он надел сам, а другой накинул на
старуху, покончившую наконец со своей бесконечной пря-
жей. Оба направились к входной двери. Старуха еле пле-
лась да еще хромала, а старик, подхватив ту самую книгу,
которую я читал, кивнул мне, натягивая капюшон на свое
неподвижное лицо, или маску.
Мы вышли в не освещенный луной лабиринт старин-
ных улочек, как раз когда один за другим гасли огни за
занавешенными окнами и Сириус — Песья звезда — злоб-
но глядел на толпу закутанных в плащи людей, появляю-
щихся из дверей и образующих чудовищные процессии.
Они заполонили все улицы и медленно двигались мимо
скрипящих вывесок и допотопных фронтонов, мимо соло-
[68]
менных крыш и ромбовидных окон, разделяясь на отдель-
ные ручейки, когда попадали в узкие проходы между до-
мами, и снова соединяясь в поток, заполняющий все про-
странство под нависающими верхними этажами ветхих до-
мов и скользящий по площадям и церковным дворам в
неверном свете фонарей, напоминавших жутковато-пьяные
созвездия.
Я следовал в молчаливой толпе за моими немыми про-
водниками. Меня пихали локтями, которые казались мне
непонятно мягкими, прижимали к ненормально податли-
вым животам и грудям, но я не видел ни одного лица и
не слышал ни одного слова. Вверх, вверх, вверх тянулись
жутковатые колонны, и я заметил, что они сходятся в од-
ной точке, сводя вместе все обезумевшие улицы на верши-
не самого высокого холма в центре города, где стояла боль-
шая белая церковь. Я обратил на нее внимание, когда в
нарождающихся сумерках смотрел с горы на Кингспорт
и содрогался, потому что Альдебаран, как мне показалось,
несколько мгновений балансировал на вершине призрач-
ного шпиля.
Возле церкви было много свободного пространства, по-
ловину которого занимал церковный двор с призрачными
колоннами, а половину — мощеная площадь, порывами вет-
ра почти полностью очищенная от снега и ограниченная
угрюмой чередой старых домов с двускатными крышами
и нависающими верхними этажами. Над могилами пляса-
ли огни смерти, освещая отвратительную перспективу, в
которой не было места теням. Из той части церковного
двора, где дома не загораживали обзор, я увидел сверкание
звезд над портом, хотя сам город был погружен во тьму.
Правда, время от времени на какой-нибудь улочке зажи-
гался фонарь и извилистым путем спешил к толпе, без-
молвно исчезавшей в церкви. Я ждал, пока все не скроют-
ся в черном проеме, включая опоздавших. Старик тянул
меня за рукав, но я решил быть последним. Переступая
порог переполненного храма, перед тем как оказаться в
пугающе неведомой тьме, я оглянулся на оставляемый мною
мир, и в эту минуту фосфоресцирующий нездоровый свет
[69]
с церковного двора осветил всю вершину. Я содрогнулся.
Хотя сильный ветер смел почти весь снег, все же его не-
много осталось возле двери, но когда я посмотрел назад,
то не увидел на нем ни одного следа, даже моих следов не
было.
Внутри церковь была почти погружена во мрак, не-
смотря на зажженные фонари, ибо большая часть толпы,
бесшумно пройдя между высокими скамьями, уже исчезла
в люке, который отвратительно разинул пасть перед самой
кафедрой проповедника. Я молча шел следом за всеми к
стертым ступеням темного душного склепа. Извилистая оче-
редь ночных ходоков была ужасна, но, когда я увидел, как
они друг за другом исчезают в старинном склепе, она по-
казалась мне еще ужаснее. Потом я обратил внимание, что
лестница круто идет вниз, а мгновением позже сам вместе
со всеми шагал по зловещим ступеням из шершавого кам-
ня в сырость и непонятную вонь, и узкая винтовая лест-
ница бесконечно вилась в глубь холма, оставляя позади
мокрый камень и осыпающийся известняк. Спуск проис-
ходил в пугающей тишине, а немного погодя я заметил,
что стены и лестница вроде бы стали другими, словно вы-
рубленными в каменной глыбе. Но больше всего меня пу-
гали бесшумные шаги множества ног и отсутствие даже
самого тихого эха. Оказавшись еще ниже, я увидел боко-
вые проходы или норы, которые выходили в нашу таинст-
венную шахту из неведомой тьмы. Скоро их стало очень
много, и подземные катакомбы начали вызывать у меня
ощущение непонятной угрозы, тем более что едкий гнилой
запах сделался почти непереносимым. Я понимал, что мы
идем под горой и под Кингспортом, и содрогался от ужаса,
осознавая, насколько город стар и сколько зла скопилось
под ним.
Неожиданно появился слабый неверный свет, и я услы-
шал коварный плеск не знающих солнца вод. Меня вновь
охватила дрожь, ибо мне не нравилось все происходившее,
и я горько пожалел о том, что мои предки позаботились
известить меня о своем празднике. Когда лестница и шахта
несколько расширились, я услыхал новый звук, тоненький
[70]
жалобный стон флейты, и передо мной раскинулся беспре-
дельный простор подземного мира — необъятный ноздре-
ватый берег, освещенный столпом бледно-зеленого пламе-
ни и омываемый широкой маслянистой рекой, которая под-
нималась из неведомой бездны, чтобы влиться в черные
воды вечного океана.
Задыхаясь и почти теряя сознание, я смотрел на этот
нечестивый Эреб гигантских поганок, лепрозоидный огонь
и болотистый поток и видел, как люди в капюшонах вста-
ют полукругом возле огненной колонны. Вот он, Юлтайд,
который старше человека и переживет человека, доистори-
ческий обряд, посвященный солнцестоянию и весне, по-
беждающей снег, обряд огня и вечной зелени, света и му-
зыки. Он совершался в адском подземелье на моих глазах.
Пришедшие кланялись больному пламени и бросали в во-
ду горсти клейкого сока растений, сверкающего зеленью
на зеленом свету, Я это видел и видел, как нечто бесфор-
менное, расположившееся в отдалении, беззвучно дует в
рожок, но, когда оно дуло в него, мне казалось, я слышу
приглушенное губительное хлопанье невидимых крыльев
во враждебной мне и непроницаемой тьме. Но больше все-
го меня испугал выбрасываемый из немыслимых глубин,
словно из жерла вулкана, огненный столб без тени, какая
полагается здоровому пламени, покрывающий отвратитель-
ной ядовитой прозеленью азотистый камень. От этого ог-
ня не исходило тепло, наоборот, в нем был холод смерти
и тления.
Старик, который привел меня, теперь стоял возле само-
го огненного столба и, повернувшись лицом к толпе, не-
уклюже изображал ритуальное действо. В определенные
моменты все низко ему кланялись, особенно когда он под-
нимал над головой отвратительный «Некрономикон», и я
тоже кланялся вместе со всеми, потому что меня призвали
сюда мои предки. Потом старик подал знак едва заметному
в темноте музыканту, и он сменил свое почти неслышное
гудение на другое, тоже почти неслышное, но в ином клю-
че, отчего я неожиданно ощутил еще больший ужас и низ-
ко наклонился к покрытой лишаями земле, потеряв голову
171 ]
от страха, но не перед этим миром и не перед каким-либо
другим, а перед безумными пространствами между звездами.
Из немыслимой тьмы позади гангренозного ледяного
пламени, из адских бездн, по которым шел путь масляни-
стой реки, нежданно и неслышно явилась пляшущая орда
покорных дрессированных гибридных существ с крылья-
ми, каких никогда не видел и даже не мог бы вообразить
ни один нормальный человек Это не были ни вороны, ни
кроты, ни канюки, ни муравьи, ни любительницы крови —
летучие мыши, ни изуродованные люди. Я не могу вспом-
нить, да и зачем? Хромая, шлепали они на перепончатых
лапах, помогая себе такими же перепончатыми крыльями,
и едва приблизились к празднующей толпе, как существа
в плащах с капюшонами стали хватать их и громоздиться
на них, и один за другим они скакали прочь по берегу
неосвещенной реки, исчезая в ужасных ямах и штольнях,
где ядовитые ручьи вскармливали страшные запретные по-
токи.
Старуха, которая пряла в доме, исчезла вместе с тол-
пой, а старик остался, но только потому, что я отказался
последовать за всеми, когда он показал мне на одно из
крылатых существ. У меня подогнулись колени, стоило мне
заметить, что музыкант исчез, зато рядом терпеливо ждут
два зверя. Я отпрянул, и старик, достав стило и восковую
дощечку, написал, что он представляет моих предков, ко-
торые в этих древних местах учредили культ Юла, что мне
было назначено возвратиться сюда и что тайные обряды
еще впереди. Все это он написал старинным письмом, а
так как я еще медлил, то он достал из складок своего ши-
рокого одеяния перстень с печаткой и часы — и то и дру-
гое с фамильным гербом, — желая убедить меня в том, что
он в самом деле тот, за кого себя выдает. Лучше бы он
этого не делал, ибо известные мне семейные документы
сообщали о часах, положенных в могилу моего прапра-
прапрадедушки в 1698 году.
Тогда старик откинул капюшон и показал мне на фа-
мильные черты своего лица, отчего я задрожал еще силь-
нее, так как не сомневался, что вижу дьявольскую воско-
I 72 ]
вую маску. Крылатые звери принялись нетерпеливо возить
лапами по лишайнику, и, насколько я заметил, старик то-
же стал проявлять нешуточное беспокойство. Когда же один
из зверей двинулся было прочь, старик стремительно обер-
нулся и схватил его, но с того, что было его лицом, слетела
маска. И тогда, так как это чудовище из ночного кошмара
загораживало каменную лестницу, по которой мы спусти-
лись в подземелье, я бросился в маслянистую адскую реку,
которая, бурля, вливалась в море. Я бросился в гнилое ва-
рево подземных кошмаров прежде, чем мои истошные кри-
ки привлекли ко мне внимание скрытых в чумных водах
черных легионов.
В больнице мне рассказали, что меня случайно замети-
ли на рассвете в порту Кингспорта — полузамерзшего, но
из последних сил цеплявшегося за доску, посланную мне
счастливым случаем. Еще мне рассказали, что на развилке
я свернул не в ту сторону и свалился с утеса в Орандж-
пойнт, о чем им стало известно из моих следов на снегу.
Я не мог спорить, потому что утром все было не таким,
как вечером. Все было не таким. В огромные окна я видел
море крыш, и лишь одна из пяти сохранилась от прежних
времен, а с улицы доносился шум троллейбусов и машин.
Они утверждали, что я в Кингспорте, и я не мог им ничего
возразить. Но когда, услышав, что больница расположена
возле старой церкви на Центральном холме, я потерял со-
знание, меня перевезли в Аркхем в больницу Святой Ма-
рии, где мне могли обеспечить лучший уход. Здесь мне
понравилось, потому что врачи оказались людьми терпи-
мыми и с широкими взглядами и даже достали для меня
из библиотеки Мискатоникского университета строго храни-
мую там книгу «Некрономикон» Абдулы Альхазреда. Прав-
да, они говорили об «остром психозе» и советовали мне
выбросить из головы все беспокойные мысли.
Итак, я прочитал страшную главу, вдвойне содрогаясь,
потому что не узнал из нее ничего нового. Я сам все видел,
что бы ни говорили следы на снегу, но совсем забыл, где
видел. И не было никого в часы моего бодрствования, кто
бы мог напомнить мне, где я это видел, однако над моими
[73]
снами властвует страх из-за слов, которые я не смею по-
вторить. Тем не менее я стараюсь быть храбрым и проци-
тирую здесь один-единственный параграф, в меру моих
способностей переведенный мною на английский язык с
весьма странной вульгарной латыни.
«Подземные каверны, — пишет сумасшедший араб, — су-
ществуют не для любопытных глаз, ибо их чудеса ужасны.
Проклята та земля, на которой мертвые мысли живут в
новых воплощениях, и порочен тот разум, что не имеет
головы. Мудро сказал Ибн-Скакабао, что счастлива та мо-
гила, в которой не лежит колдун, и счастлив тот ночной
город, в котором все колдуны обращены в прах. В старину
говорили, что душа, купленная дьяволом, не спешит из
кладбищенской глины, но кормит и учит червя, который
ест, пока из гнили не появится ужасный росток жизни,
пока бездумные мусорщики не навощат его искусно, что-
бы рассердить, и не раздуют, чтобы раздражить. Огромные
норы роют втайне там, где нужно быть земным порам и где
научаются ходить те, кто должен ползать».
ЦВЕТ ИЗ ИНЫХ МИРОВ
К западу от Аркхема много высоких холмов и долин с
густыми лесами, где никогда не гулял топор. В узких, тем-
ных лощинах на крутых склонах чудом удерживаются де-
ревья, а в ручьях даже в летнюю пору не играют солнеч-
ные лучи. На более пологих склонах стоят старые фермы
с приземистыми каменными и заросшими мхом построй-
ками, хранящие вековечные тайны Новой Англии. Теперь
дома опустели, широкие трубы растрескались и покосив-
шиеся стены едва удерживают островерхие крыши.
Старожилы перебрались в другие края, а чужакам здесь
не по душе. Никто не прижился на фермах, ни франкока-
надцы, ни итальянцы, ни поляки. Как ни старались, ничего
у них не получилось. У всех с первых же дней пробужда-
лась фантазия, и, хотя жизнь текла своим чередом, вооб-
ражение лишало покоя и навевало тревожные сны. Потому
чужаки и спешили уехать, а ведь старый Эмми Пирс не
рассказывал им ничего из того, что он помнит о старых
временах. С годами Эмми стал совсем чудным, вроде как
не в своем уме. Он единственный, кто знает всю правду о
прошлом и не боится расспросов, но ему не позавидуешь.
Ведь не боится он потому, что его дом стоит на отшибе
рядом с полем и проезжими дорогами.
Когда-то по холмам и долинам вилась тропка, которая
вела прямо к окаянной пустоши, но по ней давно переста-
ли ходить, так как здесь проложили другую дорогу, обо-
гнувшую ее с юга. Следы прежней виднеются, несмотря на
наступающий лес, и она сохранится, даже когда большая
часть низин уйдет под новое водохранилище. Почернев-
шие деревья вырубят, и проклятая пустошь погрузится в
[75]
воду. Тайны тех странных дней останутся неразгаданными,
вроде тайн старого океана или происхождения земли.
Когда я отправился по холмам и долинам наметить ме-
сто для будущего водохранилища, меня предупредили, что
это проклятый край. Я услыхал о пустоши в Аркхеме, а
поскольку этот старинный городок весь пропитан легенда-
ми о ведьмах, то я подумал: видно, речь идет о чем-то
таком, о чем бабушки шепчут своим внукам. Да и само
выражение «окаянная пустошь» показалось мне неожидан-
ным и каким-то театральным. Любопытно, как оно попало
в предания благочестивых пуритан, подумал я тогда, но,
увидев темную чересполосицу долин и склонов, перестал
удивляться чему-либо, кроме древних тайн самого края.
Я оказался в пустоши утром, но ее застилала густая тень.
Деревья росли слишком близко друг к другу, и у них были
слишком толстые стволы для здорового леса Новой Анг-
лии. Слишком тихо было под их кронами, а земля после
долгих лет запустения размякла, опрела и покрылась мхом.
На открытых местах вдоль старой дороги притулились
заброшенные фермы. На одних уцелели и дома, и все при-
стройки, на других — дом и один-два сарая, а иногда в
глаза бросались лишь труба или погреб. Там царствовали
сорняки и вереск, и в них чудилось что-то неуловимо ди-
кое. Во всем ощущалось беспокойство и вместе с тем уны-
ние, присутствие чего-то нереального, словно неведомая
сила исказила перспективу или светотень. Неудивительно,
что тут никто не задерживался, в таких местах нельзя жить.
Местность напоминала пейзажи Сальватора Розы или гра-
вюру, иллюстрирующую готический роман.
Но окрестности не шли ни в какое сравнение с самой
окаянной пустошью. Я понял это, как только спустился в
долину. Никакое иное название ей бы не подошло, да дру-
гую впадину так бы и не назвали. Можно подумать, что
неизвестный поэт увидел выжженное пространство и от-
чеканил это определение. Должно быть, пожар уничтожил
дома и посевы, но почему на пяти акрах земли с тех пор
ничего не выросло и они зияли среди полей и лесов, как
страшное серое пятно? Пустошь раскинулась к северу от
[76]
старой дороги, заняв клочок земли и по другую сторону.
Мне не хотелось к ней приближаться, но мой путь проле-
гал через долину, и я никак не мог ее обойти. Вокруг не
росло ни травинки. Землю застилали груды серой пыли
или пепла, почему-то не тронутые порывами ветра. По-
одаль стояли чахлые, низкие деревья, а омертвевшие ство-
лы или повалились, или, чернея, догнивали на корню. Я при-
бавил шагу, заметив раскиданные кирпичи от печной тру-
бы и погреба и черную пасть заброшенного колодца. Его
застоявшиеся пары переливались на солнце фантастичес-
кими оттенками. Даже темная лесная гряда по сравнению
с пустошью казалась благополучной, и меня больше не
изумлял боязливый шепот жителей Аркхема. Вблизи не
было ни домов, ни развалин, наверное, край с давних пор
считался глухим и уединенным. Возвращаясь в сумерках,
я не решился вновь пересечь пустошь и добрался до города
окольными дорогами. Темное, бескрайнее небо без единого
облака усугубляло тревогу, и я почувствовал, как ледяной
страх с каждой минутой все глубже проникает мне в душу.
Вечером я спросил стариков об окаянной пустоши и
поинтересовался, что значит выражение «странные време-
на» и почему о них избегают говорить. Мне отвечали не-
внятно и сбивчиво, но все же я понял, что речь идет не о
старом предании, а о событиях, случившихся всего сорок
с лишним лет назад — в восьмидесятые годы. Мои собе-
седники многое забыли, их воспоминания противоречили
одно другому, но можно было догадаться, что в «странные
времена» в долине сгорела ферма, а жившая на ней семья
то ли исчезла, то ли погибла в огне. Они не ручались за
точность своих слов, но все как один просили меня не
обращать внимания на бредовые россказни старого Эмми
Пирса. Именно поэтому я наведался к нему следующим
утром, узнав, что он живет один в полуразвалившейся хи-
жине с густым, запущенным садом. Его жилище внушало
страх своей ветхостью, от него исходил гниловатый запах,
типичный для домов, простоявших слишком долго. Мне
пришлось настойчиво стучать. Наконец вышел старик и не-
уверенно прошаркал к двери. Похоже, мое появление его
[77]
совсем не обрадовало. Эмми выглядел бодрее, чем я ожи-
дал, но его глаза были как-то странно потуплены, а неряш-
ливая одежда и длинная седая борода красноречиво сви-
детельствовали о том, что он давно махнул на себя рукой
и ни с кем не общается.
Я притворился, будто зашел по делу, надеясь, что он
рано или поздно разговорится, рассказал ему о прогулке
по окрестностям и задал несколько общих вопросов о здеш-
них краях. Но он сразу сообразил, что к чему, да и вообще
оказался неглупым и образованным. В отличие от местных
жителей Эмми не возражал против того, что леса и фермы
окажутся под водой, хотя, возможно, потому, что его дом
стоял у дороги и ему ничто не угрожало. Казалось, он
испытывал облегчение оттого, что мрачные долины, кото-
рые исходил вдоль и поперек за свою долгую жизнь, на-
конец исчезнут. Хорошо, что они уйдут под воду, сказал
он, но лучше бы их затопило еще в те странные времена.
Его сиплый голос перешел в шепот, он наклонился и по-
грозил кому-то указательным пальцем правой руки.
Так я впервые услышал эту историю. Он тихонько бор-
мотал, а меня не однажды пробирал озноб, хотя день выдал-
ся по-летнему жарким. Мне часто приходилось прерывать
старика и уточнять научные термины, которые он запо-
мнил, прислушиваясь к разговорам ученых, и восстанав-
ливать логику происходившего, так как он многое пропус-
кал. Когда он закончил, я уже не удивлялся, что память
его подводила, а другие и вовсе не желали говорить об
окаянной пустоши. Я поспешил вернуться в отель до за-
ката и первых звезд и наутро выехал в Бостон. Ноги моей
здесь больше не будет, твердил я себе. Да пропади он про-
падом, этот сумрачный край с его вымершей долиной, пеп-
лом и проклятым колодцем. Черт с ними, с их темными
тайнами, скоро от них ничего не останется, уйдут на дно,
и слава Богу. Но даже тогда меня не потянет ночью в
окрестные долины, и уж во всяком случае я не отправлюсь
туда при зловещем сиянии звезд. А если мне доведется
еще раз побывать в Аркхеме, я ни за что не стану пить
тамошнюю воду.
[78]
Все началось с метеорита, сказал старый Эмми. В на-
ших местах давным-давно, наверное со времен охоты на
ведьм, ни о каких диковинных легендах и слуха не было.
В лесные чащи на западе ходили спокойно, а если и боя-
лись чего-либо, то уж не их, а маленького острова в Мис-
катонике, где дьявол вершил суд возле старого каменного
алтаря, который был там еще до индейцев. Ни леса, ни
темень в них никого не пугали. Но как-то днем на небо
выплыло большое облако, послышались взрывы, а над до-
линой поднялся столб дыма. К вечеру весь Аркхем знал,
что с неба на ферму Нейхема Гарднера упала огромная
скала, прямо за колодцем. В ту пору на месте окаянной
пустоши стоял чистый белый дом Нейхема Гарднера и его
окружал цветущий сад.
Нейхем отправился в город рассказать о камне и по
дороге завернул к Эмми, которому было сорок лет, поэто-
му любую странность он запоминал на всю жизнь. На дру-
гое утро из Мискатоникского университета приехали три
профессора, и Эмми с женой отправились вместе с ними
на ферму Нейхема поглядеть на посланца небес, наличие
которого пришлось признать даже профессорам. Он лежал
на выжженной земле возле колодца, и ученых удивило, что
Нейхем назвал камень огромным. Он уменьшился за день,
пояснил озадаченный фермер, и указал на выемку в земле
и примятую траву у колодца. Ему резонно возразили, что
камни не уменьшаются. От метеорита исходил ровный жар,
и, по словам Нейхема, ночью он чуть заметно светился.
Профессора постучали по нему молотками. Камень ока-
зался непривычно мягким, и они не стали его раскалывать,
а отрезали кусок. Он жег руки и никак не остывал, тогда
его положили в ведро и повезли в лабораторию. На обрат-
ном пути ученые остановились у Эмми. Миссис Пирс об-
ратила внимание, что кусок сплющился и прожег днище,
но профессора уже не проявили прежнего скептицизма.
Через день — все это случилось в июне 1882 года —
профессора не на шутку встревожились. Заехав по дороге
к Эмми, они сообщили ему, что обломок начал выкиды-
вать странные номера и под конец исчез вместе со стек-
[79]
лянной колбой. Ученые упомянули о его чувствительности
к кремнию. Опыты повергли их в замешательство. Снача-
ла его разогрели на углях, но он даже не выделил газ.
Соединение с раствором борной дало отрицательный ре-
зультат. Он не реагировал на перепады температуры, в том
числе и в кислородно-водородной трубке с гремучим га-
зом. Обломок легко ковался и светился в темноте, но по-
прежнему не желал остывать. Вскоре это вызвало в уни-
верситете настоящий переполох. Спектроскоп выявил в нем
полосы необычайных тонов, не похожих ни на один из
оттенков цветовой гаммы. Ученые робко заговорили о но-
вых элементах, причудливой оптике и прочих особеннос-
тях камня и признали, что столкнулись с неизвестным фе-
номеном.
В ходе опытов обломок соединяли с разными реаген-
тами. Ни вода, ни хлористая кислота на него не подейст-
вовали. От азотной кислоты и царской водки он зашипел
и стал разбрызгивать плевки. Эмми с трудом припомнил
названия, но узнал некоторые растворы, когда я перечис-
лил их в привычном порядке. Там были нашатырный спирт
и едкий натр, спирт и эфир, тошнотворный карбон дисуль-
фид и дюжина других. Хотя за это время он стал гораздо
легче и немного остыл, его составляющие не изменились,
значит, по сути, ничего не изменилось. Несомненно, это
был металл, обладавший магнетическими свойствами. После
погружения в жидкие растворы на нем обозначились та-
инственные отпечатки, похожие на те, что раньше обнару-
живали на железных метеоритах. Когда обломок еще по-
холодел, решили переложить его в стеклянную колбу. О ре-
зультатах профессора уже сказали, добавив, что утром на
деревянной полке остался обгорелый след. Все это они
рассказали Эмми, задержавшись у его двери. Он вновь по-
ехал с ними посмотреть на каменного посланца звезд, но на
сей раз не взял с собой жену. Метеорит ощутимо умень-
шился, и даже здравомыслящие ученые не могли усом-
ниться в истинности этого. Возле колодца у сжавшейся
коричневой глыбы образовалось пустое пространство со
впадинами, а сам он занимал пять футов вместо семи. Он
[80]
по-прежнему был горячим. Профессора достали молоток
и долото и откололи еще один кусок, покрупнее. Теперь
им удалось продолбить метеорит довольно глубоко, и они
обнаружили, что структура камня неоднородна.
В него был впаян цветной шар, похожий по оттенку на
один из составляющих цветов метеора. Впрочем, цвет —
это условное обозначение, и это слово возникло лишь из-
за невозможности подобрать какое-то другое. Глобула бы-
ла гладкой, хрупкой, что выяснилось при постукивании.
Один из профессоров довольно сильно ударил по ней мо-
лотком, и она с хлопком взорвалась. Ничего не осталось,
даже маленького осколка. Они увидели пустое простран-
ство около трех дюймов в диаметре. Все подумали, что в
сердцевине могут быть скрыты и другие глобулы, которые
выявятся по мере уменьшения камня.
Вскоре профессора уехали, забрав с собой обломок. В ла-
боратории быстро выяснилось, что его состав столь же за-
гадочен, как и состав его предшественника. Он был плас-
тичен, горяч, неярко светился, немного остывал при сопри-
косновении с крепкими кислотами, обладал неизвестной в
природе цветовой гаммой и растворялся в воздухе, выде-
ляя кремниевую смесь. По окончании опытов ученые не
смогли его классифицировать. Ничего подобного на земле
не встречалось, это был осколок мира, наделенный непо-
нятными свойствами и подчинявшийся чуждым законам.
В ту ночь в округе бушевала гроза. Когда на следую-
щий день профессора в очередной раз приехали на ферму
к Нейхему, их ждало горькое разочарование. Должно быть,
магнитный камень обладал электрическими свойствами. По
выражению Нейхема, он только и делал, что «притягивал
свет». За час фермер насчитал шесть вспышек, но, когда
гроза закончилась, от камня осталась только яма возле ста-
рого колодца. Раскопки ни к чему не привели, и ученые
подтвердили факт исчезновения метеорита. Им ничего не
оставалось, как вернуться в лабораторию и наблюдать за
тающим день ото дня обломком, который они держали в
свинцовом ящике. Он просуществовал неделю, но ничего
нового они не узнали.
[81 ]
Через некоторое время ученые уже и сами не верили
своим глазам. Они сомневались, что видели частицу без-
донной небесной пропасти, странного, таинственного вест-
ника иных миров и другой реальности.
Естественно, что в аркхемских газетах появилось много
статей и заметок на эту тему. Упавший метеорит быстро
стал сенсацией, и к Нейхему Гарднеру и его семье зачас-
тили репортеры. Статью о метеорите напечатала и одна
бостонская газета. Нейхем сделался местной достоприме-
чательностью. По словам Эмми, это был худощавый при-
ветливый человек лет пятидесяти, мирно живший в своем
доме с женой и тремя сыновьями. Он и Эмми знали друг
друга с давних пор, дружили семьями, и Эмми даже спустя
полвека отзывался о нем с неизменной теплотой. Кажется,
Нейхему немного льстило, что его ферма привлекла такое
внимание. Летом он частенько говорил о метеорите, хотя
свободных минут у него было мало. В июле и августе он
целыми днями косил и заготавливал на зиму сено на де-
сятиакровой пашне вдоль Чепменс-Брук, и от его дребез-
жащей повозки на дороге осталась глубокая колея. Работа
утомляла его сильней, чем в прошлые годы, и он решил,
что понемногу начинает сказываться возраст.
Затем настала пора сбора урожая. Груши и яблоки не-
торопливо наливались соками, и Нейхем мог поклясться,
что такого изобилия в его садах еще не наблюдалось. Пло-
ды выросли на удивление крупными и наливными, а так
как для них не хватало бочек, то ему пришлось заказать
новые. Но когда все созрело, на него обрушилась первая
беда. Во всем этом красочном великолепии не нашлось ни
одного съедобного плода. Яблоки и груши горчили до тош-
ноты, и Гарднеры с отвращением выплевывали полупро-
жеванные куски. Помидоры и лимоны оказались ничуть
не лучше. Нейхему стало ясно, что метеор отравил почву,
но, слава Богу, его пашни были далеко от дома, на холмах.
Зима нагрянула рано и обрушила на округу сильные
морозы. Эмми виделся с Нейхемом реже обычного, но за-
метил, что тот выглядел огорченным. Его близкие тоже как
будто притихли. Они стали реже ходить в церковь и на со-
[82]
брания в местном клубе. Никто не мог понять причину их
глубокой меланхолии, но Гарднеров словно подменили. Они
стали жаловаться на здоровье и смутное беспокойство. Ней-
хем объяснил их волнение тем, что на снегу появились
непонятные следы. Это были обычные следы зайцев, белок
и лисиц, но теперь они как-то странно переставляли лапы,
заявил он. Эмми выслушал приятеля без особого интереса
и решил, что ему в последнее время мерещится всякий
вздор. Но однажды, проезжая ночью мимо фермы, он уви-
дел зайца. Светила луна, и Эмми разглядел, что прыжки
перебегавшего дорогу зайца на диво широкие. И Эмми, и
его коню это не понравилось, а конь к тому же чуть не
пустился прочь во весь опор, но Эмми, к счастью, его удер-
жал. С тех пор он с большим доверием стал относиться к
рассказам Нейхема и задумался, отчего собаки Гарднеров
по утрам трясутся от каждого шороха и будто разучились
лаять.
В феврале мальчишки Макгрегоров из Мидоу-хилл от-
правились поохотиться на сурков и невдалеке от фермы
Гарднеров подстрелили странного зверька. Его пропорции
немного изменились, хотя описать это невозможно, а на
мордочке застыло выражение, какого никто никогда у сур-
ков не видел! Мальчишки перепугались и бросили его, так
что все узнали об этом только из их рассказов. Однако то,
что лошади ускоряют шаг возле дома Нейхема, заметили
многие, и это стало пищей для местных легенд.
Люди божились, что на ферме Нейхема снег тает бы-
стрее, чем в других местах, а в начале марта в лавке Пот-
тера разгорелся жаркий спор. Стивен Райс проезжал ут-
ром мимо фермы Гарднеров и заметил вдоль дороги под
деревьями громадные вонючие кочаны невиданного цвета.
Они были чудовищного вида, и его лошадь захрапела от
вони, которую нельзя описать словами. Днем несколько
человек отправились поглядеть на чудо природы и реши-
ли, что на здоровой земле такое не вырастет. Пошли раз-
говоры о неудачном урожае прошлого года, и вскоре слух
об отравленной почве облетел всю округу. Никто не со-
мневался, что яд просочился в почву от метеорита. Фер-
[83]
меры припомнили, что камень показался очень странным
ученым из города, и обратились к ним за разъяснениями.
Профессора вновь посетили Нейхема, но, изначально
не любя сказки и предания, были весьма консервативны в
своих оценках. Они согласились, что кочаны ни на что не
похожи, но у них всегда причудливая форма, хотя не ис-
ключено, что в землю проникли какие-то частицы метео-
рита, но их скоро вымоют весенние дожди. Что же до сле-
дов и перепуганных лошадей, то это всего лишь местные
небылицы, и не более того. Да и чему удивляться? Метео-
риты не каждый день падают в сельской глуши. Однако
серьезные люди не верят в предрассудки и не прислуши-
ваются к глупым россказням. Тем дело и закончилось, уче-
ные пожали плечами и уехали, поэтому в странное время
их не было рядом. Лишь один из них, когда полтора года
спустя ему дали в полиции для анализа две колбы с пылью,
вспомнил, что цвет кочанов был очень близок неземной
окраске обломка камня, исследованного в лаборатории, а
также хрупкой глобулы. У пыли был тот же цвет, однако
со временем он поблек.
Почки на деревьях Нейхема набухли раньше времени,
и по ночам их ветки зловеще шелестели на ветру. Теддиус,
средний сын Нейхема, парень лет пятнадцати, утверждал,
что они раскачиваются и в безветренную погоду, но от его
слов поспешили отмахнуться. Тревога словно витала в воз-
духе. Гарднеры приобрели привычку прислушиваться к че-
му-то, что сами не могли определить, к какому-то неу-
ловимому источнику мучивших их предчувствий. В это
время их сознание отключалось и они погружались в
странный полусон. К сожалению, с каждой неделей это
случалось все чаще, и в округе стали откровенно погова-
ривать о том, что Гарднеры рехнулись. Когда расцвела
камнеломка, она не составила исключения, и цветы у нее
были пусть иного оттенка, чем у кочанов, но очень похо-
жего и, главное, никому не известного. Нейхем отвез не-
сколько цветов в Аркхем и показал редактору «Газетт», но
этот солидный господин лишь посмеялся над сельским
простаком и опубликовал шутливую статью о невежестве
[84]
и суевериях. Что говорить, Нейхем совершил ошибку, рас-
сказав флегматичному горожанину о бабочках-траурницах,
полюбивших камнеломки.
В апреле на окрестных фермеров что-то нашло, и они
перестали ездить по дороге, что шла рядом с фермой Ней-
хема, отчего она вскоре пришла в негодность. Дело было
в растительности: плодовые деревья расцвели ярко и пыш-
но, сверкая фантастическими красками, а во дворе сквозь
каменистую почву пробились редкостные травы, извест-
ные, верно, только ботаникам, которые могли бы устано-
вить связь между ними и местной флорой. Вокруг не было
ни дерева, ни куста нормального цвета, кроме зеленой тра-
вы и листьев на деревьях, а все остальное стало больного,
лихорадочного оттенка, неизвестного на земле. «Голланд-
ские брыжжи» источали угрозу, а в разросшихся кровян-
ках угадывалось что-то вызывающее и порочное. Эмми и
Гарднеры решили, что цветом большинство деревьев похо-
жи на глобулу из метеорита. Нейхем раскопал и засеял
десятиакровое пастбище и поле за холмом, но не стал тро-
гать землю вокруг дома. Взрыхлять и окучивать ее не име-
ло смысла, и он надеялся лишь, что дикая летняя поросль
высосет из нее весь яд. Теперь он был готов почти ко
всему и не мог избавиться от ощущения, будто кто-то пря-
чется неподалеку и ждет, чтобы его услышали. Конечно,
на него подействовала изоляция, но еще больше отвержен-
ность повлияла на его жену. Сыновья держались спокой-
нее, все-таки они каждый день ходили в школу, но и они
не остались равнодушны к злобным слухам. Больше дру-
гих страдал Теддиус, да он и был самым впечатлительным.
В мае на ферме появились насекомые, и от непрестан-
ного жужжания и гудения Гарднеров одолела бессонница.
Нашествие мошкары превратилось в ночной кошмар. Му-
хи и комары тоже заметно изменились и летали не так,
как прежде. Гарднеры боязливо озирались по сторонам и
за чем-то следили, но за чем именно — и сами не могли
сказать. Они признали, что Теддиус был прав, говоря о
деревьях. Миссис Гарднер тоже увидела из окна качаю-
щиеся ветки, когда ей не спалось и она глядела, как на-
[85]
бухшие кленовые ветви шевелились в лунном свете, хотя
ночь выдалась безветренной. Должно быть, в них бродили
соки. Теперь все стало странным. Однако следующее от-
крытие принадлежало не Гарднерам, ибо их внимание при-
тупилось и они проглядели очередную странность, бросив-
шуюся в глаза заезжему робкому коммивояжеру из Бол-
тона, который не имел ни малейшего понятия о местных
легендах. В Аркхеме он рассказал об увиденном, и когда
«Газетт» напечатала короткую заметку, фермеры и сам Ней-
хем обратили внимание на ночную темь. Коммивояжер до-
брался до долины поздней беззвездной ночью, но за не-
сколько миль от фермы мгла начала рассеиваться, и это
его удивило. Дом и сад неярко, но отчетливо светились.
Казалось, что свет исходил от деревьев, травы, листьев и
цветов, а в какую-то минуту что-то сверкнуло во дворе
рядом с амбаром.
До поры до времени болезнь как будто щадила траву,
и коровы мирно паслись около дома, но к концу мая у них
испортилось молоко. Нейхем перегнал стадо на взгорье, и
все пришло в норму. Но вскоре после этого травы и листья
постигла общая участь — их зелень выцвела, они посерели
и сделались чахлыми и ломкими. Из посторонних на фер-
ме бывал только Эмми, да и то все реже и реже. Когда в
школе кончились занятия, Гарднеры оказались отрезанны-
ми от мира. Иногда они поручали Эмми купить им что-
нибудь в городе. Их душевный надлом и общая слабость
стали очевидны, и никто не удивился, узнав, что миссис
Гарднер сошла с ума.
Это случилось в июне, незадолго до первой годовщины
падения метеорита. Бедная женщина кричала и билась в
истерике, уверяя, что воздух дрожит и светится. В ее речи
не было ни одного существительного, лишь глаголы и мес-
тоимения. Что-то двигалось, менялось, светилось, и в ушах
у нее звучали сигналы, которые не были похожи на обыч-
ные звуки. Что-то у нее забрали, что-то из нее вытянули...
что-то к ней привязали, чего не надо было. Нейхем не стал
отправлять ее в психиатрическую лечебницу, позволив ей
бродить по дому, пока она не представляла угрозу для
[86]
близких. Даже когда она начала буйствовать, он не пред-
принял никаких шагов. Но когда она принялась пугать
сыновей и Теддиус чуть не потерял сознание, увидев, как
она строит ему дикие гримасы, Нейхем запер ее на черда-
ке. К июлю она разучилась говорить и стала ползать на
четвереньках, а на исходе месяца муж заметил, что в тем-
ноте от нее исходит свечение. Теперь он понял, что мута-
ция коснулась и ее.
Незадолго до этого беда стряслась с лошадьми. Что-то
разбудило их среди ночи, отчего они громко заржали и
принялись бить копытами. Успокоить их оказалось невоз-
можно, и, едва Нейхем отпер двери, они понеслись прочь,
как испуганные олени. Понадобилась неделя, чтобы отыс-
кать и вернуть всю четверку, но они стали совершенно
неуправляемыми, и Нейхем был вынужден их пристрелить
ради их же блага. Он одолжил лошадь у Эмми для пере-
возки сена, однако она не желала приближаться к амбару.
Лошадь упиралась, била копытами, выла, как собака, так
что в конце концов Нейхем отвел ее во двор и сам с сы-
новьями принялся тянуть тяжелые телеги к сеновалу. Рас-
тения покрывались пепельным налетом и ломались при
каждом прикосновении. Даже цветы с их диковинными
лепестками приобрели сероватый оттенок. Фрукты смор-
щились, и на них нельзя было смотреть без отвращения,
не то что есть. У астр и золотарников были больные и
серые цветы, а розы, циннии и алтеи внушали такой страх,
что Зенас, старший сын Нейхема, немедленно их срезал.
Раздувшиеся насекомые к середине лета сдохли. Даже пче-
лы покинули свои ульи и улетели в лес.
К сентябрю от растений осталась лишь груда пепла.
Гарднер боялся, что деревья тоже засохнут и отомрут, не
успев высосать отраву из почвы. Его жена целыми днями
истошно кричала, не давая ему и сыновьям ни минуты
покоя. Теперь они сами остерегались соседей, и когда в шко-
ле возобновились занятия, мальчики остались дома. В один
из своих несчастных визитов Эмми заметил, что вода в
колодце испортилась. У нее изменился вкус, не то чтобы
она стала гнилой или соленой, но для питья совершенно
[87 1
не годилась. Эмми посоветовал приятелю выкопать новый
колодец в другом месте и пользоваться им до тех пор, пока
земля не обезвредится. Однако Нейхем пропустил его сло-
ва мимо ушей, очевидно смирившись с тем, что вокруг
него все гибнет и рушится. Он и мальчики продолжали
черпать воду из отравленного источника, не думая о по-
следствиях. Столь же безразлично относились они и к еде,
питаясь оставшимися в амбаре скудными запасами, и мо-
нотонно благодарили Господа за каждый прожитый день,
хотя эти дни протекали бесцельно и однообразно. Ими
овладела апатия, как будто они уже наполовину перебра-
лись в иной мир и шаг за шагом продвигались к неотвра-
тимому концу.
Теддиус обезумел в сентябре, выйдя из дома к колодцу.
Он вышел с ведром, а вернулся без ведра, крича и разма-
хивая руками. Порой он начинал дурацки хихикать или
бормотал что-то «о плавающих в глубине полосах света».
Два сумасшедших в доме — тяжкое испытание, однако Ней-
хем держался стойко. Неделю его сын оставался на свобо-
де, пока не начал спотыкаться и падать. Тогда отец был
просто вынужден запереть его наверху, через коридор от
матери. То, как они кричали за запертыми дверями, было
очень страшно. Больше всех пугался маленький Мервин,
которому казалось, что они говорят на каком-то жутком,
неземном языке. Когда заболел старший брат, мальчик стал
очень впечатлительным и беспокойным.
Примерно в то же время на ферме подохли птицы и на-
чался падеж скота. Куры окрасились в серый цвет и быстро
испустили дух, а их мясо было сухим и дурно пахло. Сви-
нья страшно разжирела, а затем, непонятно почему, превра-
тилась в настоящее чудовище. Ее мясо, конечно же, оказа-
лось несъедобным, и Нейхем впал в отчаяние.
Сельские ветеринары как огня боялись фермы Гардне-
ров, да и врачи из Аркхема не желали к нему ехать. По-
добно птицам, свинья покрылась серым налетом, и хруп-
кие кости ломались у нее на ходу. Перед тем как сдохнуть,
она развалилась на части и у нее изменились глаза и мус-
кулы. Это было необъяснимо, ведь она не ела ничего рас-
[88]
тущего на ферме. Чуть позже та же беда обрушилась на
коров. Они ссыхались на глазах, и признаки распада всег-
да были одинаковы — естественная окраска сменялась пе-
пельной, а костяк истончался и дробился. Нейхем по-преж-
нему не понимал, как в них проникла эта отрава, — и сви-
ней и коров держали в большом сарае, а корма привозили
с дальнего пастбища на холмах. Занести смертоносный ви-
рус было просто неоткуда, а значит, болезнь развивалась
естественным путем. Но ни одна известная болезнь не вы-
зывала подобных симптомов. К августу — ко времени сбо-
ра урожая на ферме вымерла вся живность, а три собаки
убежали как-то ночью, и больше о них не слышали. Пять
кошек удрали еще раньше, но Гарднеров это не слишком
встревожило. Мышей на ферме не осталось, а без миссис
Гарднер кошкам здесь стало невмоготу. Она единственная
заботилась о них и любовалась их грациозными движе-
ниями.
Девятнадцатого октября Нейхем с трудам добрел до
дома Эмми и сообщил ему ужасную новость. Теддиус умер
в комнате наверху, и обстоятельства его кончины были
столь чудовищны, что отец не рискнул поведать о них да-
же близкому другу. Нейхем выкопал могилу на огорожен-
ном семейном кладбище за фермой и похоронил жалкие
останки. Болезнь, погубившая его сына, не могла прийти
извне — никто не дотрагивался до маленького оконца и
запертой двери, — но она протекала почти так же, как у
скота в сарае. Эмми и его жена постарались утешить уби-
того горем отца, но сами были не в силах унять нервную
дрожь. Казалось, что Гарднеры притягивали к себе разру-
шение и смерть. Все, с чем они соприкасались, гибло в
страшных мучениях. Их дом словно овевало дыхание иных,
безымянных миров. Эмми без всякой охоты проводил Ней-
хема и помог ему успокоить истерически рыдавшего Мер-
вина. Зенас вел себя иначе. В последнее время он ничего
не делал, всматривался куда-то вдаль и безропотно пови-
новался отцу. Эмми подумал, что судьба решила его по-
щадить. Мервин снова и снова заходился в громком плаче,
и в ответ сверху доносился чуть слышный, жалобный вой.
[89]
Когда Эмми удивленно посмотрел на Нейхема, тот объяс-
нил, что его жена очень ослабела. Надвигалась ночь, и
Эмми поспешил распрощаться с хозяином. Даже много-
летняя дружба не могла удержать его на земле, где в тем-
ноте светились растения, а деревья независимо от ветра то
раскачивались, то вдруг замирали. К счастью, Эмми был
человеком уравновешенным и не любил фантазировать. Со-
поставь он факты, проанализируй все до конца и дай волю
воображению, его бы захлестнуло безумие. Но и для него
пережитое не прошло бесследно. Он не стал маньяком, но
все же утратил прежнее здравомыслие. Он возвращался в
сумерках, и в его ушах звучали голоса сошедшей с ума
женщины и крики нервного мальчика.
Через три дня Нейхем прибежал к Пирсам и, не застав
хозяина, рассказал его жене еще одну страшную новость.
Он запинался от волнения и с трудом подбирал слова. На
сей раз жертвой неведомой силы стал маленький Мервин.
Он исчез. Отправился куда-то ночью с фонарем и ведром
и... пропал. До этого он сутками плакал навзрыд и не по-
нимал, что творится вокруг. Нейхем проснулся от его от-
чаянного вопля, подошел к двери, но мальчик как сквозь
землю провалился. Ни следов на дорожке, ни отсвета от
фонаря. Отец решил, что фонарь и ведро исчезли вместе
с ним, но наутро после бесплодных поисков в окрестных
лесах он заметил у колодца сплющенный кусок железа.
Присмотревшись, он различил в нем согнутую ручку, об-
ручи и остов фонаря. Истинная правда, а хуже всякого
наваждения. Миссис Пирс обомлела от ужаса, а вернув-
шийся Эмми, выслушав рассказ, впервые растерялся. Мер-
вин пропал, и советоваться с другими соседями не имело
смысла: они уже давно остерегались Гарднеров. Ехать в
Аркхем ему тем более не стоило, горожане подняли бы его
на смех. Тед ушел, и вот настал черед Мервина. Что-то
подкрадывалось и ждало, когда его увидят и услышат. Скоро
уйдет и Нейхем. Он попросил Эмми позаботиться о его
жене и Зенасе, если те его переживут. Наверное, это нака-
зание, но за что? Ведь он всю жизнь, как мог, следовал
Божьим заповедям.
190]
После этого Эмми две недели не виделся с Нейхемом,
а потом забеспокоился и, приготовившись к худшему, пре-
одолел свой страх. Из высокой трубы не вился дымок. От
одного вида фермы невольно пробирала дрожь — вокруг
дома на серой ломкой траве лежали такие же серые по-
жухлые листья, со старых стен свисали расслоившиеся ви-
ноградные лозы, а черные сухие ветви упрямо тянулись к
тусклому ноябрьскому небу. Нейхем был жив, хотя совсем
обессилел и лежал на кушетке в низенькой кухне. Созна-
ние не покидало его, и он указывал Зенасу, что надо де-
лать. В доме не топили, и когда Эмми зябко поежился,
хозяин охрипшим голосом позвал Зенаса и попросил при-
нести побольше дров. Дрова в самом деле были нужны,
потому что камин был не зажжен и пуст. Порывы ледяно-
го ветра из трубы поднимали лишь горстку пепла. Нейхем
спросил, не согрелся ли он, и Эмми все понял. Самый
крепкий стержень сломался, и от новых бед несчастного
фермера защитило безумие.
Эмми стал осторожно расспрашивать, куда подевался
Зенас, но из ответов Нейхема ничего не понял, так как он
только твердил: «В колодце... он живет в колодце...»
Гость внезапно вспомнил о сумасшедшей жене и пере-
менил тему.
— Нэбби? Ну как же, она здесь, — удивленно отклик-
нулся бедный Нейхем. Дальнейшие расспросы были бес-
полезны. Оставив друга, который продолжал шептать ка-
кую-то бессмыслицу, он взял висевшие на гвозде ключи и
поднялся наверх по шаткой, скрипучей лестнице. Коридор
показался ему очень узким. Ниоткуда не доносилось ни
звука. Он увидел запертую дверь и стал пробовать ключи
из связки. Первые два не подошли, но третий, щелкнув,
повернулся, и Эмми распахнул низкую белую дверь.
Его окутала густая тьма, так как маленькое окошко с
деревянной решеткой не пропускало свет. Он на ощупь
двинулся по широким половицам, но чуть не задохнулся
от невыносимой вони и бросился в соседнюю комнату, где
смог немного отдышаться. Вернувшись, он увидел в углу
что-то черное, присмотрелся и вскрикнул. Ему представи-
[91]
лось, что окно заволокло липкое, влажное облако. Эта мерз-
кая волна ворвалась в комнату, подхватила Эмми и отнес-
ла в сторону. У него зарябило в глазах от причудливых
красок, и если бы он не оцепенел от ужаса, то подумал бы
о глобуле метеорита, расколотого учеными, и предсмерт-
ной мутации растений. Но Эмми не мог оторвать глаз от
напавшего на него чудовища. Подобно Теддиусу и погиб-
шим животным, оно разваливалось на части, но двигалось
и пыталось бороться. От ужаса Эмми* едва не лишился
чувств.
Больше никаких подробностей он мне не сообщил, но,
судя по его сбивчивому рассказу, очертание в углу не из-
менилось и осталось на прежнем месте. Я не решился его
расспрашивать — есть вещи, о которых невозможно гово-
рить. К тому же поступки, продиктованные гуманными чув-
ствами, нередко караются законом. По-моему, в комнате
наверху никого не было и Эмми обознался в темноте. Дер-
жать взаперти людей, способных передвигаться, — тяжкое
преступление, и совершивший его обречен на вечные му-
ки. Эмми собрался с силами, вышел в коридор и запер на
ключ комнату с ее проклятой тайной.
Ему нужно было помочь Нейхему, накормить его, а
потом отвезти к кому-нибудь из соседей, способных поза-
ботиться о больном.
Эмми стал спускаться по лестнице и услыхал глухой
гул. Он подумал, что на этой странной ноте оборвался его
собственный крик, и вспомнил, как в комнате взметнулась
липкая волна. На кого же так подействовало его появле-
ние? Смутный страх заставил его ускорить шаги. Сверху
до Эмми снова донеслись непонятные звуки. Похоже, что
кто-то начал с грохотом передвигать мебель. В этом стуке
угадывалось нечто отвратительное, словно тяжелый пред-
мет с силой отдирали от липкого пола или вытаскивали
из грязи. От волнения у Эмми наконец разыгралось вооб-
ражение и стали возникать ассоциации. Он опять подумал
обо всем увиденном в комнате. Господи, неужели он толь-
ко что столкнулся с призраками? Эмми застыл на месте,
боясь вернуться наверх. В его сознании промелькнули со-
[92]
бытия последнего получаса. Звуки, жуткие предчувствия,
тьма, крутизна узких ступеней и сулящий избавление туск-
лый свет из деревянной пристройки.
Его лошадь громко заржала во дворе и зацокала копы-
тами, а потом помчалась во весь опор. Что могло ее так
напугать? — задал он себе вопрос. Он уловил новый звук,
похожий на всплеск воды, и подумал, что в колодец упал
большой камень. Эмми не привязывал Геро, и повозка,
покатившись по плитам, наверное, задела о стену колодца.
Старая деревянная постройка вновь неярко засветилась.
Какой же ветхий дом у Нейхема! Очевидно, его начали
строить еще до 1670 года, а двускатную крышу возвели не
позднее 1730-го.
Внизу кто-то принялся царапать пол. Эмми сжал в ру-
ках деревянную палку, подобранную в мансарде, и напра-
вился на кухню. Но остановился на полпути, потому что
навстречу ему двигался Нейхем, или, точнее, оболочка преж-
него Нейхема. Эмми не мог сказать, идет ли он сам или
его ведут какие-то силы. Смерть уже основательно пора-
ботала над хозяином дома. Он сделался пепельно-серым,
а от хрупкого тела на ходу отлетали усохшие части. Эмми
не рискнул к нему приблизиться и с оторопью посмотрел
на искаженную маску, некогда бывшую человеческим лицом.
— Что же это было, Нейхем? Что это было? — про-
шептал он. Опухшие, растрескавшиеся губы зашевелились:
— Ничего... ничего... цвет... он горит... холодный и влаж-
ный... но он горит... он живет в колодце... Я видел его... Он
вроде дыма... совсем как цветы прошлой весной... колодец
светился по ночам... Тед, и Мервин, и Зенас... все живое...
изо всего высасывает жизнь... В этом камне... должно быть...
он возник из этого камня... и распространился повсюду...
не знаю, что ему надо... Эта круглая штука... ученые выло-
мали ее из камня... и раскололи... она была такого же цве-
та... совсем такого, как у цветов и деревьев... их должно
быть больше... семена... семена... они растут... Я впервые
увидел на этой неделе... наверное... сильно подействовало
на Зенаса... Он был крепким парнем, полным жизни... свет
сводит нас с ума... а потом подчиняет... сжигает нас... вода
193 J
в колодце... ты был прав, сказав о ней... дурная вода... Зе-
нас пошел к колодцу и не вернулся... не смог вернуться...
засасывает нас... уносит... знаешь, что-то возникает, но поль-
зы от этого нет... я снова видел его после того, как унесло
Зенаса... Где Нэбби, Эмми?.. Я ничего не понимаю... Не
знаю, когда я ее кормил... она погибнет, если мы будем
неосторожны... просто цвет... у нее по вечерам лицо бывает
такого же цвета... он горит... Высасывает жизнь.. Он из
другого мира... Там все не похоже на здешнее... мне сказал
один из профессоров... и он был прав... Посмотри, Эмми...
теперь он горит сильнее... высасывает жизнь.
Это были последние слова Нейхема. Он сдался, поко-
рившись непонятной силе. Эмми накрыл умершего крас-
ной клетчатой скатертью и вышел в поле через черный
ход. Он поднялся на холм, миновал пашню в десять акров
и двинулся по северной дороге через леса. Эмми побоялся
пройти мимо колодца, от которого понеслась вскачь его
лошадь. Перед уходом он поглядел в окно и увидел, что
все камни остались целы. Значит, накренившаяся повозка
ничего не разрушила и плеск был вызван иной причиной.
Что-то упало в колодец после того, как он погубил бедного
Нейхема.
Лошадь с повозкой опередила Эмми, и он с облегчени-
ем вздохнул, заметив ее во дворе. Жена не понимала, что
случилось, и в панике металась по дому. Он успокоил ее,
но не стал ничего объяснять и тут же отправился в Арк-
хем. Эмми доложил полиции, что в семье Гарднеров боль-
ше никого не осталось. Вкратце, без подробностей, расска-
зал о смерти Нейхема и Нэбби, — о судьбе Теддиуса в
городе уже знали. Упомянул, что хозяева фермы, по всей
вероятности, умерли от странной болезни, чуть раньше уже
уничтожившей скот. Не забыл сообщить и о том, что Мер-
вин и Зенас бесследно исчезли. Полицейские задали Эмми
еще несколько вопросов, уточнили детали и попросили по-
ехать на ферму вместе с ними, судебным следователем,
медицинским экспертом и ветеринаром. Ему очень не хо-
телось туда возвращаться, он опасался, что не успеет вы-
браться до темноты из этого проклятого места, но поли-
I 94 ]
цейские были готовы ему содействовать, и в конце концов
он согласился.
Шесть человек разместились в открытом экипаже и по-
следовали за повозкой Эмми. Они прибыли на страшную
ферму где-то около четырех часов дня. Полицейские по-
стоянно имели дело с поджогами, убийствами и другими
темными сторонами жизни, но, осмотрев комнаты наверху
и приподняв красную скатерть, долго не могли оправиться
от шока.
Ферма, засыпанная серым пеплом, внушала ужас, но
раскрошившиеся трупы превосходили любую фантазию. Да-
же медицинский эксперт признал, что их незачем иссле-
довать. Конечно, он должен был взять образцы на пробу.
Тут-то и выяснилось, что неведомую болезнь давно успели
обнаружить. В лаборатории колледжа провели опыты с ос-
тавшейся в колбах пылью, сравнили ее с частицами тканей
и получили удивительные результаты. Под спектроскопом
серая масса окрасилась в необычные тона и многие полосы
совпали по цвету с полученными в прошлом году от об-
ломков метеорита. И хотя через месяц от этих обломков
не осталось и следов, в составе пыли нашли фосфаты ал-
калина и углекислую соль.
Эмми не сказал бы ни слова о колодце, зная, что они
рискнут его обследовать. Солнце уже клонилось к закату,
и он мечтал поскорее удрать, однако не удержался и оки-
нул тревожным взглядом массивное каменное кольцо. Один
из полицейских спросил его, и Эмми признался, что Ней-
хем боялся кого-то на дне колодца и даже не стал искать
Мервина и Зенаса. Тогда полицейские твердо решили спус-
титься вниз и принялись вычерпывать воду. Эмми ждал и
вздрагивал каждый раз, когда из глубины поднималось ведро
с очередной порцией застоявшейся, вонючей воды. Ее вы-
плескивали поодаль на пересохшую землю. Горожане брезг-
ливо воротили носы, а когда воду вычерпали до самого
дна, то вонь стала невыносимой. Воды оказалось совсем
немного, и они справились с работой быстрее, чем думали.
Не стоит подробно описывать, что они там нашли. На дне
лежали раздробленные скелеты Мервина и Зенаса, сгнив-
[95]
пше трупы олененка и большой собаки да еще кости мелких
животных. Тина вздымалась и пузырилась, а опустивший-
ся на веревке человек, ткнув в дно шест, не смог добраться
до твердого слоя. Сумерки сгущались, работа продолжа-
лась при принесенных из дома фонарях. Когда в колодце
искать стало нечего, все пошли в дом и расселись в старой
гостиной, пока полумесяц высвечивал своими лучами се-
рые пятна пустоши. Мужчины пребывали в замешательст-
ве и откровенно говорили, что не в силах разобраться в
случившемся и связать воедино мутацию растений, пора-
зившую людей и домашний скот, неизвестную болезнь и
гибель Мервина и Зенаса в отравленном колодце. Конеч-
но, до них доходили слухи, но они в них не верили и
считали их досужей болтовней сельских невежд, уж боль-
но все они противоречили законам природы. Несомненно,
метеорит отравил почву, но не люди, ни скот не ели ничего
растущего на ферме, значит, страшная болезнь вызвана чем-
то другим. Может быть, яд проник в воду? Не исключено.
Ее нужно как следует проанализировать. Но какой при-
ступ безумия заставил мальчиков прыгнуть в колодец? Об-
ломки скелетов показали, что к ним тоже подкралась се-
рая смерть. Почему все живое на ферме сделалось серым
и ломким?
Судебный следователь сидел у окна, выходившего во
двор, и первым заметил, как в колодце запульсировал свет.
Уже настала ночь, и на выжженную землю ложились бли-
ки от тусклого полумесяца, но эти переливы были ярче и
отчетливее их. Они, как рентгеновские лучи, прорезали
густую мглу и озаряли пересохшие выемки, а их цвета
невольно останавливали внимание. Мужчины столпились
у окна, и Эмми с отчаянием вспомнил, что ему хорошо
знаком этот странный отблеск из разложившихся и гнию-
щих глубин. Он видел его не раз, но страх мешал ему
сосредоточиться и сделать нужный вывод. Он видел его в
омерзительной хрупкой глобуле метеорита два года назад,
видел весной в ненормальных растениях и, как ему поду-
малось, видел сегодня утром из окна комнаты наверху, ко-
гда его подхватил липкий поток. Стоп, стоп. Уж не эта ли
[96]
вспышка убила бедного Нейхема? Ведь он сказал под ко-
нец, что такой же цвет был у глобулы и растений. А потом
лошадь рванулась и помчалась прочь со двора, а из колод-
ца послышался плеск. И вот теперь из колодца вновь под-
нимался бледный, с дьявольскими переливами луч.
Сознание Эмми словно пробудилось от долгого сна, и
сейчас, в столь напряженный момент, он сопоставлял де-
тали и разгадывал тайну. Его удивило, что влажное облако
на утреннем небе и полоса, сверкнувшая в испарениях ноч-
ного тумана, производили сходное впечатление. «Да, тут
все не так, все не по природе», — подумал он, и в его па-
мяти всплыли слова умирающего Нейхема:
«Он из другого мира, там все не похоже на здешнее.
Мне сказал один из профессоров, и он был прав».
Три лошади, привязанные к высохшим деревьям у до-
роги, громко заржали и забили копытами. Возница напра-
вился к двери, но Эмми положил ему руку на плечо.
— Не ходите, — прошептал он. — Мы еще многого не
знаем. Нейхем говорил, что какой-то странный цвет в ко-
лодце высасывает из всего жизнь. Он возник из круглого
шарика, сказал Нейхем. Один такой мы видели в июне,
когда камень упал на землю. Высасывает и сжигает, а с
виду просто цветное облако вроде этого света. Его нелегко
разглядеть, а уж что он собой представляет — и вовсе не-
известно. Нейхем думал, будто он поглощает людей, жи-
вотных, растения и так набирается сил. Он заметил его на
прошлой неделе. Должно быть, это обитает высоко в небе.
Ученые говорили, камень упал с неба. Он не из нашей
вселенной.
Мужчины не знали, на что решиться, а свет из колодца
становился все ярче, и лошади совсем ошалели. Из-за их
топота и ржанья продолжала нарастать тревога. Старый
проклятый дом, четыре чудовищных трупа, два здесь и два
в колодце, из грязных глубин которого струился непонят-
ный свет с жуткими переливами красок. Эмми инстинк-
тивно удержал возницу, забыв, что он сам сумел спастись,
когда в комнате наверху его закружил влажный разноцвет-
ный поток, но, может быть, он был прав. Никто не узнает,
4 Грезы в ведьмовском доме [ 97 ]
что случилось ночью во дворе, и хотя до сих пор косми-
ческое проклятие не коснулось ни одного человека в твер-
дой памяти, нельзя было предвидеть, на что оно окажется
способно, когда стало сильнее и открыто «заявило» о сво-
их намерениях. Луна все еще светила сквозь тучи.
Один из полицейских у окна вскрикнул, и остальные,
увидев, куда он смотрит, тоже поглядели наверх. Любые
слова были напрасны. То, что прежде казалось нелепой
фантазией и вызывало возражения, отныне сделалось бес-
спорным. Поэтому они дали клятву никогда не рассказы-
вать в Аркхеме о странном времени. Ветер поднялся чуть
позже, а в ту минуту не шевелились ни сухие верхушки
изгородей, ни бахрома на экипаже. Однако обнаженные
ветви деревьев нарушали царивший в воздухе покой — они
изгибались и корчились, как припадочные, пытались дотя-
нуться до облаков и хватали ночную мглу, словно некая
неведомая сила дергала их из-под черных корней.
На несколько секунд все затаили дыхание. Потом ме-
сяц затянула черная туча, и переплетенные ветви мгновен-
но поблекли. Все закричали в ужасе, но это еще не был
конец. В темноте появились тысячи неярко светящихся то-
чек, которые плотно окружали каждую ветку, как огонь
Сент-Элмс или пламя, сходящее на головы апостолов в
день Святой Троицы. Чудовищное созвездие, вроде киша-
щей массы светлячков, облепивших падаль и заплясавших
на ней сарабанду, было того дьявольского цвета, который
Эмми уже видел. Лучи из колодца разгорались все ярче
и ярче, и семеро мужчин сбились в тесную кучку. Они в
полной мере ощутили собственное бессилие и обреченность.
Происходящее не укладывалось в их сознании. Это уже
было не сияние, а мощное извержение: поток неведомого
цвета вырвался из колодца и направился в небо.
Ветеринар дрожал и двинулся к двери, чтобы подпе-
реть ее тяжелой доской. Эмми дрожал не меньше, и ему
изменил голос, когда он захотел привлечь внимание ос-
тальных к засверкавшим деревьям. Ржание и цокот кон-
ских копыт сделались нестерпимыми, но никто не посмел
бы выйти из дома ни за какие блага. За несколько мгно-
[98]
вений сияние на деревьях усилилось во много раз, а их
непокорные ветки приняли почти вертикальное положе-
ние. Деревянные планки колодца тоже заблестели, и поли-
цейский кивнул на сараи и ульи рядом с каменной стеной
на западной стороне. Они тоже уже начали светиться, хотя
повозки приезжих все еще темнели рядом. На дороге не-
ожиданно раздался отчаянный грохот. Эмми погасил лам-
пу, и все увидели, что обезумевшие кони оборвали привязь
и умчались прочь вместе с повозкой.
От шока у приезжих развязались языки, и они испу-
ганно зашептались.
— Он поглощает все созданное природой, — пробормо-
тал медицинский эксперт.
Ему никто не ответил, но полицейский, спускавшийся
в колодец, дал понять, что его длинный шест, очевидно,
взболтал какой-то слой, который не надо было трогать.
— Это был настоящий кошмар, — признался он. — Там
нет дна. Одна тина и пузыри. Такое ощущение, будто под
ними кто-то прячется.
Лошадь Эмми по-прежнему отчаянно ржала и била ко-
пытами, ее гиканье разносилось по дороге, заглушая ос-
тальные звуки. Когда ее хозяин напряг голос и выдавил
из себя несколько слов, его никто не услышал.
— Он возник из этого камня... вырос внизу и поглоща-
ет все живое... Это его пища. Мервин, Тед, Зенас и Нэбби,
а последним был Нейхем... Пили воду из этого колодца...
потому на них так сильно подействовало. Он из иной все-
ленной... там другие законы... и теперь он возвращается
туда...
В этот момент колонна неведомого цвета ярко зажглась
и приняла фантастические очертания. Впоследствии каж-
дый из наблюдавших описывал ее по-разному. Привязан-
ная Геро издала дикий, пронзительный звук, какого ни-
кто никогда не слышал от лошади. Мужчины зажали уши,
а Эмми с отвращением отпрянул от окна. Когда он нашел
в себе силы снова посмотреть, несчастная лошадь распро-
стерлась на земле между обломками повозки. На следую-
щий день Геро закопали, но сейчас у ее хозяина не было
199]
времени горевать. Не успел он перевести дух, как поли-
цейский вновь обвел комнату выразительным взглядом, и
все обратили внимание на засветившийся пол. В доме не
осталось ни одного безопасного уголка. Сначала засверка-
ли половицы и тряпичный ковер, потом оконные рамы,
шкафы и камин и, наконец, дверь. Всем стало ясно, что
дом доживает последние часы и из него нужно немедленно
бежать.
Эмми повел всех через черный ход на дорожку, петляв-
шую между полями и лугами. Люди шли как сомнамбулы,
то и дело оступаясь, и оглянулись, лишь поднявшись на
пригорок. Их обрадовало, что путь пролегал вдали от ко-
лодца, но все же в первые минуты они натерпелись страха,
проходя мимо ярко светящихся сараев и почерневших зло-
вещих деревьев с поднятыми вверх ветвями, которые, сла-
ва Богу, качались высоко в небе. Когда они пересекли мост
над Чепменс-Брук и вышли к лугам, месяц скрылся за
черными тучами и вокруг не было видно ни зги.
Они опять обернулись, посмотрели на долину и не по-
верили своим глазам. Оставшаяся позади ферма перелива-
лась фантастическими цветами, все сверкало — деревья,
здания и островки еще не посеревшей травы, языки гряз-
ного пламени уже лизали крыши дома, сарая, хлева. Все
было охвачено мертвенным заревом. Такую картину мог
бы написать Фюссли. Буйный, светоносный хаос разрушал
ферму, сгоравшую в его адском огне. Радужная отрава из
колодца бурлила, переплескивалась, вытягивалась, умень-
шалась и вздувалась зловещими пузырями. От ее косми-
ческого многоцветья рябило в глазах и захватывало дух.
Затем без всякого сигнала страшный поток устремился
в небо, как ракета или метеор, и скрылся в круглой дыре
между облаками. Он не оставил за собой не только хвоста,
но даже слабой искорки. Мужчины изумленно наблюдали,
не в силах крикнуть или вздохнуть. Они запомнили этот
полет на всю жизнь. Эмми не отрывал взора от созвездия
Большого Креста, за которым на Млечном Пути раство-
рился таинственный фейерверк. Но треск в долине заста-
вил его обернуться. Это был именно треск расколовшегося
[100 1
дерева, а вовсе не взрыв, как потом уверяли остальные, но
от него, совсем как от взрыва, над фермой взвилась рос-
сыпь сверкающих искр. В гигантском калейдоскопе плясали
причудливые гирлянды, сменявшиеся блестящими ромба-
ми и кругами. Потом они слились в ослепительное цветное
облако, которое взмыло ввысь вслед за первым потоком
света. На мгновение в ночном воздухе повеяло сыростью.
Ферму вновь окутала густая мгла. Все застыли на месте,
боясь сделать хоть шаг. Задул сильный ветер. Казалось,
его ледяные, сбивающие с ног порывы исходили из меж-
звездных сфер. Он обрушился на оставшиеся посевы, с
воем хлестал травы и ломал искривленные ветки. Эмми
и его спутники дрожали от холода и страха, но ждать, ко-
гда из-за облаков появится луна и осветит разрушенную
ферму, не имело смысла.
Слишком напуганные, чтобы строить теории, все семеро
поспешили в Аркхем по северной дороге. Эмми чувствовал
себя хуже других и попросил своих спутников проводить
его, а уж потом идти дальше. Ему не хотелось расставаться
с ними на полдороге и одному одолевать обезображенный
лес. На его долю выпало много лишних испытаний, от
которых шестеро горожан, к счастью, были избавлены. Он
не подозревал, что страх поработит его на долгие годы, и
позднее никогда не говорил об этом. Пока остальные смот-
рели на дорогу, Эмми опять обернулся и окинул взглядом
окаянную пустошь и темную долину — последний приют
его несчастного друга. Он заметил, как от выжженного пятна
словно поднялось еще что-то, но, еле вспыхнув, упало в
колодец, из которого взлетело на небо бесформенное чу-
дище. Это был просто цвет — не земной и не небесный.
Эмми узнал его и понял, что жалкий остаток исчез на дне
колодца. Выходит, он ошибся и отрава еще не раз напо-
мнит о себе. С тех пор он не знал покоя.
Эмми больше ни разу не приблизился к гиблому месту.
Прошло сорок четыре года, и уже мало кто помнил об
ужасах на ферме Гарднеров, а он радовался, что скоро ее
затопит водохранилище. Я тоже, наверное, испытаю облег-
чение. Признаюсь, мне не понравилось, когда солнечные
[ Ю1 ]
лучи изменили свой цвет, упав на заброшенный колодец.
Надеюсь, воды в нем не прибавилось, но даже если при-
бавилось, я все равно не буду ее пить. Вряд ли мне дове-
дется еще раз побывать в Аркхеме. Трое спутников Эмми
на другое утро вновь приехали на ферму. Им хотелось
осмотреть руины при ярком дневном свете, но они не на-
шли даже руин. Только кирпичи от трубы, камни от по-
греба, обломки железа и камней да обруч от страшного
колодца. Они оттащили подальше и закопали лошадь Эм-
ми и вернули ему повозку. Жизнь навсегда покинула эти
пять акров земли, они засыпаны серой пылью и похожи
на пятно, выеденное кислотой. Мимо них проезжают лишь
редкие смельчаки. Они-то и окрестили бывшую ферму «ока-
янной пустошью».
О ней ходят легенды, одна чуднее другой. Возможно,
в округе сочинили бы истории и похлеще, но химики из
университета почему-то не взяли для анализа ни воду из
заброшенного колодца, ни сгустки пыли, так и не развеян-
ные ветром. Да и ботаникам не помешало бы исследовать
образчики уцелевшей по краям флоры. Они могли бы под-
твердить или опровергнуть слухи, будто пустошь каждый
год увеличивается на дюйм. Говорят, травы и кусты вокруг
от весны к весне меняют свой цвет, а зимой на снегу по-
являются непонятные следы. Впрочем, снега тут выпадает
немного. Настала пора машин, и в притихшей долине уны-
ло пасутся последние лошади, а охотники не подпускают
своих собак к грудам пыли.
Говорят, здешние условия разрушают психику, и нема-
ло местных жителей сошло с ума вслед за Гарднерами. Все
они лишались воли и отказывались уезжать. Узнав об этом,
их здравомыслящие соседи спешно покинули гиблый край,
и лишь чужаки время от времени селятся в старых, полу-
разрушенных хижинах. Но никто не пустил здесь корни.
Трудно судить, какая сила влекла их в окаянную пустошь.
Может быть, на них действуют местные легенды с их мрач-
ными чарами, а может быть, что-то еще. Как бы то ни
было, их иллюзиям быстро наступает конец. По ночам их
мучат кошмары, днем они стараются успокоиться и бо-
I 102]
роться с наваждениями, но в этом забытом Богом, нелепом
уголке их протесты тоже кажутся дикой выходкой. Да ина-
че и быть не может. Стоит поглядеть на это царство тьмы,
и в голове начинают роиться диковинные фантазии. Путе-
шественников охватывает оторопь при виде глубоких уще-
лий, да и художники рисуют темные леса со старыми де-
ревьями, дрожа от страха. Я и сам проявил любопытство,
и мне хватило впечатлений еще до встречи с Эмми, во
время той первой прогулки по долине. Я уже говорил, что,
когда померк свет, меня испугало бескрайнее небо без едино-
го облака.
Не спрашивайте, что я об этом думаю. Ничего я не
знаю, вот и все. Ответ может дать только Эмми. Жители
Аркхема не будут говорить о странном времени, а три про-
фессора, видевшие метеорит и его цветную глобулу, давно
умерли. В сердцевине камня были и другие глобулы. Одна
из них, очевидно, впитала в себя соки земли и исчезла, а
вторую не успели вовремя обнаружить. Не сомневаюсь,
что она осталась на дне колодца, а иначе лучи не меняли
бы свой цвет, падая на его отравленные края. Если в на-
роде говорят, что пустошь с каждым годом увеличивается
на дюйм, то, наверное, яд еще бродит в почве. Дьявольский
свет затаился и ждет своего часа, но что-то сдерживает его
и не дает развернуться, а иначе сотни миль превратились бы
в такую же серую пустошь. Может быть, его крепко сда-
вили корни деревьев с тянущимися вверх ветвями? В Арк-
хеме я слышал новую быль о том, как могучие дубы све-
тятся и движутся по ночам.
Одному Богу известно, в чем тут причина. Похоже, Эм-
ми рассказал о каком-то газе, неподвластном законам на-
шего космоса. Телескопы и фотокамеры обсерваторий не
способны уловить лучи из иных миров, и мы не знаем,
какие солнца сияют за пределами вселенной. Астрономы
вычислили и определили траектории небесных тел и при-
знали, что земные меры не подходят для гигантских дале-
ких планет. Источник страшного сияния по-прежнему не
разгадан. Это просто был некий цвет из пространства —
пугающий вестник бесформенных сфер за пределами зем-
[ ЮЗ]
ного мира. Когда эти черные, сверхкосмические бездны воз-
никают перед нашим мысленным взором, у нас холодеет
кровь в жилах и замирает сердце.
Я глубоко сомневаюсь, что Эмми лгал и хотел ввести
меня в заблуждение. Не думаю также, что его рассказ —
причуда расстроенного ума, о чем меня предупреждали в
Аркхеме. Метеор принес много горя в мирные края. Не
только люди, но и долины, и холмы пережили настоящую
катастрофу и до сих пор не оправились от нее. Я буду рад,
когда выроют водохранилище. Надеюсь, с Эмми ничего не
случится, ведь он не раз видел радужное сияние и знает,
что оно сулит мучительную смерть. Почему он не решился
уехать и точно ли запомнил слова умирающего Нейхема:
«Не могу отсюда уйти, знаешь, что-то тянет, но пользы от
этого нет...»? Эмми — добрый старик, и, когда гидрологи
приступят к работе, я обязательно напишу главному ин-
женеру, чтобы он не спускал с него глаз. Неужели он пре-
вратится в серое, сгорбленное чудовище с ломкими костя-
ми и будет являться мне в кошмарных снах? Одна мысль
об этом внушает мне беспокойство и не дает спать.
ЗОВ КТУЛХУ
...Возможно, эти могучие силы, или сущности, предве-
щают возрождение давно минувшей эры, когда жизни
были свойственны очертания и формы, возникшие за-
долго до явления человечества... Память об этих формах
сохранилась лишь в поэзии и легендах, где они превра-
тились в богов, чудовищ и героев различных мифов.
Алджернон Блэквуд
I. УЖАС, ЗАПЕЧАТЛЕВШИЙСЯ В ГЛИНЕ
Человеческий разум не способен разобраться в своей
сущности, и, полагаю, мы должны благодарить природу за
ее милосердие. Мы живем на блаженном острове невежест-
ва среди черных морей бесконечности, которые нам едва ли
суждено переплыть. Науки устремились каждая в своем на-
правлении и не принесли нам особого вреда. Но когда-ни-
будь, систематизируя обрывки знаний, мы обнаружим чудо-
вищные сферы действительности и поймем, сколь ничтож-
но в них наше место. От этого мы либо сойдем с ума, либо
поспешим скрыться от мертвенного света познания и оты-
щем спасение в безопасном мирке нового Средневековья.
Теософы догадывались о пугающих масштабах косми-
ческого цикла, в которых наша земля и человечество всего
лишь временные и случайные величины. В их учении глу-
хо упоминалось о грядущих воскрешениях, и от этих ту-
манных двусмысленных определений перехватывало дыха-
ние и застывала кровь в жилах, да теософы и не пытались
казаться оптимистами. Но единственный намек на скры-
тую в глубинах времени эпоху поступил не от них. Я по-
думал об этом послании, и меня пробрала дрожь, а попы-
тавшись вообразить, что за ним стоит, чуть не лишился
рассудка. Подобно всем отблескам истины, он дал о себе
знать, когда разнородные явления внезапно оказались свя-
занными воедино. В данном случае искра сверкнула от за-
метки в старой газете и записок недавно умершего про-
[ 105]
фессора. Надеюсь, что никому больше не придет в голову
их соединять, и могу поклясться, что до конца своих дней
не добавлю нового звена в столь жуткую цепь. Мне кажет-
ся, профессор тоже решил сохранить в тайне все, что ему
довелось узнать, и уничтожил бы свои записки, но скоро-
постижная кончина разрушила его планы.
Однако начну по порядку. Я услышал об этом зимой
1926/27 года, после смерти моего двоюродного дяди, про-
фессора в отставке Джорджа Грэммела Энджелла. Прежде
он преподавал языки семитской группы в университете
Браун в Провиденсе, на Род-Айленде. Профессор Энджелл
считался блестящим знатоком древних надписей, и дирек-
тора крупнейших музеев часто приглашали его для кон-
сультаций. Естественно, что его смерть в возрасте девяноста
двух лет не прошла незамеченной, а ее странные обстоя-
тельства привлекли к ней особое внимание. На профессора
напали, когда он возвращался на лодке из Ньюпорта. По
словам очевидца, он упал, столкнувшись с негром, похо-
жим с виду на моряка. Тот внезапно появился из какого-то
темного двора за крутым склоном холма, протянувшегося
от берега к особняку профессора на Уильям-стрит. Врачи
не смогли обнаружить следов какой-либо болезни и после
долгих споров сошлись на том, что спуск с холма тяжело
дался столь глубокому старику и у него усилилась сердеч-
ная недостаточность. Тогда их вердикт не вызвал у меня
возражений, но позднее я усомнился в нем, а быть может,
испытал и более тревожное чувство.
Как наследник и душеприказчик моего двоюродного
дяди — он умер бездетным вдовцом, — я мечтал заняться
разборкой его архива и перевез в мой бостонский дом
множество папок и картотек. Впоследствии американское
Археологическое общество опубликовало целый ряд про-
веренных и отредактированных мной материалов, но один
ящик с документами показался мне захватывающе инте-
ресным, и я решил его никому не показывать. Он был
заперт, и я долго не мог найти ключ, пока не додумался
осмотреть карманы его костюма. Там я и отыскал кольцо
с ключом. На сей раз мне повезло больше: я думал от-
I 106]
переть ящик, но столкнулся с куда более сложной и не-
разрешимой проблемой. Мне было неясно, почему там хра-
нится глиняный барельеф, а рядом с ним лежат листы
бумаги с краткими, бессвязными выписками и вырезки из
газет. Зачем он собрал и спрятал эти страшные свидетель-
ства? Неужели на склоне лет мой дядя стал по-детски наи-
вен и дал себя одурачить? Подумав, я заключил, что всему
виной эксцентричный скульптор, нарушивший душевный
покой старика.
По форме барельеф представлял собой грубо высечен-
ный прямоугольник не более дюйма в объеме и около пяти
или шести дюймов в длину.
Очевидно, он был создан совсем недавно, хотя его стиль
свидетельствовал скорее об архаике. В подобной прими-
тивно-гротескной манере работали многие кубисты и фу-
туристы, однако им упорно не давалась загадочная сим-
метрия, характерная для искусства Древнего мира. А ба-
рельеф изумлял именно своей симметрией. Я уже подробно
ознакомился с документами и коллекцией дяди, но не смог
припомнить изображений такого рода, и скульптура не вы-
звала у меня даже отдаленных ассоциаций.
Среди непонятных надписей отчетливо выделялась фи-
гура в импрессионистском стиле. Я так и не понял, что она
означает. Похоже, это было какое-то чудовище и придумать
его могло лишь больное воображение. У меня достаточно
богатая и вольная фантазия, и если я скажу, что фигура
походила одновременно на осьминога, дракона и карика-
турного человека, то не погрешу против истины. Чешуйча-
тое тело с крыльями венчала голова, усеянная щупальцами.
Изображение внушало ужас, и я чуть было не оцепенел.
Позади чудовища высилась циклопическая глыба.
Пространное описание этого барельефа лежало отдель-
но от газетных вырезок. Судя по всему, профессор Энд-
желл завершил свое исследование незадолго до смерти и
не успел отредактировать далекий от совершенства стиль.
Большая глава, которой он явно придавал особое значение,
называлась «Культ Ктулху», но в аккуратно отпечатанном
тексте это неудобопроизносимое имя почти не фигуриро-
I 107 1
вало. Глава состояла из двух частей — первая была оза-
главлена «1925. Сны и творческие прозрения Г. Э. Уилкок-
са, проживающего по адресу: Томас-стрит, 7, в Провиденсе
на Род-Айленде», а вторая — «Сообщение инспектора Джо-
на Р. Леграсса из Бьенвилля, 121, в Новом Орлеане на
конференции американского Археологического общества в
1908 г. и доклад профессора Уэбба на ту же тему». Далее
в кратких заметках цитировались теософские книги и жур-
налы (например, «Атлантида, или Потерянная Лемурия»
В. Скотт-Эллиота), пересказывались странные сны разных
людей или говорилось о существовании тайных обществ,
переживших века, об их символике, культах и ритуалах.
Профессор постоянно ссылался на «Золотую ветвь» Фрэ-
зера и «Магические обряды в Западной Европе» мисс Ма-
ри, то есть на фундаментальные труды по мифологии и
антропологии. А в подборке газетных статей прослежива-
лись вспышки душевных заболеваний и проявлений мас-
сового психоза или маний весной 1925 года.
В первой части рукописи излагалась загадочная исто-
рия. Первого марта 1925 года взволнованный молодой че-
ловек принес профессору только что законченный и еще
не успевший засохнуть глиняный барельеф. Он подал ви-
зитную карточку и представился. Его звали Генри Энтони
Уилкокс, и мой дядя вспомнил его родителей, с которыми
был знаком, хотя и не слишком близко. Уилкокс с увле-
чением занимался ваянием в Школе изобразительных ис-
кусств на Род-Айленде и жил один в особняке Флер-де-
Лис неподалеку от нее. Одаренный, но в высшей степени
эксцентричный, он с детства возбуждал любопытство ок-
ружающих, рассказывая причудливые истории и странные
сны. Уилкокс называл себя сверхчувствительным, но горо-
жане считали его попросту ненормальным. Он избегал об-
щества, понемногу замыкался в себе и в последнее время
был известен лишь группе эстетов из других городов. В ху-
дожественном клубе Провиденса, озабоченном своей репу-
тацией, полагали, что он совершенно безнадежен.
Скульптор попросил хозяина дома расшифровать над-
писи на барельефе. Он говорил как в полусне, но при этом
[ 108]
напыщенно и с вызовом, что никак не располагало к нему
собеседника. Дядя ответил ему достаточно резко и дал по-
нять, что новая скульптура не имеет ни малейшего отно-
шения к археологии. Уилкокс принялся ему возражать и
так удивил профессора вдохновенным поэтическим моно-
логом, что тот запомнил его наизусть и позднее записал.
Могу подтвердить, скульптор привык говорить ярко и об-
разно. Он ответил: «Да, это новая работа. Прошлой ночью
я видел во сне странные города, а видения древнее Тира,
мудрого сфинкса или утопающего Вавилона».
Тогда-то Уилкокс и начал свой сумбурный рассказ. Дя-
дя оживился, многое вспомнил и слушал его с жадным
интересом. Прошлой ночью произошло слабое землетрясе-
ние, однако в Новой Англии такого не было уже несколько
лет, и воображение скульптора заработало с удвоенной си-
лой. Он прилег отдохнуть и увидел во сне циклопические
города с гигантскими зданиями и устремленными ввысь
монолитами. Все они были покрыты тиной и внушали страх.
Стены и колонны украшали надписи, а откуда-то снизу
доносился голос, не похожий на человеческий. Преобра-
зить эту какофонию в звуки могло лишь пылкое вообра-
жение, но Уилкокс прислушался и разобрал дикие слова:
«Ктулху фтагн».
Нагромождение согласных дало ключ к разгадке тайны,
давно тревожившей профессора Энджелла. Он подробно
расспросил Уилкокса, а потом стал разглядывать барельеф,
над которым тот трудился ночью. По словам скульптора,
он дрожал от холода в легкой ночной рубашке, но ему
была дорога каждая минута, и он не желал сдаваться на
милость обстоятельств. Иными словами, Уилкокс не стал
одеваться. Дядя не сразу распознал надписи и долго про-
клинал себя за старческую немощь. Многие его вопросы
показались гостю совершенно неуместными. Уилкокс не
понял, почему профессор так настойчиво связывал чудо-
вищную фигурку с древними культами, и просил никому
не говорить о своем видении. Дядя даже обещал помочь
ему вступить в какую-нибудь влиятельную мистическую
секту, лишь бы тайное не сделалось явным. Наконец про-
[109]
фессор убедился в полном невежестве Уилкокса, ровным
.счетом ничего не знавшего о культах и системе тайных
доктрин. Скульптор оказался в его полной власти и дол-
жен был сообщать о своих снах. Это был плодотворный
контакт, и рукопись дяди пополнялась с каждым днем. Уил-
коксу снилось одно и то же: циклопические ряды темных
и скользких каменных глыб и голос, монотонно выкри-
кивавший загадочную тарабарщину, чаще всего «Ктулху»
и «Р’лайх».
Двадцать третьего марта скульптор внезапно исчез. Вы-
яснилось, что его свалил с ног приступ лихорадки и роди-
тели перевезли его к себе на Уотермен-стрит. До этого он
кричал всю ночь напролет, разбудил других художников,
живших в том же большом особняке, и затих, лишь поте-
ряв сознание. Дядя тут же позвонил Уилкоксам и с тех
пор не выпускал из-под контроля ход событий. Он регу-
лярно бывал у лечащего врача скульптора доктора Тоби.
Очевидно, возбудимая психика Уилкокса повлияла на раз-
витие болезни, и, вспоминая о нем, врач то и дело вздра-
гивал. Скульптор не только описывал свои прежние сны,
но и говорил о гигантской глыбе высотой во множество
миль, которая то ли двигалась, то ли преграждала путь. Он
не рассказывал о ней подробно, но по отдельным замеча-
ниям (доктор Тоби процитировал их) профессор догадал-
ся, что глыба полностью совпадает с безымянным чуди-
щем на барельефе. Врач объяснил, что эти упоминания —
верный признак наступления летаргии. Как ни странно,
температура у него почти не поднималась, но, судя по об-
щему состоянию, Уилкокса мучила лихорадка, а не душев-
ное расстройство.
Второго апреля в три часа дня он неожиданно пришел
в себя. Выздоровление было столь же непредсказуемым,
как и болезнь. Скульптор уселся на кровати, огляделся по
сторонам и с изумлением осознал, что находится в доме
родителей. Он ничего не помнил о случившемся во сне и
наяву после двадцать второго марта. Врач подтвердил, что
теперь Уилкокс практически здоров, и через три дня он
вернулся к себе. Но ему перестали сниться странные сны,
[НО]
и необходимость в советах профессора Энджелла отпала
сама собой. Дядя еще неделю пытался разобраться в при-
чинах перемен, оставил в своей рукописи обрывочные и
бессвязные описания ничем не примечательных снов, но
позднее ни словом не обмолвился об Уилкоксе.
Я прочел первую часть главы, что называется, от корки
до корки. Любопытно, что ссылки и примечания невольно
заставили меня задуматься о даре провидения и его не-
разгаданных источниках. Я был готов поверить скульпто-
ру, однако мой неискоренимый скептицизм требовал но-
вых доказательств.
В заметках излагались сны разных людей, совпавшие
по времени с видениями Уилкокса. Признаюсь, у меня сразу
возникло немало вопросов. Похоже, мой дядя быстро со-
риентировался и опросил едва ли не всех знакомых, кото-
рым не боялся показаться навязчивым. Он записал даты,
когда сны были особенно яркими. Характерно, что он по-
лучил довольно много откликов, во всяком случае больше,
чем рассчитывал Их классификация могла оказаться не-
посильной для старого человека, работавшего без секрета-
ря. К сожалению, сами письма не сохранились, но по его
заметкам я составил полное представление о содержании
снов. Обращение к солидным и состоятельным людям —
«соли земли* Новой Англии — в общем не дало никаких
результатов, хотя в дядиных бумагах все же попадались
короткие описания необычных ночных видений. Надо ли
говорить, что все они относились к интервалу между двад-
цать третьим марта и вторым апреля, то есть к периоду,
когда Уилкокс заболел и начал бредить. Ученые отреаги-
ровали не намного активнее — четверо упомянули о непо-
нятных пейзажах, а один увидел во сне какую-то пугаю-
щую аномалию.
По существу, ответили лишь художники и поэты. Ни-
кто из них не подозревал о том, что снилось другим, а иначе
они бы потеряли покой. Однако меня по-прежнему мучи-
ли сомнения. Возможно, дядя задал им наводящие вопро-
сы или постарался научно обосновать полученные сведе-
ния. Смущало и поведение Уилкокса, в котором чувство-
[1111
валось что-то нарочитое. Я допускал, что он услышал ле-
генду, сопоставил даты и ловко разыграл старого ученого.
Впрочем, нельзя было отрицать, что тонкие художественные
натуры поведали просто захватывающие истории. С два-
дцать восьмого февраля по второе апреля большинство из
них видело фантастические сны, особенно в последнюю
неделю, когда скульптор метался в лихорадке. У четверых
миражи напоминали рассказы Уилкокса — им снился под-
земный город с каменными глыбами, и они слышали те же
гортанные звуки. Кто-то признался, что испытал ужас, уви-
дев гигантское чудовище. Один случай произвел на меня
гнетущее впечатление. Известный архитектор, увлекавшийся
теософией и оккультизмом, сошел с ума и начал буйство-
вать в тот день, когда Уилкокс заболел лихорадкой. Он
несколько месяцев бился в судорогах и кричал, умоляя,
чтобы его спасли от дьявола. Если бы мой дядя записал
имена корреспондентов, я бы продолжил его исследования
и отправился к ним, но в теперешнем положении мне уда-
лось отыскать лишь нескольких. К счастью, все они под-
твердили его заметки. Я часто спрашивал себя, как подей-
ствовали на остальных обращения и просьбы профессора.
Полагаю, что чуть ли не все они растерялись и не смогли
объяснить свои сны.
В подборке газетных статей речь шла о различных ма-
ниях, болезненных страхах и помешательстве. Похоже, что
в марте эта эпидемия охватила весь мир. У профессора
Энджелла скопилась такая груда статей, что он мог бы
открыть бюро. Примеры озадачивали видимой безмотив-
ностью — в Лондоне человек, проснувшийся от страшного
сна, с воплем выбросился из окна. В Латинской Америке
какой-то фанатик написал письмо редактору газеты. Он
поверил в свой сон и решил предупредить читателей о
смертельной угрозе, нависшей над человечеством. Теосо-
фы из Калифорнии облачились в белые балахоны и заго-
ворили о великом и славном конце света, который, впро-
чем, никогда не наступит. В заметке из Индии осторожно
намекали на массовые волнения в конце марта. На Гаити
все чаще устраивались оргии Вуду, а корреспонденты из
I 112]
Африки передавали какую-то зловещую невнятицу. Аме-
риканские офицеры отыскали на Филиппинах несколько
племен, которые в это время без всяких причин страшно
возбудились. В Нью-Йорке в ночь с двадцать второго на
двадцать третье марта группа истеричных левантинцев на-
бросилась на полицейского. На западе Ирландии ожили
дикие слухи и легенды, а художник-визионер Арду-Боннот
выставил в парижском салоне 1926 года кощунственный
фантастический пейзаж. По психиатрическим клиникам раз-
ных стран прокатилась волна приступов буйства. Казалось,
только чудо могло удержать медиков от анализа странных
параллелей и парадоксальных выводов. Но я продолжал
сомневаться и, нехотя отложив кипу вырезок, попытался
внушить себе, что молодой Уилкокс знал о событиях седой
древности.
II. РАССКАЗ ИНСПЕКТОРА ЛЕГРАССА
Вторая половина рукописи была целиком посвящена
этим событиям. Интуиция скульптора помогла ему угадать
их во сне и создать барельеф, а профессор Энджелл, как я
уже упоминал, в свое время видел дьявольские очертания
безымянного чудища и непонятные надписи, слышал он и
зловещие звуки, из которых складывалось слово «Ктулху».
Неудивительно, что его так взволновала ужасная переклич-
ка и он буквально атаковал Уилкокса вопросами.
Профессор Энджелл узнал о загадочном изображении
семнадцатью годами раньше, в 1908 году, на конференции
американского Археологического общества в Сент-Луисе.
Он был едва ли не самым авторитетным специалистом и
активно участвовал в дискуссиях. Вскоре после открытия
конференции к нему обратилось несколько незнакомцев.
Они никак не могли решить мучившую их проблему. Один
из них выступил с сенсационным сообщением и оказался
в центре внимания. Ученые жадно слушали доклад зауряд-
ного с виду человека средних лет. Инспектор полиции Но-
вого Орлеана Джон Реймонд Леграсс надеялся, что веду-
[ ИЗ]
щие археологи установят происхождение найденной им от-
талкивающе-уродливой и, наверное, очень старой статуэтки.
Прежде он не интересовался археологией, и его жела-
ние докопаться до истины диктовалось сугубо профессио-
нальными соображениями. Инспектор Леграсс отобрал этого
идола, фетиш или как он еще называется, у жрецов дикого
племени, обитавшего в заболоченных лесах, к югу от Но-
вого Орлеана. Полиции удалось захватить их врасплох во
время вудийской оргии с кровавыми жертвоприношения-
ми. Надо сказать, что обряды этого племени поражали сво-
ей жестокостью. Полицейские впервые столкнулись с мрач-
ным культом дьяволопоклонников. В сравнении с ними
даже африканцы-вудисты казались не столь опасными. Идол
был способен отпугнуть любого. Взятые в плен дикари
рассказывали о нем разные небылицы или несли откровен-
ную чушь. Выяснить, когда он появился, полицейские так
и не смогли. Они рассчитывали на помощь ученых, пола-
гая, что те когда-то видели странную архаическую фигур-
ку и знакомы с ее символикой. В таком случае проследить
истоки культа станет гораздо легче. Поэтому Леграсс и его
коллеги и приехали на конференцию.
Инспектор не подозревал, что его находка просто оше-
ломит археологов. Почтенные профессора не могли скрыть
своего волнения. Они вскочили с мест, плотным кольцом
окружили полицейского и начали пристально разгляды-
вать причудливую статуэтку, дошедшую до нас из глубины
веков — их налет ощущался и на ее тусклой зеленоватой
поверхности. Она не соотносилась ни с одним стилем, за-
родившимся на заре цивилизации или в иные эпохи, и
оставалось лишь догадываться, что вдохновило неизвест-
ного мастера и почему он создал это чудовище.
Ученые неторопливо передавали фигурку из рук в ру-
ки. Высота статуэтки составляла примерно семь-восемь дюй-
мов, и сделана она была поистине совершенно. В чудови-
ще смутно улавливались человеческие черты, но его голо-
ва походила на осьминожью, лицо покрывали щупальца,
тело было как резиновое, на передних и задних конечнос-
тях красовались длинные когти, а за спиной развевались
[ 114]
узкие крылья. Оно словно излучало злобу, и на него нельзя
было смотреть без содрогания. Раздувшееся тело опусти-
лось на корточки, грозя придавить прямоугольный пьедес-
тал с непонятными надписями. Кончики крыльев доходили
до задних углов этого прямоугольника, туловище распола-
галось в его центре, а длинные загнутые когти уцепились
за передний выступ, заняв добрую четверть пространства.
Странная голова была наклонена, и ее щупальца соприка-
сались с тыльной стороной передних конечностей, крепко
обхвативших согнутые колени.
При всей своей гротескности чудовище выглядело на
редкость правдоподобно. Оно пугало еще и потому, что
причина страха таилась в глубине веков. Иными словами,
древность статуэтки не вызывала сомнений.
Единственная в своем роде, она откровенно озадачива-
ла. Неведомым казался ее материал — пористый черно-зе-
леный камень с золотистыми или радужными пятнами и
полосами. Он не упоминался ни в одном справочнике по
геологии или минералогии. Надписи на постаменте тоже
путали все привычные представления. На конференции при-
сутствовало много лингвистов с мировыми именами, но ни
один из них не сумел обнаружить хотя бы отдаленное сход-
ство этих диких созвучий с каким-либо живым или мерт-
вым языком. И сама статуэтка, и ее камень относились к
древней, еще дочеловеческой эре. Наш мир и строй поня-
тий никак не сопрягались с этими темными циклами бытия.
Но когда ученые покачали головами и признались, что
не в силах разгадать тайну происхождения статуэтки, на-
шелся человек, которому в жуткой фигуре и письменах по-
чудилось что-то знакомое. Он попросил слова и поведал
собравшимся не менее любопытную историю, чем инспек-
тор Леграсс. Это был ныне покойный профессор антропо-
логии Принстонского университета Уильям Чаннинг Уэбб.
Сорок восемь лет назад он отправился с экспедицией в
Гренландию и Исландию на поиски рунических рукописей.
Их там не оказалось, но на западе гренландского побережья
он встретил вымирающее племя эскимосов. Они поклоня-
лись дьяволу, что, конечно, внушило ему ужас и отвраще-
[115]
ние. Остальные эскимосы мало знали об этой религии и,
замирая от страха, говорили, что она возникла миллионы
лет назад. Еще до сотворения мира. Кроме неизвестных об-
рядов и жертвоприношений у племени были ритуалы, пере-
дававшиеся из поколения в поколение. Они посвящались
властителю дьяволов, или торнасуку. Профессор Уэбб об-
ратился к шаману племени — ангекоку, тщательно воспро-
извел фонему слова и записал его латинским шрифтом.
У племени был фетиш, который они хранили и лелеяли как
зеницу ока. Эскимосы танцевали вокруг него, встречая вос-
ход солнца, когда отсветы первых лучей вспыхивали на ле-
дяных глыбах. Профессор подтвердил, что это был камен-
ный барельеф с искусно выточенной мерзкой фигурой и
загадочными надписями. Очень похожий на тот, что пока-
зал инспектор Леграсс.
Если ученые, затаив дыхание, слушали рассказ своего
коллеги, то что говорить об инспекторе? Он был взволно-
ван вдвое больше них и забросал Уэбба вопросами. Леграсс
попросил его вспомнить выкрики эскимосов. Они приня-
лись сопоставлять созвучия. Результат превзошел все ожи-
дания и на минуту заставил их обомлеть: полицейский и
антрополог обнаружили, что в дьявольских ритуалах столь
разных племен повторялись одни и те же слова. Эскимос-
ские шаманы и жрецы из Луизианы пели своим идолам:
«Пнглуи мглунафх Ктулху Р’лайх угахнагл фтагн».
Разбивка на слова угадывалась по перерыву дыхания —
у Леграсса было определенное преимущество перед про-
фессором Уэббом: арестованные метисы разъяснили ему
смысл заклинания. Он означал: «В своем доме в Р’лайх
мертвый Ктулху проснется в назначенный час».
По требованию ученых Леграсс подробно рассказал о
племени, обитавшем в заболоченных лесах. Эта история
стала едва ли не самым важным звеном дядиного иссле-
дования. В ней отразились заветные мечты и дерзкие фан-
тазии создателей мифов и теософов. Она потрясала кос-
мическим размахом и завораживала непосвященных.
Первого ноября 1907 года в полицию Нового Орлеана
из южных регионов штата поступил тревожный сигнал. По
[ 116]
словам приехавшего очевидца, страшные дикари-вудуисты
ночью проникли на фермы и похитили женщин и детей.
Издавна обитавшие в болотистом краю скваттеры, простые
и добродушные потомки соратников Лафитта, прежде не
сталкивались с подобными чудищами и были смертельно
напуганы. Несколько человек исчезло сразу после злове-
щих ударов там-тама. Затем скваттеры услышали безум-
ные крики, визг, душераздирающее пение и топот. Они не
могли этого выдержать.
Двадцать полицейских сели в два фургона и машину,
взяли с собой трясущегося от страха гонца и тронулись в
путь. В конце проезжей дороги они вышли и дальше про-
бирались пешком по мрачной, темной даже в солнечный
день кипарисовой роще. Идти было трудно, они то и дело
натыкались на груды сырых камней, обломки старой стены
и уродливые, узловатые корни. Под деревьями лежал свив-
шийся в кольца испанский мох, а их кора была покрыта
губчатыми наростами. Наконец они миновали зловещий
лес и направились к жалким лачугам. Скваттеры с исте-
рическими рыданиями окружили полицейских. Издалека
доносились приглушенные звуки там-тама, а выкрики можно
было разобрать, лишь когда поднимался ветер. Огонь от
жертвенных костров с трудом проникал сквозь чахлое мел-
колесье за длинными рядами почерневших деревьев. Скват-
теры наотрез отказались их сопровождать. Инспектор Лег-
расс и его девятнадцать подручных поняли, что не дождут-
ся помощи, и погрузились в незнакомые им темные аркады.
Эти места испокон веков считались заклятыми. Белые
обходили их за много миль. Сохранились легенды о пота-
енном озере, недоступном земному взору. Говорили, будто
в нем обитала мерзкая тварь, похожая на огромный полип,
и ее глаза ярко светились в темноте. Скваттеры шепотом
рассказывали о дьяволах с крыльями летучей мыши, вы-
ползавших в полночь из подземелий и круживших над до-
мами. Они верили, что нечистая сила появилась в здешних
краях задолго до д’Иббервиля, до ла Саля, до индейцев и
даже до первых зверей и птиц. Встреча с ней сулила страш-
ную смерть, и они привыкли к осторожности. Теперь ди-
I 117 ]
кари устроили оргию Вуду за много миль от ферм, на
опушке заболоченного леса, но и это неблизкое соседство
грозило катастрофой. Наверное, лесная глушь пугала скват-
теров еще больше, чем громкие крики и жертвоприношения.
Ноги полицейских увязали в черной хляби, но пламя
и глухие удары там-тама помогали им сориентироваться.
Вскоре они услыхали жуткие возгласы, способные вооду-
шевить лишь поэтов или сумасшедших. В них словно сли-
лись воедино исступленная человеческая страсть и ярость
рассвирепевших животных. Крик сменялся пронзительным
визгом, вой — басовитым рычанием, а клекот уханьем. Чу-
довищная симфония гулким эхом разносилась по ночному
лесу. Выбившиеся из хора хриплые стоны постепенно стих-
ли, и низкие, грубые голоса пропели заклинание: «Пнглуи
мглунафх Ктулху Р’лайх угахангл фтагн».
Наконец полицейские добрались до мелколесья и увидели
беснующееся племя. Четверо идолопоклонников кружились в
танце, одному стало дурно, а еще двое тряслись и рыдали, но,
к счастью, их плач заглушала какофония оргии. Леграсс плес-
нул воду из болота в лицо потерявшему сознание. Все стояли,
дрожа от страха, и были почти загипнотизированы.
Посреди болот раскинулся поросший травой остров, и
на нем извивались и корчились орды обнаженных метисов.
Неописуемое зрелище! Даже Сайм или Ангарола не смог-
ли бы нарисовать столь фантастическую картину. Дикари
зашлись в дьявольской пляске у костра. Языки пламени
взметнулись к небу, приоткрыв огромную гранитную глы-
бу высотой не менее восьми футов. На ее вершине поко-
илась несообразно крохотная фигурка отвратительного ка-
менного идола. Этот монолит окружало широкое кольцо
эшафотов, с которых свисали трупы пропавших скватте-
ров. Ошалевшие язычники не покидали пределов магичес-
кого круга. Они продвигались слева направо и то подпры-
гивали, то ползли по траве, продолжая кричать. Казалось,
что их вакханалия между кольцами трупов и кольцами
дыма никогда не закончится.
Одному из полицейских, Джозефу Д. Гальвесу, почуди-
лось, будто ритуальное заклинание не осталось без ответа
I 118]
и на него прозвучал какой-то отклик из глубины леса. Но,
по-моему, этот испанец просто был ошеломлен увиденным,
и у него сдали нервы. Впоследствии я встретился с ним и
расспросил о племени. Мои подозрения подтвердились, он
оказался очень впечатлительным человеком. Гальвес дал
понять, что слышал негромкий взмах мощных крыльев и
видел, как сверкнули глаза неведомого чудовища, когда
оно взлетело над деревьями и заслонило полнеба своим
громадным белым туловищем. Похоже, на него подейство-
вали местные легенды и он обознался от волнения.
Остальные подручные Леграсса быстро оправились от
шока. В круге столпилось чуть ли не сто метисов, но долг
был для полицейских превыше всего, и они не растеря-
лись. Зарядив ружья, стражи порядка бросились к идоло-
поклонникам. Минут пять в хаосе и дыме царила полная
неразбериха. Рукопашный бой перемежался выстрелами,
кто-то пытался бежать, но в конце схватки Леграсс насчи-
тал сорок семь пленников. Их второпях одели и подтолк-
нули к выстроившимся в два ряда полицейским. Пятеро
дикарей были убиты, а двоих тяжелораненых оттащили от
вцепившихся в них пленных. И конечно, Леграсс на всю
жизнь запомнил, как выглядел монолит.
После возвращения в город полицейские еле держались
на ногах от усталости, но у них еще оставалось много дел.
Среди пленных, которых они внимательно осмотрели, пре-
обладали метисы с примесью негритянской крови и явны-
ми признаками вырождения. Эти выходцы из Вест-Индии
или португальских колоний на островах Капа-Верде до-
полнили и без того разнородный культ вудуистскими об-
рядами. Не успев приступить к допросу, полицейские дога-
дались — речь идет не о негритянском фетишизме, а о
каких-то древних и странных верованиях. По меркам бе-
лых, эти метисы могли считаться выродками и невеждами,
однако непоколебимость их убеждений была поистине уди-
вительна.
Они сказали, что «всегда поклонялись Властителям
Древности, жившим задолго до того, как в нашем молодом
мире появились первые люди. Властители снизошли на
[119]
землю с небес, а теперь обитают под ней или на дне морей
и океанов. Их мертвые тела нашептали во сне свои тайны
первому человеку, и он создал культ, которому суждена
вечная жизнь. Его хранят в тайне в глухих уголках земли,
но настанет время, и великий жрец Ктулху поднимется и
покинет свой темный склеп в городе Р’лайх глубоко под
водой. Земля вновь окажется в его власти. Когда звезды
будут готовы, он призовет нас и тайный культ поможет
ему освободиться.
Мы дали обет молчания и до тех пор не скажем ни
слова. Этот секрет не вырвут из наших уст даже под пыт-
ками. Человечество не одиноко на земле. Очертания воз-
никают из тьмы и являются к немногим избранным. Но
это не Властители Древности. Никто из людей не видел
Властителей Древности. Каменный идол — это великий
Ктулху, но мы не знаем, похожи ли на него все другие. Ни
один из нас не может прочесть древние письмена, однако
их смысл доступен посвященным и тысячелетиями пере-
давался из уст в уста. А вот в ритуальном пении никаких
тайн нет. Мы не поем во весь голос, а только шепчем. Это
заклинание означает: „В своем доме в Р’лайх мертвый Ктул-
ху проснется в назначенный час“».
Суд признал вменяемыми лишь двух идолопоклонни-
ков и приговорил их к повешению. К остальным метисам
применили другие меры. Они отрицали свое участие в ри-
туальных убийствах и утверждали, что с белыми распра-
вились Чернокрылые, прилетевшие после мессы в чаще
леса. Полиция так ничего и не узнала об их загадочных
союзниках. Но позднее полицейским из Нового Орлеана
многое разъяснил старый моряк мулат Кастро. Он плавал
чуть ли не сто лет, побывал в загадочных, неизвестных
портах и говорил с бессмертными жрецами культа в горах
Китая.
Старый Кастро вспомнил отрывки чудовищной леген-
ды, затмившей теории теософов. Согласно ей, наш мир и
люди родились совсем недавно и скоро должны исчезнуть.
В прошлые тысячелетия землей управляли иные сущнос-
ти, выстроившие огромные города. Бессмертный китаец рас-
[ 120]
сказал Кастро, что остатки их цивилизации можно обна-
ружить в циклопических каменных глыбах на островах Ти-
хого океана. Все они умерли много сотен лет назад, когда
на земле еще не было людей. Однако они владеют маги-
ческим искусством и воскреснут с его помощью, когда звез-
ды обойдут полный круг и вернутся на прежнее место в
своем извечном цикле. Да и сами они спустились к нам со
звезд и принесли свои изображения.
Эти Властители Древности не из плоти и крови, про-
должил Кастро. Нам не дано их увидеть, хотя мы знаем,
что их очертания напоминают звезды. Это сходство не слу-
чайно, Властители зависят от звезд, и если те восходят на
небо в привычном порядке, они могут проникать из одного
мира в другой, но если он нарушен, они не в силах жить.
Их нет среди живых, нет и в стане мертвых. Все они по-
коятся в каменных склепах в их великом городе Р’лайх.
Властителей Древности надежно хранят чары всемогущего
Ктулху, и они воскреснут, когда звезды и земля будут к
ним готовы. Какая-то внешняя сила должна освободить
тела Властителей и развеять эти чары, а иначе они не сдви-
нутся с места. Ведь они лежат в темноте, а годы, бессчет-
ные миллионы лет, проносятся мимо. Правда, их дух бодр-
ствует и они знают обо всем происходящем во Вселенной.
Властители Древности способны передавать мысли без слов,
даже сейчас они «говорят» в своих гробницах. Когда из
хаоса возникли первые люди, они стали общаться с самы-
ми чуткими и навевать им сны, ибо только так их язык
смог проникнуть в плотское сознание.
Тогда они показали первым людям маленьких идолов
и те обожествили их, прошептал Кастро. Идолов привезли
на землю с темных звезд, давным-давно, в незапамятные
времена. Этот культ умрет, лишь когда звезды располо-
жатся в нужном порядке, а его жрецы поднимут из склепа
великого Ктулху и возродят его законы. Это время легко
будет узнать, ведь тогда человечество уподобится Власти-
телям Древности. Оно забудет о добре и зле, о морали и
прежних законах. Властители научат этих диких, свобод-
ных людей радоваться жизни. Они полюбят вкус крови
[ 121 ]
и станут без страха, с веселыми криками убивать друг дру-
га. Земля запылает в яростном огне экстаза и свободы.
И если мы будем строго следовать ритуалу, то оживим
память о древних обычаях, поможем сбыться пророчеству
и вернем на землю наших богов.
В былые времена посвященные говорили во сне с Влас-
тителями Древности, но потом что-то случилось. Огром-
ный каменный город Р’лайх с его монолитами и склепами
погрузился в пучину, и глубокие воды, не пропускающие
мысли, разорвали призрачную связь. Но память не умира-
ет, и жрецы верят, что город вновь поднимется на поверх-
ность, когда звезды расположатся в нужном порядке. Чер-
ные духи земли выйдут из недр и всплывут со дна забы-
тых морей. О них уже давно ходят слухи, заметил Кастро
и оборвал себя. Он боялся даже упоминать об этих смут-
ных тенях, и никакие уговоры на него больше не действо-
вали. Старик умолчал и о том, какого роста эти Властите-
ли Древности. Но о культе он все же сказал, хотя и не
слишком внятно. Кастро полагал, что он зародился в ара-
вийских пустынях, где до сих пор таится и грезит не раз-
рушенный за тысячелетия город Айрем с его прекрасными
колоннами. Культ не похож на магическое искусство древ-
ней Европы, и, кроме немногих посвященных, о нем нико-
му не известно. На него нет ни ссылок, ни намеков ни в
одной книге, хотя бессмертный китаец обмолвился о не-
доступном простым людям двойном смысле «Некрономи-
кона» безумного араба Абдулы Альхазреда и процитиро-
вал загадочное двустишие:
Не мертво то, что в вечности пребудет,
Со смертью времени и смерть умрет.
Его рассказ произвел глубокое впечатление на Леграс-
са, однако инспектор успел многое узнать и воспринял его
спокойно. Он спросил старика об истоках культа, но не
добился успеха. Очевидно, Кастро не покривил душой, за-
явив, что не вправе разглашать тайну. Ученые из Тулан-
ского университета также не смогли просветить инспекто-
ра и разъяснить ему образное значение фетиша. Теперь
1122 1
полицейский обратился к виднейшим специалистам стра-
ны. Одна нить дотянула за собой другую, и ему посчаст-
ливилось выслушать гренландскую быль профессора Уэбба.
Рассказ Леграсса вызвал живой интерес у всех участ-
ников конференции, а статуэтка подтвердила его подлин-
ность. Ученые высказывали свое мнение о древнем культе
в частной переписке, однако в прессе о нем почти не упо-
миналось, да иного я и не ждал. Им хотелось уберечься от
шарлатанов и всевозможных измышлений, и они соблюда-
ли осторожность. Леграсс на время отдал фигурку профес-
сору Уэббу, но после смерти последнего она вернулась к
нему, и я видел ее совсем недавно. Она и правда способна
испугать, а в ее сходстве с барельефом Уилкокса невоз-
можно усомниться.
Теперь я понял, почему моего дядю так взволновал
странный сон скульптора. Он уже знал о результатах поис-
ков Леграсса, а чуткий молодой человек не только увидел
во сне идола и таинственные надписи, полностью совпав-
шие со статуэткой из болотистых лесов и гренландским фе-
тишем, но и услышал по меньшей мере три точных слова
заклинания сатанистов-эскимосов и метисов из Луизианы.
Естественно, что профессор Энджелл не мог думать ни о
чем, кроме тайны культа, и приступил к исследованию.
В глубине души я все еще подозревал Уилкокса в мис-
тификации и подтасовке фактов, о которых он узнал каки-
ми-то окольными путями. Конечно, ответы корреспонден-
тов, пересказ их снов в заметках и кипа газетных вырезок
серьезно подкрепляли его позицию, но я привык мыслить
рационально и, как мне кажется, пришел к трезвому вы-
воду. Я внимательно перечитал дядину рукопись, сравнил
выписки из трудов по теософии и антропологии с сообще-
нием инспектора Леграсса о культе и отправился в Про-
виденс к скульптору. Мне не терпелось хорошенько отру-
гать его за обман старого ученого.
Уилкокс, как и прежде, жил один в доме Флер-де-Лис
на Томас-стрит. Особняк показался мне безвкусным под-
ражанием бретонской архитектуре семнадцатого века. Его
свежеоштукатуренный фасад выделялся на фоне изящных
[123]
здании в колониальном стиле, и на него падала тень от
лучшей георгианской колокольни Америки. Я застал скульп-
тора за работой и сразу признал правоту его поклонников.
Талант Уилкокса был очевиден, глубок и тонок. Уверен,
что в будущем его назовут одним из великих декадентов.
Он воплощал в глине, а после высекал в мраморе свои
ночные видения, подобные тем, что создавал в прозе Артур
Мейчен, а в стихах и живописи — Кларк Эштон Смит.
Темноволосый, худощавый и несколько неряшливый с
виду, он неторопливо повернулся, когда я постучал в дверь,
и спросил, что мне надо. Я представился, и он проявил ко
мне определенный интерес. Как-никак, мой дядя первым
стал изучать странные сны скульптора и возбудил его лю-
бопытство, хотя ни словом не обмолвился Уилкоксу о сво-
их исследованиях. Я тоже умолчал о них, ограничившись
тонкими намеками.
Вскоре я убедился в его полной искренности. Он без
утайки рассказал мне о своих снах. Они вырывались из
глубин подсознания и постоянно подпитывали его творче-
ство. Он показал мне статую, по сути многократно увели-
ченный барельеф, и ее жуткие очертания заставили меня
вздрогнуть от мрачного предчувствия. Уилкокс не упоми-
нал, видел ли он ее образец наяву или только во сне, но
его руки бессознательно вылепили контуры. Несомненно,
он говорил в бреду об этой движущейся глыбе. Скульптор
ничего не знал о тайном культе, его смутили дядины рас-
спросы, но я уже в который раз подумал, что видения
были навеяны ему какой-то книгой или картиной.
Он рассказывал о своих снах ярко и образно, как на-
стоящий поэт, и я словно воочию увидел циклопический
город из скользких зеленых камней (по странному выра-
жению Уилкокса, вся его геометрия была неправильна) и
услыхал полубезумный зов из-под земли: «Ктулху фтагн,
Ктулху фтагн».
Эти слова были частью страшного заклинания о мерт-
вом Ктулху, грезящем в каменном склепе в Р’лайх. При-
знаюсь честно, они растрогали меня, и я не смог скрыть
волнения. Однако Уилкокс когда-то слышал культовое пе-
I 124 1
ние, а потом забыл о нем. Разве упомнишь все прочитан-
ные книги и прежние видения? Впоследствии богатое во-
ображение скульптора вытолкнуло эти образы на поверх-
ность сознания, они явились ему во сне, и он воплотил их,
создав барельеф и жуткую статую. Если это и был обман,
то очень невинный. Просто Уилкокс легко возбуждался и
ему не хватало выдержки. Мне никогда не нравились люди
подобного типа, но я старался сохранять объективность и
отдал должное его таланту. Мы расстались вполне дружес-
ки, и я пожелал ему успеха.
Все связанное с культом продолжало притягивать ме-
ня, как магнит. По временам я видел себя знаменитым
ученым, выяснившим, как и когда он зародился. Я посетил
Новый Орлеан, познакомился с Леграссом и другими участ-
никами полицейского рейда, осмотрел страшную статуэтку
и даже расспросил уцелевших пленников-метисов. Ника-
ких дополнительных подробностей я не узнал, но рассказы
очевидцев вновь воодушевили меня. Я чувствовал, что бли-
зок к разгадке реально существовавшей, потаенной и очень
древней религии и это открытие сделает меня известным
антропологом. Но я считал и сейчас считаю себя матери-
алистом и отрицал совпадения снов как чистую выдумку.
Сообщения в газетах, которыми так дорожил профессор
Энджелл, тоже не внушали мне доверия.
Я руководствовался опытом, а не интуицией, но одна
догадка долго не выходила у меня из головы. Боюсь, что
мой дядя умер не своей смертью. Он упал на узкой крутой
улочке, столкнувшись с моряком-негром. Известно, что ря-
дом, у берега, вечно околачивались метисы из разных стран.
Я не забыл о смешанной крови и пиратстве идолопоклон-
ников из Луизианы и не удивлюсь, узнав об отравленных
иглах или других изощренных способах убийства. Ведь они
верят в свои ритуалы и привыкли уничтожать чужаков.
Правда, Леграсс и его подручные остались целы и невре-
димы, но моряк, видевший остров и Ктулху, недавно погиб
в Норвегии. Возможно, какой-то злодей услышал об ис-
следовании моего дяди и рассказе скульптора? Я думаю,
профессор Энджелл умер оттого, что слишком много знал
[ 125]
и хотел выяснить еще больше. Время покажет, удастся ли
мне продолжить его поиски и что ждет меня на этом пути.
Ш. БЕЗУМИЕ ИСХОДИТ ИЗ МОРСКИХ ГЛУБИН
Небесам было угодно облагодетельствовать меня еще
раз: по чистой случайности я обнаружил расставленные на
полке страницы старой газеты. Я вовсе не искал этот но-
мер австралийской «Сидни баллютин» от восемнадцатого
апреля. Не знаю почему, но статья ускользнула от внима-
ния дяди и не пополнила коллекцию вырезок.
В ту пору я прекратил исследования «культа Ктулху»,
как называл его профессор Энджелл, и поехал в гости к
знакомому ученому в Патерсон, штат Нью-Джерси. Он ра-
ботал хранителем в местном музее и был специалистом по
минералогии. Как-то, осматривая образцы, лежавшие на
полках в запаснике, я обратил внимание на пожелтевшую
газету под камнями. Это был номер «Сидни баллютин», о
котором я только что упомянул. Мой знакомый поддержи-
вал связи с коллегами из разных стран, и они часто обме-
нивались нужными изданиями. Меня привлекла необыч-
ная фотография. Приглядевшись, я увидел, что заснятый
на ней каменный идол ничем не отличается от луизиан-
ской находки инспектора Леграсса.
Я снял камни, достал газету и развернул ее. Размеры
статуэтки были невелики, я разочарованно вздохнул и про-
чел статью.
«В МОРЕ НАЙДЕН ЗАГАДОЧНЫЙ ПРЕДМЕТ.
Судно „Вигилант" прибыло в порт с новозеландской яхтой
на буксире. На борту яхты обнаружили двух моряков — выжить
удалось лишь одному из них. Рассказ об отчаянной схватке и
тайнах морских глубин. Гибель в океане. Спасенный моряк от-
казался сообщить подробности странного путешествия. Среди его
вещей найден непонятный каменный идол. Расследование про-
должается.
Грузовое судно „Вигилант", принадлежащее компании „Мор-
рисон", вышло в плавание из Вальпараисо и сегодня бросило
[ 126]
якорь в заливе Дарлинг, ведя на буксире разбитую в схватке, но
до зубов вооруженную яхту „Алерт“ из Данедина в Новой Зе-
ландии. Ее видели двенадцатого апреля на 34 градусе 21 минуте
южной широты и 152 градусах 17 минутах западной долготы с
одним живым и одним мертвым моряками на борту. „Вигилант"
покинул Вальпараисо двадцать пятого марта, а второго апреля
резко отклонился от курса на юг из-за сильных штормов и бур-
ного прилива. Двенадцатого апреля на судне заметили яхту и
сначала решили, что она пуста, но вскоре обнаружили одного
уцелевшего моряка. Он был в полубреду, а второй моряк, оче-
видно, скончался уже неделю назад.
Выживший крепко сжимал в руках страшного каменного идо-
ла непонятного происхождения. Его высота составляла около фу-
та. По мнению специалистов из университета в Сиднее, Королев-
ского общества и музея на Колледж-стрит, определить стиль и
время создания этой статуэтки невозможно. Моряк сказал, что
нашел ее в кабине яхты в обычной резной шкатулке.
Придя в себя, этот человек поведал удивительную историю
пиратского нападения и кровавой схватки. Он сообщил, что его
зовут Густав Йохансен, он норвежец и был вторым помощником
капитана двухмачтовой шхуны „Эмма" в Окленде, отплывшей в
Каллао двадцатого февраля с командой из одиннадцати человек.
„Эмма", продолжил он, отстала и сбилась с курса во время
сильнейшего шторма первого марта, а двадцать второго марта на
49 градусах 51 минуте южной широты и 128 градусах 34 минутах
западной долготы столкнулась с яхтой „Алерт", которой управля-
ли какие-то странные и зловещие метисы из Канакаса. Они потре-
бовали, чтобы „Эмма" немедленно вернулась назад. Капитан Кол-
линз отказался, и метисы без предупреждения открыли огонь по
шхуне. Они яростно обстреливали ее из тяжелых орудий.
Экипаж „Эммы" вступил с ними в перестрелку. Дым от ра-
зорвавшихся снарядов заволок небо, шхуна накренилась и нача-
ла тонуть, но морякам все же удалось подплыть к яхте. Команды
сцепились на палубе, и между ними завязалась борьба не на
жизнь, а на смерть. Метисов было чуть больше, и они отчаянно
сопротивлялись, но европейцы ловко увертывались от их неук-
люжих ударов и в конце концов уничтожили этих проклятых
дикарей.
Победа досталась им тяжелой ценой — капитан Коллинз, его
первый помощник Грин и еще один моряк погибли в схватке.
Оставшиеся восемь человек во главе со вторым помощником
Йохансеном повели захваченную яхту. Они двинулись вперед,
желая понять, существует ли хоть какая-нибудь причина для их
возвращения.
На следующий день моряки высадились на маленьком ост-
рове, о котором ни разу не слышали, да он и не значился на
[127 1
карте. Еще шестеро из команды умерли на берегу, хотя Йохансен
сказал об этом вскользь и с явными недомолвками. Он лишь
заметил, что они упали в расщелину между скалами.
Позднее он и второй моряк покинули остров, но второго ап-
реля яхта попала в сильнейший шторм. С того времени и вплоть
до своего спасения двенадцатого апреля Йохансен был без со-
знания и даже не мог вспомнить, когда умер его напарник Уиль-
ям Брайден. Причины смерти Брайдена остались неясны, воз-
можно, она наступила от нервного возбуждения или холода.
В телеграммах из Данедина сообщалось, что яхта „Алерт“ хо-
рошо известна своими пиратскими набегами на острова. Ее бо-
ялись и ненавидели на всем побережье. Владела ею какая-то
странная группа метисов. По ночам они собирались и бродили
в лесах, возбуждая любопытство местных жителей. После штор-
ма и землетрясения метисы спешно снарядили яхту и отплыли
в океан.
Корреспондент из Окленда дал высокую оценку „Эмме“ и ее
команде, а про Йохансена сказал, что это опытный и здравомыс-
лящий моряк.
Завтра адмиралтейство начнет расследование обстоятельств
дела и приложит усилия, чтобы Йохансен заговорил откровен-
нее, чем прежде».
Я полностью процитировал статью. Она и снимок это-
го страшного идола вызвали у меня целый шквал идей и
вопросов. Я узнал новые, драгоценные подробности о культе
Ктулху и временах, когда его власть ощутима на море и
на суше. Почему метисы потребовали, чтобы «Эмма» по-
вернула к берегу, если статуэтка была у них на яхте? Чего
они добивались и кто мог им помешать? Где этот неведо-
мый остров, на котором погибло шесть моряков? Отчего
Йохансен не желал о них говорить? Что удалось выяснить
в ходе расследования в адмиралтействе и что знали об
этом жутком культе в Данедине? И самое главное, какая
глубинная связь дат придала столь зловещий смысл собы-
тиям, детально описанным моим дядей?
Судите сами: первого марта или двадцать восьмого фев-
раля, согласно международным стандартам суточного вре-
мени, произошло землетрясение, а в морях бушевали штор-
мы. Яхта со своей гнусной командой так торопилась отплыть
в океан, словно ее подгоняла какая-то могущественная си-
ла. На другом конце земли поэты и художники видели во
I 128]
сне влажный циклопический город, а молодой скульптор
изваял статую Ктулху. Двадцать третьего марта экипаж
«Эммы» высадился на неизвестном острове, где умерло
шесть человек, и в эту ночь сны всех чутких людей стали
удивительно яркими и мрачными. Можно было подумать,
что на них упала тень гигантского чудовища. Да, оно пре-
следовало их воображение, не потому ли архитектор сошел
с ума, а скульптор внезапно начал бредить! Ну а что при-
нес с собой шторм второго апреля, когда им перестал сниться
подводный город с сырыми, скользкими камнями, а Уилкокс
излечился от лихорадки? Что все это значило и на что
намекал старый Кастро в своих туманных речах о гряду-
щем царстве Властителей Древности, спустившихся со звезд,
о верности их культу и об их умении навевать сны? Не-
ужели я приоткрыл завесу, за которой притаились кос-
мические силы, способные уничтожить любого смертного?
А если так, то сознание должно быть готово к новым по-
трясениям. Они лишь на время прекратились второго ап-
реля, и над нами скоро вновь нависнет угроза.
Днем я отправлял телеграммы и собирался в дорогу, а
под вечер попрощался с хозяином дома и сел в поезд до
Сан-Франциско. Не прошло и месяца, как я оказался в
Данедине, однако не раздобыл там никаких новых сведе-
ний. Горожан мало интересовали страшные идолопоклонни-
ки. Им было известно, что метисы допоздна засиживались
в старых тавернах или попрошайничали на набережных.
К ним давно привыкли и старались не замечать. Правда,
по городу ходили слухи об их путешествии на какой-то
остров и в те дни на дальних холмах негромко били бара-
баны и горели костры.
В Окленде я узнал, что после тяжелого и безрезультат-
ного допроса белокурый Йохансен вернулся из Сиднея со-
вершенно седым. Вскоре он продал свой особняк на Уэст-
стрит и вместе с женой уехал на родину. Он не делился с
друзьями своими переживаниями, и они смогли дать мне
только его адрес в Осло. Из Окленда я направился в Сид-
ней, где встретился с моряками и чиновниками из адми-
ралтейской службы. Расспросы и на сей раз ни на йоту не
5 Грезы в ведьмовском ломе
I 129 ]
приблизили меня к выяснению истины. «Алерт» продали
и стали использовать для коммерческих перевозок. Я ви-
дел яхту в сиднейском порту неподалеку от кольцевой на-
бережной, но не почерпнул для себя ничего интересного.
Искривленная фигурка с головой осьминога, телом драко-
на и распростертыми крыльями и надписями на пьедеста-
ле хранилась в музее в Гайд-парке. Я долго не отходил от
нее. Она показалась мне загадочной и пугающе древней,
но, подобно другим статуэткам, была сделана мастерски.
Я вновь обратил внимание на причудливую фактуру кам-
ня и мысленно сравнил его с меньшим по величине идо-
лом, найденным Леграссом. Тот же цвет, те же прожилки
и разводы. Сотрудник музея сообщил мне, что геологи ис-
следовали камень и остались в недоумении. Они клялись,
что на земле нет даже отдаленно подобной скалы. В моем
сознании всплыли слова старого Кастро о Властителях Древ-
ности: «Они опустились на землю со звезд и принесли с
собой идолов».
Никогда в жизни я не испытывал такого душевного по-
трясения. Мне нужно было непременно увидеться с Йохан-
сеном в Осло. В Лондоне я пересел на корабль, плывший в
столицу Норвегии, и осенью высадился в порту близ тенис-
того Эгеберга.
Йохансен жил в старом квартале короля Гарольда Гард-
рада. Город несколько веков словно маскировался под на-
званием Христиании, но этот уголок сохранил исконное ис-
торическое имя, напоминавшее о прежнем Осло. Я быстро
доехал на такси и постучал в дверь опрятного особняка
с оштукатуренным фасадом. Мое сердце тревожно билось.
Мне открыла женщина с грустным лицом и на ломаном
английском объяснила, что Густава Йохансена нет в живых.
По словам жены, его погубил роковой выход в океан в
1925 году. Он замкнулся в себе и не откровенничал даже
с ней, но оставил дневник, как он говорил, «с технически-
ми подробностями путешествия». Йохансен вел свои запи-
си на английском, видимо, для того, чтобы она не смогла
прочесть и узнать, каким опасностям он подвергался. Во
время прогулки по узкой улочке рядом с верфями Гетен-
1130]
бурга из окна мансарды на него упала кипа бумаг и сбила
с ног. Двое моряков помогли ему подняться, но он скон-
чался еще до приезда «скорой помощи». Врачи не сумели
установить причину смерти и приписали ее общей слабос-
ти, усугубленной сердечным приступом.
В эту минуту я почувствовал, что опасность подстерега-
ет и меня. Я был раздавлен страхом и знал, что не избав-
люсь от него до самой смерти. Возможно, я тоже стану жер-
твой «несчастного случая». Я убедил вдову, что техничес-
кие подробности морского рейса нужны мне для работы, и
она отдала мне дневник мужа. По пути в Лондон я не мог
оторваться от чтения.
Моряк ничего не придумывал, а просто и бесхитростно
изложил ход событий — день за днем и час за часом. Не
стану цитировать дневник дословно, прояснять запутан-
ные отрывки и сокращать повторы, а постараюсь передать
суть. Надеюсь, тогда каждый поймет, почему плеск воды
сделался для меня невыносимым и мне пришлось заткнуть
уши ватой.
Слава Богу, Йохансен так и не узнал о Ктулху, хотя
видел и город, и эту тварь, но вряд ли я смогу спокойно
уснуть, если подумаю об ужасах, таящихся за внешним
покровом нашей жизни во времени и пространстве, о не-
честивых чудищах со старых звезд, грезящих в морских
глубинах, и об идолопоклонниках, готовых вернуть их в
мир, когда очередное землетрясение поднимет на поверх-
ность эти жуткие каменные склепы.
На допросе в адмиралтействе Йохансен правдиво рас-
сказал о начале путешествия и повторил это описание в
дневнике. Двадцатого февраля «Эмма» покинула Окленд
без груза на борту. Едва отплыв от берега, моряк ощутил
сильные подземные толчки. По ночам им снились кошма-
ры, но они не поддались панике и как ни в чем не бывало
продолжали путь. Берег уже давно скрылся из виду, когда
двадцать второго марта их судно атаковал «Алерт». Йохан-
сен подробно и с горечью описал нападение команды ме-
тисов, бомбардировку и погружение «Эммы» на дно. Он
не смог скрыть страх и отвращение, говоря об идолопо-
I 131 ]
клонниках с яхты. В них было что-то непередаваемо мерз-
кое. Немудрено, что моряки исполнили свой долг и спо-
койно наблюдали за предсмертными муками противников.
Когда во время судебного расследования экипаж «Эммы»
обвинили в превышении самообороны и, по сути, в пред-
намеренном убийстве, он был искренне изумлен. Но в то
время победа осталась за ними. Йохансен с семью уцелев-
шими моряками захватил яхту. Они двинулись дальше.
Вскоре перед ними предстал поднимавшийся из глубины
океана огромный каменный монолит. На 47 градусах 9 ми-
нутах южной широты и 126 градусах 43 минутах западной
долготы они подплыли к берегу со скользкими, тинистыми
глыбами и оцепенели от ужаса. Чудовищный город-труп
Р’лайх поднялся на поверхность. Миллионы лет назад его
выстроили бесплотные очертания, спустившиеся на землю
с темных звезд. В этих сырых зеленых склепах покоились
полчища приближенных великого Ктулху. После земле-
трясения они пробудились от вековечной дремоты, их мысли
послали сигналы и навеяли самым чутким людям жуткие
сны. Властители Древности приказали посвященным от-
правиться в путь, освободить их и вернуть к жизни. Обо
всем этом Йохансен даже не подозревал, но, видит Бог, он
успел немало заметить!
Полагаю, что над водой возвышалась одна-единствен-
ная каменная цитадель, в которой был погребен великий
Ктулху. Я попытался вообразить масштаб грядущих бед-
ствий, и мне захотелось покончить с собой. Но несведущих
моряков тоже испугало космическое величие этого влаж-
ного Вавилона с древними демонами. Должно быть, они
догадались, что он не похож ни на один город в мире. Их
поразили небывалые размеры зеленых каменных глыб и
высота цитадели, сходство ее гигантских статуй и барелье-
фов со странной фигурой, найденной в шкатулке на яхте.
Эта оторопь легко улавливалась в простодушных описани-
ях Йохансена.
Он не знал, что такое футуризм, но, говоря о городе,
очень близко подошел к его определению. Йохансен пере-
дал общее впечатление от огромных углов и каменных по-
[132]
верхностей с кощунственно-наглыми статуями и иерогли-
фами.
Когда речь в его дневнике зашла об углах, я вспомнил
слова Уилкокса о неправильной, неевклидовой геометрии
города из его сновидений. Скульптор уверял, что он весь
состоит из уродливых измерений и перекошенных сфер.
И вот теперь обычный, малообразованный моряк почувст-
вовал то же самое. Увидев этот странный мир наяву.
Йохансен и его экипаж высадились на тинистом берегу
чудовищного акрополя и вскарабкались по скользким глы-
бам. Никаких лестниц там, конечно, не было, да и быть не
могло. Солнце проглядывало сквозь завесу испарений, под-
нимавшихся из океана, и тоже казалось каким-то искажен-
ным. Углы расплывались на глазах и теряли свои очерта-
ния, стоило присмотреться повнимательнее — и выпуклая
грань превращалась в вогнутую.
Морякам сделалось страшно, а ведь они только подо-
шли к монолиту. Каждому хотелось бежать оттуда, и каж-
дый боялся прослыть трусом. Они попытались успокоить-
ся и начали искать на берегу какой-нибудь сувенир, но так
ничего и не нашли.
Португалец Родригес забрался на вершину монолита и
позвал товарищей. Они последовали за ним и с любопыт-
ством остановились около громадной резной двери, на ко-
торой красовался уже знакомый барельеф с крылатым идо-
лом. В сравнении с неземными глыбами дверь выглядела
вполне привычно — с порогом, косяком и резной перемыч-
кой. По словам Йохансена, такие часто ставят на фермах,
в больших амбарах. Но и она не подчинялась законам при-
тяжения — моряки так и не поняли, лежит ли она плоско,
подобно двери трапа, или с наклоном, как в погребе. Уил-
кокс не ошибся, сказав о смешанной геометрии города.
Даже небо и земля могли вздыбиться здесь по незримой
вертикали. Прежние понятия утрачивали определенность,
допуская любой самый фантастический вариант. Брайден
подтолкнул каменную глыбу, но ничего не добился. После
него к двери подошел Донован, осторожно ощупал ее края
и поочередно прижался к каждому из них. Он поднялся
[ 133]
по странной поверхности, хотя глагол «поднялся» едва ли
уместен применительно к горизонтально лежавшей двери.
Наконец ее панель величиной с добрый акр плавно покач-
нулась и приоткрылась сверху.
Донован проскользнул или, точнее, выскочил из образо-
вавшейся щели и присоединился к остальным морякам. Они
с недоумением наблюдали, как массивная резная дверь мед-
ленно распахнулась по диагонали вопреки здравому смыслу
и основам перспективы.
Внутри царила кромешная, почти физически ощутимая
тьма. В этом тяжелом сумраке было свое преимущество —
он окутывал выступы стен, которые непременно стали бы
видны при тусклом освещении. Лучи солнца, сверкнувшие
с выпуклого крохотного клочка небес, мгновенно померкли.
Снизу из раскрывшихся глубин шел невыносимый смрад, и
моряки чуть было не задохнулись. До Хоукинса, обладав-
шего чутким слухом, донеслось отвратительное бултыха-
ние. Все застыли на месте и продолжали прислушиваться
до тех пор, пока чудище не обдало их своим зловонным
дыханием и не обрызгало потоками слюны. Оно выползло
из потайной двери и направилось в мертвый город, сжимая
и растягивая на ходу влажное зеленое туловище.
Я с трудом смог прочесть эти страницы. У Йохансена
дрожала рука, и его почерк превратился в каракули. Он
полагал, что двое моряков умерли от страха, увидев гнус-
ное отродье. Чудище не поддавалось описанию. Ни в од-
ном языке нет слов, способных передать его несовмести-
мость с реальным миром, силами природы и гармонией
Космоса. Представьте себе, что огромная гора оторвалась
от земли и двинулась, спотыкаясь на каждом шагу. Боже1
Стоит ли после этого удивляться сумасшествию знамени-
того скульптора или приступу лихорадки у телепата Уил-
кокса? Великий идол, зеленый, липкий ублюдок родом со
звезд, проснулся и заявил о себе. Звезды обошли полный
круг и расположились в должном порядке. Неподвластное
древнему культу случайно удалось команде несведущих
моряков. После тысячелетнего заточения в склепе великий
Ктулху вновь был свободен и жаждал власти на земле.
1Ш1
Его дряблые когти растопырились и схватили троих че-
ловек. Донован, Гуеррера и Энгстром исчезли в мгновение
ока. Господи, упокой их души, если во Вселенной есть хоть
какой-то покой. Оставшиеся моряки бросились к берегу по
бесконечной зеленой тверди. По дороге Паркер поскольз-
нулся и пропал за каменным углом. Йохансен клятвенно
уверял, что еще несколько минут назад этого непонятного
угла на глыбе не было. К тому же он менялся, как рисунок
в калейдоскопе, становясь то острым, то тупым.
Из всей команды уцелели лишь Йохансен и Брайден.
Они подплыли к «Алерту», когда чудище доползло до бе-
рега и обрушило на них град скользких камней.
Моряки включили моторы и какое-то время метались
по палубе, регулируя давление и следя за первыми струй-
ками пара. Наконец яхта пришла в движение. Она трону-
лась в путь, взбивая пену летейских вод.
Великий Ктулху взгромоздился на каменный монолит,
разинул пасть, плюнул вслед яхте и разразился громкими
проклятиями, совсем как Полифем, упустивший корабль
Одиссея. Однако, не в пример легендарному циклопу, он
тут же с размаху прыгнул в воду и поплыл вдогонку «Алер-
ту». От взмаха его крыльев к небу взметнулись высокие
волны, заряженные космической энергией. Брайден огля-
нулся, и эта роковая ошибка свела его с ума. Он расхохо-
тался и долго не мог остановиться. Его истерический смех
изредка сменялся тупым молчанием, и так продолжалось
несколько суток, пока ночью в каюте над ним не сжали-
лась смерть. В тот день Йохансен тоже был на грани без-
умия и бесцельно расхаживал рядом, не обращая внима-
ния на покойника. Но в первые часы сила воли еще не
покинула его. Он понял, что пока яхта не разогналась, ей
не спастись от чудища, и предпринял отчаянную попытку.
Йохансен включил мотор на полную скорость, промчался
по палубе, встал у штурвала и дал задний ход. Брызги
соленой пены взвились в яростном вихре, пар поднимался
все выше, и отважный норвежец развернул «Алерт» на-
встречу подплывающей студенистой массе. Страшная го-
лова со щупальцами нависла над клочьями пены и уже
[135]
поравнялась с бушпритом, но Йохансен продолжал вести
яхту.
Он услыхал плеск и взрыв лопнувшего пузыря. Вода
потемнела от грязных потоков и пропахла смрадом, как от
тысячи разрытых могил. Потом до него донесся новый звук,
который он не решился описать. Яхту накрыло едкое, сле-
пящее глаза зеленое облако, а за бортом раздалось ядови-
тое шипение. Но что это? Боже правый! Разбросанные вол-
нами пластины вновь срослись, и чудище возродилось к
жизни. К счастью, расстояние между ним и яхтой увели-
чивалось с каждой секундой. «Алерт» выпустил нар и стре-
мительно понесся по волнам.
Вот и все. Погоня закончилась. Йохансен отнес стату-
этку в кабину и приготовил еду для себя и хохочущего
маньяка. После схватки с великим Ктулху и побега он
даже не пытался управлять яхтой. Пережитое оставило в
его душе неизгладимый след, и он чувствовал себя совер-
шенно разбитым. Второго апреля поднялся шторм, и со-
знание моряка окончательно затуманилось. Ему казалось,
что Вселенная закружилась в каком-то бешеном урагане.
Миры пролетали на хвосте кометы. Они с лихорадочной
скоростью поднимались из бездн к луне и вновь опуска-
лись в бездны. Это круговращение сопровождалось оглу-
шительным хохотом древних богов и зеленых чертей с кры-
льями летучей мыши.
Он очнулся, когда яхту взяло на буксир грузовое судно.
Но все это было уже в другой жизни — спасение, «Виги-
лант», допрос и судебное расследование в адмиралтействе,
улицы Данедина и долгий путь на родину в старый особ-
няк в Эгеберге. Он никому не мог рассказать о путешест-
вии — его бы сочли за сумасшедшего. Но ему нужно было
описать увиденное в дневнике, он чувствовал, что его силы
на исходе, и дорожил каждым днем. Йохансен постарался,
чтобы его жена ни о чем не догадалась. Он надеялся за-
вершить свой рассказ и ждал смерти как избавления.
Я прочел его дневник и спрятал его в железный ящик
вместе с барельефом и записками профессора Энджелла.
Туда я собираюсь уложить и эту рукопись — своего рода
[ 136 1
тест на душевное здоровье. По-моему, я уже нашел все,
что хотел, и, полагаю, никакие новые материалы мне боль-
ше не понадобятся. Я понял, что Вселенной управляет страх
и даже ясное весеннее небо и цветы в середине лета могут
стать для меня отравой. Не думаю, что мой век будет до-
лог. Ни дяди, ни Йохансена больше нет в живых. Скоро
уйду и я. Ведь культ существует до сих пор, а я слишком
много знаю.
До сих пор существует и Ктулху. Видимо, он уснул в
каменной расселине, укрывшей его миллион лет назад, когда
солнце только взошло на небо. А проклятый город опять
погрузился на дно океана, и «Вигилант» смог спокойно
проплыть над этим пятном после апрельского шторма. Но
жрецы его культа по-прежнему беснуются, орут, пляшут и
убивают невинных жертв у каменных глыб с идолами в глу-
хих уголках земли. Должно быть, Ктулху метался в черной
пучине разбушевавшихся вод и штормовой вихрь швыр-
нул его в бездну, а иначе мир содрогнулся бы от страха и
яростных криков. Конец никому не ведом. Поднявшееся
способно опуститься, а опустившееся подняться. Чудище
ждет своего часа и грезит в океанских глубинах, а наши
города приходят в упадок и разрушаются. Настанет вре-
мя... но я не могу и не должен об этом думать! Я молюсь
лишь о том, чтобы у меня хватило сил довести до конца
эту рукопись, но, если что-то случится, пусть мои душе-
приказчики примут все меры предосторожности и спрячут
ее от посторонних глаз.
ДАНВИЧСКИЙ КОШМАР
Горгоны, Гидры и Химеры — страшные рассказы о Ке-
лено и Гарпиях — могут вновь возникать в суеверных
умах, но они были там и раньше. Они — копии, типы,
а архетипы заключены в нас самих и испокон веку. По-
чему бы иначе то, что нам известно как ложное, волнует
нас? Неужели это естественно, что мы ужасаемся ему,
считая, будто в его силах причинить нам зло? Его жизнь
исчисляется не телесным бытием- оно было и без те-
лесной оболочки и было таким же... Страх, который мы
испытываем, чисто душевный страх — и он тем сильнее,
чем беспредметнее, и более всего мучит нас в безгреш-
ные детские годы, — и в этом трудность, преодоление
которой могло бы помочь заглянуть в доземную жизнь
или, по крайней мере, на темную сторону дожизни.
Чарльз Лэм. Ведьмы и другие ночные страхи
I
Если путешественник, оказавшись в северной части
центрального Массачусетса, выберет неправильный путь на
развилке дорог сразу за Страной Священника, где соеди-
няются Вилы Эйлсбери, то он попадет в прелюбопытную
пустошь. Отсюда ему придется все время идти вверх, и
поросшие эрикой камни будут сужать и без того неширо-
кую петляющую дорогу. Деревья довольно часто встреча-
ющихся рощ покажутся ему слишком большими, да и буй-
ство привольно растущих трав и кустов здесь, какое нечас-
то встретишь в других местах. В то же время поля редкие и
жалкие, и дома, расположенные довольно далеко друг от
друга, все как один несут на себе печать старости, нищеты
и разрушения. Сам не зная почему, путешественник поос-
тережется спрашивать дорогу у угрюмых жителей, изредка
провожающих его взглядами то с покосившегося крыльца,
то с горного луга. Эти люди даже с виду так замкнуты
и несговорчивы, что волей-неволей приходят на ум мысли
о неких запретных вещах, от которых лучше держаться
подальше. По мере того как дорога поднимается выше и вни-
I 138]
зу остаются густые леса, ощущение беспокойства нараста-
ет. Слишком тут круглые и симметричные вершины, что-
бы чувствовать себя легко и спокойно, тем более время от
времени на фоне чистого неба ясно видны высокие камен-
ные колонны, как бы завершающие гору.
Дорогу то и дело пересекают лощины и овраги неведо-
мой глубины, и деревянные мосты не производят впечатле-
ния надежности. Когда же дорога начинает спускаться вниз,
то зрелище болот не доставляет путешественнику удоволь-
ствия, а вечером может даже напугать, когда вдруг закричат
скрытые от глаз козодои и видимо-невидимо светляков пус-
каются в пляс под хриплые и неотвязные ритмы лягуша-
чьих песен.
Когда видишь горы вблизи, то леса на их крутых скло-
нах пугают больше, чем увенчанные колоннами каменные
вершины. Они такие темные и непроглядные, что не хо-
чется приближаться к ним, но другой дороги нет. С кры-
того моста видна деревушка, притулившаяся между рекой
и вертикальной стеной Круглой горы, прогнившие крыши
которой куда как старее всех остальных в округе. Если
подойти поближе, то зрелище брошенных и разрушающих-
ся домов, а также полуразвалившейся церкви на месте ко-
гда-то процветавшего поселения действует угнетающе. Сту-
пать на мост страшно, но и другого пути нет. К тому же
от деревенской улицы, то ли на самом деле, то ли так
кажется, поднимается слабый и удушливый запах, словно
именно так должны пахнуть плесень и гниль веков. Эти
места всегда покидаешь с радостью, а там узкая дорога
идет вокруг гор через равнину и вновь выходит к Вилам
Эйлсбери. Через какое-то время путешественник, возмож-
но, узнает, что он побывал в Данвиче.
Чужаки редко сюда заглядывают, а после одного кош-
мара с дорог убрали все указатели. Если мерить обычными
эстетическими мерками, то места здесь на редкость краси-
вые, однако нашествия художников и туристов не наблю-
дается. Два столетия назад, когда никто не смеялся над
разговорами о ведьминской крови, о поклонении сатане и
о странных обитателях леса, в обычае было как-то объяс-
[ 139)
нять свое нежелание ехать туда. В наш разумный век, по-
скольку данвичское чудовище 1928 года постарались за-
молчать те, кому было дорого процветание города, люди
объезжают его стороной, сами не зная почему. Вероятно,
одна из причин, хотя это не относится к неинформирован-
ной части туристов, заключается в отталкивающей дегра-
дации местного населения, которое почти без сопротивле-
ния поддалось, увы, обычному для задворок Новой Анг-
лии явлению. Оно как будто сформировалось в особую
расу с вполне определенными умственными и физически-
ми показателями вырождения в результате браков между
близкими родственниками. Средний уровень интеллекта
тут чрезвычайно низок, но в летописях дым стоит коро-
мыслом от ничем не прикрытых пороков, слегка завуали-
рованных убийств, инцеста и прочих деяний немыслимой
жестокости и извращенности. Здешняя аристократия, со-
стоящая из потомков двух или трех привилегированных
семейств, которые явились сюда из Салема в 1692 году,
держится чуть выше общего уровня, хотя многие ее ветви
уже настолько растворились в своем окружении, что толь-
ко имена еще напоминают о предках, которых они позорят.
Некоторые из Уэйтли и Бишопов до сих пор посылают
своих сыновей в Гарвард и Мискатоник, после чего те ред-
ко возвращаются под гниющий родительский кров.
Никто, даже знающие о данвичском кошмаре, не ска-
жет вам в точности, что происходит в Данвиче, хотя ста-
ринные легенды рассказывают о неосвященных церковью
обычаях и тайных собраниях индейцев, во время которых
они вызывали запретных духов тьмы из больших круглых
гор и устраивали оргиастические моления, на которые те
отвечали из-под земли страшным грохотом. В 1747 году
преподобный Абийах Хоадли, явившись в конгрегацион-
ную церковь в Данвиче, произнес знаменитую проповедь
о близости сатаны и его бесов, в которой сказал:
— Следует признать, что богохульство адских Демонов
слишком хорошо всем известно, чтобы его отрицать, ибо
проклятые Голоса Азазела и Вузраэла, Вельзевула и Ве-
лиала слышали из-под земли десятки заслуживающих до-
I 140]
верия Свидетелей. Я сам не более двух недель назад слы-
шал Речи злых Сил за моим Домом на Горе, сопровождав-
шиеся такими Треском, Грохотом, Стонами, Визгом и Ши-
пением, какие не под силу издать Земным Творениям. Они
пришли из Пещер, отыскать которые можно только с по-
мощью черной Магии, а отпереть — во власти одного лишь
Дьявола.
Мистер Хоадли вскоре после этой проповеди исчез, одна-
ко ее текст, отпечатанный в Спрингфилде, существует и по-
ныне. О шуме в горах не переставали говорить из года в год, и
до сих пор он вызывает удивление у геологов и физиографов.
Еще рассказывают о мерзкой вони возле каменных ко-
лонн на вершинах и о том, что в определенные часы и с
определенного места на дне пропасти можно услышать,
как поднимаются наверх бестелесные существа. А некото-
рые до сих пор не оставляют попыток объяснить проис-
хождение Дьявольского Хмельника — открытого и проду-
ваемого ветрами склона, на котором не растет ни дерева,
ни кустика, ни травинки. К тому же местные жители до
смерти боятся бесчисленных козодоев, которые в теплые
ночи не дают спать своими криками. Говорят, эти птицы,
как психопомпы, лежат и ждут души умерших и их жуткие
крики усиливаются и затихают в такт прерывистому ды-
ханию страдальца. Если им удается поймать едва отлетев-
шую душу, то они устремляются прочь, заходясь в дья-
вольском хохоте, а если не удается, они разочарованно смол-
кают, хотя и не сразу.
Эти, сказки, конечно же, наивны и смешны, ибо дошли
до нас из далекой древности. В самом деле, Данвич немыс-
лимо стар. Он гораздо старше любого из поселений на
тридцать миль кругом. В южной его части еще сохрани-
лись стены в подвале и труба на крыше дома Бишопов,
построенного до 1700 года, тогда как развалины мельницы
на водопаде, построенной в 1806 году, представляют собой
образец самой поздней архитектуры. Промышленность здесь
не привилась, и фабричное движение девятнадцатого сто-
летия оказалось скоротечным. Древнее всего здесь круглые
кольца каменных колонн, воздвигнутых на вершинах, но
[ 141 ]
обыкновенно их относят ко времени, когда тут жили ин-
дейцы, то есть до прихода белых поселенцев. Огромное
количество черепов и вообще костей, найденных внутри
их и вокруг довольно просторной и похожей на стол вер-
шины Сторожевой горы, укрепило всеобщую уверенность
в том, что здесь в прежние времена были кладбища покам-
туков, хотя многие этнографы, утверждая абсурдность этой
теории, настаивают на том, что в этих местах находятся
останки кавказцев.
II
В Данвиче, в большом и лишь частично жилом доме,
расположившемся на отшибе, милях в четырех от поселка
и полутора милях от ближайшего жилья, в воскресенье
второго февраля 1913 года в пять часов утра родился Уил-
бер Уэйтли. День запомнили потому, что он пришелся на
Сретенье, которое жители Данвича верно блюдут, но под
другим именем, а еще потому, что в горах очень шумело
и собаки накануне пролаяли до самого утра без перерыва.
Менее достойно упоминания то, что мать новорожденного,
принадлежавшая к вырождающейся ветви Уэйтли, была
кособокой и некрасивой альбиноской лет тридцати пяти и
жила вдвоем со старым полусумасшедшим отцом, о кол-
довском искусстве которого со страхом шептались в Дан-
виче. У Лавинии Уэйтли не было законного мужа, однако
она, вопреки здешнему обычаю, и не подумала отказаться
от младенца, предоставив, людям болтать, сколько им взду-
мается, что они и делали; о его отце. Более того, она как
будто даже гордилась своим смуглым и козлоподобным
сыном, который не перенял от нее болезненный красно-
глазый альбинизм,, и, никого не стесняясь, пророчила ему
великую силу и необыкновенное будущее.
Лавиния могла себе это позволить, потому что единст-
венная во всем Данвиче бродила в грозу по горам и пыта-
лась читать огромные, странно пахнущие книги, которые
двести лет собирали ее предки и которые были все в дыр-
[ 142]
ках от червей и рассыпались, стоило взять их в руки. Она
ни одного дня не училась в школе, но была напичкана
древними сказаниями, которые ей рассказывал старик Уэйт-
ли. Люди боялись их одинокого дома, потому что думали,
будто Уэйтли занимается черной магией, и внезапная на-
сильственная смерть миссис Уэйтли, когда Лавинии ис-
полнилось всего двенадцать лет, только ухудшила положе-
ние. Предоставленная самой себе в отцовском доме, Лави-
ния целыми днями предавалась неуемным фантазиям или
придумывала себе разные занятия, так как заботы о до-
машнем хозяйстве, в котором не наблюдалось ни чистоты,
ни порядка, отнимали у нее немного времени.
В ту ночь, когда родился Уилбер, страшные крики за-
глушали привычный шум в горах и лай псов, но ни доктор,
ни акушерка, насколько известно, не присутствовали при
его появлении на свет. Лишь через неделю соседи узнали
о младенце, когда старик Уэйтли приехал в Данвич и, не
вдаваясь в подробности, поделился новостью с нескольки-
ми бездельниками в лавке Осборна. В нем как будто что-
то изменилось, словно в его затуманенном сознании по-
явилась тайна, превратившая его из объекта страха в субъ-
ект страха, хотя он был не из тех, кого выбивают из седла
семейные обстоятельства. При этом он выказывал гордость,
замеченную потом в его дочери, а то, что он сказал об отце
своего внука, многие крепко запомнили и вспоминали много
лет спустя.
— Плевать мне, что люди думают... Коли парнишка Ла-
винии вырастет в отца, вам еще надоест удивляться. Ду-
маете, кроме вас тут нет людей? Лавиния кое-что читала
и кое-что видела, о чем вы только болтаете между собой.
По мне, ее парень получше любого мужа по эту сторону
Эйлсбери. Знай вы о горах, сколько я знаю, вы бы тоже в
церкви не венчались. Вот что я вам скажу... Когда-нибудь
все услышат, как парнишка Лавинии назовет имя своего
отца с вершины Сторожевой горы!
В первый месяц жизни только старик Зехария Уэйтли
из неугасающей ветви рода Уэйтли видел Уилбера да Ма-
ми Бишоп, невенчанная жена Эрла Сойера. Визит Мами
[143]
был продиктован единственно любопытством, и то, что она
потом рассказывала, делало честь ее наблюдательности. Зе-
хария же привел Уэйтли пару коров олдернейской породы,
которые тот купил у его сына Кертиса. Это положило на-
чало закупкам скота маленьким семейством Уилбера, ко-
торые продолжались вплоть до 1928 года, когда случился
данвичский кошмар, однако Уэйтли никогда не жаловался
на тесноту в своем полуразвалившемся коровнике. Время от
времени обуянные любопытством соседи задавались целью
пересчитать стадо, которое паслось на крутом склоне горы
над старой фермой, но каждый раз обнаруживали там не
больше десяти—двенадцати анемичных доходяг. Несомнен-
но, высокую смертность в стаде Уэйтли можно было бы
объяснить отравлением, вызываемым ядовитой травой на
пастбище или грибами на гнилых бревнах вечно грязного
коровника, если бы не непонятные раны и язвы вокруг
надрезов. Кстати, в первые месяцы жизни Уилбера соседи,
заходившие к Уэйтли, видели такие же язвы на шее седого
небритого старика и его неряхи дочери, вечно ходившей
с растрепанными белыми волосами.
Весной, после рождения Уилбера, Лавиния вновь при-
нялась бродить по горам, однако теперь она не выпускала
из длинных рук смуглого младенца. Постепенно всеобщий
интерес к семейству Уэйтли, едва люди повидали сына
Лавинии, сошел на нет, и никто не обращал ни малейшего
внимания на его стремительное развитие, в прямом смыс-
ле слова, не по дням, а по часам. И вправду, Уилбер — это
было удивительно, ибо всего-навсего трехмесячным он ни
в росте, ни в силе не уступал годовалому ребенку. Двигал-
ся он и вопил тоже не как новорожденная кроха, поэтому
никому и в голову не пришло удивляться, когда в семь
месяцев он сделал первые самостоятельные шаги, а в во-
семь зашагал вполне уверенно.
Примерно в это время или чуть позже, накануне Дня
всех святых, люди увидели в полночь высокое пламя на
вершине Сторожевой горы, где находится старый, похо-
жий на стол камень, вокруг которого валяется множест-
во отбеленных временем костей. Однако разговоры пошли
I 144 ]
только после того, как Сайлас Бишоп из процветающих
Бишопов сказал, что видел мальчишку и его мать, бежав-
ших на гору за час до появления огня. Сам Сайлас искал
заблудившуюся телку, но совсем забыл о ней, когда заме-
тил в свете фонаря две фигуры, почти бесшумно скользив-
шие между деревьями, тем более что нечаянному свидете-
лю они привиделись совсем голыми. Потом, правда, он
засомневался насчет Уилбера, на котором вроде были длин-
ные штаны на ремне с бахромой. Живого и бодрствующего
Уилбера всегда видели застегнутым на все пуговицы, и
любой беспорядок в одежде, даже угроза такого беспоряд-
ка, неизменно внушали ему злобу и страх. Соседи с одоб-
рением отмечали это его отличие от равнодушных к свое-
му виду деда и матери, пока кошмар 1928 года не открыл
причину этой аккуратности.
В январе сплетники без особого интереса отметили тот
факт, что «чернявый мальчишка Лавинии» заговорил, ко-
гда ему исполнилось всего одиннадцать месяцев, причем
удивительно — его выговор ничем не напоминал местный,
и он совсем не лепетал, как это делают детишки даже лет
трех-четырех. Уилбер не был разговорчив, но, произнося
слова, он почти неуловимо подражал кому-то явно не из
местных, и эта непохожесть на местный говор заключалась
не в словах и не в простейших идиомах, которые он упот-
реблял, а в интонации, вероятно в строении его горла, от-
чего звуки у него получались какие-то не такие. Его лицо
тоже поражало своей взрослостью. Хотя он унаследовал от
деда и матери сильно скошенный подбородок, но крупный
не по годам нос и огромные черные итальянские глаза
придавали ему выражение недетской и почти сверхъесте-
ственной смышлености. И оно поражало редкой уродли-
востью. Что-то козлиное или звериное было в его толстых
губах, желтоватой пористой коже, жестких курчавых воло-
сах и необычно вытянутых ушах. В Данвиче его вскоре
невзлюбили даже больше, чем деда или мать, и едва о нем
заходила речь, как все тотчас вспоминали былое колдов-
ство старика Уэйтли и как содрогнулись однажды горы,
когда он крикнул страшное имя Йог-Сотпот, стоя посреди
I 145 ]
каменного круга с открытой книгой в руках. Собаки нена-
видели мальчика и угрожающе лаяли на него, поэтому ему
всегда приходилось быть настороже.
Ш
Тем временем старик Уэйтли продолжал скупать скот,
хотя его стадо не увеличивалось в числе. Кроме того, он
срубил несколько деревьев и принялся за ремонт пусто-
вавшей части своего дома — довольно просторного, под
островерхой крышей и упиравшегося боком в гору, — тог-
да как ему с дочерью всегда хватало трех комнат на первом
этаже. Судя по тому, как он взялся за столь тяжелую ра-
боту, у старика еще было много сил, и, хотя временами он
бормотал что-то невразумительное, его плотничанье дока-
зывало, что считать он не разучился. Это началось после
рождения Уилбера, когда один из сараев с инструментами
оказался вдруг приведенным в порядок, заново обшит дос-
ками и даже снабжен новым надежным замком. Обновляя
второй этаж дома, старик Уилбер продемонстрировал не
меньшее мастерство, и его мания сказалась только в том,
что он наглухо заколотил все окна. Правда, многие счита-
ли это предприятие полным безумием. Менее непонятным
было то, что он занялся еще одной комнатой в нижнем
этаже — для своего внука. Эту комнату несколько человек
видели, но ни один из них не был допущен во второй этаж.
Все стены здесь были в прочных полках чуть не до потол-
ка, на которых он самым аккуратным образом расставил
изъеденные червями старинные книги и даже куски книг,
до этого валявшиеся по углам.
— Я неплохо ими попользовался, — говорил он, пытаясь
склеить черную страницу сваренным на ржавой плите домаш-
ним клеем,— а мальчишка попользуется еще лучше. Он уж не
упустит случая все их прочитать, других-то все равно нет.
Когда Уилберу исполнилось год и семь месяцев, а слу-
чилось это в сентябре 1914 года, он совсем напугал сосе-
дей своим ростом и своими познаниями. Внешне он похо-
I 146 1
дил на четырехлетнего и говорил на редкость разумно. Ему
позволялось свободно бегать по горам и полям, и он часто
сопровождал мать в ее блужданиях по окрестностям. Дома
он разглядывал странные картинки и карты в дедушкиных
книгах, пока старик Уэйтли длинными вечерами что-то
объяснял ему, а потом задавал вопросы. К этому времени
с ремонтом дома было покончено, и все, кто его видел,
удивлялись, зачем надо было одно из окон превращать в
крепкую дверь, то самое окно, что находилось в стене
с восточной стороны и смотрело прямо на гору. Тем более
никто не понимал, зачем Уэйтли понадобилось подводить
к этой новой двери деревянную лестницу. Примерно в это
же время все обратили внимание на то, что старый сарай,
после рождения Уилбера тщательно обшитый досками и
без окон, но с крепким замком, опять стоит брошенный.
Дверь, открываясь и закрываясь, скрипела на петлях, и
когда Эрл Сойер один раз заглянул в нее, приведя очеред-
ную партию коров старику Уэйтли, то ему стало не по себе
от тамошнего ни на что не похожего запаха, в котором, по
его собственному утверждению, нет ничего земного и ко-
торого нигде нет, кроме как возле индейских кругов на
горах. И это при том, что дома и сараи в Данвиче никогда
не отличались райскими ароматами.
Прошло еще несколько месяцев, в которые не случи-
лось ничего особенного, разве лишь все жители как один
готовы были поклясться, что непонятный шум внутри гор
усилился еще больше. В 1915 году под самый май нача-
лись подземные толчки, которые нельзя было не заметить
даже в Эйлсбери, а полгода спустя в День всех святых
подземный грохот странно совпал по времени со вспыш-
кой пламени — «происки колдунов Уэйтли» — на верши-
не Сторожевой горы. Уилбер рос не по дням, а по часам
и на четвертом году жизни выглядел десятилетним. Он
уже сам читал одну книгу за другой, однако говорить стал
меньше прежнего. То и дело он, погружаясь в глубокую
задумчивость, словно отдалялся ото всех, и тут люди впе-
рвые обратили внимание на злобное выражение его коз-
линого лица. Иногда он бормотал что-то на непонятном
[147]
языке или напевал странные мелодии, а у слушателей му-
рашки бежали по спине от необъяснимого ужаса. Собаки
ненавидели его пуще прежнего, и ему приходилось брать
с собой пистолет, чтобы в целости и сохранности пройти
по деревне. Иногда он пускал оружие в ход, и это не до-
бавляло ему любви владельцев сторожевых псов.
Немногие посетители дома Уэйтли обычно заставали Ла-
винию одну на нижнем этаже, тогда как со второго этажа до-
носились крики и шаги. Она никогда не рассказывала, что
ее отец и сын делали там, хотя однажды побелела от страха,
когда торговец рыбой, любитель пошутить, дернул закрытую
дверь. Потом он рассказывал бездельникам, крутившимся
в данвичской лавке, что слышал как будто лошадиный топот
у себя над головой. Все тотчас заговорили об отдельном вхо-
де наверх и о непонятно куда девающемся скоте и с дрожью
в голосе стали пересказывать легенды из юности старика
Уэйтли, не забыв о странных существах, которых можно вы-
зывать из недр земли, если вовремя принести вола в жертву
языческим богам. Оказывается, все уже заметили, что собаки
стали ненавидеть и бояться ферму Уэйтли с не меньшей си-
лой, чем они боялись юного Уэйтли.
В 1917 году началась война, и сквайр Сэйер Уэйтли в
качестве председателя местной призывной комиссии при-
лагал напрасные усилия, чтобы набрать достаточно юно-
шей для отправки в учебный лагерь. Обеспокоенное таким
вырождением целого региона, правительство послало в Дан-
вич своих чиновников и медицинских экспертов, о прове-
денном расследовании которых, вероятно, еще помнят чи-
татели газет Новой Англии. Поднятый шум навел репор-
теров на Уэйтли, после чего «Бостон глоуб» и «Аркхем
адвертайзер» опубликовали цветистые воскресные репор-
тажи о раннем развитии Уилбера, о черной магии старика
Уэйтли, о полках со странными книгами, о запертом вто-
ром этаже дома, о жуткой таинственности Данвича и о
шуме внутри гор. Уилберу уже исполнилось четыре с по-
ловиной года, а выглядел он на все пятнадцать. На щеках,
над верхней губой и на подбородке у него уже пробивалась
черная щетина, да и голос начинал ломаться.
[ 148]
Эрл Сойер привел репортеров и фотографов к Уэйтли
и обратил их внимание на странный запах, который как
будто просачивался из второго заколоченного этажа фер-
мерского дома. Он сказал, что запах напоминает ему тот,
что он уже чуял в сарае, когда его открыли после пере-
стройки дома, а еще тот, который иногда шел от каменных
кругов на вершинах гор. Жители Данвича читали репор-
тажи в газетах и смеялись над откровенными нелепостями.
Они никак не могли понять, почему столько внимания го-
родские писаки уделили золотым старинным монетам, ко-
торыми Уэйтли расплачивался за купленный скот. Сами
Уэйтли принимали визитеров с плохо скрываемым раздра-
жением, хотя не осмеливались возбуждать еще большее
любопытство своим отказом разговаривать с газетчиками.
IV
На десять лет семейная хроника Уэйтли потерялась в
повседневной хронике нездоровой жизни Данвича, привы-
кшего к их странностям и переставшего обращать внима-
ние на их оргии в Вальпургиеву ночь и в День всех свя-
тых. Дважды в год они жгли костер на вершине Стороже-
вой горы, и тогда в горах поднимался шум, раз от раза все
громче и громче. А в остальное время странные вещи про-
исходили на ферме, расположенной на отшибе. Время от
времени редкие посетители замечали, что шум на втором
этаже не прекращается, даже когда вся семья собирается
внизу, и они задумались о том, как быстро или, наоборот,
медленно приносят в жертву корову или вола. Соседи хо-
тели было обратиться с жалобой в Общество защиты жи-
вотных, но из этого ничего не вышло, потому что данвич-
цы не любят привлекать к себе внимание внешнего мира.
В 1923 году, когда Уилберу исполнилось десять лет, а
своим умом, голосом, фигурой и заросшим бородой лицом
он производил впечатление зрелого мужчины, начался вто-
рой великий этап плотницких работ в старом доме. Они
велись в пределах верхнего этажа, и по отдельным наблю-
[ 149 ]
дениям соседи сделали вывод, что мальчишка и его дед
сломали все перегородки и даже потолок, или пол чердака,
освободив все пространство между потолком первого эта-
жа и высокой крутой крышей. Они разобрали также боль-
шую печь, стоявшую посредине, вместе с дымоходом, а
вместо нее приспособили железную печурку с легкой тру-
бой, которую вывели в окно.
Весной старик Уэйтли заметил, что очень много козо-
доев стало прилетать из лощины Холодного Ручья кричать
по ночам под его окном. Казалось, он со всей серьезностью
отнесся к этому и даже сказал бездельникам в лавке Ос-
борна, что, видно, пришел его час.
— Они всё-то, когда кричат, ладятся под меня,— пожало-
вался он.— Верно, прилетели по мою душу. Они всё знают и
уж своего-то не упустят. А вы, ребята, слушайте, как они кри-
чат, и будете знать, заполучили они меня или нет. Если запо-
лучат, то будут кричать и хохотать до рассвета, а если нет —
сразу замолчат. Уж мне-то поверьте. Правда, думается мне, не
все души, за которыми они охотятся, легко им достаются.
В ночь под праздник урожая в 1924 году Уилбер Уэйт-
ли срочно вызвал доктора Хаутона из Эйлсбери, прискакав
ночью на своей единственной лошади в лавку Осборна, где
был телефон. Доктор нашел старика Уэйтли в весьма пла-
чевном состоянии. Сердце работало плохо, дыхание сби-
валось, предвещая близкий конец. Растолстевшая альбинос-
ка-дочь и не по возрасту бородатый внук стояли возле его
кровати, а в это время с пустого второго этажа доносился
какой-то тревожный шум: то ли шорох, то плеск, словно
морские волны набегали на берег. На доктора, однако, более
удручающее впечатление произвели вопли ночных птиц за
окном. Бесчисленные полчища козодоев выкрикивали свое
дьявольское послание, то затихая, то вновь поднимая голос
в точном соответствии с хрипами умирающего. Доктору Хоу-
тону все казалось жутким и противоестественным в этом
доме... Он думал, что здесь даже слишком жутко, недаром
ему совершенно не хотелось ехать на срочный вызов.
Около часа ночи к старику Уэйтли вернулась память,
и он, превозмогая себя, сказал несколько слов внуку:
[ 150 ]
— Скоро надо будет больше места, Уилли... больше мес-
та. Ты растешь... а то растет еще быстрее. Скоро оно сослу-
жит тебе службу, мальчик. Открой ворота Йог-Сототу длин-
ной песней, которую найдешь на странице семьсот пятьдесят
первой полного издания, а потом подожш узилище. Только
земной огонь тебе тут не в помощь.
Старику Уэйтли стало совсем худо. Он помолчал не-
много, и козодои за окном закричали по-другому, а потом
послышался шум в горах, и он продолжал:
— Корми его вовремя, Уилли, и соблюдай меру. Он не
должен слишком расти, а то ему станет тесно прежде, чем
ты откроешь для Йог-Сотота... И тогда все пропало. Толь-
ко те, что внизу, могут заставить его работать... Только
они, прежние, которые хотят обратно...
Он опять захрипел, и Лавиния закричала, услыхав, как
завопили козодои. Так продолжалось с час, пока он не затих
навсегда. Доктор Хоутон закрыл старику Уэйтли глаза, и ко-
зодои понемногу умолкли. Лавиния рыдала, а Уилбер лишь
хмыкнул, так как гул в горах продолжался.
— Он им не попался, — пробасил Уилбер.
К этому времени он уже стал большим знатоком в един-
ственно интересовавшей его области знаний и был хорошо
известен по переписке многим библиотекарям в самых раз-
ных уголках страны, где с давних времен хранились ред-
кие и запрещенные книги. В Данвиче его ненавидели все
сильнее и сильнее, подозревая, что по его вине в округе
стали исчезать молодые люди, однако ему удавалось заты-
кать людям рты, одних взяв на испуг, других купив ста-
ринными золотыми монетами, которыми он, как дед, рас-
плачивался за поставляемый скот. Выглядел он совсем зре-
лым мужчиной среднего роста, однако все еще продолжал
расти. В 1925 году, когда к нему приехал один из его уче-
ных корреспондентов из Мискатоникского университета,
уехавший бледным и трясущимся от страха, в нем было
уже не меньше шести с тремя четвертями футов.
Все эти годы Уилбер относился к своей уродливой аль-
биноске-матери с возраставшим презрением и в конце кон-
цов запретил ей сопровождать его на гору в Вальпургиеву
[151]
ночь и в День всех святых, а в 1925 году бедняжка пожа-
ловалась Мами Бишоп, что боится своего сына.
— Я много чего знаю такого, о чем не могу тебе ска-
зать, Мами, — призналась она. — Но и я не знаю всего.
Клянусь Господом, я понятия не имею, чего он хочет и что
собирается делать.
В тот год шум в горах в День всех святых был громче
обыкновенного и огонь горел, как всегда, на Сторожевой
горе, однако данвичцев больше интересовали многочислен-
ные стаи припозднившихся козодоев, которые слетелись к
погруженному во тьму дому Уэйтли. Сразу после полуночи
они уже не просто кричали, а вопили в едином дьявольском
порыве, вселяя ужас в души местных жителей, и так про-
должалось до самого рассвета. Потом они исчезли, на це-
лый месяц позже обычного улетев на юг. Сразу никто ни-
чего не понял. Вроде не умер ни один человек... Однако
бедняжку Лавинию Уэйтли, уродливую альбиноску, боль-
ше в Данвиче не видели.
Летом 1927 года Уилбер привел в порядок два сарая
на своей ферме и начал перетаскивать туда книги из дома.
Вскоре Эрл Сойер сообщил бездельникам в лавке Осбор-
на, что Уилбер вновь взялся за переделки в доме. Теперь
он заколотил все окна и двери на первом этаже и сломал
стены между комнатами, как четыре года назад сделал его
дед на втором этаже. Жил он теперь в одном из сараев, и
Сойеру показалось, что выглядит он необычно удручен-
ным и даже как будто испуганным. Данвичцы подозрева-
ли, что ему известны подробности исчезновения его мате-
ри, и теперь редко кто осмеливался подойти близко к его
дому. Ростом он был уже больше семи футов, но расти
продолжал по-прежнему.
V
Зимой произошло нечто из ряда вон выходящее. Уил-
бер впервые отправился за пределы Данвича. Несмотря на
переписку с библиотекой Уайденера в Гарвардском уни-
I 152 ]
верситете и Национальной библиотекой в Париже, с уни-
верситетом в Буэнос-Айресе и библиотекой Мискатоник-
ского университета в Аркхеме, он не смог достать книгу,
в которой отчаянно нуждался, поэтому в конце концов от-
правился сам, грязный, небритый, одетый в лохмотья и
странно произносящий слова, в ближайший к дому Мис-
катоникский университет. Он уже был почти восьми фу-
тов и держал в руке дешевый новый саквояж, купленный
им в лавке Осборна. Вот эта темнокожая и козлоподобная
горгулья появилась в один прекрасный день в Аркхеме в
поиске ужасной книги, хранившейся под замком в библио-
теке колледжа, под названием «Некрономикон», которую
написал сумасшедший араб Абдула Альхазред, перевел на
латынь Олаус Вормий и издали в Испании в семнадцатом
веке.
Никогда прежде Уилберу не приходилось бывать в го-
роде, однако он думал только о том, как найти дорогу в
университет, а там он, не глядя, прошел мимо огромного
белозубого пса, который с необычной яростью облаял его
и стал рваться с цепи.
У Уилбера была при себе бесценная, однако несовер-
шенная копия английского перевода доктора Ди, которую
ему завещал его дед, поэтому, заполучив латинский вари-
ант, он немедленно принялся сравнивать оба текста в по-
иске тех слов, которые у него были пропущены на страни-
це семьсот пятьдесят первой. Этого он не мог скрыть от
библиотекаря, чтобы не показаться ему невежливым, от
того самого многознающего Генри Армитейджа (члена-кор-
респондента Мискатоникской академии, доктора филосо-
фии Принстонского университета, лауреата премии Джон-
са Хопкинса), который когда-то приезжал на ферму и ко-
торый теперь самым вежливым образом его допрашивал.
Уилбер признался, что ему нужна некая формула, или за-
говор, содержащая страшное имя Йог-Сотот, и его удив-
ляет количество разночтений, повторов и сомнительных
слов, которое весьма затрудняет его работу. Наконец он
принялся переписывать найденную формулу, и доктор Ар-
митейдж, невольно заглянув через его плечо на открытую
I 153 ]
страницу, прочитал слева в латинской книге самые ужас-
ные угрозы миру и здравомыслию человечества.
«Не следует думать, — гласил текст, который Армитейдж
мысленно переводил на английский язык, — будто чело-
век — первый и последний хозяин на земле или обычное
представление о жизни и ее физическом представлении
может быть только таким и никаким другим. Старый На-
род был, Старый Народ есть, и Старый Народ будет. В не-
ведомых нам пространствах, сам по себе, Он пребывает в
тишине и первозданности, невидимый нами. Йог-Сотот
знает ворота. Йог-Сотот и есть ворота. Йог-Сотот — ключ
и страж ворот. Прошлое, настоящее, будущее сошлись в
Йог-Сототе. Он знает, где Старый Народ вырвался из ста-
рины и где Он вырвется из нее вновь. Он знает, где Он
топтал земные поля и где Он еще топчет их и почему
никто не видит Его, когда Он является людям. Иногда Его
выдает Запах, но какой Он с виду — не знает ни один
человек, если не считать черт, которые Он подарил лю-
дям, а таких много, и разнятся они от самого обыкновен-
ного облика человеческого до того невидимого и бестелесно-
го, какой Он Сам. Старый Народ вонюче и незримо бродит
в безлюдных местах, где Слова произносятся и Обряды
отправляются в положенное Время. Ветер торопит голоса,
и земля проговаривает мысли. Он гнет деревья и крушит
город, и не могут лес и город остановить безжалостную
руку. В холодном отчаянии Кадат познал Старый Народ,
но кто из людей знает Кадат? Ледовая пустыня на юге и
затонувшие острова в океане хранят камни, на которых
стоит Его печать, но кто из людей видел замороженный
город или опутанную морскими водорослями затонувшую
башню? Великий Ктулху — родич Его, но и он видит Его
тайком и издалека. Йа Шуб-Ниггурат\ Как вонь ты знаешь
Его. На твоем горле Его руки, и все же ты не видишь Его,
хотя живет Он на твоем охраняемом пороге. Йог-Сотот —
вот ключ к воротам, что разделяют два мира. Люди правят
там, где прежде властвовал Он, но скоро Он будет править
там, где теперь властвуют люди. После лета приходит зи-
[ 154 1
ма, но после зимы вновь приходит лето. Он ждет, терпе-
ливый и могущественный, ибо Его час недалек».
Доктор Армитейдж, сопоставив то, что он читал, с тем,
что он знал о Данвиче и его невидимых обитателях, а также
о самом Уилбере Уэйтли и его темной страшной ауре, кото-
рая со времени его непонятного рождения превратилась в
черную тучу возможного матереубийства, ощутил наплыв-
шую на него волну страха, такого же осязаемого, как лип-
кий холод могилы. Склонившийся над книгой козлоподоб-
ный гигант был похож на выходца с другой планеты или из
другого мира, как будто он только частично был человеком
и крепкие узы связывали его с черными безднами сущности
и бытия, которые простираются, как гигантские фантомы,
за всем тем, что является мощью, материей, пространством
и временем. Неожиданно Уилбер поднял голову и загово-
рил в своей странной резонирующей манере, которая наво-
дила на мысль о нечеловеческом строении его горла.
— Мистер Армитейдж, — сказал он, — я подумал, что
мне придется взять эту книгу домой. Здесь есть такое, что
мне нужно опробовать в определенных условиях, а у вас
их нет. Я совершу смертный грех, если останусь тут из-за
ваших правил. Позвольте мне взять ее, сэр, и я клянусь
вам, что никто ничего не заметит. Не стану даже говорит^
как я буду беречь ее. У меня с вашей драгоценной книгой
ничего не случится...
Уилбер замолчал, прочитав ответ на лице библиотека-
ря, и на его козлином лице появилось хитрое выражение.
Армитейдж уже было собрался сказать, что он может ско-
пировать все, что ему нужно, но, задумавшись о последст-
виях, остановил себя. Слишком большую ответственность
он взял бы на себя, позволив такому существу получить
ключ к богомерзким сферам. Уэйтли все понял и поста-
рался, чтобы его слова прозвучали безразлично:
— Ладно, если вы так решили. Может быть, в Гарварде
они не такие щепетильные.
Ничего больше не сказав, он встал и зашагал прочь,
склоняя голову перед каждой дверью.
[ 155]
Армитейдж слышал, как злобно лаял большой сторо-
жевой пес, пока он из окна глядел вслед гиганту, по-гори-
льи, вприпрыжку пересекавшему кампус. Он припомнил
страшные сказки, которые ему рассказывали и которые он
читал в воскресных выпусках «Адвертайзер», а еще те, что
он слышал от простых людей в Данвиче во время своей
поездки. Невидимые существа неземного происхождения,
во всяком случае не трехмерной земли, зловонные и страш-
ные, носились по узким долинам Новой Англии и сидели
на горных вершинах. В это он верил. А теперь сам ощутил
близость чего-то неведомого и ужасного, словно на него
полыхнуло адом в черном царстве какого-то далекого ноч-
ного кошмара. Передернувшись от отвращения, Армитейдж
спрятал и запер «Некрономикон», однако из комнаты не
выветривалась непонятная и жуткая вонь.
— По вони их узнаете их, — процитировал доктор Ар-
митейдж.
Вонь и вправду была точно такой же, от какой ему
стало плохо, когда он приблизился много лет назад к фер-
ме Уэйтли. Доктор Армитейдж вновь припомнил козли-
ный зловещий облик Уилбера и натужно посмеялся над
деревенскими слухами об его отце.
— Дед ни при чем! — пробормотал он негромко. — Ну и
простаки же там живут, Господи! Покажите им великого
бога Пана, сотворенного Артуром Мейченом, и они увидят
в нем обыкновенного данвичского возмутителя спокойст-
вия. Кто же — какой проклятый невидимка на этой земле
или за пределами трехмерного пространства — был отцом
Уилбера Уэйтли? Он родился на Сретенье, через девять ме-
сяцев после Вальпургиевой ночи тысяча девятьсот двенад-
цатого года, когда разговоры о странном шуме в горах до-
стигли Аркхема. Что же там было в мае? Исчадие чего по-
дарило себя земле в этих получеловеческих плоти и крови?
Несколько недель доктор Армитейдж занимался тем,
что собирал данные об Уилбере Уэйтли и невидимых дан-
вичских обитателях. Он списался с доктором Хоутоном из
Эйлсбери, который принял последний вздох старика Уэйт-
ли, и нашел для себя много интересного в последних сло-
[ 156 1
вах умирающего, которые запомнил его врач. Поездка в
Данвич, однако, не дала почти ничего нового, зато «Некро-
номикон» в тех местах, которые читал Уилбер, снабдил его
новыми и страшными ключами к пониманию природы, ме-
тодов и целей непонятного зла, неуловимо угрожающего
планете. Беседы с некоторыми исследователями старинно-
го фольклора в Бостоне и обмен письмами с исследовате-
лями в других городах привели его в конце концов в со-
стояние изумления, которое, медленно пройдя через разные
степени беспокойства, превратилось в самый настоящий
праведный ужас. Проходили летние дни, и он смутно чув-
ствовал, что что-то надо делать с невидимыми кошмарами
в верховьях Мискатоника и с чудовищем, которое людям
известно как Уилбер Уэйтли.
VI
Данвичский кошмар случился в 1928 году между празд-
ником урожая и равноденствием, и доктор Армитейдж был
среди тех, кто оказался свидетелем страшного пролога. До
него дошли слухи о нелепой поездке Уэйтли в Кембридж
и его отчаянных, но безрезультатных попытках добыть или
скопировать «Некрономикон» в библиотеке, так как Ар-
митейдж настоятельно просил всех библиотекарей не сво-
дить глаз с ужасной книги. В Кембридже Уилбер очень
нервничал. Ему во что бы то ни стало надо было достать
книгу и вернуться побыстрее домой, словно он боялся по-
следствий своего долгого отсутствия.
В начале августа случилось неизбежное. Рано утром тре-
тьего числа доктор Армитейдж проснулся, разбуженный
злобным лаем сторожевого пса. Он заходился в полубез-
умном рыке, который становился раз от разу все громче и
громче, но паузы были еще страшнее и многозначительнее.
Потом раздался крик другого существа, разбудивший по-
ловину жителей Аркхема и потом не раз вторгавшийся в
их сны, ибо так кричать не мог рожденный от земли или
единственно от земли.
[ 157]
Армитейдж торопливо оделся и бросился по улице и
через газон к университетским зданиям. Впереди бежали
еще люди, и все слышали сирену, истошно вопившую о
взломе библиотеки. Открытое окно при свете луны каза-
лось черной дырой. Но это было только начало, потому
что изнутри доносились лай и крики, стихшие до приглу-
шенного рычания и стонов. Инстинкт предупредил Арми-
тейджа о том, что происходящее там не для неподготов-
ленных глаз, поэтому он твердо отодвинул толпу и открыл
дверь. Среди прибежавших на сигнал тревоги он заметил
профессора Уоррена Райса и доктора Френсиса Моргана,
которым рассказывал кое-что из своих догадок и опасений,
и он махнул им рукой, чтобы они следовали за ним. К это-
му времени из библиотеки слышались только жалобные
стоны пса, и больше ничего, однако Армитейдж обратил
внимание на неожиданный и громкий хор козодоев, рас-
положившихся в кустах и то поднимавших голос, то ути-
хавших в ритме предсмертных хрипов человека.
Дом был полон ужасной вони, уже знакомой доктору
Армитейджу, и трое мужчин торопливо прошествовали по
коридору в маленький читальный зал, где хранились ма-
нускрипты и книги с родословными и откуда слышалось
тихое повизгивание. Несколько мгновений они медлили
зажечь свет, пока доктор Армитейдж не собрал все свое
мужество и не щелкнул выключателем. Один из трех муж-
чин — неизвестно кто — громко завопил, разглядев того,
кто лежал между перевернутыми столами и стульями. Про-
фессор Райс говорил потом, что ненадолго потерял созна-
ние, хотя он не только не упал, но и не пошатнулся.
То, что лежало скрючившись в зловонной луже зеле-
новато-желтой сукровицы и чего-то дегтярно-липкого, бы-
ло почти девяти футов роста. Собака сорвала с него одеж-
ду и даже кое-где кожу, но оно еще не умерло и молча
дергалось в судорогах, а из его груди вылетали жуткие
хрипы в унисон чудовищному пению ждущих своего часа
козодоев. По всей комнате были разбросаны куски кожи
от ботинок и ткани от костюма и рубашки, а возле самого
окна лежал, где его, по-видимому, бросили, пустой холс-
[ 158]
тяной мешок. У ножки стола в центре валялся неразря-
женный револьвер с поврежденным патроном, который ни-
как не мог выстрелить. Однако в то время все внимание
пришедших занимало лежавшее на боку существо. Я бы
погрешил против истины, если бы стал утверждать, что
человеческому перу не под силу описать его, так как го-
раздо правильнее сказать, что ни один человек, чьи пред-
ставления ограничены общепринятыми формами жизни на
нашей планете и тремя известными измерениями, не мог
бы даже увидеть его в точности таким, каким он был, хотя
отчасти он, без сомнения, походил на обыкновенного смерт-
ного — руками, головой и козлоподобным лицом со сре-
занным подбородком, как у всех Уэйтли. Однако торс и
нижняя часть тела были с точки зрения тератологии неве-
роятными, так что только благодаря одежде он оставался
среди людей неузнанным и неуничтоженным.
Выше пояса он был получеловек, хотя на его груди, с
которой пес все еще не спускал лап, кожа скорее напоми-
нала рисунком крокодилью. Спина была пестрой, желто-
черной и отдаленно походила на чешуйчатую оболочку не-
которых видов змей. Зато своим видом ниже пояса он про-
изводил ужасное впечатление, ибо в нем не было ничего
человеческого и все было исключительно фантастично. Кожа
здесь густо заросла жестким черным мехом, и из живота
тянулось множество длинных зеленовато-серых щупалец с
красными присосками. Располагались они в причудливом
порядке, повторяя, по-видимому, некую космическую гео-
метрию, неизвестную на Земле и в Солнечной системе. На
обоих боках располагалось по одному рудиментарному гла-
зу, глубоко погруженному в розоватую орбиту с длинными
ресницами, а вместо хвоста у него была трубка или щу-
пальце с красными кольцеобразными метками, которое, судя
по всему, представляло собой неразвитый рот или горло.
Ноги, если не считать черного меха, в какой-то мере на-
поминали задние лапы доисторических гигантских яще-
ров, живших на земле, и заканчивались мягкими складча-
тыми подушечками без копыт и когтей. Когда существо
делало вдох, его хвост и щупальца меняли цвет, — верно,
[159]
благодаря системе циркуляции, унаследованной от нечело-
веческих предков. Щупальца становились темно-зелены-
ми, а хвост желтел, и на нем появлялись нездоровые серо-
белые полосы между красными кольцами. Из жил умира-
ющего существа не кровь, а вонючая зеленовато-желтая
сукровица струей текла на крашеный пол за потемневший
и загустевший край лужи, оставляя за собой странный свет-
лый след.
Появление трех мужчин взволновало умиравшего, и он,
не поднимая и не поворачивая головы, принялся что-то бор-
мотать. Доктор Армитейдж не сделал тогда записей, но за-
помнил совершенно точно, что говорил он не по-английски.
Поначалу издаваемые им звуки вообще не были похожи на
земную речь, но постепенно доктор Армитейдж распознал
несвязные куски «Некрономикона», этого чудовищного бо-
гохульства, в погоне за которым погибало лежавшее перед
людьми существо. Насколько Армитейдж запомнил, он го-
ворил так:
— Н’гай, н’гха’гхаа, багг-шоггот, ай’хах; Йог-Сотот, Йог-
Сотот...
Постепенно его голос стихал, тогда как козодои в не-
честивом предвкушении орали все громче и громче.
Потом умирающий затих, и пес, задрав морду, зашелся
в долгом скорбном вое. Желтое козлиное лицо простертого
на полу существа изменилось, и огромные черные глаза
страшно провалились. За окном неожиданно умолкли ко-
зодои, а над толпой началось паническое кружение и хло-
панье крыльев. Бесчисленные стаи крылатых наблюдате-
лей поднялись, закрыв собой луну, и, словно обезумевшие,
стали исчезать с глаз.
Опять испуганно залаяла собака и выпрыгнула в от-
крытое окно. В толпе завопили, и доктор Армитейдж то-
ропливо крикнул, чтобы никто не входил в дом до приезда
следователя или медицинского эксперта. Он радовался вы-
соким окнам библиотеки, через которые, к счастью, никто
не мог заглянуть внутрь, и сам тщательно их занавесил.
К этому времени появились два полицейских, и доктор
Морган, выйдя в коридор, попросил их ради их же блага
[ 160]
не ходить в провонявший читальный зал, пока нет меди-
цинского эксперта и нельзя прикрыть тело.
Тем временем пугающие изменения продолжались. Нет
смысла описывать род и степень уменьшения и разложения,
происходивших на глазах доктора Армитейджа и профессора
Райса, однако позволю себе заметить, что, если не считать
лица и рук, в Уилбере Уэйтли было совсем мало человечес-
кого. Когда приехал медицинский эксперт, на крашеном по-
лу оставалась лишь клейкая беловатая масса и ужасная вонь
тоже почти исчезла. Оказалось, что у Уэйтли не было ни че-
репа, ни скелета, по крайней мере в их земном понимании.
Таким его сделал его неизвестный отец.
VII
Однако все это только пролог к Данвичскому кошмару.
Изумленные представители власти соблюли все формаль-
ности, сохранив в тайне от прессы и публики чудовищные
подробности. В Данвич и Эйлсбери отправились чиновни-
ки, которые должны были оценить имущество и отыскать,
если таковые имеются, наследников покойного Уилбера
Уэйтли. Они нашли тамошних жителей в большом волне-
нии из-за усиливавшего в горах шума, а также из-за вони
и громкого плеска, доносившихся из огромной пустой ко-
нуры, которую представлял собой теперь дом Уэйтли. Эрл
Сойер, приглядывавший за лошадью и коровами в отсут-
ствие Уилбера, превратился в болезненный комок нервов.
А чиновники, придумав себе оправдания, чтобы не вхо-
дить в шумящее огороженное логово, с радостью свели
осмотр жилья умершего и заново отремонтированные са-
раи до одного-единственного визита. Они представили длин-
нющий отчет в суд Эйлсбери, и, говорят, бесчисленные
Уэйтли с верхнего Мискатоника — как процветающие, так
и вымирающие — до сих пор судятся из-за наследства.
Почти бесконечная рукопись на непонятном языке в
виде толстенного гроссбуха, похожая на дневник из-за не-
равных расстояний между записями, сделанными разными
6 Грезы в ведьмовском доме
1161 ]
чернилами и разными почерками, поставила в тупик тех,
кто нашел ее на старом бюро, служившем владельцу пись-
менным столом. Проспорив неделю, они отослали ее вмес-
те с коллекцией старинных книг в университет для изуче-
ния и, возможно, расшифровки, однако даже самые опыт-
ные лингвисты скоро пришли к выводу, что разгадать эту
загадку не так-то просто. Золота, которым платили свои
долги Уилбер и старик Уэйтли, и след простыл.
Кошмар начался ночью девятого сентября. Вечером шум
в горах был особенно громким и отчаянно лаяли собаки.
Те, кто встал пораньше десятого мая, учуяли в воздухе
странный запах. Около семи часов мальчишка Лютер Бра-
ун, пастушонок Джорджа Кори, который живет между ло-
щиной Холодного Ручья и деревней, весь похолодевший
от страха прибежал с коровами с десятиакрового луга, ку-
да обыкновенно по утрам гонял скот. Он был чуть не в
судорогах, когда ввалился в кухню, а во дворе жалко мы-
чала не меньше его напуганная скотина, разделившая с
мальчиком паническое бегство. Задыхаясь, Лютер расска-
зал миссис Кори следующее:
— Там это за лощиной, миссис Кори... там это! Пахнет
там, как в грозу, и все кусты и деревья поменьше повы-
дернуты из земли, как будто была буря. Но ничего такого
не было. Там следы, миссис Кори... Большие круглые сле-
ды, как будто от бочек, и очень глубокие, как будто это
слон там ходил, только, я вам скажу, это следы не четве-
роногих! Я посмотрел на один, нет, на два до того, как
убежал, и они покрыты линиями, которые все начинаются
в одном месте, как на большом веере из пальмового листа...
Но только они в два или три раза больше... И их там много
на земле. А вонь там... точь-в-точь как возле дома колдуна
Уэйтли...
На этом месте голос изменил ему, и он вновь задрожал
от страха, прогнавшего его домой. Не в силах больше ни-
чего из него выудить, миссис Кори принялась звонить по
телефону соседям, таким образом положив начало панике,
предшествовавшей еще большим ужасам. Когда же ей от-
ветила Салли Сойер, домоправительница Сета Бишопа, ко-
[ 162 ]
торый жил ближе всего к Уэйтли, настала ее очередь слу-
шать, а не делиться новостями. Саллин сын Чонси, кото-
рого мучила бессонница, пошел на гору к дому Уэйтли и
едва взглянул на него и на луг, на котором мистер Бишоп
оставил на ночь коров, как бросился в ужасе обратно.
— Представляете, миссис Кори, — звенел в проводах
дрожащий голос Салли, — Чонси мой до того припустился,
что до сих пор никак не отдышится! Он говорит, от дома
старика Уэйтли ничего не осталось, и вокруг полно бревен,
словно его взорвал кто-то динамитом, только пол целый,
но он весь покрыт как будто дегтем и пахнет ужасно, а
там, где стены обвалились, еще что-то капает. И во дворе
страшные следы... Большие и круглые, больше бочки, и на
них тоже что-то липкое, как на развалинах. Чонси мой
говорит, следы ведут на луг, и там яма больше сарая, и ни-
каких построек не осталось.
А еще, миссис Кори, он говорит, будто пошел искать
коров Сета, хоть и очень испугался, и нашел их в ужасном
состоянии на верхнем пастбище, где Дьвольский Хмель-
ник. От них и половины не осталось, а у тех, что остались,
будто вся кровь начисто выпита, и язвы на них, как были
на коровах Уэйтли, когда Лавиния своего ублюдка родила.
Сет пошел сам посмотреть, что там, хотя я просила его,
чтобы он держался подальше от дома колдунов! Чонси не
подумал посмотреть, куда ведет след, но он считает, что
след ведет в лощину.
Вот что я вам скажу, миссис Кори, они не такие были,
как мы, и, я думаю, черный Уилбер Уэйтли заслужил свой
конец, вы только вспомните, как он родился. Не человек он,
вот что я вам скажу, и, думается мне, старик Уэйтли вырас-
тил в своем доме что-то совсем нечеловеческое. В Данвиче
много водится нечисти, хоть мы ее не видим... живут тут...
но не люди они, и нам нечего ждать от них добра.
Ночью мы слышали шум, миссис Кори, а под утро,
Чонси говорит, стали орать козодои. Громко они орали, и
знаете где — в лощине Холодного Ручья. Чонси никак не
мог заснуть. А потом ему показалось, будто он слышал
кого-то в доме колдуна Уэйтли... скрип какой, что ли, буд-
[163]
то кто-то открывает большой ящик. Ну и не спал он до
утра, все прислушивался, а рассвело, так он сразу же по-
шел к Уэйтли посмотреть, что там такое. Много он там
увидел, миссис Кори, так я вам скажу! Не к добру это.
Думается мне, надо всем мужчинам собраться вместе и
что-то сделать. Чудится мне нехорошее, верно, время мое
пришло, хотя один Бог знает, когда и чей черед.
А ваш Лютер посмотрел, куда следы ведут? Нет? Ну,
миссис Кори, коли они были на этой стороне лощины и
никто еще у вас там не объявился, тогда, верно, в лощину,
он в лощину пошел. Должно быть, так и есть. Я всегда
говорила, лощина Холодного Ручья — плохое место. Козо-
доев там как светляков, и ведут они себя не как Божьи
твари. Недаром говорят, будто там можно услышать много
непонятного, если встать на нужном месте между скалой
и Медвежьей Берлогой...
Около полудня три четверти всех мужчин и юношей
Данвича шли по дорогам и лугам между руинами Уэйтли и
лощиной Холодного Ручья, в ужасе глядя на огромные сле-
ды, на покалеченных коров Бишопа, на разгромленную фер-
му, на затоптанный луг и дороги. Что бы ни было ниспосла-
но на землю, оно отправилось в мрачное ущелье, потому что
все деревья на берегу были погнуты и поломаны, а широкая
дорога превратилась в опасные болота, укрытые подлеском.
Похоже было, будто дом унесла лавина и он оказался у под-
ножия почти вертикального склона. Наверх не доносилось
ни звука, зато поднималась непонятная вонь, поэтому неуди-
вительно, что мужчины предпочли остаться на краю утеса и
спорить, нежели сойти вниз и смело двинуться против кош-
марного циклопа в его логове. Три пса, которые сопровожда-
ли людей, поначалу остервенело лаяли, но чем ближе они
подходили к лощине, тем становились тише и трусливее.
Кто-то позвонил в «Эйлсбери транскрипт», однако редактор,
привыкший к страшным слухам из Данвича, только и сделал,
что состряпал смешную заметку в несколько строк, вскоре
перепечатанную другими газетами.
В тот вечер все жители Данвича, придя домой, поста-
рались понадежнее забаррикадировать дома и сараи. Не-
[ 164 ]
чего и говорить, что ни одной коровы не осталось на лугу.
А в два часа ночи ужасающая вонь и отчаянный лай собак
разбудили семейство Элмера Фрая, которое жило на вос-
точной стороне лощины Холодного Ручья, и они сошлись
на том, что снаружи слышится шуршание или плеск. Мис-
сис Фрай предложила позвонить соседям, и Элмер уже
готов был с ней согласиться, как их дискуссии был поло-
жен конец. Кто-то принялся ломать деревянные стены са-
рая. Почти сразу же раздались страшные крики коров и
громкий топот. Собаки пустили слюни и прижались к но-
гам онемевших от страха людей. Повинуясь привычке, Фрай
зажег фонарь, но он знал, что смерти подобно идти теперь
из дома. Дети и женщины тихонько хныкали, удерживае-
мые от рыданий во весь голос рудиментарным инстинк-
том, подсказывавшим им, что их жизнь зависит от их мол-
чания. Наконец крики в сарае сменились жалобными сто-
нами, и вновь люди услышали треск и грохот падающих
стен. Члены семейства Фраев, собравшиеся в гостиной, не
смели пошевелиться, пока шум не стих в лощине Холод-
ного Ручья. Тогда, не обращая внимания на скорбные сто-
ны животных и демонические крики козодоев, Селина Фрай
подошла к телефону и всем рассказала о втором этапе об-
рушившегося на Данвич кошмара.
На другой день охваченные паническим страхом люди
приходили молчаливыми группами посмотреть на дьяволь-
ский погром. Два гигантских разрушительных следа тяну-
лись из лощины к ферме Фраев. Чудовищные круги отпе-
чатались на голой земле. Одной стены старого красного
сарая как не бывало. Из стада коров в живых осталась
лишь четверть хоть на что-то похожих животных. Да и эти
уцелели фрагментарно, поэтому их пришлось пристрелить.
Эрл Сойер предложил обратиться за помощью в Эйлсбери
и Аркхем, однако остальные решили, что это бесполезная
трата времени. Старый Зебулон Уэйтли из ветви, балан-
сировавшей между процветанием и угасанием, неожидан-
но и угрожающе заговорил об обрядах, которые необходи-
мо совершить на вершинах гор. Он происходил из семьи,
не забывшей старые обычаи, и его воспоминания о пении
I 165]
в каменных кругах не были связаны исключительно с Уил
бером и его дедом.
Темнота сошла на испуганную деревню, которая оказа-
лась не в силах организовать какое бы то ни было сопро-
тивление. В нескольких случаях тесно связанные между
собой семьи соединились под одной крышей в ожидании
неизбежного, но в основном повторилось то, что было на-
кануне, то есть люди баррикадировали дома, непонятно
зачем заряжали мушкеты и держали под руками вилы. Од-
нако ничего не произошло, разве только в горах шумело,
и наутро многие решили, что кошмар как неожиданно на-
чался, так и закончился. Нашлись даже смельчаки, которые
предложили наступательную операцию на лощину, правда
они не посмели показать пример храбрости трусоватому
большинству.
Наступила ночь, и вновь жители забаррикадировали свои
дома, но уже не объединялись под одной крышей. Утром
семейства Фрая и Сета Бишопа сообщили о неспокойном
поведении собак и также о шуме и вони, а ранние охотни-
ки за новостями с ужасом рассказали о новых чудовищных
следах вокруг Сторожевой горы. Обе стороны дороги, как
прежде, представляли собой что-то нечеловечески ужас-
ное, и следы вели в двух противоположных направлениях,
как будто гора сошла с места в лощине Холодного Ручья
и вернулась обратно той же дорогой. Тридцатифутовая по-
лоса покореженного кустарника поднималась круто вверх,
и искатели едва не потеряли дар речи, когда увидели, что
даже отвесные склоны не помеха неумолимой напасти. Что
бы ни представляло собой данвичское чудовище, оно мог-
ло одолеть любой подъем, и искатели более безопасными
тропами поднялись на вершину посмотреть, где оно закон-
чило свой путь... или, скорее, повернуло обратно.
Как раз тут, возле каменного стола, Уэйтли обыкновен-
но жгли свои дьявольские костры и пели дьявольские пес-
ни в Вальпургиеву ночь и в День всех святых. Сейчас
камень оказался в середине огромного перекопанного про-
странства, и его немного вогнутая поверхность была по-
крыта толстым слоем чего-то липкого и вонючего, что оста-
[ 166]
валось на полу разрушенного дома Уэйтли после исчезно-
вения оттуда чудовища. Мужчины переглядывались и бор-
мотали ругательства. Потом они поглядели вниз. Чудовище,
по всей очевидности, спустилось с горы той же дорогой,
какой на нее поднялось. Делать какие-то предположения
казалось делом бессмысленным. Здравый смысл, логика и
естественное обоснование поступков были здесь ни при
чем. Только Зебулон, не входивший в эту группу, мог бы
правильно оценить ситуацию и предложить приемлемое
объяснение.
Ночь в четверг началась как обычно, однако закончи-
лась куда менее приятно. Козодои в лощине орали с такой
силой, что многие не могли заснуть, а около трех часов утра
у всех тревожно зазвонили телефоны. Снимавшие трубку
слышали обезумевший от страха крик:
— Помогите! О нет! Господи...
И некоторым казалось, что едва смолкал крик, как они
слышали грохот. И всё. Никто не посмел ничего предпри-
нять, и никто до самого утра не знал, откуда звонили. По-
том один из слышавших крик позвонил всем подряд и
выяснил, что не отвечает семейство Фрая. Через час стала
известна страшная правда, когда торопливо собравшаяся
группа вооруженных мужчин отправилась к дому Фрая
возле лощины. Зрелище было ужасное, но не неожиданное.
Они опять увидели покореженные деревья и круглые сле-
ды, но никакого дома не было и в помине. На его месте
они нашли вмятину, похожую на половинку куриной скор-
лупы, но среди руин не оказалось никого, ни живого, ни
мертвого. Только запах и дегтярная слизь. Семья Элмера
Фрая покинула Данвич.
VIII
Тем временем более тихая, но духовно куда более му-
чительная стадия данвичского кошмара разворачивалась в
Аркхеме за запертой дверью комнаты с книжными стелла-
жами. Непонятная рукопись, возможно дневник Уилбера
( 167]
Уэйтли, отправленная на расшифровку в университет Мис-
катоника, породила много волнений и споров среди знато-
ков как старых, так и современных языков. Даже буквы,
несмотря на их сходство с полузабытым арабским пись-
мом Месопотамии, были совершенно незнакомы специа-
листам. Окончательное заключение лингвистов гласило, что
в представленном тексте использован искусственный ал-
фавит, похожий на шифр, хотя обычные методы расшиф-
ровки не дали результата ни на одном из известных язы-
ков. Старинные книги, вывезенные из дома Уэйтли, хотя
и были исключительно интересными и многообещающими
для новых и страшных открытий философов и других уче-
ных, в этом случае оказались бесполезными. Одна из них,
тяжелый том с металлической застежкой, тоже оказалась
написанной на непонятном языке, но совсем на другом,
более напоминающем санскрит. Старый гроссбух попал в
единоличное ведение доктора Армитейджа, во-первых, из-
за его особого интереса к Уэйтли и, во-вторых, из-за его
широких лингвистических познаний в мистических текс-
тах как совсем старых, так и средневековых.
Армитейджу пришло в голову, что язык, на котором
писали Уэйтли, может быть тайным языком какого-нибудь
запрещенного культа, сохранившего его с давних времен и
унаследовавшего множество обрядов и традиций от сара-
цинских колдунов. Впрочем, он не считал эту мысль очень
важной, ибо необязательно знать происхождение симво-
лов, если, как он подозревал, они используются в качестве
шифра на современном языке. Он был убежден, что, при-
нимая во внимание количество текста, писавший вряд ли
взваливал на себя лишние трудности в виде чужого языка,
если только не вносил в текст формулы и заклинания.
И доктор Армитейдж пошел в наступление на рукопись,
предварительно решив, что ее язык может быть только анг-
лийским.
Доктор Армитейдж знал, благодаря неудачам своих кол-
лег, что загадка и трудная, и сложная и бесполезно даже
пытаться применять к ней простой ключ. Всю вторую по-
ловину августа он пополнял свои знания криптографии,
I 168 ]
используя богатые ресурсы своей библиотеки и проводя
ночь за ночью в тайнописях «Poligraphia» Тритемия, «De
Furtivis Literarum» Джанбатисты Порты, «Traite des Chif-
fres» Де Виженера, «Cryptomenysis Patefacta» Фальконера,
трудов Дэвиса и Тикнесса восемнадцатого столетия, а так-
же более или менее современных авторитетов, таких как
Блейр, фон Мартен и «Kryptographik» Клюбера. Перемежая
изучение книг с атаками на рукопись, он в конце концов
пришел к выводу, что имеет дело с одной из самых хитрых
и остроумных криптограмм, в которой многие листы рас-
положены как таблица умножения и смысл текста скрыт
за произвольными ключевыми словами, известными лишь
посвященному. Более старые авторитеты оказались полез-
нее современных, и Армитейдж сделал вывод, что код ру-
кописи принадлежит далекой древности и, несомненно, из-
менялся под влиянием экспериментаторов-мистиков. Не-
сколько раз он думал, что разгадка совсем близко, и его
вновь отбрасывали назад непредвиденные препятствия. По-
том наступил сентябрь, и тучи рассеялись. Определенные
буквы в определенных частях рукописи были точно и без-
ошибочно идентифицированы, и оказалось, что текст дей-
ствительно писан по-английски.
Вечером второго сентября, взяв последний высокий ба-
рьер, доктор Армитейдж в первый раз прочитал большой ку-
сок из писаний Уилбера Уэйтли. Это на самом деле оказался
дневник, в чем никто не сомневался, и его стиль ясно демон-
стрировал одновременно оккультную эрудицию и абсолют-
ное невежество странного автора. Едва ли не первой доктор
Армитейдж расшифровал запись от двадцать шестого ноября
1916 года, которая его очень обеспокоила. Он вспомнил, что
Уилберу в то время было три с половиной года, а выглядел
он на все двенадцать или тринадцать.
«Сегодня изучал АКЛО для Субботы, — читал он, — и,
похоже, на нее отвечают из гор, а не из воздуха. Кажется,
тот, что наверху, обгоняет меня быстрее, чем я думал, и,
похоже, у него совсем нет земных мозгов. Убил пса Джека,
принадлежавшего Эламу Хатчинсу, когда он чуть было не
I 169]
укусил меня, и Элам сказал, что убил бы меня, если бы
мог. Думаю, он не убьет. Вчера вечером дед заставлял ме-
ня повторять формулу ДХО, и мне показалось, что я видел
внутренний город возле двух магнетических полюсов. Пойду
туда, когда земля очистится, если смогу правильно сказать
формулу ДХО-ХНА. Те, что из воздуха, сообщили мне в
субботу, что пройдут годы, прежде чем я смогу очистить
землю. Наверное, дед уже умрет к тому времени, так что
надо получше запомнить углы уклонов и все формулы меж-
ду ИР и НХХНГР. Те, что извне, помогут, только им не
стать видимыми без человеческой крови. Тот, что наверху,
вроде такой, как надо. Я вижу его немного, когда делаю
правильный знак или кидаю в него порошком Ибн-Гази,
и он похож на тех, которые бывают в Вальпургиеву ночь
на Горе. Другое лицо, наверное, сотрется немного. Инте-
ресно, каким я буду, когда земля очистится и на ней не
останется ни одного человека. Тот, который пришел с суб-
ботней АКЛО, сказал, что я могу стать больше похожим
на тех, что извне, если буду как следует работать».
Когда наступило утро, доктор Армитейдж был в холод-
ном поту от страха и бессонной ночи. Он ни на минуту не
отрывался от дневника, дрожащими руками торопливо пе-
реворачивая страницу за страницей в свете электрической
лампы, и едва успевал расшифровывать записи. Испуган-
ный, он позвонил жене и сказал, что не придет домой, а
когда она принесла ему из дома завтрак, он не смог про-
глотить ни ложки. Весь следующий день он продолжал
читать, недовольно останавливаясь, только если требовал-
ся новый шифр. Ленч и обед ему принесли в библиотеку,
но есть он был не в состоянии. В середине следующей
ночи он заснул в своем кресле, однако вскоре его разбу-
дили кошмары, почти такие же ужасные, как правда об
угрозе человечеству, которую он разгадал.
Утром четвертого сентября к нему заглянули профес-
сор Райс и доктор Морган и ушли от него с посеревшими
лицами и дрожа от страха. Вечером он лег в постель, но
почти не спал. В среду, на другой день, доктор Армитейдж
[170]
возвратился к рукописи и принялся выписывать из нее
куски расшифрованного текста. Вечером он поспал немно-
го в мягком кресле, не покидая своего кабинета, но еще до
рассвета вновь засел за рукопись. Незадолго до полудня
его врач доктор Хартвелл зашел к нему и стал настаивать
на отдыхе. Доктор Армитейдж отказался, заявив, что для
него жизненно необходимо прочитать дневник до конца, и
обещал все рассказать в свое время. Вечером, едва стемне-
ло, он закончил свою страшную работу и, измученный,
откинулся на спинку кресла. Принеся ему обед, жена об-
наружила его в полукоматозном состоянии, однако он был
в сознании настолько, чтобы прогнать ее, едва заметив, что
ее глаза прикованы к заметкам, которые он делал в по-
следние дни. С трудом поднявшись, доктор Армитейдж со-
брал их, запечатал в большой конверт и положил во внут-
ренний карман пиджака. Ему хватило сил добраться до
дома, однако он так явно нуждался в медицинской помо-
щи, что тотчас вызвали доктора Хартвелла. Когда доктор
уложил его в постель, он все шептал и шептал:
— Господи, что же делать?
Доктор Армитейдж заснул, однако в течение следую-
щего дня часто терял сознание. Хартвеллу он ничего не
объяснил, однако, приходя в себя, настаивал на срочной
встрече с Райсом и Морганом. Другие его высказывания
были совершенно непонятны окружающим, ибо он со стра-
хом сообщал о том, что кого-то надо уничтожить в запер-
том доме, или делал еще более фантастические заявления
о грядущем уничтожении земных людей, животных и рас-
тений какой-то ужасной старой расой из другого измере-
ния. Он кричал, что мир пребывает в опасности, так как
Старый Народ пожелал обезлюдеть его и перетащить на
другую планету или в другую фазу пространства, из кото-
рой он выпал много вечностей назад. В другое время он
требовал принести ему «Некрономикон» и «Демонолат-
рию» Ремигия, где он надеялся отыскать некую формулу,
с помощью которой сможет предотвратить беду.
— Остановите их! Остановите их! — кричал он. — Уэйт-
ли задумали впустить их к нам, и самый страшный еще
[ 171 ]
жив! Скажите Райсу и Моргану... мы должны что-то пред-
принять... мы не будем действовать вслепую, я знаю, как
сделать порошок... Его не кормили со второго августа, когда
Уилбер нашел тут свою смерть, и в его состоянии...
Однако доктор Армитейдж был, несмотря на свои семь-
десят три года, довольно крепок физически, поэтому ему
достаточно было отоспаться ночь, и его не скрутила насто-
ящая лихорадка. В пятницу он проснулся поздно, с ясной
головой, но обуреваемый страхом и удрученный непосиль-
ной ответственностью за жизнь человечества. В субботу
днем он почувствовал себя настолько окрепшим, что отпра-
вился в библиотеку и встретился там с Райсом и Морганом,
и остаток дня и весь вечер трое мужчин мучили свои мозги
в отчаянных спорах и самых невероятных предположениях.
Странные и страшные книги были во множестве сняты с
полок и вытащены из надежных хранилищ, и ученые с ли-
хорадочной торопливостью выписывали из них бессчетные
диаграммы и формулы. О скептицизме и речи не могло ид-
ти. Все трое видели тело Уилбера Уэйтли, простертое на
полу того самого здания, где они теперь сидели, и после
этого ни у одного из них не возникло желания рассматри-
вать дневник как бред сумасшедшего.
Мнения разделились по другому поводу — надо ли ста-
вить в известность массачусетскую полицию. В конце кон-
цов решено было этого не делать. Не всему могли поверить
люди, не видевшие труп, и это стало очевидно в ближайшем
будущем. Поздно вечером ученые разошлись, не выработав
четкого плана действий, однако все воскресенье Армитейдж
сравнивал формулы и смешивал химические вещества, раз-
добытые им в университетской лаборатории. Чем больше он
вникал в дьявольский дневник, тем больше сомневался в эф-
фективности материальных средств воздействия на сущест-
во, оставшееся в запертом доме Уилбера Уэйтли и угрожаю-
щее жизни на земле, на то существо, которое было не извест-
но ему и могло вырваться наружу в ближайшие часы, чтобы
стать памятным данвичским кошмаром.
Понедельник был для доктора Армитейджа таким же,
как воскресенье, поскольку его задача требовала бесконеч-
I 172 ]
ных исследований и опытов. Дальнейшее чтение чудовищ-
ного дневника вносило изменения в первоначальный план
действий, но доктор Армитейдж знал, что, даже завершив
работу, он не сможет быть до конца уверенным в успеш-
ном результате. Ко вторнику у него окончательно созрело
решение, так как он понял, что ему не миновать поездки
в Данвич в течение ближайшей недели. А в среду случи-
лось самое страшное. Случайно заглянув в нижний угол
газеты «Аркхем адвертайзер», он обратил внимание на ко-
роткую заметку, пришедшую из агентства «Ассошиэйтед
пресс» и сообщавшую о невиданном чудовище, недавно
объявившемся в Данвиче. Испуганному Армитейджу хва-
тило сил позвонить Райсу и Моргану. Далеко за полночь
они обсуждали, как им поступить, и следующий день все
трое провели в стремительных сборах. Армитейдж знал,
что ему придется иметь дело с могущественными силами,
однако не видел другого способа уничтожить зло, сотво-
ренное до него другими.
IX
Утром в пятницу Армитейдж, Райс и Морган отправи-
лись на машине в Данвич и приехали в деревню около
часа дня. День выдался теплый, но в этих нездоровых мес-
тах даже под ярким солнцем не исчезал необъяснимый
ужас перед колоколоподобными горами и их глубокими
лесистыми лощинами. То на той, то на другой горе ученые
замечали мрачную каменную колонну на фоне синего не-
ба. По страху, который не могли скрыть люди в магазине
Осборна, они поняли, что случилось нечто ужасное, и вскоре
им рассказали об уничтожении дома и семьи Элмера Фрая.
Весь день они ездили по Данвичу, расспрашивали жителей
и с ужасом осматривали ни на что не похожие руины,
покрытые черной слизью, покалеченный скот Бишопа, дья-
вольские следы во дворе Фрая и широкие полосы покоре-
женной земли в разных местах Данвича. След, который
вел на вершину и с вершины Сторожевой горы, показался
[ 173]
Армитейджу особенно важным, и он уделил много внима-
ния зловещему камню, похожему на алтарь.
Наконец ученые, которым стало известно о приехав-
ших утром полицейских из Эйлсбери, которых послали в
Данвич в ответ на сообщение о трагедии семьи Фрай, ре-
шили повидаться с ними и сравнить свои впечатления.
Однако это оказалось легче решить, нежели сделать, по-
скольку никаких полицейских нигде не было видно. В ма-
шине их явилось пятеро, но машина стояла пустая возле
развалин во дворе Фраев. Местные жители, которые раз-
говаривали с полицейскими, поначалу тоже ничего не по-
няли, а потом старый Сэм Хатчинс задумался и побледнел.
Он толкнул локтем Фреда Фарра и показал на сырую глу-
бокую лощину неподалеку.
— Господи,— пробормотал он,— я же им говорил, чтобы
они туда не ходили. Не думал я, что они посмеют туда идти,
когда там эти следы и вонь и козодои вопят по ночам...
И ученые, и местные жители содрогнулись и сразу же
инстинктивно прислушались, затаив дыхание. Армитейдж,
теперь уже реально столкнувшись с чудовищем и его де-
лами, пришел в ужас от ощущения страшной ответствен-
ности за происходящее. Скоро ночь, и тогда гигантское
чудовище снова будет грозить людям. Negotium perambu-
lans in tenebris. Старый библиотекарь произнес вслух фор-
мулу, которую он запомнил, и взял в руки бумаги, где
была записана другая формула, которую он не запомнил.
Его фонарик исправно работал. Райс, державшийся побли-
зости, достал из портфеля металлический распылитель, ка-
кие обычно используют для уничтожения вредных насеко-
мых, а Морган расчехлил ружье, казавшееся ему более на-
дежным, хотя коллеги и предупреждали его, что никакое
огнестрельное оружие здесь не годится.
Армитейдж, читавший ужасный дневник, отлично знал,
чего надо ждать, однако ему даже намеком не хотелось еще
больше пугать жителей Данвича. Он рассчитывал побе-
дить чудовище, не раскрывая миру его суть. Когда начали
сгущаться тени, жители понемногу разошлись по домам,
торопясь забаррикадироваться, хотя уже получили достовер-
[174]
ные доказательства, что никакие замки и запоры не в силах
устоять перед чудовищем, легко валящим деревья и кру-
шащим дома. Они покачали головами на предложение уче-
ных поставить заграждение на руинах дома Фраев возле ло-
щины и ушли, не рассчитывая еще раз встретиться с ними.
В горах вечером вновь поднялся шум, и грозно закри-
чали козодои. В конце концов порыв ветра испортил све-
жий ночной воздух, принеся из лощины Холодного Ручья
ту самую вонь, которую трое дозорных уже познали, стоя
над умирающим, прожившим пятнадцать с половиной че-
ловеческих лет. Однако ожидаемое чудовище не явилось.
Кто бы ни был в лощине, он выжидал свое время, и Ар-
митейдж сказал коллегам, что смерти подобно пытаться
одолеть его в темноте.
Потом наступило утро, и шум стих. День был серый и
хмурый, то и дело начинал накрапывать дождик, и тяже-
лые черные тучи собирались на северо-западе за горами.
Приехавшие из Аркхема ученые не знали, что делать даль-
ше. Найдя укрытие в одной из двух уцелевших построек
на дворе Элмера Фрая, они спорили, что им предпочесть —
мудрое ожидание или атаку на неизвестное чудовище, пря-
чущееся в лощине. Дождь усиливался. Потом вдалеке по-
слышались раскаты грома. Сверкнула зарница. Совсем ря-
дом на мгновение вспыхнула раздвоенная молния, словно
ей не терпелось заглянуть в проклятую лощину. Небо бы-
стро темнело, и городские дозорные надеялись, что гроза
не будет долгой.
Все еще было пасмурно и темно, когда, всего через час или
даже меньше, с дороги послышался нечеткий говор. Мгнове-
нием позже горожане увидели группу испуганных мужчин, не
больше дюжины, которые вопили на бегу и истерически рыда-
ли. Тот, что бежал впереди, прокричал какие-то слова, и уче-
ные встрепенулись, едва они поняли их смысл.
— О господи боже мой! — выкрикал мужчина. — Опять
пришел, теперь днем! Он там... Там он... Идет... Только Бог
знает, что с нами со всеми будет!
Он замолчал, и его рыдания подхватил другой житель
Данвича:
1175]
— Час назад у Зеба Уэйтли зазвонил телефон. Это была
миссис Кори, жена Джорджа, они живут на пересечении до-
рог. Она сказала, что мальчишка, который у них работает,
Лютер, бежал с коровами от грозы и увидел поваленные де-
ревья у выхода из лощины... с другой стороны... и вонь там
была в точности как в тот день, в понедельник, когда он в
первый раз напал на следы. Еще она сказала, что он сказал,
будто он слышал шорох или плеск и тотчас деревья стали
валиться набок, и кусты тоже, а ему послышалось тяжелое
чавканье в грязи. И знаете, Лютер никого там не разглядел,
только видел, как деревья валятся. А потом, — продолжал
он, — возле Епископского ручья, который по другую сторо-
ну дороги, он услышал, как трещит и ломается мост. Он го-
ворит, будто хорошо это слышал. Но он никого не видел,
только падающие деревья и кусты. А потом раздался свист
на Сторожевой горе... Лютер не побоялся подняться на вер-
шину, откуда доносился свист, и осмотреться. Там под но-
гами у него было болото, над головой — черное небо.
Дождь-то смыл все следы. А на выходе из лощины, где по-
чегли деревья, следы еще оставались, и они были в точности
такими, какие он видел в понедельник.
На этом месте его перебил первый мужчина, который
никак не мог успокоиться:
Не в этом дело сейчас... Это всего лишь начало. Зеб
всем нам сказал, чтобы мы были настороже, когда позвонил
Сет Бишоп. Его экономка Салли закатила истерику... ска-
зала, что видела поваленные деревья возле дороги, и еще,
что слышала пыхтенье, так, верно, слон дышит. Оно направ-
лялось к дому. Потом она учуяла вонь, и ее мальчишка
Чонси крикнул, что вонь такая же, как была, когда в поне-
дельник разрушился дом Уэйтли. И все псы как залают!..
А потом она страшно закричала и сказала, что тот, ко-
торый шел по дороге, ввалился во двор, будто буря под-
нялась, но ведь ветра никакого не было. Все мы слушали
затаив дыхание. А потом Салли опять завопила, будто бар-
рикады на дворе как не бывало, но все равно никого не
видно. И тут мы услышали крик Чонси и старого Сета
Бишопа, потом Салли, и дом обрушился, хотя ни молнии
[ 176]
не было, ни ветра — ничего, только кто-то большой стал
бросаться на переднюю стену, и раз бросался, другой но
вы бы все равно никого там не увидели. А потом... потом...
Морщины на всех лицах словно стали глубже, но по-
трясенный Армитейдж все же попросил говорившего про-
должать.
— Ну, потом... Салли потом закричала: «Спасите, в сте-
не дыра!» И мы все слышали грохот и крики... в точности
такие, как когда был разрушен дом Элмера Фрая, лишь...
Он замолчал, и заговорил еще один мужчина из толпы:
— Это всё. Больше не было ни звука. Тишина. Ну, мы со-
брали побольше здоровых мужчин и пошли к Кори, а по до-
роге решили спросить вас, что же нам делать, если только это
не Божье возмездие, которого уж точно ни одному смертно-
му не избежать.
Армитейдж понял, что пришло время действовать, и твер-
до заявил испуганным фермерам:
— Нам, ребята, надо идти за ним. — Он старался, чтобы
его голос звучал по возможности уверенно. — Думаю, у нас
есть шанс извести его. Вы знаете, что Уэйтли были кол-
дунами... Так что это чудовище — результат их колдовства,
и убить его можно тоже только колдовством. Я читал днев-
ник Уилбера Уэйтли и еще некоторые из тех страшных
старых книг, которые он тоже читал, и мне кажется, я
знаю, каким заклинанием можно заставить его уйти. Ко-
нечно, мы не можем быть до конца уверены, но почему бы
нам не попытаться? Чудовище невидимо... Я так и думал...
но у нас в распылителе есть порошок, от которого он сразу
нам покажется. Мы его используем потом. Это чудовище
ужасное, но, останься Уилбер жив, оно было бы еще ужас-
нее. Вы даже не представляете, какой опасности избежала
земля. Пока мы должны сразиться всего лишь с одним
чудовищем, и оно никак не может размножиться. Однако
оно может причинить нам много вреда, поэтому нельзя
медлить ни минуты.
Надо идти к нему... И сначала мы пойдем к разрушен-
ному дому. Показывайте дорогу... Я не знаю, как тут у вас,
но мне кажется, должен быть короткий путь. Правильно?
[ 177]
Мужчины поколебались некоторое время, и Эрл Сойер,
тыча грязным пальцем в утихающий дождь, тихо сказал:
— Самое быстрое — это пересечь нижний луг, перейти
ручей, потом подняться вверх по лесу. Вы выйдете на верх-
нюю дорогу, а там дом Сета совсем рядом... чуть в сторону.
Армитейдж вместе с Райсом и Морганом зашагали в
указанном направлении, и за ними медленно последовали
мужчины Данвича. Небо просветлело, и было очевидно, что
гроза заканчивается. Когда Армитейдж случайно повернул
не в ту сторону, Джо Осборн окликнул его, а потом сам по-
шел вперед. Побеждали смелость и уверенность в себе, хотя
почти отвесный лесистый склон и фантастические старые
деревья, между которыми пришлось пробираться, словно по
крутой лестнице, устроили людям жестокую проверку.
Что бы там ни было, но, когда они выбрались на раскис-
шую дорогу, на небе показалось солнышко. Дом Сета Бишо-
па был уже близко, о чем говорили поваленные деревья и не-
понятные, но уже известные следы. Еще несколько минут, и
они подошли к развалинам. Все было как с Фраями. Ни жи-
вых, ни мертвых среди балок и досок дома и сараев. Никто не
хотел задерживаться тут, среди липких вонючих следов, и
мужчины, не раздумывая, повернули к цепи отвратительных
следов, которая вела к развалинам Уэйтли и дальше к Сторо-
жевой горе.
Проходя мимо фермы Уилбера Уэйтли, все заметно со-
дрогнулись и засомневались в своих силах. Дело нешуточ-
ное — разрушить такой большой дом, и хотя того, кто это
сделал, не видно, власть у него дьявольская. Возле Сторо-
жевой горы следы сошли с дороги и появилась новая поло-
са поваленных деревьев, в точности такая же, как прежняя,
что отмечала путь чудовища на вершину и обратно вниз.
Армитейдж достал довольно сильный карманный би-
нокль и навел его на крутой зеленый склон. Вскоре он пере-
дал его Моргану, у которого зрение было получше. Морган
стал смотреть в него и вдруг, вскрикнув, отдал бинокль Эр-
лу Сойеру, показывая пальцем на какую-то точку вдали.
Подобно всем людям, непривычным к подобным инстру-
ментам, Сойер замешкался, но в конце концов с помощью
I 178]
Армитейджа отфокусировал линзы и тотчас закричал не ху-
же Моргана:
— Боже Всемилостивейший, трава и кусты движутся!
Оно идет наверх... медленно... ползет... почти на вершине
сейчас, один Бог знает зачем!
Паника охватила присутствующих. Одно дело — пре-
следовать нечто безымянное, но совсем другое дело — найти
его. Заклятия должны сработать... а если нет? Данвичцы
принялись расспрашивать Армитейджа, что он знает о чу-
довище, но его ответы никого не успокоили. В непосред-
ственной близости других фаз Природы и совершенно не-
мыслимого существа все ощущали себя вне разумного опыта
человечества.
X
В конце концов трое ученых из Аркхема — старый, с
белой бородой доктор Армитейдж, коренастый, с проседью
профессор Райс и моложавый доктор Морган — отправи-
лись на гору одни. После довольно долгого и терпеливого
объяснения, как настраивать бинокль и как им пользовать-
ся, они отдали его испуганным данвичцам, оставшимся сто-
ять на дороге, а сами полезли наверх под неотступным
присмотром увеличительных стекол. Дорога оказалась не-
легкой, и Армитейдж мог одолевать ее только с помощью
своих коллег. Высоко над головами смельчаков волновалось
большое болото, по мере того как его дьявольский созда-
тель с медлительностью улитки продвигался вперед. Было
совершенно очевидно, что преследователи его догоняли.
Когда маленькая группа круто свернула с пути, бинокль
был в руках Куртиса Уэйтли — из неугасающих Уэйтли. Он
сказал остальным, что ученые люди, видимо, хотят залезть
на соседнюю вершину, которая возвышалась над болоти-
стой полосой довольно далеко от того места, где были по-
следние поломанные кусты. Так это и оказалось. На глазах
данвичцев они одолели небольшой подъем чуть-чуть позже
невидимого чудовища.
[179 1
Потом Уэсли Кори, который смотрел в бинокль, за-
кричал, что Армитейдж достал распылитель и теперь надо
ждать результата. Мужчины переглянулись и зашевели-
лись, вспомнив, что невидимое чудовище должно стать не-
надолго видимым. Двое или трое закрыли глаза, но только
не Куртис Уэйтли, который вернул себе бинокль и тороп-
ливо настроил его. Он увидел, что у Райса, так как ученые
оказались выше чудовища и позади него, появилась отлич-
ная возможность с наибольшей отдачей использовать свой
распылитель.
Те, у которых бинокля не было, разглядели лишь не-
ожиданно появившееся серое облако — с дом средних раз-
меров — возле самой вершины. Тут Куртис с отчаянным
криком уронил бинокль в грязь, в которой они утопали по
колено. Он весь скорчился и упал бы, не поддержи его
двое или трое мужчин.
— Ох-ох, Всемогущий Боже... это... это...
Все обрушились на него с вопросами, и лишь Генри
Уилер нагнулся за биноклем, поднял его и насухо вытер.
Куртис никак не мог прийти в себя, и даже отрывочные
пояснения давались ему с трудом.
— Оно больше сарая.... все из перекрученных веревок...
похоже как будто на куриное яйцо, но такое большое... и
ноги, ноги похожи на щупальца... они наполовину исчезают.
Когда оно идет... в нем нет ничего твердого... похоже на же-
ле с веревками... и всюду огромные выпученные глаза... де-
сять или двадцать ртов или трубок со всех сторон... они
большие, как дымоходы, и все время открываются и закры-
ваются... серые с синими и красными кругами... а еще, Боже
Всемогущий, наверху у него пол-лица!
Это последнее почему-то особенно сильно поразило бед-
нягу Куртиса, и он лишился чувств, ничего больше не ска-
зав. Фред Фарр и Билл Хатчинс оттащили его на обочину
и уложили на сырую траву. Генри Уилер, весь дрожа, навел
бинокль на гору. Он увидел три крошечные фигурки, бе-
жавшие что было мочи на вершину. И все... Больше ничего
не было. Неожиданно все обратили внимание на шум в ло-
щине и в кустах на Сторожевой горе. Это подали голос ко-
I 180]
зодои, и в их быстро крепнущем хоре слышалось напряжен-
ное и недоброе ожидание.
Бинокль взял Эрл Сойер и сообщил, что три человека
стоят на самом верху, на одном уровне с алтарным камнем,
но не рядом с ним. Один человек, говорил он, через опреде-
ленные промежутки времени вздымает руки над головой, и
когда он это говорил, данвичцы услышали негромкое пение
вдалеке, сопровождавшее движения рук. Причудливая фи-
гурка на вершине горы наверняка представляла собой неле-
пое и внушительное зрелище, однако ни один из смотревших
не был в состоянии оценить эстетическую сторону действа.
— Верно, он творит заклинание, — прошептал Уилер,
поднося бинокль к глазам.
Козодои надрывались от крика, однако ритм их воплей
не совпадал с тем, что происходило на глазах данвичцев.
Неожиданно потемнело, хотя ни туч, ни облаков видно
не было. Это странное явление заметили все данвичцы.
Внутри гор начал нарастать ропот, который непонятным об-
разом смешивался с ропотом, который шел от неба. Сверк-
нула молния, и ничего не понимающие люди напрасно ис-
кали приметы бури. Ученые из Аркхема пели все громче, и
Уилер увидел в бинокль, что теперь они все в определенном
ритме вздымали руки к небу. С какой-то отдаленной фермы
доносился отчаянный лай собак.
Тьма становилась все гуще, и данвичцы с удивлением
посмотрели на небо, яркая голубизна которого, сгущаясь до
черноты, давила на гудящие горы. Потом опять сверкнула
молния, еще ярче, чем раньше, и данвичцы увидели в ее
свете туман над алтарным камнем. В ту минуту, правда, ни-
кто не смотрел в бинокль. Козодои продолжали кричать че-
рез неравные промежутки времени, и всем было ясно, что
грядет нечто страшное, пока еще таящееся в воздухе.
Неожиданно они услыхали глубокие хрипловато-над-
треснутые звуки, которые никогда не сотрутся из памяти
слышавших их. Эти звуки не могли быть человеческими,
потому что человеческое горло не в силах издать ничего
подобного. Можно было бы подумать, что они выходят из
подземелья, если бы они не рождались, как все безоши-
[ 181 ]
бочно определили, на алтарном камне на вершине горы.
Впрочем, звуками это назвать было нельзя, потому что они
страшным инфрабасовым голосом взывали к самым даль-
ним тайникам сознания и страха, а не к уху, и все же иначе
их не назовешь, поскольку они совершенно определенно сла-
гались в полупонятные слова. Они были громкими... гром-
че, чем грохот и гром, сквозь которые прорывались... но
исходили они от невидимого существа. А так как вообра-
жение всегда может подсказать соответствующий источ-
ник из мира невидимых существ, то люди, которые и так
жались друг к другу, встали еще теснее и замерли, словно
в ожидании удара.
— Игнаайих... игнаайих... поду’нгха... Йог-Сотот... — раз-
носилось в воздухе громкое карканье. — Т’бдмш... в’яая —
н’гркдл’лх....
На этом месте речь изменила существу, словно оно пе-
реживало тяжелое психическое давление. Генри Уилер схва-
тился за бинокль, однако увидел только три нелепые че-
ловеческие фигурки, которые нелепо и торопливо махали
руками, продолжая свое заклинание и уже почти доведя
его до кульминации. Из каких черных колодцев адского
страха, из каких немереных бездн внекосмического созна-
ния или непонятной, долго ждавшей своего часа наследст-
венности доносились эти полупонятные громовые раска-
ты? Но вот они набрали новую силу и теперь звучали еще
страшнее, яснее и неистовее.
— Э-я-я-я-яздеее—е’яаяаяаяаааа... нг’аааааа... нг’ааа... де’-
тыы... де’тыы... ПОМОГИ! ПОМОГИ!., от—от—от—ОТЕЦ!
ОТЕЦ! ЙОГ-СОТОТ!..
И всё. Мертвенно-бледных данвичцев на дороге шата-
ло от абсолютно английских слов, которые тяжело падали
на них из обезумевшей пустоты возле ужасного алтарного
камня и которые они слышали в первый и последний раз.
Они подпрыгнули, едва раздался ответный оглушитель-
ный грохот, едва не расколовший каменные горы. Никто
не понял, с неба он или из-под земли. Одна-единственная
раздвоенная молния полыхнула из фиолетового зенита на
алтарный камень, и большая невидимая волна необыкно-
[ 182]
венной силы, оставляющая позади себя неописуемую вонь,
окатила с горы всю местность кругом. Она с яростью хлес-
тала деревья, траву, кусты и едва не сбила с ног испуган-
ных и полузадохнувшихся людей у подножия горы. Вовсю
залаяли вдалеке собаки, зеленая трава и листья стали не-
виданного нездорового желто-серого цвета, и на поле и лес
посыпались трупы гибнущих козодоев.
Вонь скоро выветрилась, однако овощи и сейчас плохо
растут в тех местах. До наших дней есть что-то странное
и нечестивое на горе и возле нее. Куртис Уилер только
тогда вновь пришел в себя, когда ученые из Аркхема не
торопясь спустились с горы в лучах солнца, вновь ярко
осветившего все кругом. Серьезные и молчаливые, они бы-
ли потрясены своими видениями, еще более ужасными,
чем те, которые приводили в содрогание ожидавших внизу
жителей Данвича. На все вопросы они лишь качали голо-
вой, не скрыв лишь самое главное.
— Оно навсегда исчезло, — сказал Армитейдж. — Стало
тем, чем было раньше, и больше его никогда не будет. В нор-
мальном мире такое невозможно. Оно никак не соответство-
вало нашим земным понятиям. Похоже было на своего отца...
и большая его часть ушла к отцу в какую-то запредельную
реальность или неведомое нам измерение вне нашего мате-
риального мира, откуда его ненадолго призвали с помощью
самых злых заклинаний, какие только известны нечестивым
богохульникам.
Все молчали, и как раз в это время чувства начали
возвращаться к Куртису Уилеру, так что он обхватил ру-
ками голову и застонал. Он вспомнил то, что так его по-
трясло, и вновь его охватил ужас.
— Ой ой, господи, пол-лица... всего пол-лица сверху...
пол-лица с красными глазами и белыми, как у альбиноса,
волосами и со срезанным, как у всех Уэйтли, подбород-
ком... Само-то похоже на спрута, на сороконожку, на пау-
ка, а половина лица у него человеческая и в точности как
у колдуна Уэйтли, разве лишь большая, во много ярдов...
Он затих, не имея сил продолжать, тогда как все дан-
вичцы во все глаза смотрели на него в изумлении, которое
[183 1
вполне могло опять стать страхом. И тогда заговорил ста-
рик Зебулон Уэйтли, еще помнивший кое-что из старины
и до сих пор не открывавший рта.
— Пятнадцать лет назад, — невпопад проговорил он, —
я слышал, как старик Уэйтли обещал, что когда-нибудь
сын Лавинии назовет имя своего отца на вершине Сторо-
жевой горы...
Его перебил Джо Осборн, чтобы вновь обратиться к уче-
ным мужам из Аркхема:
— Что же это все-таки было и как колдуну Уэйтли
удалось вызвать это на землю?
Армитейдж тщательно подбирал слова.
— Это было... Это было большей частью то, что не при-
надлежит нашему миру. Оно живет, действует и формиру-
ется по другим законам, нежели предписывает наша При-
рода. Незачем нам вызывать эти силы извне, но дурные
люди и дурные секты никак не могут остановиться. Сам
Уилбер Уэйтли тоже был таким отчасти... но вполне до-
статочно, чтобы стать дьяволом и скороспелым чудовищем
и уйти, представляя собой ужасное зрелище. Я сожгу его
проклятый дневник, а вы поступите дальновидно, если взо-
рвете динамитом здешний алтарный камень и разобьете
каменные колонны на других горах. Они привлекают к
себе существа, которых так любили Уэйтли... те самые су-
щества, что в любой момент могут уничтожить человече-
ство и утащить Землю в какое-нибудь неизвестное место
для неизвестных целей. Что же до того, — продолжал Арми-
тейдж,— которого мы только что отослали обратно... Уэйт-
ли вырастили его для самого страшного. Оно быстро росло
по той же причине, по которой быстро рос Уилбер... но
оно превзошло его, потому что в нем было больше незем-
ного. Не надо спрашивать, как Уилбер вызвал его извне.
Он его не вызывал. Это был его брат-близнец, но только
он больше походил на своего отца.
ШЕПЧУЩИЙ ВО ТЬМЕ
I
Я не заметил в том, что произошло, ничего ужасного и
прошу это запомнить. Утверждать, будто я не владел со-
бой, ввязавшись в эту историю, — значит игнорировать фак-
ты. Отнюдь не душевная травма заставила меня выехать
ночью с уединенной фермы, принадлежащей Экли, и на
полной скорости промчаться в старом автомобиле по пус-
тынным, угрюмым горам Вермонта. Да, я видел и слышал
немало необычного, и события произвели на меня неизгла-
димое впечатление, но никакими реальными доказательства-
ми я не располагаю и даже теперь не могу сказать, был я
прав или заблуждался, согласившись участвовать в страш-
ном эксперименте. Ведь исчезновение Экли еще ничего не
подтверждает. В его доме не обнаружили ничего особен-
ного, кроме дырок от пуль. Со стороны могло даже пока-
заться, что он отправился на прогулку в горы и не вернул-
ся. Незваный гость бесследно исчез, а ужасных цилиндров
и других приборов словно никогда и не было. То, что Экли
смертельно боялся лесистых холмов и бесчисленных гор-
ных ручейков, хотя родился в здешних краях и провел в
них всю жизнь, ровным счетом ничего не значит. Подоб-
ные страхи присущи тысячам людей, а странные поступки
и предчувствия Экли можно смело приписать эксцентрич-
ности его натуры.
Насколько я понимаю, все началось со знаменитого и
небывалого по масштабам наводнения в Вермонте третьего
ноября 1927 года. В то время я был и сейчас остаюсь пре-
подавателем литературы университета Мискатоник в Арк-
хеме, что в штате Массачусетс, и страстным любителем
фольклора Новой Англии. Вскоре после наводнения, на-
[ 185]
ряду со множеством статей о пережитых лишениях и по-
мощи пострадавшим, в прессе появились нелепые сообще-
ния о каких-то не то предметах, не то живых существах,
найденных в разлившихся реках. Многие мои знакомые
увлеченно обсуждали эти новости и обратились ко мне,
надеясь, что я сумею их просветить. Я был польщен, что
они так серьезно отнеслись к моим фольклорным иссле-
дованиям, и постарался разоблачить вздорные небылицы,
основой для которых, несомненно, послужили старые крес-
тьянские предрассудки. Однако вполне образованные лю-
ди настаивали на том, что дыма без огня не бывает и в
слухах отразились некие таинственные или превратно по-
нятые факты. Не скрою, меня изумляла их доверчивость.
Эти россказни пришли ко мне в основном в газетных
заметках, хотя они часто передавались из уст в уста, а один
мой приятель сослался на письмо, полученное от матери,
которая жила в Хардвике. Описания почти дословно по-
вторялись, однако свидетельства исходили из трех разных
мест. В первом случае речь шла о реке Уинуски близ Мон-
пелье, во втором — о реке Уэст в графстве Уиндем, а в
третьем — о Пассумисик в графстве Каледония неподале-
ку от Лондонвилля. В газетах приводились и другие на-
звания, но большей частью говорилось об этих реках. В каж-
дом случае кто-то из местных жителей видел, как в бур-
лящем горном потоке проплывали причудливые и ни на
что не похожие фигуры. Их стали связывать с древними
полузабытыми преданиями, о которых когда-то слышали
старики. Я с удивлением отметил, что суеверия не только
не канули в Лету, но и начали широко распространяться.
Очевидцы полагали, что видели какие-то органические
формы, не похожие ни на одно из встречавшихся им преж-
де тел. Естественно, что в ту трагическую пору в разлив-
шихся водах находили немало утопленников, однако все,
описывавшие эти странные формы, были совершенно уве-
рены — это не люди, хотя отдаленное сходство с челове-
ческими фигурами у них имелось. Свидетели также утверж-
дали, что они ничуть не напоминали каких-либо водившихся
в Вермонте животных. Они были ярко-розовые, примерно
[186]
пяти футов в длину, с твердой чешуей, парой небольших
крыльев-мембран и множеством конечностей, а грудь, шею
и голову им заменяли плотные овальные кольца, унизанные
крошечными щупальцами. Любопытно и весьма характер-
но, что свидетельства из разных источников полностью со-
впадали, впрочем, удивляться этому особенно не приходи-
лось, поскольку в старых легендах, популярных некогда в
глухом горном краю, эти неведомые твари были описаны
очень живо и убедительно и предания не могли не вско-
лыхнуть воображение очевидцев. Я пришел к выводу, что
все эти свидетели — наивные и простодушные крестьяне
из дальних уголков штата — заметили промелькнувшие в
бурном потоке раздувшиеся тела утопленников или жи-
вотных и невольно припомнили старинные небылицы, укра-
сив несчастных жертв фантастическими признаками.
Замечу, что в древних преданиях было немало таинст-
венного, смутного, не до конца договоренного и в настоя-
щее время они почти полностью забыты. Они и правда
были выдержаны в одном духе и, по-видимому, сложились
под влиянием еще более ранних индейских легенд. Мне не
доводилось бывать в Вермонте, но я хорошо знал их по
книге Эли Давенпорта, в которой записаны предания, со-
хранившиеся к 1839 году в памяти старейших жителей шта-
та. Я обнаружил в них немало перекличек со сказаниями,
лично слышанными мной от стариков в горах Нью-Хэмп-
шира. Во всех них как-то глухо и намеками говорилось о
племени чудовищ. Можно было понять, что оно скрылось
от мира в дальних, высоких горах, поросших лесами, и в
темных долинах, где ручьи бежали из неведомых источни-
ков. Эти чудовища затаились, и до них было нелегко до-
браться. На склоны крутых гор и в глубокие ущелья не
забегали даже стаи волков, но нашлись смельчаки, кото-
рые проникли туда, увидели их и рассказали людям.
Они оставляли следы или отпечатки когтей на берегах
горных рек и клочках невозделанной земли. Там среди по-
никших трав находили каменные круги. Непохоже, чтобы
природа могла выложить камни в столь строгом порядке.
На склонах гор видели пещеры неясной глубины. Их вхо-
I 187]
ды загораживали валуны, что опять-таки вряд ли было
случайностью. Странные следы вели как в пещеры, так и
от них, если только правильно определяли направление.
Но смельчаки видели и самих чудовищ, и это было страш-
нее всего. Обычно те появлялись в сумерках в долинах
или на вершинах неприступных гор.
Было бы куда спокойнее и утешительнее, если бы их опи-
сания не совпадали, но везде говорилось одно и то же — что
они похожи на гигантских алых крабов со множеством конеч-
ностей и крыльями за спиной, как у летучих мышей. Иногда
они передвигались на всех конечностях, но если перетаскива-
ли какие-то непонятные предметы, то пользовались лишь дву-
мя задними. Как-то удалось выследить целый отряд, проби-
равшийся вдоль лесного ручья,— они шли стройными рядами,
по трое в каждой группе. А одно из чудовищ видели в полете:
оно спустилось с вершины, и силуэт его распростертых кры-
льев мелькнул на фоне полной луны и тут же скрылся в небе.
Эти существа довольствовались обществом себе подоб-
ных и держались от людей в стороне. Но молва всякий раз
обвиняла их, если кто-нибудь из рискнувших поселиться
рядом с долинами или высоко в горах вдруг исчезал без
следа. Многие боялись там жить, и страх сохранялся на
долгие годы, когда о происшествии уже никто не помнил.
Люди с ужасом глядели на горы и ущелья, и для них не
имело значения, сколько именно человек погибло в тем-
ных безднах и сколько ферм сгорело дотла на склонах без-
молвных зеленых стражей.
Если в ранних преданиях утверждалось, что чудовища
причиняют вред лишь нарушившим их покой, то в более
поздних говорилось об их любопытстве по отношению к
людям и попытках устроить на земле тайные убежища.
Слагались предания о загадочных пропажах людей и стран-
ных следах, замеченных по утрам рядом с дальними фер-
мами. Их подкрепляли легенды о том, что чудовища под-
ражают человеческим голосам, заманивают одиноких пут-
ников и сводят с ума маленьких детей, выходя из лесов.
Последний цикл сказаний относился ко времени, когда пред-
рассудки стали отмирать, а глухие уголки Вермонта со-
[ 188]
всем опустели. В них поселялись лишь отшельники и оди-
нокие фермеры, которые, не выдержав уединения, повреж-
дались в рассудке. Их остерегались и называли продавши-
ми себя чудовищам. В одном северо-западном графстве
в 1800-е годы считалось модным обвинять разных изгоев
и чудаков в сношениях с мерзкими тварями.
Но кем же были на самом деле таинственные чудища?
На этот вопрос давались несхожие ответы. Обычно их име-
новали «эти самые» или «эти древние», а другие прозвища
знали лишь местные, и они не прижились. Пуритане в
массе своей считали их слугами дьявола и придумывали
теологические гипотезы — одну страшнее другой. Ирланд-
цы и шотландцы из Нью-Хэмпшира и владений губерна-
тора Уэнтуорда в Вермонте вспоминали кельтские леген-
ды о злобных колдунах и «маленьких людях», живущих в
лесах и на болотах, и находили какую-то связь между ними
и крылатыми чудовищами, от которых пытались уберечься
с помощью старинных заклинаний. Но самые фантасти-
ческие теории были у индейцев. Конечно, легенды разных
племен заметно варьировались, но их суть сводилась к то-
му, что странные существа не родились на этой земле.
Мифы племени пеннакук, самые красочные и убеди-
тельные, учили, что Крылатые существа прилетели на Зем-
лю со звезд Большой Медведицы, узнав, что в наших горах
есть много камней, каких больше нет нигде. Они строили
убежища на вершинах гор и копали шахты глубоко под
землей, но долго на Земле не задерживались, говорилось
в мифах, и вновь улетали на север, к звездам, увозя с собой
тяжелый груз. Они не трогали людей, если те держались
от них поодаль, и могли погубить лишь тех, кто забывал
об осторожности или следил за ними. Звери и птицы чу-
яли в них врагов и ненавидели, хотя Крылатые никогда на
них не охотились и не употребляли их в пишу. Не при-
трагивались они и к прочей земной снеди, а питались тем,
что привозили со звезд. К ним нельзя было приближаться,
и случалось, что молодые охотники, забравшиеся высоко
в горы, не возвращались назад. По ночам они перешепты-
вались в лесах, стараясь подражать человеческой речи, но
I 189]
жужжали, словно пчелы, и горе ждало тех, кто слышал
этот гул. Они знали наречия живших поблизости индей-
цев — пеннакуков, гуронов, Союза пяти народов,— но между
собой объяснялись без слов, и, когда одна тема сменяла
другую, их головы окрашивались в разные цвета.
Конечно, на протяжении девятнадцатого века легенды,
созданные белыми и индейцами, постепенно забывались,
и до нас дошли только отрывки, последние вспышки древ-
них верований.
Вермонтцы жили в домах, унаследованных от предков,
и ездили по старым дорогам, даже не подозревая, что их
когда-то выстроили по вполне определенному плану, ис-
ключавшему близкое соседство с чудовищами. Откуда им
было знать о старых страхах? Они просто считали, что
горные края вредны для здоровья и земли там неплодо-
родны. Чем дальше от гор, тем лучше, говорили они. Со
временем привычки и хозяйственные интересы окончатель-
но привязали их к родным местам, и у них не было ника-
ких причин их покидать. Жизнь шла своим чередом, и
горы оставались незаселенными скорее случайно, чем пред-
намеренно. Лишь местные чудаки и старушки перешепты-
вались о чудовищах, затаившихся в горах. Но, судя по
слухам, бояться их больше не следовало, так как они при-
выкли к домам и фермам людей, не посягавших на их
территорию.
Обо всем этом мне было давно известно из книг и ска-
заний, собранных в Нью-Хэмпшире, и когда после навод-
нения легенды вновь возродились к жизни, я догадался об
их подоплеке. Но на моих друзей не действовали разум-
ные доводы, и я с горечью осознал, что их невозможно
переубедить. Они спорили со мной и подчеркивали, что в
ранних легендах повторялись целые пласты описаний, слов-
но они складывались по единому для всех народов образ-
цу, а горы в Вермонте до сих пор не исследованы, и мы
даже не знаем, кто прячется на их вершинах. Их не убеж-
дало даже то, что все мифы складывались по такому об-
разцу и на ранних стадиях постижения мира человечеству
были свойственны заблуждения и иллюзии.
[ 190 1
Бессмысленно было доказывать подобным оппонентам,
что вермонтские мифы мало отличаются от прочих легенд,
в которых персонифицируются силы природы. Я не на-
поминал им о фавнах, нимфах и сатирах, олицетворявших
калликанцаров современной Греции, или о загадочных кро-
шечных страшных племенах троглодитов и кротов в ир-
ландских и валлийских сказках. Не стоило приводить им
и другие примеры — объяснять, почему непальцы по-преж-
нему верят, что жуткий Ми-Го, или «снежный человек»,
прячется во льдах Гималаев. Но я не мог удержаться и
перечислил им множество сказаний, которые они вновь
истолковали по-своему, предположив, что в каждом из них
есть доля исторической истины. По их мнению, на земле
существовала какая-то древняя раса, уступившая место че-
ловечеству. Большинство племен погибло еще много ты-
сячелетий тому назад, но некоторым удалось затаиться.
Возможно, они живы и сейчас.
Чем больше я смеялся над их теориями, тем упорнее они
отстаивали их, добавляя, что и без легенд не стали бы игно-
рировать ясные подробности и вполне прозаические по сти-
лю сообщения. Несколько экстремистов зашло еще дальше.
Они заявили, что в индейских мифах нет никакой выдумки
и Крылатые прилетели на Землю со звезд. Они цитировали
сенсационные книги Чарльза Форта об инопланетянах, не
однажды посещавших Землю. Несомненно, мои противни-
ки были обыкновенными романтиками, которым хотелось,
чтобы в реальной действительности нашлось место фантас-
тическим карликам, ставшим популярными благодаря ве-
ликолепным рассказам ужасов Артура Макена.
II
Естественно, что в сложившихся обстоятельствах эти
жаркие споры вызвали интерес в городе. Нам предложили
обменяться письмами, и их опубликовали в «Аркхем ад-
вертайзер». Некоторые были перепечатаны газетами из дру-
гих мест Вермонта, где видели непонятных утопленников.
[ 191 1
«Рутленд геральд» уделила полполосы выдержкам из на-
шей дискуссии, не отдав предпочтения ни одной из спо-
рящих сторон, тогда как «Брэттлборо реформер» напеча-
тала только мой обширный историко-мифологический очерк
и снабдила его толковыми комментариями, а в «Пендрай-
фере» появилась статья, одобрявшая мои скептические вы-
воды.
К весне 1928 года я стал широко известен в Вермонте,
хотя ни разу не переступал границу этого штата. А затем
ко мне пришли потрясающие письма от Генри Экли, ко-
торые произвели на меня огромное впечатление. Тогда я
в первый и последний раз посетил волшебный край зеле-
ных гор и журчащих лесных ручейков.
О Генри Уэнтуорте Экли я знаю в основном из пере-
писки с его соседями и единственным сыном, живущим в
Калифорнии. Но это было гораздо позже, уже после моей
поездки к нему, на его уединенную ферму. Я выяснил, что
в его роду преобладали юристы, администраторы, агроно-
мы, но эти сугубо практические профессии его никогда не
привлекали и он занялся чистой наукой. За годы учебы в
университете Вермонта он основательно изучил математи-
ку, астрономию, биологию, антропологию и фольклор. Преж-
де я о нем никогда не слышал, и в письмах он почти не
рассказывал о себе, но мне стало ясно, что он человек с
сильным характером, образованный, неглупый, но привык-
ший к уединению и потому не слишком искушенный в прак-
тических делах.
Его утверждения показались мне просто невероятны-
ми, но я отнесся к Экли намного серьезнее, чем ко всем
моим прочим оппонентам. Во-первых, он непосредственно
столкнулся с самим явлением и сумел его описать; правда,
ход его рассуждений показался мне крайне субъективным
и нелепым, но это уже другой вопрос. Во-вторых, он, как
истинный ученый, был готов отречься от своих выводов,
если они не подтвердятся на практике, и я проникся к
нему уважением. У него напрочь отсутствовали какие-ли-
бо личные мотивы, он не думал о славе и стремился лишь
к одному — доказать то, что представлялось ему очевид-
I 192 ]
ным. Конечно, в ответном письме я указал на его ошибку,
но тут же добавил, что это ошибка искреннего и увлечен-
ного человека. Его идеи были непривычны, и он всякий
раз говорил о том, какой страх внушают ему лесистые го-
ры, но в отличие от других я никогда не считал Экли
сумасшедшим. Я понял, что его рассказы не вымысел, и
захотел поглубже разобраться в причинах, побудивших его
начать исследования. Позднее я получил от него вещест-
венные доказательства, отчего все дело стало выглядеть
иначе и куда более странно.
Думаю, самое лучшее — это процитировать первое боль-
шое письмо Экли, в котором он представился мне и позна-
комил со своими теориями. Скажу честно, оно оставило за-
метный след в моем сознании. Письмо не сохранилось, но
я запомнил его наизусть и вновь готов утверждать, что его
автор был совершенно психически здоров. Вот его письмо,
написанное старомодным, неразборчивым почерком, кото-
рый установился у него еще в юности и не менялся в тече-
ние всей его размеренной и уединенной жизни.
«РФД. Тауншенд, Уиндхем, Вермонт, 5 мая 1928.
Алберту II. Уилмарту, эсквайру.
Салтонстолл-стрит, 118,
Аркхем, Массачусетс
Мой дорогой сэр!
Я с большим интересом прочитал в „Брэттлборо реформер"
от 23 апреля 1928 г. перепечатку вашего письма о странных те-
лах, увиденных в реках, и о причудливых народных поверьях,
столь подходящих к этому случаю. Легко понять, почему чело-
век, живущий в другом штате, занимает вашу позицию и почему
„Пендрайфер" охотно соглашается с ней. Этой точки зрения при-
держиваются едва ли не все образованные люди и в Вермонте,
и за его пределами. В молодости я сам считал точно так же
(сейчас мне пятьдесят семь лет), но когда прочел книгу Давен-
порта и другие, более общего содержания, то занялся исследова-
нием мало посещаемых окрестных гор.
Меня побудили к моим занятиям таинственные поверья, ко-
торые я слышал от неграмотных стариков, однако теперь мне
жаль, что я заинтересовался ими. Я отнюдь не понаслышке зна-
ком с антропологией и фольклором, увлекался ими еще в кол-
ледже и проштудировал труды таких корифеев, как Тай лор, Лаб-
бок, Фрэзер, Катрфаж, Мари, Осборн, Кейт, Буль, Дж. Эллиот
7 Грезы в ведьмовском доме
I 193 ]
Смит и других. Мне давно известно, что легенды о прячущихся
племенах стары как мир. Я видел перепечатку ваших писем и
откликов ваших сторонников в „Ратленд геральд" и, по-моему,
догадался, почему вы так думаете.
Позвольте мне быть с вами совершенно откровенным. Боюсь,
что ваши противники ближе к истине, чем вы, хотя на первый
взгляд может показаться, что здравый смысл на вашей стороне.
Они и сами не понимают, что близки к истине, ведь им помогала
только теория и они не знали того, что знаю я. Конечно, они
рассуждают как дилетанты. Если бы мне было известно так мало,
как им, то...
Вы видите, что мне нелегко перейти к существу дела и я не
скрываю своих страхов, но все-таки скажу: чудовища действи-
тельно обитают в горных лесах, и я берусь это доказать. Я не
видел, как они плыли в разлившихся реках, но они не раз попа-
дались мне на глаза при других обстоятельствах. Не стану гово-
рить, где и когда это было. Совсем недавно я заметил их следы
рядом с моей старой фермой, близ селения Тауншенд, у подно-
жия Черной горы. И я также слышал их голоса в лесу, но пред-
почту их не описывать.
Как-то из леса до меня донесся целый хор. Я знал это место
и отправился туда с диктофоном, фонографом и восковой плас-
тинкой. Скоро я приведу запись в порядок и, если вы не против,
пришлю ее вам. Я уже ставил пластинку, и старики, живущие в
здешних краях, застыли от ужаса, услыхав, как жужжит самый
низкий голос. (О жужжании в лесу писал и Давенпорт.) Они
вспомнили, что в детстве бабушки рассказывали им о чудищах
и, желая напугать, подражали этому гулу. Стоит кому-то загово-
рить о странных голосах, и все думают, будто перед ними сума-
сшедший. Дело ваше, но прежде, чем вы решите, нормален я или
нет, прослушайте запись и расспросите о пей стариков из глу-
бинки. Буду рад, если вы воспримете ее спокойно, но за всем
этим что-то кроется. Ex nihilo nihil fit, как вам известно.
Собираясь вам писать, я не ставил перед собой задачу спорить
с вами. Мне нужно вам многое сообщить, и, надеюсь, мой рассказ
не оставит вас равнодушным. Но предупреждаю вас: это тайна, и
в глазах общества я — ваш сторонник, так как давно убедился, что
людям не полагается много знать об этом предмете. Я не наме-
рен никому говорить о своих исследованиях и привлекать к ним
внимание, чтобы посторонние не зачастили в наши горы. Открою
вам правду — чудища все время следят за нами. Среди людей у
них нашлись агенты, и с их помощью они собирают информацию.
Один гнусный тип сам признался мне, что был их агентом. Если
он в своем уме (а я полагаю, соображал он не так уж плохо), то
его рассказ заслуживает доверия. Впоследствии он покончил с со-
бой, но, думаю, у них тут же нашлись другие.
I 194]
Это вовсе не древняя человеческая раса, и у них нет ничего
общего с людьми. Они прибыли с иной планеты, могут жить в
межзвездном пространстве и летать на своих мощных крыльях,
которые поднимают их в воздух, но мешают передвигаться по зем-
ле. Я расскажу вам о них поподробнее, если вы не сочтете меня
сумасшедшим. Они добывают металлы в рудниках, глубоко под
горами. Думаю, мне известно, откуда они прилетают на Землю.
Они не тронут нас, если мы будем держаться в стороне, но любо-
пытство нам дорого обойдется. Никто не знает, на что они способ-
ны. Конечно, вооруженные отряды могли бы разгромить их руд-
ники. Они боятся этого, но, если такое случится, с других планет
прилетят Крылатые. Их там много, и они смогут без труда завое-
вать Землю. Вы спросите, почему они не сделали этого раньше.
Причина проста: они не нуждаются в господстве над людьми и
предпочитают оставить все как есть, чтобы избавить себя от лиш-
него беспокойства.
Я уже немало выяснил, и, наверное, они захотят со мной
расправиться. Когда я нашел в лесу на Круглом холме большой
черный камень с непонятными, полустертыми надписями и при-
нес его домой, все стало меняться на глазах. Я чувствую, что они
неотступно наблюдают за мной. Если они подумают, что я их
заподозрил, то либо убьют меня, либо увезут прочь с Земли. Им
нравится время от времени похищать ученых и узнавать от них
о нашей цивилизации.
И теперь я подошел к другой цели моего письма. Убедитель-
но прошу вас прекратить обсуждение этой темы на страницах
газет. Люди должны держаться подальше от гор, и ради этого
нам не следует пробуждать у них любопытство. Одному Богу
известно, какая опасность подстерегает каждого, особенно в лет-
нюю пору, когда вместе с учеными и спонсорами научных про-
ектов в Вермонт нахлынут толпы отдыхающих. Страшно поду-
мать, что они доберутся до нехоженых мест и поставят там свои
дешевые бунгало.
Я буду счастлив продолжить переписку и постараюсь выслать
вам запись на фонографе и черный камень (письмена на нем так
стерты, что на фотографиях их нельзя разглядеть). Я говорю „по-
стараюсь", потому что боюсь, как бы они не разрушили мои пла-
ны. Слежка не прекращается ни на минуту. Здесь на ферме рядом
с деревней живет некий Браун. Малый он угрюмый, замкнутый и,
надо думать, тоже их агент. В общем, я слишком много знаю об
их мире и в отместку они все больше изолируют меня от моего.
Поразительно, но они в курсе всего, что я делаю. Возможно,
это письмо до вас не дойдет. Если положение ухудшится, мне при-
дется отсюда уехать и перебраться к сыну в Сан-Диего, но бросать
родные края, где жили шесть поколений моих предков, очень не-
легко, и я бы этого не хотел. К тому же Крылатые следят за до-
1 195]
мом, и я вряд ли сумею его продать. Похоже, теперь они попыта-
ются забрать у меня черный камень и уничтожить запись на фо-
нографе, но я сделаю все, чтобы этого не допустить. До сих пор
моим большим служебным собакам удавалось отгонять их от до-
ма. К счастью, пока их очень мало и они довольно неуклюжи.
Я уже говорил, что их крылья не приспособлены для земли и ко-
ротких полетов. Не буду вас пугать и объяснять, как я расшифро-
вал письмена, но работа почти закончена, и вы с вашим знанием
фольклора могли бы помочь мне заполнить оставшиеся лакуны.
Полагаю, вам знакомы жуткие мифы о божествах, царивших на
земле до появления людей, — о Йог-Сототе и Ктулху, о которых
вскользь упоминается в „Некрономиконе". Мне посчастливилось
достать эту книгу, и я слышал, что еще один экземпляр хранится
под замком в библиотеке вашего колледжа.
По-моему, мистер Уилмарт, польза от нашего сотрудничества
будет обоюдной. Хочу вас предупредить: как только вы получите
запись и камень, о спокойствии придется забыть. Однако я уве-
рен, что познание для вас дороже всего и вы согласитесь риск-
нуть. Если вы позволите их прислать, я поеду в Ньюфейн или
Брэттлборо и отправлю их поездом, ибо железнодорожным слу-
жащим я доверяю больше. Добавлю, что теперь я живу в полном
одиночестве, так как никого не могу нанять себе в помощь. По
ночам они подходят к воротам фермы, и собаки громко лают.
Прислуга этого не выдерживает. Я рад, что не углубился в ис-
следования при жизни жены, а не то она.бы сошла с ума.
Надеюсь, я не слишком обеспокоил вас своим посланием и
вы не бросите его в мусорную корзину, решив, что к вам обра-
тился какой-то маньяк.
Остаюсь искренне Ваш
Генри У. Экли.
Р. S. Я только что отпечатал фотографии, и, думаю, они убе-
дят вас в моих словах. Старики нашли, что они на редкость
удались. Я вышлю их вам, если хотите.
Г.У.Э.».
Чувства, возникшие у меня при чтении этого странного
документа, почти невозможно передать. По логике вещей,
ознакомившись с завиральными теориями Экли, я должен
был бы расхохотаться. Ведь гипотезы противников настра-
ивали меня на юмористический лад, а они были куда осто-
рожнее. Однако я воспринял его письмо всерьез. Конечно,
я ни минуты не верил в племя инопланетян, о котором он
писал, но после мучительных сомнений пришел к выводу,
I 196 1
что Экли искренний и вполне нормальный человек. Оче-
видно, он столкнулся с каким-то загадочным и ни на что
не похожим явлением и не смог его правильно объяснить.
Все не так, как он думает, но, с другой стороны, истина
может обнаружиться лишь в ходе исследования. Что-то
вывело его из равновесия и даже испугало. В основном он
рассуждал вполне логично, а его дерзкая фантазия ничуть
не противоречила старым мифам и причудливым индей-
ским легендам.
Я был готов допустить, что он слышал в горах взвол-
новавшие его голоса и нашел черный камень, но его вы-
воды показались мне полным бредом. Возможно, их вну-
шил ему человек, назвавшийся агентом Крылатых. Тот,
который позднее покончил с собой. Уж он-то явно был
сумасшедшим, хотя, судя по всему, обладал незаурядной
силой воли и даром убеждения. Немудрено, что наивный
Экли, с юности увлекавшийся фольклором, поверил его
небылицам. А что касается жалоб на отсутствие помощи,
то, похоже, соседи из деревни поддались страхам не мень-
ше него. Они решили, будто рядом с фермой завелась не-
чистая сила и каждую ночь осаждает дом Экли. Собаки-то
наверняка лают.
А затем эта фонографическая запись, которую он, оче-
видно, раздобыл именно так, как и поведал мне. Она долж-
на что-то означать, — возможно, рычание и вой животных
действительно были похожи на человеческую речь или на
звуки каких-то таинственных, появляющихся по ночам ди-
карей, вряд ли далеко ушедших в своем развитии от жи-
вотных. И тут я вновь мысленно вернулся к черному кам-
ню с непонятными письменами и их скрытому от нас смыс-
лу, потом к фотографиям, которые Экли собирался мне
выслать и которые показались старикам столь пугающе
убедительными.
Когда я перечитал это написанное неразборчивым по-
черком письмо, меня охватили странные, незнакомые до-
толе чувства. Едва ли моим оппонентам приходило в го-
лову, что я способен к подобным переживаниям. В конце
концов, в отдаленных горах вполне могло обитать дикое,
I 197]
полувыродившееся племя, а вовсе не пришельцы со звезд,
как утверждалось в легендах. Но если так, то причудли-
вые тела, мелькнувшие в водных потоках, не выдумка, а
реальность. Возможно, стоит предположить, что и в ста-
рых преданиях, и в недавних сообщениях, переполошив-
ших Вермонт, есть немало общего и между ними сущест-
вует определенная связь. Я не скрывал своих сомнений,
но по-прежнему стыдился того, что фантастические опи-
сания в странном письме Генри Экли настроили меня столь
романтично.
Я все-таки решил ответить Экли. Мое письмо было вы-
держано в дружеском тоне и проникнуто явным интересом
к его рассказу. Более того, я предложил ему продолжить
переписку и с нетерпением ждал новых известий. Его вто-
рое письмо пришло в скором времени. Он сдержал свое
обещание, и я получил фотографии описанных им ранее
событий и предметов. Я принялся разглядывать вынутые
из конверта снимки, и мои руки похолодели от страха и
близости к разгадке вековечной тайны. От этих любитель-
ских, нечетких фотографий, сделанных «кодаком», исходила
поистине магическая сила. Ни одна самая искусная под-
делка или монтаж не произвели бы такого впечатления.
Чем дольше я смотрел на них, тем яснее понимал, что
к Экли и его рассказу нужно относиться всерьез. Случив-
шееся в Вермонте выходило за рамки наших привычных
представлений. На первой фотографии я увидел следы, от-
печатавшиеся на грязном клочке земли рядом с камнями
и травой. Их освещало яркое полуденное солнце. Я назвал
их следами, хотя правильнее было бы говорить о вдавли-
нах от когтей. Такие обычно остаются от крабьих клешней.
Однако по размеру эти вдавлины совпадали со следами от
подошвы нормальной человеческой ноги. Передние клеш-
ни с острыми, как зубцы, когтями были повернуты в про-
тивоположных направлениях — одна вперед, а другая на-
зад. Это вызывало недоумение, но, возможно, они служили
не только для ходьбы.
На второй фотографии из глубокой тени проступал вход
в пещеру, плотно загороженный валуном. На тропинке вид-
I 198]
нелась вереница следов. Я вооружился лупой и пригля-
делся. Мне показалось, что они похожи на вдавлины на
первом снимке, но я не мог за это поручиться. На третьей
я не обнаружил никаких следов и несколько минут рас-
сматривал каменный круг, красовавшийся на вершине го-
ры. Экли не побоялся взобраться на самый высокий лес-
ной пик, окруженный меньшими холмами. Трава около ров-
ных камней пожухла и расстилалась по земле.
Если следы взволновали меня до глубины души, то ка-
мень, найденный в лесистой чаще на Круглом холме, от-
кровенно изумил. Экли сфотографировал его в своем ка-
бинете на фоне книжных полок и стоявшего в нише бюста
Мильтона. Высота этого снятого крупным планом и вер-
тикально поставленного камня составляла чуть более фу-
та. Я обратил внимание на его шероховатую поверхность,
но не решился бы определить ни его фактуру, ни то, как
он был выточен. Скажу лишь, что с камнем такого цвета
и формы я столкнулся впервые. В нем было что-то незем-
ное, чуждое нашему миру. Я перевел взгляд на письмена,
но сумел расшифровать лишь несколько фраз, вызвавших
у меня невольный трепет. Конечно, не я один читал страш-
ный и отвратительный «Некрономикон» безумного араба
Абдула Альхазреда и возможность подделки отнюдь не ис-
ключалась. Тем не менее я с ужасом подумал о богохуль-
ных символах, родившихся в ту давнюю-давнюю пору, ко-
гда ни Земли, ни других планет еще не было и во Вселен-
ной господствовал хаос.
На трех из пяти оставшихся фотографий Экли заснял
болото и горы. Я вновь воспользовался лупой и заметил
на дорожках и в гати слабые отпечатки когтей. Они то
выступали, то терялись из виду, и это не могло не испу-
гать. Еще на одном снимке вдавлины обозначились на участ-
ке земли перед домом Экли, но изображение оказалось на
редкость расплывчатым. Он писал, что в ту ночь собаки
зашлись в злобном лае, утром он сфотографировал следы,
однако остался недоволен снимком. Похоже, впрочем, что
никаких отличий от вдавлин, оставшихся в лесу, в этих
отметинах не наблюдалось. На последней фотографии я уви-
[199]
дел двухэтажный белый дом Экли с мансардой, построен-
ный лет сто с четвертью тому назад. Вымощенная дорожка
вела к резной георгианской двери. На лужайке разлеглись
большие собаки-ищейки. Рядом с ними стоял добродуш-
ного вида пожилой мужчина. Мне бросилась в глаза его
аккуратно подстриженная седая бородка. Нетрудно было
догадаться, что это сам Экли, заснявший себя с помощью
отводной трубки с лампочкой.
Я отложил фотографии и принялся читать объемистое
письмо. Не скрою, мне понадобились три часа, чтобы по-
бороть охвативший меня ужас. Поверьте, я нисколько не
преувеличиваю. Если в первом послании Экли лишь вкратце
перечислил факты, то теперь не поскупился на подробнос-
ти. Он описал разговор, подслушанный в лесу, и воспро-
извел транскрипцию непонятных слов. Поделился впечат-
лением от розовых туловищ Крылатых тварей, мелькнув-
ших перед ним в сумерках на одной из горных вершин.
Изложил длинный монолог покончившего с собой сума-
сшедшего агента и снабдил этот жуткий «космический»
рассказ собственными комментариями. Страницы письма
пестрели именами и названиями, которые мне уже прихо-
дилось слышать в связи с таинственными событиями се-
дой старины. Он упомянул Юггот, Великого Ктулху, Тзат-
тогуа, Йог-Сотота, Р’лайх, Ньярлатхотепа, Азатот, Хастура,
Йана, Ленга, озеро Хали, Бетмуру, Желтый Знак, Л’мур-
Катулоса, Брана и Магнум Инноминандум. Все они исчез-
ли в безднах минувших тысячелетий, их поглотили бес-
крайние просторы иных, древних миров, о которых смутно
подозревал лишь безумный автор «Некрономикона». Экли
поведал мне, как заструились первые родники, как они сли-
лись в потоки и как из этих потоков возникли реки и моря —
источники жизни на земле.
Немудрено, что от чтения письма моя голова пошла
кругом и, даже не пытаясь что-либо объяснить, я поверил
во все чудеса и нелепицы. Живость его описаний завора-
живала, но в то же время Экли старался сохранять объек-
тивность истинного ученого, далекого от фанатизма или
экзальтации, и меня подкупил его ровный, спокойный тон.
[ 200 ]
Когда я прочел письмо до конца, мне стал понятен его
страх. Я решил, что должен помочь ему удержать других
от поездки в Вермонт и рассказать, как опасны эти про-
клятые, пустынные горы. С тех пор прошло немало време-
ни, и первое впечатление поблекло. Вспоминая о пережи-
том, я вновь и вновь задаю себе вопросы и не могу изба-
виться от сомнений, но и сейчас не рискну процитировать
несколько отрывков из его письма. Скажу больше, я не в
силах даже переписать эти отрывки. Я рад, что письма,
пластинка и фотографии пропали, и от всей души желаю,
чтобы никто не узнал о новой планете неподалеку от Неп-
туна. Причины я объясню чуть позже.
Я последовал совету Экли и прекратил полемику. Оп-
поненты так и не дождались моего очередного выступления
в прессе. Страшные события в Вермонте понемногу начали
забываться, и спор иссяк сам собой. В конце мая и в июне
я регулярно обменивался письмами с Экли. Он боялся, что
их могут перехватить по дороге, и мы сделали с них копии.
Тем временем мы вплотную занялись исследованием: про-
яснили запутанные мифологические сюжеты и сопоставили
старые легенды с происшедшим в Вермонте.
Вскоре мы пришли к выводу, что жуткий Ми-Го, скры-
вавшийся в Гималаях, внушал местным жителям похожий
страх и легенды о нем очень напоминают предания о Кры-
латых. Правда, в этих легендах было еще больше догадок,
ведь никто не знал, зверь ли Ми-Го или дикий «снежный
человек». Я хотел проконсультироваться с профессором
Декстером, преподававшим в нашем колледже зоологию,
но Экли запретил мне говорить с посторонними о горных
чудищах. Если я теперь нарушаю обещание, то только по-
тому, что горы Вермонта и заснеженные пики Гималаев
год от года привлекают все больше туристов, которые пло-
хо представляют, что их там ждет. Мое молчание может
погубить сотни жизней, поэтому я должен предупредить
об угрозе. А еще мы старались расшифровать письмена на
чертовом черном камне, чтобы найти ключ к разгадке од-
ной из самых страшных тайн, которые до сих пор откры-
вались людям.
[201 ]
Ill
В конце июня я получил запись на фонографе. Ее при-
вез пароход из Брэттлборо, так как Экли перестал дове-
рять идущим с севера поездам. Ему все время казалось,
что за ним следят, и пропажа нескольких писем лишь под-
твердила его мрачные опасения. Он постоянно говорил о
коварных происках окрестных фермеров и считал их аген-
тами затаившихся чудовищ. Особые подозрения ему вну-
шал угрюмый Уолтер Браун. Он жил один на склоне хол-
ма, рядом с густым лесом, и его часто видели в разных
кварталах Брэттлборо, Беллоус-Фоллс, Ньюфейна и Юж-
ного Лондонберри, где он слонялся без всякого дела. Труд-
но было понять, зачем он появляется в этих городских
уголках. Экли уверял меня, что Браун встречается в лесу
с чудовищами и он сам слышал там его голос. А однажды
он заметил отпечатки когтей рядом с домом Брауна и с
тех пор совсем лишился покоя. Эти отпечатки сопровож-
дали следы самого Брауна, и Экли понял, что он вел за
собой чудовищ.
Итак, запись прибыла по реке из Брэттлборо, а Экли
довез ее окольными дорогами до города. Он признался мне
в коротенькой записке, что стал бояться заброшенных шос-
сейных дорог и отныне собирается ездить в Тауншенд за
покупками только днем. Он снова и снова повторял, что
жить рядом с безмолвными горами невыносимо и ему пора
перебираться к сыну в Калифорнию, хотя его молодость и
лучшие воспоминания связаны с Вермонтом и здесь похо-
ронены все его предки.
Перед тем как завести патефон (я взял его в админи-
страции колледжа) и поставить пластинку, я перечитал пись-
ма Экли и обратил внимание на его разъяснения. По его
словам, запись была сделана в час ночи первого мая 1915 го-
да, рядом с загороженным входом в пещеру на Черной
горе, поблизости от болота Ли. В этом месте всегда слы-
шались странные голоса, поэтому он и взял с собой на
ночную прогулку диктофон и фонограф. Опыт подсказал
ему, что он верно выбрал время и канун первого мая, когда
[ 202 ]
ведьмы слетаются на шабаш, судя по старинным европей-
ским легендам, наверняка будет результативнее любой дру-
гой ночи. Он не ошибся. Любопытно, однако, что больше
он ни разу не слышал там ни одного голоса.
Очевидно, он стал свидетелем какого-то квазиритуаль-
ного действа, во время которого различил один человечес-
кий голос. Он не знал, чей это голос, но мог поручиться,
что не Брауна. Голос показался ему хорошо поставленным
и богатым оттенками. А вот второй явно принадлежал ко-
му-то из Крылатых. Отвратительное жужжание не похо-
дило на человеческую речь, хотя в нем можно было раз-
личить правильно произнесенные английские слова.
Фонограф и диктофон работали неважно, и потому Эк-
ли уловил отнюдь не все сказанное, а запись получилась
фрагментарной. Он прислал мне транскрипцию ряда слов,
и я просмотрел их, перед тем как завести патефон. Услы-
шанное мной было скорее причудливым и таинственным,
чем откровенно пугающим, хотя я знал, как и при каких
обстоятельствах Экли сумел записать всю сцену, и одно
это невольно внушало страх. Я запомнил отрывок наизусть
и сейчас постараюсь его воспроизвести. Как-никак, я слу-
шал запись много раз, да такое и не забывается!
(Неразборчивые звуки.)
(Хорошо поставленный мужской голос.)
...Царь леса, даже... и дары жителей Ленга... и так из пропастей
ночи в бездны пространства и из бездн пространства в пропасти
ночи и хвала Великому Ктулху, Тзаттогуа и Тому, чье имя нельзя
произнести вслух. Вечная слава им и обильные жертвы Черному
Козлу лесов. Йа! Шуб-Ниттурат! Козел с легионом младых!
(Жужжащее подражание человеческому голосу.)
Йа! Шуб-Ниттурат! Черный Козел лесов с легионом младых!
(Человеческий голос.)
И пришло время направиться к Царю лесов, было... семь и
девять... вниз по опаловым ступеням... подаренным ему в Бездне.
Азатот. Он, научивший Тебя и нас великолепию... на крыльях но-
чи за пределы всех пространств, за... в те сферы, где Югтот лишь
младшая из планет, одиноко вращается в черном эфире на краю...
[ 203 ]
(Жужжащий голос.)
Иди к людям и отыщи те пути, которые он мог знать в Без-
дне. Он мог сказать обо всем Ньярлатхотепу, Могучему Вестни-
ку. И он стал похожим на человека, надев восковую маску и
облачившись в людскую одежду, и спустился на Землю из мира
Семи Солнц, чтобы подшутить...
(Человеческий голос.)
Ньярлатхотеп, Великий Вестник, одарил Юггот странной ра-
достью сквозь пустоты. Отец Миллионов Избранных, Странник
среди...
(На этом запись обрывается.)
Такие слова я услышал, заведя патефон. Я был настоль-
ко ошеломлен и испуган, что вновь нажал на кнопку, но до
меня донесся лишь скрежет иглы о пластинку. Я от души
обрадовался тому, что первые еле уловимые, обрывистые
слова произнес человеческий голос — звучный и четкий го-
лос с чуть заметным бостонским акцентом. Я решил, что его
обладатель никак не мог прятаться вместе с чудовищами в
горах Вермонта. Слушая убогую запись, я подумал, что Эк-
ли точно транскрибировал непонятные слова, когда человек
мелодично пропел: «Йа! Шуб-Ниггурат! Козел с легионом
младых!..»
А затем до меня донесся другой голос. И теперь еще
меня пробирает нервная дрожь, хотя Экли успел предуп-
редить меня о нем. Все, кому я рассказывал о записи, счи-
тали ее или грубой подделкой, или бредохм сумасшедшего.
Но если бы я принес им эту чертову пластинку или дал
прочесть груду писем Экли (особенно второе с его энцик-
лопедическими сведениями), они бы стали думать иначе.
Покорность обошлась мне слишком дорого — я никому не
дал послушать пластинку, а потом она и письма бесследно
исчезли. Как бы я ни был подготовлен, голос произвел на
меня непередаваемо жуткое впечатление. Он торопливо по-
вторял вслед за человеком слова ритуального заклинания,
но мне представлялось, что он исходит из адских глубин
и гулкое эхо разносит его по бескрайним просторам. Про-
шло больше двух лет с тех пор, как я в последний раз
I 204 ]
ставил пластинку, но этот жужжащий глухой звук по-преж-
нему стоит у меня в ушах.
«Йа! Шуб-Ниггурат! Черный Козел лесов с легионом
младых!» Странно, но я не в силах проанализировать или
графически изобразить интонации чудовища. Такие звуки
могло бы издавать какое-то отвратительное гигантское на-
секомое, если бы его научили произносить наши слова.
Я абсолютно убежден в том, что его вокальные органы ни-
чем не походили на человеческие и даже на органы прочих
млекопитающих. У него был особенный тембр, диапазон и
обертона, выделявшие его из рода всех живых существ и
обитателей нашей планеты. Первые сказанные им слова на-
столько изумили меня, что я больше прислушивался к гул-
кому жужжанию, чем вникал в его смысл. Оно становилось
все громче, и я не мог отделаться от ощущения какого-то
небывалого кощунства. Наконец запись оборвалась, когда в
разговор вновь вступил звучный и мелодичный человечес-
кий голос с бостонским акцентом. Я сидел, бессмысленно
глядя на успевший автоматически выключиться патефон.
Вряд ли стоит упоминать о том, что я не раз ставил
эту пластинку, пытался проанализировать запись и делил-
ся своими впечатлениями в письмах к Экли. Бессмыслен-
но повторять наши описания и выводы и вновь растрав-
лять себе душу. Впрочем, могу намекнуть, что наши оценки
совпали. Мы решили, что приблизились к истокам некоего
отвратительного древнего обряда одной из самых таинст-
венных религий в истории нашей земли. Нам также стало
ясно, что между прячущимися пришельцами и всем чело-
вечеством на протяжении долгих веков существовала слож-
ная система связей. Мы не догадывались, широки ли эти
связи и можно ли сравнивать их современное состояние с
тем, что было прежде, однако у нас появилась определен-
ная основа для бесчисленных, порой весьма зловещих ис-
толкований. Очевидно, подобная связь между человечест-
вом и безымянной бесконечностью никогда не прерывалась,
и одно это откровенно пугало. Богохульство проникло на
Землю с темной планеты Юггот, находившейся на краю
Солнечной системы, но сама она была лишь временным
[ 205 ]
пристанищем страшного межзвездного племени. А роди-
лось оно, судя по всему, где-то за границей временно-про-
странственного континуума, открытого Эйнштейном, или
за пределами известного нам космоса.
Мы продолжали спорить и по поводу черного камня,
обдумывая, как его лучше доставить в Аркхем. Экли не со-
ветовал мне приезжать к нему и постоянно напоминал о
кошмарных ночных событиях. По той или иной причине он
боялся доверить свой груз обычным видам транспорта. На-
конец он решил провезти камень кружным путем до Бел-
лоус-Фоллс, а после отправить его на пароходе до Бостона
через Кин, Уинчендон и Фитсбург, хотя в этом случае ему
неизбежно пришлось бы проехать по заброшенным, порос-
шим лесом дорогам, куда более опасным, чем шоссе, веду-
щее к Брэттлборо. Он сказал, что, посылая мне запись, за-
метил на вокзале в Брэттлборо какого-то насторожившего
его человека. Этот человек был явно взволнован и не поже-
лал разговаривать со служащими на станции. Он сел в тот
же поезд, которым Экли отправил мне пластинку. Экли
признался, что был не уверен, получу ли я ее, и успокоился,
лишь когда я сообщил о ее благополучном прибытии.
Как раз в это время — в десятых числах июля — по до-
роге пропало мое очередное письмо, о чем я узнал из тре-
вожного послания Экли. А затем он попросил меня больше
не писать ему в Тауншенд, а отправлять все письма на глав-
ный почтамт в Брэттлборо до востребования. Он пояснил,
что теперь будет чаще ездить туда или на своей машине,
или новым скоростным пассажирским рейсом, недавно за-
менившим прежний, медленный. Я понял, что его тревога
нарастает с каждым днем. Он подробно описывал громкий
лай собак безлунными ночами, сообщал мне о новых следах
от когтей, обнаруженных утром на дороге и в топкой грязи
за фермой. Как-то он рассказал мне о целой веренице сле-
дов, совпадавших по направлению со вмятинами от соба-
чьих лап, и в подтверждение прислал фотографии. Именно
в ту ночь собаки отчаянно лаяли и выли.
Утром в среду восемнадцатого июля я получил теле-
грамму из Беллоус-Фоллс. Экли известил меня о том, что
[ 206 ]
отправил черный камень поездом №5508, выехавшим из
Беллоус-Фоллс в 12.15 дня. Он должен был прибыть на
северную станцию в Бостоне в 16.12. Я подсчитал, что по-
сылка окажется в Аркхеме через сутки, и в пятницу провел
все утро дома, ожидая, что вот-вот получу ее. Однако ни
в полдень, ни позднее она так и не пришла. Я позвонил
на станцию и выяснил, что среди багажа этой посылки нет.
Затем я связался по телефону с железнодорожным агентом
северной станции в Бостоне и с изумлением узнал о том,
что у них тоже отсутствует груз на мое имя. Поезд № 5508
простоял вчера в Бостоне целых тридцать пять минут, но
никакой предназначенной мне посылки в его товарном ва-
гоне не обнаружилось. Агент обещал мне расследовать всю
историю, и вечером я написал Экли очередное письмо, где
подробно изложил странное происшествие.
Ответ из Бостона пришел на следующий день. Агент не
терял времени даром и позвонил мне, как только выяснил
обстоятельства. Он успел переговорить с проводником по-
езда № 5508 и передал мне его весьма любопытный рассказ.
На остановке в Кине к этому проводнику подошел просто-
ватого вида человек с выгоревшими добела волосами, на-
звался Стэнли Адамсом и, не скрывая волнения, спросил,
куда пропал отправленный ему большой ящик. Его низкий,
монотонный голос внезапно усыпил проводника, и он не по-
мнил, чем кончился их разговор. Когда он очнулся, Адамса
рядом не было, а поезд только что тронулся дальше. Агент
из Бостона добавил, что проводник на редкость честный и
порядочный молодой человек и за годы службы в их компа-
нии зарекомендовал себя с лучшей стороны.
Я записал имя и домашний адрес проводника и вечером
выехал к нему в Бостон. Он держался открыто, располагал
к себе, но не дополнил уже известную мне историю никаки-
ми новыми сведениями. Как ни странно, он не смог толком
рассказать, как выглядел этот загадочный Адамс, и обратил
внимание лишь на его необычный голос. Я вернулся в Арк-
хем и написал вечером несколько писем — одно Экли, дру-
гое служащим железнодорожной компании, а третье агенту
в Кин, да еще обратился с запросом в местную полицию.
( 207 1
У меня не было сомнений в том, что человек со странным
голосом не только загипнотизировал проводника, но и сыг-
рал ведущую роль во всем этом мрачном происшествии.
Я надеялся, что служащие станции в Кин и записи, остав-
шиеся на телеграфе, подскажут мне, кто он такой и как ему
удалось узнать о посылке.
Однако мои расследования оказались безрезультатны-
ми. Человека со странным голосом действительно видели
на станции в Кине рано утром восемнадцатого июля, и кто-
то из служащих заметил, как он нес тяжелый ящик, но ни-
кто его не знал и не встречал прежде. Он не заходил на те-
леграф, и никаких сообщений на его имя, насколько извест-
но, не поступало, равно как не поступало и других сведений,
из которых можно было бы выяснить, что черный камень
находится в товарном вагоне поезда № 5508. Естественно,
что Экли принялся за расследование вместе со мной и даже
приехал в Кин, чтобы расспросить живущих рядом со стан-
цией, но был настроен фаталистически и не рассчитывал на
удачу. Похоже, он воспринял пропажу ящика как зловещее
подтверждение уже знакомых ему намерений, и никакой на-
дежды вновь отыскать камень у него не было. Он говорил о
несомненных телепатических и гипнотических свойствах
горного племени и их агентов, а в одном из писем прозрачно
дал мне понять, что камня больше нет на Земле. Что каса-
ется меня, то я просто пришел в ярость и долго не мог ус-
покоиться: ведь древние, полустертые письмена могли пове-
дать нам столько удивительных и глубоких тайн. Не знаю,
сумел бы я пережить эту потерю, если бы не новые письма
Экли. Теперь в пугающей «горной» проблеме обозначилась
следующая фаза, и все мое внимание обратилось к ней.
IV
Неведомые твари осмелели, писал Экли еще более не-
разборчивым почерком — по-видимому, у него дрожала ру-
ка, — и решили вплотную подойти к его дому. Почуяв не-
ладное, в безлунные или тусклые ночи его собаки лаяли без
[ 208 ]
умолку, а днем кто-то постоянно пытался преградить ему
дорогу. Второго августа он поехал в деревню и наткнулся
на дороге на поваленный ствол. Это было как раз у поворо-
та в горы. Сидевшие с ним в машине две большие собаки
грозно зарычали, предупредив хозяина, что чудовище при-
таилось совсем рядом, за деревьями. Теперь он совсем не
мог обходиться без своих верных помощников и всюду брал
их с собой. Дорожные приключения продолжились пятого
и шестого августа — сначала пуля задела крыло его маши-
ны, а на следующий день собаки опять лаяли, сигнализируя
ему об опасности.
Пятнадцатого августа он прислал мне отчаянное пись-
мо, и я очень расстроился. Я понял, что в одиночку он
долго не продержится и ему нужно обратиться за помо-
щью в полицию. Закон обязан его защитить. В ночь с две-
надцатого на тринадцатое августа события приняли угро-
жающий оборот — его ферму обстреляли и убили двух
или трех собак. На дорожке виднелись отпечатки многих
сотен когтей рядом со следами Уолтера Брауна. Экли по-
звонил в Брэттлборо, чтобы ему прислали еще несколько
собак, но не успел сказать и двух слов, как связь оборва-
лась. Ему пришлось поехать в город, где он выяснил, что
кабель перерезали высоко в горах к северу от Ньюфейна.
Однако домой он вернулся с четырьмя отличными новы-
ми собаками и надежными средствами защиты для отра-
жения очередных атак. Он написал мне это письмо на поч-
те в Брэттлборо, и я получил его без каких-либо задержек.
Мое отношение к происходящему к тому времени за-
метно изменилось — меня уже не слишком волновали на-
учные проблемы, и я с беспокойством думал о судьбе Эк-
ли. Я боялся за него, живущего на далекой, уединенной
ферме, и в какой-то мере боялся за себя, — как-никак, я
успел уже основательно изучить подробности, связанные
со странным горным племенем. Оно окончательно вышло
из укрытия и каждый день давало о себе знать. Доберутся
ли они до меня? Попробуют ли меня окружить? В ответ-
ном письме я предложил Экли свою помощь и дал понять,
что начну действовать, если он откажется. Я вновь загово-
[ 209 ]
рил с ним о поездке в Вермонт, решив, что он одобрит мой
поступок, и добавил, что поддержу его и объясню властям
сложившееся положение. Однако он откликнулся лишь ко-
роткой телеграммой, посланной из Беллоус-Фоллс:
«Ценю вашу позицию, но ничего не могу поделать. Советую
воздержаться от поездки — она способна повредить нам обоим.
Ждите объяснений.
Генри Экли*.
Но дело оказалось куда серьезнее и глубже. После того
как я отозвался на телеграмму, ко мне пришло письмо от
Экли. Оно было написано дрожащим почерком, и я с изум-
лением узнал, что он не только не отправлял телеграмму,
но и не получал моего письма, непосредственным ответом
на которое она, по логике, и являлась. Он тут же навел
справки в Беллоус-Фоллс и обнаружил, что телеграмму
послал странный человек с выгоревшими добела волосами
и низким, гудящим голосом. Однако, кроме этого, Экли
ничего выяснить не удалось. Служащий показал ему ру-
кописный вариант телеграммы, но почерк был Экли совер-
шенно незнаком. Он обратил внимание на неправильное
написание своей фамилии, без последнего «и». Дальней-
шие расследования казались неизбежными, однако новый
кризис вынудил его их прекратить.
Экли написал мне о смерти нескольких своих собак и
о покупке очередной партии. Упомянул и про обстрелы,
повторявшиеся каждую безлунную ночь. В эти дни он ре-
гулярно обнаруживал следы Брауна и еще двоих человек
рядом с отпечатками когтей на дороге и задворках фермы.
Он говорил, что будет, видно, вынужден переехать к сыну
в Калифорнию, даже не продав фермы, однако нужно еще
немного повременить, может быть, он отпугнет пришель-
цев, особенно если перестанет разгадывать их тайны.
Я вновь предложил свою помощь. Написал, что угроза
очевидна и мы должны убедить в этом местные власти. На
него все-таки подействовало мое упорство, он смягчился
и уже не был столь решителен, отвергая мой план, но про-
сил предоставить ему срок, чтобы привести в порядок дом,
[210]
собрать вещи и свыкнуться с мыслью о расставании с род-
ными краями. Так как соседи относились к его исследова-
ниям неодобрительно и не оказывали ему никакой под-
держки, то лучше ему будет уехать незаметно, чтобы не
пошли пересуды и не возникли сомнения в его психичес-
ком здоровье. С него довольно, признавался мне Экли, но
он хотел бы достойно сойти со сцены.
Письмо я получил двадцать восьмого августа и тотчас
написал ответ, в котором постарался его приободрить. Я до-
стиг цели. Он немного успокоился, перестал жаловаться на
усталость и описывать перестрелки. Впрочем, я не обнару-
живал в его письмах и особого оптимизма. Он полагал, что
временная передышка вызвана только наступившим полно-
лунием, и мечтал о безоблачных сентябрьских ночах, да еще
писал о том, что переедет в гостиницу в Брэттлборо, как
только скроется луна. Я вновь его подбадривал, но пятого
сентября опять получил тревожное письмо, которое он, ви-
димо, написал, не дождавшись моего утешения. По-моему,
это письмо очень важно и его надо привести полностью,
насколько я его запомнил.
«Понедельник.
Дорогой Уилмарт!
Вот вам мой безнадежный постскриптум к последнему по-
сланию. Прошлой ночью небо заволоклось тучами и лунный свет
не мог сквозь них пробиться. Впрочем, дождя не было. На мой
взгляд, дело плохо и, несмотря ни на что, конец близок. После
полуночи кто-то залез на крышу и сбежались собаки. Я слышал,
как они рычали и выли, а одна даже прыгнула на крышу с низ-
кой пристройки. Там завязалась жестокая драка, и до меня до-
неслось страшное жужжание, которого я никогда не забуду. Да
еще этот запах. Пули влетели в окно, и я едва успел отскочить.
Думаю, когда собаки разделились и одни остались внизу, а
другие забрались на крышу, к дому подошел целый отряд чудшц.
Я до сих пор не знаю, что там случилось, но, боюсь, крылья
больше им не мешают. Я погасил свет и стал стрелять из окон,
стараясь не попасть в собак. На этом дело закончилось, но утром
я увидел во дворе лужи крови и липкие зеленые кучи, от кото-
рых несло какой-то невообразимой дрянью.
Потом я вскарабкался на крышу, также загаженную этими
кучами. За ночь я лишился пяти собак, и гибель одной из них
[211]
на моей совести. Я по ошибке прицелился слишком низко, и
пуля угодила ей в спину. Сейчас я чиню пробитые пулями окна
и скоро поеду в Брэттлборо за новыми собаками. На фермах
меня считают сумасшедшим. На днях я черкну вам новое пись-
мо. Наверное, через неделю-другую я буду готов к переезду, хотя
одна мысль об этом убивает меня.
Писал второпях
Экли».
Почти сразу же Экли отправил мне второе письмо, ко-
торое я получил утром шестого сентября. На сей раз его
каракули совсем вывели меня из равновесия, и я не знал,
что ему ответить. Пожалуй, мне лучше привести текст, как
я его запомнил.
«Вторник.
Облака не рассеялись, и, значит, луны по-прежнему нет. Впро-
чем, в ближайшие дни она все равно должна пойти на ущерб. Я бы
починил электричество и включил прожектор, если бы не был уве-
рен, что они вновь перережут провода.
Наверное, я схожу с ума. Может быть, все, что я вам писал,—
фантазия или бред. Положим, и раньше ничего хорошего не бы-
ло, но сейчас уже чересчур. Они говорили со мной прошлой ночью.
Говорили своими проклятыми жужжащими голосами. Я не осме-
люсь передать вам содержание нашей беседы. Я слышал их ясно
и четко, мне не мешал даже заливистый лай собак Когда их речь
перешла в глухой гул, в разговор вступил человеческий голос,
объяснивший мне смысл слов. Будем откровенны, Уилмарт, все
гораздо хуже, чем мы подозревали. Они не пускают меня в Ка-
лифорнию и хотят взять живым с собой, точнее, живым оста-
нется только мой разум, — и на Юггот, и еще дальше, — за пре-
делы нашей Галактики, а быть может, и в иные пространства.
Я ответил, что не собираюсь следовать за ними — и уж тем
более в том ужасном виде, в каком они намерены меня транс-
плантировать, но, боюсь, все мои отказы бесполезны. Я живу
так далеко и уединенно, что они могут явиться сюда среди бела
дня, как, впрочем, и ночью. Убито еще шесть собак, и когда я
ехал сегодня в Брэттлборо, то чувствовал, что они прячутся со-
всем рядом, в лесистых частях дороги.
Я совершил ошибку, послав вам пластинку и попытавшись
отправить черный камень. Советую вам уничтожить запись, пока
не поздно. Завтра черкну вам еще письмо, если останусь здесь.
Я хотел бы перевезти свои книги и вещи в Брэттлборо и на
время обосноваться в городе. Я сбежал бы отсюда и налегке,
если бы мог, но что-то удерживает меня, а что именно, я и сам
[212]
не понимаю. Я переберусь в Брэттлборо, как только почувствую
себя в безопасности, но сейчас мне кажется, что я пленник в
собственном доме. Меня не оставляет ощущение, что я ничего
не добьюсь, даже если брошу все и сбегу. Это ужасно, и я прошу
вас держаться подальше от всего связанного с ними.
Ваш Экли».
Я не спал всю ночь, получив это жуткое письмо, и меня
не на шутку тревожило душевное состояние Экли. Содер-
жание его письма было совершенно безумным, однако об-
щий тон и стиль, учитывая все, что произошло на ферме,
свидетельствовали о мрачной решимости и сохранившейся
силе воли. Я не стал ему отвечать, подумав, что лучше бу-
дет дождаться нового письма Экли, если только у него най-
дется время для продолжения переписки и он сумеет от-
кликнуться на мое последнее послание. И правда, на сле-
дующий день ко мне пришло его новое письмо. Обилие
свежей информации не позволило мне немедленно отклик-
нуться. Судите сами, я хорошо запомнил текст и привожу
его полностью. Письмо было написано самыми настоящими
каракулями и усеяно кляксами. Похоже, он страшно торо-
пился и почти не владел собой.
«Среда.
Я получил ваше письмо, но говорить о нем и подробно об-
суждать его содержание теперь бессмысленно. Я побежден и на-
мерен бросить свои исследования. Удивляюсь, как у меня еще
хватило духа с ними бороться. Я не смогу от них скрыться, даже
если оставлю все вещи и убегу. Они меня поймают.
Вчера они прислали мне письмо — его принес человек из РФД,
когда я был в Брэттлборо. Его текст отпечатан на машинке, и на
конверте — штемпель Беллоус-Фоллс. Они сообщили о том, что
собираются со мной сделать, и я не в силах это повторить. Бере-
гитесь, вам тоже грозит опасность! Разбейте пластинку. Луна по-
шла на ущерб, и ночи будут облачными. Я готов принять по-
мощь — это могло бы меня спасти, но любой приехавший сюда
решит, что я сумасшедший, если только не обнаружит неоспори-
мых доказательств. Поэтому я не вправе к кому-либо обращаться
и просить. Я просто не смогу никому объяснить так, чтобы мне
поверили. Да и прежде не мог.
Но я еще не сказал вам самого худшего, Уилмарт. Наверное,
вам лучше не читать эти строки, а не то вы оцепенеете от шока.
[213]
Но знайте, я говорю правду. Так вот — я видел их и дотронулся
до одной твари или, вернее, до какой-то ее части. Боже мой, это
настоящий ужас! Конечно, она была мертва. Ее убила одна из
моих собак, и я нашел ее сегодня утром у конуры. Я попытался
отнести ее в сарай и сохранить, чтобы убедить людей — они
действительно существуют, но она... испарилась за несколько ча-
сов. От нее ничего не осталось. Знаете, их видели в реках лишь
в первое утро после наводнения. И это хуже всего. Я решил ее
заснять и отправить вам фотографию, но когда стал проявлять
снимок, на нем ничего не было видно! Ничего, кроме сарая. Из
чего же они состоят? Ведь я же видел эту тварь, успел ее пощу-
пать, к тому же они все оставляют следы. Несомненно, они те-
лесны, но из чего состоят их тела? А их облик не поддается
описанию. Представьте себе огромного краба с массой высоких
колец или узлов из каких-то плотных канатов и со щупальцами
на месте головы. Зеленая слизистая жидкость — это их кровь
или сок. И с каждой минутой таких чудовищ на Земле все боль-
ше и больше.
Уолтер Браун пропал — его не видели в городских кварталах и
деревнях, где он прежде слонялся целыми днями. Очевидно, я при-
стрелил его, хотя твари обычно уносят с собой убитых и раненых.
Сегодня днем я смог спокойно добраться до города. Наверное,
они убедились в моей покорности и решили прекратить слежку.
Я пишу на почте в Брэттлборо. Возможно, это конец и больше
писем не будет. В таком случае сообщите моему сыну Джорджу
Гудинафу Экли. Его адрес — Плезант-стрит, 176, Сан-Диего, Ка-
лифорния. Прошу вас, не приезжайте сюда. Напишите моему
мальчику, если в течение недели вы не получите от меня ни одной
весточки, и следите за новостями в прессе.
Сейчас я собираюсь разыграть две последние карты, если,
конечно, у меня хватит сил. Сначала попробую отравить их ядом
(у меня есть разные химические смеси и маски для себя и собак),
а если он не подействует, расскажу обо всем шерифу. Они могут
упрятать меня в сумасшедший дом, но уж лучше это, чем полет
с чудовищами. Возможно, я попрошу полицейских обратить вни-
мание на следы вокруг дома. Правда, они не слишком четкие, но
я каждое утро нахожу свежие. Полагаю, полицейские скажут, что
я их обманываю. Они все считают, что я рехнулся.
Да, я должен вызвать полицию, и пусть кто-то из полицей-
ских останется на ночь у меня на ферме и увидит все своими
глазами, хотя, наверное, эти твари узнают о моих планах и не
появятся здесь ночью. Ведь они уже перерезали кабель, когда я
попытался позвонить ночью по телефону, — связист на телефон-
ной станции подумал, что все это более чем странно, и, наверное,
решил, что я сам его перерезал. Я уже неделю не могу вызвать
мастера и восстановить связь.
[214 1
Конечно, мне стоило бы рассказать обо всем местным крес-
тьянам, они бы поверили в эти ужасы, но их бы подняли на смех,
попробуй они заявить властям, да к тому же они уже давно
обходят мой дом стороной и ничего не знают о последних собы-
тиях. Даже ради денег никто из окрестных фермеров не согла-
сится приблизиться сюда хоть на милю. Здешний разносчик про-
довольствия слышал, что они говорят и как вышучивают меня
на все лады. Боже мой! Если бы у меня хватило смелости пого-
ворить с ним и убедить его, что это правда! Думаю, мне надо
показать ему следы, но он приходит не раньше полудня, а к
этому времени они обычно исчезают. Возможно, землю с отпе-
чатками когтей следует поместить в ящик с крышкой, но тогда
он подумает, что я над ним просто издеваюсь.
Я сам виноват, что столько лет жил отшельником, будь я
пообщительнее, крестьяне не стали бы меня избегать. Я мог про-
демонстрировать черный камень, снимки или поставить пластин-
ку лишь старикам да невеждам. Остальные сказали бы, что это
розыгрыш, и вволю посмеялись бы надо мной. Но, возможно, я
все же покажу фотографии. На них ясно видны следы, пусть
даже этих тварей и нельзя заснять. Как жаль, что никто, кроме
меня, не видел ее сегодня утром, пока она не испарилась. Не
знаю, к чему это приведет. После всего, что я пережил, в психи-
атрической клинике мне, наверное, станет легче. Врачи помогут
мне прийти в себя. Я буду далеко от своего дома, и это меня
спасет. Напишите моему сыну Джорджу, если больше ничего обо
мне не услышите. Прощайте, уничтожьте запись и не связывай-
тесь больше с этим делом.
Ваш Экли*.
Его письмо ужаснуло меня, и я погрузился в пучину
отчаяния. Я не знал, как мне ему ответить, и написал не-
что весьма несообразное, попробовав напоследок дать ему
совет и приободрить. Письмо я отправил до востребова-
ния. Я умолял Экли немедленно перебраться в Брэттлбо-
ро и попросить защиты у городских властей, добавив, что
сам приеду в город с пластинкой и постараюсь убедить
полицию и суд в его полной вменяемости. Настало время
предостеречь всех жителей от страшных тварей, пока они
еще не перешли к нападению. Нетрудно заметить, что я
тоже был крайне взволнован и верил каждому слову Экли.
Правда, у меня мелькнула мысль, что если он не сумел
сфотографировать мертвое чудовище, то виной тому не ка-
кой-то каприз природы, а его нервное возбуждение.
[215]
V
Возможно, мое сбивчивое письмо еще не успело дойти
до Экли, когда восьмого сентября, в субботний полдень, я
получил от него очередное послание. Оно было совсем не
похоже на прежнее и поразило меня своим спокойным то-
ном. К тому же письмо оказалось отпечатано на новой ма-
шинке. Да, в этом странном письме чувствовалась уверен-
ность в своих силах, вдобавок Экли приглашал меня при-
ехать. Казалось, что ночной кошмар на дальних холмах
внезапно подошел к концу и содержание страшной дра-
мы мгновенно изменилось. Я вновь вынужден процитиро-
вать его по памяти и по возможности полно воспроизвести
его особый дух и стиль. На нем стоял штемпель Беллоус-
Фоллс и подпись от руки, поскольку письмо, как я уже
говорил, было напечатано довольно неумело, что весьма
характерно для начинающих. Однако текст отличался пре-
дельной аккуратностью, и я подумал, что Экли когда-то,
возможно в колледже, уже печатал на машинке. Сказать,
что, прочитав его, я испытал облегчение, было бы не со-
всем точно. Конечно, на душе у меня стало гораздо спо-
койнее, но к этому спокойствию примешивалось ощуще-
ние чего-то нереального, почти призрачного. Если Экли
был нормален, испытывая столь небывалый страх, то здо-
ров ли он, избавившись от него? И его «отчет о выздо-
ровлении» — что он означал на самом деле? Ведь умона-
строение Экли сделалось не просто иным, а диаметрально
противоположным! Но вот вам точный текст, и я могу
гордиться своей памятью, сохранившей его до последней
строчки.
«Тауншенд, Вермонт, пятница, 6 сентября 1928 г.
Мой дорогой У ил март!
Мне доставляет огромное удовольствие откровенно выска-
заться по поводу всех „глупостей", о которых я вам писал. Я го-
ворю „глупостей", хотя имею в виду скорее мое паническое на-
строение, а не описание самих явлений. Они, эти явления, вполне
реальны и достаточно важны, ошибка заключается лишь в моем
ненормальном отношении к ним.
I 216 ]
Думаю, я уже упоминал, что мои странные посетители нача-
ли общаться со мной, и рассказывал об этих попытках. Прошлой
ночью мы разговаривали. В ответ на их сигналы я пригласил к
себе их посланника. Могу сказать, что это был человек. Он по-
ведал мне массу нового, о чем ни вы, ни я даже не подозревали,
и наглядно доказал, что мы совершенно неверно оценивали их
действия и не понимали, с какой целью Крылатые прибыли на
Землю, основав здесь свою тайную колонию.
Возможно, что все зловещие легенды о том, что они предла-
гали людям и чего желали добиться на нашей планете, возникли
в результате человеческого невежества и непонимания особен-
ностей их аллегорической речи. Конечно, их культурные обычаи
и характер мышления резко отличаются ото всех наших пред-
ставлений. Должен откровенно признаться, что я недалеко ушел
в своих догадках от неграмотных фермеров и диких индейцев.
То, что я считал чудовищным, постыдным и кощунственным, на
самом деле оказалось расширяющим границы сознания и даже
величественным, а мое прежнее отношение было типичным для
большинства людей, ненавидящих и боящихся всего принципи-
ального иного, не похожего на наше, привычное.
Теперь я сожалею о том, что причинил ущерб одиноким на
Земле и недоверчивым существам во время наших ночных бата-
лий. Если бы у меня тогда появилась возможность мирно и ра-
зумно побеседовать с ними! Но они не держат на меня зла, их
эмоции совсем не похожи на наши. Им не повезло, что они нашли
себе в Вермонте негодных агентов, например таких недостойных
людей, как покойный Уолтер Браун. Он-то и настроил меня про-
тив них. Они никогда не нападали на людей и никому не вредили,
но часто роковым образом ошибались и окружали себя шпионами
из числа местных жителей. У них существует настоящий культ
злых людей (человек с вашими знаниями поймет меня, если я
свяжу этот культ с Хастуром и Желтым знаком). Его цель — уб-
рать их со своего пути и наказать с помощью чудовищных сил из
иных миров. Так они расправляются с агрессорами, но не с обыч-
ными людьми, и жертвами предосторожности Крылатых стано-
вятся лишь эти соглядатаи. Мне удалось узнать, что наши пропав-
шие письма похитили отнюдь не Крылатые, а, если так можно
выразиться, эмиссары зловещего культа.
Пришельцы хотят от людей только мира, невмешательства в
их жизнь и увеличения духовных связей. Последнее теперь аб-
солютно необходимо, поскольку земные открытия и изобретения
расширили наши познания и отныне Крылатым с каждым днем
все труднее существовать на этой планете. Пришельцы хотели
бы полнее узнать человечество и отобрать нескольких филосо-
фов и ученых для знакомства с их цивилизацией. Такой обмен
знаниями уничтожит все имеющиеся преграды и страхи, и в ре-
[217]
зультате восторжествует modus vivendi, который сможет удовле-
творить обе стороны. Сама мысль о попытках порабощения или
духовного разложения человечества чудовищна и нелепа.
Неудивительно, что Крылатые выбрали меня для установления
этих связей, — как-никак я успел уже немало узнать о них и могу
быть на Земле истолкователем их намерений. Они обо многом го-
ворили со мной прошлой ночью, и факты способны потрясти вооб-
ражение своим масштабом и широтой охвата. А мне еще предстоит
столько узнать в процессе непосредственного общения и переписки
с ними! Пока они не звали меня с собой в путешествие на иные
планеты, хотя позднее я сам, наверное, захочу с ними отправиться,
воспользовавшись и своими познаниями, и всем опытом, накоплен-
ным человечеством. Они больше не будут осаждать мой дом. Все
вернулось к норме, и теперь собакам не придется меня защищать.
Я прошел здесь через страшные испытания, но взамен узнал массу
нового, и мой интеллектуальный багаж сравним лишь с изведан-
ным немногими смертными.
Наверное, Крылатые — самые восхитительные органические
существа во Вселенной или в сферах вне времени и пространст-
ва, члены огромной космической расы, в сравнении с которой
все иные жизненные формы всего лишь неполноценные вариан-
ты. Они ближе к растительным, чем к животным видам, если
подобные термины вообще применимы к их органической струк-
туре, отдаленно напоминающей грибы; впрочем, их состав, в из-
вестной мере сходный с хлорофиллом, и единственная в своем
роде пищеварительная система существенно отличаются от свой-
ственной настоящим грибам. Они состоят из форм, совершенно
чуждых нашей части пространства, и их электроны вибрируют
совсем иначе. Вот почему их невозможно заснять обычным фо-
тоаппаратом, хотя мы можем их видеть и зрение нас не обманы-
вает. Полагаю, что, набравшись знаний, любой хороший химик
смог бы изобрести раствор для фотографий, проявляющий их
изображения.
Это племя Крылатых способно полностью сохранять свою
субстанцию, перемещаясь в безвоздушном и лишенном жара меж-
звездном пространстве, а иные пришельцы могут путешествовать
лишь с помощью механических приспособлений и благодаря лю-
бопытнейшим хирургическим операциям. Только у немногих из
них есть крылья, сопротивляющиеся воздействию эфира, и вер-
монтские пришельцы как раз относятся к этому подвиду. Они не
случайно обосновались на заброшенных горных кряжах Старого
Мира, но и тут я должен уточнить ряд подробностей. Их внешнее
сходство с жизнью животных и со структурой, которую мы счита-
ем материальной, свидетельствует о параллельной эволюции, а не
о близком родстве. Их интеллектуальные возможности превыша-
ют любые известные нам жизненные формы, хотя должен сказать,
[218]
что крылатое племя с наших гор, несомненно, самое развитое. Те-
лепатия — их обычный способ общения, но у них имеются и руди-
ментарные вокальные органы, которые после несложной операции
(операции у них широко практикуются и считаются чем-то повсе-
дневным и обязательным) могут дублировать речь всех говорящих
организмов.
Они обитают на еще не открытой и почти лишенной света
планете на самом краю нашей Солнечной системы — за Непту-
ном и на расстоянии девяти других планет от Солнца. Это, так
сказать, их родной дом. Как мы и предполагали, планета в мис-
тически зашифрованном виде упоминалась в древних и потаен-
ных рукописях. Там она называлась Югготом. Вскоре к ней про-
явят интерес в нашем мире и начнут размышлять о ее проис-
хождении, надеясь установить с ней духовную связь. Меня не
удивит, если астрономы ощутят сигналы мысли и откроют Юг-
гот, когда Крылатые позволят им это сделать. Но Юггот — это
только форпост всего племени. Оно расселилось на разных пла-
нетах и звездах, о которых мы не имеем никакого представления
и даже вряд ли способны их себе вообразить. Единица времени
и пространства является для них олицетворением космического
единства, но на самом деле она не более чем атом в принадле-
жащей им бесконечности. Человеческое сознание не в силах охва-
тить эту бесконечность, о чем я могу судить по себе, и за все
время существования людского рода о ней догадывалось, возмож-
но, человек пятьдесят или чуть меньше.
Наверное, на первых порах вы, Уилмарт, сочтете мои рассуж-
дения бредовыми, но со временем сумеете оценить поистине ти-
танические возможности, открывшиеся перед нами. Я хотел бы
поделиться с вами множеством фактов и должен сообщить немало
интереснейших подробностей, но они не для письма. В прошлом
я предостерегал вас от поездки ко мне. Теперь опасность минова-
ла, и я с удовольствием отказываюсь от своих слов и приглашаю
вас к себе.
Не могли бы вы приехать сюда до начала занятий в колледже?
Наша встреча доставила бы мне истинное удовольствие. Возьмите с
собой пластинку и все мои письма, потому что мне надо посовето-
ваться и уточнить ряд деталей. Они понадобятся мне, чтобы воссо-
здать всю историю. Привезите и фотографии, потому что я от вол-
нения, кажется, перепутал негативы. Вы не представляете, что я со-
бираюсь поведать вам в дополнение к изложенному здесь и какие
колоссальные планы рождаются у меня!
Приезжайте не раздумывая. За мной больше никто не следит,
и дома у меня мир и тишина. Отправляйтесь в путь, а я подъеду
на станцию в Брэттлборе и встречу вас там. Погостите у меня
подольше, вернее, сколько сможете. Я предвкушаю интересней-
шие споры по вечерам о тайнах Вселенной и беспомощности
1219]
наших догадок. Только, конечно, никому не говорите об этом,
непосвященные ничего не должны знать.
Железнодорожное сообщение с Брэттлборо неплохо налаже-
но, и вы можете ознакомиться с расписанием в Бостоне. Сади-
тесь в поезд до Гринфилда, а потом сделайте пересадку. Я пред-
лагаю вам выехать из Бостона в весьма удобное время — десять
минут пятого утра. Поезд прибудет в Гринфилд в 7.35, а в 9.19
вы пересядете в другой, который остановится в Брэттлборо в
10.01 вечера. Выберите подходящий день недели и дайте мне
знать, а я подъеду на станцию и встречу вас.
Простите за это отпечатанное письмо, но, как вы знаете, у
меня начали дрожать руки, и я просто не в силах долго писать.
Вчера я приобрел в Брэттлборо эту машинку „Корона", и, кажет-
ся, она хорошо работает.
Жду от вас ответа и надеюсь увидеться с вами в самом скором
времени. Привезите с собой пластинку, все мои письма и фото-
графии.
Искренне ваш.
С нетерпением жду приезда. Генри У. Экли
Алберту Н. Уилмарту, эсквайру,
университет Мискатоник, Аркхем, Массачусетс*.
Противоречивость моих эмоций после прочтения, пере-
читывания и тщательного анализа этого странного и непред-
сказуемого письма не поддается описанию. Я уже сказал,
что одновременно почувствовал облегчение и неуверенность,
но это слишком грубое определение, исключающее нюан-
сы и подсознательные ощущения, связанные как с облег-
чением, так и с неуверенностью. Начну с того, что письмо
настолько противоречило предшествующей веренице ужа-
сов, что изменение сознания Экли — от гнетущего страха
к умиротворенному спокойствию и даже воодушевлению —
казалось невероятным в своей стремительности и беспово-
ротности! Я с трудом мог поверить, что за день психоло-
гическая перспектива человека, написавшего мне еще в среду
отчаянное послание, стала совершенно иной, пусть даже
ночью он испытал какое-то необычайное облегчение, но не
до такой же степени! Иногда, чувствуя ирреальность ра-
зыгравшейся драмы, я задавал себе вопрос, уж не помере-
щились ли мне все эти фантасмагорические силы, но по-
том думал о записи на фонографе, и это совсем сбивало
меня с толку.
[ 220 ]
Я мог ожидать от Экли чего угодно, но не такого пись-
ма! Проанализировав свои впечатления, я определил в них
две фазы. Первая — если считать, что Экли был и остался
в здравом уме и твердой памяти, то происшедшие измене-
ния были необъяснимы. Вторая — никто не назвал бы нор-
мальными или предсказуемыми изменения в стиле Экли,
его умонастроении и языке. Казалось, коварные мутации
уже затронули глубинные основы его личности и их воз-
действие было столь очевидным, что эти фазы никак не
соединялись. Одна исключала другую, наглядно демонстри-
руя отклонение от нормы. Выбор слов, орфография — все
сделалось не таким, как раньше. Я с профессиональной
чуткостью к стилю проследил различия и понял, что лишь
мощнейшая эмоциональная встряска могла вызвать столь
радикальный поворот. Однако в ряде отношений письмо
было вполне типичным для Экли. Та же старая страсть к
бесконечному, та же пытливость ученого. Я ни минуты не
верил в подделку или хитроумную замену письма. В этом
случае он не стал бы меня приглашать, чтобы я сам убе-
дился в правдивости его рассказа.
Я не поехал в субботу вечером, продолжая обдумывать
содержание письма. В его подоплеке угадывалась борьба
светлых и темных сил. Я уже устал от быстрой смены чу-
довищных предположений, возникавших в моем сознании
в последние четыре месяца, и размышлял над новыми, по-
трясшими меня фактами медленнее обычного. Сомнения
чередовались с готовностью поверить Экли, но так бывало
и прежде, когда он сообщал мне о чудесах. Однако с не-
давних пор любопытство начало вытеснять тревогу и за-
мешательство. Неважно, был Экли безумен или нормален,
произошла ли с ним настоящая метаморфоза или он про-
сто успокоился, — главным было то, что в своих увлека-
тельнейших исследованиях он сменил перспективу. Его
страхи — не будем гадать, реальные или мнимые — сразу
уменьшились, а все внимание переключилось на открыв-
шиеся перед ним космические бездны и недоступные лю-
дям знания. Я тоже стремился к неведомому, и потому
наши пламенные мечты совпадали. Когда Экли удалось
1221 ]
разрушить чудовищный барьер между мирами, я почувст-
вовал неподдельное волнение. Уничтожить дурацкие, на-
доевшие границы времени и пространства, отбросить, как
ненужный хлам, законы природы, ощутить связь с бес-
крайними просторами, приблизиться к тайнам бесконеч-
ности — да, для этого стоило рискнуть жизнью, подверг-
нуть испытанию разум и душу! И Экли уверял меня, что
угрозы больше нет, а иначе он не стал бы приглашать ме-
ня, после того как я столь долго отказывался к нему ехать.
Я подумал о том, что он может мне поведать, и оцепенел,
представив себе, как сижу в уединенном доме и слушаю
человека, накануне беседовавшего с инопланетянами, а на
столе, рядом с нами, — пластинка и груда писем, в которых
он делился со мной своими наблюдениями.
Итак, в воскресенье утром я отправил Экли телеграм-
му. В ней говорилось, что мы можем встретиться в Брэттл-
боро в следующую среду — двенадцатого сентября, если
его устроит эта дата. Однако расписание, которое он пред-
ложил мне, я решительно отверг. Признаюсь честно, мне
не хотелось приезжать в глухой вермонтский край поздно
вечером. Я позвонил на станцию и заказал билет на дру-
гой час. Мне предстояло встать пораньше и сесть в поезд,
отправлявшийся из Бостона в 8.07 утра. В таком случае
в 9.25 я должен был прибыть в Гринфилд, подождать на
вокзале и в 12.22 пересесть на поезд, идущий в Брэттлбо-
ро. Я буду там в 1.08 дня, а это удобнее, чем 10.01 вечера.
Экли встретит меня, и я без страха поеду с ним по пус-
тынным и таинственным дорогам. Я указал в телеграмме
выбранное время и обрадовался, получив от него в тот же
вечер ответ:
«Время устраивает встречу поезд 1.08 среду не забудьте за-
пись письма фотографии надеюсь благополучный приезд ждут
великие открытия.
Экли*.
Одно то, что обмен телеграммами состоялся в течение
дня и мою телеграмму ему то ли доставили в Тауншенд,
то ли прочли по телефону, воодушевило меня и окочча-
[ 222 ]
тельно уничтожило все сомнения. Я вздохнул спокойно и
почувствовал, что с моих плеч упала тяжелая ноша. Ведь
подозрения месяцами никуда не исчезали, а таились в глу-
бине моей души. В ту ночь я спал долго и крепко и с утра
принялся за сборы, хотя в запасе у меня оставалось еще
два дня.
VI
В среду я отправился к Экли, взяв с собой чемодан с
необходимыми вещами и блокнотом, в котором были по-
мечены даты получения страшной записи на фонографе,
фотографий и чуть ли не всех писем. Я сдержал обещание
и никому не сказал, куда еду. Мне и самому было ясно,
что в наши дела нельзя посвящать посторонних, даже если
все закончится благополучно. Мысль о духовном контакте
с пришельцами из иных миров ошеломляла, и я, несмотря
на длительную интеллектуальную тренировку и даже из-
вестную подготовленность, чувствовал себя глупцом. Что
же в подобном случае могли испытывать остальные, несве-
дущие люди? Не знаю, что преобладало во мне — страх
или жажда небывалых впечатлений, когда я пересел из
бостонского поезда и отправился на запад, глядя, как зна-
комый пейзаж сменяется почти неизвестным: Уалтхем —
Конкорд — Эйер — Фитсбург — Гарднер — Этол.
Поезд прибыл в Гринфилд с семиминутным опоздани-
ем, но северный экспресс еще стоял. Я торопливо вбежал
в вагон, и у меня перехватило дух при виде машин, осве-
щенных ярким, полуденным солнцем. Все они отправля-
лись в край, о котором я много читал, но где никогда прежде
не был. Я знал, что скоро окажусь в старомодной, более
примитивной и живущей по своим законам Новой Англии,
не похожей на индустриальные прибрежные южные регио-
ны с их современными городами. В них прошла вся моя
жизнь, и вот теперь я проезжаю по не испорченным циви-
лизацией, патриархальным графствам Новой Англии, где
нет иностранцев, не дымят фабричные трубы, не бросается
[ 223 ]
в глаза яркая реклама. По Новой Англии без бетонных
дорог, даже в самых новых округах. Странно было наблю-
дать за этой мирной и тихой жизнью, столь типичной для
штата, и сознавать, что она связана вечными корнями с
лесами и холмами и хранит память о предках, как бы удоб-
ряющую ее почву старинными верованиями, о которых не
принято упоминать.
Я видел, как сияли под солнцем синие воды реки Кон-
нектикут — мы пересекли ее, миновав Нортфилд. Впереди
маячили зеленые таинственные холмы, и, когда в вагон
вошел проводник, я понял, что наконец добрался до Вер-
монта. Он попросил меня перевести часы на час назад,
объяснив, что в северном холмистом штате другое время-
исчисление и они не согласны с новыми порядками. Когда
я это сделал, у меня возникло ощущение, будто я очутился
в прошлом веке.
Поезд шел вдоль реки и незаметно въехал в Нью-Хэмп-
шир. Я догадался об этом, заметив крутой склон Уантас-
тикуайт, о котором сложено столько старых легенд. Улицы
тянулись по левую сторону, а справа я увидел зеленый
остров, омываемый речным потоком Пассажиры подня-
лись с мест и двинулись к двери. Я последовал за ними.
Поезд остановился, и я спустился на продолговатую плат-
форму железнодорожной станции в Брэттлборо.
Оглядевшись по сторонам, я увидел несколько машин и
стал гадать, в какой из них приехал Экли. Он говорил мне,
что у него «форд», но не успел я присмотреться, как кто-то
направился ко мне навстречу. Это был явно не Экли. Чело-
век подал мне руку и звучным голосом осведомился, не я ли
мистер Алберт Н. Уилмарт из Аркхема. Он ничем не напо-
минал бородатого седого Экли на снимках и показался мне
довольно молодым, элегантно одетым, словом типичным го-
рожанином. Я обратил внимание на его короткие темные
усы. В его хорошо поставленном голосе мне почудилось что-
то знакомое и тревожное, хотя я не мог вспомнить, с чем бы-
ло связано это непонятное ощущение.
Пока я глядел на него, он объяснил, что является близ-
ким другом моего будущего хозяина и приехал из Таун-
I 224 1
шенда по его просьбе. Экли, сказал он, плохо себя чувст-
вует, у него внезапно разыгралась астма, и он сейчас не в
силах передвигаться. Однако болезнь не столь серьезна, и его
планы отнюдь не изменились. Он будет рад моему визиту.
Я не стал допытываться, известно ли что-нибудь мистеру
Нойесу — так представился мне незнакомец — об иссле-
дованиях и открытиях Экли, однако мне показалось, что
они не слишком хорошо знают друг друга. Я помнил об
отшельничестве Экли и его поистине круглом одиночест-
ве. Поэтому меня удивило появление на вокзале его при-
ятеля, но, пока я разбирался в нахлынувших на меня чув-
ствах, Нойес завел мотор и пригласил меня в машину.
Судя по описаниям Экли, у него был небольшой подер-
жанный «форд», и я не ожидал, что доберусь до его дома
в ультрасовременном, продолговатом, новеньком автомо-
биле. Очевидно, он принадлежал Нойесу и был куплен
совсем недавно, ибо мне бросились в глаза массачусетс-
ский номер и висевший в кабине талисман этого города —
«священная рыбка». Я предположил, что владелец маши-
ны летом отдыхал где-то недалеко от Тауншенда.
Нойес забрался в машину следом за мной, и мы сразу
тронулись в путь. Я обрадовался, что он не стал занимать
меня разговором. Во всей атмосфере чувствовалась напря-
женность, и мне хотелось помолчать. Озаренный лучами
полуденного солнца, город был очень живописен. Мы спус-
тились со склона холма и двинулись вправо по централь-
ной улице. Подобно другим старым городам Новой Анг-
лии, обычно запоминающимся с детства, он выглядел ус-
нувшим. Его ансамбль островерхих крыш, печных труб и
кирпичных стен невольно пробуждал забытые воспомина-
ния, идущие из глубины души. Я мог бы сказать, что при-
близился к вратам полузаколдованного царства, преодолев
нерушимые законы времени, — царства, в котором могли
существовать, расти и сохраняться старинные и причудли-
вые явления.
Когда мы выехали из Брэттлборо, ощущение неестест-
венности окружающего заметно усилилось. На всем лежа-
ла печать тайны, чего-то запретного. Возможно, это чувст-
8 Грезы в ведьмовском доме
[ 225 ]
во подкрепляли высокие холмы, поросшие лесами, их кру-
тые склоны и темные, пугающие гранитные скалы. Кто
знает, какие секреты скрывались за вершинами этих хол-
мов, что рождалось, умирало и вновь воскресало в чащах
суровых лесов? Неизвестно даже, враждебны ли эти тайны
людям. Дорога петляла, и порой мы оказывались рядом с
широкой мелководной рекой, стекавшей с неведомых мне
северных гор. Я вздрогнул, когда мой спутник сказал, что
это Уэст-ривер. Ведь в ее разлившихся потоках после на-
воднения видели одну из этих крабообразных тварей, о
чем я узнал из газетной статьи.
Постепенно окружающая нас местность становилась все
глуше и пустыннее. Старинные мосты угрожающе нависали
над безднами между холмов, вдоль реки тянулись забро-
шенные, поросшие травой железнодорожные пути, от кото-
рых веяло одиночеством и бесприютностью. Передо мной
промелькнули свежие вырубки в долине, рядом с которой
высились огромные утесы. Гранит Новой Англии поражал
своим суровым серым цветом, особенно мрачным на фоне
озаренных солнцем вершин. В оврагах струились ручьи,
стекавшие к реке. Казалось, что они стремятся поведать ей
тайны тысяч высоких, неприступных холмов. Узкие, почти
нехоженые тропинки тоже сбегали вниз, в долину, то пере-
секаясь, то расходясь в стороны. Они были видны и на кру-
тых склонах и терялись в чащах дремучих лесов. Я поду-
мал, что за старыми, разросшимися деревьями может спря-
таться целая армия злых духов, и тут же вспомнил об Экли.
Наверное, они следили за тем, как он ехал в город. Теперь
меня уже не удивляли его страхи и предчувствия.
Меньше чем за час мы добрались до старого поселка
Ньюфейн, это был последний «форпост цивилизации», свя-
зывавший нас с миром, который можно было смело на-
звать завоеванным и заселенным людьми. Миновав его,
мы покинули привычную, зависящую от времени, осязае-
мую и рождающую непосредственный отклик среду и очу-
тились в фантастическом, призрачном царстве. Узкая, на-
поминающая ленту дорога вилась и петляла на крутых по-
воротах, то вздымаясь вверх, то резко спускаясь, словно
[ 226 ]
повиновалась какой-то неведомой прихоти. Зеленые пики
холмов и гор сменялись полузаброшенными долинами. Кро-
ме звуков нашего мотора мы слышали лишь глухой гул,
доносившийся с отдаленных ферм, — они изредка попада-
лись нам на пути. Да еще негромко журчали ручьи, сте-
кавшие вниз из тенистых лесов.
У меня перехватило дыхание от близости низких, ок-
руглых холмов, сменивших гряду высоких гор. Я даже не
мог себе представить их неприступность и крутизну. Они
не шли ни в какое сравнение с привычным нам прозаичес-
ким городским пейзажем. Дремучие, непроходимые леса
на их склонах усугубляли страх и одиночество, а сами эти
склоны казались пришельцами из странной, давным-давно
забытой эпохи или, быть может, письменами, оставленны-
ми в наследство племенем древних титанов, о котором уже
никто не помнил. И лишь в глубоких грезах можно было
узнать, что оно некогда царило на земле. Все легенды про-
шлых веков и поразительные описания Экли ожили в мо-
ей памяти, невольно усилив атмосферу напряженности и
нарастающей угрозы. Цель моего визита и пугающая не-
нормальность всей ситуации внезапно стали мне предель-
но ясны, и я с трудом удержался от мрачных размышлений.
Очевидно, Нойес заметил мое волнение, дорога начала
обрываться, и мы уже не могли ехать на прежней скорости.
Он принялся объяснять мне особенности здешних мест и
старался держаться как можно любезнее. Повествуя о кра-
соте и первозданной дикости края, о присущих его жите-
лям предрассудках, он явно обнаружил знакомство с фольк-
лорными изысканиями моего будущего хозяина. Из его
подчеркнуто вежливых вопросов было понятно, что он знал
о моих научных исследованиях и цели визита. Знал он и
о том, что я везу с собой какие-то свидетельства, однако
не стал об этом распространяться и ни словом не упомя-
нул о чудовищных открытиях Экли.
Он вел себя на редкость дружелюбно, и весь его облик
обычного горожанина должен был бы успокоить меня, а
реплики и пояснения даже приободрить, однако я с каж-
дой минутой чувствовал нарастающую тревогу. Она усу-
[ 227 ]
тубилась, когда мы подъехали к гряде поросших лесом хол-
мов, то и дело трясясь и подскакивая на поворотах. Порой
мне чудилось, будто он испытывает меня и хочет выяс-
нить, известны ли мне страшные тайны этого края. Стоило
ему заговорить, как я ощущал, что мне знаком его голос,
и само это чувство дразнило, мучило и не давало спокойно
вздохнуть. Почему его хорошо поставленный, звучный го-
лос вызывал у меня какие-то зловещие ассоциации, свя-
зываясь с забытыми ночными кошмарами? Я ощущал, что
сойду с ума, если узнаю его. Изобрети я какой-нибудь до-
стойный предлог, то непременно прервал бы поездку. Но
мне ничего не удалось придумать, и я решил, что нетороп-
ливое обсуждение научных проблем с Экли поможет мне
развеять сомнения и прийти в себя.
Кроме того, космически красивый пейзаж действовал
поистине завораживающе и, как ни странно, снимал на-
пряжение, пока мы то карабкались в гору, то на всем ходу
слетали вниз. Время исчезало в загадочных лабиринтах, и
вокруг нас вырастали сказочные волны цветов и оживало
великолепие минувших столетий — седые рощи, мирные
пастбища с яркими осенними цветами и пустые поля меж-
ду коричнево-бурыми фермерскими угодьями, среди кото-
рых изредка высились огромные деревья, а за ними тем-
нели отвесные скалы, пахнущие у подножия душистыми
кустарниками и луговой травой. Даже солнце сияло здесь
по-особому, как будто во всем регионе господствовало ожи-
дание или скрытое возбуждение. Ничего подобного я прежде
не видел, разве что на дальнем плане в картинах итальян-
ских примитивистов. Подобные ландшафты встречались и
на полотнах Содомы и Леонардо, но лишь как фон, про-
ступающий сквозь ренессансные аркады. Однако мы очу-
тились в самом центре картины, и я обнаружил в ней то,
о чем смутно помнил и тщетно искал всю жизнь.
Внезапно, обогнув округленный угол скалы, машина рез-
ко затормозила и остановилась. Слева от меня, за ухожен-
ной лужайкой, выходящей на дорогу и отделенной от нее
каменной оградой, стоял белый двухэтажный особняк с
мансардой необычного размера. Он удивлял не свойствен-
[ 228 ]
ной глухому краю элегантностью. Рядом с ним располага-
лись пристройки или, точнее, соединенные арочными пе-
рекрытиями сараи и амбары, а справа, чуть в глубине, вы-
силась мельница. Я сразу узнал особняк по снимкам и не
удивился, заметив на железном почтовом ящике у ворот
выбитое крупными буквами имя хозяина — Генри Экли.
Поодаль от дома простирался участок заболоченной земли
с немногочисленными деревьями, а прямо за ним подни-
малась ввысь крутая скала с лесистой чащей на гребне.
Я понял, что это вершина Черной горы, посредине склона
которой мы только что проехали.
Нойес вышел из машины и взял мой чемодан. Он попро-
сил меня подождать, пока он зайдет в дом и сообщит Экли
о моем появлении. Он добавил, что у него срочные дела и
он не сможет здесь остаться. Когда он стремительно дви-
нулся по дорожке к особняку, я тоже выбрался из машины.
Мне хотелось размять затекшие ноги и немного пройтись
перед долгим разговором. Моя нервная напряженность
вновь усилилась и дошла до предела, когда я оказался здесь,
в двух шагах от осажденного дома, на авансцене страшных
событий, столь красочно описанных Экли. Скажу честно, я
боялся предстоящей беседы, способной еще теснее связать
меня с этими чуждыми и таинственными мирами.
Контакт со всем странным и непривычным чаще пугает,
чем воодушевляет, и я с горечью представил себе, как по этой
пыльной дорожке еще недавно проходили чудовища, остав-
ляя мерзкую зеленую слизь, обнаруженную после безлунных
ночей с их холодящими кровь ужасами и смертями. И тут я
обратил внимание на то, что поблизости не было ни одной из
собак Экли. Неужели он продал их, как только с ним помири-
лись Крылатые? Я попытался убедить себя, что они и правда
миролюбивы и Экли не случайно так подробно рассказал мне
об этом в своем последнем, не похожем на прежние письме.
Однако в глубине души меня не покидали сомнения. В конце
концов, продолжал рассуждать я, Экли — человек наивный и
неискушенный, а его жизненный опыт отнюдь не богат. Кто
знает, возможно, за их желанием установить контакт кроется
какой-то непонятный и зловещий план?
[ 229 ]
Я попытался отвлечься от гнетущих мыслей и бросил
взгляд на дорожку, хранившую столь страшные свидетель-
ства. Последние несколько дней выдались сухими, и раз-
ные следы в беспорядке отпечатались на земле, хотя успе-
ли покрыться пылью и утратили четкость. Я решил про-
наблюдать за ними просто так, из праздного любопытства,
чтобы немного сосредоточиться и привести в порядок на-
хлынувшие на меня впечатления, а также побороть неуем-
ную фантазию, пробудившуюся от ужасных воспоминаний.
В мертвой тишине было что-то зловещее, лишь вдали чуть
слышно журчали ручьи да на вершинах холмов чернели
деревья, заслонявшие узкий горизонт.
И тут смутные угрозы и туманные, фантастические об-
разы окончательно выкристаллизовались в моем сознании.
Я уже сказал, что принялся рассматривать беспорядочные
следы на дорожке из праздного любопытства, но это лю-
бопытство мгновенно сменилось охватившим меня непод-
дельным страхом, и я застыл на месте. Пыльные следы
были сбивчивы и неопределенны. Вряд ли они могли при-
влечь чье-либо внимание, но я отметил несколько стран-
ных подробностей рядом с широким пятном, где дорожка
от дома соединялась с тропой, ведущей на холм. Я дога-
дался, что они могут означать. У меня не оставалось ни-
каких сомнений. Не оставалось больше и надежды. Не зря
я столько времени, вооружившись лупой, изучал отпечат-
ки когтей Крылатых на фотографиях, присланных Экли.
Я слишком хорошо знал эти мерзкие следы, идущие в раз-
ных направлениях, что еще более усиливало ощущение ужа-
са, которое не могло произвести ни одно живое существо
с нашей планеты. Нет, я не ошибся. Прямо перед моими
глазами, и судя по всем признакам, оставленные лишь не-
сколько часов назад, красовались три отметины — бого-
хульные отпечатки когтей чудовищ. Они вели как к ферме
Экли, так и от нее, к дороге. Так вот они, адские следы
живых «грибов» с Юггота.
Я собрался с силами и сдержал чуть не вырвавшийся
из моей груди громкий крик. В конечном счете чего еще
я мог здесь ожидать, если действительно поверил письмам
[ 230 ]
Экли? Он говорил, что примирился с ними. А значит, нет
ничего странного, если кто-то из них недавно побывал у
него в доме. Но никакие доводы разума не могли побороть
мой испуг. Да и кто бы сумел остаться равнодушным, впер-
вые увидев отпечатки когтей неведомых существ из иных
глубин пространства? Тут я заметил, что Нойес распахнул
входную дверь и торопливо двинулся по дорожке. Мне
нужно взять себя в руки, подумал я, ведь, похоже, этот
близкий друг ничего не знает об ошеломляющих и сокро-
венных связях Экли с таинственными мирами.
Нойес на ходу сообщил мне, что Экли обрадовался при-
езду и готов со мной встретиться. Хотя внезапный приступ
астмы, очевидно, лишит его возможности передвигаться
еще день-другой и он не сможет принять меня, как рассчи-
тывал несколько дней назад. Эти приступы бывают болез-
ненны и буквально сковывают его по рукам и ногам, да к
тому же сопровождаются лихорадкой и общей слабостью.
В это время ему тяжело говорить и он обычно шепчет, а его
движения становятся затрудненными и неуклюжими. У не-
го распухают ступни и лодыжки, и он забинтовывает их,
словно больной артритом после лишней порции мяса. Се-
годня его состояние оставляет желать лучшего и потому я
буду предоставлен самому себе, однако он с удовольствием
со мной побеседует. Я смогу найти его в кабинете, где опу-
щены шторы. Это слева от холла, по коридору. Он не вы-
носит солнечного света, когда болеет, и у него очень чувст-
вительные глаза.
Нойес распрощался со мной, сел в машину и поехал в
северном направлении, а я медленно побрел к дому. Он спе-
циально оставил дверь открытой, но, перед тем как войти,
я окинул взглядом лужайку, пристройки да и все вокруг,
стараясь определить, что же так поразило меня на ферме
Экли. Сараи и амбары были самыми обычными, и в одном
из них я заметил подержанный «форд» Экли, стоявший в
глубине. И тут до меня дошло, в чем странность этого ме-
ста. Ничто не нарушало тишины. Обычно на фермах ото-
всюду доносятся звуки — разная живность то и дело заяв-
ляет о себе, но здесь как будто исчезли все признаки жизни.
[231 ]
Куда делись куры и собаки? Где коровы, ведь Экли писал
мне, что держит на ферме нескольких. Может быть, они
сейчас на пастбище, а собак он, наверное, продал, но что
стало с другими животными и птицами?
Я решил больше не задерживаться, переступил порог и
закрыл за собой дверь. Это далось мне не без душевных уси-
лий, потому что я сразу понял — путь к отступлению отре-
зан и отныне я пленник Экли. Не то чтобы особняк выгля-
дел каким-то мрачным и угрюмым, напротив, его холл был
с завидным вкусом обставлен в позднеколониальном стиле.
Да и вся мебель свидетельствовала о благородном проис-
хождении хозяина. Нет, мысль о побеге возникла у меня от
неопределенного, смутного ощущения. Возможно, на меня
подействовал странный запах, хотя мне следовало бы знать,
что в старых фермерских домах, даже самых лучших, часто
пахнет чем-то затхлым.
VII
Но я не позволил этим неясным признакам поработить
мое сознание. Вспомнив указания Нойеса, я открыл белую
дверь с медной ручкой слева по коридору. Я уже знал, что
в комнате темно, и, сделав несколько шагов, ощутил все тот
же запах. Правда, здесь он был гораздо сильнее. Наверное,
он возник от непонятного раскачивания или вибрации в
воздухе. Какой-то момент я ничего не мог разглядеть из-за
опущенных штор, но затем мое внимание привлек кашель
или сиплый шепот, и я увидел в дальнем, темном углу боль-
шое кресло-качалку. Из тени проступили белые пятна, и я
догадался, что это человеческое лицо и руки. Я тут же дви-
нулся туда и поздоровался с желавшим ответить мне чело-
веком. Несмотря на полутьму, я узнал хозяина дома. Неда-
ром я так внимательно рассматривал фотографии и просто
не мог ошибиться, увидев волевое, обветренное лицо, об-
рамленное аккуратно подстриженной седой бородкой.
Но, приглядевшись попристальнее, я испытал горечь и
тревогу: Экли действительно был очень болен. Возможно,
[ 232 ]
его мучила не только астма, уж больно напряженным и за-
стывшим было его тело, а глаза смотрели на меня не мигая,
словно стеклянные. Я понял, что переживания стоили ему
полной потери сил. Да разве случившегося было недостаточ-
но, чтобы сломить и более молодого человека, чем этот бес-
страшный исследователь тайных и запретных миров? Боюсь,
что странное и внезапное освобождение пришло слишком
поздно и не спасло его от нервного срыва. Его худые руки
безжизненно покоились на коленях, и я с грустью поглядел
на них. Он был укутан в просторный халат, а его шею и заты-
лок закрывал то ли желтый шарф, то ли капюшон.
И тут я вновь услыхал сиплый шепот и понял, что он
пытается заговорить со мной. Сначала я не мог разобрать
ни слова — седые усы нависали над губой, и я не улавли-
вал движения его губ. Тембр голоса Экли отчего-то насто-
рожил меня, но я сосредоточился, не отрываясь смотрел
на него, и вскоре все сказанное им стало мне ясно. Мне
показалось, что у него довольно сильный местный, «крес-
тьянский», акцент, но каждую фразу он строил не просто
правильно, а даже изысканно, о чем трудно было догадать-
ся по письмам.
— Я полагаю, вы мистер У ил март? Прошу меня изви-
нить, но я не в силах подняться. Я разболелся, мистер Ной-
ес, должно быть, уже сказал вам об этом; но все равно я
очень рад вас видеть. Вам известно, что я написал в послед-
нем письме,— нам нужно о стольком поговорить завтра, ко-
гда я себя лучше почувствую. Не могу даже передать, как я
счастлив, что вы приехали. Наконец-то я вас вижу, после
нескольких месяцев переписки. Вы, конечно, привезли с со-
бой все письма? И фотографии, и пластинку? Нойес оста-
вил ваш чемодан в холле,— полагаю, вы его там уже видели.
Боюсь, что сегодня от меня мало толку, и вам придется по-
быть одному. Ваша комната наверху — прямо над моим ка-
бинетом, ванная — рядом с лестницей, вы ее сразу заметите,
в ней открыта дверь. Обед ждет вас в столовой, она здесь, на
первом этаже, справа от кабинета. Вы можете перекусить,
когда только захотите. Завтра я приду в себя, но сегодня
я слаб и совершенно беспомощен.
[ 233 ]
Чувствуйте себя как дома. Почему бы вам, перед тем
как пойти наверх, не достать письма, фотографии и за-
пись? Положите их сюда, на стол. Потом мы все обсудим.
Видите мой фонограф в углу?
Нет, благодарю, мне ничего не нужно. Астма у меня не
первый день. Может быть, мы еще немного потолкуем ве-
чером, перед тем как вы ляжете спать. Наверное, я оста-
нусь здесь. В последнее время я часто ночую в кабинете
и уже привык к этому. Надеюсь, утром у меня прибавится
сил. Вы, конечно, понимаете, какие горизонты открылись
перед нами. Теперь нам доступны бездны времени, про-
странства, а наши знания опередили достижения всех зем-
ных наук и философии.
Вам известно, что Эйнштейн ошибся. В мире есть объ-
екты и силы, способные передвигаться быстрее скорости
света. Я рассчитываю, что мне помогут переместиться в
прошлое и будущее, увидеть своими глазами, какой была
Земля тысячу лет назад и какой станет в грядущие века.
И не только увидеть, но и ощутить. Вы не представляете,
как развита наука у инопланетян и какого совершенства
они достигли. Они могут делать с разумом и телами жи-
вых существ абсолютно все. Я собираюсь посетить иные
планеты, побывать на других звездах и даже в иных галак-
тиках. Но сначала я полечу на Юггот, это ближайшая пла-
нета от Земли, населенная Крылатыми. Юггот — единст-
венная темная сфера, на самом краю нашей Солнечной
системы. Она до сих пор неизвестна нашим астрономам.
Но я, должно быть, уже писал вам об этом. Знаете, в на-
стоящее время Крылатые направляют на нас потоки своих
мыслей. Они ждут, когда мы их уловим, и, возможно, кто-
то из их агентов сумеет намекнуть ученым.
На Югготе множество городов — огромные башни с тер-
расами стоят рядами и громоздятся одна на другую. Эти
башни выстроены из черного камня. Да, да, того самого,
образчик которого я хотел вам отправить. Солнце светит на
Югготе не ярче звезд, но Крылатым и не нужен свет. У них
совсем иные, более тонкие чувства, и в своих огромных до-
мах и храмах они обходятся без окон. Свет даже мешает им
[ 234 ]
и постоянно беспокоит на Земле, ведь его нет в черном кос-
мосе вне времени и пространства, откуда они прибыли к
нам. Любой слабый человек сошел бы с ума, попав на Юг-
гот, однако я намерен туда полететь. На их планете под
таинственными циклопическими мостами текут черные ре-
ки из дегтя, эти мосты некогда выстроило древнее племя,
оно исчезло и было совершенно забыто, когда Крылатые
оказались на Югготе, прилетев туда из каких-то бездонных
пустот. Одних этих мостов хватит, чтобы превратить каж-
дого человека в Данте или Эдгара По, если после всего уви-
денного на планете он не повредится в рассудке.
Но запомните — их темный мир с садами грибов и до-
мами без окон совсем не страшен. Он может показаться та-
ким только нам, землянам. Однако ведь и наш мир был
способен испугать пришельцев, когда они впервые попали
в него в ранние эры, на заре цивилизации. Вы знаете, они
обосновались здесь много тысячелетий тому назад; в ту бас-
нословную пору на Земле еще царил великий Ктулху. Они
помнят, как погрузился на дно Р’лайх, и видели его на по-
верхности. Крылатые проникли и в глубь Земли, в ней есть
трещины и коридоры, неведомые людям. Несколько входов
в их укрытия расположены здесь, в горах Вермонта. Они
ведут в великие миры с незнакомой нам жизнью, в озарен-
ный синим светом К’и’ян, красный Йет и черный Н’кай, где
нет никакого света. Оттуда, из Н’кай, поднялся на поверх-
ность страшный Тзаттогуа. Вы, наверное, слышали об этом
древнем рыхлом, похожем на жабу, божестве. О нем упоми-
налось в Пнакотикских рукописях, в «Некрономиконе» и в
Коммориомском мифическом цикле, сохраненном верхов-
ным жрецом Атлантиды Кларкаш-Тоном.
Однако мы еще успеем об этом побеседовать. Сейчас,
должно быть, уже четыре часа или даже пять. Распакуйте
чемодан, достаньте документы, немного передохните и воз-
вращайтесь сюда, мы еще поговорим...
Я безропотно повиновался хозяину дома, принес чемо-
дан, открыл его, достал документы, а затем поднялся в
свою спальню. Я по-прежнему думал о свежих отпечатках
когтей на дороге. От них и сиплого шепота Экли мне сде-
I 235 1
лалось не по себе. Да еще намеки на близость к неизвест-
ному миру, к таинственному Югготу и его мудрым обита-
телям, похожим на огромные грибы. Немудрено, что после
монолога Экли по коже у меня поползли мурашки и я с
трудом поборол страх. Мне было очень жаль разболевше-
гося Экли, но его сиплый шепот вызвал у меня неприязнь,
граничившую с отвращением. Почему он с таким востор-
гом говорил о Югготе и его темных тайнах?
Моя комната оказалась очень уютной и со вкусом об-
ставленной, в ней не было ни вибрации, ни затхлого запаха,
и, оставив там чемодан, я вновь спустился, чтобы поблаго-
дарить Экли за гостеприимство и перекусить в столовой.
Она располагалась прямо за его кабинетом. Я заметил, что
и кухня тоже находится по эту сторону коридора. На столе
стояло большое блюдо с сандвичами, пирогами и сыром,
явно ждавшими, когда я с ними расправлюсь, а чашка и
термос свидетельствовали о том, что хозяин не забыл о ко-
фе для гостя. С удовольствием закусив, я налил в чашку
кофе, но тут же ощутил горечь во рту и понял, что кули-
нарные изыски Экли, конечно, достойны уважения, но один
изъян способен все испортить. У кофе был едкий привкус,
и я не смог выпить больше глотка. Я подумал об Экли, оди-
ноко сидевшем в огромном кресле-качалке в темной комна-
те рядом со столовой. Я вернулся к нему и предложил пере-
кусить вместе со мной, но он прошептал, что сейчас ничего
не может есть. Позднее, перед сном, он выпьет немного мо-
лока с солодом, вот и весь его рацион за день.
Я попросил у него разрешения самому вымыть и убрать
посуду — мне хотелось вылить кофе, вкус которого я не
сумел оценить. Снова очутившись в темном кабинете, я уст-
роился в кресле неподалеку от моего хозяина и приготовил-
ся к обстоятельному разговору, который ему не терпелось со
мной завести. Письма, фотографии и пластинка по-прежне-
му лежали на столе, и мы к ним еще не притрагивались. На
какое-то время я забыл о неприятном запахе и вибрации.
Я уже говорил, что в письмах Экли, особенно во вто-
ром, самом длинном и содержательном, имелись отрывки,
которые я не осмелился бы процитировать или воспроиз-
[ 236 ]
вести на бумаге. Мои колебания усилились после того, как
он сиплым шепотом поведал мне тайны мироздания. Тем-
ная комната фермерского особняка, затерявшегося среди
пустынных холмов, лишь усугубляла ощущение непереда-
ваемого космического ужаса. Ему и прежде было известно
немало чудовищного, но теперь, пообщавшись с Крылаты-
ми, он узнал вещи, поистине невыносимые для нормаль-
ной, земной психики. Я до сих пор отказываюсь верить его
рассказам о бесконечности и ее структуре, о том, как рас-
полагаются измерения, и пугающем положении нашего кос-
моса со временем и пространством в бесконечной цепи
связанных между собой космосов-атомов, в сумме состав-
ляющих сверхкосмос с его изгибами, углами и материаль-
ной и полуматериальной электронной организацией.
Еще никогда нормальный человек не оказывался в такой
близости от тайн бытия, никогда органический мозг не был
на грани полного уничтожения и растворения в хаосе, где
гибнут все формы, силы и симметрия. Я узнал, когда впер-
вые появился Ктулху и почему свет великих и давно по-
гасших звезд по-прежнему доходит до нас. Из намеков, от
которых оробел даже сам информатор, я догадался о тайне,
скрытой за Магеллановыми Облаками, о галактической ту-
манности, состоящей из глобул, и о черной истине, таящей-
ся за покровом бессмертной аллегории Дао. Природа Доуле
стала мне совершенно ясна, и он сообщил мне о сути (но не
о происхождении) Гончих Псов Тиндалоса. Легенда о Йиге,
прародителе змей, больше не казалась мне вымыслом, и я
испытал отвращение, когда речь зашла о ядерном хаосе, бу-
шующем за углами пространства (автор «Некрономикона»
зашифровал его, назвав Азатотом). Все кошмарные видения
потаенных мифов словно воочию предстали передо мной,
и на время я просто онемел от шока, а их омерзительное
по грубости содержание сделалось еще страшнее от ссылок
на труды древних и средневековых мистиков. Я невольно
поверил в то, что сказители, шепотом передававшие эти
проклятые предания из уст в уста, подобно Экли общались
с Крылатыми и, возможно, бывали на других планетах, ко-
торые он тоже намерен посетить в ближайшем будущем.
[ 237 ]
Он рассказал мне о черном камне и его сокровенном
смысле, и я от души порадовался, что так и не получил его.
Мои догадки относительно полустертых надписей оказа-
лись верны! Быть может, даже слишком верны! Однако Эк-
ли решил примириться со всей дьявольской системой и, ка-
жется, забыл о своих недавних подозрениях и страхах. Да
что там, он не только примирился, но и начал готовиться
к путешествию в глубь этой жуткой Вселенной. Интересно,
с кем из них он успел пообщаться, отправив мне последнее
письмо, и много ли было среди них людей вроде того аген-
та, о котором он мне упомянул, подумал я. От напряжения
у меня разболелась голова, и я изобретал нелепейшие тео-
рии относительно резкого, назойливого запаха и вибрации
в темной комнате. К вечеру она стала гораздо сильней.
За окнами уже совсем стемнело, надвигалась ночь; я
вспомнил, что писал Экли о безлунных ночах, и вздрогнул.
А вдруг и сегодня луна не взойдет на небе? Не нравилось
мне и то, что ферма находилась в болотистой низине, пря-
мо у подножия громадного лесистого склона, ведущего к
Черной горе с ее неприступной вершиной. С позволения
Экли я зажег небольшую масляную лампу, низко повернул
ее и поставил на дальнюю полку, рядом с бюстом Миль-
тона, похожим на призрак. Вскоре я пожалел об этом —
от тусклого света неподвижное лицо моего хозяина и его
одеревеневшие руки сделались еще безжизненнее. Он на-
поминал труп. Казалось, он не в силах пошевелиться, хотя
я сам видел, как он однажды с трудом кивнул головой.
После его обстоятельных рассказов я плохо представ-
лял себе, о чем он станет говорить завтра и какие секреты
предпочел сохранить для следующей беседы. Однако Экли
решил сразу удовлетворить мое любопытство и сообщил,
что обсудит со мной свой полет на Юггот и далее и к тому
же выяснит, соглашусь ли я участвовать в этом путеше-
ствии. Должно быть, его изумило, с какой оторопью я взгля-
нул на него, услышав, что меня хотят взять в космический
полет. Его голова сердито затряслась. Потом он очень мяг-
ко и любезно принялся уговаривать меня и заметил, что
люди могут сопровождать — и неоднократно сопровожда-
[ 238 ]
ли — Крылатых в подобных, кажущихся невероятными пу-
тешествиях по межзвездным просторам. При этом их тела
оставались на Земле, Дело в том, что поразительные от-
крытия в биологии, химии, механике и хирургии позволили
инопланетянам удалять человеческий мозг без всякого ущерба
для организма.
Люди не умирали, и их тела продолжали функциони-
ровать, пока мозг находился в космосе. Перед отправкой
его помещали в плотно сжатый эфиром цилиндр из метал-
ла, добытого на Югготе. В этот цилиндр наливали жидкий
раствор, подключали к мозгу электроды и соединяли с ап-
паратами, способными дублировать зрение, слух и речь.
Для грибовидных Крылатых не составляло труда поднять-
ся в небо с этими цилиндрами. А на любой планете с их
уровнем цивилизации уже давно существовало множество
аналогичных аппаратов, способных устанавливать связь с
конденсированным мозгом. После состыковки с ними стран-
ствующий разум вновь обретал способность выражать свои
мысли, ведь во время путешествия по космическому кон-
тинууму его постоянно подпитывали запасы энергии. Мозг
не нуждался в телесной оболочке, и новая его вполне уст-
раивала. Экли привел простейшее сравнение, сказав, что
если у нас есть фонограф, мы включаем его и ставим плас-
тинку, делая это автоматически. Для инопланетян не су-
ществует технических трудностей. Их успехи несомненны.
Экли говорил о них с восхищением и без тени страха.
Разве за одним удачным полетом не следовали все новые
и новые?
Он впервые поднял застывшие руки и показал на вы-
сокий шкаф возле противоположной стены. В нем тесными
рядами стояли цилиндры — не меньше дюжины, которые
я принялся с интересом рассматривать. Прежде я никогда
таких не видел. Высота этих металлических цилиндров со-
ставляла примерно фут, а диаметр был чуть уже. Я обра-
тил внимание на три причудливых клапана в верхней ча-
сти каждого из них. Вместе они образовывали треуголь-
ник. Один из них соединялся с двумя другими с помощью
двух оригинальных приборов, находившихся там же, на
I 239 1
полке, за цилиндрами. Мне не нужно было объяснять их
цель и предназначение, и я снова вздрогнул. Затем Экли
указал на ближний угол, в котором стояли затейливые при-
боры с проводами и кнопками; некоторые из них напоми-
нали те два прибора на полке, за цилиндрами. Они были
подсоединены.
— Здесь четыре вида приборов, У ил март, — прошептал
голос. — Четыре вида, и в каждом по три отделения для
особых операций — в результате получается двенадцать
приборов. А в этих цилиндрах находятся по четыре типа
разных организмов. Три человеческих, шесть грибовидных
существ, не способных перемещаться в пространстве, два
прибывших с Нептуна (господи! видели бы вы, какие тела
у этого племени на их родной планете!), а остальные в
прошлом обитали в пещерах на самой заманчивой темной
звезде за пределами галактики. В громадном подземелье
под Круглым холмом собрано множество подобных ци-
линдров и приборов. Они хранят в этих цилиндрах сверх-
космический мозг с диапазоном разных ощущений, не по-
хожих на наши, — мозг союзников и* исследователей из
иных миров. А особые машины снабжают его впечатле-
ниями и дают возможность выражать свои чувства в зави-
симости от ситуации и характера восприятия слушателей.
Как и многие обжитые Крылатыми места на Земле и иных
планетах, Круглый холм весьма космополитичен. Конечно,
они одолжили мне для эксперимента лишь самые распро-
страненные типы.
А теперь возьмите вот эти три прибора — видите, я вам
на них показываю — и поставьте их на стол. Высокий, с
двумя стеклянными линзами, должен находиться в центре.
Затем — коробку с пустыми цилиндрами и усилителем зву-
ка, а после — вот тот, с металлическим диском наверху.
Достаньте цилиндр с надписью «В-67». Передвиньте винд-
зорское кресло поближе к шкафу и возьмите его в руки.
Что, тяжело? Ничего, не обращайте внимания. Смотрите
не перепутайте, на нем написано «В-67». Не беспокойтесь
и подсоедините этот новенький, сверкающий цилиндр к
двум приборам для проверки — на одном из них обозна-
[ 240 J
чено мое имя. Поставьте «В-67» на стол рядом с прибора-
ми и проследите, чтобы выключатели на всех трех оказа-
лись на крайней левой отметке.
Теперь соедините провода на приборе с линзами с верх-
ним клапаном цилиндра — вот так! Соедините прибор с
пустыми цилиндрами с нижним левым клапаном, а аппа-
рат — с диском с внешним клапаном. Затем передвиньте
выключатель вправо до крайней отметки — сначала на при-
боре с линзами, потом на аппарате с диском, а после на
пустых цилиндрах. Правильно. Могу сообщить, что в нем
человек, такой же как мы с вами. Ладно, хватит. Завтра
сможете поупражняться с другими приборами.
До сих пор не знаю, почему я столь безропотно повино-
вался его сиплому шепоту и почему долго размышлял о том,
нормален или безумен Экли. Ведь ход событий должен был
подготовить меня ко всему, но его однообразное бормотание
уж слишком смахивало на типичные причуды свихнувшихся
изобретателей и ученых, и у меня тут же возникли сомнения
и родилось множество вопросов. Даже его предыдущие от-
кровения не могли меня так возбудить. Гипотезы Экли выхо-
дили за пределы всех человеческих представлений, но разве
пришельцы не опередили нас в своем развитии на целые ве-
ка? Неужели я спокойнее отнесся к другим историям, сочтя
их менее жуткими и абсурдными, лишь потому, что там не
было конкретных доказательств?
Мое сознание словно блуждало во тьме и хаосе впечат-
лений. Внезапно прислушавшись, я уловил скрежет и вра-
щение всех трех приборов, соединенных с цилиндром. Вско-
ре эти скрежет и вращение превратились в монотонный гул.
Что же с ними случилось? Кажется, до меня донесся голос?
А если я не ослышался, то как мне удастся доказать, что это
не радиорепродуктор, помещенный в цилиндр и находя-
щийся под пристальным наблюдением? Я и сейчас не могу
поклясться, что слышал голос и столкнулся с каким-то не-
понятным мне феноменом. Но ведь что-то было, и из ци-
линдра исходили звуки.
Не стану утомлять вас перечислением подробностей и
просто скажу, что пустой цилиндр и усилитель звука вдруг
[241 ]
заговорили. Их речь была ясна и отчетлива. Она не остав-
ляла сомнений в том, что говорящий находится здесь и
следит за нами. Голос звучал громко, механически ровно,
безжизненно, как и подобает любой машине. Его интона-
ции не менялись, и эта однообразная речь сопровождалась
скрежетом и лязгом. Создавалось впечатление, что они не-
разрывно связаны с решительным и мертвенным тоном.
— Мистер Уилмарт, — начал он, — надеюсь, что я вас
не испугал. Я такой же человек, как и вы, хотя в настоя-
щий момент мое тело отдыхает и набирается сил под при-
смотром специалистов в подземелье под Круглым холмом.
Это недалеко отсюда, примерно в полутора милях. А сам
я здесь, с вами, — мой мозг находится в этом цилиндре, и
я вижу, слышу и говорю благодаря электронным вибраци-
ям. Через неделю я улечу в дальние межзвездные просто-
ры, как летал уже много раз, и полагаю, что мистер Экли
любезно согласится составить мне компанию. Буду рад,
если вы присоединитесь к нам, поскольку знаю, кто вы и
что делаете, а также ознакомился с вашими письмами мис-
теру Экли. Разумеется, я — один из союзников Крылатых,
не однажды посещавших нашу планету. Впервые я встре-
тился с ними в Гималаях и сумел оказать им ряд услуг.
В ответ они раскрыли мне свои тайны и научили многому,
о чем известно лишь считанным единицам жителей Земли.
Мне довелось побывать в тридцати семи точках Вселен-
ной — на планетах, темных звездах и других объектах, в том
числе на восьми находящихся за пределами Галактики и
двух — за изгибом Космоса во времени и пространстве, пони-
маете ли вы, что это значит? И все путешествия не причинили
мне никакого вреда. Мой мозг каждый раз отделялся от тела
столь искусным образом, что я не назвал бы его хирургичес-
кой операцией. Пришельцы научились расчленять организм
легко и безболезненно, у них особые методы. К тому же, когда
мозг изъят, тело не старится и остается прежним. Добавлю,
что мозг постоянно подпитывается с помощью перемен в виб-
рации и флюидах. Из-за них он становится бессмертным.
Я от души надеюсь, что вы попробуете рискнуть и по-
летите с мистером Экли и со мной. Обитатели других пла-
12421
нет хотят поближе познакомиться с учеными вроде вас и
показать им бескрайние просторы, о которых большинство
людей способно только мечтать да сочинять невежествен-
ные небылицы. На первых порах инопланетяне могут про-
извести на вас странное впечатление, но я знаю, что вас
интересует суть, а не внешние признаки. Думаю, что мис-
тер Нойес тоже отправится с нами, — хочу напомнить, что
это человек, который привез вас сюда в своей машине. Он
тесно связан с нами уже не один год, — да вы, наверное,
узнали его голос. Он был записан на пластинку мистером
Экли...
От гнева я чуть было не прервал его; он почувствовал
мое волнение и сделал паузу на минуту-другую, а потом
закончил свою речь:
— Итак, мистер Уилмарт, выбор остается за вами. А я
лишь добавлю, что человек с вашей любовью к неразгадан-
ным явлениям и фольклору не вправе упускать подобный
шанс. Вам нечего опасаться. Перемещения совершенно без-
болезненны. Вас порадует, что на планетах все механизиро-
вано. Когда электроды разъединены, сознание погружается
в сон с яркими и фантастическими видениями.
А теперь, если вы не возражаете, мы расстанемся до
завтра. Спокойной ночи. Не забудьте повернуть выключа-
тели влево и действуйте строго по порядку. Механизм с
линзами можете выключить последним. Спокойной ночи,
мистер Экли, позаботьтесь о нашем госте! Ну как, мистер
Уилмарт, вы готовы выключить прибор?
Вот и все. Я автоматически подчинился приказу и вы-
ключил все три прибора. Голова у меня шла кругом, и я
почти ничего не соображал, когда до меня вновь донесся
глухой шепот Экли. Он сказал, что я могу оставить при-
боры на столе. Экли не стал обсуждать со мной услышан-
ный монолог, да я бы и не понял ни одного его слова из-за
навалившейся на меня безмерной усталости. Он предло-
жил мне взять со стола лампу и отнести к себе наверх.
Ему хотелось отдохнуть в темноте. Разумеется, он нуждал-
ся в отдыхе — длинные беседы днем и вечером утомили
бы даже здорового человека. Еще не оправившись от по-
[ 243 ]
трясения, я пожелал хозяину спокойной ночи и поднялся
к себе с лампой в руке, хотя привез отличный карманный
фонарь.
Я был счастлив, что покинул первый этаж с его едким
запахом и слабой, но ощутимой вибрацией, однако гне-
тущий страх по-прежнему не отпускал меня. Я подумал о
ферме Экли и непостижимых силах, с которыми только
что столкнулся, и ощутил нависшую надо мной космичес-
кую угрозу. Дикая, пустынная местность, темный, таинст-
венный лесистый склон, вплотную подступивший к дому,
отпечатки когтей на дорожке, сиплый шепот во тьме, дья-
вольские цилиндры и приборы и, наконец, предстоящие
мне странная операция и не менее странные путешествия,
или, точнее, приглашения к ним, — все эти свежие впечат-
ления обрушились на меня с удесятеренной силой, пара-
лизовав волю и чуть не доведя до обморока.
Я был потрясен, узнав, что мой спутник Нойес участ-
вовал в шабаше, записанном на фонографе. Недаром еще
в дороге я уловил в его голосе что-то смутно знакомое и
на редкость отталкивающее. Я испытал второе потрясение,
когда попытался проанализировать поведение моего хозяина
и понять, как я к нему теперь отношусь. Раньше, читая его
письма, я невольно симпатизировал Экли, однако при встре-
че проникся к нему непреодолимым отвращением. Каза-
лось бы, его болезнь должна была пробудить во мне состра-
дание, но, увидев его, я ощутил непонятную брезгливость.
Он был неподвижен, похож на труп, да еще его мерзкий
нечеловеческий шепот! Несмотря на застывшие, чуть ли
не окаменевшие губы, в нем угадывалась внутренняя убеж-
денность и сила, необычная для больных астмой с их хрип-
лым, прерывистым дыханием. Я быстро освоился и слы-
шал каждое слово, даже находясь в противоположном кон-
це комнаты. Мне почудилось, что он стремится навязать
мне свою волю, но я так и не понял, чем это могло быть
вызвано. В его хриплом голосе проскальзывало нечто очень
знакомое, как и в голосе Нойеса, наводившем на меня ужас.
Но где я его прежде слышал и когда это было, я не мог
вспомнить.
[ 244 ]
Я понял лишь одно — вторую ночь я здесь не выдержу.
Мой исследовательский пыл полностью иссяк, уступив ме-
сто страху и неприязни. Я желал поскорее выбраться из-
под раскинутой сети и забыть о безумных откровениях.
С меня довольно, я и так успел слишком много узнать!
Должно быть, эти странные космические связи действи-
тельно существуют, но нормальному человеку нужно дер-
жаться от них подальше и не ввязываться во всякие зага-
дочные истории.
Похоже, что богохульные влияния подействовали на ме-
ня и попытались завладеть моими чувствами. Я решил, что
мне необходимо как следует выспаться, потушил лампу и
тут же, не раздеваясь, растянулся на кровати. Несомненно,
это было абсурдно, но я приготовился к ночному вторже-
нию и крепко сжал в правой руке привезенный револьвер,
а в левой карманный фонарь. Но снизу не доносилось ни
звука, и я представил себе, как мой хозяин неподвижно си-
дит в кресле, окруженный сгустившейся тьмой.
Где-то слышалось тиканье часов, и мне доставил удо-
вольствие этот обычный, «нормальный» звук. Однако я
сразу вспомнил о встревоживших меня первых впечатле-
ниях — то есть о полном отсутствии на ферме животных
и птиц. Только теперь до меня дошло, что здесь нет ни
коров, ни собак и даже насекомые не верещат в ночной
тиши. Лишь вдали зловеще журчали ручьи, нарушая мерт-
венный — межпланетный — покой. Интересно, какой уб-
людок родом со звезд истребил в округе все живое и как
это ему удалось, задал я вопрос и тут же подумал о старых
легендах, в которых собаки и другие животные всегда не-
навидели пришельцев, и о том, что могут означать следы
на дороге.
VHI
Не спрашивайте, долго ли я спал и не приснилось ли
мне все случившееся. Если я скажу, что проснулся тогда-
то и тогда-то и услыхал то-то и то-то, вы начнете мне
[ 245 ]
возражать, решив, будто я вовсе не просыпался и видел
это во сне, а потом выбежал из дома и, спотыкаясь, добрел
до сарая, где стоял старенький «форд» Экли. После я как
на крыльях пролетел на видавшей виды машине по непри-
ступным лесистым холмам. В лицо мне дул порывистый
ветер, я заблудился и долго петлял в дремучих лабирин-
тах, но через несколько часов все же добрался до какого-то
поселка и узнал, что это Тауншенд.
Конечно, вы также усомнитесь и в других подробнос-
тях моего рассказа и станете утверждать, будто никаких
фотографий, пластинки, цилиндров и приборов и в помине
не было, а я просто поверил внушениям бесследно скрыв-
шегося Генри Экли. Вы даже намекнете мне, что он под-
говорил двух чудаков и они довольно ловко, но в общем-то
не слишком умно постарались меня разыграть. Вы скаже-
те, что он сам похитил в Кине черный камень из товарного
вагона, а еще раньше вместе с Нойесом устроил ночной
шабаш и записал его на фонографе. Характерно, что Нойе-
са до сих пор так и не опознали; никто из живущих рядом
с фермой Экли его никогда не видел, хотя, по логике, он не
однажды бывал в здешних краях. Жаль, что я не запомнил
номер его машины, но, быть может, это даже к лучшему.
Я знаю, что вы мне ответите, да и сам нередко говорил
себе нечто подобное, но мне известно и другое, самое важ-
ное: от диких, заброшенных холмов исходит зловещая си-
ла, и ее влияние нетрудно ощутить, оно словно витает в
воздухе. А значит, пришельцы затаились и поныне прячут-
ся там, и у них есть агенты и эмиссары в нашем, земном,
мире. Я хочу лишь одного — держаться подальше и от зло-
вещих сил, и от их эмиссаров.
Когда я заявил в полицию и шериф выслал целый на-
ряд на ферму Экли, ее хозяин уже исчез. Его халат, жел-
тый шарф и бинты валялись на полу в углу кабинета, у
кресла-качалки, и было непонятно, что стало с другими
вещами, пропавшими вместе с ним. Ни собак, ни скота на
ферме и в окрестностях так и не нашли, а стены дома
оказались пробиты пулями. Но, кроме этого, ничего осо-
бенного обнаружить не удалось. Ни цилиндров, ни прибо-
[2461
ров, ни привезенных мной в чемодане вещественных дока-
зательств, ни затхлого запаха, ни вибрации, ни следов на
дорожке — словом, ничего из настороживших меня при-
мет. После побега я на неделю задержался в Брэттлборо и
попытался выяснить ряд подробностей у знавших Экли
горожан. Результаты расследования окончательно убедили
меня в том, что случившееся не было ни сном, ни фанта-
зией. Экли действительно постоянно покупал в городе слу-
жебных собак, снаряжение и химические препараты. Его
телефонный провод перерезали, и об этом на станции со-
хранилась запись. Все знакомые с ним, включая его сына,
живущего в Калифорнии, уверяли меня, что в его необыч-
ных научных изысканиях наблюдалась определенная сис-
тема. Солидные горожане считали его сумасшедшим и без
колебаний заявляли, что все его доказательства и разгово-
ры об инопланетянах не более чем розыгрыш, хотя и дья-
вольски хитрый. Они допускали, что у него имелись ка-
кие-то чудаковатые сообщники. Однако простые крестьяне
ему верили и приводили немало свидетельств. Кому-то из
них он показывал фотографии и черный камень, ставил он
и свою страшную пластинку, и они единодушно утверж-
дали, что следы и жужжащий голос точь-в-точь совпадают
с описаниями в старинных легендах.
Они также сказали мне, что стоило Экли найти черный ка-
мень, как рядом с его домом появились странные следы, а по
ночам стали слышаться дикие звуки. Теперь его ферму все об-
ходят стороной, все, кроме почтальона да случайных приез-
жих с крепкими нервами. Черная гора и Круглый холм сдела-
лись проклятыми местами, и я не нашел ни одного смельчака,
решившего там побывать и самому все исследовать. В округе
вспомнили о пропавших местных жителях и причислили к
ним новую жертву — угрюмого бродягу Уолтера Брауна, о ко-
тором упоминал в своих письмах Экли. Я даже встретил одно-
го фермера, полагавшего, будто он видел во время разлива
Уэст-ривер плывущие в потоке необычные тела, но его рас-
сказ был слишком сбивчив, и я ему не поверил.
Покинув Брэттлборо, я твердо знал, что больше в Вер-
монт не приеду. Я дал себе слово и сдержу его. Мне неза-
[ 247 1
чем сюда возвращаться. Страшные пришельцы из космоса
по-прежнему обитают в подземельях и на вершинах лесис-
тых гор, мои последние сомнения в этом отпали, когда я
прочел в газете статью о новой, девятой планете, засияв-
шей за Нептуном, как и предсказывали Крылатые. Астро-
номы с поразительной точностью вычислили ее местона-
хождение и назвали Плутоном. Я абсолютно убежден в
том, что они обнаружили темный Юггот, и, не в силах
унять нервную дрожь, размышлял о причинах, побудив-
ших его чудовищных уроженцев раскрыть свою тайну имен-
но сейчас, в наши дни. Напрасно я пытался уговорить се-
бя, что эти дьявольские создания не строят новые козни и
не желают зла ни Земле, ни ее жителям.
Но я должен завершить свое повествование о событиях
той кошмарной ночи на ферме Экли. Как я уже сказал,
мне сразу удалось уснуть — сны сменяли один другой, и
изо всех них я запомнил лишь промелькнувшие жуткие
пейзажи. Не знаю, когда я проснулся, но хорошо помню,
что меня разбудило. Я услыхал скрип половиц в коридоре,
за дверью. Потом кто-то неловко попробовал открыть мою
дверь. Вскоре эти звуки стихли. Я был еще в полусне, и
первым отчетливым впечатлением стали голоса, донесшиеся
до меня снизу, из кабинета. Их было несколько, и я решил,
что они о чем-то спорят.
Я затаил дыхание, прислушался — и сна как не бывало.
Стоило мне их разобрать, как сама мысль о сне показалась
дикой и нелепой. Они заметно отличались друг от друга, но
всякий знакомый с записью на фонографе сразу узнал бы два
голоса. Я понял, что нахожусь под одной крышей с безымян-
ными тварями из межзвездных пространств. Ошибиться бы-
ло невозможно — голоса громко жужжали и гудели, совсем
как Крылатые в общении с людьми. Повторяю, у них были
разные голоса — разные по тембру, акценту и скорости про-
изношения, но оба принадлежали к этому проклятому пле-
мени.
Я знал и третий, «механический» голос, еще несколько
часов назад говоривший со мной из прибора с усилителем
звука, соединенным с цилиндром, где хранился мозг. И здесь
[ 248 ]
ошибка заведомо исключалась — этот громкий безжизнен-
ный голос с ровными, невыразительными интонациями,
скрежетом и лязгом я при всем желании не смог бы забыть.
В ту пору у меня возник вопрос: неужели причина лишь в
скрежете и лязге, а со мной поздним вечером говорил кто-то
другой, пусть и очень похожий? Но позднее я сообразил, что
любой мозг начнет издавать такие звуки, если его подсоеди-
нят к механическому усилителю с репродуктором, и разница
будет заключаться только в словарном запасе, ритме и темпе.
В споре, очевидно для полноты картины, участвовали и два
человеческих голоса. Один грубоватый и неизвестный мне —
им, судя по всему, говорил кто-то из местных крестьян, — а
второй, звучный, хорошо поставленный, с легким бостон-
ским акцентом,— короче, голос моего провожатого Нойеса.
Я попытался уловить слова, но прочные перекрытия
между этажами искажали их смысл. Вдобавок мне мешал
не прекращающийся ни на секунду шум и грохот в кабине-
те. У меня создалось впечатление, что там полным-полно
живых существ — гораздо больше, чем говоривших. Этот
шум почти невозможно описать, во всяком случае я не на-
шел для него убедительных сравнений. По комнате посто-
янно двигались в разных направлениях — шаги отдаленно
напоминали то ли затрудненный бег по какому-то шерохо-
ватому покрытию, то ли (это определение более конкретно,
хотя тоже неточно) шарканье и топот деревянных подошв
по отполированному паркету. Я не стал строить дальней-
ших предположений относительно расхаживающих по ка-
бинету.
Вскоре я также осознал, что не могу разобрать ни одной
фразы или связать воедино отдельные услышанные слова.
Ко мне в спальню проникали лишь обрывки, в них часто
упоминались имена — Экли и мое собственное, наиболее
четко их произносил «металлический» голос из цилиндра,
соединенного с усилителем звука, но смысл ускользал от
меня, ибо я не знал контекста. Я и сейчас не решаюсь сфор-
мулировать какой-нибудь вывод, понимаю лишь, что на ме-
ня гнетуще подействовали намеки, а не открывшаяся исти-
на. Я всем существом чувствовал ужас этого сборища, но не
[ 249 ]
сумел бы внятно объяснить, в чем он состоял. Любопытно,
что это ощущение зла и богохульства, господствовавшего
в кабинете, полностью противоречило утверждениям Экли
о дружелюбии пришельцев.
Прислушавшись повнимательнее, я начал лучше разли-
чать голоса, хотя суть спора, как и прежде, не доходила до
меня. Однако я смог уловить эмоциональный настрой гово-
ривших. Один из Крылатых, несомненно, главенствовал в
разговоре, тогда как механический голос, несмотря на всю
свою четкость и искусственную громкость, покорно испол-
нял указания жужжащего и о чем-то просил его. Нойес яв-
но старался успокоить и примирить собеседников. Интона-
ций остальных я так и не смог определить. Я не слышал
знакомого сиплого шепота Экли, да и не рассчитывал на
это: приглушенные звуки никак не пробились бы в спальню
сквозь прочные перекрытия.
Я попробовал соединить отдельные слова и другие зву-
ки, соотнеся их с каждым из говоривших. Первую связную
фразу, которую я полностью расшифровал, произнес «ме-
таллический» голос из цилиндра.
(Голос, соединенный с репродуктором.)
«...привез их сам... вернул письма и пластинку... закончил...
принимая во внимание... видел и слышал... черт побери... внелич-
ностные силы... в конце концов... новенький, сверкающий ци-
линдр... Боже правый...»
(Первый жужжащий голос.)
«...время, которое мы остановили... маленький и человечес-
кий... Экли... мозг... говорящий...»
(Второй жужжащий голос.)
«...Ньярлатхотеп... Уилмарт... пластинка и письма... дешевый
трюк...»
(Нойес.)
(Какое-то неудобопроизносимое слово, возможно имя, что-то
вроде «Н’ян — Ктхун».)
«...безболезненно... мирно... пару недель... театрально... уже го-
ворил вам об этом...»
[ 250 ]
(Первый жужжащий голос.)
«...не имеет смысла... первоначальный план... эффекты... Ной-
ес сможет проследить... Круглый холм... новый цилиндр... маши-
на Нойеса...»
(Нойес.)
«...ладно... все ваше... вот здесь... отдых... место...»
Несколько голосов заговорили одновременно.
Все слилось, и слова невозможно разобрать.
Шаги, шум, странный, беспорядочный грохот и громкое
шарканье.
Странный звук, — очевидно, кто-то взмахнул крыльями.
Шум мотора во дворе, звуки отъезжающего автомобиля.
Тишина.
Вот и все, что я расслышал, неподвижно лежа в постели,
в спальне на втором этаже особняка Экли, окруженного
дьявольскими холмами. Я был одет и сжимал в правой руке
револьвер, а левой держал карманный фонарь. Как я уже
сказал, спать я больше не мог, но какая-то непонятная сила
точно приковала меня к постели, и я продолжал лежать,
когда эхо отзвучавших голосов уже давно смолкло. Слыша-
лось лишь тиканье старинных коннектикутских часов, от-
бивавших свой ритм где-то далеко внизу, да еще прерывис-
тый храп. Наверное, Экли крепко уснул после непонятной
ночной встречи, и меня это ничуть не удивило.
Я терялся в догадках и не понимал, что мне теперь
делать. В конце концов, что нового я успел узнать из об-
рывков их спора? На что мне еще оставалось рассчиты-
вать? Разве мне не было известно, что Крылатые стали
желанными гостями на ферме Экли и вправе являться сюда
в любое время? Несомненно, Экли удивил их внезапный
приход. Но ведь причина в другом, что-то иное ошеломило
и до смерти перепугало меня, вновь пробудив подозрения
и тревогу, словно я соприкоснулся с чем-то гротескным и
чудовищным. Я страстно желал проснуться чуть позже
и поверить, что видел сон. Думаю, что мое подсознание
оказалось более чутким и сработало точнее сознания, не
сумевшего разобраться в сути событий. Но как быть с Эк-
[251]
ли? Ведь он мой друг и непременно выступил бы в мою
защиту, попытайся кто-нибудь из них ущемить или оби-
деть меня. Его мирное похрапывание вдруг показалось мне
нелепым и неуместным.
А может быть, они загипнотизировали Экли и восполь-
зовались им, как наживкой, чтобы поймать меня на крю-
чок и завладеть письмами, фотографиями и записью на
фонографе? Неужели они хотят прооперировать, то есть
фактически уничтожить нас обоих, потому что мы слиш-
ком много знаем? Я вновь подумал о ситуации, резко из-
менившейся за последние дни, — о череде отчаянных пи-
сем Экли и его новом, спокойном и уверенном послании.
Инстинкт подсказывал мне — здесь что-то не так. Все бы-
ло иначе, чем казалось. Взять хотя бы этот едкий и горь-
кий кофе, который я вылил в раковину, — возможно, кто-
то из них попытался меня отравить? Мне нужно было
немедленно переговорить с Экли и привести его в чувство.
Они околдовали его рассуждениями о космических откры-
тиях, но теперь он обязан прислушаться к голосу разума.
Мы должны избавиться от них, пока не поздно. Если его
воля сломлена и он не способен освободиться от их чар, я
постараюсь ему помочь. Ну а если мне не удастся убедить
его уехать отсюда, я, по крайней мере, выберусь сам. Уве-
рен, он разрешит мне воспользоваться его «фордом» и ос-
тавить его в гараже в Брэттлборо. Я же видел, что машина
стоит в сарае, его дверь не была заперта, она открыта и
сейчас, когда опасность миновала. Да, похоже, с машиной
все в порядке, и я смогу на ней доехать. Неприязнь к
Экли, которую я ощутил во время нашего вечернего раз-
говора и после него, мгновенно исчезла. Его положение
ничуть не лучше моего, и мы должны бороться сообща.
Я знал, как плохо он себя чувствует, и с отвращением по-
думал о том, что мне придется его разбудить, но был про-
сто обязан это сделать. Я не мог оставаться здесь до утра.
Наконец я собрался с силами, растянулся и напряг мус-
кулы, чтобы встать. Вскочив с постели, я поднял и надел
шляпу, взял чемодан и стал спускаться по лестнице с за-
жженным фонарем. Я по-прежнему сжимал в правой руке
[ 252 ]
револьвер, а левой подхватил чемодан и фонарь. Не пони-
маю, к чему была вся эта предосторожность, ведь в доме,
кроме меня и спящего хозяина, никого не осталось.
Я на цыпочках сошел по скрипучим ступеням в холл
и, отчетливее услышав храп, сообразил, что Экли, должно
быть, перебрался в расположенную по левую сторону гос-
тиную. Туда я еще ни разу не заходил. Справа чернел вход
в кабинет, откуда совсем недавно до меня доносились го-
лоса. Я распахнул незапертую дверь в гостиную, высветил
фонарем дорожку к месту, откуда слышался храп, и напра-
вил его луч к лицу спящего. Но в следующую секунду я
отпрянул, повернулся и начал по-кошачьи пятиться к вы-
ходу. Предосторожность взяла верх над доводами разума,
и я беспрекословно повиновался инстинкту. На софе ле-
жал не Экли, а мой бывший провожатый Нойес.
Я не успел разобраться в случившемся, но здравый смысл
подсказывал мне, что я должен поскорее выбраться отсюда и
незаметно скрыться. Выйдя в холл, я бесшумно закрыл дверь
в гостиную. Нойес крепко спал, и я его не потревожил. По-
том я столь же осторожно вошел в кабинет, надеясь найти
там спящего или бодрствующего Экли. В углу стояло его лю-
бимое кресло-качалка. Пока я приближался к нему, луч фо-
наря высветил массивный стол с дьявольскими цилиндрами,
и я услышал гул приборов. Усилитель звука находился ря-
дом, и его можно было в любой момент подключить к ним.
Очевидно, там помещался мозг, голос которого донесся до
меня во время этого пугающего разговора. На мгновение у
меня возник соблазн включить усилитель звука и узнать, что
мне сейчас скажут.
Я подумал, что ему известно о моем приходе, а все зву-
ковые и визуальные приборы уже успели зафиксировать
свет фонаря и скрип половиц от моих шагов. Но, пораз-
мыслив, я все-таки не стал рисковать и ввязываться в оче-
редную авантюру. Я бросил рассеянный взгляд на новень-
кий цилиндр с именем Экли, который еще вечером заме-
тил на полке. Хозяин сказал тогда, чтобы я его не трогал.
Теперь я сожалею о собственной робости. Мне следовало
бы включить прибор и выслушать все от начала и до кон-
[ 253 ]
ца. Одному Богу ведомо, какие тайны открылись бы мне,
какие страшные сомнения подтвердились бы и на какие
вопросы я получил бы ответ! Но, возможно, судьбе было
угодно меня пощадить, и я ничего не узнал.
Я направил луч фонаря в угол, где, как полагал, должен
был находиться Экли, но, к моему изумлению, кресло ока-
залось пусто. В нем никто не спал и не бодрствовал. На
полу лежал халат, и его складки чуть заметно колыхались.
Рядом с ним валялись желтый шарф и огромные бинты, так
поразившие меня при первой встрече. Я размышлял о том,
куда мог деться Экли и почему он вдруг поспешил изба-
виться от своего «больничного» облачения. Внезапно я по-
чувствовал, что в комнате больше нет ни вибрации, ни затх-
лого запаха. Чем же они были вызваны? Странно, но я
ощущал их только в присутствии Экли, и особенно сильно
рядом с его креслом. А вот в других комнатах и даже в
коридоре они полностью отсутствовали. Я немного посто-
ял, направляя луч фонаря в разные углы кабинета и пыта-
ясь подыскать происшедшему хоть какое-то объяснение.
О господи, если бы я спокойно вышел и не стал высвечи-
вать фонарем пустующее кресло-качалку! Но все сложилось
иначе, и мне пришлось забыть о спокойствии. Я не выдержал
и негромко вскрикнул, должно быть нарушив покой стража
этого дома, спящего в комнате по ту сторону коридора, хотя и
не разбудив его. Мой выкрик и мерное похрапывание Нойеса
были последними звуками, услышанными мной на мертвен-
но-тихой ферме под горой, поросшей темным лесом. Этот
центр транскосмического ужаса затерялся среди заброшен-
ных зеленых холмов и бормочущих невнятные проклятия ру-
чьев, на старой крестьянской земле, похожей на спектр.
Удивительно, что, выбежав из дома, я не выронил фо-
нарь, чемодан и револьвер и как-то сумел их удержать.
Мне хотелось бесшумно выскользнуть отсюда, и, кажется,
я сумел это сделать. Приблизившись к сараю, я сел в ста-
ренький «форд», завел мотор и поехал на видавшей виды
машине куда глаза глядят. Мне хотелось лишь одного —
очутиться этой темной, безлунной ночью в полной без-
опасности. Моя поездка превратилась в безумную гонку,
[ 254 ]
достойную рассказов Эдгара По, стихов Рембо или рисун-
ков Доре, но наконец я добрался до Тауншенда. Вот и все.
Если я до сих пор здоров и мой рассудок не помутился,
то мне крупно повезло. Иногда я со страхом думаю о бу-
дущем, о том, чего от него можно ожидать, особенно после
знаменательного открытия новой планеты Плутон.
Как уже упоминалось, я вновь направил луч фонаря на
пустующее кресло, успев обшарить весь темный кабинет.
И тут мне бросились в глаза лежавшие на сиденье вещи.
В первый раз я не обратил на них внимания, да это и по-
нятно — их скрывали складки просторного халата. Поли-
цейские, позднее прибывшие на ферму, тоже не нашли этих
трех предметов. Сами по себе они вряд ли смогли бы испу-
гать, о чем я, кажется, также говорил выше. Суть в том, к
каким выводам они невольно подталкивали. Даже сейчас
меня не оставляют сомнения, и я готов понять скептиков,
считающих мой рассказ фантазией, результатом нервного
расстройства или галлюцинацией.
Эти три предмета были отлично сделаны, я бы сказал
с каким-то поистине дьявольским умением и аккуратнос-
тью. С помощью металлических приспособлений они мог-
ли прикрепляться к любой органической структуре, и я бы
не отличил их от настоящих. Надеюсь, искренне надеюсь,
что какой-то неведомый мастер вылепил их из воска, хотя
таящийся в глубине моей души ужас подсказывает мне
совсем иной ответ. Боже правый! Шепчущий во тьме с
этим затхлым запахом и вибрацией! Прорицатели, эмисса-
ры, подмена, пришельцы... жуткое, назойливое жужжание...
и все время новенький, сверкающий цилиндр стоял на пол-
ке... несчастное дьявольское отродье... Поразительные от-
крытия в хирургии, биологии, химии и механике...
Ибо в кресле лежали как две капли воды похожие на
настоящие, не отличимые от них ни под одним микроско-
пом лицо и руки Генри Уэнтуорта Экли.
ГРЕЗЫ В ВЕДЬМОВСКОМ ДОМЕ
Уолтер Гилман был не в силах разобраться, то ли грезы
ввергают его в лихорадку, то ли лихорадка навевает ему
грезы. Во всем прятался тяжелый болезненный ужас древ-
него города и заплесневелой мансарды под двускатной кры-
шей, где он писал, читал и сражался с цифрами и форму-
лами, если не метался в жару на узкой железной кровати.
Его слух стал необыкновенно и почти невыносимо чувст-
вительным, и он уже давно остановил дешевые часы на
камине, ибо их тиканье действовало ему на нервы, словно
артиллерийская канонада. По ночам стоило немного пошу-
меть погруженному во тьму городу, завозиться злым кры-
сам в изъеденном червями подвале или заскрипеть неви-
димой балке в старом доме, и ему уже казалось, что вокруг
грохочет ад. Во тьме всегда много неожиданных звуков —
и все же иногда ему не удавалось уберечься от страха, если
объяснимый шум, который он слышал, не заслонял и не
заглушал более слабые звуки, которые таились в нем.
Он жил в неизменном, овеянном преданиями городе
Аркхеме с его двускатными крышами, которые качаются
и оседают над чердаками, где ведьмы прятались от коро-
левских слуг в давние темные колониальные времена. Не
было в городе места более погруженного в мрачное про-
шлое, чем чердачная комната, в которой он находился, —
ибо как раз в этом доме и в этой самой комнате жила
старая Кезия Мейсон, чье исчезновение в последнюю ми-
нуту из салемской тюрьмы никто не мог объяснить. Это
случилось в 1692 году — стражник помешался и долго бол-
тал потом о белозубом, покрытом шерстью существе, вы-
скочившем из каморки Кезии, и даже Коттон Мэзер не
[ 256 ]
понял, что означают овалы и углы, начерченные на камен-
ных стенах чем-то красным.
Наверное, Гилману не стоило так много учиться. По-
стевклидово исчисление и квантовая физика могут свести
с ума кого угодно; и если к тому же сочетать их с фольк-
лором и пытаться проникнуть в глубины многомерной ре-
альности, на которые намекает нечисть из страшных ска-
зок и россказней у камелька, то нелепо надеяться, что не
скажется умственное напряжение. Гилман приехал из Га-
верхилла, но, лишь начав учиться в Аркхемском универ-
ситете, он начал соединять свою математику с фантасти-
ческими преданиями о давнем колдовстве. Что-то витав-
шее в воздухе старинного города постепенно сказалось на
воображении юноши. Профессора в Мискатонике настой-
чиво советовали ему не перенапрягаться и сами несколько
сократили его курс. Более того, они перестали консульти-
ровать его по поводу сомнительных старых книг и запре-
тных рукописей, хранившихся под замком в подвале уни-
верситетской библиотеки. Однако все эти предосторожности
были предприняты слишком поздно, так что Гилман успел
кое-что прочитать в ужасном «Некрономиконе» Абдулы
Альхазреда, фрагментарной «Книге Эйбона» и запрещен-
ной книге «Unaussprechlichen Kulten» фон Юнцта, соотно-
сившееся с его теоретической формулировкой свойств кос-
моса и связи известных и неизвестных пространств.
Для него не осталось неведомым, что его комната находит-
ся в старом ведьмовском доме,— собственно, поэтому он снял
ее. В архивах графства Эссекс можно было много прочитать о
суде над Кезией Мейсон, и то, в чем она под пыткой призна-
лась судьям Ойеру и Терминеру, захватило Гилмана целиком.
Судье Гаторну она рассказала о линиях и зигзагах, которые
могут идти дальше пределов известного нам пространства, не
забыв сообщить, что эти линии и зигзаги часто использова-
лись на определенных полночных собраниях в темной долине
из белого камня возле горы Медоу и на необитаемом островке
посреди реки. Рассказала она и о Черном человеке, и о своей
клятве, и о своем новом тайном имени Наав. Потом она нари-
совала эти знаки на стене своего узилища и исчезла.
9 Грезы в ведьмовском доме
[257]
Гилман верил во все связанное с Кезией и ощутил стран-
ное волнение, когда узнал, что ее дом все еще цел, несмот-
ря на прошедшие двести тридцать пять лет. А услышав в
Аркхеме приглушенные разговоры о постоянном появле-
нии Кезии в старом доме и на узких улочках, о странных
человеческих отпечатках зубов, оставленных на телах спя-
щих, о детских криках накануне Вальпургиевой ночи и
Дня Всех Святых, о вони, шедшей из мансарды в старом
доме сразу после этих дат, о маленьком пушистом суще-
стве с острыми зубами, которое бродило по разрушающе-
муся дому и по городским улицам и с любопытством об-
нюхивало людей в темные часы перед рассветом, он поста-
вил любой ценой заполучить себе жилье в ее доме. Снять
комнату не составило труда, ибо почти никто не хотел в
нем жить, тем более за него платить, поэтому запрошенная
сумма была совсем не большой. Гилман и сам не мог бы
сказать, что хотел найти там, но он твердо знал, что хотел
жить в доме, где в силу каких-то более или менее неожи-
данных обстоятельств обычная старуха из семнадцатого сто-
летия получила доступ в такие математические глубины,
которые остались недоступными даже Планку, Гейзенбер-
гу, Эйнштейну и де Зиттеру.
Он обследовал все деревянные и оштукатуренные по-
верхности, не закрытые обоями, в поисках тайных рисун-
ков и через неделю твердо установил, что Кезия занима-
лась колдовством в восточной комнате на чердаке. С само-
го начала эта комната была свободной — в ней никто не
хотел жить, — однако поляк-владелец сдал ее не очень охот-
но. Тем не менее с Гилманом ровным счетом ничего не
происходило, пока не случилась лихорадка. И призрак Ке-
зии не бродил по темным коридорам и комнатам, и покры-
тое шерстью существо не залезало на мрачный чердак об-
нюхивать его, и записи заклинаний оставались все такими
же недостижимыми. Иногда Гилман отправлялся на про-
гулку по лабиринту немощеных вонючих улочек с жутко-
ватыми небелеными домами неведомых времен, которые
качались, скрипели и насмешливо подмигивали ему свои-
ми узкими решетчатыми окошками. Ему было известно,
[258]
что когда-то в них происходили странные вещи, и теперь
казалось, когда он глядел на фасады, что не все из страш-
ного прошлого осталось позади, — во всяком случае, в са-
мых узких, самых темных, самых нелепых закоулках. Два
раза Гилман добирался до зловещего острова на реке и
зарисовывал странное расположение поставленных рядами
и покрывшихся мхом серых камней, происхождение кото-
рых было загадочным и исторически неопределимым.
Комната Гилмана была просторной и довольно стран-
ной формы; северная стена располагалась под острым уг-
лом к восточной стене, так что комната представляла со-
бой срезанный с одной стороны прямоугольник, и потолок
плавно наклонялся в том же направлении. Трудно было не
заметить здесь крысиную нору и следы, оставленные дру-
гими постояльцами, однако никакого доступа — или наме-
ка на когда-то существовавший доступ — в пространство
между косо поставленной стеной и нормальной внешней
стеной на северной стороне заметно не было, хотя если
смотреть извне, то было видно, где располагалось заколо-
ченное в стародавние времена окно. Нельзя было добрать-
ся и до чердака наверху со скошенным полом. Когда Гил-
ман поднялся по лестнице на доступную часть чердака,
всю в паутине, он обнаружил там следы бывшего дверного
проема, накрепко забитого досками, для надежности за-
колоченными большими деревянными гвоздями, какими
пользовались в колониальную эпоху. Никакими уговорами
не удалось добиться от бесстрастного хозяина разрешения
осмотреть недоступные углы.
С течением времени Гилман сосредоточил все свое вни-
мание на скошенной стене и покатом потолке, ибо он на-
чал понемногу разбираться в странных углах, имевших оп-
ределенное математическое значение, как будто предлагав-
шее ключ к решению загадки. У старухи Кезии, полагал
Гилман, имелись все основания жить в комнате странной
планировки, ведь как раз через какие-то углы она, насколько
известно, покинула пределы известного нам мира. Посте-
пенно его интерес к доступным пространствам за скошен-
ной стеной и наклонным потолком ослабел, ибо стало оче-
[ 259 1
видно, что они имеют непосредственное отношение к его
комнате.
Лихорадка и бред начались в феврале. Очевидно, ка-
кое-то время странные углы в комнате Гилмана оказывали
на него почти гипнотическое действие, и с приближением
суровой зимы он стал, как сам заметил, все более напря-
женно вглядываться в угол, где наклонный потолок встре-
чался с нижним краем скошенной стены. Примерно в этот
период его начала всерьез беспокоить невозможность скон-
центрироваться на университетских занятиях, тем более
что не за горами были экзамены. Однако не в меньшей
степени его мучил и обострившийся слух. Его жизнь со-
провождалась постоянной и почти нестерпимой звуковой
какофонией, в которой он с ужасом различал другие зву-
ки — возможно, из запредельной жизни, — трепетавшие на
грани слышимости. Из реальных шумов больше всего ему
досаждало крысиное шуршание за древними перегородка-
ми. Иногда их царапанье производило впечатление не ос-
торожного, а, наоборот, нарочитого действия. Когда шур-
шание доносилось из-за скошенной северной стены, то со-
единялось с сухим треском, а когда с чердака, то Гилман
весь сжимался, словно в ожидании кошмара, который лишь
ждал своего часа, чтобы поглотить его целиком.
В своих бредовых грезах Гилман переходил черту блед-
ной реальности и чувствовал, что рано или поздно его за-
нятия математикой и фольклором должны дать какой-то
результат. Слишком много он думал о просторах, лежащих
за пределами известного нам трехмерного мира, о которых
узнал из своих занятий, и о том, что, возможно, старуха
Кезия Мейсон — ведомая потусторонней силой — отыскала
дверь в эти просторы. Пожелтевшие официальные записи
ее признаний и речей ее обвинителей хранили информацию
о вещах, недоступных обычным людям,— а описания юрко-
го маленького существа, покрытого шерстью и как-то свя-
занного с ней, несмотря на некоторые немыслимые подроб-
ности, и вовсе были предельно натуралистичны.
Это существо, размерами с большую крысу и прозван-
ное городскими остроумцами Бурым Дженкином, по-ви-
[ 260 ]
димому, было плодом случившегося в 1692 году всеобщего
помешательства, потому что не меньше одиннадцати чело-
век сообщили тогда о том, что видели его. Позже такое
тоже случалось, и так называемые очевидцы не скупились
на противоречивую и сбивающую с толка информацию.
Они утверждали, что у существа была длинная шерсть и
по виду он было как крыса, но лицо у него, с острыми
зубами и бородой, напоминало человеческое, так же как
маленькие лапки напоминали человеческие ручки. Оно но-
сило послания от старухи Кезии к дьяволу и обратно и
было вскормлено ведьмовской кровью, которую пило по-
вампирски. Говорило оно мерзко хихикая, но зато на всех
земных языках. Из всех немыслимых чудовищ, являвших-
ся Гилману в его грезах, ни одно не наполняло его таким
ужасом и отвращением, как этот богопротивный крошеч-
ный гибрид, чей облик в посещавших Гилмана бредовых
видениях был в тысячу раз кошмарнее, чем все известное
юноше из древних книг и современных слухов.
В своих грезах Гилман уносился в беспредельные про-
сторы странно расцвеченного сумрака и несоотносимых бес-
порядочных звуков; в те просторы, чью материальную ос-
нову и гравитационные особенности, не говоря уж об их
соотношении с его собственной персоной, он не был в си-
лах объяснить. Гилман не ходил там и не карабкался вверх,
не летал и не плавал, не ползал на четвереньках и не пол-
зал как червяк, и все же у него постоянно было ощущение,
что его движение одновременно свободное и несвободное.
О своем облике он не мог судить объективно, ибо его ру-
ки, ноги, торс были как бы отрезаны странными особен-
ностями тамошней перспективы, однако он чувствовал, что
его физическое тело, руки-ноги чудесным образом изме-
нились и теперь были как бы под углом — но не без опре-
деленной, хотя и гротескной похожести на нормальные про-
порции.
Посещаемые Гилманом просторы ни в коем случае нель-
зя было назвать пустыми, наоборот, в них было тесно от
нечто невообразимой раскраски и с непонятными углами,
органического и неорганического происхождения. Некото-
[261 ]
рые из органических объектов будили в нем неясные вое*
поминания, хотя он не мог бы ясно сформулировать, что
ему виделось в их саркастически пародийных очертаниях.
Позднее Гилман научился различать разные категории ор-
ганических объектов, каждая из которых как будто имела
собственные и совершенно отличные от других линию по-
ведения и базовую мотивацию. Из этих категорий одна
показалась ему состоящей из объектов немножко менее
алогичных и беспорядочных в своем движении, чем объ-
екты других категорий.
Все — органического и неорганического происхожде-
ния — объекты были недоступны описанию и даже пони-
манию. Иногда Гилман сравнивал неорганические предметы
с призмами, лабиринтами, созвездиями кубов и плоскос-
тей и циклопическими зданиями, а органические поража-
ли его воображение как собрания пузырей, осьминогов,
сороконожек, живых индийских идолов и замысловатых
арабесок, оживленных в виде змей. Все, что он видел, было
невыразимо кошмарным и угрожающим; и когда одно из
этих собраний существ своим движением подтверждало,
что заметило чужака, его охватывал ни с чем не сравни-
мый ужас, от которого он просыпался. Объяснить, как эти
органические соединения передвигались, Гилман не мог,
как не мог объяснить и свои передвижения. Со временем
он узнал еще одну тайну: некоторые объекты неожиданно
появлялись из пустого пространства и так же неожиданно
исчезали в нем. Стоявшие в том пространстве визг, крик,
рев не поддавались анализу, так что было невозможно опре-
делить ни высоту звуков, ни их тембр, ни ритм, однако
изменения в них происходили как будто одновременно с
едва заметными изменениями в органических и неоргани-
ческих объектах. Гилмана мучил постоянный страх, что
шум может достигнуть невыносимого для человеческого
уха уровня интенсивности в пределах своих постоянных
и неуловимых колебаний.
Однако не в этих чуждых человеку вихрях Гилман за-
метил Бурого Дженкина. Это отвратительное маленькое
чудовище приберегалось для более ярких и впечатляющих
[ 262 ]
грез, в которые он погружался, прежде чем окончательно
заснуть. Гилман лежал в темноте, стараясь не спать до тех
пор, пока старинная комната не освещалась слабыми лу-
чами и в фиолетовом тумане не сходились многоугольные
плоскости, коварно захватывавшие его мозг. Кошмарное
существо выскакивало из крысиной норы в углу и по про-
гибающемуся полу из широких досок топало к кровати с
выражением злобного ожидания на бородатом человечес-
ком личике; но, к счастью, это видение таяло в воздухе,
прежде чем существо успевало обнюхать Гилмана. У Бу-
рого Дженкина были дьявольски длинные острые собачьи
клыки. Каждый день Гилман старательно заделывал дыру,
и каждую ночь законные обитатели дома освобождали ее,
чего бы это им ни стоило. Однажды он заставил хозяина
обить ее железом, но ночью крысы прогрызли новую дыру,
выпихнув или притащив в комнату совсем крошечный ку-
сочек кости.
Гилман не рассказал о своей лихорадке врачу, ибо знал,
что не сумеет сдать экзамены, если ему придется пересе-
литься в лазарет, когда каждый час на счету. В итоге он
провалил математику и общую психологию, однако у него
еще оставалась надежда рассчитаться с хвостами до конца
семестра.
В марте в его грезы вторгся новый элемент, и к кош-
мару в виде Бурого Дженкина присоединилось неясное пят-
но, которое росло и росло, все больше становясь похожим
на согбенную старуху. Это расстроило Гилмана больше,
чем он мог бы предположить, однако, подумав, он решил,
что это древняя карга, которую он пару раз встречал на
темных улицах возле заброшенного причала. Ее злобный,
насмешливый и ничем не мотивированный пристальный
взгляд бросал его в дрожь — особенно в первый раз, когда
огромная крыса, выскочившая из соседней улицы, почему-
то навела его на мысль о Буром Дженкине. «А теперь, —
подумал Гилман, — мои нервические страхи отражаются
в ночных грезах».
Гилману не приходило в голову отрицать влияние ста-
рого дома на свое состояние, однако остатки прежнего ин-
[ 263 ]
тереса к потустороннему удерживали его в мансарде. Тем
не менее он утверждал, что причиной его ночных фанта-
зий является единственно лихорадка, и когда он избавит-
ся от нее, то избавится и от кошмарных видений. Одна-
ко видения были удивительно жизненные и убедительные,
правда стоило ему очнуться, и у него оставалось ощуще-
ние, что явилось ему гораздо больше, чем он запомнил.
Так, ему казалось, и это было неприятно, будто он разго-
варивал с Бурым Дженкином и старухой и будто бы они
уговаривали его куда-то отправиться с ними, чтобы встре-
титься с третьим существом, обладающим куда большей
властью.
К концу марта Гилман приналег на математику, хотя
другие предметы тоже сильно его беспокоили. В основном
благодаря интуиции ему удалось решить Римановы урав-
нения и удивить профессора Апхема своим пониманием
четвертого измерения и других проблем, которые ставили
в тупик всех остальных студентов. Однажды вечером раз-
разился теоретический спор о возможной кривизне в кос-
мосе, о приближении и даже контакте нашей части космо-
са с другими его регионами такими отдаленными, как са-
мые дальние звезды, или даже трансгалактические бездны,
или даже неправдоподобно дальние и лишь предположи-
тельно существующие космические тела за пределами эйн-
штейновского непрерывного космического времени. Речь
Гилмана вызвала всеобщее восхищение, несмотря на то что
некоторые из его гипотетических иллюстраций стали при-
чиной усилившихся слухов, которые никогда не прекраща-
лись, о странностях его нервной системы и уединенной
жизни. Ученые лишь качали головами над его высказан-
ной всерьез теорией о том, что человек может — если по-
лучит математические знания, ныне недоступные просто-
му смертному, — по своей воле перейти с Земли на любое
другое небесное тело, которое находится на той же беско-
нечной линии в космическом пространстве. В таком пере-
мещении подразумеваются два этапа: сначала надо выйти
из трехмерного, известного нам, пространства, а потом вер-
нуться назад в трехмерное пространство, но в другом ме-
[ 264 ]
сте, возможно из бесконечной дали. Это можно сделать,
сохранив себе жизнь, что, в общем-то, понятно. Любое су-
щество из любой точки трехмерного пространства может
выжить в четырехмерном пространстве, и его выживание,
относящееся ко второму этапу, зависит от того неизвест-
ного места в трехмерном пространстве, которое оно выбе-
рет для возвращения. Обитатели некоторых других пла-
нет, вероятно, могут жить не только на своей планете, но
и на других — даже на планетах, принадлежащих другим
галактикам или схожим пространственным фазам другого
времени, — хотя, конечно же, должны быть в избытке не-
заселенные, но математически вычисленные космические
тела и зоны.
Возможно также, что жители данной пространственной
сферы сумели осуществить переход во множество неиз-
вестных и пока непостижимых сфер дополнительных или
бесконечно многих измерений — будь они внутри или сна-
ружи данного времени, — и это положение также верно.
Об этом можно спорить, однако несомненно, что мутация,
требуемая для перехода с одной заданной планеты на дру-
гую, более высокого развития, не разрушает биологичес-
кую структуру, как мы ее понимаем. У Гилмана не было
доказательств для прояснения его последнего утверждения,
однако некоторая туманность в этом вопросе перевешива-
лась абсолютной ясностью в других. Профессору Апхему
особенно понравилось, как он увязал высшую математику
с определенными стадиями в колдовстве, передаваемом из
поколения в поколение с несказанных времен — челове-
ческих и дочеловеческих, — когда знание космоса и его
законов было лучше нашего.
К первому апреля Гилман всерьез забеспокоился отто-
го, что никак не мог избавиться от лихорадки. Огорчили
его также разговоры соседей о том, что он ходит во сне.
Похоже было, будто он по ночам в определенные часы
вставал с кровати, и мужчина, снимавший нижнюю ком-
нату, просыпался от шума над головой. Он же рассказывал
и о стуке ботинок, но уж в это Гилман не поверил, потому
что ботинки и вообще вся его одежда были утром там же,
[ 265 ]
где он оставлял их вечером. В старом зловещем доме что
только не почудится — вот и сам Гилман, даже при днев-
ном свете, не сомневался, что звуки, не только крысиное
шуршание, доносятся из неведомой тьмы за скошенной сте-
ной и наклонным потолком. Его патологически чуткие уши
улавливали еле слышные звуки шагов на заколоченном
неведомо когда чердаке над его головой, а иногда он даже
словно воочию видел тех, кто там ходил.
Итак, Гилману стало известно, что он превратился в
лунатика, ибо дважды его комната пустовала, хотя одежда
оставалась на месте. Об этом ему заявил Фрэнк Элвуд,
один из студентов, который по бедности был вынужден
жить в том же жалком и не пользующемся популярностью
доме. В рассветные часы Элвуд обычно уже занимался и,
не разобравшись в дифференциальных уравнениях, отпра-
вился к Гилману за помощью, но обнаружил его комнату
пустой. С его стороны было несколько бестактно открыть,
не дождавшись ответа, незапертую дверь, однако ему от-
чаянно требовалась помощь, и он подумал, что Гилман не
очень рассердится, если его осторожненько разбудить. Но
Гилмана в комнате не оказалось, а когда он услышал от
Элвуда о своем отсутствии, сам подивился, где он мог хо-
дить босой и раздетый. И тогда он решил разузнать по-
больше о своих отлучках, если не прекратятся разговоры
о его лунатизме, а для этого посыпал пол в коридоре му-
кой, чтобы посмотреть, куда приведут следы. Выйти из
комнаты можно было только через дверь, потому что за
узким окном ногу поставить было не на что.
Наступил апрель, и обостренный лихорадкой слух Гил-
мана уловил молитвенные причитания суеверного механи-
ка по ткацким станкам Джо Мазуревица, занимавшего ком-
нату на первом этаже. Это он рассказывал длинные и бес-
связные истории о призраке старухи Кезии и шмыгающем
носом покрытом мехом существе с острыми клыками и
говорил, будто временами они так часто начинают наве-
дываться к нему, что спасает его лишь серебряный крес-
тик, подаренный ему на этот случай отцом Иваницким из
церкви Святого Станислава. Вот и теперь он истово мо-
[ 266 ]
лился, потому что приближался ведьмовской шабаш. В ка-
нун первого мая была Вальпургиева ночь, когда самые чер-
ные силы ада выходили на поверхность и все рабы сатаны
собирались для проведения отвратительных обрядов и со-
вершения богопротивных дел.
В Аркхеме это было самое плохое время, даже несмот-
ря на то что образованные обитатели Мискатоник-авеню,
Хай-стрит и Салтонстолл-стрит делали вид, будто им ни-
чего об этом не известно. Обязательно произойдет что-то
ужасное, и исчезнут один-два ребенка. Джо знал о пред-
стоящих кошмарах, потому что когда-то давно его бабушке
рассказывала о них ее бабушка. В это время лучше всего
молиться и перебирать четки. Три месяца прошло, как Ке-
зия и Бурый Дженкин не подходили близко к комнате
Джо или к комнате Пола Чоинского, вообще нигде не по-
являлись, — и это не предвещало ничего хорошего. Что-то
они задумали.
Шестнадцатого апреля Гилман пришел в кабинет врача
и очень удивился, когда узнал, что у него совсем не такая
высокая температура, как он предполагал. Доктор задал
ему много вопросов и направил к специалисту по нервным
болезням. Гилману оставалось только радоваться, что он
выбрал не университетского врача, который был известен
своей дотошностью. Старик Валдрон, который и прежде
советовал Гилману больше отдыхать, наверняка заставил
бы его забыть о занятиях, а это было невозможно, ибо он
совсем близко подошел к великому открытию в математи-
ке. Он и вправду стоял совсем рядом с границей между
известной вселенной и четырехмерным пространством, и кто
знает, как далеко он еще мог зайти?
Однако, раздумывая об этом, он сам удивлялся, откуда
у него бралась такая уверенность в себе. Неужели это опас-
ное чувство безграничного пространства вселяли в него
формулы, которыми он день за днем исписывал бумагу?
Тйхие, осторожные, воображаемые шаги в замкнутом про-
странстве над головой не давали ему покоя. Вот и теперь
у него опять появилось чувство, будто его настойчиво под-
талкивают к совершению чего-то ужасного, на что он ни-
I 267 1
как не мог пойти. Еще лунатические прогулки! Куда он
отправляется по ночам? И что за странный звук время от
времени пробивается сквозь определимый шум, даже ког-
да на дворе день и Гилману не до сна? Ритмически звук
не совпадает ни с чем на земле, разве лишь, возможно,
с ритмом каких-то неведомых ведьмовских песнопений, и
Гилману становилось страшно при мысли, что он соответ-
ствует далекому ору или реву из чуждых бездн его грез.
Тем временем в его грезах появилась жестокость. Когда
он уже засыпал, ему с дьявольской ясностью являлась злая
старуха, и теперь Гилман знал, что это она пугала его,
когда он бродил в старом городе. Согнутую спину, длин-
ный нос, высохший подбородок трудно забыть, да и бес-
форменная одежда была точно такой, какой он ее запо-
мнил. На лице у нее было выражение безмерной злобы и
одновременно торжества, а когда он просыпался, то пом-
нил, как ему угрожал и его убеждал каркающий голос. Он
должен встретиться с Черным человеком, чтобы они все
вместе отправились к трону Азатота в центре дальнего хао-
са. Так она говорила. Он должен расписаться собственной
кровью в книге Азатота и взять себе новое тайное имя,
если уж его предпринятые на свой страх и риск изыскания
зашли так далеко. Удерживало же Гилмана от похода с
нею, Бурым Дженкином и Черным человеком к трону Хао-
са, где тоненько и бессмысленно звучат флейты, то, что он
видел имя Азатот в «Некрономиконе» и знал, что это имя
изначального зла, о котором ничего не рассказывалось, по-
тому что оно слишком ужасно.
Старуха всегда появлялась в пустом углу, где наклонный
потолок сходился со скошенной стеной. Похоже, она пред-
почитала делать это возле потолка, а не пола, но с каждой
ночью она подходила все ближе и делалась все отчетливее,
прежде чем грезы рассеивались. С Бурым Дженкином про-
исходило то же самое, пока в конце концов на его желтовато-
белых клыках не появилось пугающе неземное фиолетовое
фосфоресцентное свечение. Его пронзительное противное
хихиканье звенело и звенело в голове Гилмана, и утром он
вспомнил, как тот произносил: «Азатот» и «Ньярлатхотеп».
[ 268]
Уже не в грезах, а в снах все было то же самое, но
виделось четче, и Гилман догадался, что сумеречные безд-
ны вокруг него принадлежали четвертому измерению. Ор-
ганические объекты, передвижения которых уже не каза-
лись столь ужасающе сумбурными и немотивированными,
вероятно, были проекциями живых форм, включая чело-
веческие существа, с нашей собственной планеты. У Гил-
мана не хватало смелости даже попытаться представить,
какими они были в своем измерении и в своем простран-
стве. Два из наименее сумбурно двигавшихся объектов —
довольно большое скопление переливчатых сфероидальных
пузырей и гораздо меньших размеров многогранник неве-
домой расцветки, постоянно и быстро меняющий свои уг-
лы на поверхности, — как будто заметили Гилмана и по-
следовали за ним, скорее, поплыли впереди, когда он сме-
нил направление среди исполинских призм, лабиринтов,
созвездий кубов и плоскостей и квазидомов; но все равно
далекие ор и рев становились все громче и громче, словно
близилась чудовищная кульминация немыслимой силы.
В ночь с девятнадцатого на двадцатое апреля произо-
шло нечто новое. Гилман почти добровольно передвигался
по сумеречным безднам следом за пузырями и маленьким
многогранником, как вдруг обратил внимание на необычно
правильные углы, образованные оказавшимися рядом ги-
гантскими созвездиями призм. В следующее мгновение он
уже был не в бездне, а, весь дрожа, стоял на скале, осве-
щенной ярким зеленым светом. Босой и в пижаме, Гилман
попробовал было сделать шаг и понял, что не в состоянии
двинуть ногой. В кружащихся парах скрывалось все, кро-
ме ближайшего склона, и он съежился при мысли о звуках,
которые могут появиться из паров.
Потом он заметил двух существ, которые с трудом одо-
левали подъем, — старуху и покрытое шерстью маленькое
создание. Ведьма встала на колени и довольно странно
скрестила руки, а Бурый Дженкин на что-то показывал
своей мерзкой, почти человеческой, рукой, которую под-
нял с видимым усилием. Повинуясь импульсу, зародивше-
муся не у него, Гилман потащился в направлении, опреде-
[ 269 ]
ленном руками женщины и указующим перстом малень-
кого чудовища, но не сделал он и трех шагов, как вновь
оказался в сумеречной бездне. Геометрические тела стре-
мительно задвигались вокруг него, и он, почувствовав сла-
бость, провалился в вечность. В конце концов Гилман про-
снулся в своей постели в спланированной чьим-то безум-
ным воображением комнате старого ведьмовского дома.
В то утро у Гилмана не хватило сил пойти в универ-
ситет. Что-то направляло его взгляд в определенное, ничем
не примечательное место, и он не мог заставить себя не
смотреть на некую точку на полу. Утро сменилось днем,
и взгляд Гилмана получил другое направление, а в пол-
день ему удалось превозмочь чужую волю. Около двух
часов Гилман отправился обедать и, шагая по узким улоч-
кам города, вдруг обнаружил, что держит путь на юго-вос-
ток. Сделав над собой еще одно усилие, он зашел в кафе-
терий на Черч-стрит, но, поев, ощутил, что давление на
него стало сильнее.
Гилману пришло в голову, что неплохо бы еще раз про-
консультироваться у специалиста по нервным болезням, —
возможно, его ощущения как-то связаны с сомнамбулиз-
мом, — а тем временем он изо всех сил старался одолеть
колдовство. Вне всяких сомнений, он все еще мог проти-
востоять потусторонним силам, поэтому, хоть ему потре-
бовалась вся его воля, буквально потащился на север по
Гаррисон-стрит. Подойдя к мосту через Мискатоник, Гил-
ман почувствовал, что весь взмок, и, вцепившись в желез-
ные перила, стал смотреть вверх по течению на зловещий
островок, на котором яркое весеннее солнце подчеркивало
правильность линий, очерченных камнями, которые были
положены там в незапамятные времена.
Юноша вздрогнул. Он ясно увидел человека на пус-
тынном острове и, поглядев еще раз, узнал старуху, чей
зловещий облик, на беду, проник в его грезы. Рядом ко-
лыхалась высокая трава, словно в ней ползало какое-то
существо. Едва старуха начала поворачиваться в его сто-
рону, Гилман бросился вон с моста, желая спрятаться в
лабиринте городских улиц. Несмотря на то что остров был
[ 270 ]
далеко, он чувствовал, что насмешливый взгляд скрючен-
ной древней старухи в коричневом платье грозит ему чу-
довищным и неотвратимым злом.
Его все еще тянуло идти на юго-восток, и лишь немыс-
лимым усилием воли Гилману удалось дотащиться до ста-
рого дома и подняться по шаткой лестнице. Несколько
часов он просидел как будто в прострации, потихоньку
переводя взгляд на запад. Около шести часов до его обо-
стренного слуха донеслись молитвенные причитания Джо
Мазуревица, жившего двумя этажами ниже, и в отчаянии,
схватив шляпу, он отправился на освещенные заходящим
солнцем улицы, позволяя чьей-то воле направлять себя,
куда она пожелает. Примерно через час темнота настигла
Гилмана в открытом поле возле ручья Висельника, и над
его головой ярко сверкали весенние звезды. Потребность
куда-то идти постепенно сменилась настойчивой потреб-
ностью как-то прыгнуть в космос, и неожиданно он понял,
где источник овладевших им желаний.
Он был на небе. Некая вполне определенная точка сре-
да звезд заявляла на него права и звала его. Насколько
ему удалось понять, она находилась где-то между Гидрой
и Аргонавтом, и ему стало ясно, что она требует его к себе
с того самого мгновения, как он проснулся в своей постели
вскоре после рассвета. Утром она была в одном месте, по-
том передвинулась на юг, а теперь перемещается на запад.
Что это все значит? Неужели он сходит с ума? Сколько
ему еще терпеть? Вновь взяв себя в руки, Гилман поплел-
ся обратно в старый страшный дом.
Мазуревиц ждал его возле двери и одновременно же-
лал и не желал посвящать его в новые проявления колдов-
ства. Теперь речь шла о ведьмовском свете. Накануне ве-
чером Джо веселился вне дома — в Массачусетсе был День
патриота — и вернулся после полуночи. Возвращаясь до-
мой, он решил поначалу, что у Гилмана в окне темно, а
потом заметил слабое фиолетовое свечение внутри и на-
думал поставить в известность об этом юношу, потому что
все в Аркхеме знали, что именно ведьмовской свет при-
надлежал Кезии и появлялся всегда там, где были Бурый
I 271 ]
Дженкин и сама старая карга. Прежде Джо не говорил об
этом, потому что появление света было знаком пресле-
дования Кезией и ее длиннозубым страшилищем юного
джентльмена. И прежде ему самому, Полу Чоинскому и
владельцу дома Домбровскому иногда казалось, что свет
просачивается между досками, которыми был заколочен
чердак над комнатой Гилмана, но они договорились ничего
не сообщать новому жильцу. И все же джентльмену лучше
перебраться в другую комнату и взять крест у какого-ни-
будь доброго священника, как отец Иваницкий.
Пока Джо пытался что-то бессвязно объяснить, у Гил-
мана перехватило горло от неведомого прежде страха. Он
знал, что Джо был в подпитии накануне вечером, когда
вернулся домой, однако рассказ о фиолетовом свечении в
окне мансарды сильно испугал Гилмана. Такого рода пере-
ливчатое сияние всегда сопровождало старуху и покрытое
шерстью существо в тех самых его грезах, которые пред-
шествовали перемещению в неведомые бездны, и мысль о
том, что его мог видеть еще кто-то, и не во сне, выходила
за рамки здравомыслия. Откуда Джо известны такие стран-
ные вещи? Может быть, Гилман сам рассказал ему, когда
во сне бродил вокруг дома? Нет, ответил Джо, не расска-
зал — но все можно проверить. Не исключено, что Фрэнк
Элвуд тоже кое-что видел, вот только спрашивать у него
Джо не хотелось.
Лихорадка — непонятные видения — сомнамбулизм —
звуки — стремление в небо, а теперь еще, возможно, раз-
говоры во сне! Пора сделать перерыв в занятиях, прокон-
сультироваться у специалиста по нервным болезням и взять
себя в руки. Поднявшись на второй этаж, Гилман остано-
вился у двери Элвуда, но юноши дома не оказалось. С не-
охотой Гилман отправился к себе в мансарду и некото-
рое время просидел в темноте. Его взгляд все еще был
устремлен на юг, и он вдруг обнаружил, что прислушива-
ется, не донесется ли с заколоченного чердака какой-ни-
будь звук, и воображает, как в почти незаметные щели
низкого скошенного потолка просачивается зловещий фио-
летовый свет.
[272 ]
Ночью, когда Гилман заснул, фиолетовый свет был ин-
тенсивнее, чем обычно, и старая ведьма с волосатым су-
ществом, подойдя почти совсем близко, донимали юношу
нечеловеческими криками и дьявольскими жестами, отче-
го он с радостью бросился в неуловимо грохочущие суме-
речные бездны, несмотря на угрожающее преследование
переливчатых пузырей и калейдоскопического многогран-
ника. Потом все изменилось, когда огромные двигающиеся
плоскости на вид скользкой субстанции появились ввер-
ху и внизу, — и это закончилось приступом исступления
и вспышкой неведомого чуждого света, в котором самым
безумным и неразрешимым образом соединились желтый,
карминный цвета и индиго.
Гилман полулежал на высокой террасе с фантастичес-
кой балюстрадой над безграничными джунглями неземных
неправдоподобных пиков, сбалансированных плоскостей,
куполов, минаретов, горизонтальных дисков на островер-
хих башнях и бесчисленных еще более немыслимых кон-
фигураций — из камня и металла, — которые победно свер-
кали в смешанном раздражающем свете, шедшем с по-
лихроматического неба. Поглядев наверх, Гилман увидел
громадные огненные диски разных оттенков, плывшие —
одни ниже, другие выше — над низкими холмами, уходя-
щими за бесконечно далекий и изогнутый горизонт. За его
спиной поднимались, сколько можно было видеть, другие
террасы. Внизу раскинулся необъятный город, и Гилману
оставалось только надеяться, что он не услышит, как тот
шумит.
Поверхность, с которой он легко поднялся, представля-
ла собой испещренный прожилками отполированный ка-
мень, идентифицировать который юноша был не в силах,
а плиты были высечены по какому-то совершенно немыс-
лимому трафарету, однако не поражали своей асиммет-
рией, словно их высекли, основываясь на какой-то незем-
ной симметрии с неведомыми законами. Балюстрада была
Гилману по грудь, легкая, фантастической работы, на ко-
торой через равные небольшие промежутки располагались
маленькие, великолепно сделанные и на редкость нелепые
[273 1
фигурки. И они, и вся ограда были отлиты из какого-то
металла, но его цвет Гилман не смог определить из-за ра-
дужного блеска, о природе которого можно было только
строить предположения. Фигурки представляли собой ма-
ленькие многоугольные и бочкообразные существа с то-
ненькими, раскинутыми во все стороны ручками, отходив-
шими от центрального круга, и с шишками или пузырями
наверху и внизу. Каждая из шишек была окружена пятью
длинными плоскими щупальцами с тремя присосками, на-
подобие морской звезды, — почти горизонтальными, но не-
много изгибающимися по мере удаления от центральной
«бочки». Нижняя шишка была приварена к ограде, но так
непрочно, что несколько фигурок отломились и исчезли
неведомо куда. Высотой они были примерно дюйма четы-
ре с половиной, а остроконечные щупальца достигали мак-
симально двух с половиной дюймов.
Когда Гилман встал босыми ногами на плиты, они ока-
зались горячими. Ему показалось, что он совсем один, и
его первым порывом было подойти к ограде и, несмотря
на головокружение, поглядеть на огромный, беспредель-
ный город, раскинувшийся двумя тысячами футов ниже.
Прислушавшись, он подумал, будто до него доносится рит-
мически не организованная далекая музыка труб, располо-
женных на широкой гряде, что поднималась с узких улиц
внизу, и Гилман пожалел, что не может увидеть жителей
города. Потом из-за сильного головокружения он отвер-
нулся и упал бы на плиты, если бы бессознательно не
ухватился за блестящую ограду. Под правую руку попа-
лась одна из фигурок, и это прикосновение отчасти при-
вело его в чувство. Однако сама экзотическая металличеС’
кая фигурка не выдержала напора и отломилась. Все еще
не совсем придя в себя, Гилман сжимал ее в одной руке,
а другой вцепился в оказавшееся свободным место на глад-
кой ограде.
Но теперь его обостренный слух уловил какие-то зву-
ки, доносившиеся сзади, и юноша обернулся. К нему тихо,
хотя и не предпринимая никаких видимых мер предосто-
рожности, приближалось пять фигур, две из которых были
[ 274 ]
зловещей старухой и волосатым существом с острыми зу-
бами. Остальные три повергли его в шоковое состояние,
ибо были живыми существами около восьми футов рос-
том, но похожими на металлические фигурки с щупальцами
на ограде и передвигавшимися при помощи паукообраз-
ных движений нижних конечностей, словно морская звезда.
Гилман проснулся в своей постели, весь в холодном
поту и со странными ощущениями на лице, в руках и но-
гах. Вскочив, он с лихорадочной торопливостью умылся и
оделся, словно ему было жизненно необходимо как можно
быстрее вырваться из дома. Не имея представления о том,
куда он намерен бежать, Гилман твердо знал, что пожер-
твует занятиями в университете. Странное влечение к не-
коей точке на небе между Гидрой и Арго исчезло, но его
место заняла какая-то другая и более мощная сила. Теперь
его тянуло на север — далеко на север. Гилману было страш-
но ступать на мост, с которого он смотрел на пустынный
остров на Мискатонике, поэтому он направился к мосту
на Пибоди-авеню, по пути довольно часто спотыкаясь, ибо
его зрение и слух были прикованы к очень далекой точке
на чистом голубом небе.
Примерно через час ему удалось более или менее взять
себя в руки, и он понял, что ушел довольно далеко от
города. Вокруг лежали голые солончаки, а дорога вела в
Инсмут — древний опустевший город, который жители Арк-
хема почему-то не желали посещать. Влечение на север не
ослабело, однако Гилману удалось ему противостоять, как
он прежде противостоял влечению на юг, и в конце концов
юноша обнаружил, что может их уравновесить. Вернув-
шись в город и купив на улице кофе, Гилман потащился
в публичную библиотеку и бесцельно пролистал несколько
журнальчиков. Его заметили приятели, выразившие удивле-
ние по поводу неожиданного загара у него на лице, но
Гилман ничего не сказал им о своей прогулке. В три часа
он пообедал в ресторане, обратив внимание на то, что вле-
чение на север как будто уменьшилось, потом убил время
в киношке, несколько раз просмотрев программу, на кото-
рую, в сущности, не обращал внимания.
[ 275 ]
В девять часов он направился домой и неохотно вошел
в древнее жилище, где Джо Мазуревиц продолжал свои
молитвенные причитания, в которых нельзя было понять
ни слова. Гилман поспешил наверх, даже не остановив-
шись, чтобы узнать, не вернулся ли Элвуд. Едва зажегся
неяркий электрический свет, как юношу повергло в шок,
ибо он увидел на столе предмет, которого там прежде не
было. Когда он вновь посмотрел на стол, у него не оста-
лось ни малейших сомнений. На боку — ибо она не могла
стоять — лежала фантастическая, вся в острых углах, фи-
гурка, которую он в своих страшных грезах отломал от
неземной ограды. Она была цела. Многоугольная бочкооб-
разная фигурка с раскинутыми ручками, шишками навер-
ху и внизу и плоскими, слегка изогнутыми щупальцами,
как у морской звезды, отходившими от шишек, — все было
на месте. В электрическом свете металл был переливчато-
го серого цвета с зелеными вкраплениями, и Гилман, не-
смотря на испытываемые им ужас и отвращение, заметил
надлом на одной из шишек, там, где она была прежде при-
креплена к ограде из его грез.
Только из-за ставшего уже привычным оцепенения в та-
ких ситуациях Гилман не заорал во все горло. Такое соедине-
ние грез и реальности было невыносимым. Все еще в полу-
беспамятстве, он схватил фигурку и помчался вниз к хозяи-
ну дома Домбровскому. Сквозь стены все еще доносились
молитвенные причитания суеверного механика, но Гилман
не обратил на них внимания. Хозяин оказался дома и добро-
душно приветствовал гостя. Нет, прежде он не видел ничего
подобного и ничего об этом не знает. Однако жена говорила,
что нашла забавную железяку, когда стелила днем постели.
Может, это она и есть? Домбровский позвал жену, и та, пере-
валиваясь, вошла в комнату. Да, это она. Лежала в постели
молодого джентльмена — рядом со стеной. Очень странная
на вид, но у молодого джентльмена много странных вещей —
книги, безделушки, картинки, знаки на бумаге. Нет, ей, ко-
нечно же, ничего не известно о фигурке.
Итак, Гилман в полной растерянности вновь вскарабкал-
ся к себе наверх. Он был убежден, что либо все еще грезит,
[ 276 ]
либо его сомнамбулизм развился настолько, что заводит его
в какие-то неизвестные городские районы. Где же он мог
взять эту ни на что не похожую вещицу? В аркхемских музе-
ях такой как будто не было. Но где-то он ее взял, и, верно, ее
вид поразил его во сне и стал причиной странного видения
с огороженной террасой. Гилман решил, что на другой день
обязательно займется осторожными разысканиями и, воз-
можно, зайдет к специалисту по нервным болезням.
А тем временем придется заняться своим сомнамбулиз-
мом. Поднимаясь наверх и пересекая холл, он посыпал пол
позаимствованной у хозяина дома мукой, откровенно рас-
сказав ему о том, как собирается ее использовать. По до-
роге он остановился возле двери Элвуда, но у того в ком-
нате было темно. Добравшись до своей мансарды, Гилман
положил многоугольную фигурку на стол и в полном ду-
шевном и физическом изнеможении повалился на кровать,
не в силах даже раздеться. Из заколоченного чердака над
скошенным потолком как будто послышались тихое цара-
пание и мягкие шаги, однако он был настолько не в себе,
что не обратил на них внимания. Загадочное северное при-
тяжение вновь стало очень сильным, хотя теперь вроде
шло из другой небесной точки.
В ослепительном фиолетовом сиянии вновь стали яс-
но — намного яснее прежнего — различимы старуха и по-
крытое шерстью зубастое существо. На сей раз они были
совсем рядом, и Гилман почувствовал прикосновение вы-
сохших пальцев. Его стащили с кровати, выволокли в от-
крытый космос, и на мгновение он услыхал ритмический
рев и увидел сумеречную неопределенность окружавшей
его бездны. Но это продолжалось всего одно мгновение,
потому что почти сразу же он очутился в пустой заколо-
ченной комнате с толстыми балками, деревянным потол-
ком над его головой и странным наклонным полом у него
под ногами. На полу на подпорках стояли невысокие ящи-
ки с книгами разных времен и разного состояния, а посре-
ди — стол и скамейка, по-видимому прибитые к полу. Не-
большие предметы неведомого вида и природы были раз-
ложены на ящиках, и в фиолетовом огне Гилман как будто
[ 277 ]
заметил двойника многоугольной фигурки, приведшей его
в ужас. Слева в полу Гилман увидел черную треугольную
дырку, в которую, поцарапавшись немного, влезло отвра-
тительное маленькое, покрытое шерстью существо с жел-
тыми зубами и бородатым человеческим лицом.
Злобно усмехавшаяся ведьма все еще не отпускала Гил-
мана, а возле стола стоял некто, прежде не виданный им,—
высокий худой мужчина с иссиня-черной кожей, в лице
которого не было и намека на негроидные черты; он был
совершенно лыс, к тому же безбород, и единственной его
одеждой было нечто бесформенное из тяжелой черной ма-
терии. Его ноги Гилман не видел за столом и скамейкой,
однако он наверняка надел туфли, ибо Гилман слышал
постукивание, когда тот менял позу. Мужчина молчал, и
его лицо с мелкими правильными чертами оставалось бес-
страстным. В конце концов он показал на книгу необык-
новенных размеров, которая лежала открытая на столе, а
ведьма пребольно сжала правую руку Гилмана. Все засло-
нял сводящий с ума страх, достигший кульминации, когда
покрытое шерстью существо взбежало на плечо грезящего
юноши, потом спустилось по левой руке и вонзило острые
зубы в запястье — там, где кончался рукав рубашки. Поли-
лась кровь, и Гилман потерял сознание.
Проснулся он утром двадцать второго числа и сразу же
ощутил боль в левом запястье, а потом увидел, что ман-
жета коричневая от высохшей крови. Неясно помня про-
исшедшее, он как будто воочию видел черного человека в
неизвестной комнате. Наверное, крысы покусали его, пока
он спал, дав толчок страшному видению. Открыв дверь,
Гилман обратил внимание, что на муке нет никаких отпе-
чатков, кроме как башмаков неотесанного мужлана, сни-
мавшего другую комнату в мансарде. Итак, на сей раз он
не бродил во сне. Однако с крысами надо было что-то
делать. Гилман решил поговорить с хозяином. Вновь он
попытался закрыть дыру в основании скошенной стены,
взяв для этого подходящих размеров подсвечник. В ушах
у Гилмана ужасно звенело, словно резонировало эхо того
страшного шума, который он слышал во сне.
[ 278 ]
Вымывшись и переодевшись, Гилман постарался вспом-
нить, какие сны привиделись ему после сцены в комнате
с фиолетовым светом, и напрасно. Вероятно, она была на-
веяна ему заколоченным чердаком, который так сильно
будоражил его воображение, что более поздние впечатле-
ния были расплывчатыми и как будто смазанными. Ему
показалось, что он вспоминает дальние сумеречные бездны
и еще более дальние черные бездны — бездны, в которых
не было ни одной живой души. Его как будто привели
туда пузыри и маленький многогранник, которые ни на
мгновение не отставали от него, но и они, как он сам,
превратились в хлопья тумана в этой дальней пустоте, где
было темно, хоть глаз выколи. Впереди что-то было — боль-
шое облако, которое время от времени принимало немыс-
лимые формы, — и Гилман подумал, что их перемещение
происходит не по прямой, а скорее по кривой или по спи-
рали в некоем эфирном круговороте, подчиняющемся не-
известным математикам и физикам Земли законам. Кроме
того, можно было уловить намек на огромные подвижные
тени чего-то чудовищного и почти беззвучно пульсирую-
щего и услышать тоненький монотонный звук невидимой
флейты — и все. Гилман решил, что ему явилось то по-
следнее, о чем он прочитал в «Некрономиконе», — бездум-
ная сущность Азатота, который правит всем временем и про-
странством, сидя на черном троне в центре Хаоса.
Когда кровь была смыта, на запястье оказалась совсем
небольшая ранка, и Гилман подивился расположению двух
маленьких уколов. Ему пришло на ум, что на постельном
белье совсем нет крови, и это было непонятно, если учесть,
сколько ее было на руке и на манжете. Неужели он во сне
ходил по комнате и крыса укусила его, когда он сел на стул
или пристроился отдохнуть как-то иначе? Гилман заглянул
во все углы в поисках коричневых капель или пятен, но ни-
чего не нашел. Тогда он решил посыпать пол мукой в самой
комнате, а не только в коридоре — хотя теперь ему уже не
требовались доказательства его лунатизма. Теперь он знал,
что гуляет во сне, и хотел во что бы то ни стало это прекра-
тить. Пора обратиться за помощью к Фрэнку Элвуду. Наут-
1 279 1
ро странное притяжение с неба как будто ослабело, правда
его заменили другие ощущения, еще менее объяснимые.
У Гилмана появилось не совсем ясное, но настойчивое же-
лание покинуть комнату, дом, город, однако он не имел ни
малейшего представления, в каком именно направлении
ему хочется бежать. Когда он взял в руки многоугольную
фигурку, лежавшую на столе, ему показалось, что стремле-
ние на север немного обострилось, но и тогда это стремле-
ние уступало по силе новому и более мощному влечению.
Гилман понес многоугольную фигурку Элвуду, прежде
мысленно укрепив себя против причитаний механика, ко-
торые доносились с первого этажа. Слава Богу, тот был
дома и никуда не торопился. У Гилмана тоже было немно-
го времени до завтрака и занятий в университете, поэтому
он немедля выложил все, что помнил о своих последних
грезах и страхах. Элвуд отнесся к нему доброжелательно
и подтвердил, что надо этим заняться. Его привело в ужас
искаженное, измученное лицо юноши, и еще он обратил
внимание на необычный загар, который уже подметили за
неделю до этого сокурсники Гилмана. Однако сам он ни-
чего не мог объяснить. Как Гилман расхаживает во сне, он
не видел и понятия не имел, что может означать странная
фигурка. Однако ему пришлось услышать, как однажды
вечером французский канадец, живущий под Гилманом,
разговаривал с Мазуревицем. Они жаловались друг другу
на свои страхи перед Вальпургиевой ночью, до которой
оставалось всего ничего, и обменивались сочувственными
замечаниями по поводу несчастного обреченного юноши.
Снимавший комнату под Гилманом Дероше рассказывал о
босых и не босых ногах, топавших у него над головой по
ночам, и о фиолетовом свете, увиденном им однажды воз-
ле комнаты Гилмана, когда он хотел тайком заглянуть в
замочную скважину. Заглянуть Дероше не посмел, при-
знался он Мазуревицу, после того как увидел, что фиоле-
товый свет просачивается в коридор через щели вокруг
двери Гилмана. Оттуда же доносилась негромкая беседа;
но когда он стал рассказывать о подробностях, то понизил
голос до шепота, и расслышать ничего не удалось.
[ 280 ]
Элвуд не представлял, о чем шушукались два суевер-
ных соседа, однако предполагал, что на их воображение
сильно подействовали бодрствования Гилмана, его сомнам-
булические прогулки, а также близость пугающей всех Валь-
пургиевой ночи. Ясно, что Гилман разговаривал во сне, и
из слов Дероше также очевидна неземная природа фиоле-
тового света. Впрочем, такие люди легко могут убедить
себя в том, что видели вещи, о которых могли от кого-ни-
будь слышать. Относительно плана действий: Гилману, ве-
роятно, стоит перебраться в комнату Элвуда, чтобы не спать
в одиночестве. Если он заговорит во сне или станет ходить
по комнате, Элвуд его разбудит. И ему надо непременно
обследоваться у специалиста. Тем временем неплохо было
бы показать многоугольную фигурку работникам музеев и
некоторым профессорам, узнать ее смысл и удостоверить-
ся, что она валялась в мусорной корзине. А еще Домбров-
ский должен купить яд для крыс, поселившихся в стенах.
Заручившись поддержкой соседа, Гилман весь день про-
вел в университете. Странные притяжения все еще мучили
его, однако он с видимым успехом справлялся с ними. Ко-
гда наступил перерыв, Гилман показал фигурку кое-кому из
профессоров, которые проявили к ней большой интерес, од-
нако не пролили свет на ее происхождение и значение.
Ночь Гилман проспал на кушетке, которую Элвуд заставил
хозяина поставить в его комнате, и в первый раз за много
недель его не посетили устрашающие грезы. Однако лихо-
радка все еще мучила, да и причитания механика неприят-
но действовали на него.
Еще несколько дней Гилман наслаждался почти пол-
ным покоем, не нарушаемым потусторонними явлениями.
Да и Элвуд говорил, что он не делал никаких попыток
встать или заговорить во сне. Тем временем хозяин везде
посыпал крысиным ядом. Единственным неприятным мо-
ментом были беседы с двумя суеверными иностранцами,
которые не могли справиться со своим воображением. Ма-
зуревиц постоянно уговаривал Гилмана приобрести крес-
тик и в конце концов повесил один ему на шею, который,
как он сказал, был освящен добрым отцом Иваницким.
[281 ]
У Дероше тоже было что сказать; собственно, он продол-
жал настаивать на том, что в освободившейся комнате на-
верху в первую и вторую ночь были слышны шаги. Полу
Чоинскому тоже показалось, будто он слышал шаги в ко-
ридоре и на лестнице, к тому же кто-то с осторожностью
попытался открыть его дверь, тогда как миссис Домбров-
ская поклялась, что видела Бурого Дженкина, причем впе-
рвые после Дня всех святых. Однако все эти наивные раз-
говоры ничего не значили для Гилмана, который повесил
свой дешевенький железный крестик на ручку шкафа в ком-
нате Элвуда.
В течение трех дней Гилман и Элвуд обходили мест-
ные музеи в надежде определить, что означает странная
многоугольная фигурка, но все безуспешно. Везде она про-
буждала сильное любопытство, так как ее совершенная не-
похожесть на что бы то ни было словно бросала вызов
ученым. Одно из щупалец отломали для радиохимическо-
го анализа. Профессор Эллери установил неизвестное со-
единение платины, железа и теллура, однако к этим метал-
лам примешивались еще по крайней мере три совершенно
незнакомых элемента с тяжелыми атомами, которые наука
была не в силах классифицировать. Их не только не уда-
лось соотнести с известными элементами, но они еще и не
желали занимать пустые места в периодической таблице
химических элементов. Тайна не раскрыта и до сегодняш-
него дня, хотя фигурка уже давно находится в музее Мис-
катоникского университета.
Утром двадцать седьмого апреля новая крысиная дыра
появилась в комнате, куда переселился Гилман, и в тече-
ние дня Домбровский забил ее железом. Яд не привел к
положительным результатам, так как царапание и беготня
в стенах не прекратились.
Элвуд в тот день припозднился, и Гилман ждал его. Он
не хотел спать в пустой комнате — особенно после того,
как в вечерних сумерках ему привиделась страшная ста-
руха, чей облик занял постоянное место в его грезах. Ему
стало интересно, кто она такая и кто рядом с ней вылизы-
вал железную банку, валявшуюся в куче мусора у самого
[ 282 ]
входа на грязный двор. Старая карга тоже заметила Гил-
мана и злобно уставилась на него — но, возможно, ему это
всего лишь показалось.
На другой день юноши очень устали и подумали, что
проспят без задних ног до самого утра. Вечером, перед
сном, они лениво поспорили о математике, которая пол-
ностью поглотила его самым прискорбным образом, и по-
фантазировали о ее возможной связи с древним колдовст-
вом и фольклором. Поговорили они и о Кезии Мейсон, и
Элвуд согласился с тем, что у Гилмана есть веские осно-
вания предполагать, что ей стала доступна неведомая пока
и очень важная информация. Тайные культы, к которым
принадлежали ведьмы, получали из давних забытых эпох
и хранили поразительные секреты, и для Кезии не было
ничего невозможного в обучении искусству перехода из
одного измерения в другое. Всем известно, что никакие
физические преграды не в силах остановить ведьму, и кто
знает, какой смысл вложен в старые сказки о ведьмах, ко-
торые летают по ночам на помеле?
До сих пор неизвестно, может ли современный ученый
обрести ту же власть, занимаясь единственно математикой.
Успех, добавил Гилман, наверняка грозит непредвиденными
опасностями, ведь никто не может заранее сказать, какие
условия жизни в соседних, однако неведомых, пространст-
вах. С другой стороны, столько возможностей! В опреде-
ленных пространственных поясах нет времени, и, войдя и
оставаясь в таких поясах, можно жить бесконечно долго
и не стареть, не страдать от неправильного обмена веществ
или возраста, если только не посещать свой или похожий
на свой пояс. Можно, например, перейти в измерение, где
нет времени, и, не постарев, явиться в какой-нибудь отда-
ленный исторический период земной жизни.
Трудно сказать с уверенностью, удавалось это кому-ни-
будь или нет. Старые легенды туманны, неопределенны, а
в исторические времена все попытки проникнуть в запрет-
ные пространства осложнены непонятными, чудовищны-
ми союзами с обитателями и посланцами иных пространств.
С незапамятных времен известна фигура представителя,
[ 283 ]
или посланца, тайных и страшных сил — Черный человек
из ведьмовского культа и Ньярлатхотеп из «Некрономи-
кона». Существует также немаловажная проблема менее
значительных посланцев, или посредников, — квазиживот-
ных и подозрительных гибридов, которые в легендах обыч-
но бывают близки к ведьмам. Когда Гилман и Элвуд улег-
лись, не в силах больше разговаривать, они услыхали, как
пришел полупьяный Джо Мазуревиц, и их пробрала дрожь
из-за его отчаянных причитаний.
Ночью Гилману вновь привиделся фиолетовый свет. Во
сне он слышал, как кто-то царапает и грызет стену и как
будто неловко дергает ручку двери. А потом к нему стали
приближаться старуха и покрытое шерстью существо. Лицо
ведьмы горело нечеловеческим торжеством, а чудовище с
желтыми зубами издевательски хихикало, показывая на ку-
шетку возле противоположной стены, на которой глубоким
сном спал Элвуд. Кричать Гилман не мог, потому что оне-
мел от страха. Как прежде, старая карга ухватила юношу за
плечи и повлекла за собой в неведомую пустоту. Вновь в
одно мгновение промелькнула бескрайняя орущая бездна, и
ему показалось, что он находится на неизвестной темной,
грязной, вонючей улице, по обеим сторонам которой возвы-
шались прогнившие стены старинных домов.
Впереди Гилман увидел Черного человека в мантии,
которого уже видел в высших сферах в другом сне, а по-
близости гримасничала и властно жестикулировала стару-
ха. Бурый Дженкин с нежной игривостью терся у ног Чер-
ного человека, который по лодыжки утопал в грязи. На-
право зияла чернотой открытая дверь, на которую молча
указывал Черный человек. К ней старуха потащила Гил-
мана, ухватив его за рукав пижамы. Угрожающе заскрипела
отвратительно пахнувшая лестница, освещенная исходив-
шим от старухи фиолетовым сиянием, а потом показалась
еще одна дверь. Старая карга повернула ручку и распах-
нула дверь, после чего, сделав знак юноше подождать, ис-
чезла в черном проеме.
Обостренный слух Гилмана уловил приглушенный ис-
пуганный крик, и тотчас появилась ведьма, неся неболь-
[ 284 ]
шое бесчувственное существо, которое она властным жес-
том сунула в руки грезящему студенту. Весь его вид, вы-
ражение лица разрушило колдовские чары. Все еще не в
силах кричать, Гилман, забыв обо всем на свете, помчался
вниз по скрипучей лестнице и выскочил на грязную ули-
цу, где его схватил Черный человек. Теряя сознание, он
услышал негромкое и пронзительное хихиканье крысопо-
добного чудовища с длинными клыками.
Утром двадцать девятого апреля Гилман проснулся, все
еще не оправившись от ночного кошмара. Едва он открыл
глаза, как понял, что случилось нечто непоправимое, ибо
он опять лежал на своей кровати, правда неразобранной,
в старой комнате со скошенной стеной и наклонным по-
толком. У него нестерпимо болело горло, а когда он с тру-
дом уселся в постели, то с ужасом обнаружил коричневую
грязь на ногах и на пижаме. Несколько мгновений ему
было трудно восстановить в памяти происшедшее, и он
решил, что опять куда-то ходил во сне. Вероятно, Элвуд
слишком крепко спал и не слышал, как он вышел из дома.
На полу оказалось множество грязных следов, однако воз-
ле двери пол оставался чистым. Чем дольше Гилман вгля-
дывался в эти следы, тем больше у него возникало вопро-
сов, ибо: помимо его собственных следов, которые он легко
узнал, там были еще маленькие, почти круглые отпечат-
ки — такие могут оставлять ножки стула или стола, разве
что большая их часть была как будто разрезана пополам.
Странные, словно крысиные, тропки вели из новой дыры
и обратно в нее. Изумлению Гилмана не было предела, и
он испугался, подумав, что, вероятно, сошел с ума. Выйдя
за дверь, он не обнаружил ни одного грязного следа в ко-
ридоре. Мысли о чудовищном кошмаре не отпускали Гил-
мана, и его охватывал все более отчаянный страх, ставший
совсем непереносимым, когда он услыхал скорбные при-
читания Джо Мазуревица двумя этажами ниже.
Придя в комнату Элвуда, он разбудил все еще спавше-
го приятеля и рассказал ему обо всем, однако Элвуд не
смог придумать никакого разумного объяснения тому, что
произошло. Где Гилман побывал, как возвратился в свою
[ 285 1
комнату, не оставив следов снаружи, почему грязные по-
лукруглые следы смешались с его собственными — все это
было совершенно непонятно. А ведь еще остались сине-
багровые отметины у него на шее, словно он сам пытал-
ся себя задушить. Когда Гилман приложил к шее пальцы,
оказалось, что они даже приблизительно не совпадают с
синяками. Пока они разговаривали, в комнату заглянул
Дероше и сказал, что слышал ужасающий грохот над своей
головой перед рассветом. Кстати, после полуночи на лест-
ницу никто не выходил, а вот до полуночи были тихие
шаги в мансарде и осторожные шаги на лестнице, кото-
рые ему не понравились. «Тяжелые времена наступают
для Аркхема, — проговорил Дероше. — Молодому человеку
стоило бы надеть крест, который ему дал Джо Мазуре-
виц». Даже днем в городе небезопасно, ибо уже после рас-
света до него все еще доносились разные странные звуки —
среди них тоненький детский плач, неожиданно прервав-
шийся.
Гилман весь день пробыл в университете, но сосредо-
точиться на занятиях не мог. Мрачные предчувствия не
давали ему покоя. Он как будто ждал смертельного удара.
Пообедав в университете, но еще не успев выпить кофе,
он взял с соседнего стула газету и забыл о своем кофе.
У него хватило сил лишь оплатить чек и, хромая, ничего
не видя кругом, вернуться в комнату Элвуда.
Накануне ночью кто-то похитил ребенка на Орнс-гэнг-
вей; двухлетний сын толстой прачки Анастасии Волейко
исчез без следа. Как выяснилось, мать вроде бы предвиде-
ла нечто подобное, однако приводимые ею доводы каза-
лись столь неразумными, что никто не принимал их все-
рьез. Судя по ее словам, она с самого начала марта видела,
как Бурый Дженкин крутится неподалеку, и по его грима-
сам и смешкам поняла, что Ладислав назначен быть жер-
твой на шабаше ведьм в Вальпургиеву ночь. Из-за этого
она попросила соседку Мэри Чанек спать в комнате Ла-
дислава и защитить его, если что случится, но Мэри про-
пустила ее просьбу мимо ушей. Ни о какой полиции даже
речи не было, ведь там ей ни за что не поверили бы. Детей
I 286 ]
крадут каждый год, сколько она себя помнит. И ее друг
Пит Стовацкий тоже ей не помог, потому что ребенок ему
мешал.
Гилман весь покрылся холодным потом, когда прочитал
показания парочки бражников, проходивших мимо той ули-
цы сразу после полуночи. Они признали, что были пьяны,
но поклялись, будто видели кравшееся в темноте, странно
одетое трио — высокого негра в мантии, маленькую старуш-
ку в лохмотьях и молодого белого человека в пижаме. Ста-
руха как будто тащила юношу за собой, а возле ног негра
крутилась в коричневой грязи прирученная крыса.
Весь оставшийся день Гилман пробыл как в тумане, и
Элвуд — прочитавший сообщение в газете и сопоставив-
ший все — обнаружил его в своей комнате, когда вернулся
домой. На сей раз не оставалось никаких сомнений в том,
что им грозит что-то очень страшное. Выкристаллизовы-
валась чудовищная, немыслимая связь между фантазмами
ночных кошмаров и реальностью объективного мира, и,
лишь соблюдая неукоснительную бдительность, можно было
предотвратить еще более ужасные события. Рано или поздно
Гилману придется пойти к специалисту, но только не те-
перь, когда все газеты кричат о похищении ребенка.
Случившееся было таким отчаянно пугающим, что Гил-
ман и Элвуд некоторое время шепотом обменивались са-
мыми фантастическими предположениями. Неужели Гил-
ман, сам того не зная, преуспел в познании пространства
с разными измерениями? Неужели ему и вправду прихо-
дилось проникать в другие неведомые сферы, которые да-
же представить себе нельзя? Где он был — если был — в
те ночи, когда его как будто утаскивали с собой дьяволь-
ские силы? Грохочущие сумеречные бездны — зеленые хол-
мы — словно покрытая волдырями терраса — стремление
к звездам — дальнее черное пространство — Черный чело-
век — грязная улица и лестница — старая ведьма и воло-
сатый зубастый кошмар — скопление пузырей и малень-
кий многогранник — нездешний загар — ранки на запяс-
тье — странная фигурка — грязные ноги — отметины на
шее — страшные россказни суеверных иностранцев, — что
I 287 1
все это значит? Как объяснить все это законами здраво-
мыслящих людей?
В ту ночь юноши не спали, отчего следующий день про-
вели в дремотном состоянии и не были в университете.
Это было тридцатое апреля, когда с наступлением сумерек
ведьмы собираются на свой шабаш, о котором без ужаса
не могут думать иностранцы и суеверные старики. Мазу-
ревиц вернулся домой в шесть часов и сказал, что на фаб-
рике только и шепчутся о шабаше в темной лощине за
Медоу-хилл, где издревле посреди пустоши стоит белый
камень. Кое-кто даже сообщил о нем полицейским и по-
советовал там искать пропавшего сына Волейко, но поли-
цейские не верят в шабаш. Джо настоятельно просил мо-
лодого джентльмена носить крестик на никелевой цепочке,
и Гилман, не желая расстраивать Джо, надел его и спрятал
под рубашку.
Поздно ночью юноши задремали прямо на своих стуль-
ях, убаюканные молитвами механика, доносившимися до
них с первого этажа. Гилман прислушивался, кивая, и улав-
ливал своим обостренным слухом слабый и чужеродный
шорох среди привычных звуков старого дома. Ему в голо-
ву лезли неприятные воспоминания о вещах, прочитанных
в «Некрономиконе» и «Черной книге», и вдруг он обнару-
жил, что качается в отвратительном ритме, принятом, как
говорят, на самых черных обрядах шабаша и пришедшем
из неведомого времени и пространства.
Наконец Гилман осознал, что слышит дьявольское пес-
нопение собравшихся в далекой черной лощине. Откуда
ему стало известно об их чаяниях? Откуда ему известно
о времени, когда Наав со своим прислужником должны
принести наполненный до краев кубок? Откуда ему из-
вестно, что следом будут идти черный петух и черный ко-
зел? Гилман не заметил, как заснул Элвуд. Он попытался
окликнуть его, разбудить, но у него перехватило горло.
Больше он не владел собой. В конце концов, он ведь рас-
писался в книге Черного человека!
Его лихорадочный обостренный слух уловил дальние,
рожденные ветром звуки. Они шли к нему через гору, че-
[288]
рез поле, через улицы, но их было нетрудно узнать. Ко-
стры уже зажжены, пляски начались. Как он мог удержать-
ся и не пойти туда? Что подчинило его себе? Математи-
ка — фольклор — дом — старуха Кезия — Бурый Джен-
кин... Тут он заметил новую крысиную дыру в стене возле
своей кушетки. Несмотря на дальние песнопения и близ-
кие молитвы Джо Мазуревица, до слуха Гилмана дошел
еще один звук — осторожное, но настойчивое царапанье.
Оставалось лишь надеяться на электрический свет. И тут
он увидел в крысиной норе бородатую зубастую мордоч-
ку — проклятую морду, в которой, как он только сейчас
понял, было отвратительное издевательское сходство с ли-
цом Кезии, и услыхал, как кто-то неловко пытается от-
крыть дверь.
Вновь промелькнули мимо грохочущие сумеречные безд-
ны, и Гилман почувствовал себя совершенно беззащитным
посреди скопления переливчатых пузырей. Впереди мчал-
ся калейдоскопический многогранник, но на всем пути че-
рез вспененное пространство Гилману слышался все уси-
ливавшийся и ускорявшийся мотив, который, по-видимому,
предвещал некую сколь неизбежную, столь и нестерпимую
кульминацию. Гилману казалось, что он знает о предстоя-
щем: чудовищный ведьмовской ритм в его космическом
воплощении соединит все первичные, запредельные про-
странства и времена, которые находятся за известными ма-
териальными сферами и иногда проникают в них ритмич-
ными реверберациями и придают запредельную значитель-
ность определенным страшным периодам.
Еще мгновение, и все исчезло. Вновь Гилман оказался
в тесном, освещенном фиолетовым сиянием помещении с
наклонным полом и низкими ящиками, наполненными ста-
ринными книгами, со скамейкой и столом, невиданными
предметами и треугольной дырой с одной стороны. На сто-
ле лежало белое существо — потерявший сознание малень-
кий голый мальчик, а по другую сторону стола стояла страш-
ная усмехающаяся старуха со сверкающим ножом в пра-
вой руке и непонятной формы чашей из бледного металла
и с двумя ручками, покрытой удивительным орнаментом, —
10 Грезы в ведьмовском доме [ 289 ]
в левой. Она произносила какие-то каркающие заклятия
на неизвестном Гилману языке, но звучащие наподобие
тех, что были записаны в «Некрономиконе».
По мере того как в комнате прояснялось, Гилман уви-
дел старую каргу, подавшуюся вперед и державшую чашу
над столом; не в силах справиться со своими чувствами,
он тоже подался вперед и взял чашу обеими руками, об-
ратив внимание на сравнительно светлый металл. В то же
мгновение отвратительный Бурый Дженкин вылез из тре-
угольной дыры слева. Старуха жестом показала Гилману,
чтобы он держал чашу в определенном положении, а сама
высоко, насколько могла, занесла над маленькой белоко-
жей жертвой длинный со странной ручкой нож. Покрытое
шерстью зубастое существо принялось произносить беско-
нечное неизвестное заклятие, в которое ведьма вставляла
каркающим, отвратительным голосом какие-то слова. Не-
смотря на завладевший Гилманом умственный и эмоцио-
нальный паралич, его сотрясало от отвращения, жалости,
неотвратимости происходящего, так что у него даже тряс-
лись руки, державшие чашу. А еще мгновением позже бы-
строе движение ножа полностью разрушило чары, и он
выронил чашу, которая упала со стуком, напоминающим
удар колокола, тогда как руки Гилмана взметнулись, что-
бы остановить чудовищное действо.
Обежав по наклонному полу стол, Гилман выхватил у
старухи нож и бросил его в треугольную дыру. Еще мгно-
вение, и Гилман поменялся местами со старухой, крепко
сжимавшей его шею своими высохшими пальцами. Ее ли-
цо было искажено безумной яростью. Гилман чувствовал,
как металлическая цепочка, на которой висел крест, все
сильнее врезается ему в шею, и, понимая опасность своего
положения, подумал, что будет, когда злобная тварь уви-
дит сам крест. С нечеловеческой силой она продолжала
душить юношу, но ему все же удалось вытащить из ру-
башки крест, разорвать цепочку и наставить его на ведьму.
При виде креста старуху как будто охватила паника, и
она ослабила хватку, так что у Гилмана появилась возмож-
ность немного отдышаться. Он сбросил ведьмовские руки
[ 290 ]
со своей шеи и потащил старуху к треугольной дыре, од-
нако она вновь обрела силы и вновь сомкнула когти на
шее юноши. На сей раз он решил ответить ей тем же и
тоже потянулся к ее горлу. Не успела она сообразить, что
он собирается сделать, как цепочка уже была обернута во-
круг ее шеи и крепко затянута, отчего у нее перехватило
дыхание. Но тут Гилман почувствовал, как кто-то укусил
его в лодыжку, и увидел, что это Бурый Дженкин пришел
на помощь ведьме. Одним ударом Гилман отбросил его
обратно в дыру, откуда — уже издалека — до него донес-
лось хныканье.
Бросив старую каргу на пол, Гилман не знал, убил он
или не убил ее, но когда оглянулся, то увидел на столе
такое, отчего едва не лишился последних проблесков со-
знания. Пока ведьма душила юношу и он был занят ею,
Бурый Дженкин, напрягая все силы, с дьявольским про-
ворством трудился всеми четырьмя тоненькими ручками.
Гилман не дал ножу коснуться груди младенца, но Бурый
Дженкин прогрыз желтыми зубами крохотную ручку — и
чаша, которая упала на пол, теперь стояла на столе рядом
с безжизненным тельцем, до краев заполненная кровью.
Будучи не в состоянии стряхнуть с себя ведьмовские гре-
зы, Гилман услышал адское песнопение, возвещавшее начало
шабаша и доносившееся неведомо откуда, и догадался, что
явился Черный человек. Неясные воспоминания смешались
с познаниями в математике, и Гилман подумал, что в его под-
сознании должны храниться углы, которые необходимы ему,
чтобы в одиночестве и без чьей-либо помощи вернуться в ре-
альный мир. У него не было сомнений, что он находится на
неведомо когда заколоченном чердаке над своей комнатой,
но и не было никакой уверенности, что ему удастся выбрать-
ся из каморки с наклонным полом. Кроме того, бегство с
пригрезившегося чердака могло привести его в такой же
пригрезившийся ему дом — ненормальную проекцию реаль-
ного дома. У Гилмана не было ни малейшего представления
о соотношении его грез и реальности.
Переход через огромные бездны так просто ему не дастся,
ибо ведьмовской ритм не утихал, и в конце концов Гил-
[291 ]
ману предстояло услышать космическую пульсацию, кото-
рой он до смерти боялся. Уже теперь он различал низкое
монотонное сотрясение воздуха, и эта музыка была ему
отлично известна. Во время шабаша она всегда поднима-
лась вверх и, услышанная во всех мирах, собирала посвя-
щенных на отвратительные ритуалы. В основе половины
песнопений, исполняемых во время шабаша, это едва слыш-
ная пульсация, которую не может уловить земное ухо во
всей ее пространственной полноте. Гилман к тому же по-
нятия не имел, может ли он положиться на свои инстинк-
ты, чтобы оказаться в правильном месте Вселенной. Как
можно было быть уверенным, что он не окажется на осве-
щенной зеленым светом горе на какой-нибудь далекой пла-
нете или на вымощенной разноцветными плитами террасе
над городом, в котором живут чудовища со щупальцами
вне известных галактик, или на спиралевидных черных кру-
говоротах самой дальней бездны Хаоса, где правит бездум-
ный демон-султан Азатот?
Не успел Гилман ничего предпринять, как фиолетовое
сияние исчезло, и он остался в полной темноте. Ведьма —
старуха Кезия — Наав, — вероятно, это означало ее смерть.
И Гилману показалось, что помимо далекого ведьмовского
песнопения и хныканья Бурого Дженкина где-то внизу, он
слышит громкий и непонятный вой, поднимающийся из
неведомых глубин. Джо Мазуревиц — молитвы против Пол-
зучего Хаоса, вознесшиеся вверх торжествующим криком, —
миры потусторонней реальности, покусившиеся на бездны
лихорадочных грез, — Йа! Шаб-Ниггурат! Козел с Тыся-
чью Младых...
Гилмана нашли задолго до рассвета на полу его ни на
что не похожей комнаты на чердаке, ибо страшный крик
переполошил и Дероше, и Чоинского, и Домбровского, и
даже Элвуда, крепко спавшего на стуле. Живой, с широко
открытыми глазами, он, казалось, ничего не видел, как будто
был в глубоком обмороке. На шее у него опять обнаружи-
ли черные отпечатки пальцев убийцы, а левую лодыжку
серьезно покусала, по-видимому, крыса. Пижама была по-
рвана в клочья, крестик, подаренный Джо, исчез. Элвуда
[ 292 ]
била дрожь, и он боялся даже представить, где его друг
побывал во сне. У Мазуревица не сходило с лица странное
выражение, наверное, потому, что ему был дан «знак», как
он сказал, в ответ на его молитвы, и он все время истово
крестился, стоило ему услыхать крысиное царапанье или
повизгивание за скошенной стеной или наклонным по-
толком.
Когда спящего перенесли на кушетку в комнате Элву-
да, послали за доктором Малковским — местным врачом,
который никогда и ничего не рассказывал такого, что мог-
ло повредить его пациентам, — и тот сделал Гилману два
укола, после чего юноша расслабился и, по-видимому, дей-
ствительно заснул. В течение дня к нему несколько раз
возвращалось сознание, и он шепотом рассказывал Элву-
ду, что помнил о своих грезах. Это было очень болезненно,
и с самого начало стал очевидным еще один неприятный
факт.
Гилман — чей слух все последнее время был на удив-
ление острым — стал глух как пень. Срочно вызванный
доктор Малковский сказал Элвуду, что у Гилмана лопнули
барабанные перепонки, словно под напором звуков, интен-
сивность которых превышала все людские представления.
Каким образом эти звуки смогли достичь ушей Гилмана,
не потревожив при этом всю Мискатоникскую долину, про-
стодушный доктор не понимал.
Свою часть бесед Элвуд писал на бумаге, так что об-
щение с Гилманом проходило довольно легко. Ни тот ни
другой не знали, что делать со всем ставшим им извест-
ным, и решили по возможности об этом не думать. Оба,
правда, решили как можно быстрее покинуть старинный и
проклятый дом. В вечерних газетах появились сообщения
о внезапном предрассветном нападении полиции на стран-
ных гуляк в лощине за Медоу-хилл; там же упоминалось
о том, что белый камень издавна известен всем суеверным
людям. Никого не поймали, однако среди разбежавшихся
людей был замечен высокий негр. В одной из газет утверж-
далось, что не было обнаружено никаких следов пропав-
шего Ладислава Волейко.
[ 293 ]
Однако самый страшный кошмар случился следующей
ночью. Элвуду никогда его не забыть, и, кстати, ему при-
шлось пропустить целый семестр из-за нервного срыва.
Вечером ему показалось, будто он слышит, как скребутся
крысы, однако он не обратил на это внимания. Позднее,
уже после того, как он и Гилман улеглись, его разбудили
душераздирающие крики. Элвуд спрыгнул с кушетки, вклю-
чил свет и бросился к своему другу, который издавал не-
человеческие вопли, словно терпел самые неописуемые пыт-
ки, и корчился под одеялом, на котором уже растекалось
красное пятно.
Элвуд не осмеливался прикоснуться к нему, но посте-
пенно крики и корчи стихли. В это время в дверном про-
еме уже толпились Домбровский, Чоинский, Дероше, Ма-
зуревиц и жилец с мансарды, а хозяин даже послал жену
звонить по телефону доктору Малковскому. Все они вскрик-
нули в испуге, когда нечто огромное и похожее на крысу
выпрыгнуло из-под окровавленного одеяла и побежало че-
рез всю комнату к новой дыре. К приезду доктора, кото-
рый первым дотронулся до страшной постели, Уолтер Гил-
ман был уже мертв.
Чтобы не быть варварами, ограничимся лишь предпо-
ложениями о причине смерти Гилмана. В его теле прогры-
зен самый настоящий туннель — кто-то съел его сердце.
Домбровский пришел в ужас от неудачи с крысиным ядом,
ликвидировал свою лицензию и через неделю вместе со
всеми своими старыми жильцами переехал в более разру-
шенный, но менее древний дом на Уолнат-стрит. Самым
трудным оказалось хотя бы на какое-то время удержать
Джо Мазуревица от болтовни; склонный к мрачным раз-
думьям, механик никогда не умел держать рот на замке, а
уж после той ночи только и делал, что причитал и сетовал
на всякие ужасы.
Похоже, в ту страшную ночь Джо наклонился, чтобы
получше разглядеть кровавые крысиные следы, которые
вели от кушетки Гилмана к норе. На ковре они расплы-
лись, а вот на деревянном полу были очень четкими. И Ма-
зуревиц обнаружил в них что-то совершенно ужасное —
[ 294 ]
или вообразил это ужасное, потому что с ним никто не
согласился, несмотря на очевидную необычность следов.
Они совсем не были похожи на крысиные, но даже Чоин-
ский и Дероше не пожелали признать в них отпечатки
четырех крошечных человеческих ладоней.
В старом доме больше никто и никогда не жил. Как
только Домбровский съехал, дом начали обходить сторо-
ной, во-первых, из-за прежних рассказов о нем и, во-вто-
рых, из-за шедшей из него отвратительной вони. Скорее
всего подействовал щедро рассыпанный бывшим хозяином
крысиный яд, и ближайшие соседи буквально через не-
сколько дней ощутили неприятный запах. Представители
службы здоровья обнаружили его источники, находившие-
ся в заколоченных помещениях над восточной комнатой в
мансарде и рядом с ней, и пришли к выводу, что там долж-
ны находиться горы дохлых крыс. Однако решили пока не
вскрывать и не дезинфицировать эти давно закрытые по-
мещения, ибо запах должен постепенно сойти на нет, а
старый дом не вызывал особого энтузиазма у специалис-
тов. В самом деле, в округе всегда ходили слухи о необъ-
яснимой вони, распространявшейся с чердака ведьмовско-
го дома после Вальпургиевой ночи и Дня всех святых.
Соседи по привычке молчали, но все же это увеличивало
счет претензий. В конце концов жилищный инспектор на-
ложил запрет на проживание в старом доме.
Никакого объяснения не получили грезы Гилмана и слу-
чившееся с ним несчастье. Элвуд, которого мысли о про-
исшедшем, бывает, почти сводят с ума, осенью вернулся в
колледж и в июне закончил учебу в университете. От него
не укрылось, что пересудов о привидениях стало гораздо
меньше, и это реальный факт, что — несмотря на посту-
павшие сообщения о доносившемся из дома, пока его не
снесли, хихиканье — старуха Кезия и Бурый Дженкин не
появлялись со времени смерти Гилмана. Для Элвуда было
очень удачным его отсутствие в Аркхеме, когда с новой
силой поползли слухи о древних кошмарах. Конечно же,
позднее он узнал о них и несказанно страдал, предаваясь
черным и страшным размышлениям, однако это было все
[ 295 ]
же не так ужасно, как непосредственная близость к про-
исходящему и незавидная возможность посмотреть на него
своими глазами.
В марте 1931 года буря снесла крышу и тяжелую трубу
с опустевшего ведьмовского дома, и куча крошащихся кир-
пичей, почерневшей, покрывшейся мхом кровельной дран-
ки, сгнивших досок и бревен рухнула на чердак и пробила
под ним пол. Вся мансарда оказалась заваленной мусором,
однако никому и в голову не пришло взглянуть на нее,
пока не начали сносить дом. К сносу приступили в декаб-
ре, и, когда рабочие с неохотой и отвращением очистили
комнату Гилмана, вновь поползли слухи.
Среди строительного мусора были найдены несколько
вещей, заставивших рабочих позвать полицейских. Потом
полицейские вызвали коронера и университетских профес-
соров. Были обнаружены кости — раскрошенные и пере-
ломанные, но узнаваемые как человеческие, — по-видимому,
недавнего происхождения, однако это совершенно проти-
воречило всем известному факту, что единственное место,
где они могли находиться, то есть чердак с наклонным
полом, было заколочено в очень давние времена и не до-
ступно ни одному человеку. Судебный эксперт пришел к
выводу, что часть костей принадлежала маленькому ребен-
ку, а часть — перемешанная со сгнившими тряпками и ко-
ричневатым прахом — невысокой сгорбленной старушке.
В результате тщательного обыска отыскались небольшие
кости крыс, погибших во время обвала дома, и более ста-
рые крысиные кости со следами чьих-то зубов, что дало
повод для самых разных догадок и умопостроений на этот
счет.
Кроме того, были найдены разорванные книги и ману-
скрипты вперемешку с коричневой пылью, оставшейся от
других, еще более древних книг. Все они без исключения
были посвящены черной магии в самой изощренной и опас-
ной форме, а уцелевшие обрывки, относящиеся к послед-
нему времени, остались такой же неразгаданной тайной,
как человеческие кости. Но еще большую тайну представ-
ляет собой гомогенность неразборчивого архаичного пись-
[ 296 ]
ма на обрывках, которые расходятся во времени лет на сто
пятьдесят—двести. Некоторые сочли совершенно неподда-
ющимся объяснению разнообразие странных предметов —
которые своим видом, материалом, работой и назначением
ставили всех в тупик, — найденных среди обломков в раз-
ной степени целостности. Одной из таких вещиц — весьма
заинтересовавшей нескольких профессоров Мискатоник-
ского университета — была сильно пострадавшая фигурка,
напоминавшая ту, которую Гилман передал в университет-
ский музей, разве что найденная в доме была большой и
из странного синеватого камня, а не из металла и стояла
на пьедестале со странными углами, на котором были на-
чертаны не поддающиеся расшифровке иероглифы.
Археологи и антропологи все еще пытаются разобрать-
ся в причудливых рисунках на помятой чаше из светлого
металла, на внутренней стороне которой сохранились от-
вратительные коричневые пятна. Иностранцы же и легко-
верные бабушки одинаково охотно болтают о современном
никелевом крестике на порваной и грязной цепочке, кото-
рый, весь дрожа, опознал Джо Мазуревиц как тот, что он
много лет назад подарил бедняге Гилману. Одни думают,
что на заколоченный чердак крестик принесли крысы, дру-
гие — что он все время валялся где-то в углу комнаты
Гилмана. А третьи, включая самого Джо, высказывают на
редкость фантастичные, даже бредовые, соображения.
Когда убрали скошенную стену, то в треугольном за-
кутке между комнатой и северной стеной обнаружили го-
раздо меньше мусора, даже если учесть размеры закутка,
чем в комнате, хотя в нем обнаружилось нечто такое, что
ввергло растерявшихся и испугавшихся рабочих в шоко-
вое состояние. Короче говоря, весь пол там был засыпан
костями маленьких детей — совсем недавних и целых и из
таких далеких времен, что они успели превратиться в прах.
На куче костей лежал большой нож, очевидно очень ста-
рый, со странной ручкой и не менее странным рисунком
на ней, — обвалившаяся крыша упала поверх него.
Посреди этих верхних обломков, между доской и не-
сколькими склеившимися навечно кирпичами с трубы, бы-
[ 297 ]
ло нечто породившее гораздо больше страхов и суеверий
в Аркхеме, чем что-либо другое, найденное в проклятом
ведьмовском доме. Это был скелет огромной больной кры-
сы, чей ненормальный вид до сих пор остается предметом
споров и стал причиной необычной сдержанности профес-
соров отделения сравнительной анатомии Мискатоникского
университета. Совсем немногое, касающееся этого скелета,
стало достоянием жителей города, однако рабочие, нашед-
шие его, шепотом рассказывали о длинной бурой шерсти,
кое-где покрывавшей его.
Ходили слухи, что маленькие лапки были скорее похо-
жи на лапки маленьких обезьян, чем на крысиные лапы, а
маленький череп с большими желтыми клыками представ-
лял собой абсолютную аномалию и с определенных точек
казался миниатюрной и чудовищной пародией на челове-
ческий череп. В страхе рабочие осенили себя крестами, на-
бредя на это богохульство, а потом поставили благодарст-
венные свечи в церкви Святого Станислава, так как были
уверены, что им больше никогда не услыхать пронзитель-
ного потустороннего хихиканья.
СКИТАЛЕЦ ТЬМЫ
Посвящается Роберту Блоху
Мне было видение черного зева Вселенной,
Где слепые планеты в вихре звездной метели
Летят в черной бездне, объятые ужасом вечным,
Без памяти, без имени, без цели...
Немезида
Осмотрительные дознаватели едва ли рискнут подверг-
нуть сомнению общепризнанное мнение, что причиной смер-
ти Роберта Блейка стала молния или сильное нервное по-
трясение, вызванное электрическим разрядом. Верно, что
окно, у которого он стоял, осталось целым, однако приро-
да не раз демонстрировала нам свою способность к необы-
чайным феноменам. Выражение же его лица могло быть
обусловлено неким рефлекторным сокращением лицевых
мышц, причина коего могла и не иметь ни малейшего отно-
шения к им увиденному, а вот иные записи в его дневнике,
бесспорно, явились плодом его фантастических вымыслов,
рожденных под влиянием местных суеверий и древностей,
которые он обнаружил. Что же касается паранормальных
явлений в заброшенной церкви на Федерал-Хилл, то про-
ницательный аналитик без труда отметит их связь с шар-
латанством, сознательным или невольным, к коему Блейк
имел тайное касательство.
Ведь, в конце концов, несчастный был писателем и жи-
вописцем, всецело посвятившим себя области мифов, сно-
видений, кошмаров и суеверий и в своих штудиях выка-
завшим сильную склонность к необычным сценам и эф-
фектам. Его прежний приезд в этот город — с визитом к
странному старику, так же, как и он сам, глубоко интере-
сующемуся оккультной и запретной мудростью, — имел сво-
им следствием смерть в языках пламени, и, должно быть,
он вновь прибыл сюда из родного Милуоки, подчинись
некоему мрачному инстинкту. Возможно, ему были известны
некие предания, вопреки его утверждениям об обратном,
о чем свидетельствуют дневниковые записи, а его гибель,
[ 299 ]
вероятно, убила в зародыше некую грандиозную мистифи-
кацию, приуготовленную обрести литературное воплощение.
Среди тех, однако, кто изучал и сопоставлял данные об-
стоятельства, остаются немногие упрямцы, отдающие пред-
почтение гипотезам менее рациональным и менее отвеча-
ющим здравому смыслу. Они склонны трактовать многие
пассажи дневника Блейка в буквальном смысле и много-
значительно указывают на некоторые факты, такие как не-
сомненная подлинность старинных церковных книг, досто-
верное существование до 1877 года одиозной еретической
секты адептов «Звездной Мудрости», как и задокументи-
рованное исчезновение в 1893 году чересчур дотошного ре-
портера по имени Эдвин М. Лиллибридж и — самое глав-
ное — выражение чудовищного, неописуемого ужаса на лице
молодого журналиста в момент его смерти. Именно один
из немногих упрямцев, будучи склонным к фанатическим
крайностям, выбросил в воды залива тот самый камень
причудливой огранки вместе со странно изукрашенным ме-
таллическим ларцом, обнаруженным в шпиле старой церк-
ви — в черном шпиле без окон, а вовсе не в башне, где,
как указывалось в дневнике Блейка, изначально хранились
эти предметы. Сей ученый муж — знаменитый врач, имев-
ший склонность к мистическим преданиям, чьи поступки
вызывали большей частью общественное порицание, — как
прямо, так и косвенно уверял, будто избавил землю от
чего-то чрезвычайно опасного, что не должно было долее
на ней пребывать.
Из двух этих мнений читатель должен сам выбрать для
себя то, которое ему больше по душе. В газетах факты
были освещены с позиций скептиков, однако противопо-
ложный лагерь может сослаться на сохранившийся рису-
нок того, что увидел Роберт Блейк — или того, что ему
показалось, будто он увидел, — или что он себе вообразил.
Теперь же, изучив его дневник более внимательно, бес-
страстно и без спешки, можно восстановить всю цепь мрач-
ных событий, с точки зрения их основного участника.
Молодой Блейк вернулся в Провиденс зимой 1834/35 го-
да и обосновался на верхнем этаже старинного особняка,
[ 300 ]
стоящего посреди зеленой лужайки неподалеку от Кол-
ледж-стрит — на гребне большого холма в восточной части
города близ Браунского университета, как раз позади мра-
морного здания библиотеки Джона Хея. Это было чудес-
ное уютное жилище в самом сердце небольшого садового
оазиса, изобилующего приметами сельской старины, где в
солнечный день дружелюбные исполинские коты лениво
грелись на крыше амбара. Он поселился в квадратном до-
ме в георгианском стиле, с прозрачной крышей, с класси-
ческой дверью, обрамленной изумительными резными ко-
сяками, с окнами, сложенными из множества стеклянных
квадратиков, и иными приметами зодчества начала девят-
надцатого века. Внутри были большие комнаты, разделяв-
шиеся дверьми о шести панелях, настланный широкими
досками пол, изогнутая лестница колониальной поры, бе-
лые камины периода Арама, к тому же имелось еще не-
сколько задних комнат, расположенных на три ступеньки
ниже основного уровня.
Кабинет Блейка, просторная юго-западная комната, вы-
ходил южной частью на сад перед домом, а западными
окнами — перед одним из них стоял его письменный стол —
на кромку холма, и за ним открывалась изумительная пер-
спектива на разбросанные внизу там и сям городские кры-
ши и на таинственные закаты, полыхавшие вдали. За го-
родскими крышами виднелись алые склоны холмов. И на
их фоне, примерно в двух милях, высилась призрачная гро-
мада Федерал-Хилл, с поблескивающими гроздьями крыш
и церковными шпилями, зыбкие очертания которых таин-
ственно колыхались в окутывавших их клубах дыма, вос-
паряющих ввысь из печных труб и принимающих самые
причудливые очертания. У Блейка рождалось странное ощу-
щение, что он наблюдает нечто неведомое, некий эфемер-
ный мир, который может растаять — или нет, — точно сон,
если только он предпримет попытку найти его и вступить
в его пределы.
Выписав из дому большинство своих книг, Блейк ку-
пил кое-какую старинную мебель, подходящую для его но-
вого обиталища, и стал писать и рисовать, живя в полном
[301 ]
уединении и самолично занимаясь нехитрыми домашними
делами. Его спальня находилась в чердачном помещении
северного крыла, где стеклянные панели прозрачной кры-
ши давали чудесное освещение. В ту первую зиму на но-
вом месте он создал пять из своих наиболее знаменитых
повестей — «Пещерный житель», «Ступени склепа», «Шаг-
гай», «В долине Пнат» и «Звездный сибарит» — и написал
семь холстов: портреты неведомых монстров неземной на-
ружности и в высшей степени странные пейзажи.
В закатный час он часто сиживал за своим столом и
сонно смотрел на западный горизонт — на темные башни
Мемориал-холла, на колокольню георгианского здания го-
родского суда, на высокие остроконечные башни в цент-
ральной части города и, разумеется, на те зыбкие глыбы
увенчанных шпилями зданий вдалеке, чьи безвестные ули-
цы и лабиринты фронтонов столь властно будоражили его
воображение. От соседей он узнал, что дальний склон был
когда-то обширным индейским поселением и многие та-
мошние строения сохранились еще со времен первых анг-
лийских и ирландских поселенцев. Время от времени он
наводил свою подзорную трубу на этот призрачный недо-
стижимый мир за колыхающейся завесой клубящегося ды-
ма, рассматривая отдельные крыши, печные трубы и шпи-
ли и размышляя о странных и любопытных тайнах, ими
хранимых. Даже в окуляре оптического прибора Федерал-
Хилл являлся Блейку чем-то неведомым, почти сказочным,
имеющим тайную связь с потусторонними неосязаемыми
чудесами, коими буйная фантазия населила его прозаичес-
кие и живописные творения. И это ощущение не покидало
Блейка даже после того, как город на холме растворялся
в фиолетовых сумерках, а огни уличных фонарей, подсвет-
ка здания суда и красный прожектор Индустриального трес-
та озаряли ночное небо причудливым заревом.
Из всех далеких зданий Федерал-Хилл воображение
Блейка в особенности поражала одна большая темная цер-
ковь. Она была видна особенно четко в определенные часы
суток, и на закате ее высокая башня и конический шпиль
проступали черным силуэтом на пылающем небе. Каза-
[ 302 ]
лось, она стоит на некоем возвышении, ибо фасад и едва
видное северное крыло с покатой крышей и верхними ра-
мами огромных сводчатых окон величественно вздымались
над крышами соседних зданий и частоколом печных труб.
В ее облике угадывалось нечто особенно мрачное и гроз-
ное, и она, казалось, была сложена из каменных глыб, за
последние несколько веков исхлестанных суровыми ветра-
ми и потемневших от копоти и сажи. По стилю же, на-
сколько позволяла разглядеть подзорная труба, это был
образчик ранней экспериментальной неоготики, что пред-
шествовала периоду величественных творений Апджона и
позаимствовала некоторые линии и пропорции у георги-
анской эпохи. Вероятно, постройка была возведена между
1810 и 1815 годами.
Шли месяцы, и Блейк всматривался в далекое строение
со все возрастающим интересом. Так как огромные окна
никогда не были освещены, он сделал вывод, что здание
заброшено. И чем более он туда вглядывался, тем живее
разыгрывалось его воображение, пока он наконец не начал
измышлять самые диковинные вещи. Ему чудилось, будто
над этим зданием витает аура унылого запустения, так что
даже голуби и ласточки избегали укрываться под его за-
копченными карнизами. Направив подзорную трубу на со-
седние башни и колокольни, Блейк замечал стаи гомоня-
щих птиц, но это здание они старались облетать стороной.
Во всяком случае так ему казалось, и это наблюдение он
занес в свой дневник. Он порасспросил кое-кого из знако-
мых об этом строении, но никто из них не бывал на Фе-
дерал-Хилл и не имел ни малейшего понятия, что там за
церковь.
Весной Блейком овладело глубокое смятение. Он начал
давно задуманный роман — о возрождении в штате Мэн
ведьмовского культа, — но странным образом его сочине-
ние никак не двигалось вперед. Долгими часами он про-
сиживал за своим столом перед западным окном, вгляды-
ваясь в далекий холм и в черную угрюмую колокольню,
покинутую птицами. Когда же на садовых деревцах появи-
лись первые хрупкие листочки и весь мир наполнился но-
[ 303 ]
ворожденной красотой, беспокойство Блейка лишь усили-
лось. Именно тогда-то ему в голову и пришла мысль прой-
ти через город и, поднявшись на тот холм, вступить в за-
дымленный мир своих грез.
В конце апреля, как раз в канун мистической Вальпур-
гиевой ночи, Блейк совершил первое путешествие в неве-
домое. Он долго брел по бесконечным городским улочкам,
миновал унылые, заброшенные площади и наконец добрался
до карабкающейся вверх по склону улочки, выложенной
древними ступенями, вдоль которых толпились дома с по-
косившимися дорическими портиками и закопченными ок-
нами в куполообразных крышах, — эта улица, как ему мни-
лось, должна была привести его в давно соблазнявший его
неведомый, недостижимый и укрытый туманной пеленой
мир. Он видел выцветшие бело-голубые уличные таблич-
ки с надписями, не сообщавшими ему ровным счетом ни-
чего, и вскоре заметил в толпе странные темные лица ку-
да-то спешащих людей и иностранные вывески над витри-
нами магазинов, разместившихся в бурых, покосившихся
от времени домишках. Но Блейк не смог найти ничего из
того, что виделось ему издалека, так что в который уж раз
он вообразил, что увиденный им из окон его дома Феде-
рал-Хилл всего лишь бесплотный мир грез, куда никогда
не ступит нога смертного.
На пути ему то и дело попадались облупившиеся фа-
сады церквей или полуразрушенные колокольни, но чер-
ного громадного строения, которое он искал, нигде не бы-
ло видно. Когда же он задал вопрос об огромном каменном
храме некоему торговцу, тот только улыбнулся и как бы
непонимающе покачал головой, хотя по-английски он го-
ворил весьма сносно. Чем выше Блейк взбирался по скло-
ну, тем более причудливый вид обретали городские квар-
талы, а пугающий лабиринт угрюмых улочек, что вились
в южном направлении, казался бесконечным. Он пересек
два или три широких проспекта, и раз ему даже почуди-
лось, что впереди мелькнула знакомая башня. Блейк спро-
сил у другого уличного торговца о каменном храме, и на
этот раз мог бы поклясться, что недоумение его собесед-
[ 304 ]
ника было фальшивым. Смуглое лицо торговца омрачила
тень страха, который тот попытался скрыть, и Блейк заме-
тил, как он сотворил какой-то непонятный знак правой
рукой.
И вдруг слева на фоне неба, высоко над бурыми чере-
пичными крышами, столпившимися вдоль бегущих к югу
улочек, Блейк увидел черную громаду храма. Он тотчас
же понял, что это, и по немощеным проулкам, ответвляв-
шимся от улицы, поспешил к храму. Дважды он сворачи-
вал не в ту сторону, но чутье подсказало ему не спраши-
вать дорогу ни у старцев, ни у домохозяек, сидящих на
крылечках у своих домов, ни у ребятни, копошащейся в до-
рожной грязи.
Наконец на юго-востоке он увидел черную колоколь-
ню: в конце улицы темнела исполинская каменная грома-
да. И вскоре он уже стоял на продуваемой ветрами боль-
шой площади, мощенной брусчаткой и окаймленной вдали
высокой насыпью. Его поиски завершились, ибо на широ-
ком, огороженном железными перилами и поросшем сор-
ной травой плато, которым заканчивалась насыпь, — точно
это был отдельный мирок, вознесенный на шесть футов
над соседними улочками, — высился угрюмый исполин, чей
облик, невзирая на новую перспективу, Блейк безошибоч-
но узнал.
Заброшенная церковь находилась в последней стадии
разрушения. Высокие каменные подпорки на фасаде давно
обвалились, и изящные флероны валялись в траве и кус-
тах. Закопченные готические окна в основном уцелели, хо-
тя каменные средники большей частью отсутствовали. Блейк
подивился, как это витражи могли так хорошо сохранить-
ся, учитывая известные повадки мальчишек всех поколе-
ний. Массивные двери были целы и плотно затворены. По
верхнему краю насыпи, опоясывающей прилегающую к хра-
му территорию, тянулась ржавая железная ограда, и калит-
ка — у верхней ступеньки лестницы, поднимающейся от
площади, — была заперта на висячий замок. Тропинка же
от этих ворот к зданию совсем заросла травой. Все здесь
было объято запустением и тленом, и, глядя на не огла-
[ 305 ]
шаемые птичьим гомоном карнизы и на увитые плющом
стены, Блейк почуял едва ощутимый холодок некоего не-
понятного и зловещего предчувствия.
На площади были какие-то люди. Блейк заприметил в
северном углу полицейского и подошел к нему с намере-
нием порасспросить о храме. Странно было видеть, как
здоровенный ирландец в ответ только перекрестился и не-
хотя пробурчал, что люди предпочитают не интересоваться
этим зданием. Когда же Блейк проявил настойчивость, по-
лицейский уклончиво заметил, что священники-итальян-
цы настрого запретили местным жителям упоминать об
этом храме, ибо некогда здесь обреталось исчадие зла и
оставило там свои метки. Он, мол, и сам слыхал о каком-то
шепоте, доносящемся изнутри, — об этом ему когда-то по-
ведал отец, вспоминая известные еще с детства слухи.
В стародавние времена в церкви хозяйничала какая-то
дурная секта — запрещенное общество, члены которого вы-
зывали ужасных духов из неведомых бездн ночи. Изгнать
этих духов сумел один добрый священник, хотя были и те,
кто утверждал, будто полностью изгнать зло из храма мог
лишь дневной свет. Ежели бы пастор О’Малли был жив,
он мог бы многое вспомнить. Но теперь-то благоразумнее
обходить этот храм стороной. Нынче от него никому нет
никакого вреда, так как прежние его владельцы давно умер-
ли или уехали из этих мест. В 1877 году они сбежали,
точно крысы с тонущего корабля, опасаясь возмущения
горожан, сильно обеспокоенных таинственными исчезно-
вениями местных жителей. Настанет день, когда предста-
вители городских властей войдут в здание и конфискуют
все имущество по причине отсутствия наследников, но еже-
ли кто сделает это по собственному почину, то ничего хо-
рошего не получится. Так что уж пускай себе стоит эта
церковь да разрушается, и не надо тревожить то, чему долж-
но вечно лежать непотревоженным в черной пучине.
Полицейский ушел, а Блейк долго еще стоял и глядел
на мрачную громаду колокольни. Известие, что это здание
и другим представлялось столь же зловещим, как и ему,
привело его в необыкновенное возбуждение, и он гадал,
[ 306]
какая толика истины скрывается в преданиях, поведанных
ему «синим мундиром». Возможно, это всего лишь леген-
ды, навеянные сумрачным обликом здания, но даже и в
этом случае они представлялись странным воплощением
его собственных вымыслов.
Дневное солнце выглянуло из-за рваных облаков, но
оказалось неспособным осветить своими лучами закопчен-
ные стены старинного храма, вознесенного над высоким
плато. И странно, что весенняя зелень не тронула бурую,
иссохшую поросль в церковном дворе за железной огра-
дой. Блейк словно против воли приблизился к возвышен-
ности и стал изучать скаты насыпи и заржавленную ограду,
надеясь обнаружить какой-нибудь проход внутрь. Черное
святилище как будто источало ужасную притягательную
силу, которой невозможно было противостоять. Вблизи
лестницы в ограде не было ни щели, однако же с северной
стороны нескольких прутьев недоставало. Он мог бы под-
няться по ступенькам вверх и по узкой кромке вдоль ог-
рады добраться до этого зияния. Коли местные жители так
страшатся этого храма, то ему наверняка удастся пройти
туда беспрепятственно.
Блейк уже взобрался на насыпь и уже почти был готов
пролезть через прореху в ограде, как вдруг его заметили.
Глянув вниз, он увидел, как стоявшие на площади броси-
лись прочь, делая правой рукой тот же тайный знак, что
и заговоривший с ним давеча торговец. Окна в соседних
домах захлопнулись, и какая-то полная женщина метну-
лась на улицу и увела своих чумазых ребятишек в некра-
шеный покосившийся домишко. Дыра в ограде оказалась
довольно широкой, и протиснуться в нее было просто, так
что очень скоро Блейк брел по густой высокой траве. По-
падавшиеся ему на пути выщербленные надгробия свиде-
тельствовали, что некогда тут находилось кладбище, впро-
чем, как стало ясно с первого взгляда, это было очень-
очень давно. Вблизи исполинский храм нависал над ним
массивной громадой, и он даже немного испугался, но взял
себя в руки и, подойдя вплотную, решил подергать одну
за другой все три массивные двери на фасаде. Двери были
[307]
заперты, так что он двинулся вокруг циклопического зда-
ния, надеясь найти хотя бы небольшой лаз. Но даже и
тогда он еще не был уверен, что хочет проникнуть в мрач-
ную цитадель запустения и мрака. В то же время это в выс-
шей степени странное сооружение влекло его к себе с не-
одолимой силой.
Зияющее и ничем не прикрытое подвальное окошко на
задах могло послужить искомым лазом. Взглянув в него,
Блейк увидал затянутый паутиной и пылью подвал, тус-
кло освещенный с западной стороны лучами предзакатно-
го солнца. В глаза ему бросилась какая-то рухлядь, старые
бочки, полусгнившие короба и бессчетные стулья, шка-
фы, столы, причем все было покрыто толстой пеленой пы-
ли, смягчающей резкие контуры предметов. Проржавев-
шие останки печи показывали, что здание когда-то было
жилым и содержалось в порядке, по крайней мере до се-
редины викторианской эпохи.
Действуя почти бессознательно, Блейк пролез в окошко
и опустил ноги на бетонный пол, покрытый ковром пыли
и усеянный обломками древней рухляди. Сводчатый под-
вал оказался довольно просторным помещением без внут-
ренних перегородок, а в дальнем углу справа, среди тем-
ных теней, он разглядел узкий черный арочный проход,
по-видимому к лестнице наверх. Попав в это призрачное
здание, Блейк ощутил в душе щемящую тревогу, но, со-
владав со своим страхом, стал осторожно осматриваться.
В пыльной куче хлама он нашел еще прочную бочку и
подкатил ее к окну, дабы подготовить себе путь к отступ-
лению. Затем он собрался с духом и, разрывая плотную
завесу паутины, пересек подвальное помещение к арке. Ед-
ва не задохнувшись от пыли и ощущая на лице липкие
обрывки паутины, он добрался до лестницы и начал под-
ниматься по выщербленным каменным ступеням, тону-
щим во тьме. Фонаря у него не было, и он шел наобум.
После резкого поворота ступенек Блейк нащупал запертую
дверь и, пошарив пальцами, наткнулся на древнюю щекол-
ду. Дверь отворялась внутрь, и за ней он увидел тускло
освещенный коридор. Коридор был обшит деревянными
[ 308 ]
панелями, изъеденными прожорливыми древесными жуч-
ками.
Поднявшись на первый этаж, Блейк спешно стал его
обследовать. Все внутренние двери оказались не заперты,
и он свободно переходил из залы в залу. Колоссальный
неф производил жуткое впечатление из-за многолетней пы-
ли, плотным слоем покрывшей ложи прихожан, алтарь, рез-
ной амвон и орган, и из-за исполинских сетей паутины,
протянувшихся между арок галереи и опоясывавших готи-
ческие колонны. И на всем этом безмолвном запустении
играли пугающе-таинственные лучи заходящего солнца, что
пробивались сквозь потемневшие витражи огромных ап-
сидных окон.
Витражи были настолько закопчены, что Блейк с тру-
дом распознал некоторые изображения, но даже то немногое,
что удалось разглядеть, очень ему не понравилось. Рисун-
ки были в общем довольно традиционными, и, разбираясь
в тайном смысле магического символизма, он узнал многое,
что относилось к древнейшим сюжетам. Выражение лиц
некоторых святых на витражах было откровенно грехов-
ным, а одно окно, похоже, изображало просто темную без-
дну, прорезанную спиралями неясного света. Отворотив-
шись от окон, Блейк заметил, что покрытый паутиной крест
над алтарем был не вполне обычного вида и напоминал
древний анк, или crux ansata древних египтян.
В ризнице, рядом с апсидой, Блейк обнаружил полу-
сгнивший письменный стол и высокие, под потолок, стел-
лажи со старинными фолиантами, все потраченные жуч-
ками, а многие и с распавшимися листами. Здесь впервые
он испытал самый настоящий шок от объявшего его ужаса,
ибо названия сих книг сразу сообщили ему о многом. То
были запретные «черные» сочинения, о которых большин-
ство здравомыслящих людей никогда не слыхало либо же
слыхало лишь обрывочные упоминания вполголоса; то бы-
ли устрашающие своды древнейших секретов и формул,
которые поток времени донес до нас из поры ранней юнос-
ти человечества и из тех дремучих былинных дней, когда
и человека еще не было на земле. Блейк и сам читал мно-
[ 309 ]
гие из них — латинскую версию кошмарного «Некрономи-
кона», и зловещую «Liber Ivonis», и одиозные «Cultes des
goules» графа д’Эрлетта, и «Unaussprechlichen Kulten» фон
Юнцта, и дьявольские «De Vermis Mysteriis» старика Люд-
вига Принна. Но были тут и прочие книги, о которых он
знал лишь понаслышке или вовсе не знал, — Пнакотикские
рукописи, «Книга Дзяна», а также полуистлевший том, чьи
страницы были заполнены совершенно непонятными иерог-
лифами, хотя иные из символов и диаграмм, к ужасу свое-
му, мог бы узнать любой изучающий оккультные науки.
Теперь Блейку было вполне ясно, что передававшиеся из
уст в уста местные предания не лгали. Это страшное место
некогда было пристанищем зла, что древнее рода челове-
ческого и необъятнее познанного мира.
В дряхлом столе Блейк обнаружил небольшую запис-
ную книжицу в кожаном переплете, испещренную стран-
ными криптографическими записями. Рукописный текст
представлял собой вереницу традиционных символов, ис-
пользуемых ныне в астрономии, а в древности употребляв-
шихся в алхимии, астрологии и прочих оккультных на-
уках, — то были знаки солнца, луны, планет, аспектов и
зодиакальных созвездий; здесь же иероглифы плотно за-
нимали каждую страничку, и весь этот загадочный текст
был разделен на параграфы, из чего следовало, что каждый
символ соотносится с некоей буквой алфавита.
В надежде разгадать криптограмму позднее, Блейк по-
ложил книжицу в карман пиджака. Многие книги на пол-
ках невероятно возбудили его любопытство, и он испытал
сильное искушение как-нибудь потом позаимствовать себе
иные из книг. Его удивило, как это они смогли простоять
тут нетронутыми в течение столь длительного времени.
Неужто он первый, кому довелось приоткрыть завесу гне-
тущего всеохватного страха, которая на протяжении почти
шестидесяти лет охраняла это место от непрошеных посе-
тителей?
Тщательно обследовав нижний этаж, Блейк проторил
тропу в пыльной толще призрачного нефа в залу, где он
ранее заметил дверь и лестницу, по-видимому ведущую
[310]
в черную башню и на колокольню, которые уже давно бы-
ли ему знакомы. Восхождение по лестнице далось ему с
превеликим трудом, он задыхался, ибо повсюду плотным
слоем лежала пыль, а пауки потрудились на славу, плотно
задрапировав узкий проход. Высокие деревянные ступени
вились спиралью, и Блейк раз за разом проходил мимо
закопченного оконца, в котором смутно маячил лежащий
внизу город. Хотя он и не приметил, находясь внизу, ни-
каких веревок, он все же ожидал увидеть в башне, на чьи
узкие бойницы так часто направлял свою подзорную тру-
бу, колокол или куранты. Но его ждало разочарование,
ибо, добравшись до верхней ступени лестницы, он оказал-
ся в башенной зале без всяких признаков часов — она бы-
ла явно предназначена для каких-то иных целей.
Помещение площадью около пятнадцати квадратных фу-
тов было тускло освещено светом из четырех бойниц — по
одной на каждой стене, — с плотными, покрытыми изнутри
глазурью деревянными ставнями, которые в свою очередь
были защищены темными ширмами, теперь уже порядком
истлевшими. Посреди покрытого пылью пола возвышался
странного вида трапециевидный каменный постамент че-
тырех футов в высоту и двух в диаметре, причем каждая
его сторона была покрыта причудливыми, грубо высечен-
ными и невразумительными иероглифами. На постаменте
покоился металлический ларец нарочито асимметричной
формы. Его крышка на петлях была откинута, и внутри
ларца покоилось нечто, что под слоем многолетней пыли
казалось то ли яйцеобразным, то ли неправильно сфери-
ческим предметом четырех дюймов в обхвате. Вокруг по-
стамента неровным кругом выстроились семь готических
кресел с высокими прямыми спинками, еще почти не тро-
нутыми временем, а позади них вдоль обшитых темными
досками стен высились семь колоссальных изваяний из
потрескавшегося и выкрашенного в черный цвет гипса, на-
поминавшие загадочных каменных истуканов с таинствен-
ного острова Пасхи. В дальнем углу вымощенной камнем
залы в стену была вделана лесенка, ведущая к закрытому
люку в безоконный шпиль наверху.
I 311 1
Когда глаза Блейка привыкли к тусклому освещению,
он заметил причудливые барельефы на стенках диковин-
ного ларца из желтоватого металла. Подойдя поближе, он
стал расчищать пыль руками и носовым платком и только
потом разглядел, что на стенках ларца выбиты какие-то
неведомые чудища. Изображенные на ларце уродцы, хотя
явно имели сходство с живыми тварями, не походили ни
на одно из известных земных существ. Четырехдюймовый
же сфероид внутри ларца оказался черным с красными
прожилками полихедроном со множеством неровных гра-
ней — это был то ли необычный кристалл, то ли рукотвор-
ная поделка, вырезанная из тщательно отполированного
минерала. Камень не касался дна, а был подвешен с помо-
щью металлических лент и семи странного вида подпорок,
горизонтально вделанных в углы ларца ближе к крышке.
Этот камень, когда Блейк увидел его вблизи, вызвал у него
странное тревожное возбуждение. Он не мог оторвать от
него глаз и, глядя на его сверкающие грани, почти воочию
представлял его себе прозрачным вместилищем бездонно-
го мира чудес. В его сознании вдруг возникли ландшафты
неведомых планет с гигантскими каменными башнями и
иных планет с исполинскими горами без всяких признаков
жизни и еще более далекие просторы Вселенной, где лишь
неосязаемые вздохи в бездонной сумрачной тьме говорили
о наличии там разума и воли.
Отведя взгляд, Блейк тотчас заметил холмик праха в
дальнем углу, прямо под ведущей к шпилю лесенкой. Он
не мог понять, отчего эта кучка праха привлекла его вни-
мание, но от нее точно исходил некий тайный сигнал, на-
правленный прямо в его подсознание. Он двинулся вперед,
раздвигая свисающие клочья паутины, и по мере прибли-
жения к холмику праха ему все отчетливее открывался
мрачный смысл его находки. Смахнув верхний слой пыли
рукой и платком, Блейк наконец узрел тайну и задохнулся
от прилива смешанных чувств. Это был человеческий ске-
лет, который, по-видимому, пролежал тут довольно долго.
Одежда на нем истлела, но по пуговицам и остаткам ткани
можно было судить, что некогда это был серый костюм.
[312 1
Имелись и еще мелкие предметы — башмаки, металличес-
кие застежки, крупные запонки, булавка для галстука, жур-
налистский значок с выбитым на нем названием старой
«Провиденс телеграм» и полуистлевшая кожаная записная
книжка. Блейк раскрыл книжку и, внимательно осмотрев,
обнаружил несколько банкнотов старого выпуска, целлу-
лоидовый рекламный календарь на 1893 год и несколько
визитных карточек на имя Эдвина М. Лиллибриджа, а так-
же листок бумаги с карандашными пометами.
Листок был покрыт записями, немало озадачившими
Блейка, и он внимательно прочитал их при тусклом свете,
пробивающемся из западной бойницы. Бессвязный текст
содержал нижеследующие фразы:
«Проф. Енох Боуэн вернулся домой из Египта в мае 1844 —
купил старую церковь Свободной Воли в июле — его археоло-
гические труды и изыскания по оккультизму хорошо известны»,
«Д-р Драун из 4-й Баптистской в проповеди 29 дек. 1844
предостерегает о „Звездной Мудрости"».
«Община числом 97 к концу 45».
«1846 — трое исчезли — первое упоминание о Сияющем Тра-
пециэдроне».
«Семеро исчезли в 1848 — пошли разговоры о кровавых жер-
твоприношениях».
«Расследование 1853 ни к чему не пришло — разговоры о
каких-то звуках».
«Отец О’Малли рассказал о поклонениях дьяволу посредст-
вом ларца, обнаруженного в египетских развалинах, — утвержда-
ет, что можно вызвать нечто, что не может существовать при
дневном свете. От слабого света ускользает, на ярком свету из-
гоняется. Потом приходится вызывать вновь. Вероятно, узнал об
этом из предсмертной исповеди Френсиса Фини, вступившего в
„Звездную Мудрость" в 49-м. Эти люди говорили, что Сияющий
Трапециэдрон являл им небо и иные миры и что Скиталец Тьмы
раскрывает им какие-то тайны».
«История Оррина Б. Эдди, 1857. Они вызывают это, глядя
в кристалл, и общаются на тайном языке».
«200 или более в общине 1863, за исключением мужчин на
фронте».
«Толпа ирландцев учинила погром в храме в 1869 после ис-
чезновения Патрика Рейгана».
«Завуалированная статья в Дж. 14 марта 72, но о ней никто
не говорит».
I 313 1
«Шестеро исчезли в 1876 — тайный комитет обратился к мэ-
ру Дойлу».
«Февраль 1877 — обещает принять меры — храм закрыт в ап-
реле».
«В мае местная банда — „Ребята с Федерал-Хилл" — угро-
жает д-ру и ризничим».
«181 чел. покинули город до конца 77-о — имен не называют».
«Ок. 1880 пошли рассказы о привидениях — проверить, прав-
да ли, что с 1877 ни один человек не входил в храм».
«Попросить у Ланигана фотографии храма, сделанные в 1851...»
Вложив лист в записную книжку и отправив ее в кар-
ман пиджака, Блейк затем обратил свой взор на истлев-
ший скелет. Смысл заметок был ему вполне ясен, и он уже
не сомневался, что этот несчастный сорок два года назад
пришел в заброшенное здание в поисках газетной сенса-
ции, на что никто, кроме него, не отважился бы. Возмож-
но, никто и не знал о его намерениях. Но он не вернулся
в редакцию. Может быть, им все же овладел до поры до
времени подавляемый страх и, испытав сильнейший шок,
он умер от внезапного разрыва сердца? Блейк нагнулся
над белыми костями и заметил, что они в довольно стран-
ном состоянии. Иные из них были сильно раздроблены,
иные на концах были как будто расплавлены. Многие ока-
зались причудливого желтоватого оттенка, с неотчетливы-
ми признаками обожженности. Обожженными были также
и клочья одежды. Особенно поразил его череп, покрытый
желтоватыми пятнами, с обугленным отверстием на теме-
ни, точно какая-то сильнодействующая кислота мгновенно
прожгла мощную кость. Что же происходило здесь со ске-
летом за истекшие четыре десятилетия, Блейк не мог даже
вообразить.
Поддавшись безотчетному инстинкту, он вновь перевел
взгляд на камень, и под его непостижимым влиянием у
него в мозгу явилось туманное видение. Он увидел фигу-
ры в клобуках, которые своим видом не походили на лю-
дей, и бескрайнюю пустыню, испещренную высокими, до
небес, резными каменными монолитами. Он увидел башни
и стены в мрачных безднах под морским дном и круговер-
ти пространств, где клочья черного тумана клубились на
[314]
фоне холодного алого зарева. А позади всего этого он узрел
бездонную пучину тьмы, где твердые и текучие формы
можно было различить лишь по их воздушному круже-
нию, и неосязаемые могучие силы, казалось, упорядочива-
ли этот безграничный хаос и давали ключ ко всем пара-
доксам и тайнам ведомого нам мира.
Неожиданно на Блейка нахлынул щемящий неясный
панический ужас, и чары рассеялись. У Блейка перехвати-
ло дыхание, и он отвернулся от камня, ощутив присутст-
вие некоего бесплотного пришельца, который глядел на
него невыносимо пристальным взглядом. Блейк ощутил
себя во власти некоего существа, не таящегося в камне, но
как бы сквозь этот камень вперившего в него свой взор, —
некоего существа, обещавшего бесконечно преследовать его
и следить за ним, никогда не принимая физического об-
лика. Положительно это мрачное место начало дурно вли-
ять на его нервы, чего и следовало ожидать после такой
зловещей находки. А тут еще и дневной свет стал мерк-
нуть, и, поскольку у Блейка с собой не было никакого
светильника, ему разумнее всего было поскорее покинуть
храм.
И вот тогда-то в сгущающихся сумерках Блейку пока-
залось, что он заметил слабый отблеск сияния, исходящего
из причудливо ограненного камня. Он попытался отвести
глаза, но некая могучая сила точно приковала его взгляд.
Может быть, это слабое радиоактивное фосфоресцирова-
ние? И как там говорилось в заметках мертвеца о Сия-
ющем Трапециэдроне? Что же это, в конце концов, за по-
кинутый приют вселенского зла? И что творилось здесь в
стародавние времена и что до сих пор таится в его без-
молвных мрачных углах? И теперь ему показалось, что он
ощущает почти неуловимое зловонное дуновение, хотя ис-
точник дурного запаха был ему неведом. Блейк ухватился
за крышку ларца и резко захлопнул ее. Крышка легко под-
далась и плотно захлопнулась над теперь уже вовсю сияв-
шим камнем.
От громкого металлического лязга сверху точно что-то
дрогнуло, и из-за закрытого люка, из вечного мрака шпи-
[315]
ля, донесся тихий шорох. То были, несомненно, крысы,
единственные живые твари, обнаружившие свое присутст-
вие в этом проклятом месте с той самой минуты, как Блейк
переступил порог колокольни. И тем не менее этот шорох
ужаснул его несказанно, так что он, не помня себя, бро-
сился вниз по винтовой лестнице, быстро пересек жуткий
неф, нырнул в сводчатый подвал, выбежал на объятую су-
мерками безлюдную площадь и помчался по пугающим
переулочкам и проспектам Федерал-Хилл к мирным ожив-
ленным улицам и к родным кирпичным тротуарам акаде-
мического квартала.
В последующие дни Блейк никому ни словом не об-
молвился о своей экспедиции. Он читал книги, изучал в
городской библиотеке подшивки газет за многие годы и
лихорадочно разгадывал криптограмму из кожаной запис-
ной книжицы, которую он обнаружил в церкви на покры-
том паутиной столе. Шифр, как сразу понял Блейк, был
не из простых, и после долгих попыток его разгадать он
убедился, что зашифрованные записи сделаны не на анг-
лийском языке и не на латинским, греческом, француз-
ском, испанском, итальянском или немецком. Вполне оче-
видно, что ему необходимо было использовать всю свою
незаурядную эрудицию.
Каждый вечер его посещало прежнее желание вгляды-
ваться в западное окно, и он видел древний черный шпиль
над поблескивающими крышами далекого и почти что при-
зрачного мира. Но теперь это видение внушало ему неве-
домый ранее ужас. Он ведь знал теперь, какое наследие
дьявольской мудрости там скрывалось, и от осознания этого
его воображение рождало образы самого необычного и гро-
тескного свойства. Возвращались перелетные птицы, и,
наблюдая за их полетом на закате, он отчетливее, чем ко-
гда-либо раньше, представлял, как они стараются облетать
стороной одинокую колокольню. Стоило птичьей стайке
подлететь к колокольне поближе, думал Блейк, как они в
панике упархивали врассыпную, — и ему мнился их пере-
пуганный щебет, который не долетал до него за многие
мили, отделявшие его от того места.
[316]
В июне в дневнике Блейка появилась запись об одер-
жанной им победе над криптограммой. Этот текст, как он
обнаружил, был составлен на темном языке акло, использо-
вавшемся древними идолопоклонниками сатанинских куль-
тов и в самых общих чертах известном ему по прошлым
его изысканиям. Дневник странным образом умалчивает о
содержании расшифрованного Блейком текста, но он явно
был глубоко взволнован и одновременно обескуражен ре-
зультатами своих трудов. Там есть упоминания о некоем
Скитальце Тьмы, явившемся ему при созерцании Сияющего
Трапециэдрона, и безумные домыслы о мрачных безднах
хаоса, из которых тот прибыл. Это существо, по его сло-
вам, обладало всеми знаниями мира и алкало чудовищных
жертв. Некоторые записи Блейка свидетельствуют о его
опасениях, как бы тварь, которую, как ему представлялось,
он призвал, не вырвалась на волю, хотя при этом он отме-
чает, что свет уличных фонарей создает для него непре-
одолимую преграду.
О самом же Сияющем Трапециэдроне он упоминает до-
вольно часто, не раз называя его «окном времени и про-
странства», и прослеживает его историю с той стародавней
поры, когда его подвергли огранке на темном Югготе, преж-
де чем Старцы принесли его на землю. Волосатые обита-
тели Антарктики поклонялись ему и схоронили в дико-
винном ларце, обнаруженном затем змеелюдьми Валузии
в руинах их поселений, а потом в Лемурии первые пред-
ставители земного рода человеческого прозревали в нем
тайны вечности. Его переносили через неведомые моря и
неведомые земли, он утонул в океанской пучине вместе
с Атлантидой, а потом миносский рыбак поймал его в свою
сеть и продал смуглоликим купцам из сумрачного Хема.
Фараон Нефрен-Ка выстроил для него храм с саркофагом
без окон, и за сие деяние его имя было сбито со всех
памятных скрижалей и стерто из всех летописей. Потом
камень пролежал под руинами того святотатственного свя-
тилища, которое жрецы и новый фараон сровняли с зем-
лей, до той самой поры, когда праздная лопата извлекла
его вновь на погибель человечеству.
[317]
Газетные статьи начала июля некоторым образом до-
полнили записи Блейка, однако столь кратко и невнятно,
что лишь обнародованный дневник покойного привлек вни-
мание публики к этим публикациям. Похоже, что после
того, как непрошеный гость вторгся в проклятый храм,
Федерал-Хилл вновь оказался во власти страха. Итальян-
цы шептались о необычном шорохе, стуке и скрежете в
темном безоконном шпиле и призвали своих священников
изгнать призраков, посещавших их в дурных снах. По их
уверениям, что-то постоянно показывалось из дверей хра-
ма, дабы удостовериться, достаточно ли стемнело на улице
и можно ли выбраться наружу. В газетных заметках поми-
налось о живучих местных суевериях, однако никто не объ-
яснял первопричину их происхождения. Было совершенно
ясно, что молодые репортеры не давали себе труда загля-
нуть в глубь прошлого. Ссылаясь же на эти публикации в
своем дневнике, Блейк почему-то пишет о гнетущем его
чувстве раскаяния и рассуждает о необходимости погребе-
ния Сияющего Трапециэдрона и изгнания вызванного им
исчадия зла силой дневного света, проникшего в ужасный
законопаченный шпиль. В то же время, однако, он выка-
зывает чересчур неумеренное возбуждение и даже призна-
ется в противоестественном желании — не отпускавшем
его даже во сне — вновь посетить проклятую башню и за-
глянуть в космические тайны сияющего камня.
А затем крошечная публикация в «Джорнэл» утром сем-
надцатого июля повергла автора дневника в шок. То был
очередной перепев почти что комичной темы об охватив-
шей Федерал-Хилл тревоге, однако Блейк воспринял его
как нечто воистину чудовищное. Во время ночной грозы
во всем городе на целый час погасло уличное освещение,
и в эту краткую пору кромешного мрака тамошние ита-
льянцы от ужаса едва не лишились рассудка. Живущие
вблизи проклятого храма божились, что обретающееся в
шпиле чудище воспользовалось временным отключением
электричества и спустилось в нижний зал церкви, издавая
чудовищный стук и грохот. Напоследок оно с грохотом
поднялось в башню, где раздался звон бьющегося стекла.
[318 1
Во мраке оно могло перемещаться куда угодно, и только
свет неизменно понуждал его к отступлению.
Когда по проводам вновь побежал электрический ток
и вновь ярко вспыхнули уличные фонари, в башне что-то
заметалось и ужасно загрохотало, ибо даже слабый отблеск
света, просочившегося сквозь закопченные бойницы, ока-
зался невыносимым для этой твари. Чудовище шумно про-
скользнуло в свое сумеречное убежище в шпиле как раз
вовремя — ибо яркий сноп света мгновенно зашвырнул бы
его обратно в бездну тьмы, откуда оно и явилось, вызван-
ное безумцем. Пошел дождь. В сгустившейся тьме толпы
молящихся собрались вокруг храма с зажженными свеча-
ми и фонарями, кое-как прикрыв их сложенными газетами
и зонтиками — точно выставив световой дозор для спасе-
ния города от скитающегося во мраке кошмара. Один раз,
как утверждали люди, стоявшие ближе всего к храму, где-
то внутри здания с чудовищным грохотом хлопнула дверь.
Но даже это было не самое страшное. Вечером того же
дня в «Баллетине» Блейк прочитал о находке репортеров.
Наконец-то не устояв перед искушением добыть сенсаци-
онный материал о нависшей над городом угрозе, двое смель-
чаков, презрев предостережения взволнованных итальян-
цев, после тщетных попыток отворить двери храма пробра-
лись внутрь через подвальное окошко. Там они и увидели,
что плотный слой пыли на полу в передней зале и при-
зрачном нефе весь изборожден странными следами, а по-
луистлевшие подушки кресел и атласная обивка лож ра-
зодраны в клочья и их останки беспорядочно разбросаны
повсюду. Везде стоял мерзкий смрад, виднелись желтова-
тые потеки, а на полу темнели точно выжженные пятна.
Открыв дверь в башню и на некоторое время замерев на
месте, ибо им почудилось, будто наверху кто-то скребется,
репортеры обнаружили, что с узкой винтовой лестницы
кто-то недавно смахнул пыль.
И в помещении внутри башни пыль также была места-
ми стерта. Репортеры поведали о восьмиугольном камен-
ном постаменте, и о перевернутых готических креслах с
высокими спинками, и о диковинных гипсовых изваяни-
[319]
ях — но самое удивительное, что ни обезображенный ске-
лет, ни металлический ларец в их заметке упомянуты не
были. Но более всего встревожила Блейка — помимо ссы-
лок на желтоватые пятна, обугленные следы и дурной за-
пах — последняя деталь, объясняющая происхождение би-
того стекла. Все без исключения окна-бойницы в башне
были выбиты, а два из них поспешно и неумело законопа-
чены скомканной атласной обивкой и ватой из подушек,
которые неведомая рука затолкала между внешними став-
нями и внутренними ширмами. Куски атласной обивки и
набивочной ваты были разбросаны по недавно подметен-
ному полу, точно кому-то внезапно помешали довершить
начатую работу — погрузить помещение башни в кромеш-
ную тьму, чтобы, как и встарь, ни лучик дневного света не
пробивался снаружи.
Желтоватые потеки и выжженные пятна были также об-
наружены и на лесенке, карабкающейся вверх по стене к
люку, но когда один из репортеров, поднявшись по ней, от-
ворил дверцу и осветил лучом фонаря темный и зловонный
конус шпиля, он не разглядел ничего, кроме кромешной
тьмы и бесформенной кучки какой-то трухи на полу непо-
далеку от люка. Вынесенный в итоге вердикт, понятное де-
ло, гласил: шарлатанство. Кто-то, видимо, просто подшутил
над суеверными обитателями города на холме, или же ка-
кой-то фанатик попытался распалить страхи горожан для
их же, по его разумению, блага. Или, наконец, кто-то из
молодых да ранних умников учинил этот грандиозный ро-
зыгрыш на потеху публике. У этого происшествия было за-
бавное продолжение, когда местная полиция решила отря-
дить в храм офицера для проверки фактов газетного отчета.
Три стража порядка исхитрились под разными предлогами
избежать этого задания, и только четвертый с очень боль-
шой неохотой отправился туда и скоро вернулся, не доба-
вив ничего нового к сведениям, изложенным газетчиками.
С этого дня дневник Блейка свидетельствует о его на-
растающем ужасе и нервических подозрениях. Он уговари-
вает себя ничего не предпринимать и с беспокойством раз-
мышляет о возможных последствиях нового сбоя в элект-
[ 320 ]
рической сети города. Из дневника явствует, что трижды —
во время грозы — он звонил в городскую электрическую
компанию в крайне возбужденном состоянии и настоятельно
убеждал предпринять срочные меры по предупреждению
неожиданного отключения тока. В своих записях он часто
выражает озабоченность из-за того, что при осмотре тем-
ного помещения в башне репортерам не удалось обнару-
жить ни металлический ларец с камнем, ни изуродован-
ный старый скелет. Он делает вывод, что их забрали, но
кто и куда, — ему оставалось лишь гадать. Однако худшие
опасения Блейка касались его самого и некоей святотатст-
венной связи, коя, как ему чудилось, существовала между
его сознанием и незримым монстром, таящимся в том хра-
ме, — с тем чудовищным порождением ночной тьмы, кото-
рое он вызвал тогда из бездны мрака. Похоже, он посто-
янно испытывал душевные терзания, и его редкие посети-
тели той поры припоминают, как он сидел за своим столом
с отсутствующим взглядом, всматриваясь в западное окно
на мерцающую вдалеке громаду черной колокольни в клу-
бах дыма, окутавшего городские крыши. В его записях с
монотонным однообразием описываются ужасные сны, так
как Блейк утверждал, что его богомерзкая связь с непо-
стижимым исчадием зла укрепляется в часы сна. Упоми-
нается и одна ночь, когда он вдруг осознал, что полностью
одет и машинально бредет вниз с Колледж-Хилл в запад-
ном направлении. Снова и снова Блейк повторяет трево-
жащую его догадку о том, что обитатель таинственного
храма точно знает, где его найти...
Неделю, прошедшую после тридцатого июля, вспоми-
нают как пору явного помешательства Блейка. Он пере-
стал одеваться и заказывал себе пищу по телефону. Посе-
тители заметили веревки на его кровати, и он пояснил, что
из-за лунатизма вынужден каждый вечер привязывать се-
бя за ноги такими прочными узлами, чтобы их нельзя бы-
ло развязать или, во всяком случае, чтобы при попытке
это сделать он смог проснуться...
В дневнике он сделал запись и о том ужасном случае,
который вызвал у него нервный срыв. Погрузившись в сон
11 Грезы в ведьмовском доме [ 321 ]
вечером тридцатого, он внезапно увидел себя бредущим
куда-то в кромешной тьме, но сумел разглядеть лишь смут-
ные горизонтальные полоски голубоватого света. Еще он
почувствовал сильный тошнотворный запах и услышал
странные тихие звуки над головой. На каждом шагу он
спотыкался о невидимую преграду, и с каждым звуком,
доносящимся сверху, раздавался — как бы отзывом — не-
внятный скрежет, сопровождаемый шуршанием, какое из-
дают два трущихся друг о друга куска дерева.
Один раз его вытянутые вперед руки нащупали камен-
ный постамент с пустой верхушкой, а потом он понял, что
цепляется за перекладины приделанной к стене лестницы
и неуверенно карабкается вверх, к источнику какого-то не-
выносимо мерзкого зловония, откуда на него ритмично на-
катывались могучие обжигающие волны. Перед его взором
в калейдоскопическом водовороте плясали фантастические
образы, которые то и дело уплывали в бескрайнюю бездну
мрака, где в еще более далекой тьме бешено кружились
солнца и миры. Он вспомнил древние мифы об Абсолют-
ном Хаосе, где обретается слепой и безумный бог Азатот,
Вседержитель Всего, окруженный верной ордой безумных
безликих танцоров и убаюканный тонким монотонным пис-
ком демонической флейты, пляшущей в лапах безымянно-
го существа.
А потом резкий звук из внешнего мира развеял отуп-
ляющий дурман и родил в душе Блейка несказанный ужас.
Что это был за звук, он так и не понял, — возможно, за-
поздалая вспышка фейерверка, что все лето устраивался
на Федерал-Хилл, когда горожане славили своих разнооб-
разных ангелов-хранителей и святых, почитаемых у них на
родине, в итальянских деревнях. Как бы то ни было, он
громко вскрикнул, сорвался с лестницы и на ощупь дви-
нулся по едва освещенной зале, в которой он оказался.
Блейк сразу понял, где он, и стремглав бросился вниз
по винтовой лестнице, на каждом повороте врезаясь в ка-
менную стену и сдирая кожу на руках. Потом был кош-
марный бег по гигантскому сумрачному нефу, чьи похо-
жие на привидения арки тонули во мраке под крышей,
[ 322 ]
потом он пробрался по знакомому заваленному рухлядью
подвалу, потом выскочил на свежий воздух, увидел улич-
ные фонари на площади перед храмом и, совершенно обез-
умев, понесся вниз с призрачного холма, мимо обветша-
лых фронтонов, через безмолвный мрачный город, сквозь
угрюмый лес высоких черных башен, потом вверх по вос-
точному склону холма к дверям собственного старинного
особняка.
Когда утром к нему вернулось сознание, Блейк увидел,
что лежит на полу у себя в кабинете — полностью одетый.
Его одежда была в грязи и паутине, и каждая клеточка
избитого в кровь тела, казалось, изнывала от боли. Глянув
в зеркало, он увидел свои всклокоченные волосы. От его
одежды исходило, словно въевшееся в ткань, странное зло-
воние. Вот тогда-то у него и сдали нервы. После того слу-
чая он стал безвылазно сидеть дома в халате и только и
делал, что смотрел в западное окно да трясся от страха в
ожидании очередной грозы и лихорадочно испещрял лист-
ки дневника бессвязными записями.
Незадолго до полуночи восьмого августа разразилась
сильная гроза. Все небо над городом разрывали змеевид-
ные вспышки, причем в ту ночь видели и две шаровые
молнии. Дождь лил сплошным потоком, а нескончаемая
канонада грома лишила сна тысячи горожан. Блейк вконец
потерял покой, опасаясь за сохранность уличного освеще-
ния, и около часа ночи попытался дозвониться до элект-
рической компании, но тут как раз в интересах безопас-
ности электричество временно отключили. Он все записал
в своем дневнике — крупными нервными и нередко не под-
дающимися расшифровке каракулями, сложившимися в
мрачную повесть о его нарастающем безумии и отчаянии,
а также о его наблюдениях, сделанных в кромешной тьме.
Ему пришлось сидеть дома без света, чтобы смотреть в
окно, и, похоже, большую часть ночи он провел за своим
столом, тревожно вглядываясь сквозь потоки дождя в по-
блескивающие крыши вдали, в созвездие мерцающих вда-
леке огоньков Федерал-Хилл. Время от времени он вносил
новые размашистые записи в дневник, так что две страни-
[ 323 ]
цы испещрены отрывочными фразами вроде: «Свет не дол-
жен погаснуть»... «Оно знает, где я»... «Я должен его унич-
тожить»... «Оно зовет меня, но, наверное, на этот раз оно
не причинит мне боли».
Но потом свет померк во всем городе. Судя по отметке
в регистрационном журнале городской электростанции, это
случилось в 2.12, но в дневнике Блейка нет упоминания о
времени. Запись гласит: «Света нет — спаси нас Бог!» На
Федерал-Хилл были наблюдатели, не меньше Блейка объ-
ятые тревогой, и группки вымокших до нитки людей бро-
дили по улицам и площадям вокруг богомерзкого храма,
держа в руках прикрытые зонтиками горящие свечи, элект-
рические фонари, масляные лампы, распятия и всевозмож-
ные амулеты, распространенные в Южной Италии. Они
благодарили Бога за каждую вспышку молнии и правой
рукой делали загадочные знаки, выражая свой ужас, когда
гроза стала утихать, молнии сверкали все реже, а затем и
вовсе исчезли. Усилившийся ветер задул почти все свечи,
и над городом сгустилась грозная тьма. Кто-то разбудил
отца Мерлуццо, настоятеля церкви Святого Духа, и он по-
спешил на страшную площадь, дабы по мере сил успоко-
ить испуганных людей. И тут уж странный шум в башне
услыхали все, даже ранее сомневавшиеся.
О том, что произошло в 2.35, есть достоверные свиде-
тельства: во-первых, самого священника, молодого и хорошо
образованного человека, во-вторых, патрульного Уильяма
Дж. Монохана из центрального полицейского управления, в
высшей степени надежного и добросовестного служаки,
который в ту самую минуту, будучи в дозоре, пришел на
площадь посмотреть, чем вызвано такое скопление народа,
ну и, самое главное, семидесяти восьми человек, стоявших
вокруг высокой насыпи перед храмом, в особенности же
тех, что находились на площади против восточной стены.
Разумеется, не произошло ничего такого, что можно было
бы расценить как явление, выбивающееся из природного
порядка. Возможных объяснений наблюдавшегося фено-
мена найдется немало. Кто знает наверняка, какие хими-
ческие реакции возникали в гигантском, плохо проветри-
[ 324 ]
ваемом и давно заброшенном здании с кучей всякой рух-
ляди. Зловонные испарения, или непроизвольное возгора-
ние, или взрыв газов, образовавшихся в процессе длитель-
ного гниения, — любое из бесчисленных физико-химичес-
ких явлений могло бы стать причиной случившегося. Ну
и конечно, нельзя исключать фактор сознательного шар-
латанства. Происшествие само по себе было довольно про-
стым и заняло чуть менее трех минут. Отец Мерлуццо,
человек весьма пунктуальный, постоянно сверялся со сво-
ими наручными часами.
Все началось с явственного нарастания глухого грохота
в темной башне. Затем в течение некоторого времени из
храма тянуло сильным зловонием, которое очень быстро
стало крайне едким и удушливым. Потом раздался треск
расщепляемого дерева, и огромный тяжелый предмет рух-
нул во двор прямо под насупившуюся восточную стену
церкви. От дуновения ветра свечи потухли, и башня ис-
чезла из виду, но, когда предмет грохнулся о землю, на-
блюдатели увидели, что из восточной бойницы башни вы-
пал закопченный ставень.
Тотчас после этого с невидимых высот на площадь пах-
нуло невыносимым смрадом, и трепещущие зрители, ощу-
тив приступ тошноты, от ужаса едва не пали ниц. Одно-
временно воздух содрогнулся, словно под взмахами могу-
чих крыльев, и внезапно налетевший с запада порыв ветра,
куда более мощный, чем раньше, выгнул зонтики и сорвал
шляпы с голов. В кромешной тьме разглядеть что-либо было
невозможно, хотя кое-кто из устремивших глаза в небо
зрителей как будто увидел быстро расширяющееся плот-
ное пятно, нечто вроде бесформенной тучи, которая со ско-
ростью кометы понеслась к востоку.
И все. Люди онемели. Объятые ужасом, они не знали,
что делать, да и стоит ли вообще что-нибудь делать. Не
понимая, чего свидетелями они стали, все так и остались
нести свою тревожную вахту на площади, и, когда спустя
мгновение вознесли молитву, небо вдруг осветила резкая
вспышка запоздалой молнии, за которой последовал оглу-
шительный раскат грома, вспоровшего водные хляби не-
[ 325 ]
бес. А через полчаса дождь прекратился,, и еще через чет-
верть часа уличные фонари снова засияли, а пережившие
весь этот кошмар измученные зрители с облегчением ра-
зошлись по своим домам.
На следующий день газеты упомянули об этом проис-
шествии лишь вскользь, в связи с сообщениями о небывалой
грозе. Похоже, что ослепительная молния и оглушитель-
ный громовый раскат, подобные федерал-хиллским, были
еще сильнее на востоке, где также наблюдали загадочный
природный феномен. Но лучше всего сей феномен наблю-
дался над Колледж-Хилл, где гром разбудил всех спящих
и породил массу слухов. Из тех же, кто в ту минуту бодр-
ствовал, лишь немногие увидели необычайно яркую вспыш-
ку света над вершиной холма и заметили взметнувшийся
вверх странный воздушный столб, из-за которого облетела
едва ли не вся листва с деревьев и пострадали сады. Все
согласились с тем, что столь мощная молния непременно
должна была ударить в какое-то место неподалеку, хотя
следов молнии впоследствии так и не обнаружили. Некое-
му молодому человеку, члену студенческого братства «Тау-
Омега», показалось, что он увидел в воздухе огромный клуб
дыма необычных очертаний — как раз перед вспышкой мол-
нии, но его наблюдениям не нашлось никакого иного под-
тверждения. Немногие зрители тем не менее ощутили мощ-
ный порыв западного ветра и сильную волну тошнотворного
смрада перед запоздалым раскатом грома; все очевидцы
единодушно подтвердили также и свидетельства о мимо-
летном запахе гари после удара грома.
Все эти свидетельства очень подробно обсуждались в свя-
зи с их возможным касательством к смерти Роберта Блейка.
Студенты общежития «Пси-Дельта», в котором верхние тор-
цевые окна выходят прямо на кабинет Блейка, утром девятого
заметили неясные очертания бледного лица в западном окне и
подивились застывшему на нем странному выражению. Когда
же вечером того же дня студенты опять увидели это лицо, они
забеспокоились и стали ждать, не появится ли в окнах свет.
Потом они пошли к неосвещенному дому, позвонили в звонок
и наконец вызвали полицейского, который выломал дверь.
[ 326 ]
Хозяин неподвижно сидел прямо за столом у окна, и
когда вошедшие увидели вылезшие из орбит остекленев-
шие глаза и следы неописуемого конвульсивного ужаса,
отпечатавшегося в искаженных чертах, они в страхе поки-
нули помещение. Вскоре медицинский эксперт из управ-
ления коронера произвел первичный осмотр и, невзирая
на неповрежденное окно, констатировал смерть от удара
электротоком или вследствие шока, вызванного электри-
ческим разрядом. Он совершенно проигнорировал выра-
жение невыразимого ужаса на лице покойного, не найдя в
нем ничего невероятного для человека со столь ненормаль-
ным воображением и неуравновешенной психикой. К это-
му выводу он пришел, проштудировав обнаруженные в доме
книги, осмотрев картины и рукописи, а также прочитав
сделанные неверной рукой записи в дневнике, найденном на
столе. Блейк до последней секунды продолжал записывать
свои безумные мысли, и карандаш с обломанным грифелем
так и остался в его конвульсивно сжатом правом кулаке.
После того как везде в городе погас свет, записи стали
совершенно бессвязными и лишь частично поддавались про-
чтению. Кое-кто сделал выводы, совершенно отличные от
официального и строго научного вердикта, однако плоды
спекуляций едва ли имеют шанс быть воспринятыми на
веру консервативно настроенной публикой. Доводы досужих
фантазеров не подтвердил даже поступок суеверного док-
тора Декстера, который выбросил таинственный ларец и
граненый камень — предмет, вне всякого сомнения испус-
кавший сияние, когда его нашли в темном шпиле на баш-
не, — в самую пучину залива Наррангассет. А интерпрети-
руя смысл последних безумных записей Блейка, главным
образом ссылаются на его чрезмерную впечатлительность и
нервное расстройство, усугубленные познаниями о древнем
культе зла, чьи пугающие следы ему удалось обнаружить.
Вот эти записи — или то, что удалось в них разобрать:
«Света все еще нет — уже минут пять прошло. Вся надежда
на молнию. Йаддит уверяет, что не отступит... Сквозь него про-
никает какая-то сила... Дождь, и гром, и ветер — в ушах глохнет.
Тварь завладевает моим разумом...
[ 327 ]
Что-то с памятью. Вижу вещи, которые раньше не знал. Иные
миры, иные галактики... Тьма... Молния кажется мраком, а тьма
кажется светом...
Холм и храм на нем, которые я вижу в кромешной тьме, не
могут быть настоящими. Возможно, это оптическая иллюзия, от-
печаток на дне глазного яблока, оставшийся после вспышки мол-
нии. Пусть Господь сделает так, чтобы итальянцы вышли со све-
чами, если молнии больше не будет!
Чего я страшусь? Разве это не аватара Ньярлатхотепа, кото-
рый в древнем и сумрачном Кхеме принимал обличье человека?
Я помню Юггот, и еще более далекий Шаггай, и абсолютную
пустоту черных планет...
Долгий крылатый полет сквозь пустоту... не могу пересечь
универсум света... сотворенный вновь мыслями, заточенными в
Сияющем Трапециэдроне... пошли его сквозь ужасные бездны
сияния...
Меня зовут Блейк — Роберт Харрисон Блейк, проживающий
в доме 620 по Ист-Нэпп-стрит в Милуоки, Висконсин... Я на
этой планете...
Азатот, сжалься! Молния более не сверкает! — ужасно! Я спо-
собен узреть все неким необычайным чувством, но не зрением —
свет стал тьмой, а тьма светом... эти люди на холме... охрана... све-
чи и амулеты... их священники...
Ощущение расстояния пропало... далекое стало близким, близ-
кое далеким. Света нет... стекла нет, вижу этот шпиль... эту коло-
кольню... окно... слышу... Родерик Ашер сошел с ума или сходит с
ума... Тварь шевелится и грохочет в башне... Я — это оно, и оно —
это я... Хочу выбраться... Должен выбраться и объединить силы...
Оно знает, где я...
Я Роберт Блейк, но я вижу башню Тьмы. Чудовищный за-
пах... все ощущения смешались... оконная рама в башне треснула
и выпадает... Йэ... нгай... игг...
Я вижу это — оно приближается... адский ветер... исполинское
пятно... черные крылья... Йог-Сотот, спаси меня... тройной горя-
щий глаз...»
МОРОК НАД ИНСМУТОМ
I
Зимой 1927/28 года чиновники Федерального управле-
ния произвели секретное расследование некоторых стран-
ных обстоятельств в бывшем морском порту Инсмут, штат
Массачусетс. Общественность впервые услышала об этом
в феврале, когда прокатилась большая волна облав и арес-
тов, после которой сожгли и взорвали — с известными,
конечно, предосторожностями — огромное количество раз-
рушающихся, изъеденных червями и, как все полагали, по-
кинутых зданий в опустевшем порту. Нелюбопытные ду-
ши сочли все это одним из главных сражений судорожной
войны с пьянством.
Но люди, жадные до сенсаций, не переставали дивиться
невероятному обилию арестов, колоссальному числу воору-
женных людей, брошенных на это дело, и засекреченности
данных о местонахождении узников. Причем не только не со-
общалось о судебных разбирательствах или хотя бы о кон-
кретных обвинениях, не было никаких следов пребывания за-
держанных в обычных тюрьмах. Строились смутные догадки
насчет инфекционных бараков и концентрационных лагерей,
а позже — о рассеивании людей по морским и военным тюрь-
мам, но ничего определенного никто сказать не мог. Инсмут
тогда почти обезлюдел и только теперь начинает подавать
признаки медленного возвращения к жизни.
Недовольство либеральных организаций власти нейтра-
лизовали долгими конфиденциальными собеседованиями, а
их представителей допустили в некоторые лагеря и тюрьмы.
В результате эти организации стали на удивление пассивны
и сдержанны. Газетчики были настроены жестче, но и они в
конце концов поддались на уговоры властей. Только одна га-
[ 329 ]
зета — но уж таковы бульварные газеты с их неуемным азар-
том — задиристо предположила, что некая подводная лодка
выпустила торпеды в морскую пучину за Чертовым рифом.
Но эта статья, основанная на том, что стали-де появляться
какие-то моряки, в общем-то показалась притянутой за уши,
тем более что низкий темный риф находился в полутора ми-
лях от порта Инсмут.
Даже в соседних городках люди постоянно обсуждали
это, но внешнему миру старались сообщать поменьше. Они
говорили о вымирающем и почти заброшенном Инсмуте
уже чуть не столетие, и ничего нового, более дикого и от-
вратительного, чем то, о чем они шептали и намекали в
прошлые годы, не прибавилось. Многое заставляло их со-
хранять секретность, так что не было нужды давить на них,
они и так помалкивали. К тому же они в самом деле мало
что знали; из-за обширных, пустынных и безлюдных низин,
затопляемых морской водой, особо близких добрососедских
отношений с жителями Инсмута у них не водилось.
Но я в конце концов решил бросить вызов запрету го-
ворить об этом событии. Результаты, я уверен, будут та-
ковы, что публика не пострадает, разве что от шока отвра-
щения, вызванного знанием того, что именно обнаружено
в Инсмуте при этих ужасных облавах. С другой стороны,
обнаруженное могло иметь и не одно объяснение. Я и сам
не ведаю, много ли из всей этой сказки известно и мне
самому, но у меня достаточно причин не стремиться вле-
зать в расследование глубже. Для меня соприкосновение с
этим делом оказалось более тесным, чем для любого дру-
гого мирянина, и я вынес впечатления, которые заставили
меня прибегнуть к решительным мерам.
Это я, именно я, как безумный бежал из Инсмута в
ранние утренние часы шестнадцатого июля 1927 года, и это
именно мой перепуганный призыв к властям произвести
расследование и действовать раскрыл всем сообщенный эпи-
зод. Я очень хотел прервать молчание, пока дело было све-
жо и неопределенно; но теперь, когда к этой старой исто-
рии утрачен интерес любознательной публики, во мне про-
должает жить страстное желание поведать об ужасающих
[ 330 ]
часах, что я провел в болезненно-бедственном и злобно-
помраченном морском порту смерти и богохульной анома-
лии. Простой рассказ поможет мне поверить, что я все еще
в своем уме, убеждая, что я не первый, кто счел себя жер-
твой кошмарной заразы галлюцинаций. Это поможет мне
также осознать свое отношение к тому определенно ужас-
ному шагу, который предстоит мне сделать в будущем.
О существовании Инсмута я узнал за день до того, как
увидел его в первый — такой далекий — и последний раз. Ре-
шив отметить предстоящее совершеннолетие путешествием
по Новой Англии — полюбоваться природой, стариной, вы-
яснить кое-что по части собственной генеалогии, — я плани-
ровал добраться от старинного Ньюбарипорта до Аркхема,
откуда происходил род моей матери. Не имея машины, я пу-
тешествовал поездом или автобусом, всегда стараясь сэконо-
мить по возможности на дорожных расходах. В Ньюбари-
порте мне сказали, что до Аркхема идет паровик; и вот, стоя
возле станционной кассы и выражая сомнения относительно
дороговизны билета, я и узнал кое-что об Инсмуте. Крепкий,
со смышленым выражением лица кассир, чья речь выдавала
в нем человека не местного, отнесся, казалось, весьма сочув-
ственно к моим попыткам сэкономить и предложил то, что
никто из других моих советчиков не предлагал.
— Полагаю, вы можете сесть на этот дряхлый автобус, —
заговорил он несколько неуверенно. — Он, правда, здорово
плутает, идет через Инсмут — вы, может, слышали о нем, —
так что людям это не нравится. Можно еще успеть на него,
побежав за тем инсмутским малым — Джо Сарджентом, —
но не советую брать это в привычку ни здесь, ни в Аркхеме.
Удивляюсь, как вообще люди решаются ездить на этакой
штуковине. Однако, думаю, это достаточно дешевый способ
передвижения, хоть я никогда не видал, чтобы кто-то, кроме
инсмутских жителей, пользовался им. Он отходит с площа-
ди — остановка напротив аптеки Хаммонда — в десять утра
и снова бывает здесь в семь вечера, а если по пути что слу-
чится, то и позже. Видите, какая это разболтанная ненадеж-
ная развалюха, — я бы никогда не рискнул передвигаться
таким образом.
1331]
Это было первое, что я узнал о помраченном Инсмуте.
Подобная справка о городе, не показанном на общих кар-
тах, чье имя не встретишь в современных путеводителях,
не могла не заинтересовать, и неспешный рассказ кассира
возбудил во мне нечто вроде любопытства. Город, способ-
ный внушить соседям такую неприязнь, подумал я, на са-
мом деле может оказаться гораздо более примечательным
и вполне достойным внимания туриста. Если он располо-
жен по пути в Аркхем, я должен остановиться там. Так и
вышло, что я попросил кассира рассказать мне об этом
городке что-нибудь еще. Он немного подумал и с видом
легкого превосходства принялся неторопливо читать свою
весьма развесистую, как потом оказалось, лекцию:
— Инсмут? Ну, это странное такое захолустье при устье
реки Мануксет, где всего намешано. Когда-то городишко
что-то представлял собой — там до войны тысяча восемьсот
двенадцатого года был порт, — но за последние сто с неболь-
шим лет он превратился в труху, разваливается на куски.
Теперь туда и поезда не ходят — литерные «Б» и «М» ни-
когда не проходили через него, а несколько лет назад и вет-
ку на Ровлей закрыли.
Там, я думаю, пустых домов больше, чем людей, да и
занятий никаких нет, разве что рыбу ловят да омаров. Тор-
гуют в большинстве здесь, еще в Аркхеме да Ипсвиче. Ко-
гда-то у них было несколько мельниц, но ничего не оста-
лось, кроме одного золотоочистительного завода.
Этот завод, скажу я вам, без дела не стоял, и старик
Марш, его владелец, должно быть, богаче Креза. Стран-
ный, однако, парняга, хоть и слывет могущественным сре-
ди своих. Но будто бы у него не то прогрессирующая кож-
ная болезнь, не то уродство какое, появившееся недавно,
так что на глаза людям не показывается. Он внук капитана
Оубеда Марша, основателя дела. Его мать вроде была ино-
странкой — говорили, откуда-то с островов Южного мо-
ря, — так что все зауважали Каина, когда он пятнадцать
лет назад женился на девушке из Ипсвича. Обычно они
всегда женятся на девушках Инсмута — и горожане, и лю-
ди из окрестностей, — все они пытаются скрыть инсмут-
[ 332 ]
скую кровь, которая течет в их жилах. Но дети и внуки
Марша выглядели совсем нормально, насколько я мог ви-
деть. Мне их как-то показывали, однако потом старшие из
детей здесь не появлялись, я это сам приметил. А вот ста-
рика, того и вообще никогда не видел.
Спросите, почему все так пренебрегают Инсмутом? Ну,
молодой человек, вы не ошибетесь, если поверите тому, о
чем говорят здесь повсюду люди. Дыма без огня не бывает,
уж если народ поговаривает, это неспроста. Люди болтают
об Инсмуте — шепотом по большей части — уже чуть не сто
лет, вот я и думаю, все потому, что инсмутцы отвратитель-
нее кого бы то ни было в этих местах. Некоторые сплетни
рассмешили бы вас — насчет, например, старого капитана
Марша, вроде он заключил сделку с дьяволом и поставлял
из ада чертенят, чтобы жили в Инсмуте, или о чем-то вроде
сатанинского культа и жутких жертвоприношениях в одном
местечке близ пристаней, и, мол, будто бы это происходило,
как предполагают люди, году в тысяча восемьсот сорок пя-
том или около того; но я прибыл сюда из Пэнтона, штат
Вермонт, и такого рода россказням веры не даю.
Вы, может, еще услышите, что тут со стародавних вре-
мен болтают о черном рифе у побережья — они называют
его Чертовым рифом. Он большую часть времени торчит
над водой и никогда не погружается в воду полностью, но
все же его едва ли можно назвать островом. Говорят, что
там, на этом рифе, показывается иногда целый легион чер-
тей, расползающихся повсюду и снующих туда-сюда через
какие-то дыры вроде пещер возле верхушки. Эта зазубрен-
ная штуковина на добрую милю захватила воды, и к концу
плавания матросы делали большой крюк, только бы не
столкнуться с нею.
Взять матросов, которые родом не из Инсмута. Уж за
что они не жаловали старого капитана Марша, так это за
то, что он будто бы иногда мотался ночью, во время отли-
ва, по берегу. Может, оно и верно, ибо, смею сказать, скала
расположена весьма интересно, так что вполне вероятно,
что он выискивал пиратскую добычу, а может, и находил
ее; но шли еще толки, что он якшается там с демонами.
[ 333 ]
Ну факт есть факт, я полагаю, что он и вправду тот самый
капитан, из-за которого риф обрел дурную репутацию.
Но это было еще до большой эпидемии тысяча восемь-
сот сорок шестого года, когда в Инсмуте истребилась поло-
вина народа. Они, может, и не думали, что беда скорей все-
го случилась из-за какой-нибудь заграничной болезни, за-
несенной на кораблях из Китая или откуда-то еще. Можно
представить, что хям творилось,— бунты, беспорядки и вся-
кие ужасные деяния, но, насколько я знаю, города никто не
покидал, зато сам город остался в страшном виде, да и жи-
вет там теперь не больше трех или четырех сотен человек.
Но главное, люди повсюду в результате испытывают к
ним что-то вроде расовых предрассудков — и я не скажу,
что их осуждаю. Я и сам ненавижу этот инсмутский наро-
дец и не имею ни малейшего желания посетить их городиш-
ко. Полагаю, вам известно — хотя, по говору судя, вы с за-
пада, — что много наших кораблей, то есть из Новой Анг-
лии, ходило в подозрительные порты Африки, Азии, южных
морей и черт знает еще куда и что, возвращаясь, они приво-
зили странного рода сомнительных людей. Может, вы слы-
шали насчет Салема, человека, вернувшегося домой с ки-
тайской женой, и, кажется, там есть еще куча народу с ост-
ровов Фиджи, которые где-то возле Кейп-Кода.
Нет, знаете, наверняка кто-то или что-то помогает этим
инсмутцам. Место всегда было плохое, отрезанное ото всех
болотами, заливами и устьем реки, так какая у нас может
быть уверенность насчет всех их ходов-выходов и дели-
шек? Одно только ясно, что старый капитан Марш, годах
в двадцатых или тридцатых — прошлого века, разумеет-
ся, — по случаю возвращения всех трех его судов купил
дом у каких-то местных субъектов. Да уж, точно вам ска-
жу, ему и по сей день, как ни странно, почему-то везет,
этому инсмутскому народцу, — не знаю, чем и объяснить,
но я это шкурой чувствую. Если вы сядете в автобус Джо
Сарджента, то по одному его виду многое поймете об ин-
смутцах. У большинства из них странные узкие головы с
плоскими носами и выпученными глазами, которых они
никогда вроде и не закрывают, да и про кожу их не ска-
1 334 ]
жешь, что она больно чиста. Грубая и будто запаршивев-
шая, а шеи какие-то сморщенные и помятые. Плешивых
много, даже среди молодежи. А мужики постарше выгля-
дят и того хуже — факт тот, что я не верю, что где-нибудь
в другом месте водятся такие же пристарковатые парняги.
Небось и мрут-то, глядя в стакан. Животные вот тоже их
ненавидят: они как-то попробовали завести лошадей, но и те
от них сбежали.
Никто вокруг — возьмите хоть Аркхем, хоть Ипсвич —
не хочет иметь с ними дел, и они ведут себя в своем роде,
угрюмо и нелюдимо, и когда сюда, в город, приходят, и ко-
гда кто-нибудь пытается ловить рыбу на их территории. Во-
обще, странно, рыба всегда у них на побережье водится, хо-
тя ни у нас, ни в других местах поблизости ее не видать, —
но только попробуйте порыбачить там — и сами увидите,
как эти людишки погонят вас оттуда. После того как ветку
к ним закрыли, они приходили сюда пешком, по шпалам,
или садились на поезд до станции Ровлей, ну а теперь вот
ездят на этом автобусе.
Да, кстати, у них, в Инсмуте, есть отель — называется
«Гилмэн-хаус»,— но не думаю, что вам будет там хорошо, я
бы не посоветовал испробовать это на себе. Лучше заноче-
вать здесь, а уж завтра утречком, десятичасовым автобусом,
и поехать; тогда вечером вы сможете вернуться восьмичасо-
вым сюда или доехать до Аркхема. Пару лет назад отпра-
вился туда инспектор по фабричным делам, ну и остановил-
ся в этом самом «Гилмэн-хаусе», а потом высказал много
неудовольствия по поводу этого отеля. Будто бы их понаби-
лось туда великое множество, так что в его комнату со всех
сторон доносились голоса — хотя большинство номеров
пустовало — и он всю ночь вздрагивал и трясся. Какие-то
непонятные разговоры, будто на чужих языках, но больше
всего его напугал один голос, который раздавался время от
времени. Он звучал так ненатурально — будто мокрый ка-
кой-то,— так что этот несчастный инспектор побоялся даже
раздеться, так и улегся спать в чем был. Но и не спал со-
всем, только знай дожидался, когда первый утренний свет
забрезжит. А разговоры эти у них велись всю ночь.
[ 335 ]
Этот парень — Кэзи его звали — много чего потом по-
рассказал; мол, эти инсмутцы следили за ним, вроде как
стражу приставили. А заводик Марша нашел он в весьма
странном месте — на старой мельнице, ниже водопадов ре-
ки Мануксет. Ну что он рассказывал, то я и раньше слы-
шал. В книгах мало чего найдешь, и нечисто истолкованы
некоторого сорта дела. Завод-то, знаете, это у них такое
помещение, что-то вроде цеха, где эти Марши плавили и
очищали золото. В торговле своим продуктом они никогда
не были замечены, но спустя годы вывезли на своих ко-
раблях огромное множество слитков.
Доходили слухи о странных, нездешнего рода драго-
ценностях, их иногда тайком продавали моряки и фабрич-
ные, да и на женщинах Марша их пару-тройку раз видели.
Люди допускают, что старый капитан Оубед обменял это
в каком-нибудь языческом порту, тем более что он в те
времена заказывал грубые стеклянные бусы и безделки,
какими мореходы запасаются для морской торговли. Хотя
некоторые и до сих пор думают, что он нашел возле Чер-
това рифа старый пиратский клад. Но странная штука. Де-
ло старого капитана мертво уже лет шестьдесят, и там по-
сле Гражданской войны не осталось ни одного приличного
крупного судна; однако Марши все еще держат этот об-
менный морской товар — в большинстве стеклянные и ре-
зиновые безделки, как я слышал. Может, инсмутским лю-
дишкам нравится любоваться на них?.. Бог знает куда только
они не ходили на своих судах, чего только не набрались в
южных морях от каннибалов и дикарей Гвинеи.
Бедствие сорок шестого забрало, надо думать, из тех мест
лучшую кровь. Как ни скажи, а судьба их сомнительна, и Мар-
шей, и других богатых семей, очень уж они плохи, как никто.
Я говорил, там в целом городе осталось теперь не больше че-
тырех сотен людей, и все, слышно, злее цепных псов. Думаю,
они то, что южнее, называют белым хламом,— беззаконные и
грешные, вечно со своими темными делишками. Они добыва-
ют уйму рыбы и крабов и экспортируют все это, меняя на что-
то еще. Подозрительно все же, как это так выходит, что рыба
кишмя кишит только у них, а больше нигде.
[ 336 ]
Никто за ними даже уследить не может, ни штатные
школьные чиновники, ни те, что уже черт знает сколько
времени проводят перепись населения. Можно пари дер-
жать, что любопытные туристы тоже не особо приветству-
ются в Инсмуте. Я своими ушами слышал от одного круп-
ного бизнесмена и вообще человека правительства, который
ездил туда, будто там ходят слухи о приезжем, который со-
шел с ума и теперь, бедняга, лечится в Денверсе. Да уж, они
могут нагнать страху на кого угодно.
Вот потому я и не советую ехать в Инсмут с ночевкой.
Сам-то я никогда там не бывал и не горю желанием туда
попасть, но, думаю, дневная поездка вреда не причинит —
хотя здешние люди и будут отговаривать вас от этого. Ведь
вы просто путешественник, осматриваете достопримечатель-
ности, беседуете со старыми жителями, так что для вас
Инсмут — место безопасное.
Так и вышло, что, дослушав лекцию кассира до конца,
я потратил часть вечера на посещение Ньюбарипортской
публичной библиотеки, чтобы пополнить сведения об Ин-
смуте. Когда я пытался расспрашивать местных жителей
в магазинах, закусочных, гаражах и пожарных депо, обна-
ружилось, что все они настроены гораздо жестче того, о
чем предупреждал билетный кассир; и, поняв это, я решил
не жалеть времени, чтобы преодолеть их первое инстинк-
тивное нежелание даже говорить о злосчастном городке.
Всех их переполняла темная подозрительность, будто они
только и делали, что ждали от жителей Инсмута какой-
нибудь пакости, хотя у большинства и дел-то с ними ни-
каких не велось. В Христианском союзе молодых людей,
где я остановился, служащий, узнав о моем намерении съез-
дить в Инсмут, просто ужаснулся тому, что я решился
посетить столь гиблое место. Оно и понятно, Инсмут в его
глазах был ярким примером массовой деградации граждан.
«История графства Эссекс», найденная мною на полках
библиотеки, сообщала о городе немного, разве что основан
он в 1643 году, что до Революции там наблюдалось судо-
строение, в начале девятнадцатого века — процветало море-
ходство, а позже это незначительный промышленный центр,
[ 337 ]
использующий силу реки Мануксет. Эпидемия и мятежи
1846 года весьма заметно ощипали зажиточных граждан,
похоже, с тех времен и сформировалось недоверие к округу.
Из всех упоминаний об упадке важнейшими, несомнен-
но, являлись самые поздние записи. После Гражданской
войны вся индустриальная жизнь сосредоточилась в руках
«Марш рефайнинг компани», а торговля золотыми слитка-
ми составляла лишь небольшую часть главного коммерчес-
кого дохода от исконного занятия рыболовством. Рыболов-
ство, правда, становилось все менее прибыльным, посколь-
ку крупные корпорации навязывали конкуренцию и цена
товара падала, но уж в чем другом, а в рыбе на побережье
Инсмута недостатка никогда не испытывали. Иностранцы
редко там приживались, приводился некий осторожный на-
мек на случай разгона самым решительным образом множе-
ства поляков и португальцев, которые пытались там осесть.
Более всего заинтересовали меня вскользь упомянутые
драгоценности, смутно ассоциирующиеся с Инсмутом. Они,
очевидно, раздражали противников городка более всего,
особенно упомянутые в «Истории» изделия, хранящихся
в Мискатоникском университете Аркхема и выставочном
зале Исторического общества Ньюбарипорта. Бесцветные
и прозаичные фрагментарные описания этих вещей намек-
нули мне о подспудном течении не разгаданной доселе
тайны. Я был так взволнован и заинтригован, что не мог
уже выкинуть всего этого из головы и, несмотря на позд-
ний час, решил, если удастся, посмотреть на местную до-
стопримечательность — огромную, со странными пропор-
циями вещицу, более всего походящую на тиару.
Библиотекарь написал записку, рекомендующую меня
хранительнице Исторического общества, мисс Анне Тил-
тон, живущей поблизости, и вкратце пояснил, что почтен-
ная благородная леди наверняка окажет мне любезность и
проводит в закрытое здание, поскольку время не такое уж
непоправимо позднее. И вскоре я попал в выставочный
зал Общества. Коллекция, воистину выдающаяся, все же
не привлекла моего внимания, ибо в том настроении, в
каком я пребывал, глаза мои ничего не хотели видеть, кро-
[ 338]
ме сияющего в электрическом свете причудливого предме-
та, находящегося в угловой витрине.
И даже не чрезмерный восторг перед красотой, покоя-
щейся на бархатной пурпурной подушке, заставил меня
буквально задохнуться, а странное, неземное великолепие
неведомого шедевра, порожденного богатой фантазией. Я и
теперь едва ли смогу описать увиденное, род тиары, что
подтверждалось и надписью на этикетке. Высокая впереди,
очень большая и любопытно неправильная по бокам, как
если бы предназначалась для головы весьма причудливых
эллипсоидных очертаний. Изготовлена вещь вроде бы из
золота, но таинственная белесая глянцевитость намекала
на некий странный сплав золота с равно прекрасным и
едва ли известным металлом. Изделие казалось почти со-
вершенным, достойным того, чтобы потратить часы на изу-
чение поразительных и головоломных, ни на что не похо-
жих узоров — несколько простых геометрических форм,
замысловато перетекающих в явно морские мотивы, — на
высоком рельефе поверхности предмета, ибо исполнено это
было невероятно мастерски и виртуозно.
Чем дольше я смотрел, тем более вещица зачаровывала
меня; и в этой зачарованности присутствовало нечто ин-
тригующее, едва ли поддающееся объяснению. Во-первых,
я решил, что это неведомое мне изделие — явно неземное.
Обычно, созерцая произведение искусства, я всегда мог
рационально объяснить себе его мотивы, будь то нацио-
нальные или какие-либо еще, а также направление, стиль
художественного произведения. С этой тиарой все обсто-
яло иначе. Она, несомненно, принадлежала к какому-то
эксцентричному синтезу технической выверенности и ху-
дожественного совершенства; трудно даже сказать, что здесь
преобладало — Восток или Запад, архаика или модерн, —
ничего такого, во всяком случае, что более или менее из-
вестно мне по прежнему опыту. А потому у меня и появи-
лось стойкое ощущение, что изделие это умело сработано
на другой планете.
Вскоре, однако, я почувствовал какую-то неясную трево-
гу, что имела второй и, возможно, равно могущественный ис-
[339]
точник в изобразительной и математической многозначнос-
ти странных орнаментов. Все эти узоры намекали на присут-
ствие отдаленных тайн и невообразимых пучин времени
и пространства, и монотонность водной природы рельефов
становилась почти зловещей. Среди этих рельефов я вдруг
разглядел мифических монстров, вызывающих отвращение
своей гротескной злокозненностью, — все это не могло не
внушить беспокойства и неприятного чувства псевдопамяти,
ибо вызывало какие-то образы из глубины самой клетки, из
недр биологической ткани, чьи охранительные функции все-
цело первоначальны и несут в себе устрашающую родовую
память. Мне даже стало казаться, что каждый контур этих
богохульных морских чертей преисполнен первичной квинт-
эссенции неведомого и бесчеловечного зла.
Странным контрастом к виду и образу тиары явилась
краткая и прозаичная история, поведанная мне мисс Тил-
тон. Эту вещь в 1873 году за смехотворно низкую цену ос-
тавили под залог в лавке на Стейт-стрит; оставил ее какой-
то пьянчужка из Инсмута, вскоре убитый в уличной драке.
Историческое общество приобрело предмет непосредствен-
но у ростовщика, сразу выставив его в витрине как нечто
достойное внимания. Надпись на этикетке допускала веро-
ятность вест-индского или индокитайского происхождения
экспоната, хотя полной уверенности в том, правильно ли
произведена атрибуция, у специалистов не было.
Мисс Тилтон приводила всевозможные гипотезы по по-
воду того, где эту тиару создали и как она могла попасть в
Новую Англию, не исключая даже версии, что вещь явля-
лась частью экзотических пиратских сокровищ, найденных
капитаном Оубедом Маршем. Эта точка зрения определен-
но не казалась самой слабой, ибо подкреплялась сведения-
ми о настойчивых предложениях за высокую цену переку-
пить тиару, начавших поступать от клана Маршей вскоре
после того, как они узнали о ее обретении Историческим
обществом. Общество, однако, решило экспонат ни в коем
случае не продавать.
Когда любезная леди выводила меня из здания, она ясно
дала понять, что пиратская версия, говорящая об удачли-
[ 340 ]
вости Марша, популярна и среди просвещенных людей этих
краев. К омраченному Инсмуту — которого мисс Тилтон
никогда, кстати, не видела — она испытывала одно отвраще-
ние, как к чему-то стоящему на слишком низком культур-
ном уровне, и заверила меня, что слухи о неких сношениях
с дьяволом отчасти подтверждаются странным, если не ска-
зать эксцентричным, тайным культом, который возобладал
там даже и над ортодоксальными церквами.
Секта «Тайный орден Дагона», как сообщила мисс Тил-
тон, несомненно, достаточно примитивна, эдакое квазиязы-
чество, импортированное с Востока лет сто назад, в те време-
на, когда инсмутские рыболовы вдруг обеднели. Ее популяр-
ность среди простых людей была вполне естественна ввиду
внезапного и надежного возвращения прекрасного исчезнув-
шего рыболовства, что, кстати, вскоре и произошло, произве-
дя на город ошеломляющее впечатление, так что секта всеце-
ло вытеснила франкмасонство, внедрив свою штаб-квартиру
в старый Масоник-холл на Нью-Чёрч-грин.
Все это для набожной мисс Тилтон являлось достаточ-
но веской причиной, чтобы заочно презирать старый, за-
брошенный и разлагающийся город. А к моим архитектур-
ным и историческим ожиданиям теперь добавилось силь-
ное антропологическое любопытство, так что я почти не
сомкнул глаз в маленьком гостиничном номере до тех пор,
пока ночь не ушла.
II
Незадолго до десяти утра я с небольшим саквояжем
стоял на Маркет-сквер — старой торговой площади, прямо
перед аптекой Хаммонда, в ожидании инсмутского автобу-
са. Когда подошло время его прибытия, я заметил общее
стремление праздношатающихся горожан перейти на дру-
гую сторону улицы. Видно, билетный кассир не сильно
преувеличивал, говоря о нелюбви местных жителей к Ин-
смуту и его обитателям. Через несколько минут в конце
Стейт-стрит появился маленький открытый автобус, дрях-
[341 1
лый, непрезентабельный и серый от дорожной грязи, сде-
лал по площади круг и с большим шумом притормозил у
остановки. Я сразу же почувствовал, что это именно он
и есть; тем более что на переднем стекле у него висела
табличка с наполовину стершейся надписью: «Аркхем—Ин-
смут.—Ньюбпорт ».
Прибыло только трое пассажиров — хмурые, с мрачны-
ми лицами неопрятные мужчины неопределенно-юношес-
кого типа, — и когда автобус остановился, они неуклюже
вывалились из него и молча, каким-то воровато-крадущимся
шагом направились по Стейт-стрит. Водитель тоже вышел,
и я наблюдал, как он двигался к аптеке. Это, подумал я,
должно быть, и есть Джо Сарджент, упомянутый билет-
ным кассиром; и даже прежде, чем я успел рассмотреть
детали, меня вдруг будто окатило волной неприязни, столь
же непреодолимой, сколь и необъяснимой. Я сразу при-
знал, что поведение местных людей, отхлынувших от оста-
новки, вполне естественно; они не желали соприкасаться
ни с этим автобусом, ни с человеком, владеющим и управ-
ляющим им, ни с чем бы то ни было еще, что хоть как-то
связано с местами его обитания и его племенем.
Когда шофер вышел из аптеки, я рассмотрел его вни-
мательнее, пытаясь определить источник своей неприязни.
Тощий, сутулый человек почти шести футов роста, в по-
трепанной одежде, дополненной засаленной шапочкой для
гольфа. Возраст неопределенный, — может, тридцать пять,
а может, и больше; глубокие морщины на шее старили его,
хотя ничего не выражающее лицо, если присмотреться, бы-
ло довольно молодо. Узкая голова, выпученные водянис-
то-голубые глаза, которые, казалось, никогда не мигают,
плоский нос, покатый лоб и недоразвитый подбородок, не-
обычные, недоразвитые уши. Рот длинный, безгубый, а се-
рые пористые щеки почти лишены растительности, хотя
немного желтых волос все же произрастало на них, клоч-
ковато кудрявясь, но походило это скорее на какую-то ше-
луху, следствие кожной болезни. Огромные руки со взбух-
шими жилами были оловянного, синевато-серого оттенка.
Пальцы поразительно короткие, под стать всей его неле-
1 342 ]
пости, к тому же имели тенденцию скрючиваться, прячась
в огромных ладонях. Когда он шел к автобусу, демонстри-
руя неуклюжую походку и ненормально огромные ступни
ног, я подумал: интересно, где он покупает башмаки себе
по размеру?
Неухоженность парня только увеличила мою неприязнь
к нему. Очевидно, долгое пребывание возле рыбного про-
мысла наделило его характерным запахом. Л уж какая кровь
протекала в его жилах, определить я так и не смог. Вряд
ли в нем можно было найти черты азиата, полинезийца,
левантинца или негроида, однако люди принимали его за
чужака, за иностранца. Я же скорее объяснил бы это био-
логической деградацией, а не иноземным происхождением.
Огорчало, что других пассажиров для поездки в авто-
бусе не намечалось. Особого удовольствия от перспективы
путешествовать один на один с этим малым я не испыты-
вал. Но когда, судя по всему, подошло время отправления,
мне не оставалось ничего другого, как последовать за во-
дителем в салон и, передав долларовую бумажку, пробор-
мотать единственное слово: «Инсмут». Он с любопытством
оглянулся на меня и, ни слова не сказав в ответ, вернул
сорок центов сдачи. Я уселся подальше от него, но на той
же стороне салона и приготовился во все время поездки
смотреть в окно.
Наконец дряхлый транспорт, покряхтев, тронулся с ме-
ста и, выпустив облако отработанного газа, довольно шумно
двинулся мимо старых зданий Стейт-стрит. Глядя на лю-
дей, проходящих по тротуарам, я заметил, что они старают-
ся не смотреть на автобус или, по крайней мере, делать вид,
что не смотрят на него. Но вот мы повернули на Хайт-стрит,
где ситуация смягчилась; мимо пролетали фасады старых
особняков раннереспубликанских времен и колониальных
строений еще более почтенного возраста. Миновав Лоуэр-
грин и Паркер-ривер, мы наконец вышли на долгую моно-
тонную протяженность открывшегося побережья.
День стоял солнечный, теплый, но песчаный ландшафт,
украшенный лишь зарослями осоки и низкорослым кус-
тарником, по мере нашего продвижения становился все
[343 ]
более унылым. Я смотрел в окно и видел голубую воду и
песчаную линию Плюм-Айленда, и вдруг, съехав с трассы
Ровлей—Ипсвич на узкую дорогу, по которой нам предсто-
яло следовать далее, мы оказались почти у самого взморья.
Городские строения скрылись из виду, и, должен признать,
из-за недурственного состояния дороги поездка показалась
мне почти приятной. Невысокие, потрепанные непогодой
телеграфные столбы несли лишь два провода. Время от
времени мы переезжали грубой постройки деревянные мо-
сты, перекинутые над бухтами, образованными приливом
и рукавами устья реки, глубоко врезавшимися в сушу, изо-
лируя местность от всего региона.
Изредка я замечал мертвые пни и разрушающиеся осно-
вания стен, выступающие над песками как бы в подтвержде-
ние правдивости прочитанных мною историй о том, что не-
когда здесь царило процветание и зажиточность. Перемена,
как сказано, произошла в Инсмуте с приходом в 1846 году
эпидемии, как-то связанной, по мнению простолюдинов этих
мест, с темными потаенными силами зла. На самом деле это
случилось из-за неразумной вырубки прибрежных лесов, что
открыло злу широкую дорогу, предоставив пескам начать па-
губное наступление на благодатный прежде край.
Но вот наконец миновали мы и Плюм-Айленд, а слева
перед нами раскинулся широкий вид на Атлантику. Узкая
дорога начала круто карабкаться вверх, и я забеспокоился,
глядя на длинный гребень впереди, где наш путь с четко
врезанными колеями встречался с небом. Казалось, будто
автобус, цепляясь за эту крутизну, навсегда покидает зем-
лю, чтобы слиться с неведомой тайной вышнего воздуха и
сокровенных небес. Запах моря содержал зловещую при-
частность к чему-то преступному, а молчаливо сутулящий-
ся водитель, с его напряженной спиной и узкой головой,
становился мне все более и более ненавистен. Когда я смот-
рел на него, мне казалось, что его затылок, почти безво-
лосый, как и лицо, имел только несколько отвратительных
желтых струпьев на серой неровной поверхности кожи.
Но вот мы достигли гребня, увидев сверху раскинув-
шуюся перед нами долину, на которой Мануксет соединя-
[ 344 ]
лась с морем чуть севернее протяженной линии скал, увен-
чанной Кингспорт-Хеад — Головой Кингспорта, — и по-
вернули в сторону мыса Энн. Вдали, на горизонте, голо-
вокружительно угадывался профиль этой Головы, увенчан-
ной в свою очередь тем самым странным старинным домом,
о котором так много говорят легенды; но все мое внимание
в этот момент поглотила расстилающаяся внизу панорама.
Я понял, что передо мной трагически омраченный, судя по
слухам, Инсмут.
Город широкой протяженности и плотной застройки,
но с каким-то зловещим отсутствием признаков жизни. Над
беспорядочно разбросанными трубами совсем почти не вид-
нелось клубов дыма, а три высокие колокольни неясно вы-
рисовывались на линии морского горизонта окоченелыми,
бесцветными тенями. На одной из них шпиль был напо-
ловину разрушен, а у другой на месте бывших там некогда
часов зияли черные дыры. Обширное пространство зани-
мали беспорядочно раскиданные кровли, а возвышающие-
ся фронтоны и коньки крыш оскорбительно ясно навевали
образ червивого разложения, и, когда мы продвигались по
спускающейся теперь дороге, я видел, что многие кровли
целиком провалились внутрь зданий. Некоторые из огром-
ных квадратных домов георгианского стиля, тоже с прова-
лившимися крышами и куполами, ограждались поредевши-
ми заборами, прозванными в народе «вдовьими прогулка-
ми». Лучше сохранилось то, что отстояло дальше от воды,
один или два дома на вид казались совсем крепкими. Вгля-
дываясь в прогалы между руинами, я заметил ржавые, за-
росшие травой рельсы бывшей железной дороги с поко-
сившимися телеграфными столбами, лишенными проводов,
и почти незаметные колеи старых дорог на Ипсвич и Ровлей.
Все, что приближалось к береговой линии, сгнивало
первым, хотя среди всех этих разрушений бросалась в гла-
за прекрасно сохранившаяся башня на здании кубической
формы, напоминавшем небольшую фабрику. Гавань, давно
занесенная песками, была огорожена древним каменным
молом; на нем я различил несколько крошечных фигурок
рыбаков, а на самом конце мола вырисовывалось что-то
[ 345 ]
вроде фундамента стоявшего там некогда маяка. Внутри
этого рукотворного барьера сформировался песчаный язык,
и на нем я увидел несколько дряхлых хижин, деревянных
рыбачьих плоскодонок и разбросанные повсюду горшки
для ловли крабов. Глубоководье вроде бы начиналось за
тем местом, где река, огибая башенную конструкцию, раз-
ливалась и поворачивала на юг, впадая в океан возле кон-
ца мола.
Здесь и там громоздились развалины пристани, бреду-
щие от берега нерешительным шагом упадка, и опять же
то, что глубже забрело в море, разрушалось быстрее. А там,
еще дальше от берега, несмотря на высокий прилив, все
же выступал над водой длинный черный сгусток чего-то
злокачественного. Это, как я догадался, и был Чертов риф.
Я смотрел на него, и у меня появлялось неуловимое ощу-
щение, что он будто подманивает, дразня, отчего мрачное
отвращение становилось еще тягостнее; как ни странно, я
нашел этот обертон более тревожным, чем первоначальное
впечатление.
По дороге мы никого не встретили, но вскоре за окнами
автобуса потянулись заброшенные фермы в разных стади-
ях разрушения. Затем я приметил несколько обитаемых
домов с разбитыми окнами, заткнутыми тряпьем и всяким
хламом, и дворами, усеянными ракушками и дохлой ры-
бой. Пару раз я видел апатичных людей, копающихся в
голых садах или расколупывающих ракушки на столах для
разделки рыбы, а стайки чумазых, похожих на обезьянок
детишек играли вокруг поросших бурьяном наружных лест-
ниц. Что ни говори, а эти люди тревожили меня гораздо
сильнее, чем мрачные унылые здания, ибо почти у всех в
лицах и движениях была одна и та же странность, которую
я инстинктивно возненавидел, поскольку никак не мог объ-
яснить ее себе. Потом, немного погодя, я подумал, что их
типичная внешность напоминает какую-то картинку, кото-
рую я где-то, возможно в книге, видел, причем при обсто-
ятельствах, когда душа ужаснулась чему-то или пребывала
в меланхолии; но это псевдовоспоминание очень быстро
исчезло.
[ 346 ]
Когда автобус спустился в низину, я начал в неестест-
венном безмолвии улавливать постоянный шум падающей
воды. Покосившиеся, бесцветные дома стояли теперь гуще,
выстроившись по обе стороны дороги, и более выказывали
городскую сущность, чем те, что остались у нас за спиной.
Панорама, открывавшаяся впереди, сузилась до узкого про-
странства улицы, и местами я видел теперь булыжную мос-
товую, а вымощенный кирпичом тротуар внушал мысль о
лучших днях города. Здесь явно никто не жил, и все эти
полуразрушенные дымоходы и стены погребов, видневшиеся
в проломах и рассевшихся трещинах стен, многое говори-
ли о зданиях, преданных теперь мерзости запустения. К то-
му же отовсюду разило самым тошнотворным рыбьим ду-
хом, какой только можно себе вообразить.
Вскоре стали попадаться уличные перекрестки, по бо-
кам открывались проемы боковых улочек; те, что распола-
гались слева, немощеные, грязные и гнилостные, вели в сто-
рону побережья, в то время как идущие направо являли
перспективы, говорящие о былом великолепии. Я уже из-
рядно проехал по городу, не видя людей, но теперь появи-
лись редкие признаки обитания — то здесь, то там мелькали
занавески на окнах, у тротуаров изредка стояли легковые
автомобили. Линии мостовых и тротуаров становились все
более четкими, и хотя большинство зданий было старой по-
стройки — деревянные и кирпичные сооружения, появив-
шиеся в первой половине девятнадцатого века, — они впол-
не сносно сохранились для того, чтобы в них могли жить
люди. Как любитель старины, среди этого богатого, безус-
ловно выжившего прошлого я почти утратил свое обоня-
тельное отвращение и ощущение угрозы и отвержения.
Но прежде чем автобус достиг места назначения, мне
пришлось пережить одно весьма сильное впечатление му-
чительно неприятного свойства. Автобус поравнялся с не-
ким подобием площади, где сходилось несколько улиц, по
обе стороны которой стояли церкви, а в центре возлежали
замусоренные останки того, что некогда называлось скве-
ром, и я взглянул на огромное здание с колоннами, стоя-
щее с правой стороны. Когда-то белое, теперь это строение
[ 347 ]
стало серым и шелушащимся, а черная с золотом надпись
на фронтоне была так истрепана непогодой, что я с трудом
прочитал слова «Тайный орден Дагона». Значит, это то
самое здание, где прежде располагался Масоник-холл, те-
перь захваченное деградирующим культом. Когда я напря-
женно разбирал надпись, мое внимание отвлекли хриплые
звуки надтреснутого колокола, донесшиеся с другой сто-
роны улицы, что заставило меня быстро повернуться к про-
тивоположным окнам автобуса.
Звук шел от приземисто-башенной каменной церкви, яв-
но более поздней, чем большинство домов, выстроенной в то-
порном готическом стиле, с непропорционально высоким цо-
колем и окнами, закрытыми ставнями. Хотя стрелки часов,
как я мельком увидел, беспомощно свисали с циферблата, я
догадался, что хриплые удары отбивали одиннадцатый час.
И вдруг все мысли о времени бесследно исчезли под натис-
ком явившегося мне образа резкой напряженности, и необъ-
яснимый ужас охватил меня прежде, чем я понял, что в са-
мом деле вижу. Дверь, открытая в церковный полуподвал,
вырисовывалась прямоугольником мрака. И когда я всмот-
релся, то увидел внутри субъекта, который пересек — или ка-
залось, что пересек, — этот темный прямоугольник: вспышка
в моем сознании мгновенно объяснила кошмар, который тем
более доводил до безумия, что никакие объяснения и доводы
рассудка не могли освободить от животного ужаса, пережи-
ваемого мною.
Это был живой субъект — первый живой субъект за все
время, что мы ехали через город, — и будь я в более урав-
новешенном состоянии, то вряд ли нашел бы в нем что-то
настолько кошмарное. В следующий момент я осознал: это
пастор, облаченный в некие странные одеяния, несомнен-
но введенные в употребление с тех пор, как орден Дагона
вторгся в ритуалы местных церквей. Вещь, вероятно и при-
тянувшая мой первый, еще бессознательный взгляд, заста-
вив содрогнуться прикоснувшись необъяснимым ужасом,
была высокой тиарой на голове этого пастора, почти точ-
ной копией экспоната, показанного мне вчера вечером мисс
Тилтон. Вот что подействовало на мое воображение и при-
[ 348 ]
дало зловещий вид неопределенному лицу и облачению
прошаркавшей внизу фигуры. Нет никаких оснований, тот-
час подумал я, испытывать ужас от прикосновения этого
мрачного псевдовоспоминания. Разве не естественно, что
таинственный местный культ утвердил в качестве своей
униформы уникальный тип головного убора, исполненный
пусть в несколько странном стиле, но знакомый общине —
хотя бы как часть драгоценного клада?
На тротуарах теперь стали появляться тощие, отталки-
вающего вида моложавые люди — поодиночке или молча-
ливыми группками из двух-трех человек. В нижних эта-
жах обшарпанных зданий имелись кое-где небольшие лавки
с потускневшими вывесками, заметил я и пару припарко-
ваных грузовиков. Звук падающей воды становился все
отчетливее, и вдруг впереди открылся вид на глубокое реч-
ное ущелье, перекрытое широким автодорожным мостом с
железными перилами, за которым виднелась площадь. Ко-
гда мы переезжали мост, я осмотрелся и на середине тра-
вянистого откоса увидел несколько фабричных зданий. Воды
далеко внизу было в преизбытке, справа течение реки па-
дало вниз двумя энергичными струями, а слева виднелось
нечто вроде плотины. Шум здесь стоял просто оглуши-
тельный. Проехав мост, мы вкатились на огромную полу-
круглую площадь и свернули направо, прямо к высокому
зданию с куполом, остатками желтой краски на стенах и
полустершейся вывеской, сообщающей, что это и есть «Гил-
мэн-хаус».
Радуясь концу поездки, я покинул автобус и, прихва-
тив багаж, устремился ко входу в отель. В холле находил-
ся только один человек — пожилой мужчина, но во всем
его облике не имелось ничего, что подвигло бы меня со-
общить ему, что я прибыл для ознакомления с городом, —
я даже не решился задать ему занимавшие меня вопросы;
вспомнилось, кстати, и о странностях, замеченных за этим
отелем. Взамен того я вышел на площадь, откуда автобус
уже уехал, и внимательно осмотрел все вокруг.
Одна сторона покрытой булыжником площади очерчи-
валась прямой линией реки; на другой полукругом стояли
I 349 ]
кирпичные дома со скошенными кровлями, постройки при-
мерно 1800 года, а от них радиально расходилось несколь-
ко улиц — к юго-востоку, югу и юго-западу. Вид унылых
маленьких фонарей — маломощных, наверняка тусклых —
заставил меня обрадоваться мысли, что все планы мне удаст-
ся осуществить прежде темноты, пусть даже луна и светит
здесь ярко. Все здания в этой части города находились в
превосходном состоянии и включали в себя не менее дю-
жины торговых предприятий на полном ходу; одно из них —
бакалея Первой национальной торговой сети, рядом — угрю-
мый ресторан, аптечный магазин и офис оптовой рыбо-
торговли, а другой офис — единственного городского про-
изводства «Марш рефайнинг компани» — находился на
восточной стороне площади, ближе к реке. Там виднелось
человек десять, и четыре или пять автомобилей и грузо-
виков стояло поблизости. Нет нужды спрашивать, и так
ясно, что я нахожусь в административном центре Инсмута.
На востоке глаз мой уловил голубые проблески гавани,
напротив которой поднимались жалкие развалины трех не-
когда прекрасных колоколен георгианского стиля. А на дру-
гом берегу реки белела башня, венчающая то, что я принял
за фабрику Марша.
Так или иначе, но я выбрал человека, которому счел воз-
можным задать свои вопросы, и в первую очередь потому, что
наружность его не имела ничего общего с внешностью корен-
ных жителей Инсмута. Я обнаружил одиноко стоявшего у ба-
калейной витрины паренька лет примерно семнадцати и с
удовольствием отметил его смышленость и приветливость,
обещающие, что я смогу получить у него качественную ин-
формацию. Он, казалось, и сам не прочь поговорить; видно,
перемолвиться словом с кем-то приезжим было для него удо-
вольствием. Родом он оказался из Аркхема, столовался с се-
мейством, прибывшим из Ипсвича, и при первой же возмож-
ности намерен возвратиться домой. Близкие не одобряли его
работу в Инсмуте, но фирма, которой принадлежал магазин,
направила его сюда, и он не хотел терять место.
Здесь, в Инсмуте, сказал он, нет ни публичной библио-
теки, ни торговой палаты, но он объяснит мне устройство
[ 350 ]
города, чтобы я не заблудился. Улица, идущая вниз, назы-
вается Федеральной. Западнее — прекрасные старые, но
заброшенные улицы с некогда роскошными особняками —
Броуд, Вашингтон-, Лафайет- и Адамс-стрит, а восточнее —
береговые трущобы. Среди трущоб, расположенных вдоль
Мейн-стрит, можно осмотреть старые георгианские церк-
ви, они, правда, все давно заброшены. Но надо знать, что
в тех местах — особенно севернее реки — небезопасно слиш-
ком уж подробно высматривать местные достопримечатель-
ности, ибо люди там озлобленные и враждебные. Несколь-
ких приезжих даже недосчитались. Бесследно исчезли.
Некоторые места — нечто вроде запретных территорий,
так он, во всяком случае, со значительным видом объяс-
нил. Не рекомендовал, к примеру, особо долго крутиться
у фабрики Марша и некоторых все еще действующих цер-
квей, особенно возле здания с колоннами, что на Нью-
Чёрч-грин, где помещается орден Дагона. С церквами во-
обще что-то странное — все безумно отреклись от собст-
венных вероисповеданий, службы сосредоточились в одном
месте, и в ходу у них там, очевидно, невероятнейший род
церемоний и священнических облачений. Их еретичное и
непостижимое вероучение содержит в себе намеки на чудес-
ные перевоплощения, ведущие к телесному бессмертию —
или чему-то вроде того — на этой земле. Духовник этого
юноши — доктор Уоллес, пастор средне-англиканской цер-
кви Эсбери в Аркхеме — настоятельно советовал ему не
связываться ни с одной церковью Инсмута.
Что до самих инсмутцев — молодой человек едва ли
знал и мог объяснить, что с ними сделалось. Они скрытны,
редко показываются на глаза, совсем как животные, живу-
щие в норах; кто знает, как они проводят время, свободное
от нерегулярной ловли рыбы. Возможно — судя по количе-
ству потребляемого ими контрабандного спиртного, — боль-
шую часть дневного времени они лежат в алкогольном сту-
поре. Они, кажется, объединены в некоего рода замкнутое
соглашение, товарищество, презирающее мир, будто они
одни имеют доступ к иным, более предпочтительным сфе-
рам бытия. Их внешность — особенно эти странные, неми-
(351]
гающие глаза, которых они, кажется, никогда не закрыва-
ют, — не может не действовать на всех шокирующе; а го-
лоса их просто омерзительны. Жутко слышать по ночам
эти их песнопения в церквах, особенно во время их глав-
ных празднеств и оживлений, которые проводятся дважды
в год — тридцатого апреля и тридцать первого октября.
Известна их приверженность к воде, они способны подо-
лгу плавать в реке или гавани. Нередко устраивают сорев-
нования по плаванию до Чертова рифа, и каждый прини-
мающий участие в столь трудоемком виде спорта вроде бы
хорошо приспособлен к такому занятию. Наблюдая все это
со стороны, нельзя было не заметить, что на публике пока-
зывались в основном молодые люди, а их старшие не осо-
бенно стремились к этому, поскольку выглядели гораздо бо-
лезненнее. Исключение составляли те, что не имели силь-
ных отклонений от нормы, как, например, старый клерк при
отеле. Можно только гадать, что случилось с большинством
старшего населения и не является ли инсмутский вид след-
ствием странного, коварно подкравшегося недуга, с годами
усиливающего свою хватку.
Только очень редкая болезнь, конечно, могла произвес-
ти после взросления такие обширные радикальные анато-
мические перемены в каждом отдельном случае — переме-
ны, включающие и костный фактор, да так основательно,
что изменялась сама форма черепа. Впрочем, даже этот
аспект не больше ставил в тупик и не казался более не-
слыханным, чем явные симптомы болезни в целом. Весьма
затруднительно, заключил молодой человек, размышляя об
этом деле, пытаться сформулировать какие-либо реальные
выводы; никто из приезжих не может похвастаться лич-
ным знакомством с кем-то из местных, неважно, сколько
он прожил в Инсмуте.
Парень не сомневался, что многие субъекты даже хуже тех
ужасных, что все-таки появляются на людях; видимо, более
тяжело пораженных держат дома, взаперти, или еще где-то.
Люди иногда слышат невероятнейшие звуки. Предполагают,
что разваливающиеся лачуги на северном берегу соединены
потаенными туннелями, что существует, таким образом, ис-
[ 352 ]
тинный загон для незримых уродов. Здешняя ли кровь течет
в жилах этих созданий — если они там действительно водят-
ся,— сказать невозможно. Особо отвратительных существ они
определенно прячут от государственных чиновников и вооб-
ще от всех, кто прибывает в город из внешнего мира.
Не рекомендуется, сказал мой консультант, расспраши-
вать местных насчет города. Единственный, кто может что-
то рассказать, очень старый, но внешне нормальный чело-
век, который живет в богадельне на северном краю города
и проводит свое время праздно бродя или лениво сидя
возле пожарного депо. Этому седому оригиналу, Зейдоку
Аллену, девяносто шесть лет, и кое-что тронулось у него
в голове, а вообще он известный в городе пьяница. Стран-
ный, весьма скрытный тип, вечно оглядывается из-за пле-
ча, будто боится чего-то, и, когда трезвый, вообще не ста-
нет говорить с приезжими. Однако не способен сопротив-
ляться предложению хлебнуть излюбленной отравы и, как
только выпьет, готов поделиться с вами самыми невероят-
ными обрывками передаваемых шепотом воспоминаний.
Впрочем, в итоге от него получишь не слишком много
полезных сведений; его истории становятся все безумнее,
а темные намеки на немыслимые чудеса и ужасы вряд ли
имеют иные источники, чем собственная беспорядочная
фантазия. Никто никогда и не верит ему, но местные все-
таки не любят, когда он, напившись, болтает с приезжими;
да и не всегда безопасно быть замеченным расспрашиваю-
щим его. Вероятнее всего, именно от него и распространя-
ются все эти нелепые, дичайшие слухи.
Кое-кто из пришлых, живущих здесь, время от времени
пересказывал эти чудовищные байки, но в среде уродливых
обитателей здешних мест фантазии старого Зейдока осо-
бым успехом не пользовались, что и неудивительно. Так
что никто из приезжих не решается поздно ночью выходить
из дому, здесь достаточно широко распространено мнение,
что поступать подобным образом не мудро. Тем более что
улицы по ночам отвратительно темны.
Что касается бизнеса — изобилие рыбы определенно
казалось почти сверхъестественным, но местные с некото-
12 Грезы в ведьмовском доме [ 353 ]
рых пор получали от этого все меньше и меньше выгоды,
цены падали, а конкуренция возрастала. Неудивительно,
что самым основательным по доходности делом в городе
стала обогатительная фабрика, чей коммерческий офис на-
ходился на площади, несколькими домами восточнее того
места, где мы стояли. Старика Марша никто никогда не
видел, но иногда он прибывает в свой офис в закрытом,
с занавешенными окнами авто.
Молва о внешности Марша говорила разное. Когда-то
он был великим щеголем, истым денди, и люди болтают,
что он до сих пор носит сюртуки кроя эдвардианских вре-
мен, подвергшиеся, правда, нелепым переделкам, дабы при-
способить их к его теперешнему уродству. Раньше офисом
на площади руководили его сыновья, но позднее они исчез-
ли из поля зрения, отошли от дела, предоставив управлять-
ся с ним младшему поколению. Сыновья Марша и его до-
чери выглядят очень странно, особенно старшие из них; по-
говаривают, что со здоровьем у них совсем плохо.
Одна из дочерей Марша вызывала особое отвращение,
не женщина, а настоящая рептилия, так вот она носила
излишне много диких драгоценностей, сделанных в том
самом экзотическом стиле, что и странная тиара. Мой ин-
форматор видел ее несколько раз и слышал, что все эти
вещи появились из какого-то тайного клада, оставшегося
то ли от пиратов, то ли от демонов. Священники или пас-
торы — кто знает, как они теперь себя величают, — также
носят головные уборы с орнаментами подобного сорта; но
видеть их в этих уборах хотя бы мельком мало кому уда-
ется. Иных местных обитателей юноша не встречал, хотя,
судя по слухам, вокруг Инсмута их существует множество.
Марши, вместе с тремя другими благосостоятельными
семействами города — Уайтами, Гилмэнами и Элиотами,—
вели весьма уединенный и скрытный образ жизни. Они
занимали огромные дома вдоль Вашингтон-стрит, и не-
которые, по общему мнению, прятали в тайном убежище
определенно живых родственников, чья внешность не по-
зволяла им являться на публике и чьи смерти были из-
вестны и зарегистрированы.
[ 354 1
Сообщив, что большинство уличных указателей давно
свалилось со стен домов, молодой человек начертил для
меня примитивную, но ясную схему городской планиров-
ки. С минуту поизучав импровизированную карту, я убе-
дился, что она здорово поможет мне в путешествии по
городу, положил ее в карман и поблагодарил парня. Пре-
одолев неприязнь, я зашел в грязный, но единственный
здесь ресторан и запасся имбирной водой и достаточным
количеством сырных крекеров, что позже послужит мне
ланчем. Я решил, что моя программа должна включить в
себя прогулку по нескольким интересующим меня улицам,
беседы с кем-нибудьиз тех, кто родом из других мест, по-
сле чего надо успеть на восьмичасовой автобус, идущий до
Аркхема. Город, как я уже мог заметить, некогда довольно
значительный и благополучный, пришел теперь к общему
упадку; но, не будучи социологом, я решил ограничить
свою любознательность сферой архитектуры.
Итак, я начал свое продуманное, но в пути допускаю-
щее отклонения путешествие по узким, омраченно-болез-
ненным улицам Инсмута. Перейдя мост и свернув к шум-
ному водопаду, я прошел мимо обогатительной фабрики
Марша, откуда, что показалось мне весьма странным, не
доносилось никаких звуков действующего производства.
Здание стояло на крутом откосе реки, близ моста, фасадом
к пространству, откуда расходились улицы и которое по-
казалось мне самым ранним административным центром,
упраздненным после Революции появлением нынешней го-
родской площади — Таун-сквер.
Вновь перейдя мост и выйдя на Мейн-стрит, я был
потрясен видом крайнего запустения, который и раньше
заставлял меня содрогаться. Разрушающиеся, беспорядоч-
но громоздящиеся двускатные кровли образовали на небе
зазубренный фантастический силуэт, над которым возвы-
шалась отвратительная обезглавленная колокольня древ-
ней церкви. Несколько домов вдоль Мейн-стрит выгляде-
ли обитаемыми, но большинство давно позабыло о своих
жильцах. Над немощеными тротуарами улиц я видел чер-
ные проломы nycTj>ix окон, взирающие со стен покинутых
[ 355 ]
трущоб, в большинстве своем опасно, под самыми неверо-
ятными углами, наклонившихся над просевшими участка-
ми фундаментов. Эти окна глядели так призрачно, что хо-
телось побыстрей повернуть на восток, к береговой линии.
Да, ужас покинутого жилища вздувался скорее в геомет-
рической прогрессии, нежели в арифметической, так как
брошенные дома лишь усиливали мертвенную окоченелость
города в целом. Вид этих бесконечных авеню, взирающих
рыбьими глазами пустоты и смерти, и мысль о бесконеч-
ных сомкнувшихся рядах черноты, полностью преданных
паутине, воспоминаниям и всепобеждающему червю, по-
рождали такой силы рудиментарный страх и отвращение,
которых не смогла бы развеять и самая крепкая философия.
Фиш-стрит, пустынная, как и Мейн-стрит, отличалась
лишь тем, что на ней стояло множество кирпичных и ка-
менных пакгаузов все еще в отличном состоянии. Уотер-
стрит была бы точной их копией, если бы с нее не откры-
вались огромные проемы в сторону морского берега с при-
чалами. Ничего живого я не видел, кроме разбросанных
поодиночке рыбаков на фоне отдаленной воды, и ни звука
не слышал, разве что шум прибоя в гавани и грохот ма-
нуксетского водопада. Этот город все больше и больше
действовал мне на нервы, я уже начал украдкой озираться
по сторонам и решил вернуться назад по мосту, идущему
к Уотер-стрит, поскольку мост на Фиш-стрит, если верить
самодельной карте-схеме, разрушен.
Севернее, ближе к реке, появились признаки убогой
жизни — в домах на Уотер-стрит происходила возня с упа-
ковкой рыбы, дымились трубы, на кровлях там и сям вид-
нелись заплаты, слышались случайные звуки непонятного
происхождения, а изредка, тяжело волоча ноги, по ужас-
ным улицам и немощеным тротуарам двигались фигуры, —
но мне это зрелище показалось более тягостным, чем пус-
тынность, ужаснувшая меня в кварталах, расположенных
южнее. Особенно подавляло то, что здешние люди выгля-
дели гораздо более уродливыми и раздражительными, чем
те, которых я видел в центре города; меня тут несколько
раз злобно помянули чем-то совершенно фантастическим,
[ 356 ]
чего я совсем не мог разобрать. Несомненно, инсмутские
жители возмущались чужаком тем сильнее, чем дальше
тот забредал в глубь их мирка, ибо если в самом деле
инсмутский вид — следствие болезни, а не иноземных вли-
яний, то очевидно, что чем ближе к гавани, тем более тя-
желые случаи недуга будут встречаться мне в этом районе.
И еще одно досаждало мне, вызывая тревогу, — слабые
звуки, доносящиеся до моего слуха. Было бы естественно, ес-
ли бы они исходили от зримо обитаемых домов, но в том-то
и дело, что они явственно раздавались за фасадами, подверг-
шимися наибольшему разрушению. Какие-то скрипы, сует-
ня, хрипы непонятного происхождения; и я с беспокойством
вспомнил о туннелях, существование которых предполагал
парень из бакалейного магазина. Вдруг я изумленно спросил
себя, не голоса ли это существ, о которых мне говорили, что
они не отсюда. Забравшись так далеко в этот квартал, я все
еще не слышал членораздельной речи и суеверно решил, что
нечего испытывать судьбу, дожидаясь этого.
Задержавшись единственно для того, чтобы получше рас-
смотреть две некогда прекрасные, но разрушенные церкви на
Мейн- и Чёрч-стрит, я поспешил покинуть омерзительные
прибрежные трущобы. Следующим пунктом я наметил себе
Нью-Чёрч-грин, но так или иначе, а там придется пройти ми-
мо церкви, в чьем подвале я накануне заметил необъяснимо
пугающую фигуру того священника или пастора в странном
головном уборе. Притом и парень из бакалеи предупреждал
меня, что тамошние церкви, так же как бывший Масоник-
холл, где теперь размещается «Тайный орден Дагона», при-
езжим особенно рассматривать не рекомендуется.
Поэтому я старался держаться севернее, продвигаясь по
Мейн в сторону Мартин-стрит, затем повернул в глубь квар-
тала, пересек Федерал-стрит, приблизился к Нью-Чёрч-грин
и вошел в местность разрушенных аристократических особ-
няков северной части города — Броуд, Вашингтон-, Лафай-
ет- и Адамс-стрит. Хотя величественные здания этих старых
авеню были достаточно обшарпаны и неопрятны, свое зате-
ненное вязами достоинство они еще утратили не совсем. Эти
особняки, что притягивали мой взгляд, в большинстве своем
[ 357 ]
крайне одряхлели и обветшали, но один, а то и два дома на
каждой из улиц казались явно обитаемыми. На Вашинггон-
стрит я обнаружил даже целый ряд из четырех-пяти таких
зданий, превосходно отремонтированных, с ухоженными га-
зонами и садами. Я решил, что в самом роскошном из них,
парк которого широкими террасами спускался к Лафайет-
стрит, живет старик Марш, больной владелец обогатитель-
ной фабрики.
Но и у этих улиц вид был нежилой, и я удивился пол-
ному отсутствию в Инсмуте кошек и собак. И еще одно
озадачило и встревожило меня — даже в этих наилучшим
образом сохранившихся особняках плотно закрыто боль-
шинство трехстворчатых, классических окон. Потаенность
и засекреченность целиком, казалось, охватили этот город,
подтачиваемый гибельным распадом, и я не мог отделать-
ся от ощущения, что за мной со всех сторон, из каждой
трещины и щели, неустанно следят немигающие глаза, ко-
торые никогда не закрываются.
Я вздрогнул, когда слева от меня трижды пробил над-
треснутый колокол. Слишком хорошо помнил я ту призе-
мистую церковь, откуда доносились эти звуки. Выйдя по
Вашингтон-стрит к реке, я теперь оказался перед новой
зоной, созданной индустрией и коммерцией; впереди сто-
яла фабрика без малейших следов разрушения, а даль-
ше, справа от меня, вырисовывались очертания крытого
железнодорожного моста, перекинутого через узкое уще-
лье, и железнодорожной станции.
Ненадежный мост, к которому я приблизился, был снаб-
жен запретительной надписью, но я все же рискнул и пере-
шел по нему на южную сторону, где снова показались при-
знаки жизни. Скрытные, неуклюже передвигающиеся со-
здания без всякого выражения поглядывали в мою сторону,
а обладатели более или менее нормальных лиц выражали на
них даже нечто вроде холодного любопытства. Инсмут, од-
ним словом, начинал проявлять беспокойство, и я свернул
на Пейн-стрит, в сторону Таун-сквер, надеясь успеть на ка-
кой-нибудь автобус, который отправляется в Аркхем рань-
ше того зловещего, восьмичасового.
[ 358 ]
Но тут я увидел слева полуразрушенное пожарное депо
и старика с красным лицом, густой бородой и водянисты-
ми глазами. На нем болтались невыразимые лохмотья, а
сам он сидел на скамье и разговаривал с двумя рыбаками,
неопрятными, но выглядящими почти нормально. Похоже,
это тот самый Зейдок Аллен, полубезумный, почти столет-
ний пьянчужка, чьи байки о старом Инсмуте и его помра-
чении все считают бессмысленными и невероятными.
III
Должно быть, какой-то порочный бесенок, некие тай-
ные силы, сардонически строящие рожи из темноты, заста-
вили меня переменить планы. До этого я строго придер-
живался своего решения уделять внимание только архи-
тектуре и даже собрался уже возвратиться на Таун-сквер,
чтобы побыстрее, если удастся, покинуть этот загниваю-
щий город смерти и тлена, но вид старого Зейдока Аллена
придал новое направление моим мыслям и ослабил волю,
заставив поколебаться.
Сомнительно, что старик сообщит нечто ценное, от не-
го услышишь разве что темные намеки, бессвязные и не-
правдоподобные россказни, к тому же меня предупредили,
что, при отношении к старику местных жителей, общение
с ним небезопасно; и все же мысль об этом древнем сви-
детеле погибели города, с воспоминаниями, восходящими
к ранним дням кораблей и фабрик, приманивала меня так
сильно, что я не видел причины, по которой стоило сопро-
тивляться. В конце концов, страннейшие и безумнейшие
мифы нередко просто символы и аллегории, основанные
на правде, — а старый Зейдок видел все, что происходи-
ло с Инсмутом за последние девяносто лет. Любопытство
охватило меня, будоража все чувства и совершенно пода-
вив осторожность. В молодой своей самонадеянности я во-
образил, что способен отделить крупицы реальной исто-
рии от путаных, сумасбродных излияний, и все это смогу
проделать с помощью неразбавленного виски.
[ 359 ]
Я понимал, не следует вот так прямо сейчас взять
и подойти к нему, рыбаки определенно заметят чужака, а
лишнее внимание привлекать ни к чему. Нет, я должен
приготовиться, юный бакалейщик говорил, что раздобыть
контрабандное спиртное здесь не проблема. Потом надо
послоняться возле пожарного депо, выказывая полную не-
преднамеренность, и, выждав удобный момент, когда ста-
рый Зейдок пустится в очередной бесцельный обход депо,
подкатиться к нему. Молодой человек говорил, что старик
очень беспокоен, редко сидит на месте, бродит вокруг депо
по часу, а то и по два.
Квартовая бутылка виски досталась мне легко, хотя и не-
дешево, я заполучил ее с черного хода сомнительного универ-
сального магазина, для чего пришлось, перейдя площадь, по-
сетить Элиот-стрит. Чумазый, какой-то запущенный парень,
обслуживший меня, имел типичный инсмутский вид, но дело
свое знал и был вполне обходителен; видно, как бы плохо ни
относились здесь к чужакам, но покупатель везде покупатель,
а в этом городке он, очевидно, ценится на вес золота.
Вновь перейдя Таун-сквер, я понял, что удача сопутствует
мне, ибо, продвигаясь со стороны Пейн-стрит и огибая угол
отеля «Гилмэн-хаус», я не встретил никого, кроме длинного,
тощего, оборванного старика, и это был Зейдок Аллен собст-
венной персоной. В соответствии со своим планом я привлек
его внимание, махнув благообретенной бутылкой, и вскоре,
убедившись, что он, шаркая ногами, задумчиво поплелся за
мной, свернул на У отер-стрит, в сторону местности, казав-
шейся мне наиболее заброшенной и пустынной.
Я сверился со схемой, нарисованной малым из бакалеи,
и нацелился на вполне заброшенные места южного побе-
режья, которые мне довелось сегодня посетить. Единствен-
ными живыми существами в поле моего зрения там были
рыбаки, отдаленно маячившие на моле; и, пройдя несколь-
ко кварталов к югу, я отыщу местечко где-нибудь у быв-
шей пристани, где можно будет свободно расспросить ста-
рика Зейдока, не опасаясь, что кто-нибудь нас увидит. Не
успел я дойти до Мейн-стрит, как за моей спиной послы-
шался слабый, задыхающийся голос:
[ 360 ]
— Эй, мистер!
Без труда поняв, в чем дело, я тотчас позволил старику
немного отхлебнуть из бутылки.
Пока мы шли среди вездесущего запустения и безумно
накренившихся руин, я начал пускать пробные шары, но об-
наружилось, что старый язык так быстро не развяжешь. На-
конец меж осыпающихся кирпичных стен я увидел откры-
тый в сторону моря, наполовину заросший бурьяном кусок
осевшей в землю кирпичной кладки, некогда часть пристани.
Груды замшелых камней близ воды обещали стать сносными
сиденьями, а с севера место надежно укрыто от посторонних
глаз руинами пакгауза. Здесь, решил я, идеальное место для
длительной тайной беседы; итак, я проводил своего компа-
ньона к месту, и мы уселись на замшелые камни. Вид распа-
да и гибели был просто омерзителен, а рыбья вонь невыноси-
мо тошнотворна, но я решил перетерпеть, ведь лучшего ме-
ста все равно не найти.
Для разговора, если я хочу успеть на восьмичасовой авто-
бус до Аркхема, осталось часа четыре, и я начал форсировать
события, предложил древнему выпивохе продолжить воз-
лияние, а сам тем временем жевал свой скромный ланч. Ка-
жется, в деяниях своих я проявил неосторожность, дал, как
говорится, маху, а не хотелось бы, чтобы хмельная болтли-
вость Зейдока перешла в ступор. После часа упорного молча-
ния он проявил наконец признаки присутствия, но, к боль-
шому моему огорчению, все еще откладывал рассмотрение
вопросов об Инсмуте и давних истоках его призрачной омра-
ченности. Начал хотя бы с болтовни на злободневные темы,
явив широкую газетную осведомленность или огромную тя-
гу к философствованию и выражаясь в соответствии с тем,
как говорят обычно деревенские мудрецы.
К концу второго часа я испугался, что с этой квартовой
бутылью виски не добьюсь нужных результатов, и уже по-
думывал, не лучше ли будет оставить старика Зейдока и
скорее идти назад. Но шансы мои вдруг возросли, чего я не
мог добиться своими вопросами; с присвистом дыша, он
заговорил сам, и бессвязное стариковское бормотание за-
ставило меня податься вперед и внимательно вслушаться.
[361 ]
Я сидел спиной к воняющему рыбой морю, а он — лицом
к нему и время от времени обращал свой блуждающий
взор к отсветам на низкой отдаленной линии Чертова ри-
фа, затем как-то зачарованно показал рукой на волны. Вид
их, казалось, раздражил его, ибо он начал с серии слабых
проклятий, которые кончились потаенным шепотом и ищу-
щим понимания взглядом искоса. Он наклонился, тронул
меня за отворот пиджака и с хрипловатым присвистом, но
довольно внятно заговорил:
— Здесь вот это все и зачалося — это клятое место
всех злодейств, вон там, где самая водяная глубь. Врата
ада — прямо отсюда больные толпой кидались на дно. Все
это натворил капитан Оубед — подцепил енту заразу не
на добро себе на островах южных морей.
Все в те дни пошло по худой дорожке. Ремесло упало,
мельницы встали — даже новые, — и лучших наших пар-
ней поубивало на войне тыща восемьсот двенадцатого го-
да, а какие сгинули с бригом «Элиза» и шаландой «Рейнд-
жер» — обе посудины шли с товарами Гилмэна. У Оу беда
Марша на плаву было три судна — бригантина «Колам-
би», бриг «Хетти» и барк «Королева Суматры». Он только
один тогда торговал с Ост-Индией и островами, хотя бар-
кентина Эсдраса Мартина «Малайская невеста» бегала с то-
варом чуть не до двадцать восьмого года.
Никогда не видывал никого хуже капитана Оубеда —
старое отродье сатаны! Кхе-кхе! Помнится, он говорил как-
то насчет веры, называл всех жителей дураками, мол, ходят
на христианские собрания и носят свои бремена кротко и
смиренно. Говорил, что лучше бы им выбрать себе других
богов, вроде нижних, как у индейских народов, которые да-
ют туземцам за их жертвоприношения доброе рыболовство,
и еще говорил, что только нижние боги по-настоящему от-
вечают на молитвы людей.
Мэтт Элиот, что плавал у него помощником капитана,
много чего тогда порассказал, он один не хотел, чтобы лю-
ди делали всякие языческие вещи. Говорил об острове, что
восточнее Отагейта, куда они ходили, что будто на нем
прорва каменных развалин старее всего, что кто-нибудь
[ 362 ]
когда-нибудь видел, что-то вроде Понапы на Каролинах,
но с резными лицами, совсем как у больших статуй на
острове Пасхи. Там неподалеку был еще невеликий остров
с вулканом, где они видели другие развалины со всякой
резьбой — камни все поистерлись, пока лежали под морем,
но ужасные вырезные чудища покрывали их сплошь.
Ну так вот, сэр Мэтт, он сказывал, туземцы там имели
столько рыбы, сколько могли выловить, и носили браслеты
всякие и на голове штуковины вроде как золотыя и покры-
ты сплошь узорами с чудищами, ну прям совсем как на тех
развалинах на островке, — не пойми что, то ли рыбьи лягвы,
то ли лягушачьи рыбы, и они будто бы крутятся тяк и сяк,
ну совсем как человечки. Никто не мог выведать у них, кто
им так хорошо помогает, и все другие туземцы не знали, как
это они исхитряются наловить такую прорву рыбы, когда
на соседних островах тащили одне пустыя невода. Мэтт, он
все дивился, да и капитан Оубед тоже. Оубед, тот примечал,
что с каждым годом все больше красивых юношей того пле-
мени исчезало с глаз долой безвозвратно, — видать, не хо-
тели оставаться со стариками. Еще он заприметил, что не-
которые туземцы стали украшать себя слишком странно да-
же для канаков.
И захотел Оубед вызнать правду насчет их язычества.
Ведать не ведаю, как он это сделал, а только начал он
промышлять торговлей из-за тех золоченых цацек, что но-
сили туземцы. Все выпытывал у них, откудова они их взя-
ли и нельзя ли раздобыть еще, и выведал все ж историю
у старого вождя — у Валакеа, как они его называли. Ни-
кто, кроме Оубеда, не поверил в этот низ, помогавший
старому хвалителю дьявола, говорили, мол, капитан небось
начитался сказок, как они бывают в книгах. Кхе-кхе! Ни-
кто никогда и мне не верил, даже когда я им и теперь
говорю; вижу, и ты не веришь, молодой человек, хотя, по-
смотреть на тебя, глаза-то у тебя вроде такие же пронзи-
тельные и смышленые, как были у Оубеда.
Шепот старика становился все тише, и я содрогнулся
от ужасающей сокровенности его интонаций, хотя и знал,
что его байки всего лишь хмельная фантазия.
[ 363 ]
— Ну так вот, сэр, Оубед, он узнал, что на ентой земле
водятся такие твари, о каких люди никогда и слыхом не
слыхивали — и не поверят, даже если им скажут. Кажется,
енти канаки множество своих юношей и девушек прино-
сили в жертву каким-то тварям вроде богов, что жили под
морем и платили им за это всякого рода благодарностью
и пользой. Канаки повстречали тех тварей на малом ост-
ровке со странными развалинами, и они казались им точь-
в-точь теми ужасными рыбье-лягушачьими чудищами, что
вырезаны там на камнях. Может, они все вроде существ,
о каких говорят русалочьи истории и все такое. У них на
дне морском разные города, и ентот остров выпучился от-
туда. Кажется, там, наверху, оказалось несколько тех са-
мых тварей, что жили в каменных зданиях, когда остров
вдруг вылез наружу. Так вот канаки и прознали про них,
что они оттуда, снизу. Сразу, как только высадились, по-
говорили с ними знаками, а вскоре учинили сделку.
Этим тварям нравились человеческие жертвы. Им когда-
то давным-давно их приносили много, потом они надолго по-
теряли связь с верхним миром. Что они делали с жертвами,
этого я не скажу, и я так думаю, Оубед не хотел, чтобы кто-
нибудь слишком много об этом расспрашивал. Но факт, что
ента сделка показалась язычникам выгодной, потому что они
переживали тяжкие времена и от нужды готовы были на вся-
кое безумие. Дважды в год — в Вальпургиеву ночь и в канун
Дня Всех Святых — они отдавали морским тварям точно та-
кое число молодых людей, о каком условились. Также дава-
ли им кой-какие резные безделки, которые сами делали.
А энти твари, как обещали, давали им взамен прорву рыбы —
они сгребали ее со всех морских глубин — и еще всякий раз
давали сколько-то золоченых вещей.
Ну вот, встречались туземцы с тварями на малом ост-
рове с вулканом — приходили туда на каноэ с жертвами
и всяким прочим, а назад плыли с золочеными драгоцен-
ностями. Поначалу твари на главный остров к канакам
сами никогда не приходили, но потом стали приходить
своей охотой. Видать, они безумно захотели смешиваться
с канаками на церемониях в Вальпургиеву ночь и в канун
[ 364 ]
Дня Всех Святых. Они, видишь ты, могли жить и под
водой, и снаружи — потому и зовутся анфибами, так я
думаю. Канаки говорили им, мол, если люди с других ост-
ровов прознают, что они вообще здесь существуют, то за-
хотят вымести их отсюда, но твари им отвечали,-что тут
нечего беспокоиться, потому что они сами могут отовсюду
вымести детей человечьих как шелуху, если те вздумают
надоедать им, — мол, они могут такое, чему даже названия
не придумано, потому что подобное делалось только один
раз сгинувшими Прежними Существами, кто бы они ни
были. Но, не желая лишнего беспокойства, твари затаива-
лись, когда на остров приплывали чужие.
А как дело подошло к спариванию с ентими жабьими
рыбами, канаки будто поначалу не хотели, но потом узна-
ли кое-что, как на деле с этим спознались. Оказалось, че-
ловечьи люди все вроде родни таким водяным бестиям, —
мол, все живое однажды вышло из вод и дожидалось толь-
ко малой перемены, чтоб вернуться назад. Твари сказали
канакам, что если они смешают крови, то дети будут как
нижние, сначала в человечьем виде, а потом превратятся
и все больше будут похожи на бестий, пока наконец не
уйдут в воду и не соединятся там, внизу, с огромным мно-
жеством бестий. И это в большинстве молодые парни —
их превратили в рыбьих тварей, и они пошли в воду, что-
бы никогда не умереть. Енти твари никогда не умирают,
разве что их насильно убьют.
Ну вот, сэр, со временем Оубед вроде узнал, что тех
островитян их водяные твари наполнили рыбьей кровью.
Когда они старели и это делалось заметно, то держались
скрытно, пока не почувствуют, что им уже хочется оста-
вить селение и идти в воду. Некоторым больше это нра-
вилось, чем другим, а некоторые медленно изменялись и
долго не хотели идти в воду; но в большинстве они сурьез-
но относились к пути, указанному им бестиями. Тот, кто
от рождения больше походил на тварей, превращался лег-
ко и исчезал безвозвратно, а тот, кто рождался почти че-
ловечьего облика, иногда оставался на острове лет, почи-
тай, до семидесяти, хотя обычно и до этого ходил вниз,
[ 365 ]
чтобы попробовать плавать. Туземцы, уходившие в воду
на время, сколько-то побыв там, возвращались, и будто
кое-кто разговаривал там, внизу, со своим прапрапрапрап-
радедом, оставившим сушу два века назад или того раньше.
Все только и говорили, что о смерти: как бы им не по-
гибнуть в каноэ, воюя с другими островитянами, и не стать
жертвой, приносимой богам нижнего мира, и не помереть
от укуса змеи, или от чумы, или какой другой скоротечной
хворобы, или еще от чего-нибудь до того, как им придет
пора идти в воду, — очень им, видишь, хотелось такой пере-
мены, опосля которой с ними уже ничего ужасного не слу-
чится. Видать, надеялись, что то, что они получат, стоит
того, что они отдадут, — и Оубед вроде того что задумался
и об себе, когда слегка покумекал над рассказом старого
Валакеа. Хотя сам Валакеа никогда не брал себе рыбьей
крови — он был королевского роду, и семейственные узы
связывали его с королевскими родами других островов.
Валакеа, тот показал Оубеду много ритуалов и научил за-
клятиям, какие он говорил, вызывая морских тварей, и по-
зволил ему посмотреть в селении на туземцев, многие из ко-
торых уже теряли человечье обличье. Ну так ли, иначе, одна-
ко он ни разу не показал ему кого-нибудь из сущих морских
тварей, выходящих из воды. Напоследок дал ему странную
штуковину — как бишь ее — из свинца или еще чего-то, кото-
рую, сказал он, людям низа вынесли рыбьи твари из какого-
то места в воде, чтобы наверху спрятать это добро. Полага-
лось сбросить это вниз с правильными молитвами и все та-
кое. Валакеа говорил, что, когда твари рассеивались по всему
миру, всегда находился кто-то, кто, осмотревшись, находил
енту штуковину и приносил им, когда они требовали.
Мэтту Элиоту, ему вообще невзлюбилось это дело, и
он хотел, чтобы Оубед скорей уходил от острова; но капи-
тан страстно желал наживы, а тут обнаружил, что может
по дешевке добыть енти золоченые штуковины, люди низа
заключили с ним выгодное соглашение. Твари ступили на
ентот путь надолго, и Оубед взял предостаточно того зо-
лоченого товара, так что хватило открыть очистительную
фабрику в старом заброшенном здании, когда-то бывшем
[ 366]
мельницей Уайта. Он не стал торговать ентими штукови-
нами в том виде, как они были, потому что люди низа все
время о них спрашивали. Тоже и его местные, нижние
потом, хотя и обещали вести себя смирно, не давали ему
покою, мол, где да где все это золотое добро; тогда он и
позволил своим женщинам, пока те не совсем еще лиши-
лись человечьего обличья, носить кой-какие из ентих цацек.
Ну вот, шел тридцать восьмой, кажись, год — мне тогда
семь годков отроду было, — и Оубед, тот в одно из плава-
ний обнаружил, что его островитян куда-то повымело, все
исчезли. А вышло так, что туземцы с других островов до-
гадались кой о чем и решили прибрать дело к своим ру-
кам. Да только не знали они древних магических заклятий,
какими призывают морских тварей. Слышали, будто те,
прежние, канаки получили много пользы, когда морское
дно выпучило какой-то остров с развалинами старее пото-
па. Но только видят, что ханжеские стервецы, жившие там
прежде, не оставили ничего путного ни на главном своем
острове, ни на малом островке с вулканом, одне развали-
ны, которые все, почитай, рассыпались в труху. В некото-
рых местах только мелкие камни повсюду разбросаны —
вроде амулетов — с какими-то на них подобиями знаков,
которые ты бы назвал свастикой новых дней. Может, это
знаки какого-то древнего бога... Ну а все туземцы исчезли
вместе со своими золочеными цацками, никого из канаков
низа не осталось, кто бы мог хоть слово молвить насчет
этого дела. Никто бы даже и не подумал, что на этом ост-
рове когдай-то жили какие-то люди.
Это, конечно, здорово ударило по Оубеду, обычная тор-
говля его пошла на убыль. Да и по всему Инсмуту тоже
ударило, потому что, пока стояли времена мореплавания,
польза была не только хозяину судна, экипаж тоже вна-
кладе не оставался. В большинстве местные жители пере-
живали тяжкие времена безропотно и покорно, как овцы,
но тут уж стало хуже некуда: рыболовство пошло на убыль
и мельницы никак не хотели справно работать.
Вскорости Оубед, он начал кощунственно проповедо-
вать среди местных, мол, живут в овечьей глупости, мо-
I 367 ]
лясь христианским небесам, которые никому ни в чем не
помогают. Он говорил им, что некоторые народы молятся
только таким богам, которые дают много пользы, дают все,
что нужно человеку, еще сказал, что, если добрая паства
станет его слушать, он, можбыть, сумеет задобрить тех бо-
гов, каким молились люди низа, и енти боги отплатят про-
рвой рыбы и цельными кусками золота. Ну а те, которые
плавали с Оубедом на «Королеве Суматры» и видели ост-
ров, те смекнули, о чем он толкует, но не хотели никого
слишком тревожить рассказами о морских тварях, которых
сами не видели и считали глупыми сказками; и еще они
думали, мол, вдруг и взаправду все переменится к лучше-
му, как обещал Оубед. А тот все свое, мол, он знает путь
истинной веры, чтоб они, как люди низа, получили по...
пользу...
Вдруг старик запнулся, забормотал, впал в угрюмость,
уста его будто сковало ужасом; нервно оглянувшись через
плечо, а затем вновь повернувшись к морю, он зачарован-
но уставился на чернеющий в отдалении риф. Я заговорил
с ним, он не ответил, и я подумал, что никак нельзя до-
зволять ему прикончить бутылку. Безумный его рассказ я
выслушал с глубоким интересом, ибо вообразил, что все
же что-то есть в этой грубой, но своеобразной аллегории,
основанной на странностях Инсмута и получившей разви-
тие в пространных объяснениях старика, наделенного во-
ображением и способностью творчески подойти к пол-
ной недоговорок экзотической легенде. И на секунду не
мог я допустить, что сказка имела хоть какое-то фактичес-
кое обоснование; впрочем, это не спасало от истинного
ужаса, внушенного мне сим повествованием хотя бы уж
потому, что в нем поминались необычные драгоценности,
явно схожие со зловещей тиарой, которую я видел в Нью-
барипорте. Возможно, орнаменты действительно пришли с
какого-то экзотического острова; а все эти дикие истории
скорее выдумки самого Оубеда, нежели древнего пьянчужки.
Я передал Зейдоку бутылку, и он осушил ее до послед-
ней капли. Удивительно, как можно поглотить столько ви-
ски, но он сделал это, и даже следа хрипоты не осталось
[ 368 ]
в его высоком, с присвистом, голосе. Старик облизал гор-
лышко бутылки и запихнул ее в карман, затем начал кле-
вать носом, бормоча что-то себе под нос. Я наклонился
поближе, стараясь хотя бы по артикуляции угадать слова,
которые тот бормотал, и, присмотревшись внимательнее,
заметил под его неопрятными густыми усами сардоничес-
кую улыбку. Да, он действительно старался получше вы-
говаривать слова, и я даже умудрился уловить их смысл,
далеко не такой слабый, как его владение речью.
— А бедняга Мэтт... Мэтт, тот опять взялся за прежнее,
пытался перетянуть на свою сторону жителей города и дол-
го разговаривал с проповедниками — без пользы, — люди
обходили стороной приход Конгрегации, не шли больше на
собрания методистов, перестали слушать баптистского про-
поведника по прозванью Решительный Бэбкок, забыли до-
рогу в секту свидетелей Иеговы... Мне тут трудно судить, я
не знаток, но я видел, что видел, и слышал, что слышал, —
Дагон и Ашторет, Велиал и Вельзевул, золотой телец и идо-
лы Ханаана и филистимлян, мерзости Вавилона... Мепе, те-
пе tekel, upharsin...
Он вновь умолк, и, заглянув в его водянистые голубые
глаза, я испугался, что он в конце концов вот-вот войдет
в ступор. Но когда я легонько тронул его за плечо, он
удивительно бодро повернулся ко мне и выдал еще не-
сколько фраз, правда менее вразумительных:
— Эй! Не веришь мне? Кхе-кхе-кхе... Тогда ответь, мо-
лодой человек, с чего это капитан Оубед, а с ним двадцать
сообщников из местных взяли тогда за обычай ходить в
мертвой ночи на веслах к Чертову рифу и устраивать там
такия громкия песнопения, что их было слыхать во всем
городе, особливо когда ветер с моря? Ответь, зачем это,
ну? И скажи мне, почему Оубед приказывал бросать ка-
кие-то тяжелыя штуковины в глубь воды по ту сторону
рифа, где дно уходит вниз как цельный обрыв? Ты где
подобное слышал? Скажи мне, что он делал с этой не-
пойми-чего свинцовой... как ее бишь... которую ему дал
Валакеа? Эй, парень? И что они все творили в Вальпур-
гиеву ночь и в канун Дня Всех Святых? И почему новые
[ 369 ]
церковные служители — все из бывших матросов — носят
такия странные одёжи и украшают себя ихнимя будто бы
золотыми цацками, которые привез Оубед? А-а?
Водянисто-голубые глаза его стали теперь первобытно
свирепы, даже маниакальны, и грязная седая борода взъе-
рошилась, как наэлектризованная. Старый Зейдок, вероят-
но, заметил, как я отпрянул назад, когда он особенно жес-
токо закашлялся.
— Кхе-кхе-кхе-кхе! Начинаешь смекать, э-э? Может, те-
бе хочется послушать про то мое время, когда я ночью из ба-
шенки на крыше своего дома видел у моря ентих тварей? Ох,
я бы порассказал тебе кой-чего, держи только уши открыты-
ми, и я уж не упущу ничего из того, что было сплетен насчет
капитана Оубеда и жителей, собирающихся у рифа! Кхе-кхе-
кхе! Как-то, дело к ночи, взял я у своего па морской бинокль,
забрался на крышу и увидел, что риф, как щетиной, густо об-
рос тенями, которые сразу, как поднялась луна, быстро нача-
ли бросаться в воду. Оубед и другие сидели в рыбачьей плос-
кодонке, а енти, которые на рифе, бросались в воду с той сто-
роны, где самая глубь, и не возвращались наверх... Как бы
тебе понравилось быть несмышленым мальцом, что сидит
один наверху, в башенке, и видит образы, которые не хотят
человечьего образа?.. Эй? Кхе-кхе-кхе...
Старик приближался к истерике, и я начал испытывать
безотчетную тревогу. Он положил на мое плечо искривлен-
ную клешню, и ее дрожь явно не доставила мне радости.
— Положим, в одну прекрасную ночь ты видишь, как по
ту сторону рифа чтой-то тяжело плюхается с плоскодонки
Оубеда в воду, а на следующий день узнаешь, что молодой
парень пропал из дома. Эй! Кто-нибудь видел в цельности
и сохранности Хайрама Гилмэна еще хоть раз? Видел или
нет? А Ника Пьерса и Луэллу Уайт? Или Адонирама Саут-
вика? Генри Гаррисона? Э-э? Кхе-кхе-кхе-кхе... Тени, гово-
рящие языком рук... Руками, знай, машут...
Ну вот, сэр, это в то самое время и было, когда Оубед
начал опять становиться на ноги. Жители видели трех его
змеешеек; нацепят, бывалыча, на себя золоченых побряку-
шек, каких прежде на них и видом не видывали; ну и за-
[370 ]
дымили у него фабричные трубы. Кой-кто из местных то-
же начал процветать — рыба в гавани кишмя кишела, сама
лезла в сети, и одни небеса знают, сколько груза мы пере-
правляли судами к Ньюб’порту, Аркхему и Бостону. Дваж-
ды потом Оубед брался заканчивать ветку железной до-
роги. Несколько рыбаков из Кингспорта услышали как-то
о добром лове и вышли на шлюпках, но все они исчезли.
Больше никто никогда их не видел. А потом наши жители
как раз устроили «Тайный орден Дагона» и купили для
этого дела Масоник-холл, осквернив в нем Голгофу Ко-
мандора... Кхе-кхе-кхе! Мэтт Элиот сам был из масонов и
возражал против продажи, но потом просто исчез с глаз
долой.
Не помню, говорил я тебе? Оубед тогда подстрекал на-
род обзавестись тварями вроде тех, что обитали на этом
канакском острове. Не думаю, что он сразу собирался де-
лать смешение и уговаривать молодежь идти в воду и пре-
вращаться в рыб с вечной жизнью. Он хотел от ентих тва-
рей золотых вещей и обещал хорошо платить, и другие
какое-то время были довольны...
Но только некоторые, прийдя в сорок шестом в город,
осмотрелись и призадумались. Слишком много жителей
исчезло — слишком много диких проповедей на воскрес-
ных собраниях — слишком много толков вокруг этого ри-
фа. Думаю, я правильно сделал, рассказав члену городской
управы Моури, что я видел со своей крыши. Они кое-что
предприняли той ночью, когда сторонники Оубеда стол-
пились возле рифа и я слышал выстрелы между рыбачьими
плоскодонками. На следующий день Оубеда и еще три-
дцать двух человек упекли в тюрьму, а жители только удив-
ленно посмеивались надо всем, что тут было затеяно, и
шутили, мол, перемена опять разгонит всех по норам. Бо-
же, кабы кто знал наперед... Пару недель спустя, когда
ничего не бросалось в море из-за этого долгого...
Зейдок выказал явные признаки изнуренности и стра-
ха, и я позволил старику немного помолчать, хотя не спу-
скал с него тревожного взгляда. Начавшийся прилив по-
дошел теперь совсем близко, и звук волн, казалось, подни-
[371]
мается вместе с ним. При высокой воде, к моей радости,
тошнотворный запах рыбы стал значительно слабее. Но
вот старик заговорил опять, и я напрягся, пытаясь расслы-
шать его шепот.
— Та ужасная ночь... Я видел их. Я сидел в башенке...
их шайки... их толпы... все они, что были на рифе, поплыли
из гавани в Мануксет... Боже, что творилось той ночью на
улицах Инсмута... Они стучались и в наши двери, но па
не открыл им... потом он со своим мушкетом выбрался из
кухонного окна и пошел искать члена городской управы
Моури, глянуть, о чем он там задумался; творилось... Гру-
ды умирающих и мертвых... выстрелы, крики... стрельба на
Старой площади, и на Таун-сквер, и на Нью-Чёрч-грин...
Тюрьма брошена открытой... призывы... измена... Потом на-
звали это чумой, когда обнаружилось, что половина наших
людей исчезла... никого не осталось, кроме тех, что подоб-
ны людям низа, что связаны с Оубедом и его тварями, или
тех, кто тихо отсиделся... О своем па я так никогда больше
и не услышал...
Старик сильно вспотел, дышал часто и тяжело и еще
сильнее вцепился теперь мне в плечо.
— Все наутро привели в порядок — кроме того, что они
натворили... Оубед, тот вроде признал обвинение и сказал,
что все теперь переменится... другие, мол, будут проводить
с нами богослужения, а некоторым домам придется прини-
мать гостей... Они, мол, хотят смешения, как делали прежде
с канаками, и он будто бы не знал, чем их можно остано-
вить. Далеко зашел ентот Оубед... совсем как сумасшедший
заговорил. Мол, будто они принесут нам рыбу и сокровища
и получим еще кой-чего, что они передадут нам опосля...
Никакого с виду отличия, только мы с чужаками держа-
лись робко, пока думали, что это все для нас кончится
добром. Мы все присягнули Дагону, а позже полагалось еще
две присяги, и кой-кто из нас их тоже принес. Так этим, как
людям низа, помогали особо, люди низа получали особыя
награды — золото и все такое... Никто не артачился, ведь их
там, внизу, кишмя кишело, миллионы... Они, может, и не
поднялись бы и не начали бы губить род человечий, если бы
[ 372 1
мы ведали, какой силой можно изгнать этих тварей, а те-
перь они взяли верх. Не было у нас древних заклятий, что-
бы прогнать их, как делали народы в южных морях, а кана-
ки никому своих секретов не выдавали.
Принесли им множество человечьих жертв, давали пер-
вобытные безделушки и приют в городе, когда те этого хоте-
ли, и они лучшего себе не искали. Не хотели только беспо-
койства от чужаков, которые повсюду могут разнести сплет-
ни, — мол, нечего им повсюду совать нос. Все они в банде
верных — в ордене Дагона,— а дети его никогда не умрут, но
вернутся назад, к Матери Гидре и Отцу Дагону, от которого
мы все однажды вышли... Йа! Йа! Ктулху фхтагн! Ф’нглу-
имглв'тафх Ктулху Р'лайх вгах-нагл фхтагн...
Древний Зейдок быстро впал в чистейший бред, и у меня
перехватило дыхание. Бедная старая душа — в какие жалкие
дебри галлюцинаций завели этот изощренный, одаренный
сильным воображением мозг пьянство плюс ненависть к раз-
ложению, иноземщине и болезни, царящей вокруг! Старик
начал стенать, и слезы, прокрадываясь по морщинистым ще-
кам, падали в заросли его бороды.
— Боже, чего я не повидал, чего не пережил опосля того,
как мне исполнилось пятнадцать... Мене, мене текел, упар-
син!.. Жители — какие исчезли, а какие сами себя поубива-
ли. Говорят, повсюду — и в Аркхеме, и в Ипсвиче, и в дру-
гих местах — их всех считают сумасшедшими, как и ты вот
про меня сейчас думаешь, но, Боже, чего я не насмотрелся!..
Они в те давние времена всяко убивали меня, лишь бы я
согласился крепко присягнуть Дагону второй раз, как велел
Оубед, и продолжали это до тех пор, пока их мучительство
не заставило меня сдаться, чтобы только вырваться из их
рук... но третью клятву я не хотел давать — решил лучше
умереть, чем это...
А потом подошло время Гражданской войны, когда де-
ти смешения, рожденные году в сорок шестом, начали под-
растать — немного, но уже были. Я жил в страхе — ни-
когда опосля той ужасной ночи не молился и никогда по-
том во всю свою жизнь не видел близко ни одного из... из
ентих... Это так, никогда ни одного чистокровного, Я по-
[ 373 ]
шел на войну и, если бы чутье мне что подсказало или
предчувствие, ни за что не возвернулся бы, наоборот, уб-
рался бы как можно далее отсюда. Но местные написали
мне, что все тут не так уж плохо. Енто, я думаю, потому
так было, что власти, вербовавшие людей, оставались в
городе опосля шестьдесят третьего года. Но война кончи-
лась, и все опять стало плохо. Люди начали беднеть —
мельницы и магазины закрылись, судоходство прекрати-
лось, гавань заносило песком, поезда к нам больше не хо-
дили, — но они, енти... Они никогда не переставали пла-
вать и по реке, и к ентому сатанинскому Чертову рифу —
и все больше и больше чердачных окон заколачивалось
досками, и все чаще и чаще что-то шумело в тех домах,
где, почитай, никто и не жил...
Люди повсюду болтали о нас всякое — да ты, знать, и
сам, судя по твоим вопросам, довольно понаслушался их
историй — и насчет всяких случаев, что они видели и преж-
де и теперь, и об ентих странных украшениях, которые все
еще появляются откуда-то и будто бы не плавятся, но точно
про них никто ничего не знает, все с этим неясно. Да никто
бы никогда и не поверил ничему. Они считают, что енти
золоченые штуки из пиратского клада, и говорят, что у ин-
смутских жителей просто порченая кровь, или душевное
расстройство, или еще что-нибудь в этом роде. Но те, что
живут здесь, стараются не замечать обилия в городе при-
шлецов и их гнусавых песнопений, просто советуют приез-
жим не слишком любопытствовать, особо по ночному вре-
мени. Животные не хотят жить рядом с ентими существа-
ми — ни лошади, ни мулы... Но когда они получили авто,
им это пришлось по ндраву.
В сорок шестом капитан Оубед взял вторую жену, кото-
рую никто в городе никогда не видел, — говорили, будто он не
хотел, но сделал так, как ему было велено,— имел от нее тро-
их детей — двое исчезли в юности, но одного, женского полу
и вполне человечьего вида, отправил в Европу. Потом Оубед
хитростью выдал ее замуж за парня из Аркхема, который ни
о чем не догадывался. Но никто из соседних городков не мог
тогда слова сказать супротив инсмутских жителей.
[ 374 ]
Барнабас Марш, теперешний управитель фабрики, сын
Онесифоруса, старшего сына Оубеда от первого брака, но
его мать отличалась от них, так что никогда не показы-
валась на улице.
Правда, теперь Барнабас тоже переменился. У него
больше не закрываются глаза, да и вообще он потерял че-
ловечью форму. Говорят, все еще носит одёжи, но вскорос-
ти уйдет в воду. Может, уже и попробовал это — они иногда
спускаются вниз ненадолго, прежде чем уйти туда без воз-
врата. Кто знает, как его бедная жена себя чувствует,— сама
она из Ипсвича, и они там пятнадцать лет назад чуть не
линчевали Барнабаса, когда тот ухаживал за ней. Оубед, он
умер в семьдесят восемь лет, и из его детей никого, кажись,
не осталось — от первой жены дети померли, а остальные...
Бог знает...
Звуки поднимающегося прилива становились все настой-
чивее, и мало-помалу это изменяло настроение старика, от
пьяной плаксивости он переходил к настороженному страху.
Выдержав паузу, он вновь стал бросать нервные взгляды то
за спину, то в сторону рифа, и, несмотря на дикую абсурд-
ность сей сказки, я не мог не поддаться его смутно-тревож-
ным страхам. Зейдок теперь заговорил пронзительнее, и ка-
залось, что громкой речью он пытается себя приободрить:
— Эй, парень, ты чего молчишь? Тебе бы понравилось
жить в таком городе, как наш, со всей ентой разрухой и
погибелью, с заколоченными громадинами, кишащими на-
секомыми и полными скулежа и лая, с пьянством в черных
подвалах и на чердаках, куда ты кажный раз возвращаешь-
ся? Э-э? Как бы тебе понравилось слышать по ночам за-
вывание в церквах и Дагон-холле и знать, что ентот уны-
лый вой еще не самое страшное? Как бы тебе понравилось
слышать, что доносится от этого ужасного рифа кажный
раз в Вальпургиеву ночь и в канун Дня Всех Святых? Э-э?
Думаешь, старик совсем спятил, э-э? Хорошо, сэр, дозволь
мне сказать тебе, мозги мои в полном порядке!
Зейдок теперь истерично вскрикивал, и безумное бе-
шенство его голоса растревожило меня гораздо сильнее,
чем я мог ожидать.
[ 375 ]
— Проклятье! Сидит здесь, уставясь на меня во все гла-
за... Я говорю, что Оубед Марш, он в аду, и ему там самое
место! Кхе-кхе... В аду, я сказал! Но на слове меня не пой-
мать — я ведь ничего не делал и никому ничего не говорил...
Ох, ну что, молодой человек? Хорошо, если раньше я
ничего никому не говорил, то самое время сказать! А ты,
малый, знай сиди слушай — слушай то, чего я никогда
никому не говорил... Я скажу, ведь опосля той ночи я уж
больше никогда не молился — но я обнаружил вокруг тех
же самых тварей!
Хочешь знать, что такое настоящий ужас, э-э? Ну так
вот — это еще не то, что их рыбьи дьяволы сделали, а что
они собираются сделать! Они годами таскали что-то в го-
род, а в последнее время это дело у них затихло. В домах
севернее реки, между Уотер-стрит и Мейн-стрит, их пол-
но — ентих дьяволов и того, что они приносят, — и когда
они будут готовы... Я говорю, когда они будут готовы...
Когда-нибудь слышал толки о шоггот?
Эй, ты меня слушаешь? Говорю тебе, я знаю, что здесь
творится, я видел их в ту ночь, когда... Ех-аххх-ах! е’уаххх...
Нечеловеческий испуг и дикая внезапность стариковско-
го вопля почти лишили меня сил. Его глаза, глядящие мимо
меня в сторону зловонного моря, готовы были выскочить из
орбит, а лицо, казалось, выражало страх более ужасающе,
чем маска греческой трагедии. Его костистая клешня впи-
лась мне в плечо с чудовищной силой, и он не пошевелился,
когда я обернулся посмотреть туда, куда он вонзил взор.
Я не увидел там ничего стоящего внимания. Только все
прибывающий прилив, да одно место на воде зыбилось, по-
жалуй, мельче, чем протяженно растянувшаяся вдоль бере-
га линия бурунов. Вдруг Зейдок тряхнул меня, и я, обер-
нувшись, увидел таяние этого замороженного ужасом лица
в хаосе судорожно подергивающихся зрачков и бормочу-
щих десен. Неожиданно к нему вернулся дар речи, но те-
перь он заговорил дрожащим шепотом:
— Прочь отсюда! Прочь отсюда! Они видят нас, прочь
отсюда, если жить хочешь! Ждать больше нечего — они
знают теперь... Беги быстрее из этого... из этого города...
[ 376 ]
Тяжелая волна, примчавшись от берега, ударила в трух-
лявую кирпичную кладку бывшей пристани, и шепот сума-
сшедшего старца сменился вторым, нечеловеческим и леде-
нящим кровь криком:
— Е-уааахх!.. ухааааааа!..
Прежде чем я успел собрать свои рассеянные мысли,
он выпустил мое плечо и с дикой стремительностью, обо-
гнув с северной стороны разрушенные стены пакгауза, рва-
нулся в сторону города.
Я оглянулся на море, но там ничего не было. И когда
я дошел до Уотер-стрит и посмотрел в ее северный конец,
Зейдока Аллена и след простыл.
IV
Едва ли я смогу описать настроение, в которое привел ме-
ня этот мучительный эпизод — эпизод одновременно безум-
ный и жалкий, вычурный и ужасающий. Парень из бакалеи
предупреждал об этом, реальность, однако, сильно потрясла
меня и выбила из колеи. И хотя история действительно
вполне ребяческая, но неистовая убежденность и ужас старо-
го Зейдока передались мне, возбудив интерес, смешавшийся
теперь с возникшим ранее отвращением к городу и пагубнос-
ти его неуловимого помрачения.
Позже я просею сказку и извлеку из нее зерна истори-
ческой аллегории; а теперь хотелось бы просто вышвырнуть
все это из головы. К тому же возросла опасность опоздать —
часы показывали пятнадцать минут восьмого, а автобус на
Аркхем отходит с Таун-сквер в восемь,— так что я попытал-
ся придать своим мыслям по возможности более нейтраль-
ное и практическое направление, а сам тем временем быстро
пошел по заброшенным улицам с провалившимися кровля-
ми и покосившимися стенами домов в сторону отеля, чтобы
забрать свой саквояж и там же, на площади, сесть в автобус.
Хотя золотистый свет ранних сумерек придавал древ-
ним кровлям и ветхим трубам вид мистического очарова-
ния и покоя, мне трудно было заставить себя обернуться.
[ 377 ]
Я с радостью покину этот зловонный и омраченный стра-
хом Инсмут, и хорошо бы на каком-нибудь другом виде
транспорта, а не на том автобусе, за рулем которого сидит
Сарджент, малый с омерзительной внешностью. Торопился
я, впрочем, не слишком стремительно, ибо здесь на каждом
безмолвном углу встречались архитектурные детали, стоя-
щие того, чтобы задержать на них взгляд; и я прикинул, что
легко преодолею необходимую дистанцию за полчаса.
Сверяясь с картой юного бакалейщика и прикидывая
маршрут, вместо Стейт-стрит я выбрал для возвращения к
Таун-сквер еще не пройденную мною прежде Марш-стрит.
Ближе к повороту на Фолл-стрит стали попадаться рассе-
янные там и сям группки скрытных шептунов, и, достигнув
наконец площади, я увидел, что почти все бездельники, сло-
нявшиеся прежде по тротуарам, собрались теперь у дверей
«Гилмэн-хаус». Когда я забирал из холла отеля свой сакво-
яж, казалось, что все это множество выпученных, водянис-
тых, странно немигающих глаз уставилось на меня; остава-
лось только надеяться, что ни одно из этих неприятных со-
зданий не окажется моим попутчиком до Аркхема.
Автобус раньше времени, ибо восьми еще не было, при-
громыхал с тремя пассажирами, и злой на вид парень про-
бормотал с тротуара несколько неразборчивых слов водите-
лю. Сарджент вынес почтовую сумку и пачку газет и удалил-
ся в отель; тем временем пассажиры — те самые несколько
человек, которых я видел утром прибывшими в Ньюбари-
порт,— неуклюже выволоклись из автобуса и перебросились
с торчащим тут бездельником несколькими тихими гортан-
ными словами на языке, насколько я мог разобрать, явно не
английском. Зайдя в пустой салон, я занял то же место, что
и по дороге сюда, но едва успел усесться, как возвратился
Сарджент и со свойственной ему омерзительностью хрипло
пробормотал неприятные для меня новости.
Судя по всему, мне здорово не повезло. Что-то плохое
приключилось с мотором, несмотря на прекрасное время,
за которое транспорт дошел сюда от Ньюбарипорта. Нет,
этого нельзя исправить до ночи, и нет никакого другого
способа добраться из Инсмута до Аркхема или еще куда-
[ 378 ]
нибудь. Сарджент извиняется, но я могу остановиться в
«Гилмэне». Вероятно, клерк отеля сделает для меня скид-
ку, но другого все равно ничего не придумать. Ошелом-
ленный внезапным препятствием и безумно страшась пер-
спективы провести ночь в этом разлагающемся и почти
полностью погруженном во мрак городе, я вышел из авто-
буса и направился в вестибюль отеля, где угрюмый, сомни-
тельного вида гостиничный служащий сказал, что 428-й но-
мер — почти на самом верху, большой, но без проточной
воды — я могу получить за доллар.
Несмотря на то что я слышал об этом отеле в Ньюба-
рипорте, я заполнил карточку, заплатил доллар, позволил
клерку взять мой саквояж и последовал за этим кислым,
единственным здесь служителем по трем пролетам скри-
пящей лестницы и пыльному коридору, на вид совершенно
лишенному жизни. Мой номер, мрачная комната с убогой,
дешевой обстановкой, двумя окнами выходил в темный,
грязный двор, стиснутый внизу заброшенными кирпичны-
ми корпусами, а над всем этим в западном направлении
простирался вид на дряхлые крыши и болотистую мест-
ность по ту сторону. Ванная комната была в конце кори-
дора — обескураживающая реликвия с древним мрамор-
ным унитазом, жестяной ванной, тусклой электрической
лампочкой и водопроводной арматурой, обшитой заплес-
невелыми деревянными панелями.
Свет дня еще не померк, я вышел на площадь, осмот-
релся в поисках места, где бы поужинать, и тотчас заме-
тил, что на меня исподтишка поглядывают все эти явно
ненормальные бездельники. Поскольку бакалея уже закры-
лась, пришлось вновь обратиться к услугам ресторана, в
который я заходил днем; обслуживали клиентов двое —
заторможенный узкоголовый человек с пристальными, не-
мигающими глазами и плосконосая девушка с невероятно
толстыми, неуклюжими руками. Исключительно прилавоч-
ного типа сервис облегчил мне выбор, поскольку вся пища
здесь приготовлялась в основном из банок и пакетов. Удо-
вольствовавшись чашкой вегетарианского супа с крекера-
ми, я вскоре возвратился в «Гилмэн-хаус», взял у крайне
[ 379 ]
несимпатичного клерка, расслабленно стоящего за контор-
кой, вечернюю газету и засиженный мухами журнал и под-
нялся в свой неприветливый номер.
Когда сгустились сумерки, я включил одну из тусклых
лампочек, что висела над дешевой железной кроватью, и
постарался устроиться поуютнее, чтобы продолжить нача-
тое чтение. Я чувствовал, что целесообразнее отвлечь ра-
зум чем-то нейтральным, ибо вряд ли стоит размышлять
над уродством этого старого, умопомраченного города, в
то время как я все еще нахожусь в его пределах. Безумный
анекдот, рассказанный престарелым пьянчужкой, вряд ли
способен навеять приятные сновидения, и я старался дер-
жать образ его диких, водянистых глаз как можно дальше
от своего воображения.
Также не следует подробно останавливаться на исто-
рии, рассказанной мне билетным кассиром в Ньюбарипор-
те о фабричном инспекторе, заночевавшем в «Гилмэн-ха-
ус», и голосах ночных гостиничных обитателей — ни в это,
ни в ужаснувшее меня лицо под тиарой в черном проеме
церковной двери сознание мое всматриваться не должно.
И возможно, я легко удержался бы от столь тревожных
мыслей, если бы мой номер не оказался таким отврати-
тельно затхлым. Но он оказался отвратительно затхлым, и
эта фатальная затхлость, чудовищно смешиваясь с обще-
городской рыбьей вонью, навязчиво фокусировала вообра-
жение на теме смерти и разложения.
Беспокоило еще одно — отсутствие на двери номера
щеколды. Она явно была здесь, на что указывали остав-
шиеся от нее следы, причем с признаками совсем недав-
него ее устранения! Несомненно, это являлось беспоряд-
ком, но таким, который в порядке вещей, присущих столь
дряхлому зданию. Нервно оглядевшись, я обнаружил на
комоде для белья щеколду того же размера, если судить
по отметкам на двери. Испытав облегчение, я перевел дух
и с помощью универсального набора из трех предметов,
включающего отвертку, который я держал на кольце с клю-
чами, занялся водворением скобяной принадлежности на
ее законное место. Щеколда идеально подошла, и я почти
[ 380 ]
успокоился, видя, что мне удалось прочно укрепить ее на
прежнем месте. Не то чтобы я действительно остро ощу-
щал ее необходимость, но просто сей символ охранения
можно только приветствовать в той обстановке, что меня
окружала. Имелось еще по щеколде на обеих внутренних
дверях, соединявших номера между собой, их тоже при-
шлось укрепить.
Раздеваться я не стал, решил пока почитать, а перед тем,
как лечь, снять лишь пиджак, воротничок и туфли. Вытащив
из саквояжа карманный фонарик, я запихнул его в карман
брюк на тот случай, если проснусь в темноте и надо будет по-
смотреть на часы. Дремота, однако, не шла; и когда я прервал
ход своих размышлений, то с тревогою обнаружил, что под-
сознательно вслушиваюсь в нечто — вслушиваюсь в нечто
такое, что ужасает меня и чему я не могу подобрать назва-
ния. Видно, история того инспектора затронула мое вообра-
жение гораздо сильнее, чем я думал. Я опять попытался чи-
тать, но вскоре убедился, что строчки на ум не идут.
Через какое-то время мне показалось, что на лестницах
и в коридоре раздаются отдельные скрипы, похожие на
шаги; интересно, не наполняются ли соседние номера? Не
слышалось, однако, ни одного голоса, и меня поразила не-
уловимость того, что таилось за тихим поскрипыванием.
Все это мне не нравилось, подумалось даже: а правильно
ли вообще пытаться заснуть? Город обитаем довольно стран-
ными людьми, здесь, говорят, произошло несколько исчез-
новений. Не одна ли это из тех гостиниц, где путешест-
венников лишают жизни из-за кошелька? Конечно, я не
выглядел богатым и процветающим... А может, городские
жители действительно так ненавидят любопытствующих
визитеров? Не мой ли слишком явный осмотр достопри-
мечательностей с заглядыванием в карту возбудил столь
недружелюбное внимание? Вдруг я подумал, что, должно
быть, совсем свихнулся, если позволил нескольким слу-
чайным скрипам ввергнуть себя в подобного рода размыш-
ления, но тем не менее пожалел, что безоружен.
Наконец, ощутив изнуренность, ничего общего не имев-
шую с сонливостью, я проверил щеколду на двери, веду-
[3811
щей в холл, выключил свет и как был — в пиджаке, во-
ротничке и ботинках — бросился на жесткое, неровное ло-
же. Любой слабый ночной шорох в темноте казался пре-
увеличенным, и течение вдвойне неприятных мыслей за-
хлестнуло меня. Я уже корил себя, что выключил свет,
однако слишком устал, чтобы подниматься и снова вклю-
чать его. Затем, после долгой, порождающей страх паузы
и возобновившегося поскрипывания на лестнице и в кори-
доре, прозвучал этот тихий, ужасающий звук, в происхожде-
нии которого невозможно было ошибиться, звук, явившийся
пагубным подтверждением всех моих мрачных предчувст-
вий. Ни малейшей тени сомнения, к замку моей двери —
осторожно, воровато, неуверенно — примерялись ключом.
Мои ощущения в тот момент, когда я узнал этот сигнал
реальной опасности, оказались гораздо спокойнее того силь-
ного возбуждения, в которое привели меня предыдущие
неопределенные страхи. Хоть и без веских причин, но я
заранее инстинктивно насторожился, и в новом реальном
кризисе, чем бы он ни обернулся, это стало моим преиму-
ществом. Тем не менее поворот от смутных предположе-
ний к непосредственной и реальной опасности поверг ме-
ня в глубокий шок, сравнимый с силой настоящего удара.
Теперь ясно, происходящее не плод моего воображения.
Зловещая угроза стала единственным, о чем я мог думать,
и я сохранял спокойствие, подобное смерти, ожидая сле-
дующих возможных действий незваного гостя.
После первой попытки осторожный скребущий звук пре-
кратился, и я услышал, как в номер севернее моего, отперев
его ключом, вошли. Затем замок смежной с моим номером
двери тоже тихонько попробовали. Щеколда, конечно, дер-
жала, и я услышал скрип пола, когда крадущийся покидал
номер. Прошло немного времени, и послышался другой ти-
хий характерный звук, и я понял, что номер южнее моего то-
же посетили. Опять скрытая попытка отпереть смежную
дверь, и опять скрип пола при отступлении. На этот раз
скрипы удалялись по холлу и вниз по лестнице,— очевидно,
вор понял, что щеколды на дверях в порядке, и отложил свои
попытки, а надолго ли — покажет будущее.
[ 382 ]
Готовность, с которой я приступил к плану действий,
доказывала, что, напуганный некоей угрозой, подсознатель-
но, должно быть, я уже нащупывал возможные варианты
спасения. С самого начала мне было понятно, что незримый
противник означает опасность при встрече и контакте, по-
тому оставалось лишь исчезнуть, и чем быстрее, тем лучше.
Единственное, что надо делать, — не мешкая бежать из это-
го отеля, и какими угодно путями, но только не по коридо-
ру и не по лестнице.
Бесшумно поднявшись и включив фонарик, я попытал-
ся зажечь свет над кроватью, чтобы отобрать и распихать
по карманам кое-какие вещи, поскольку саквояж решил
бросить. Ничего, однако, не произошло; я понял, что свет
отключен. Очевидно, затеяно некое загадочное, злое меро-
приятие, да и в крупном масштабе, — а так ли это, точно
сказать не могу. Когда, размышляя, я стоял с рукой на бес-
полезном теперь выключателе, до слуха моего донесся при-
глушенный скрип на нижнем этаже, и мне показалось, что
я различаю едва слышимый разговор. Минуту спустя я уже
усомнился, что звуки внизу были голосами, ибо хриплые
взлаивания и неопределенно-односложные кваканья слиш-
ком мало походили на узнаваемую человеческую речь. За-
тем я подумал, что именно такие звуки и слышал, вероятно,
фабричный инспектор, ночуя в этом разлагающемся и ядо-
вито-тлетворном здании.
Распихав при свете фонарика все необходимое по кар-
манам, я надел шляпу и на цыпочках подошел к окнам,
чтобы исследовать возможности спуска. Несмотря на штат-
ные правила безопасности, пожарной лестницы здесь, на
этой стороне отеля, не оказалось, и я увидел, что только
окна моего номера нависают непосредственно над булыж-
ным двором, до которого от меня было еще три этажа.
Однако справа и слева к отелю примыкали древние кир-
пичные деловые корпуса; их наклонные кровли подходили
к гостиничной стене на приемлемо малое для прыжка рас-
стояние, поднимаясь почти до уровня моего четвертого эта-
жа. Чтобы достичь любой из этих крыш, я должен попасть
через номер от своего — в одном случае севернее, в другом
[ 383 ]
южнее, — и мой разум неустанно работал, прикидывая, ка-
кие шансы у меня произвести подобное перемещение.
Не следует, решил я, рисковать, появившись в коридо-
ре, где мои шаги определенно будут услышаны и где труд-
ности входа в нужный мне номер могут оказаться непре-
одолимыми. Мое продвижение, если оно вообще возможно,
должно происходить через менее основательные внутрен-
ние двери между номерами, замки и щеколды которых я
могу форсировать, неистово тараня дверь плечом, в том
случае, конечно, если она открывается от меня. Я решил,
что благодаря рахитичной природе дома и устройству его
замков и запоров это возможно; но ясно одно — бесшумно
этого сделать не удастся. И еще надо принимать в расчет
необходимость спешки, надо выбраться в окно прежде, чем
враждебные силы хорошо скоординируются и отопрут дверь
из коридора прямо ко мне. Свою наружную дверь я забар-
рикадировал комодом — мало-помалу двигая его и стара-
ясь производить как можно меньше шума.
Я понимал, мои шансы весьма незначительны, и вполне
был готов к любому бедствию. Даже выбравшись на соседнюю
крышу, не избежать трудностей, ибо остается еще спуститься
на землю и бежать из города. Одно благоволило мне — забро-
шенность и ветхость здания и множество слуховых окон, зия-
ющих чернотой на каждой из крыш.
Высмотрев на карте мальчика-бакалейщика наилучший
маршрут из города в южном направлении, я осмотрел дверь,
соединяющую мой номер с южным. Она открывалась на
меня, следовательно, подумал я, отодвинув щеколду и об-
наружив, что с той стороны дверь заперта, этого препят-
ствия мне не одолеть. Отказавшись от южного направлении,
я осторожно придвинул к двери кровать для сдерживания
атаки, которую позже могли предпринять из соседнего но-
мера. Дверь на север открывалась от меня, и, хотя провер-
ка показала, что с другой стороны она заперта на замок
или щеколду, я понял: уходить надо через нее. Если удаст-
ся достичь кровли корпуса, выходящего другой стороной
на Пейн-стрит, и успешно спуститься на землю, я, вероят-
но, смогу быстро пересечь двор и через примыкающие или
[ 384 1
противоположные здания выйти к Вашингтон- или Бэйтс-
стрит — или же появиться на Пейн-стрит и, повернув на
юг, выйти на ту же Вашингтон-стрит. В любом случае я
должен стремиться достичь Вашингтон-стрит и как можно
быстрее покинуть район Таун-сквер. Предпочтительнее из-
бегать Пейн-стрит, поскольку пожарное депо там могло
быть открыто всю ночь.
Размышляя обо всем этом, я смотрел на простирающее-
ся передо мной неопрятное море разрушенных кровель,
освещенное теперь светом луны, уже слегка пошедшей на
убыль. Справа черная удавка реки перерезала горло пано-
рамы, а заброшенные фабричные корпуса на пару с желез-
нодорожной станцией были нацеплены на сей пейзаж, как
защитные очки на морду лошади. Дальше, по ту сторону,
виднелись проржавевшие рельсы железнодорожной ветки
и автотрасса на Ровлей, проходящая по плоской болоти-
стой местности с островками более высокой и сухой поч-
вы, поросшей кустарником. Слева и немного ближе, на
изрезанной устьем реки пригородной местности, отсвечи-
вала в лунном свете белизной узкая дорога на Ипсвич.
Единственное, чего я не мог видеть со своей стороны отеля,
так это южный маршрут на Аркхем, который предпочел
бы другим.
Пока меня одолевали нерешительные раздумья, прав
ли я, сочтя за лучшее атаковать северную дверь, и как
вообще все это себе представляю, неясные шумы внизу
уступили место новым и более тяжелым скрипам на лест-
нице. Дрожащее мерцание света появилось во фрамуге над
дверью, а доски коридорного пола застонали под непомер-
ной тяжестью. Послышались неопределенные звуки, похо-
же голосового происхождения, и наконец раздался жест-
кий стук в наружную дверь моего номера.
С минуту я просто, затаив дыхание, ждал. Казалось,
вечность прошла, и как-то вдруг и сразу тошнотворная
рыбья вонь проникла в атмосферу моего номера. Затем
стук повторился — настоятельнее и с возросшей громкос-
тью. Я понял, что время действий настало, и, сдвинув ще-
колду северной внутренней двери, приготовился протара-
13 Грезы в ведьмовском доме [ 385 ]
нить ее. Стук раздавался все резче, и я надеялся, что этот
грохот перекроет звуки моих атак. Начав приступ, я нано-
сил левым плечом все новые и новые удары в дверную
филенку, не чувствуя ни боли, ни сотрясений. Дверь со-
противлялась упорнее, чем я ожидал, но и я не сдавался.
А шум возле внешней двери все нарастал.
Наконец дверь поддалась, но с таким треском, что я по-
нял: неприятель мог это слышать. Тотчас стук снаружи пере-
рос в безумный грохот, а в холле возле дверей номеров по обе
стороны от моего зловеще зазвучали ключи. Ворвавшись в
только что открытый смежный номер, я успел, прежде чем
замок внешней двери отперли, закрыть ее на щеколду; но, ед-
ва сделав это, услышал, что к наружной двери следующего
номера — того, из чьих окон я надеялся спрыгнуть на ниж-
нюю кровлю,— тоже примерялись ключом.
В какой-то момент я почувствовал полное отчаяние: но-
мер, в котором я находился, уподобился ловушке, ибо его
окна не подходили для решения моей задачи. Волна почти
патологического страха сомкнулась надо мной и сковала
ужасом при виде следов, оставленных на пыльном полу
незваным гостем, пытавшимся недавно открыть мою дверь
из этого номера, выхваченных, по необъяснимой страннос-
ти, лучом фонарика. Затем с удивительным автоматизмом,
упорно, несмотря на безнадежность, направляющим меня,
я решил толкнуться в дверь нужного мне номера, про-
рваться туда и первым делом задвинуть щеколду внешней
двери, пока ее не отперли снаружи; относительно внутрен-
ней двери следующего номера оставалость лишь надеяться,
что ее запоры окажутся столь же прочными, как и в пер-
вой комнате.
Мне повезло, и я получил временную передышку, ибо
намеченная к атаке дверь была не только не заперта, но
даже приоткрыта. Войдя в номер, я сразу метнулся к на-
ружной двери и прижал ее коленом и плечом, радуясь, что
она открывалась внутрь. Действие мое оказалось весьма
своевременным, ибо, надавив, мне удалось захлопнуть дверь
и задвинуть плотно подогнанную щеколду, потом я сделал
это и с дверью, в которую вошел. Не успев толком пере-
[ 386 ]
вести дыхание, я услышал, что колотье в две другие двери
ослабло, но зато за внутренней дверью номера, откуда я
вошел, раздались бормотание и топот, так что мне при-
шлось придвинуть к ней кровать. Очевидно, большая часть
преследователей вошла в южный номер и предприняла мас-
сированную боковую атаку. Но в тот же миг звук ключа в
замке донесся от внешней двери северного номера, и я по-
нял, что главная опасность теперь исходит оттуда.
Северная внутренняя дверь была широко открыта, но
времени думать о защите уже отпираемой из коридора двери
следующего номера не осталось. Все, что я мог сделать, —
закрыть и запереть на щеколду внутреннюю дверь, так же
как и дверь напротив — одну задвинув кроватью, другую
комодом, а к наружной двери перетащив умывальник. На-
до бы, думал я, воздвигнуть такие надежные защитные ба-
рьеры, чтобы успеть вылезти из окна и спрыгнуть на кры-
шу корпуса, выходящего на Пейн-стрит. Но даже в этот
напряженнейший момент более всего ужасался я не оче-
видной слабости своих оборонительных сооружений. Я со-
дрогался оттого, что мои преследователи, кроме каких-то
отвратительных пыхтений, хрюканий и приглушенных, со
странными интервалами, взлаиваний, за все время не из-
дали ни одного членораздельного и вразумительного голо-
сового звука.
Когда, покончив с передвижкой мебели, я бросился к
окнам, то услышал в коридоре ужасающий топот в сторону
номера, находившегося севернее меня, и осознал, что стук
в южном номере затих. Видно, большинство моих пресле-
дователей решило сконцентрировать силы против слабой
внутренней двери, которую, как они думали, им легче бу-
дет выломать. Лунный свет играл внизу, на коньке крыши,
и я увидел, что из-за крутизны ската, на который мне надо
попасть, прыжок предстоит отчаянно рискованный.
Рассмотрев обстоятельства, в качестве пути бегства я вы-
брал более южное из двух окон, планируя приземлиться на
внутреннем скате кровли, поближе к слуховому окну. И там,
внутри этого обветшалого кирпичного корпуса, я должен бу-
ду считаться с преследованием; но я надеялся удачно спус-
1 387]
титься и, забегая в дверные проемы, зияющие вдоль затенен-
ного двора, в конце концов добраться до Вашингтон-стрит
и выскользнуть из города в южном направлении.
Стук во внутреннюю дверь северного номера стал те-
перь просто ужасающим, и я видел, что слабые дверные
панели начинают растрескиваться. Осаждающие, очевид-
но, принесли какой-то тяжелый предмет и используют его
как таран. Кровать, однако, держала все еще крепко; так
что я получил наконец слабый шанс хорошо исполнить
свой побег. Открывая окно, я обратил внимание на тяже-
лые бархатные драпировки, укрепленные на шесте с помо-
щью медных колец, а также что с внешней стороны торчал
большой крюк для ставен. Видя возможное средство избе-
жать опасности падения, я дернул что есть силы и сорвал
шторы со всей крепежной арматурой; затем быстро заце-
пил пару колец за крюк и перекинул драпировку наружу.
Тяжелые складки достигли крыши, примыкающей к стене
отеля, и я видел, что кольца и крюк способны выдержать
вес моего тела. Итак, выбравшись из окна и спустившись
по импровизированной веревке на крышу, я навсегда ос-
тавил за собой патологичное и кишащее ужасами здание
«Гилмэн-хаус».
Я приземлился на расхлябанный шифер крутой кровли
и благополучно достиг черного пролома слухового окна,
умудрившись не поскользнуться. Взглянув вверх, на поки-
нутое мною окно, я убедился, что в нем все еще темно,
хотя севернее, за полуобвалившимися башнями и кровля-
ми, виднелись огни, зловеще горящие в Дагон-холле, бап-
тистской церкви и конгрегациональной церкви, воспоми-
нание о которой заставило меня содрогнуться. Внизу, во
дворе, кажется, никого, и я понадеялся, что до того, как
поднимется общая тревога, успею убежать. Посветив фо-
нариком в слуховое окно, лестницы я не увидел. Но там
было невысоко, так что я влез на край и спрыгнул; пора-
зительно пыльный пол загромождали в беспорядке разбро-
санные ящики и бочки.
Место выглядело сатанински омерзительно, но, не за-
держиваясь на обдумывании подобных впечатлений — вре-
[ 388 ]
мени было два часа пополуночи, — я сразу включил фона-
рик и отыскал лестницу. Ступени скрипели, но звук не ка-
зался слишком громким, и я мимо второго этажа, похожего
на сарай, спустился вниз. Здесь, на главном этаже, среди
полного запустения лишь эхо отвечало моим шагам. Нако-
нец я достиг нижнего холла и увидел в конце его слабо све-
тящийся прямоугольник полуразрушенного дверного про-
ема — выход на Пейн-стрит. Избрав другой путь, я обнару-
жил черную дверь, тоже открытую, быстро добрался до нее
и по пяти каменным ступеням спустился в поросший тра-
вой, мощенный булыжником двор.
Лунный свет сюда не проникал, но я и без фонарика раз-
личал свой путь. Некоторые окна на стороне «Гилмэн-хаус»
были слабо освещены, и мне показалось, что оттуда доно-
сятся какие-то умопомрачительные звуки. Крадучись, про-
брался я к той стороне, что выходила на Вашингтон-стрит,
заметил несколько открытых дверей и для входа выбрал
ближайшую. Добравшись по темному коридору до противо-
положного конца, я увидел, что уличная дверь прочно зако-
лочена. Решив проверить другой выход, я на ощупь двинул-
ся назад, в сторону двора, но вскоре, приблизившись к двер-
ному проему, остановился.
Из открытой двери «Гилмэн-хаус» изливалась огромная
толпа фигур сомнительных очертаний; фонари качались во
мраке, и мерзкие квакающие голоса, издавая звуки, в кото-
рых не было ничего английского, обменивались унылыми
восклицаниями. Фигуры двигались неуверенно, и я, к свое-
му облегчению, понял, что они не знают, где меня искать; но
то, что от них исходило, пронизало все мое тело содрогани-
ем ужаса. Их смутные черты, какая-то пресмыкающаяся, не-
уклюжая походка показались мне отвратительно гадостны-
ми. А чудовищнее всего для меня выглядело одно из этих
существ, необычно одетое и явно увенчанное высокой тиа-
рой, покрытой слишком знакомыми мне узорами. Когда фи-
гуры разбрелись по всему двору, меня охватил панический
страх. Что если я так и не найду безопасного выхода на ули-
цу? Рыбий запах был чудовищно тошнотворен, и я удив-
лялся, что еще не хлопнулся в обморок. Отклонив и этот
[ 389 ]
вариант выхода на улицу, я из холла проник в пустое поме-
щение с окнами, плотно закрытыми ставнями, но без окон-
ных переплетов. Посветив фонариком, я увидел, что ставни
можно открыть, и в следующую минуту выбрался наружу,
осторожно прикрыв их за собой.
Теперь я находился на Вашингтон-стрит, и в данную
минуту не видел ни живого существа, ни света нигде ника-
кого, кроме лунного. В отдалении, однако, там и сям разда-
вались звуки хриплых голосов, шагов и любопытного рода
топота, не очень схожего с шагами. Ясно, что времени те-
рять не приходится. Внутренний компас подсказывал мне
направление, а уличные фонари, по счастью, не горели, как
часто бывает в полнолуние в далеких от процветания горо-
дишках. С юга исходили какие-то звуки, но я не изменил
намерения бежать в этом направлении. Здесь должно быть
множество зияющих мраком дверных проемов, они и дадут
мне прибежище на тот случай, если я встречу кого-то, кто
внешностью напоминает моих преследователей.
Прижимаясь к стенам разрушающихся домов, я шел
быстро и бесшумно. К тому же, без шляпы и довольно
растрепанный энергичными действиями побега, я не дол-
жен привлечь особого внимания какого-нибудь случайного
прохожего. Возле Бэйтс-стрит я нырнул в зияющую дыру
подъезда, пока две неуклюже волочащие ноги фигуры, шед-
шие навстречу, не прошли мимо, но потом тотчас возоб-
новил путь к перекрестку, где Элиот-стрит наискось пере-
секала Вашингтон- и Саут-стрит. Хотя я никогда не видел
этого места, на схеме юного бакалейщика оно выгляде-
ло весьма опасным, наверняка луна освещает его слишком
хорошо. Это место трудно обойти, но любой окольный путь
казался гораздо более гибельным, ибо противнику там проще
обнаружить меня и задержать. Единственное, что остава-
лось предпринять, — это нагло, в открытую пересечь пло-
щадь, притворись типичным инсмутским жителем, приво-
лакивающим ноги, и надеясь, что никого — или хотя бы
никого из моих преследователей — здесь не окажется.
Каким образом организовано преследование и что в са-
мом деле за цели у этой погони, я и понятия не имел.
[ 390 ]
Ощущение такое, что взбаламучен весь город, но я рассу-
дил, что вести о моем бегстве из «Гилмэна» еще не успели
распространиться повсеместно. Несомненно одно — мне на-
до поскорее перейти с Вашингтон-стрит на какую-то дру-
гую улицу, идущую в южном направлении, ибо здесь эта
банда из отеля почти наверняка могла меня выследить.
В том старом корпусе остались, должно быть, мои следы,
показавшие им, в каком месте я вышел на улицу.
Всю площадь, как я и ожидал, озаряла луна; передо мной
предстали останки сквера, в центре украшенного клумбой в
низкой железной ограде. По счастью, никого вокруг не бы-
ло, хотя со стороны Таун-сквер нарастал, как мне казалось,
звук какого-то жужжания и даже рева. Широкая Саут-стрит
шла к побережью слегка наклонно, открывая вид на обшир-
ную панораму моря; и я надеялся, что никто не увидит, как
я пересекаю ее в сильном свете луны.
Мое продвижение пока шло беспрепятственно, не слы-
шалось никаких звуков, говорящих о погоне, идущей по мо-
ему следу. Оглядевшись, я невольно замедлил шаг и бросил
неторопливый взгляд в конец улицы, на море, великолеп-
ное в ярком лунном сиянии. Вдали, за береговой линией,
неясно маячили темные очертания Чертова рифа, и, глядя
на него, я не мог не вспомнить о всех тех омерзительных
легендах, которых наслушался за последние тридцать четы-
ре часа, — легендах, изображающих эту зазубренную скалу
как истинные врата в мир непостижимой аномалии и без-
донного ужаса.
Вдруг, совершенно для меня неожиданно, риф оживился
прерывистыми вспышками света. Ошибиться невозможно —
это были сигнальные огни, и они погрузили меня в бездну
слепого ужаса по ту сторону сознания. Мышцы мои напряг-
лись в панической жажде бегства, но я оставался недвижим
благодаря подсознательной осторожности и какой-то гипно-
тической зачарованное™. Тут, однако, начались дела и поху-
же: на куполе «Гилмэн-хаус», находящегося севернее меня, я
увидел серию таких же, хотя иначе расположенных световых
вспышек, которые не могли быть не чем иным, как ответным
сигналом.
[391 ]
Контролируя свои мышцы и отчетливо понимая, как хо-
рошо меня отовсюду видно, я сразу же возобновил путь,
продолжая подражать шаткой походке инсмутца, хотя все
время, пока открытая Саут-стрит дозволяла мне видеть мо-
ре, не сводил глаз с этого адски зловещего рифа. Что все
сие означало, понять я не мог; было ли это экзотическим
ритуалом, приписываемым молвой Чертову рифу, или на
мрачную скалу сошла команда какого-то судна? Свернув
налево и обогнув разоренный газон, я все еще оглядывался
на полыхающий в призрачном свете летней луны океан с
его таинственными вспышками безымянных и непонятных
сигнальных огней.
Но было нечто внушающее еще более жуткое впечатле-
ние — впечатление, которое лишило меня последнего само-
обладания и обратило в паническое бегство на юг, погнав
мимо зияющих мраком дверных проемов и подозрительно
глазеющих оконниц этой кошмарно безлюдной улицы. Ибо,
всмотревшись пристальнее, я увидел, что освещенные лу-
ною воды между рифом и берегом далеко не пустынны.
Они буквально кишели существами, плывущими в сторону
города; и, несмотря на свою отдаленность от моря и страш-
но взвинченное состояние, я разглядел в плывущих головах
и молотящих по воде руках нечто столь чужеродное и не-
нормальное, что едва ли можно сформулировать и вразуми-
тельно пересказать.
Мое паническое бегство пресеклось прежде, чем я успел
миновать квартал, ибо впереди, чуть левее, явно двигалась
массированная погоня. Я услышал топот, гортанные крики
и кашляющий рокот мотора, и все эти звуки доносились с
южного конца Федерал-стрит. Мои планы тотчас перемени-
лись, ибо, если южное направление блокировано, я должен
найти другой способ выбраться из Инсмута. Нырнув в бли-
жайший дверной пролом, я порадовался тому, что успел
пройти залитую лунным светом площадь прежде, чем мои
преследователи появились на параллельной улице.
Вторая мысль уже не доставила мне такого удовольст-
вия. Если погоня движется по соседней улице, это еще не
значит, что часть преследователей не пойдет в мою сторо-
[ 392 ]
ну. Я не могу этого проверить, но все подчинено, как вид-
но, общему плану, направленному на пресечение моего бег-
ства. Исходить в любом случае надо из того, что все до-
роги, ведущие из Инсмута, взяты под контроль, ибо точ-
ного моего маршрута они все-таки не знают. А если это
так, то неужели я обречен выбираться из города, минуя
все дороги и продвигаясь по заболоченной и изрезанной
устьем реки почве прилежащего района? На какой-то мо-
мент у меня закружилась голова — и от полнейшей безна-
дежности, и от быстро распространяющейся и всепрони-
кающей рыбьей вони.
Но тут я вспомнил о заброшенной железнодорожной вет-
ке на Ровлей, чья основательная, поросшая сорняком земля-
ная насыпь все еще тянулась к северу от разрушенной стан-
ции, стоящей на краю речной теснины. Похоже, это единст-
венный шанс, местные жители не подумают о таком пути;
вряд ли им придет в голову, что беглец, если он не помешан-
ный, изберет неприятнейший и наиболее труднопроходимый
из всех путей. Я припомнил вид из гостиничного окна и по-
нял, как мне продвигаться. Самое неприятное — это неуют-
ная обозримость дороги на Ровлей, как, впрочем, и высоких
мест в самом городе; но можно, в конце концов, проползти,
не привлекая внимания, через заросли кустарника. Если дви-
гаться быстро, это может оказаться единственным шансом на
спасение, так что нечего делать, надо попробовать.
Зайдя поглубже в свое заброшенное прибежище, я еще
раз, при свете фонарика, проконсультировался с картой-
схемой юного бакалейщика. Первоочередная задача заклю-
чается в том, чтобы достичь старой железной дороги; и я
определил, что безопаснее всего двигаться туда через Бэб-
сон-стрит, затем на запад, к Лафайет-стрит, а там краду-
чись, кружным путем, но не пересекая открытых мест, вро-
де тех, что я переходил раньше. Затем пройти немного
назад, сначала в северном направлении, потом в западном,
зигзагообразно — через Лафайет, Бэйтс, Адамс- и Бэнк-
стрит, а затем по краю речной теснины выйти к заброшен-
ной и разваливающейся железнодорожной станции, кото-
рую я видел из окна. Причина, по которой я решил про-
[ 393 ]
двигаться к Бэбсон-стрит подобным образом, состояла в
том, что необходимо избегать не только открытых мест, но
и широких улиц вроде Саут-стрит.
В соответствии с новым маршрутом пришлось перейти
на правую сторону улицы, чтобы кружным путем незамет-
но прокрасться на Бэбсон-стрит. Шум на Федерал-стрит
все еще продолжался, и, когда я оглянулся, мне показа-
лось, что возле здания, в котором я только что прятался,
мерцает свет. В страхе удалившись от Вашингтон-стрит и
перейдя на тихую рысцу, я надеялся, что не наткнусь, если
повезет, на чей-нибудь слишком внимательный взгляд. На
одном из перекрестков Бэбсон-стрит я встревожился, уви-
дев, что один из домов все еще обитаем, о чем говорили
занавески на окнах; но в окнах этих не было света, и я про-
шел мимо без приключений.
На пересечении Бэбсон- и Федерал-стрит, где мои пре-
следователи вполне могли меня обнаружить, я старался как
можно ближе прижиматься к перекошенным стенам; дваж-
ды задерживался в дверных проемах, стоило только по-
явиться какому-то подозрительному шуму. Открытое место
впереди, обширное, пустынное и освещенное луной, в мой
маршрут не входило, так что не было нужды пересекать его.
Во время своей второй остановки я вновь услышал неопре-
деленные звуки и, острожно выглянув из укрытия, увидел
автомобиль, промчавшийся через площадь в сторону Эли-
от-стрит, сходившуюся здесь и с Бэбсон- и Лафайет-стрит.
Когда я остановился, задохнувшись от внезапно нахлы-
нувшей после короткой передышки рыбьей вони, то уви-
дел целую банду неуклюжих, припадающих к земле су-
ществ, толкущихся и с трудом волочащих ноги в заданном
направлении, и понял, что это, должно быть, группа, сле-
дящая за дорогой на Ипсвич, так как эта трасса являлась
продолжением Элиот-стрит. Двое из тех, кого я мельком
увидел, были облачены в широкие мантии, а один увенчан
тиарой, бледно посвечивающей в лунном свете. Один вид
странной походки этой фигуры заставил меня содрогнуть-
ся — мне даже показалось, что существо не идет, а как-то
нелепо подпрыгивает.
[ 394 ]
Но вот шайка преследователей проволоклась мимо, и
я продолжил свой путь. Свернул на Лафайет- и перешел
Элиот-стрит, страшась лишь одного — что кто-нибудь из
хвоста нелепой процессии, которая все еще тащилась по
тротуару, оглянется. И хотя со стороны Таун-сквер доно-
сились отдаленные, скрипящие и стукающие звуки, я все
же предпринял очередной рывок, и все обошлось без при-
ключений. Теперь главное — пересечь широкую и залитую
лунным светом Саут-стрит, с ее клятым видом на море, и
я нервничал из-за этого тяжкого испытания. Здесь всякого
легко увидеть, и отставшие от процессии на Элиот-стрит
могут невзначай обернуться и заметить меня. В последний
момент я решил, что лучше притормозить и пойти, как
прежде, изображая обычного инсмутского жителя, приво-
лакивающего ноги.
Когда опять открылся вид на водное пространство — на
этот раз справа от меня, — я колебался, стоит ли вообще
смотреть в ту сторону? Устоять, однако, не смог и, стара-
тельно шаркая на ту сторону улицы, где потемнее, бросил
все-таки косой взгляд в сторону моря. Никакого судна, про-
тив моего ожидания, там не оказалось. Зато взгляд сразу
выхватил небольшую весельную лодку, плывущую в сторо-
ну заброшенного причала и нагруженную чем-то громозд-
ким, накрытым брезентом. Ее гребцы, хотя и смутно разли-
чимые на расстоянии, имели особенно отталкивающий вид.
В воде все еще можно было различить нескольких пловцов;
в то время как на самом черном рифе я заметил слабое
постоянное свечение того же любопытного, не вполне опре-
делимого цвета, что и мигающие сигнальные огни, виден-
ные мной прежде. Впереди, по правую сторону, над разру-
шенными кровлями неясно вырисовывался высокий купол
«Гилмэн-хаус», но там было совершенно темно. Рыбий за-
пах, рассеянный на какое-то время милосердным бризом,
вновь с бешеной интенсивностью нарастал.
Я спокойно перешел улицу, поскольку слышал, где на-
ходится бормочущая банда, продвигающаяся по Вашинг-
тон-стрит с севера. Когда они достигли широкой открытой
площади, откуда я впервые бросил взгляд на залитую лун-
[ 395 ]
ным светом воду, я хорошо разглядел их — нас разделял
всего один квартал — и содрогнулся от ужаса при виде
животного уродства их лиц и чего-то недочеловеческого в
вихляющейся походке. Один шел совершенно по-обезьяньи,
длинными руками доставая до земли, в то время как дру-
гая фигура — в мантии и тиаре — продвигалась в какой-то
нелепой пританцовывающей манере. Я рассудил, что это
именно та партия, что преследует меня со двора «Гилмэ-
на», и, следовательно, она ближе всего к пути моего бег-
ства. Когда несколько этих созданий обернулось и посмот-
рело в мою сторону, я оцепенел от страха, однако ухит-
рился сохранить шаткую, вихляющуюся походку, которую
изображал. До сего дня не знаю, заметили они меня или
нет. Если заметили, значит, моя стратегия сработала, об-
манув их, ибо они прошли перекресток, освещенный лу-
ной, не изменяя курса; а вот их квакающий и тараторящий,
ненавистный мне гортанный местный говор я так и не
нашел с чем сравнить.
Стараясь не покидать тени и перейдя на прежнюю рыс-
цу, я двигался мимо покосившихся и ветхих домов, без-
участно глядевших в ночь. Потом перешел на западный
тротуар и, свернув за ближайший угол Бэйтс-стрит, про-
бирался по южной стороне, держась ближе к зданиям. Два
дома выказывали признаки обитания, в одном из них сла-
бо светились окна нижнего этажа, однако я миновал их
беспрепятственно. Свернув на Адамс-стрит, я почувствовал
безмерное облегчение, но тотчас дико перепугался челове-
ка, который неожиданно возник в черном дверном проеме
и пошел прямо на меня. К счастью, он оказался слишком
пьяным, чтобы нести угрозу; так что я благополучно до-
стиг мрачных развалин пакгаузов на Бэнк-стрит.
Ни одного движения не заметил я на этой мертвой ули-
це, соседствующей с устьем реки, а рокот морских волн
полностью заглушал звук моих шагов. Это был длинный
торопливый переход к разрушенной станции; большие кир-
пичные складские стены вокруг меня казались чем-то бо-
лее ужасающим, чем фасады жилых домов. Наконец я уви-
дел древнюю аркаду станции — вернее, то, что от нее оста-
[ 396 ]
лось, — и направился к ее дальней стороне, от которой начи-
налась железнодорожная колея.
Рельсы были ржавые, но большей частью не поврежден-
ные, почти половина шпал сгнила. Идти или бежать по та-
кой поверхности весьма затруднительно, но я справился с
этим и в целом показал неплохое время. Часть пути рельсы
шли вдоль края речной теснины, но вот наконец я прибли-
зился к длинному крытому мосту, нависшему над ущельем
головокружительной глубины. Мой следующий шаг зави-
сит от состояния этого сооружения. Если это в пределах
человеческих сил, я перейду по нему; если же нет, придется
идти на большой риск, пробираясь по улицам к ближайше-
му автодорожному мосту.
Сараеобразная громадина по всей длине старого моста
призрачно поблескивала в лунном свете, шпалы показа-
лись мне достаточно надежными, можно было особенно не
тревожиться. Войдя в мостовой туннель, я включил фона-
рик, и меня едва не сбила с ног взметнувшаяся прямо
передо мной туча летучих мышей. Примерно на середине
моста чернел опасный пролом в шпалах, который понача-
лу испугал меня, заставив остановиться; но в конце концов
я решился на отчаянный прыжок, и он мне удался.
С облегчением увидел я вновь лунный свет и вышел
наконец из этого мрачного туннеля. Старые пути наискось
пересекали Ривер-стрит и сразу сворачивали в зону при-
города, куда все менее и менее доходила отвратительная
инсмутская рыбья вонь. Густая поросль сорных трав и ве-
реска мешала идти, цепляясь колючками за одежду, но я
тем не менее радовался этим зарослям, ведь в случае опас-
ности они предоставят мне надежное убежище. Я пони-
мал, что большая часть моего маршрута прекрасно видна
с дороги на Ровлей.
Вскоре началась болотистая местность с единственной
тропой на низкой травянистой насыпи, где сорняки росли
не так густо. Затем пошло нечто вроде острова, ровно воз-
вышающегося над землей, пути проходили через пустое
открытое место, заросшее кустарником и ежевикой. Я рад
был и этому жалкому приюту, ибо здесь дорога на Ровлей,
[ 397 1
если верить виду из моего гостиничного окна, подходила
к железной дороге почти вплотную. В конце этого участка
она пересечет пути и лишь после того удалится на безопас-
ное расстояние; но до тех пор надо быть предельно осто-
рожным. Я благодарил судьбу за то, что сама железная
дорога никем не патрулировалась.
Прежде чем ступить на этот участок пути, я все же
оглянулся, но признаков преследования не обнаружил. Древ-
ние шпили и кровли погибающего Инсмута тускло поблес-
кивали и мерцали в магическом желтом свете луны, и я
представил, как выглядел город в прежние дни, до своего
помрачения. Потом, когда взгляд мой вновь обратился к
предместьям, что-то беспокойное привлекло мое внимание
и заставило тотчас замереть на месте.
То, что я увидел — или мне померещилось, что увидел,—
южнее, было тревожным намеком на волнообразное движе-
ние; намеком, заставившим меня заключить, что очень огром-
ная толпа изливается, похоже, из города на ровную Ипсвич-
скую дорогу. На столь большом расстоянии я не мог разли-
чить никаких деталей; но, вообще говоря, и не рвался знать,
как выглядит эта колонна. Просто видел, что эта колонна
слишком волнуется и слишком ярко блестит в лучах начи-
нающей убывать луны. Послышались также встревожившие
меня далекие звуки, хотя ветер дул в другую сторону,— нечто
вроде животного шарканья и мычания, причем даже худшего
свойства, чем бормотание партий, попадавшихся мне прежде.
Множество неприятных предположений пронеслось в
моем мозгу. Я вспомнил о тех, чей инсмутский вид выражен
настолько резко, что они, говорят, скрываются в каких-то
вековых руинах, в перенаселенных кроличьих садках вбли-
зи береговой линии. Еще я подумал о безымянных пловцах,
которых видел сегодня у Чертова рифа. Считая с этой ог-
ромной колонны, шевелящейся вдали, а так же с теми, что
гонялись за мной по улицам города, число преследователей
показалось мне чрезмерно большим для такого малонасе-
ленного города, как Инсмут.
Откуда могла появиться столь плотно составленная ко-
лонна, за которой я сейчас наблюдал? Исходила ли она из
[ 398 ]
древних, незримых и перенаселенных трущоб, кишащих
вьющейся, сплетающейся, нигде не учтенной и невесть от-
куда взявшейся жизнью? Или в самом деле имелся некий
невидимый корабль, доставивший легион неведомых чуже-
родцев на этот адский риф? Кто они? Почему они здесь?
И если такая мощная колонна этих тварей обрыскивает
Ипсвичскую дорогу, не разрослись ли подобным образом
патрули и на других дорогах?
Я ступил на участок пути, поросший низким кустарни-
ком, сквозь который с трудом продирался, но вскоре силь-
но замедлил шаг, ибо окаянный рыбий дух опять быстро
заполонил воздух. Ветер ли, внезапно сменив направление,
подул на запад, или еще что, но только вонь прорвалась
от моря и накрыла город. Кажется, это началось, заключил
я, с той минуты, как с южной стороны, где до этого царило
безмолвие, донеслось до моего слуха жуткое гортанное бор-
мотание. Появились и другие звуки — ропот большого ба-
зара, неисчислимые хлюпанья и мелкое топотанье, и все
это вызывало образы самого отвратительного свойства, ме-
шая логично осмыслить явление этой колонны, неприятно
колышущейся на отдаленной Ипсвичской дороге.
И затем все — и зловоние и звуки — настолько возросло,
что я остановился, дрожа от страха и благодаря судьбу за
островок, который даст мне приют и защиту. Я вспомнил,
что именно здесь дорога на Ровлей ближе всего подходит
к старой железной дороге, перед тем как пересечься с ней и
уйти на запад. Нечто двигалось и по этой дороге, и мне при-
дется лечь на землю и лежать, пока это нечто не пройдет ми-
мо и не исчезнет в отдалении. Хвала небесам, эти создания
не используют для выслеживания псов — хотя, вероятно, это
и невозможно из-за вездесущего местного запаха. Лежа на
дне песчаной расселины, прикрытой кустарником, я чувство-
вал себя в относительной безопасности, хотя и понимал, что
ищейки должны пересечь пути почти возле меня, самое
большее — в сотне ярдов. Я видел их, но они меня увидеть не
могли, разве что каким-то злокачественным чудом.
У меня сразу же возникло страшное нежелание смот-
реть на них, когда они пойдут мимо. Прямо передо мной
[ 399 ]
было освещенное луной место, откуда они начнут взды-
маться, и меня посетили странные мысли насчет безнадеж-
ной оскверненности этих краев. Скорее всего они ужаснее
всех инсмутских типов, — словом, нечто такое, чего не сле-
дует впускать в память.
Возросшее зловоние подавило меня, а шумы разраста-
лись, становясь вавилонским смешением кваканья, лая и
тявканья без малейшего намека на человеческую речь. Дей-
ствительно ли это голоса моих преследователей? Не идут
ли они, вообще говоря, с собаками? Но до сих пор я не
видел в Инсмуте никаких низших животных. Это хлюпанье
и топотанье явно принадлежало монстрам — и мне претило
смотреть на них, дабы удостовериться в дегенеративности
их черт. Мне бы не открывать глаз, пока все эти звуки не
минуют меня и не удалятся на запад. Толпа подошла теперь
очень близко — воздух осквернился их хриплым ворчани-
ем, а почва сотрясалась от их чужеродно-ритмичных шагов.
Дыхание мое почти пресеклось, и я собрал все силы на то,
чтобы держать веки опущенными.
Я все еще не хотел видеть ничего из того, что проходило
мимо, неважно — страшная ли это реальность или всего лишь
кошмарная галлюцинация. Последовавшие вскоре действия
властей, вызванные моими неистовыми призывами, подтвер-
дили, что все это чудовищная правда, кроме разве того, что
галлюцинацией был сам город, обладающий квазигипноти-
ческими чарами, дряхлый, призрачный и омраченный. Этим
населенным пунктом владели странные обитатели, а наслед-
ство безумной легенды впечатлило бы воображение любого
человека, оказавшегося среди этих мертвых, отвратительно
зловонных улиц с беспорядочной грудой гниющих крыш и
обвалившихся колоколен. Не могло ли так быть, что в глуби-
ну этого омраченного Инсмута вторгся микроб воистину за-
разного безумия? Кто бы поверил в реальность, наслушав-
шись сказок, подобных тем, что рассказывал старый Зейдок
Аллен? Правительственные люди бедного Зейдока нигде не
нашли и не пытались выяснить, что с ним сталось. Где кончает-
ся безумие и начинается реальность? Неужели даже поздней-
ший мой страх — чистейшей воды иллюзия?
[ 400 ]
Но я попытаюсь рассказать, о чем думал, когда видел той
ночью под издевательски желтой луной — видел волнующую-
ся и пританцовывающую процессию, шествующую из города
по дороге на Ровлей и близко и отчетливо представшую мое-
му взгляду, когда я лежал среди диких зарослей ежевики на
том открытом участке заброшенной железной дороги. Своего
решения не открывать глаз я, конечно, не выполнил. Эта по-
пытка была обречена на неудачу — ибо кто смог бы слепо утк-
нуться в землю, в то время как чуть не в сотне ярдов от него
зловонно шлепал мимо легион квакающих, взлаивающих су-
ществ неведомого происхождения?
Я полагал, что готов к худшему, и эта готовность неуди-
вительна, принимая во внимание то, что я видел до этого.
Прежние мои преследователи были отвратительно ненор-
мальны — так мог ли я особенно удивляться, встретившись
лицом к лицу с еще более отвратительной ненормальнос-
тью, глядя на тварей, в которых вообще нет ни малейшей
примеси нормального? Я не открывал глаз до тех пор, пока
хриплые крики не стали громче, исходя от того места, что
было прямо передо мной. В тот момент я понял, что боль-
шая их часть должна быть хорошо видна там, где бока на-
сыпи расплющиваются и дорога пересекается с путями, — и
я не мог больше сдержать любопытства, какое бы ужасное
зрелище ни явилось под желтой луной моему взору.
Это было концом, концом всего, в чем убеждала меня
прежде жизнь на поверхности этой земли, утратой душев-
ного равновесия и веры в целостность природы и челове-
ческого разума. Ничего подобного я не мог и вообразить;
ничто, даже то, что можно было представить, поверь я без-
умной сказке старого Зейдока в самом буквальном смыс-
ле, — ничто не сравнится с дьявольской реальностью, ко-
торую я видел — или верил, что вижу. Хочу предупредить,
вряд ли в описании мне удастся передать весь ужас этого
зрелища. Возможно ли, чтобы наша планета действительно
расплодила подобных тварей; что человеческие глаза дей-
ствительно, как объективную реальность, видели то, что
человек до сих пор знал только по незамысловатым леген-
дам и творениям лихорадочной фантазии?
[401 1
И однако, я видел их несметный поток — хлюпающий,
топочущий, квакающий, блеющий,— не по-человечески вол-
нообразно двигающийся сквозь призрачный лунный свет в
гротесковой, зловещей сарабанде фантастического кошмара.
И некоторые из них — в высоких тиарах из того безымянно-
го белесовато-золотого металла... И некоторые весьма стран-
но одеты... А один, который возглавлял процессию, был в от-
вратительно бугрящемся на нем черном пиджаке, полосатых
брюках и человеческой фетровой шляпе, нахлобученной на
ту вещь, что соответствует голове.
Помнится, в их расцветке доминировало зеленовато-се-
рое, а вот брюшки отсвечивали белым. В большинстве своем
они лоснились и казались скользкими, но гребни их спин по-
крывала чешуя. В очертаниях тел явно присутствовало нечто
антропоидное, в то время как головы были рыбьими, с гро-
мадными выпуклыми, немигающими глазами. По сторонам
шей у них пульсировали жабры, а длинные лапы имели пере-
понки. Они двигались по-всякому — иногда на двух ногах,
иногда на четырех. Я радовался хотя бы уж тому, что у них
только по четыре конечности. Их квакающие, взлаивающие
голоса издавали нечто похожее на артикулированную речь, в
которой содержались все темные оттенки выразительности,
которой недоставало пучеглазым лицам.
Но при всей их чудовищности они не казались мне
чем-то совсем уж незнакомым. Я слишком хорошо знал,
что они собой представляют, — ибо разве утратило свежесть
воспоминание о зловещей тиаре, виденной мною в Нью-
барипорте? Это те самые богохульные рыбьи лягвы с безы-
мянных узоров — ожившие и чудовищные, — и, глядя на
них, я понял, что именно ужаснуло меня в том сгорблен-
ном, увенчанном тиарой священнике, которого я мельком
заметил в темном проеме церковного полуподвала. Об их
количестве можно было только догадываться. Мне каза-
лось, что здесь их неисчислимое множество, — и ясно, что
мой непродолжительный взгляд позволил разглядеть лишь
небольшую часть процессии. В следующую минуту все ис-
чезло благодаря тому, что сознание милосердно покинуло
меня, чего раньше никогда не случалось.
[ 402 ]
V
Тихий дневной дождь — вот что привело меня в чув-
ство в зарослях кустарника возле железной дороги, и когда
я пошатываясь подошел к автомобильной трассе, то не уви-
дел на свежей грязи никаких следов. Рыбья вонь тоже ис-
чезла, южнее мрачно вздымались разрушенные инсмутские
кровли, и неясно вырисовывались вдали колокольни, но
ни одного живого создания во всей этой заброшенной, по-
крытой болотами местности я не заметил. Часы мои все
еще шли и показывали час пополудни.
Реальность того, во что мне пришлось проникнуть, все
еще не утвердилась в сознании, но я чувствовал, что нечто
отвратительное затаилось в окрестностях. Нет, надо бе-
жать от этого зловеще-помраченного Инсмута... Проверив,
насколько мое вымотанное, истощенное тело способно к
передвижению, я обнаружил, что, несмотря на слабость,
голод, ужас и замешательство, все же могу продолжать
путь, и медленно побрел вдоль грязной дороги на Ровлей.
Еще и вечер не настал, как я уже достиг небольшого се-
ления, где раздобыл пищи и кое-какой одежды, приличной
на вид. Я сел на ночной поезд до Аркхема и на следующий
день долго, горячо и убедительно говорил там с правитель-
ственными чиновниками, все сказанное повторив позже в
Бостоне. С основными положениями этих собеседований
общественность теперь ознакомлена, и я хочу, ради душев-
ного равновесия, чтобы не оставалось ничего недосказан-
ного. Возможно, безумие, что застигло меня врасплох, — а
может, величайший ужас или величайшее диво, — распро-
страняется.
Во время остального моего путешествия я отказался,
что легко можно понять, от выполнения большей части
предварительно запланированного — от научных, архитек-
турных и антикварных изысканий, на которые сильно рас-
считывал. Также не отважился осмотреть несколько стран-
ных ювелирных изделий, про которые мне сказали, что
они хранятся в музее Мискатоникского университета. Но
кое-какую пользу из пребывания в Аркхеме я все же из-
[ 403 ]
влек, собрав некоторые генеалогические сведения, которы-
ми давно интересовался; информация, правда, далеко не
полная и собранная второпях, но, думаю, когда у меня
будет время детально изучить ее и расшифровать, она со-
служит добрую службу. Куратор местного исторического
общества — мистер Э. Лепхэм Пибоди — весьма любезно
предложил мне помощь и выказал особый интерес, когда
узнал, что я внук Элизы Орни из Аркхема, которая роди-
лась в 1867 году и в семнадцатилетнем возрасте вышла
замуж за Джеймса Уильямсона из Огайо.
Оказалось, что мой дядя по материнской линии много
лет назад приезжал сюда с теми же, что и у меня, исследова-
тельскими целями и что семейство моей прабабки явилось
некогда предметом местного любопытства. Здесь, как сказал
мистер Пибоди, сразу после Гражданской войны происходи-
ли бурные дебаты по поводу брака ее отца, Бенджамина Ор-
ни, ибо всех несколько озадачивало происхождение невесты.
Болтали разное, предполагалось, в частности, что эта невес-
та — осиротевшая Марш из Нью-Гемпшира, кузина Маршей
из графства Эссекс, но она воспитывалась во Франции и ма-
ло знала о своем семействе. Опекун хранил капитал — для
содержания девушки и ее французской гувернантки — в
Бостонском банке; но имени этого опекуна никто из жителей
Аркхема не ведал, а в какой-то момент он вообще исчез из
поля зрения, так что гувернантка приняла на себя его роль в
силу судебного назначения. Француженка — теперь уже дав-
но покойная — была весьма молчалива, и тут поговаривали,
что знала она гораздо больше, чем от нее слышали.
Но что сильнее всего озадачивало, так это полное отсут-
ствие каких-либо официальных записей о родителях моло-
дой женщины — Енохе и Лидии (Месерве) Марш — в родо-
словных знатных фамилий Нью-Гемпшира. Многие наме-
кали на допустимость того, что девушка — побочная дочь
известного Марша, глаза, во всяком случае, у нее были ис-
тинно Маршевы. Больше всего люди ломали себе головы
над обстоятельствами ее ранней смерти, случившейся при
рождении моей бабушки — ее единственного ребенка. Имя
Марша вызывало у меня весьма неприятные ассоциации,
[ 404 ]
так что мне не доставила удовольствия новость о принад-
лежности этого имени к моему собственному родословному
древу, равно как и намек мистера Пибоди на то, что и у ме-
ня самого глаза настоящего Марша. Однако я поблагодарил
его за сведения, которые, как мне казалось, могут оказаться
ценными, и снял копии записей и книжных страниц с хоро-
шо задокументированными материалами о семействе Орни.
Из Бостона я отправился домой, в Толедо, а позже провел
месяц в Мавми, восстанавливая силы после тяжких испыта-
ний, выпавших на мою долю. В сентябре прибыл в Оберлин
заканчивать свое обучение и до следующего июня занимал-
ся приобретением знаний и другими полезными делами,—
вспоминал о прошлом ужасе только во время случающихся
изредка визитов государственных чиновников в связи с кам-
панией, которую начали, к моему удовольствию, прислушав-
шись к моим свидетельским показаниям. Примерно в сере-
дине июля — ровно через год после неприятной инсмутской
истории — я провел неделю в Кливленде, в семействе покой-
ной матушки, сверяя данные своих новых генеалогических
изысканий с записями, преданиями и фрагментами фамиль-
ного материала, хранящимися здесь, и увидел, что уже могу
составить из всего этого некую единую схему.
Особого удовольствия от этих занятий я не получил,
ибо атмосфера дома Уильямсонов всегда подавляла меня.
Здесь существовала какая-то наследственная болезненность,
и матушка, когда я был ребенком, не одобряла моих посе-
щений ее родителей, хотя всегда хорошо принимала своего
отца, когда тот приезжал в Толедо. Моя бабушка, рожден-
ная в Аркхеме, казалась странной и даже немного пугала
меня; не помню, чтобы я особенно горевал, когда она ис-
чезла. Мне тогда исполнилось восемь; говорили, что после
самоубийства ее старшего сына Дугласа, моего дяди, она
ушла и пропала с горя. Он застрелился после поездки в
Новую Англию — той самой поездки, которая дала повод
вспомнить о нем в Аркхемском историческом обществе.
Этот дядя был очень похож на нее, и я всегда недолюб-
ливал его. Какое-то пристальное, немигающее выражение
их лиц внушало мне смутную, подсознательную неприязнь.
[ 405 ]
Моя мать и дядя Уолтер походили не на них, а на своего
отца, хотя у моего бедного маленького кузена Лоренса —
сына дяди Уолтера — сходство с бабушкой выразилось еще
до того, как его состояние потребовало постоянной сана-
торной изоляции в Кантоне. Я не видел его четыре года,
но дядя как-то намекнул, что его состояние, как физичес-
кое, так и психическое, совсем плохо. Очевидно, на него
так страшно подействовала смерть его матери, случившая-
ся за два года до того.
Теперь домашним хозяйством в Кливленде заправляют
мой дед и его овдовевший сын Уолтер, но память былых
времен неотступно витает над ними. Я тихо ненавидел это
место и старался закончить свои изыскания как можно ско-
рее. Дед завалил меня записями и семейными реликвиями
Уильямсонов, однако я больше полагался на дядю Уолтера,
который предоставил в мое распоряжение все свои архивы,
содержащие письма, вырезки, фамильные вещи, фотогра-
фии и миниатюры рода Орни.
Вот тогда-то, перечитывая письма и рассматривая по-
ртреты семейства Орни, я и начал испытывать нечто вроде
ужаса перед собственной родословной. Как я уже говорил,
моя бабка и дядя Дуглас всегда тревожили меня. Теперь,
спустя годы после их ухода, я пристально, с преувеличен-
ным до известной степени отвращением и отчуждением,
всматривался в их портреты. Не сразу понял я перемену,
но постепенно в мое подсознание стало навязчиво вторгаться
ужасное сравнение, хотя рассудок упорно отказывался до-
пустить даже малейшее подозрение подобного свойства.
Становилось понятно, что типичное выражение их лиц те-
перь внушает мне нечто такое, чего не внушало прежде, —
нечто такое, что способно вогнать в полную панику, если
слишком настойчиво об этом думать.
Но самый страшный удар получил я, когда дядя решил
показать мне драгоценности семейства Орни, хранящиеся
в депозит-сейфе, расположенном в деловой части города.
Некоторые вещи были изысканны и достаточно солидны,
но одну коробку со странными старыми украшениями, ос-
тавшимися от моей таинственной прапрабабки, дяде явно
[ 406
не хотелось показывать. Он сказал, что они слишком вы-
чурны и испещрены узорами, вызывающими чуть ли не
отвращение, и, насколько он помнил, никто никогда не
показывался в них на публике, хотя моя бабушка иногда
с удовольствием разглядывала их. Туманные легенды при-
писывали им дурную славу, а французская гувернантка
моей прапрабабки говаривала, что их вряд ли следует но-
сить в Новой Англии, хотя в Европе, возможно, появлять-
ся в них вполне безопасно.
Медленно и неохотно распаковывая предметы, дядя при-
зывал меня не слишком изумляться нелепости и часто повто-
ряемой уродливости орнамента. Художники и археологи, ос-
мотрев эти изделия, признали их сработанными с превосход-
ным мастерством и изысканной экзотичностью, однако никто
из них так и не смог точно определить материал, из которого
они изготовлены, равно и причислить их к какому-то опреде-
ленному направлению или стилю искусства. Там было два
браслета, тиара и род пекторали; высокий рельеф последних
изображал фигуры почти непереносимой экстравагантности.
Во время подготовки к этому показу я не давал воли
эмоциям; но лицо, видно, выдавало мой всевозрастающий
страх. Дядя что-то заметил и, перестав разворачивать свои
экспонаты, всмотрелся в мое лицо. Я жестом просил его
продолжать, что он и сделал все с теми же признаками
нежелания. Когда первая вещь — тиара — появилась из
упаковки, он будто ожидал моей реакции, но сомневаюсь,
что он мог предвидеть, как я отреагирую на самом деле.
Да и для меня самого это было неожиданно, ибо я думал,
что достаточно предуведомлен о том, какое именно юве-
лирное изделие предстанет перед моим взором. Последо-
вало мое безмолвное падение в обморок, точно так же, как
это случилось за год до того, на заросшем ежевикой участ-
ке железной дороги.
Жизнь моя с этого дня погрузилась в кошмар тяжких раз-
мышлений и мрачных предчувствий, ибо я не знал, сколько
во всем этом безобразной правды и сколько — безумия. Моя
прапрабабка Марш — темного происхождения, а муж ее жил
в Аркхеме... И не говорил ли старый Зейдок, что дочь Оубеда
[ 407 1
Марша от уродливой второй жены была выдана замуж за
жителя Аркхема, причем хитростью? И что там бормотал
дряхлый пьяница о схожести моих глаз с глазами капитана
Оубеда? Куратор в Аркхеме тоже намекал, что у меня глаза
настоящего Марша. Неужели Оубед Марш — мой прапра-
прадед? Кем — или чем — в таком случае была моя прапра-
прабабка? Но может быть, все это просто одно безумие? Ведь
белесые золотые украшения отец моей прапрабабки, кем бы
он ни был, вполне мог купить у какого-нибудь инсмутского
матроса. И пучеглазый вид бабушки и дяди-самоубийцы,
должно быть, чистая фантазия с моей стороны — чистая
фантазия, порожденная инсмутским помрачением, которое
окрасило мое воображение в столь мрачные тона. Но почему
дядя наложил на себя руки сразу после поездки в Новую
Англию за родословными сведениями?
Более двух лет я с переменным успехом гнал от себя по-
добные мысли. Отец устроил меня в страховую контору, и
я с головой зарылся в работу. Однако зимой 1930/31-го на-
чались сны. Поначалу они приходили редко и подкрадыва-
лись исподволь, но по прошествии нескольких недель учас-
тились и стали живее и ярче. Огромные подводные про-
странства открывались передо мной, и я будто бы блуждал,
минуя титанические затонувшие галереи и лабиринты за-
росших сорняками циклопических стен вместе с гротескны-
ми рыбами, составлявшими мне компанию. Затем стали яв-
ляться другие создания, наполняя меня в момент пробужде-
ния неописуемым ужасом. Но в самих сновидениях ничто
не ужасало — я был одним из них; носил их нечеловеческие
одеяния, следовал их водяными путями и там, на дне мор-
ском, в их пагубных храмах, произносил нелепые молитвы.
Я видел там больше, чем мог потом вспомнить, но даже
того, что вспоминалось мне каждое утро, было бы доста-
точно, чтобы прослыть сумасшедшим или гением, если бы
я когда-нибудь осмелился описать это. Казалось, какие-то
чудовищно властные силы постепенно перетаскивали меня
из нормального мира здоровой жизни в слишком страш-
ную, чтобы быть упомянутой, пучину омраченности и чу-
жеродности; и продвижение по этому пути сказывалось на
[ 408 ]
мне тяжело. Мое здоровье и внешность постоянно ухуд-
шались, так что в конце концов я вынужден был сдать
свои позиции и смириться с неподвижным, уединенным
образом жизни инвалида. Какой-то необычный нервный
недуг овладевал мною, а по временам я стал замечать, что
не способен закрыть глаза.
Потому-то и начал я с возрастающей тревогой всмат-
риваться в зеркало. Наблюдать медленные действия болез-
ни и вообще неприятно, а в моем случае проявлялось не-
что более трудно определимое и более озадачивающее в
смысле происхождения. Отец также, казалось, что-то заме-
тил, ибо стал поглядывать на меня с любопытством и поч-
ти испуганно. Что происходило во мне? Неужели я обре-
таю сходство со своей бабушкой и дядей Дугласом?
В одну из ночей мне приснился жуткий сон, в котором
я встретил под морем свою бабушку. Жила она в фосфо-
ресцирующем дворце со множеством террас, с садами стран-
ных, будто прокаженных, кораллов и гротескных кристаллов,
имеющих жабры, и приветствовала меня с сердечностью,
таившей в себе нечто сардоническое. Она изменилась —
как все, что прибегли к водяной перемене, — и сказала мне,
что никогда не умирала. Нет, просто она ушла после ги-
бели сына, который, узнав обо всем, изменил царству, чьи
чудеса — ожидающие и его — он презрительно отверг вы-
стрелом пистолета. Это царство предопределено и мне, и
я не должен избегать этого пути. Я никогда не умру, но
для этого мне придется жить с теми, кто жил раньше всех
времен, еще до того, как человек заселил землю.
Я встретил также ту, что была ее бабушкой. Ибо восемь
тысяч лет Рхт’тхйа-л’ий прожила в У’ха-нтхлей, и туда же
вернулась она после смерти Оубеда Марша. У’ха-нтхлей не
был разрушен, когда люди верхней земли расстреливали
море. Поврежден — да, но не разрушен. Морских Существ
вообще невозможно истребить, несмотря даже на древнюю
магию забытых Прежних Существ, которые иногда способ-
ны досадить им. До поры они будут покоиться; но в некий
день, стоит им только вспомнить, они вновь поднимутся,
чтобы воздать должное Великому Ктулху и принести жер-
[ 409 ]
твы, потребные ему. На сей раз это будет город побольше
Инсмута. Они задумали распространиться и уже принесли
наверх все то, что должно помочь им в этом, но теперь им
придется ждать следующего раза. А я, из-за которого люди
верхней земли приняли смерть, должен понести епитимью,
но не слишком тяжелую. В этом сновидении я впервые уви-
дел шоггот, зрелище, заставившее меня проснуться с безум-
ным криком. А зеркало этим утром сказало мне, что я окон-
чательно обрел инсмутский вид.
Пока что я не застрелился, как сделал мой дядя Дуглас.
Пистолет, правда, купил и почти решился на этот шаг, но
сновидения удерживали меня. Время крайних степеней ужа-
са миновало, и вместо страха перед неизведанными морски-
ми глубинами я начал испытывать головокружительное вле-
чение к ним. Я слышал и делал во сне странные вещи и, про-
буждаясь, вспоминал свои сны уже не со страхом, а с чем-то
вроде восторга. Не думаю, что мне надо ждать полной пере-
мены, как ее ожидало большинство. Если я сделаю так, отец,
вероятно, запрет меня в санаторий, как заперли моего бедно-
го маленького кузена. Изумительные и неслыханные роско-
шества ожидали меня внизу, и скоро я их увижу. Йа-Р’лайх!
Ктулху фхтагн! Йа! Йа! Нет, я не застрелюсь — я не могу
застрелиться!
Я придумаю, как мне вытащить своего кузена из сума-
сшедшего дома в Кантоне, и мы вместе отправимся в див-
но-помраченный Инсмут. Мы поплывем к темному, нави-
сающему над морем рифу и сквозь черные пучины уйдем
вниз, к циклопическому и многоколонному У’ха-нтхлей, в
это пристанище Морских Существ, где вечно пребудем сре-
ди великолепия и чудес.
ЗА ГРАНЬЮ ВРЕМЕН
I
После двадцати двух лет непрестанных ночных кошма-
ров, после бесчисленных попыток избавиться от диких и
невероятных фантазий, ставших со временем частью моей
жизни, я не рискну поручиться за полную достоверность
описываемых ниже событий, имевших место — если это
был все же не сон — в Западной Австралии в ночь с сем-
надцатого на восемнадцатое июля 1935 года. Во всяком
случае, я еще не потерял надежду на то, что все происшед-
шее было просто еще одной из множества галлюцинаций,
благо поводов для нервного расстройства у меня в те дни
хватало с избытком. Но, увы, и эта слабая надежда каж-
дый раз угасает, едва соприкоснувшись со страшной ре-
альностью.
Итак, если выяснится, что все случившееся не является
плодом моего воображения, человечеству останется лишь
воспринять это как предупреждающий знак, поданный нам
таинственными силами Вселенной, и отказаться от непо-
мерных амбиций, осознав ничтожность собственного бы-
тия в кипящем водовороте времени. Ему также следует
быть готовым ко встрече с доселе неведомой опасностью,
которая, даже не будучи в состоянии охватить целиком
всю нашу расу, может обернуться чудовищными и непред-
сказуемыми последствиями для многих наиболее смелых
и любознательных ее представителей.
Последнее обстоятельство и побудило меня выступить
с этим сообщением, дабы предостеречь людей от попыток
проникнуть в тайну тех древних развалин, которые не так
давно стали предметом исследований возглавляемой мной
экспедиции.
[411]
Я утверждаю, что в ту ночь, находясь в здравом уме и
памяти, я столкнулся с явлением, могущим в корне пере-
менить наш взгляд на окружающий мир. Все, что я стремил-
ся развенчать как легенду и вымысел, получило, наоборот,
ужасающее подтверждение. Я отчасти даже благодарен охва-
тившей меня тогда панике, ибо она стала причиной потери
одной вещи, которая, будь она извлечена из той гибельной
бездны, явилась бы окончательным и неопровержимым до-
казательством моей правоты.
Я был единственным, кто все это видел, — и до сих пор
я никому об этом не рассказывал. Я не мог помешать дру-
гим продолжить начатые мною раскопки, но, к счастью,
непрестанные бури и движущиеся пески пока еще не по-
зволили им добиться успеха. Мною движет не столько за-
бота о собственном душевном равновесии, сколько жела-
ние предупредить тех, кто отнесется ко всему здесь напи-
санному всерьез.
Данный отчет — значительная часть которого на пер-
вых порах не сообщит ничего нового людям, следящим за
публикациями в прессе, особенно в некоторых научных
изданиях, — пишется сейчас в каюте корабля, везущего ме-
ня домой. По завершении этой работы я передам ее моему
сыну Уингейту Пизли, профессору Мискатоникского уни-
верситета, — единственному члену моего семейства, не ос-
тавившему меня после того давнего случая с амнезией и
лучше других осведомленному о некоторых обстоятельст-
вах моей жизни. Во всяком случае, он менее всех прочих
будет склонен подвергать сомнению то, что я собираюсь
поведать о событиях той роковой ночи.
Я ничего не сказал ему до своего отплытия, почтя за
лучшее сделать это в письменной форме. Последователь-
ное изложение на бумаге создаст более полную и убеди-
тельную картину происшедшего, чем это мог бы сделать
мой бессвязный и взволнованный устный рассказ.
Дальнейшая судьба этих записок будет зависеть только
от моего сына — он волен передать их, сопроводив собст-
венными комментариями, в любые инстанции, какие со-
чтет наиболее для того подходящими. Что же касается тех
[412]
возможных читателей, кто не знаком с обстоятельствами,
предшествовавшими моему открытию, то специально ради
них я предпосылаю сему труду достаточно пространную
вводную часть.
Итак, меня зовут Натаниэль Уингейт Пизли; имя мое
должно быть известно тем, кто еще помнит газетные исто-
рии, наделавшие шуму лет тридцать назад, или более позд-
ние — шести-семилетней давности — письма и статьи в
специальных журналах по психологии. В печати тогда ши-
роко обсуждались подробности странной формы амнезии,
в которой я находился с 1908 по 1913 год; распростране-
нию всевозможных слухов немало способствовали преда-
ния и легенды, связанные с колдовством, магией и разными
жуткими проявлениями безумия, по сей день бытующие в
окрестностях небольшого старинного городка в штате Мас-
сачусетс, который был и остается моим основным местом
жительства. Должен сразу оговориться, что ни моя наслед-
ственность, ни ранние годы жизни не позволяли предпо-
лагать наличие отклонений в умственном развитии или
каких-нибудь иных нарушений психики. Этот факт пред-
ставляется важным, поскольку далее речь пойдет об уди-
вительных явлениях, существующих где-то ВНЕ моего бы-
тия и лишь по прихоти судьбы отбросивших на меня свою
зловещую тень.
Может статься, что сам этот столетиями сохранявший-
ся дух города Аркхема с его ветхими домами, населенными
призраками далекого прошлого, оказался особенно уязви-
мым для проникновения подобного рода теней, — хотя и
эта версия кажется мне весьма сомнительной, принимая
во внимание характер последовавших затем событий. Глав-
ным здесь является то, что я по своему происхождению и
биографии мало чем отличаюсь от большинства местных
жителей. Перемена пришла откуда-то извне — откуда имен-
но, я по сей день затрудняюсь описать словами.
Родителями моими были Джонатан и Ганна (Уингейт)
Пизли, происходившие родом из двух коренных хаверлий-
ских семей. Я родился и рос в Хаверхилле, в старой усадь-
бе на Бордмен-стрит близ Голден-Хилл, и не бывал в Арк-
1413 1
хеме до тех пор, пока в 1895 году не устроился в Миска-
тоникский университет на должность преподавателя поли-
тической экономии.
С той поры еще в течение тринадцати лет жизнь моя
текла спокойно и размеренно. В 1896 году я женился на
Алисе Кизар, также родом из Хаверхилла; трое моих де-
тей — Роберт, Уингейт и Ганна — появились на свет со-
ответственно в 1898, 1900 и 1903 годах. В 1898 году я стал
адъюнкт-профессором, а с 1902 года носил уже полное про-
фессорское звание и ни разу за все это время не проявлял
интереса ни к оккультизму, ни к психопатологии.
Но вот однажды — это был четверг четырнадцатого мая
1908 года — произошел тот самый странный припадок амне-
зии. Все случилось внезапно, хотя позднее я пришел к выводу,
что неясные видения, короткими пробежками возникавшие за
несколько часов до того — нечто бессмысленно хаотическое,
встревожившее меня в первую очередь своей неординарнос-
тью,— вполне могли быть расценены как своеобразные пред-
варяющие симптомы. Голова моя буквально раскалывалась,
я испытывал такое чувство, будто кто-то со стороны пытается
проникнуть в самые глубины моего сознания.
Припадок как таковой начался около десяти часов два-
дцати минут утра, в тот момент, когда я вел занятия по
политической экономии — история и современные тенден-
ции развития экономических учений — для младшего курса
и нескольких присутствовавших в зале студентов постар-
ше. Вдруг перед моими глазами возникли какие-то стран-
ные образы, мне показалось, что я нахожусь не в классной
комнате, а в совершенно ином помещении самого необыч-
ного, даже абсурдного, вида. Мысли и речь помимо моей
воли отдалились от обсуждаемого предмета, и студенты
тотчас заметили, что здесь творится что-то неладное. За-
тем я, теряя сознание, тяжело рухнул на стул и погрузился
в обморок, из которого меня так и не смогли вывести.
В свое нормальное состояние я вернулся через пять лет
четыре месяца и тринадцать дней.
Позднее мне рассказали, что со мной тогда происходи-
ло. Я почти не подавал признаков жизни в течение шест-
[414]
надцати с половиной часов, несмотря на все усилия вра-
чей, к тому времени уже перевезших меня в мой дом на
Крэйн-стрит, 16. В три часа утра пятнадцатого мая мои
глаза открылись и я подал голос, но очень скоро врачи и
члены моей семьи пришли в сильнейшее смятение оттого,
что и как я говорил. Было ясно, что я не представляю себе,
кто я такой, и не помню ничего из собственного прошлого,
хотя по какой-то причине я, как им показалось, всячески
старался скрыть этот пробел в своих знаниях. Взгляд мой,
останавливаясь на окружающих, явно их не узнавал, а дви-
жения лицевых мышц резко отличались от моей обычной
мимики.
Да и сама речь моя была сильно затруднена, скованна
и вообще казалась речью иностранца. Я испытывал опре-
деленные сложности с управлением своими речевыми ор-
ганами, а моя манера выражаться имела тот неестественно
выспренний оттенок, какой бывает характерен для людей,
долго и основательно изучавших английских язык по кни-
гам и при этом полностью лишенных живого языкового
общения. Произношение было каким-то по-варварски чу-
жеродным, а словарь включал в себя как давно уже забы-
тые архаизмы, так и совершенно непостижимые новообра-
зования.
В числе последних было одно выражение, впоследст-
вии — спустя двадцать лет — вспомнившееся самому мо-
лодому из врачей при обстоятельствах, глубоко его пора-
зивших. Ибо теперь он услышал это выражение вторич-
но — на сей раз уже как новый термин, получающий все
большее распространение сначала в Англии, а затем и в
Соединенных Штатах. Несмотря на сложность и безуслов-
ную новизну этого термина, он в мельчайших деталях вос-
производил те загадочные слова, что были услышаны док-
тором в Аркхеме весной 1908 года.
На моем физическом состоянии болезнь практически
не отразилась, хотя мне потребовалось довольно много вре-
мени для того, чтобы вновь научиться владеть всеми час-
тями тела и выполнять даже самые простые и обыденные
операции. По этой и ряду иных причин, связанных с по-
[415]
тереи памяти, я еще долго находился под строгим меди-
цинским наблюдением.
Когда я наконец понял, что все мои попытки утаить от
окружающих провалы в памяти оказываются тщетными, я
открыто признал этот факт и начал с удивительной жад-
ностью заново накапливать всевозможную информацию.
Вскоре докторам начало казаться, что, едва убедившись в
достаточно спокойном отношении людей к постигшей ме-
ня болезни, я совсем перестал интересоваться своим про-
шлым и собственной личностью вообще. Вместо этого я
сосредоточил основные усилия на изучении отдельных
вопросов истории, естественных наук, искусства, языка и
фольклора, причем если некоторые из них были чрезвы-
чайно трудны для понимания, то другие были совершенно
элементарны и известны чуть ли не каждому ребенку, в то
же время умудрившись каким-то образом изгладиться из
моей памяти.
Но зато, как вскоре выяснилось, я обладал обширными
познаниями в областях, недоступных для современной на-
уки, познаниями, которые я не только не стремился про-
явить, но по возможности тщательно скрывал. Так, однажды
я имел неосторожность сослаться в разговоре на некото-
рые исторические факты, относящиеся ко временам гораз-
до более древним, чем в состоянии были представить себе
наши ученые-историки, — и тут же поспешил обратить свои
слова в шутку, заметив неподдельное изумление на лицах
собеседников. Кроме того, я имел весьма странную привыч-
ку рассуждать о будущих событиях как об уже совершив-
шихся, что два или три раза вызвало у людей настоящий
испуг.
Понемногу подобные необычные проявления случались
все реже, а потом и вовсе прекратились, хотя некоторые
наблюдатели были склонны приписать их исчезновение при-
нятым мною мерам предосторожности, а отнюдь не утра-
те самих этих сверхъестественных знаний. В самом деле,
я выказывал поразительную активность в изучении язы-
ков, обычаев и перспектив развития окружающей меня ци-
вилизации, напоминая при этом любознательного путеше-
[416]
ственника, прибывшего сюда из каких-то далеких чужих
краев.
Получив соответствующее разрешение, я целыми дня-
ми просиживал в библиотеке колледжа, а еще какое-то время
спустя предпринял ряд весьма необычных экспедиций, в
промежутке между которыми я прослушал специальные
курсы лекций в американских и европейских университе-
тах, — все это вызывало множество разных толков на про-
тяжении нескольких последующих лет.
В тот период времени мое уникальное заболевание при-
несло мне определенную известность среди крупнейших
светил психологии — известность, которой я как мог поль-
зовался для расширения своих контактов в научных кру-
гах. Неоднократно мне приходилось фигурировать на лек-
циях в роли экспоната, демонстрируя в своем лице типич-
ный экземпляр повторного формирования личности, при
этом я часто ставил лекторов в тупик своими эксцентрич-
ными заявлениями и заставлял их подозревать во всем
этом тщательно скрываемую издевку.
Мне крайне редко случалось встречать по-настоящему
дружелюбный прием. Что-то в моем облике и речи отпу-
гивало людей и пробуждало в них чувство антипатии, словно
я являлся существом бесконечно далеким от всего, что они
считали здоровым и естественным. Постепенно разговоры
о темной и мрачной бездне, заключенной в самой природе
моего сознания и связанной с какой-то непреодолимой от-
чужденностью меня от их мира, переросли в устойчивое
и почти единодушное мнение.
Моя собственная семья мало отличалась в этом смысле
от всех прочих. С момента моего странного пробуждения
жена воспринимала меня с крайним ужасом и неприязнью,
утверждая, будто видит во мне кого-то чужого и абсолютно
ей неизвестного, вселившегося в тело ее супруга. В 1910 го-
ду она оформила официальный развод и даже позднее, по-
сле возвращения меня в нормальное состояние в 1913 году,
категорически отказывалась со мной встречаться. Точно так
же относились ко мне мой старший сын и дочь — совсем
еще дитя; никого из них с тех пор я не видел.
14 Грезы в ведьмовском доме [ 417 ]
И лишь мой второй сын Уингейт нашел в себе силы пре-
одолеть страх и отвращение, вызванные случившейся со
мной переменой. Он также чувствовал во мне чужака, но,
несмотря на свой малый возраст — ему тогда было лишь во-
семь лет, — сохранял надежды на то, что однажды мое на-
стоящее «я» вернется в свою телесную оболочку. Когда это
и впрямь произошло, он немедленно меня разыскал и вско-
ре законным порядком перешел под мою опеку. Все после-
дующие годы он оказывал посильную помощь в моих изыс-
каниях, и сегодня, в возрасте тридцати пяти лет, он носит
уже звание профессора в Мискатоникском университете.
Но в период амнезии я ничуть не удивлялся и почти
не обращал внимания на страх и ненависть, которые сеял
вокруг себя, — ибо сознание, голос и выражение лица того
существа, что проснулось пятнадцатого мая 1908 года, на
самом деле не имело ничего общего с Натаниэлем Уин-
гейтом Пизли.
Я не собираюсь рассказывать здесь во всех подробнос-
тях о своей жизни с 1908 по 1913 год — желающие могут
ознакомиться с ними, просмотрев подшивки старых газет
и научных журналов, как поступил позднее и я сам. Скажу
лишь, что, будучи признан в целом вменяемым и допущен
к пользованию своими денежными средствами, я расходо-
вал их достаточно рачительно, большей частью на путеше-
ствия и на занятия в различных центрах науки и культу-
ры. Путешествия мои, однако, никак нельзя было отнести
к разряду обычных: как правило, я надолго исчезал в са-
мых отдаленных и пустынных уголках планеты.
Так, в 1909 году я провел месяц в Гималаях, а в 1911-м
привлек внимание прессы своим походом на верблюдах в
глубь неисследованных пустынь Аравийского полуострова.
Что происходило во время этих экспедиций — навсегда
осталось загадкой, в том числе теперь и для меня самого.
Летом 1912 года я зафрахтовал судно, на котором пред-
принял плавание в арктические широты на север от Шпиц-
бергена, по возвращении откуда выказывал явные признаки
разочарования. В конце того же года я в полном одиночест-
ве провел несколько недель в громадном комплексе извест-
[418]
ковых пещер в Западной Виргинии, намного превзойдя по
продолжительности экспедиции как своих предшественни-
ков, так и всех позднейших исследователей. Система этих
лабиринтов столь запутанна, что проследить мой маршрут
в их глубинах не представляется возможным.
Говоря о моих научных занятиях, нельзя не отметить
необычайно высокие темпы усвоения информации; судя
по всему, интеллектуальные возможности моей второй лич-
ности на несколько порядков превосходили мои собствен-
ные — те, что были изначально даны мне природой. Ско-
рость чтения и работоспособность были просто феноменаль-
ными. Я мог запомнить во всех подробностях содержание
книги, лишь бегло перелистав ее страницы, а моя способ-
ность мгновенно разгадывать сложнейшие умопостроения
и извлекать из них самую суть производила на ученых
мужей воистину потрясающий эффект.
Время от времени в газетах появлялись статьи почти
скандального характера, в которых утверждалось, будто я
могу по своей воле изменять и направлять мысли и дей-
ствия других людей, хотя я, безусловно, старался не зло-
употреблять этим опасным даром.
Другие сообщения подобного рода касались моих близ-
ких сношений с представителями различных оккультных
обществ, а также с учеными, которых не без основания
подозревали в связях с некими мистическими сектами, ве-
дущими свое происхождение с древнейших времен. Все
эти слухи, не получившие тогда реального подтверждения,
в значительной мере провоцировались моим пристрастием
к чтению трудов весьма сомнительного содержания — ведь,
справляясь в библиотеке о редких старинных книгах, прак-
тически невозможно сохранить это дело в тайне.
Имеются свидетельства — подкрепленные в свою оче-
редь заметками на полях книг — того, что я очень внима-
тельно изучил такие произведения, как «Cultes des Goules*
графа д’Эрлетта, «De Vermis Mysteriis» Людвига Принна,
«Unaussprechlichen Kulten» фон Юнцта, уцелевшие фраг-
менты из загадочной «Книги Эйбона», а также «Некроно-
микон» безумного араба Абдула Альхазреда. И потом, ни
[419 1
ддя кого не являлась секретом беспрецедентная активиза-
ция всевозможных магических и сатанинских культов как
раз в период моего странного превращения.
К лету 1913 года я начал проявлять признаки апатии
и не раз намекал на какие-то грядущие перемены в моем
состоянии. Я говорил, что во мне начинают пробуждаться
воспоминания о прежней жизни, правда большинство зна-
комых считали это обычной уловкой, ибо все мои откро-
вения касались лишь тех фактов, которые могли быть по-
заимствованы из моей частной переписки прошлых лет.
В середине августа я вернулся в Аркхем и поселился в
своем давно уже пустовавшем доме на Крэйн-стрит. Там
я установил необычный по внешнему виду прибор, собран-
ный по частям различными фирмами-изготовителями на-
учной аппаратуры в Европе и Америке и тщательно охра-
няемый от взоров специалистов, могущих сделать какие-
нибудь догадки о его назначении.
Те, кто видел этот прибор — привезший его рабочий,
служанка и новая экономка, — в один голос утверждали,
что это была ни с чем не сравнимая мешанина из рычагов,
колес и зеркал высотой не более двух футов, шириной и
длиной в один фут. Выпуклое центральное зеркало аппа-
рата имело идеально круглую форму. Все эти сведения
впоследствии подтвердились изготовителями каждой от-
дельной детали из числа упомянутых в описании.
Вечером в пятницу двадцать шестого сентября я отпус-
тил экономку и прислугу до следующего полудня. Допозд-
на в доме горел свет, и я находился там не один — соседи
видели, как к крыльцу подкатил на автомобиле худой тем-
новолосый мужчина, в котором по каким-то неуловимым
приметам безошибочно угадывался иностранец.
Последний раз свет в окнах видели около часу ночи.
В два часа пятнадцать минут совершавший обход поли-
цейский заметил, что автомобиль все еще стоит у обочины
тротуара; в доме было темно. При повторном обходе около
четырех часов автомобиля на месте не оказалось.
В шесть часов утра зазвонил телефон в доме доктора
Уилсона и запинающийся голос с сильным иностранным
[ 420 ]
акцентом попросил доктора заехать ко мне домой и вывес-
ти меня из состояния глубокого обморока. Этот звонок —
а он пришел по междугородной линии — был сделан, как
впоследствии установила полиция, из телефонной будки
на Северном вокзале Бостона; что же до странного ино-
земца, то никаких следов его существования обнаружено
не было.
Когда доктор прибыл ко мне домой, он нашел меня
полулежащим в мягком кресле посреди гостиной. Я был
без сознания. На полированной поверхности стола, при-
двинутого почти вплотную к креслу, остались царапины и
вмятины, указывавшие на то, что здесь прежде стоял ка-
кой-то сравнительно крупный и массивный предмет. Не-
обычного аппарата в доме не оказалось, и никаких извес-
тий о нем с тех пор не поступало. Несомненно, ночной
пришелец забрал аппарат с собой.
В камине домашней библиотеки была найдена целая го-
ра еще теплого пепла, очевидно оставшегося после сожже-
ния всех — до мельчайшего клочка — бумаг, на которых ос-
тались мои записи, сделанные с момента наступления ам-
незии. Мое дыхание внушило доктору Уилсону некоторые
опасения, но после подкожной инъекции оно выровнялось
и стало спокойней.
В одиннадцать часов пятнадцать минут утра двадцать
седьмого сентября мое тело начало шевелиться, а на за-
стывшем, как маска, лице стало проглядывать живое выра-
жение. Доктор Уилсон обратил внимание на то, что выра-
жение это больше напоминало мой первоначальный облик,
чем облик, характерный для моего «альтер-эго». Около по-
ловины двенадцатого я произнес несколько звуковых соче-
таний, мало походивших на человеческую речь. Казалось, я
веду борьбу с чем-то внутри себя. Наконец, уже после полу-
дня — к тому времени в доме появились отпущенные мной
накануне служанка и экономка, — я заговорил по-англий-
ски:
— ...Среди ортодоксальных экономистов того периода
мы можем выделить Джевонса как типичного представителя
преобладавшей тогда тенденции к соотнесению, казалось бы,
I 421 ]
далеких друг от друга научных понятий. Он, в частности, пы-
тался установить связь между экономическими циклами
процветания и депрессии и циклическим образованием и ис-
чезновением пятен на поверхности Солнца, что можно счи-
тать своего рода вершиной подобных...
Натаниэль Уингейт Пизли вернулся — нелепый при-
зрак из прошлого, на временной шкале которого все еще
значилось майское утро 1908 года, университетская ауди-
тория и ряды студентов-первокурсников, не сводящих глаз
с обшарпанного стола на лекторской кафедре.
П
Мое возвращение к нормальной жизни оказалось труд-
ным и болезненным процессом. Потеря пяти лет создает в
этом плане гораздо больше проблем, чем это можно себе
представить на первый взгляд, а в моем случае имелось
еще множество дополнительных сложностей.
Все, что я узнал о своих действиях в период с 1908 го-
да, крайне меня озадачило и огорчило, но я постарался
смотреть на эти вещи философски. Поселившись со своим
вторым сыном, Уингейтом, в доме на Крэйн-стрит, я по-
пытался возобновить преподавательскую деятельность —
моя прежняя профессорская должность была любезно пред-
ложена мне руководством колледжа.
Я вышел на работу в феврале 1914 года и продержался
несколько семестров, к этому времени окончательно убе-
дившись в том, что последние пять лет не прошли даром
для моего здоровья. Хотя мои умственные способности как
будто не пострадали — по крайней мере я очень хотел бы
на это надеяться — и личность моя восстановилась во всей
ее цельности, я не мог сказать того же о своих нервах.
Меня часто преследовали неясные тревожащие сны, порой
мне в голову приходили идеи самого странного свойства,
а когда начавшаяся мировая война направила мои мысли
в историческую плоскость, я вдруг обнаружил, что рас-
сматриваю события прошлого с какой-то совершенно не-
[ 422]
обычной — чтоб не сказать неприемлемой для нормально-
го человека — точки зрения.
Мои представления о времени — в частности, моя спо-
собность проводить грань между последовательным и одно-
временным — казались отчасти нарушенными; у меня иног-
да появлялись химерические идеи о возможности, живя в
каком-то конкретном временном промежутке, перемещать
при этом свое сознание в пределах вечности с целью непо-
средственного изучения как прошлых, так и будущих веков.
В связи с продолжающейся войной у меня порой воз-
никало такое чувство, будто я могу вспомнить некоторые
из ее весьма отдаленных последствий, — словно я уже знал
ее итоги и мог смотреть на нее ретроспективно, втея
информацией о событиях, которым еще только предстояло
свершиться. Все эти псевдовоспоминания сопровождались
приступами сильной боли и ощущением искусственного
психологического барьера, отделяющего их от остальных
участков моей памяти.
Когда я в разговорах с другими пробовал осторожно на-
мекнуть на эти свои впечатления, ответная реакция была са-
мой разной. Иные глядели на меня подозрительно, иные с
оттенком сожаления, а некоторые мои знакомые с математи-
ческого факультета сразу подхватили тему и сообщили мне о
новых открытиях в теории относительности, тогда обсуждав-
шихся в узких научных кругах и лишь позднее получивших
широкую известность. Доктор Альберт Эйнштейн, сказали
они, скоро уже низведет понятие времени до статуса одного
из нескольких обычных измерений, свободное перемещение
в пределах которого будет не так уж и невозможно.
Между тем причуды расстроенного воображения захваты-
вали меня все больше, что повлекло за собой мой уход с рабо-
ты в 1915 году. Некоторые из ощущений начали приобретать
раздражающую отчетливость: мне все чаще приходила в голо-
ву мысль о том, что моя амнезия была своего рода насильст-
венным обменом, что мое второе «я» было в действительности
некой внешней силой, происходившей из далеких и неведо-
мых нам сфер, и что моя собственная личность была подверг-
нута одновременному встречному перемещению.
[ 423 1
Так я постепенно перешел к размышлениям на весьма
скользкую и опасную тему, а именно о местопребывании
моей настоящей личности в те годы, когда чья-то чужая
воля распоряжалась моей физической оболочкой. Необыч-
ный круг интересов и странное поведение этого «времен-
ного владельца» беспокоили меня все сильнее, и я продол-
жал выискивать все новые и новые подробности в газетах
и журналах тех лет, а также в свидетельствах очевидцев.
Оказалось, что многие связанные с этим делом стран-
ности каким-то жутким образом сочетались с расплывчаты-
ми и туманными образами, которые иной раз возникали в
моем мозгу. Я принялся лихорадочно искать любые зацеп-
ки, любые крохи информации о научных занятиях и путе-
шествиях моего зловещего двойника.
Впрочем, отнюдь не все мои тревоги концентрирова-
лись вокруг этого полуабстрактного предмета. Еще одним
беспокоившим меня моментом были сны, которые посте-
пенно становились все более живыми и конкретными. До-
гадываясь о том, как они будут восприняты окружающи-
ми, я избегал говорить на эту тему с кем бы то ни было,
исключая лишь моего сына и нескольких врачей-психоло-
гов, которым вполне доверял. Позднее, однако, я решился
провести довольно основательное исследование всех схо-
жих случаев заболевания, дабы выяснить, насколько ти-
пичными или, наоборот, нетипичными были подобные ви-
дения среди людей, оказавшихся жертвами амнезии.
Результаты этого исследования, подкрепленные авто-
ритетом опытных психологов, историков, антропологов и
психиатров и основанные на данных обо всех известных
случаях раздвоения личности, начиная с легенд об одер-
жимых дьяволом и кончая современными научно аргумен-
тированными фактами, не только не успокоили, но скорее
еще больше встревожили и напугали меня.
Как выяснилось, мои сны не имели аналогов среди гро-
мадного большинства описанных в разное время случаев
амнезии. Удалось, правда, выделить несколько письмен-
ных свидетельств, озадачивших меня именно поразитель-
ным сходством с моим собственным опытом. Часть из них
[ 424 ]
относилась к древнему фольклору, другие представляли
собой истории болезни, обнаруженные в медицинских ар-
хивах, было даже два или три анекдота, затерявшихся на
страницах общей истории.
Таким образом, моя форма заболевания оказалась не-
вероятно редкой, хотя примеры ее при желании можно
было найти в самые разные исторические эпохи. На неко-
торые столетия приходилось по одному, два, а то и по три
таких случая, на другие — вообще ни одного, по крайней
мере ни одного документально подтвержденного.
Суть каждого из этих случаев была одна и та же —
человек, обладающий острым и незаурядным умом, в один
прекрасный момент вдруг резко меняется и начинает вести
образ жизни в корне отличный от прежнего, что продол-
жается в течение более или менее значительного отрезка
времени. На первых порах перемена эта характеризуется
потерей памяти, а также частичной либо полной утратой
речевых и двигательных навыков, а затем — невероятно
быстрым поглощением знаний в различных областях науки,
истории, искусства и антропологии, причем эта бурная ак-
тивность сочетается с какой-то нечеловеческой способнос-
тью к усвоению огромных объемов информации. После
этого происходит столь же внезапное возвращение первич-
ного существа, и человеку до конца его дней периодически
досаждают неясные потусторонние сны, содержащие об-
рывки необычных и страшных воспоминаний, тщательно
удаленных кем-то из его сознания.
Близкое сходство найденных описаний ночных кошма-
ров с моими собственными — вплоть до самых, казалось
бы, второстепенных деталей — не оставляли сомнений в
их безусловной однородности. В одном или двух случаях
у меня промелькнуло смутное ощущение знакомства, слов-
но я прежде уже общался с этими людьми по каким-то
неведомым космическим каналам, природа которых не под-
дается логическому осмыслению. Трижды в рассмотрен-
ных нами отчетах встречалось упоминание о неизвестном
аппарате вроде того, что был доставлен в мой дом накану-
не обратного превращения.
[ 425 ]
В ходе расследования я наткнулся на еще одну заинте-
ресовавшую меня подробность: оказывается, в истории бы-
ли не так уж редки случаи кратких явлений все тех же
характерных кошмарных образов людям, никогда не впа-
давшим в состояние амнезии.
На сей раз это были люди более чем заурядных умст-
венных способностей — иные из них находились на столь
примитивном уровне развития, что казалось просто невоз-
можным представить их в роли пусть даже элементарного
телесного проводника для чужого разума с его ненасыт-
ным стремлением к познанию. На какую-то долю секунды
люди эти ощущали на себе обжигающе-пронзительное воз-
действие внешних сил, затем эта волна откатывалась, ос-
тавляя лишь слабое воспоминание о мгновенно открыв-
шихся человеку ужасах вселенской бездны.
За последние полвека было отмечено по меньшей мере
три таких случая — последний около пятнадцати лет на-
зад. Не походило ли все это на поиск вслепую, ведомый
кем-то очень далеким от нас, кем-то скрывающимся в не-
измеримых глубинах времен? Не имели ли мы дело с чу-
довищными экспериментами, источник и смысл которых
лежали за гранью человеческого понимания?
Таковы были лишь некоторые из вопросов, мучивших
меня в те часы, когда моя фантазия особенно распалялась
под влиянием сделанных мною открытий и следующих от-
сюда предположений и домыслов. И все же было бы неле-
пым отрицать наличие какой-то связи между легендами не-
запамятной древности и сравнительно недавними проявле-
ниями странной амнезии, жертвы которой — точно так же
как и лечившие их врачи, — не имея никакого понятия о
других подобных случаях, везде описывали одни и те же
индивидуальные симптомы, во всех деталях совпадавшие
с моими.
Я по сей день опасаюсь пускаться в рассуждения отно-
сительно природы моих снов, становившихся со временем
все более навязчивыми. В них все чаще начали прогляды-
вать зловещие признаки безумия, и я порой всерьез тре-
вожился за свое душевное здоровье. Быть может, я имел
[ 426 ]
дело с особого рода заблуждением, характерным для всех
вообще людей, переживших временную потерю памяти?
Не исключено, что первопричиной этого явились попытки
нашего подсознательного существа заполнить образовав-
шийся вдруг пробел некими порожденными внутри нас
самих псевдовоспоминаниями.
Данной точки зрения — хотя мне лично больше нрави-
лась альтернативная теория фольклорных традиций — при-
держивались многие психиатры, помогавшие мне в поис-
ках идентичных клинических случаев и разделявшие мое
изумление по поводу их несомненного сходства с моим
собственным. Они не считали это состояние сумасшествием
в чистом виде, классифицируя его скорее как одну из форм
нервного расстройства. Полностью одобряя мою склонность
изучать и анализировать это явление вместо того, чтобы
попытаться забыть его или скрыть, они расценивали такие
действия как абсолютно нормальные и правильные с точ-
ки зрения принципов психологии. С особым интересом я
прислушивался к словам тех врачей и ученых, которые
обследовали меня еще в период, когда моя физическая обо-
лочка принадлежала другой личности.
Первые признаки моего расстройства не имели харак-
тера визуальных образов — это были уже упомянутые мной
неясные и абстрактные ощущения. В частности, у меня по-
степенно развился страх перед самим собой, точнее — пе-
ред собственным телом. Я всячески избегал смотреть на
него, как будто ожидал увидеть нечто совершенно чужое
и непередаваемо отвратительное. Когда я все же решался
опустить взгляд и видел свои ноги — обычные человечес-
кие ноги в серых или голубых брюках, — я испытывал ог-
ромное облегчение, хотя для того, чтобы совершить сей
нехитрый поступок, мне каждый раз приходилось выдер-
живать нелегкую внутреннюю борьбу. Я старательно отво-
рачивался от попадавшихся на моем пути зеркал и всегда
брился только в парикмахерских.
Далеко не сразу я уловил связь между этими явления-
ми и мимолетными зрительными галлюцинациями, к то-
му времени также начавшими меня преследовать. Впервые
[ 427 ]
я это понял, когда почувствовал, как некая внешняя сила
пытается искусственно отгородить отдельные участки мо-
ей памяти.
Эти короткие, как вспышка, галлюцинации, безусловно,
имели особый глубинный смысл и непосредственно каса-
лись крайне важных для меня вещей, но чье-то посторон-
нее вмешательство не оставляло мне никаких надежд про-
никнуть в этот смысл и разгадать суть этих вещей. Нечто
непонятное творилось и со временем, раз за разом я отча-
янно и безуспешно пытался расположить обрывки виде-
ний хоть в какой-то хронологической последовательности.
Сами видения были поначалу скорее просто непривыч-
ными, нежели наводящими ужас. Мне казалось, что я на-
хожусь внутри огромного помещения, величественные ка-
менные своды которого едва виднеются в вышине. Мону-
ментальность и строгая форма арочных перекрытий чем-то
напоминали постройки времен Римской империи. Я раз-
глядел колоссальных размеров полукруглые окна, гигант-
ские двери и множество пьедесталов или столов, каждый
высотой с обычную комнату. Длинные полки из темного
дерева тянулись вдоль стен и были заняты рядами непо-
мерно больших фолиантов с иероглифическими символа-
ми на корешках.
Все видимые участки каменной кладки были покрыты
затейливой резьбой — изогнутые линии, пересекаясь и рас-
ходясь под всевозможными углами, создавали впечатление
математически выверенной композиции и в конечном сче-
те образовывали все те же странные иероглифы. Гранит-
ные блоки чудовищной величины, из которых были сло-
жены стены, имели — судя по линиям стыка — выпуклую
верхнюю часть, идеально подогнанную под вогнутую по-
верхность следующего ряда кладки.
В помещении не было стульев или кресел, но широкие
пьедесталы были заняты лежавшими в беспорядке книгами,
листами бумаги и тем, что, вероятно, играло роль письмен-
ных принадлежностей, — фигурными кувшинами из фио-
летового металла и стержнями, один конец которых был
заострен. Хотя эти огромные тумбы были выше моего ро-
[ 428 ]
ста, я тем не менее временами получал возможность как
бы взглядывать на них сверху. На некоторых из них сто-
яли большие круглые сферы из светящихся кристаллов,
служивших здесь вместо ламп, и непонятные механизмы,
самыми заметными деталями которых были стекловидные
трубки и длинные металлические рычаги.
Окна были застеклены и забраны решетками из толстых
прутьев. Я не решился приблизиться к ним и выглянуть на-
ружу, но с того места, где я стоял, были видны верхушки от-
дельных папоротникообразных растений. Пол был вымощен
массивными восьмиугольными плитами, ковры или портье-
ры при этом отсутствовали.
Позднее мне привиделось, будто я медленно передви-
гаюсь по циклопическим каменным коридорам, опускаюсь
и поднимаюсь наклонными галереями, — лестниц нигде не
было, так же как не было ни одного прохода шириной
менее тридцати футов. Отдельные части зданий, внутри
которых я находился, казалось, поднимались в небо на вы-
соту нескольких тысяч футов.
На разных уровнях я встречал множество темных сводча-
тых склепов и люков с никогда не поднимавшимися крыш-
ками, опечатанных металлическими полосами и — это ощу-
щалось сразу — скрывавших внизу что-то таинственное и не-
передаваемо жуткое.
Я был здесь как будто на положении пленника, и безы-
сходный ужас, казалось, витал надо всем, на что бы я ни
направил свой взор. Я чувствовал, что издевательски крив-
ляющиеся иероглифы на стенах несут в себе смертельную
опасность, от которой — как это ни странно — одно лишь
неведение может меня уберечь.
Далее мне открывались виды за полукруглыми окнами
здания и еще более широкая перспектива, обозреваемая с
его крыши — огромной плоской крыши с разбитыми на
ней садами и высоким зубчатым парапетом, — на которую
я поднялся по одной из верхних наклонных галерей.
Я увидел бесконечные ряды окруженных садами мону-
ментальных строений, протянувшиеся вдоль мощеных улиц,
каждая шириною в добрых двести футов. Здания сильно от-
[ 429 ]
личались одно от другого по внешнему облику, но редко ка-
кое из них не достигало пятисот футов в поперечнике и ты-
сячи футов в высоту. Иные простирались на несколько ты-
сяч футов по фасаду, а иные врезались вершинами в серые
пасмурные небеса.
Все это было построено из камня или бетона с исполь-
зованием того самого изогнутого типа кладки, что был от-
мечен мною еще в самом начале. Крыши были плоскими,
часто с небольшими садами на них и почти всегда с зуб-
чатыми парапетами. Иногда мне попадались на глаза тер-
расы, приподнятые над уровнем земли открытые площад-
ки и широкие поляны посреди сплошного моря раститель-
ности. На дорогах мне порой удавалось заметить некие
признаки движения, но в ранних своих снах я еще не мог
разобраться в этих деталях.
На определенном расстоянии друг от друга стояли гран-
диозные темные башни цилиндрической формы, далеко воз-
вышавшиеся над остальными строениями. В отличие от
последних эти башни имели однотипную конструкцию и
казались намного более древними — даже при взгляде на
них издали возникало ощущение упадка и медленного раз-
рушения. Они были выложены из прямоугольных базаль-
товых глыб и слегка сужались от земли к закругленным
верхушкам. Ни в одной башне не было окон или иных
отверстий, кроме огромных дверей внизу. Я разглядел еще
несколько зданий поменьше, также несших на себе печать
времени и по своему архитектурному типу схожих с ци-
линдрическими башнями. Вокруг этих угрюмых сооруже-
ний как будто концентрировалась атмосфера страха и скры-
той угрозы — та же самая, что расползалась от запечатан-
ных люков в нижних этажах дворца.
Разбросанные всюду сады тоже выглядели весьма зло-
веще: очень уж непривычными были растения, раскачивав-
шиеся на ветру по сторонам широких аллей. Преобладали,
как ни странно, гигантские папоротники — иногда зеле-
ные, а иногда отвратительно бледные, цвета поганки. Мес-
тами над зарослями поднимались пальмы с тонкими ко-
ленчатыми, как у бамбука, стволами. Были там также рос-
[ 430 ]
шие пучками подобия цикадовых, заросли странных тем-
но-зеленых кустарников и деревья, напоминавшие по виду
хвойные.
Цветы — мелкие, бледные и совершенно мне незнако-
мые — были высажены в клумбах различной конфигура-
ции и во множестве виднелись просто среди травы. На
отдельных террасах или в разбитых на крышах садах мож-
но было увидеть более крупные и яркие цветы, отнюдь не
радовавшие глаз своими отвратительно хищными форма-
ми, — эти, вне всякого сомнения, были плодами искусст-
венной селекции. Невероятной величины и окраски грибы
располагались в соответствии с определенной схемой, что
выдавало наличие хорошо развитой садоводческой тради-
ции. В больших парках внизу еще можно было заметить
стремление сохранить естественный растительный покров,
но садики на крышах были ухожены вплоть до фигурной
стрижки кустов и деревьев.
Небо почти постоянно было затянуто тучами, времена-
ми я становился свидетелем потрясающих грозовых лив-
ней. Изредка появлялось и солнце — оно было куда круп-
нее обычного — или луна, на поверхности которой я не
смог обнаружить никаких известных мне примет. В од-
ном-двух случаях, когда небо прояснялось, я мог наблю-
дать созвездия, но почти ничего не узнавал. Даже те не-
многие, что казались мне знакомыми, были как-то странно
искажены и смещены; по их положению на небе я опреде-
лил, что нахожусь где-то в Южном полушарии, в районе
тропика Козерога.
Дальний горизонт скрывался в дымке, сквозь которую я
различал за пределами города полосу джунглей, состояв-
ших из гигантских папоротников, пальм, лепидодендронов
и сигиллярий; все это фантастическое нагромождение крон,
стволов и ветвей призрачно колебалось в поднимавшихся
от земли потоках испарений. В воздухе над городом чувст-
вовалось перемещение каких-то тел, но пока еще я не мог
разглядеть их как следует.
Начиная с осени 1914 года меня начали посещать сны,
в которых я как бы совершал медленный полет над горо-
[431 ]
дом и его окрестностями. Я видел широкие дороги, ухо-
дившие через дремучие заросли к другим расположенным
поблизости городам столь же причудливо-мрачной архи-
тектуры. Я видел чудовищные сооружения из черного ли-
бо радужного камня на полянах и расчищенных участках
леса и длинные дамбы, перерезавшие темное пространство
болот.
Однажды подо мной открылась протянувшаяся на мно-
го миль равнина, сплошь усеянная руинами базальтовых
строений, близких по стилю к тем лишенным окон закруг-
ленным башням, что привлекли мое внимание еще в пер-
вом городе.
И только много позднее я в первый раз увидел море —
туманное пространство, уходившее в бесконечность за ка-
менными молами одного из гигантских городов и отвле-
кавшее утомленный взор от этого невероятного скопления
дворцов, куполов и арок.
Ш
Как я уже отмечал, эти видения далеко не сразу начали
проявлять свою зловещую природу. Многим людям, случа-
ется, снятся и более странные сны — составленные из бес-
связных обрывков дневных впечатлений, картин и прочи-
танных книг, прихотью воображения слитых в одну фантас-
тическую сюжетную форму.
Иной раз я пытался воспринимать свои сны как нечто
вполне естественное, хотя никогда ранее не был предрас-
положен к вещам подобного рода. Часть из этих кажущих-
ся аномальными явлений — убеждал я себя — в действи-
тельности могли иметь массу самых простых и обыденных
источников, выследить и раскрыть которые мне не удава-
лось по каким-то чисто субъективным причинам; другие
же могли отражать почерпнутые из книг сведения о рас-
тительном мире и прочих деталях жизни планеты в доис-
торическую эпоху, каких-нибудь сто пятьдесят миллионов
лет назад — в пермский или триасовый период.
[ 432 ]
По прошествии нескольких месяцев, однако, чувство
страха начало постепенно брать верх над всеми остальны-
ми. Сны к тому времени уже приобрели вид непосредст-
венно личных воспоминаний, тогда-то я и попробовал про-
вести связь между ними и абстрактными ощущениями иного
рода — наличием некого барьера, блокирующего отдель-
ные участки моей памяти, нарушением временного вос-
приятия, пребыванием в моем теле чуждого мне разума в
период между 1908 и 1913 годами и, наконец, необъясни-
мым отвращением к своему внешнему облику, которое я так
и не смог в себе побороть.
Когда же в мои сны начали проникать отдельные кон-
кретные подробности, постоянно испытываемый мной ужас
возрос тысячекратно, и однажды — это случилось в октябре
1915 года — я решил предпринять кое-какие практические
шаги. Именно с того дня я приступил к интенсивному изуче-
нию всех прошлых случаев амнезии, чувствуя, что мне необ-
ходимо найти реальное объяснение всему, что со мной про-
исходит, и вырваться из сжимающих мое сознание тисков.
Однако — как об этом уже говорилось — первые же ре-
зультаты исследований оказали на меня совершенно про-
тивоположное действие. Я был потрясен, узнав, насколько
полно дублировались мои сны в ряде аналогичных случаев,
особенно если учесть, что многие описания их были сдела-
ны задолго до того, как человечество достигло современ-
ного уровня геологических знаний, — таким образом была
опровергнута моя идея о книжном происхождении пред-
ставлявшихся мне доисторических ландшафтов.
Вдобавок ко всему многие отчеты содержали ряд самых
неожиданных рассуждений, связанных с картинами огром-
ных дворцов, садов, джунглей и прочих уже знакомых мне
по снам вещей. Ладно бы речь шла только о самом зрели-
ще и оставленных им смутных и тяжелых впечатлениях,
но отдельные встречавшиеся мне мысли граничили с от-
кровенным безумием или же с откровенным богохульст-
вом. Самым страшным было то, что мои собственные псев-
довоспоминания приобрели как бы дополнительный им-
пульс, позаимствовав многое из прочитанного. При этом
[ 433 ]
большинство врачей по-прежнему считали продолжение мо-
их поисков наиболее целесообразным и разумным в дан-
ной ситуации.
Тогда же я основательно взялся за изучение психоло-
гии; Уингейт вскоре последовал моему примеру — имен-
но эти занятия положили начало его научной деятельнос-
ти и принесли ему впоследствии профессорскую должность.
В 1917—1918 годах я прослушал специальный курс лек-
ций в Мискатоникском университете. Мой интерес к во-
просам медицины, истории, антропологии с годами не осла-
бевал; я предпринял серию поездок в отдаленные библиоте-
ки, в конечном счете добравшись до мало кому известных
трудов по мистике и черной магии, столь привлекавших
некогда моего не в меру любознательного двойника.
Среди прочих мне попались и несколько книг, побы-
вавших когда-то в его — то есть в моих собственных —
руках, и я с волнением прочел пометки на полях и даже
поправки, внесенные прямо в текст странным уродливым
почерком и в выражениях, указывающих на несвойствен-
ные нормальному человеку стиль и образ мышления.
Пометки делались на том языке, на котором была на-
писана каждая из этих книг, — писавший, похоже, знал их
одинаково хорошо, хотя это знание явно отдавало акаде-
мизмом. Но одна из надписей на страницах «Unaussprech-
lichen Kulten» фон Юнцта резко отличалась от всех про-
чих. Она была выполнена теми же чернилами, что и по-
метки на немецком языке, но состояла из причудливых
криволинейных иероглифов, не имеющих, насколько я мог
судить, ничего общего с любым земным иероглифическим
письмом. Зато они полностью соответствовали тому алфа-
виту, надписи на котором постоянно фигурировали в моих
снах, — надписи, смысл которых порою начинал смутно
доходить до моего сознания, но всегда останавливался, не
пересекая последней зыбкой грани между реальной памя-
тью и сновидением.
В окончательное замешательство меня привели работ-
ники читального зала, утверждавшие на основании данных
предыдущих осмотров книг и записей в картотеке их вы-
[ 434 ]
дачи, что все указанные пометки могли быть сделаны только
мною самим, то есть тем, кто, пользуясь моим обликом и
именем, изучал эти тома до меня. Достаточно сказать, что
сам я ни в каком виде не владел тремя языками из числа
задействованных.
Собрав воедино все имевшиеся у меня материалы, ста-
ринные и современные, медицинские и антропологичес-
кие, я обнаружил гораздо более тесное переплетение древ-
них мифов и описанных позднее галлюцинаций, чем это
можно было заключить из первых беглых осмотров. Непо-
нятно, каким образом вполне правдоподобные описания
пейзажей палеозойской или мезозойской эры могли войти
составной частью в мифологические сюжеты, создававшиеся
во времена, когда возможность получения столь точных
научных данных была совершенно исключена. Факты здесь
противоречили здравому смыслу, и одновременно они же
подсказывали первопричину формирования столь схожих
между собой галлюцинаций.
Без сомнения, повторявшиеся случаи амнезии посте-
пенно создали некую общую мифологическую модель, ко-
торая разрастаясь, начала со временем оказывать уже об-
ратное влияние на людей, ставших жертвами этой болезни,
возвращаясь к ним в виде одних и тех же псевдовоспоми-
наний. Лично я в период своего беспамятства прочел и
изучил все эти древние сказки — мое позднейшее рассле-
дование это полностью подтвердило. Почему тогда не до-
пустить, что мои сны и эмоциональные переживания яви-
лись лишь отражением тех знаний, что были получены
мной через посредство загадочной второй личности?
Некоторые из упомянутых выше мифов близко соприка-
сались с другими известными легендами о мире, существо-
вавшем на Земле до появления человека, — прежде всего с
древнеиндийскими сказаниями, где говорилось о неизмери-
мых и ошеломляющих безднах времени — теми, что позднее
вошли составной частью в современную теософию.
Древние мифы и посещавшие меня галлюцинации бы-
ли схожи в главном: и те и другие недвусмысленно наме-
кали на то, что человечество являлось лишь одной из мно-
[ 435 ]
жества высокоразвитых цивилизации, в разные времена на-
селявших эту планету. Если верить преданиям, существа
странного, непередаваемого облика воздвигли башни до не-
бес и проникли во все тайны природы задолго до того, как
первый земноводный предшественник человека триста мил-
лионов лет назад выполз на сушу из теплых океанских волн.
Некоторые из хозяев планеты прилетали сюда с дале-
ких звезд — истоки этих цивилизаций порой терялись в
глубинах космоса, который сам по себе был их ровесни-
ком; другие зарождались в земных условиях, опережая по-
явление первых бактерий нынешнего жизненного цикла в
той же степени, в какой сами эти бактерии опережали по-
явление собственно человека. Измерение велось в милли-
ардах лет и сотнях галактик. Разумеется, здесь не могло
быть и речи о времени в его человеческом понимании.
Но большая часть легенд и снов была связана с одной
сравнительно поздно появившейся расой, представители
которой, внешне резко отличавшиеся от всех известных
нашей науке форм жизни, населяли Землю за сто пятьде-
сят миллионов лет до человека. Эта раса была величайшей
из всех, ибо она одна смогла овладеть секретом времени.
Научившись проецировать свое сознание через миллио-
ны лет в прошлое и будущее, они смогли узнать все, что
когда-либо было известно, и все, что еще только будет из-
вестно прочим цивилизациям этой планеты за долгое время
ее существования. Вмешательством этой расы в жизнь ее
предшественников и последователей и объясняются все ле-
генды о прорицателях и ясновидцах, в том числе и те, что
вошли в мифологию человечества.
В их громадных библиотеках были собраны тексты и кар-
тины, содержавшие весь объем накопленных землянами зна-
ний, начиная с истории развития и физиологии каждой ра-
зумной расы и заканчивая полным описанием ее достижений
в любых областях жизни, многообразия ее языков и особен-
ностей психологии.
Из этого громадного объема информации Великая Раса
выбирала и заимствовала те идеи, творения искусства и
технические новшества, которые казались ей подходящи-
[ 436 ]
ми к ее собственным условиям. При этом добывать сведе-
ния в прошлом, когда перемещенному сознанию запреща-
лось вселяться в материальные формы, оказалось намного
труднее, чем иметь дело с будущим.
В последнем случае все происходило примерно таким об-
разом: с помощью специальных технических средств лич-
ность исследователя проецировалась в будущее и двигалась
по экстрасенсорным каналам вплоть до нужного временного
отрезка, где после нескольких предварительных проб выби-
рала более-менее подходящего по уровню интеллекта пред-
ставителя разумной расы, преобладавшей на планете в дан-
ный исторический период. Утвердясь в его мозгу и завладев
соответствующим телом, исследователь отправлял замещен-
ное сознание по обратному маршруту и вынуждал последнее
обитать в телесной оболочке своего визави вплоть до завер-
шения тем необходимой ознакомительной программы и воз-
вращения каждого из них на свое место.
Спроецированное сознание, принимая физический об-
лик представителя будущей расы, обычно выступало в ка-
честве рядового члена данного общества и старалось в мак-
симально короткий срок собрать всю возможную информа-
цию о его достижениях.
Между тем вытесненное сознание, оказавшееся в чужом
времени и чужом теле, находилось под неусыпным наблюде-
нием и охраной. Особо следили за тем, чтобы оно не нанесло
вреда телу — своему временному обиталищу; одновременно
из него с помощью особой системы тестов извлекали все, что
могло представлять хоть какой-нибудь интерес для исследо-
вателей. Часто допрос велся на его родном языке — если со-
ответствующие сведения были получены в ходе предыдущих
экспедиций в будущее. Когда существа, принадлежавшие к
Великой Расе, оказывались не в состоянии физически вос-
произвести язык, на котором изъяснялся тот или иной носи-
тель пришлого сознания, в дело вступали хитроумные маши-
ны, игравшие роль переводчика.
Сами эти существа внешне представляли собой огром-
ные складчатые конусы высотой до десяти футов, голова
и некоторые другие органы которых помещались на кон-
[ 437 ]
цах толстых эластичных отростков, выходивших из вершины
конуса. Мысли свои они выражали посредством щелкаю-
щих и скребущих звуков, издаваемых огромными лапами
или клешнями, венчавшими два из четырех упомянутых
отростков, а передвигались путем расширения и сжатия
нижней части конуса, покрытой каким-то особым клейким
ферментом.
Когда перенесенная во времени личность истощала свое
изумление и законное негодование по поводу происшед-
шего и когда — учитывая все физиологические различия —
она немного привыкала и приспосабливалась к своему но-
вому облику, ей давали определенную свободу передвиже-
ния и возможность знакомиться с окружавшим ее непри-
вычным миром.
С предусмотренными в таких случаях предосторожнос-
тями и в обмен на особого рода услуги ей позволялось
странствовать по всем обитаемым районам планеты в ги-
гантских воздушных кораблях или в сухопутных аппара-
тах с атомными двигателями, стремительно проносивших-
ся по широким и гладким трассам; ее также допускали в
библиотеки, где хранились все сведения о прошлом и бу-
дущем Земли.
Подобное отношение вскоре примиряло пленников со
своей участью; обладая живым и гибким умом — не зря же
перед захватом их тел производилась своеобразная селек-
ция,— они быстро осваивались в новой для них обстановке и,
преодолевая периодически приступы ужаса и отчаяния, бро-
сались в головокружительную бездну времени, жадно погло-
щая сведения о прошлом и будущем — и прежде всего о бли-
жайшем будущем тех рас и эпох, из которых они сами проис-
ходили.
Порой отдельным пленникам дозволялось даже встре-
чаться друг с другом и вести разговор как бы через века,
тысячелетия и миллионы лет, разделявшие две точки во
времени, когда их внешние формы были захвачены бесце-
ремонными пришельцами. Кроме того, каждый из них был
принужден составить на своем родном языке подробный
отчет о себе, своей цивилизации и том историческом пе-
[438]
риоде, в котором он жил; позднее эти документы направ-
лялись в хранилища центральных архивов.
Из общего числа плененных сознаний следует выде-
лить группу, пользовавшуюся особыми привилегиями. Это
были так называемые окончательные переселенцы, обитав-
шие в дряхлых телах тех представителей Великой Расы,
которые, чувствуя близость смерти, пожелали предотвра-
тить неизбежное угасание своего разума, перенеся его в
будущее и вселившись в чужой молодой и здоровый орга-
низм. Число этих злосчастных узников было не так уж и
велико, ибо долголетие, вообще свойственное Великой Ра-
се, ослабило в ней любовь к жизни, — в первую очередь
это касалось как раз наиболее ярких и незаурядных умов,
которые только и были способны к проецированию. Имен-
но такое переселение сознаний и породило случаи внезап-
ных — и окончательных — изменений личности, примеры
которых можно найти в истории человечества.
Что же до обычных исследовательских экспедиций, то,
узнав все, что его интересовало в будущем, пришелец со-
здавал проекционный аппарат наподобие того, который пе-
реправил сюда его сознание, и осуществлял обратную про-
екцию. В результате он и его недавняя жертва вновь ока-
зывались каждый в собственном теле.
Подобная реставрация была невозможна лишь в одном
случае — когда какое-нибудь из двух тел умирало до за-
вершения экспедиции. Тогда сознание исследователя —
подобно тем старикам, кто стремился проецированием от-
далить свою смерть, — оставалось доживать чужой век в
далеком будущем, либо же — в ином варианте — его не-
вольный партнер превращался из временного пленника в
окончательного и был обречен на существование среди Ве-
ликой Расы до тех пор, пока не иссякнет жизнь в достав-
шейся ему телесной оболочке.
Подобная судьба казалась менее ужасной, когда плен-
ник и сам принадлежал к Великой Расе, — каковые обме-
ны случались не так уж и редко, ибо они чрезвычайно
интересовались будущим собственной цивилизации. В то
же время число окончательно переместившихся предста-
[439 1
вителей Великой Расы было крайне невелико, прежде все-
го благодаря строжайшему запрету на проецирование пре-
старелых и умирающих особей на своих будущих сопле-
менников.
Выследив нарушителей запрета с помощью все той же
проекции, их подвергали суровому наказанию в их новом
облике или же осуществляли насильственный обратный
обмен.
Случаи вторжения в прошлое исправлялись с особой
тщательностью. Тем не менее в каждый конкретный период
истории, начиная с момента изобретения мысленной проек-
ции, в обществе присутствовала очень небольшая, нелегко
узнаваемая и контролируемая прослойка временных пере-
мещенцев из древних эпох Великой Расы.
Прежде чем возвратить плененное сознание на его место
в будущем, его подвергали операции выборочного гипноза,
блокируя те участки памяти, где содержались сведения о Ве-
ликой Расе: это делалось во избежание возможных нежела-
тельных последствий неконтролируемого переноса во време-
ни больших объемов информации.
Несколько случаев обратного проецирования без пред-
варительного стирания памяти уже вызвало и еще вызовет
в будущем серьезнейшие катастрофы. Два таких случая —
как мы можем заключить из мифологических источников —
и стали причиной того, что человечество узнало о существо-
вании Великой Расы.
Из всех ее материальных памятников уцелели лишь
остатки каменных руин, затерянные в глухих и труднодо-
ступных местах планеты, да еще не поддающиеся расшиф-
ровке фрагменты текста из так называемых Пнакотикских
рукописей.
Итак, возвращенное в свой век сознание сохраняло толь-
ко ничтожные обрывки воспоминаний обо всем происшед-
шем с ним после внезапного приступа болезни. Все, что
могло быть стерто, было стерто, и чаще всего период пребы-
вания в амнезии оставался в памяти в виде сплошного про-
бела, лишь иногда тревожимого смутными тенями сновиде-
ний. Некоторым удавалось запомнить больше, и случайное
[ 440 ]
соединение уцелевших обрывков воспоминаний могло от-
части прояснить картины прошлого.
Пожалуй, не было в истории такого периода, когда раз-
личные тайные секты не пытались бы придать этим воспо-
минаниям культовое значение. В «Некрономиконе» содер-
жалось упоминание об одном из таких культов, привержен-
цы которого несколько раз оказывали помощь людям, чье
сознание возвращалось из глубин прошлого, из эры Вели-
кой Расы.
Эта последняя, сделавшись меж тем почти всеведущей,
обратила свой взор к другим обитаемым мирам, исследуя
с помощью мысленной проекции их прошлое и будущее.
Она попыталась также проникнуть в древние тайны той
бесконечно далекой, давно уже мертвой планеты, откуда
однажды произошел их собственный разум, ибо разум Ве-
ликой Расы был гораздо старше ее физической оболочки.
Обитатели того умиравшего мира, овладев всеми возмож-
ными знаниями и секретами Вселенной, принялись спешно
подыскивать себе новую планету и новую разумную расу, те-
лесную форму которой они могли бы захватить массовым
броском многих сознаний через пространство и время. Такая
раса нашлась — это были конусообразные неуклюжие сущест-
ва, населявшие Землю около миллиарда лет назад.
Таким образом и возникла Великая Раса, а мириады
сознаний исконных хозяев Земли в один прекрасный миг
вдруг обнаружили себя в ужасном качестве вымирающих
жителей далекой и неизвестной планеты. Рано или поздно
должно было наступить время, когда нынешняя Великая
Раса тоже начнет вырождаться, после чего неизбежно вста-
нет вопрос о новой массовой миграции ее самых выдаю-
щихся умов в тела другой расы, имеющей лучшие перспек-
тивы физического развития.
Такова была общая картина, составленная мною на ос-
новании тесно связанных между собой древних легенд и мо-
их собственных сновидений. Когда же в 1920 году я всерьез
занялся их сравнительным анализом, то очень скоро при-
шел к некоторым утешительным для себя выводам. Оказа-
лось, что, если отбросить все домыслы и фантазии, здесь
[441 ]
вполне могло найтись место и для более рационального
объяснения. Пребывая в состоянии амнезии, я прочел ог-
ромное количество редких старинных книг, в том числе со-
державших и описанные выше легенды; я также неодно-
кратно встречался с членами разных тайных обществ и сект.
Все это в конечном счете и составило основу сновидений,
начавших досаждать мне тотчас по возвращении памяти.
Что касается якобы моих собственных пометок на по-
лях книг, выполненных странными иероглифами и на язы-
ках, которыми я до сих пор не владею, то за время своего
беспамятства я вполне мог расширить свои лингвистичес-
кие познания — впоследствии вновь их утратив, — а иеро-
глифы просто измыслить, руководствуясь их описаниями
в старых легендах, позднее перешедшими и в мои сны.
Пытаясь проверить эту версию, я вступил в сношения с
некоторыми из предводителей таинственных культовых об-
щин, но не добился здесь взаимопонимания.
И все же удивительное совпадение клинических случа-
ев, разделенных порой веками и пространствами конти-
нентов, продолжало меня беспокоить, хотя, с другой сто-
роны, я отметил, что соответствующая фольклорная тра-
диция имела куда большее распространение в прошлом,
чем в наши дни. Вероятно, в прежние времена жертвы
подобной формы амнезии были гораздо лучше моего ос-
ведомлены обо всех сопутствующих этому преданиях и не-
произвольно начинали ассоциировать себя с существами
из своих же доморощенных мифов — сказочными чудови-
щами, изгоняющими душу человека из его тела. Руковод-
ствуясь этими мотивами, они принимались активно загру-
жать «пришельцев» всеми сведениями, какие, по их мнению,
должны были представлять интерес в фантастическом ми-
ре далекого прошлого. Позднее, когда память их восста-
навливалась, у них возникал обратный ассоциативный про-
цесс, и они начинали утверждать, будто являются бывшими
пленниками, вернувшимися в свое тело, временно побы-
вавшее во власти инородного разума. Отсюда уже брали
свое начало сны и псевдовоспоминания, дополнявшие, та-
ким образом, общую мифологическую модель.
[ 442 ]
Несмотря на кажущуюся громоздкость и неуклюжесть
этой теории, она в конце концов потеснила в моем созна-
нии все остальные — прежде всего в силу неубедительнос-
ти любого иного истолкования. К тому же данная идея
нашла поддержку некоторых видных психологов и антро-
пологов.
Чем больше я размышлял на эту тему, тем более дока-
зательными представлялись мне собственные аргументы,
так что я постепенно выработал своеобразный иммунитет
против назойливых снов и видений. Предположим, я вижу
по ночам странные вещи — ну что из того? Это всего лишь
отражение услышанного и прочитанного ранее. Предполо-
жим, я испытываю необъяснимое отвращение к некоторым
вещам, меня мучат предчувствия и тревожат псевдовоспо-
минания? Ничего особенного — это все лишь отголосок
тех мифов, что были восприняты мною в состоянии амне-
зии. Никакие мои сны, никакие мои абстрактные впечат-
ления не имеют и не могут иметь реального веса.
Вооружившись такой философской концепцией, я сумел
вернуть себе душевное спокойствие, несмотря даже на то, что
видения появлялись все чаще, с каждым разом дополняясь
новыми подробностями. В 1922 году я почувствовал себя
способным возвратиться к работе в университете, где я на-
шел практическое применение своим вновь обретенным зна-
ниям, взявшись читать курс лекций по психологии. К тому
времени моя профессорская должность была давно уже заня-
та другим лицом, да и сама методика преподавания полити-
ческой экономии претерпела в последние годы значительные
изменения. Мой сын как раз тогда закончил последний курс
колледжа и готовился к научной деятельности, так что мы
много и плодотворно работали вместе.
IV
Вне зависимости от происходивших со мной перемен
я продолжал аккуратно записывать все увиденное в снах,
расценивая эти отчеты как важные психологические доку-
1 443 ]
менты. Сны между тем становились все более яркими и
живыми, и мне порой стоило немалых трудов убедить себя
в том, что это была лишь игра воображения, а никак не
реальные воспоминания.
В своих записях я изображал эти фантасмагории без
каких-либо пояснений, в том виде, в каком они являлись
мне из глубин сознания; наяву же я относился к ним так,
как вообще следует относиться к иллюзиям. Я никогда не
упоминал об этом в частных беседах, но слухи о моих
нелепых и странных дневниках все же просочились в мест-
ное общество; кое-кто уже начал поговаривать о наличии
у меня опасных умственных отклонений. Справедливости
ради должен отметить, что подобные мысли высказыва-
лись обычно людьми далекими от науки и не были под-
держаны ни одним более-менее известным психологом или
психиатром.
Из числа сновидений, посещавших меня после 1914 го-
да, я упомяну здесь лишь некоторые, поскольку полные
отчеты и записи не являются секретом и могут быть предо-
ставлены к услугам всех желающих, стоит лишь обратить-
ся в соответствующий раздел университетской библиоте-
ки. Понемногу сознание мое освобождалось от сжимавших
его прежде тисков и масштабы видений заметно расшири-
лись. Но и теперь это были только разрозненные фрагмен-
ты без какой-либо ясной мотивировки.
В своих снах я с каждым разом обретал все большую
свободу перемещения. Я двигался по залам огромных ка-
менных зданий, переходя из одного в другое широкими
подземными коридорами, служившими, судя по всему, ос-
новными ходами сообщения. Изредка на самых нижних
ярусах мне попадались на глаза все те же опечатанные
люки, неизменно вызывавшие во мне чувство растеряннос-
ти и страха.
Я видел грандиозные, отделанные мозаичной плиткой
бассейны и комнаты, полные самых удивительных и нево-
образимых вещей. Перед моим взором вставали колоссаль-
ные подземные цеха, заполненные сложными машинами и
приборами, назначение которых мне было неизвестно. Зву-
[ 444 ]
ковой фон этих цехов начал проникать в мои сны лишь
через несколько лет после первого появления их визуаль-
ной картины. Надо сказать, что зрение и слух были един-
ственными из моих чувств, находившимися под воздейст-
вием галлюцинаций.
Самое ужасное началось в мае 1915 года, когда я впе-
рвые увидел живых существ. Это произошло еще до того,
как я познакомился с древними мифами и описаниями
аналогичных случаев в истории медицины, и потому я был
застигнут врасплох.
Еще ранее, по мере ослабевания барьеров, разгоражи-
вавших мое сознание, я начал замечать странные сгустки
тумана в отдельных местах внутри здания или на улицах.
Постепенно туманные пятна становились более плотными
и определенными, пока однажды я не узрел очертания этих
монстров во всей их красе. Передо мной возникли громад-
ные, переливавшиеся радужными цветами конусообразные
тела около десяти футов высотой и столь же широкие у
основания конуса. Их толстая складчатая кожа была по-
крыта подобием чешуи, а из верхушек конуса выступали по
четыре гибких отростка, каждый толщиною в фут, имевших
ту же складчатую структуру, что и сами тела. Отростки эти
могли сжиматься до минимума и вытягиваться, достигая
десятифутовой длины. Два из них имели на концах нечто
вроде огромных клешней, третий оканчивался четырьмя яр-
ко-красными раструбами, а последний нес желтоватый не-
правильной формы шар диаметром примерно в два фута, по
центральной окружности которого располагались три боль-
ших темных глаза.
Эта уродливая голова была увенчана четырьмя длин-
ными стебельками с утолщениями, напоминавшими по ви-
ду цветочные бутоны, а из нижней ее части свисали восемь
бледно-зеленых усиков или щупалец. Основание конуса
было окаймлено серым пружинящим материалом, который,
растягиваясь и сокращаясь, передвигал таким образом всю
эту громоздкую массу.
Действия этих существ, хотя и совершенно безвредные,
напугали меня еще больше, чем их внешний облик, — труд-
I 445 ]
нее всего было представить столь жутких тварей делаю-
щими самые обыденные вещи, характерные, казалось бы,
только для человека. Они неторопливо передвигались по
залам дворца, брали с полок отдельные книги и переходи-
ли с ними к столам или же, наоборот, возвращали книги
на свои места, предварительно сделав кое-какие записи осо-
быми стержнями, которые они ловко сжимали бледно-зе-
леными щупальцами нижней части головы. Массивные ко-
нечности-клешни использовались ими при переноске книг
и для разговора — речь их состояла из шорохов и пощел-
киваний.
У них не было никакой одежды, но имелись своеобраз-
ные рюкзаки или ранцы, надеваемые на верхнюю полови-
ну конуса. Как правило, они держали голову на одном
уровне с вершиной тела, но при желании могли ее опус-
кать или поднимать гораздо выше.
Три других отростка, находясь в бездействии, обычно сви-
сали вдоль тела, вытянутые примерно на пять футов. По той
скорости, с какой они прочитывали страницы книг, писали и
управлялись со своими машинами — в частности, со стоявши-
ми на столах аппаратами, которые имели какое-то отношение
к мыслительной деятельности,— я заключил, что степень раз-
вития их интеллекта была неизмеримо выше человеческой.
Позднее я уже видел их повсюду: они сновали по кори-
дорам и громадным залам, обслуживали механизмы в свод-
чатых подземных цехах и мчались по широким дорогам в
тяжелых остроносых машинах. Я довольно скоро перестал
их бояться, обнаружив, что они на редкость гармонично —
если слово «гармония» здесь вообще применимо — допол-
няли собой окружающий абсурдный пейзаж.
Понемногу я научился различать их между собой, от-
метив, что некоторые особи держатся как-то скованно и
неуверенно. Не выделяясь среди прочих по внешнему ви-
ду, они резко отличались своим поведением и самой ма-
нерой двигаться — причем отличались не только от основ-
ной массы, но и друг от друга.
Эти последние много писали; сквозь дымку сновиде-
ний я разглядел, что их страницы были исписаны самыми
[ 446 ]
разными типами знаков, но никогда я не видел выходящи-
ми из-под их пера обычные здесь криволинейные иерогли-
фы. Пару раз, как мне показалось, промелькнул даже ла-
тинский алфавит. Большинство этих особей работали зна-
чительно медленнее, чем основная масса их собратьев.
В то время мое присутствие в снах ограничивалось
ролью пассивного бестелесного наблюдателя, свободно пе-
ремещавшегося во всех направлениях, не сходя, впрочем,
с проторенных дорог и не превышая обычных здесь ско-
ростей передвижения. Однако с августа 1915 года меня на-
чали тревожить первые намеки на мою телесную форму.
Я сказал — намеки, потому что в начальной фазе это было
чисто абстрактное чувство, какой-то необъяснимый страх,
связывающий мои сновидения с теми приступами брезгли-
вости, что я еще прежде испытывал по отношению к свое-
му телу. До той поры в снах я всячески избегал смотреть
вниз на самого себя и, помнится, был рад отсутствию зер-
кал в огромных комнатах призрачного дома. Одновремен-
но меня беспокоил тот факт, что я запросто мог обозревать
поверхность каменных столов, каждый из которых был вы-
сотой не ниже десяти футов.
Искушение взглянуть на свое тело во сне между тем рос-
ло, и настал момент, когда я не смог уже ему противиться.
Сперва, посмотрев вниз, я вообще ничего не увидел. Чуть по-
годя я понял, что причина это заключалась в невероятной
длине моей шеи. Втянув голову в плечи, я осторожно повто-
рил свой опыт и на сей раз увидел внизу чешуйчатое, пере-
ливающееся всеми цветами радуги конусообразное тулови-
ще — мое туловище! Это случилось в ту самую ночь, когда
половина Аркхема была разбужена диким безумным воплем,
с которым я вырвался из объятий кошмара.
Понадобилось несколько недель повторяющихся ноч-
ных ужасов для того, чтобы хоть как-то приучить меня к
своему новому уродливому облику. В снах я двигался среди
множества аналогичных тварей, читал книги, снятые с ка-
жущихся бесконечными полок, и часами писал, стоя у мо-
нументальных столов и держа стержень в зеленых щупаль-
цах, растущих прямо из моей головы.
I 447 ]
Кое-что из прочитанного сохранилось в моей памяти.
Это были описания других миров и вселенных, а также
той смутной нематериальной жизни, что таится за грани-
цами всех вселенных вообще. Были там и повествования
о разумных расах, населявших наш мир в незапамятные
времена, и потрясающие хроники жизни суперинтеллекту-
альной цивилизации, которая будет населять его миллио-
ны лет спустя после исчезновения последнего представи-
теля человечества.
Я прочел те главы нашей собственной истории, о суще-
ствовании которых не подозревает ни один из современных
исследователей. Большая часть всего этого была написана
на языке иероглифов, который я довольно быстро освоил с
помощью специальных учебных машин, — грамматические
формы здесь образовывались по принципу агглютинации
при структуре корневых систем, не имеющей аналогов в на-
шей лингвистике.
Многие тома были заполнены совершенно другими ви-
дами знаков, изученными мной точно таким же образом.
Попадались — хотя и редко — книги на знакомых мне язы-
ках. Большим подспорьем в моих занятиях были очень тол-
ковые картины и рисунки, помещенные как среди текста,
так и в отдельных к нему приложениях. Сколько помню, я
составлял описание своей жизни и своего времени на анг-
лийском языке. Из тех книг, что я читал, я по пробуждении
мог вспомнить лишь незначительные и бессмысленные об-
рывки иноязычных фраз, так легко дававшихся мне во сне,
но, независимо от этого, сама суть прочитанного нередко
оставалась в моей памяти.
Так я узнал — задолго до того, как наяву изучил сход-
ные случаи амнезии и древние мифы, от которых косвенно
брали начало все мои сны, — что окружавшие меня суще-
ства были величайшей в истории расой, подчинившей се-
бе время и рассылающей своих невидимых разведчиков
по всем эпохам и всем обитаемым мирам. Я узнал также,
что мой разум был перенесен сюда на тот срок, в течение
которого чужой разум будет владеть моим телом, и что
рядом со мной находилось немало таких же плененных
[ 448 ]
сознаний. Я даже как будто общался — на щелкающем
языке Великой Расы — с другими пленниками из разных
областей Галактики и, прежде всего, нашей Солнечной
системы.
Там был один разум с планеты, известной нам как Ве-
нера, которому суждено будет жить еще в очень и очень
далеком будущем, и другой — с одного из спутников Юпи-
тера, — живший шесть миллионов лет назад. Из числа зем-
ных обитателей мне встречался один, представлявший кры-
латую звездоголовую полурастительную расу, господство-
вавшую в Антарктике в эпоху палеогена; трое — от живших
на Крайнем Севере покрытых густым мехом предшествен-
ников человека, поклонявшихся богу Тзаттогуа; один — от
совсем уж чудовищной расы чо-чо; трое — от паукообраз-
ной цивилизации, населявшей Землю в позднейший период
ее существования; пятеро — от тех жесткокрылых тварей,
что придут на смену человечеству и станут в свое время
объектом массового переноса сознаний Великой Расы, ког-
да та столкнется с угрозой гибели; встречал я и представи-
телей собственной расы.
Я общался с сознанием Юанг-Ли, философа, который
будет жить около 5000 года н. э. в жестокой империи Цан-
Чан; с одним из полководцев большеголовых темнокожих
людей, владевших югом Африки за пятьдесят тысячелетий
до Христа; с Бартоломео Корци, флорентийским монахом
из двенадцатого столетия; с королем Ломара, правившим
своей жуткой полярной страной за сто тысяч лет до со-
крушительного нашествия с Запада низкорослых желтых
инутов.
Я беседовал с сознанием Нуг-Зота, колдуна, возглав-
лявшего черных завоевателей в шестнадцатом тысячеле-
тии нашей эры; с римлянином по имени Тит Цемпроний
Блэз, квестором времен Суллы; с Хефнесом, египтянином
из эпохи Четырнадцатой династии, поведавшим мне страш-
ную тайну Ньярлатотепа; со жрецом периода расцвета Ат-
лантического царства; с Джеймсом Вудвиллом, джентльме-
ном из Суффолка, свидетелем бурной кромвелевской эпохи;
с придворным астрономом доинкского Перу; с австралий-
15 Грезы в ведьмовском доме [ 449 ]
ским физиком Нэвелом Кингстон-Брауном, который умрет
в 2518 году; с великим магом страны Ыхе, бесследно ис-
чезнувшей в Тихом океане; с Теодотидом, греко-бактрий-
ским чиновником из третьего века до нашей эры; с пожи-
лым французом Пьером-Луи Монтенем, современником Лю-
довика XIII; с Кром-Йа, киммерийским вождем, жившим
за пятнадцать тысяч лет до нашей эры, — и еще со многи-
ми другими, кого я не берусь уже перечислять.
Каждое утро я просыпался в холодном поту и не раз
после того пробовал, опираясь на данные современной на-
уки, решить этот вопрос радикально: либо полностью оп-
ровергнуть, либо подтвердить реальную значимость своих
снов, но тогда все наши традиционные понятия о ходе ис-
тории предстали бы в совершенно ином, слишком уж фан-
тастическом свете.
Я не мог не содрогнуться при одной только мысли о
тайнах, скрывавшихся в нашем прошлом, и об опасностях,
подстерегающих нас в будущем. Многое из того, что я узнал
от существ, чьи расы придут на смену человечеству, я до
сих пор не решаюсь опубликовать.
После исчезновения людей господство на планете пе-
рейдет к могущественной цивилизации насекомообразных,
в тела которых и переселятся лучшие умы Великой Расы,
когда их старший мир окажется на пороге ужасающей ка-
тастрофы. Позднее, когда жизненный цикл Земли будет на
исходе, они вновь переместятся во времени и пространст-
ве, захватив похожие на луковицы тела растительных су-
ществ на Меркурии. Но и после их ухода на Земле еще
будут существовать разумные расы; отчаянно цепляясь за
остывающую планету и проникая все глубже в земные недра,
они продержатся вплоть до ее неизбежного окончательно-
го разрушения...
Между тем в снах я все еще продолжал писать труд о
своем времени — отчасти по собственной воле, а отчасти
подгоняемый обещаниями расширить доступ к архивам и
предоставить свободу передвижения по населенным райо-
нам планеты. Главное хранилище знаний, по заказу кото-
рого я выполнял эту работу, находилось глубоко под зем-
[ 450 ]
лей в самом центре города. Это грандиозное сооружение
намного превосходило по прочности своих конструкций
все иные созданные Великой Расой и было рассчитано на
то, чтобы пережить любые природные катаклизмы.
Все, что было записано на больших листах плотного и
очень крепкого материала, сделанного на основе волокон
целлюлозы, переплеталось в книги, которые хранились каж-
дая в отдельном ящике или контейнере из сравнительно
легкого нержавеющего металла; на крышке его в обрамле-
нии сложных геометрических узоров помещалось название
книги, написанное на языке Великой Расы.
Контейнеры располагались в строгом порядке в особых
прямоугольной формы камерах, изготовленных из того же
металла, и запирались хитроумной системой поворотов ша-
рообразной дверной ручки. Моей рукописи было выделено
свое место среди позвоночных — эта секция предназнача-
лась для человеческой расы, а также для мохнатых гипер-
борейцев и разумных рептилий, непосредственно предва-
рявших нас в роли хозяев планеты.
Ни разу ни один из снов не дал мне полной картины
прожитого от начала и до конца дня. Видения появлялись
разорванными фрагментами вне всякой хронологической
последовательности. Например, я имел очень смутнее пред-
ставление об условиях своей жизни в мире снов, хотя я
как будто припоминал большую каменную комнату, кото-
рая считалась моей собственной. Постепенно все ограниче-
ния, наложенные на меня как на пленника, исчезали; в не-
которых снах я совершал поездки по дорогам, проложенным
сквозь густые джунгли, осматривал странные города и да-
же пытался обследовать развалины громадных темных со-
оружений, перед которыми Великая Раса испытывала какой-
то необъяснимый страх. Были также длительные плавания
на больших многопалубных кораблях, обладавших удиви-
тельной быстроходностью, и полеты над дикими необитае-
мыми районами в закрытых воздушных аппаратах, поднима-
емых и движимых силой электромагнитного отталкивания.
На отдаленных берегах широкого теплого океана также
находились города Великой Расы, а на одном из континен-
[451 ]
тов я увидел примитивное поселение черноголовых кры-
латых созданий, которым суждено было владеть планетой
после того, как Великая Раса перенесет свои сознания в
будущее, спасаясь от какой-то неотвратимой катастрофы.
Равнинный характер местности и обилие пышной расти-
тельности были преобладающими элементами любого здеш-
него пейзажа. Холмы, низкие и весьма редкие, обычно вы-
казывали признаки вулканической активности.
Об увиденном мною животном мире я мог бы написать
целые тома. Вся фауна пребывала в своем естественном
состоянии, поскольку техническая цивилизация Великой
Расы давно уже отказалась от домашних животных, а пи-
ща ее была либо растительного, либо синтетического про-
исхождения. Неуклюжие массивные чудовища тяжело пе-
редвигались по заболоченным джунглям, летали в насы-
щенном воздухе или плавали в морях и озерах; среди них
я узнавал прототипы многих более поздних видов — дино-
завров, птеродактилей, ихтиозавров, лабиринтодонтов, пле-
зиозавров и прочих, известных мне по учебникам палеон-
тологии. Птиц или млекопитающих я не встречал ни разу.
Поверхность земли и болота кишели змеями, ящерица-
ми и крокодилами, в густых зарослях тучами роились на-
секомые. Далеко в стороне от морского побережья неизвест-
ные, так и не увиденные мною твари выбрасывали огром-
ные пенистые фонтаны в набухшее низкими тучами небо.
Однажды мне довелось опуститься в океанские глубины в
гигантской подводной лодке, и я при свете прожекторов
наблюдал морских обитателей ужасающих размеров и об-
лика. Я видел также развалины давно затонувших городов
и множество представителей самых разных форм подвод-
ной жизни — криноидей, брахиоподов, кораллов и рыбо-
образных.
Что касается физиологии, психологии, быта, нравов и
подробностей исторического развития Великой Расы, то
здесь мои сны были крайне скупы на информацию, и мно-
гие из упоминающихся ниже фактов были почерпнуты мною
скорее из старых легенд и описаний других случаев амне-
зии, чем из моих сновидений.
I 452 ]
Дело в том, что мои исследования со временем нагнали,
а по многим направлениям и опередили сновидения, так
что нередко какой-нибудь из фрагментов сна еще до своего
появления был мне знаком по изучаемым материалам. Это
окончательно утвердило меня в мысли, что псевдовоспо-
минания обязаны своим происхождением как моим ны-
нешним занятиям, так и аналогичному поиску, проведен-
ному много раньше моей второй личностью.
Время действия моих снов отстояло от современной
эпохи примерно на 150 000 000 лет, когда палеозойская эра
начала сменяться мезозоем. Существа, чьи тела были на-
делены разумом Великой Расой, не оставили после себя
никакой — по крайней мере никакой известной науке —
ветви земной эволюции. Это был обособленный от всех
прочих, весьма однородный по своему составу органичес-
кий тип, совмещавший элементы растительного и живот-
ного миров.
Уникальная структура их клеток практически исклю-
чала какие-либо проявления усталости и полностью уст-
раняла потребность в сне. Пища, усваиваемая ими через
красные раструбы на конце одного из четырех больших
отростков, всегда была в полужидком виде и по многим
параметрам резко отличалась от пищи других известных
нам живых организмов.
Из числа имевшихся у них чувств нам были известны
лишь два — зрение и слух, органами последнего были на-
поминавшие цветочные бутоны выступы на их головах.
Кроме того, они обладали многими другими недоступны-
ми для нашего восприятия чувствами, — даже находясь в
их теле, плененное сознание не могло толком разобраться
с этими ощущениями. Расположение их глаз значительно
увеличивало круг обзора по сравнению с человеком. Кровь
их напоминала по виду густой темно-зеленый гной.
Не различаясь по половому признаку, они воспроизво-
дились через семена или споры, висевшие гроздьями в ниж-
ней части их туловища и развивавшиеся только будучи
погруженными в воду. Для выращивания молодых особей
использовались специальные неглубокие цистерны. Учи-
[ 453 ]
тывая большую продолжительность их жизни — обычно
четыре—пять тысячелетий, — размножение производилось
в весьма ограниченных количествах.
Особи, имевшие явные отклонения в развитии, подвер-
гались немедленной ликвидации сразу по обнаружении де-
фекта. Заболевание или близость смерти распознавались —
за отсутствием чувств осязания и физической боли — ис-
ключительно по визуальным симптомам.
Мертвые тела сжигались с почестями и в торжественной
обстановке. Порой, как я уже отмечал, какой-нибудь из вы-
дающихся умов избегал смерти, проецируя себя в будущее;
однако подобные случаи были немногочисленны. Когда же
это происходило, то с прибывшим на его место пленником
обращались самым лучшим образом вплоть до смерти его
новой телесной оболочки, к которой он так и не успевал
привыкнуть.
В целом Великая Раса представляла собой единую на-
цию — свободное объединение или союз — с общими ин-
ститутами управления; правда, административно они де-
лились еще на четыре особых самоуправляющихся регио-
на. Политическая и экономическая система в каждом из
них была некой разновидностью социал-фашизма, с рацио-
нальным распределением основных ресурсов и стоявшим
у власти Государственным советом, в выборах которого
принимали участие все прошедшие особый образователь-
ный и психологический ценз. Семейной организации как
таковой у них не было, хотя родственные связи признава-
лись и родители обычно принимали участие в воспитании
своих отпрысков.
Сходство с человеческим складом психики и обществен-
ными установлениями можно было заметить прежде всего
в тех областях, где дело касалось либо чисто абстрактных
понятий, либо же, наоборот, вещей сугубо материальных,
характерных для всех вообще форм органической жизни.
Еще одним — хотя и не очень существенным — источником
сходства было сознательное заимствование, ибо Великая
Раса, исследуя будущее, копировала все, что казалось ей
полезными и применимым к условиям ее бытия.
[454 1
Автоматизированная промышленность не требовала к
себе большого внимания со стороны граждан, оставляя им
много свободного времени для занятий на интеллектуаль-
ном и эстетическом поприщах. Наука у них достигла не-
бывалого уровня развития, искусство превратилось в не-
обходимый элемент жизни, хотя в тот период, к которому
относились мои сновидения, оно уже прошло свой зенит.
Технический прогресс стимулировался постоянной борь-
бой за выживание и необходимостью поддерживать функ-
ционирование хозяйства огромных городов в условиях по-
вышенной геологической активности.
Преступления были крайне редки; не последнюю роль
в этом играла исключительно эффективная полицейская
служба. Виды наказаний варьировались от лишения при-
вилегий и заключения в тюрьму до смертной казни или
полной эмоциональной ломки сознания и никогда не при-
менялись без предварительного тщательного расследова-
ния всех мотивов преступления.
Войны, в последние несколько миллионов лет бывшие
в основном гражданскими, порой велись и против внеш-
них врагов — неимоверно расплодившихся рептилий, аг-
рессивных восьминогих пришельцев или против крылатых
звездоголовых существ Старой Расы, все еще обитавших
в Антарктике. Случаясь не так уж часто, войны, однако,
имели очень тяжелые и разрушительные последствия. Ог-
ромная армия, оснащенная мощным электрическим ору-
жием, постоянно держалась в боевой готовности на тот
особый случай, о котором они не любили упоминать и
который был явно связан со страхом, испытываемым ими
вблизи руин черных, лишенных окон зданий и опечатан-
ных люков на самых нижних подземных ярусах их городов.
О причинах этого страха не говорилось вслух — разве
что украдкой, этаким квазишепотом. Любые более-менее
конкретные упоминания о базальтовых руинах и таинст-
венных люках были изъяты из общедоступных книг. Это,
похоже, была единственная закрытая для обсуждения те-
ма, непосредственно связанная с какой-то жестокой борь-
бой в прошлом и ужасной трагедией, ожидавшей Великую
1 455 ]
Расу в будущем, — трагедией, которая однажды вынудит
ее спешно перебросить лучшую часть своих сознаний на
много миллионов лет вперед.
Расплывчатые и фрагментарные — как и вообще все
сведения, полученные мною из снов и легенд — касательст-
ва до этого вопроса очень мало его проясняли. В древних
мифах он явно был обойден стороной — не исключено, что
все соответствующие ссылки были позднее попросту удале-
ны. Мои сны, а равно и описания других видений содержа-
ли лишь слабые туманные намеки, поскольку сами предста-
вители Великой Расы никогда не обращались в разговорах
к данной теме, и, таким образом, единственным источником
информации были другие, более наблюдательные и догад-
ливые особи из числа пленных сознаний.
Согласно этим отрывочным сведениям, причиной всех
страхов являлась некая древнейшая раса отчасти напоми-
навших полипы существ, прибывших из далекой чужой
вселенной и владевших Землей и тремя другими планетами
Солнечной системы около шестисот миллионов лет назад.
Их нельзя было назвать полностью материальными — в на-
шем понимании материи; по типу своего сознания и спосо-
бам восприятия они разительно отличались от любого из
земных организмов. Например, у них не было такой кате-
гории, как зрение, — существующий в их сознании мир яв-
лял собой странную невизуальную систему образов. Они,
однако, были материальны в достаточной степени для того,
чтобы пускать в ход вполне вещественные средства в тех
областях космоса, где эти средства имелись в наличии; кро-
ме того, они нуждались в постоянном жилище, пусть даже
и несколько своеобразного характера. Хотя чувства их мог-
ли проникать сквозь любые физические преграды, матери-
альные элементы их существа были на это не способны;
уничтожить их можно было только воздействием некото-
рых видов электрической энергии. Несмотря на отсутствие
крыльев и иных специальных приспособлений, они могли
свободно перемещаться по воздуху. Особая структура со-
знания этих тварей исключала возможность проецирования
на них разума Великой Расы.
[ 456 ]
Появление их на Земле сопровождалось строительством
городов, почти сплошь состоявших из мощных базальтовых
башен безо всяких намеков на окна, и безжалостным ис-
треблением всех попадавшихся на их пути живых созданий.
Такова была ситуация на тот момент, когда массовый разум
Великой Расы перенесся сюда через бесчисленное множе-
ство галактик из своего мрачного темного мира, известно-
го — если верить далеко не бесспорным Эльтдонским таб-
лицам — под названием Йит.
Новые пришельцы довольно быстро изобрели средст-
во борьбы со свирепыми существами, прежде безнаказанно
терроризировавшими обитателей планеты, и сумели загнать
их в глубь земли, где те еще раньше создали обширные сис-
темы искусственных пещер и ходов, являвшихся частью их
жилого пространства. Затем все выходы из подземного ми-
ра были наглухо закрыты и опечатаны, а Великая Раса за-
владела исполинскими городами своих предшественников,
сохранив в неприкосновенности некоторые из древних ба-
зальтовых сооружений, — основой для такого решения по-
служил скорее странный суеверный ужас, нежели нарочи-
тое равнодушие либо научный или исторический интерес.
Прошло много миллионов лет до той поры, когда вновь
начали появляться зловещие признаки усиления и возрас-
тания численности существ, скрывавшихся в подземных
глубинах. Время от времени случались внезапные нападе-
ния, страшные и отвратительные следы которых не оставля-
ли сомнений в их авторстве. Обычно это происходило в не-
больших уединенных поселениях Великой Расы или в раз-
валинах оставшихся заброшенными древних городов, то
есть в местах, где выходы из-под земли не были надежно
перекрыты или не охранялись.
После этого был принят ряд дополнительных мер: в
частности, были замурованы почти все выходы, за исклю-
чением нескольких люков, сохраненных в стратегических
целях и находившихся под контролем специальных воин-
ских частей.
Последствия упомянутых вылазок на поверхность ока-
зались гораздо более серьезными, чем можно было ожидать,
[ 457 ]
ибо они наложили отпечаток на психологию Великой Расы
в целом. Этим и объясняется тот откровенный страх, с ко-
торым ее представители встречали любое упоминание о та-
инственных созданиях, внешний облик которых так и ос-
тался для меня загадкой. Ходили неясные слухи о их чудо-
вищной пластичности, об умении временно становиться
невидимыми, кое-кто приписывал им способность вызывать
и направлять движение ураганов. Первым признаком их по-
явления считались странные свистящие звуки, а в тех мес-
тах, где они побывали, позднее нередко находили внуши-
тельных размеров отпечатки ног с пятью круглыми пальца-
ми по периметру.
Ни для кого не являлось секретом, что ужасная катастро-
фа, ожидавшая в будущем их цивилизацию,— та самая ката-
строфа, что однажды вынудит их лучшие умы искать спасе-
ния за гранью времен в новых, чужих им телесных формах,—
будет самым прямым образом связана с последним и на сей
раз успешным выходом на поверхность древнейшей расы.
Мысленные проекции в будущее позволили предвидеть
неизбежную трагедию, и Государственный совет постано-
вил, что все граждане, способные к переносу своего созна-
ния, должны будут воспользоваться этой возможностью.
У всех остальных шансов спастись не было — они знали,
что это нападение явится скорее актом мести, нежели по-
пыткой вновь завладеть верхним миром, ибо исследования
позднейшей истории выявили множество возникавших и
исчезавших цивилизаций, которые вообще ни разу за весь
период своего существования не приходили в столкнове-
ние с тварями из подземного мира. Возможно, эта злове-
щая раса в конце концов предпочла глубокие земные недра
переменчивой и неспокойной поверхности, тем более что
свет как таковой не имел для нее никакого значения. Воз-
можно также, силы их с течением времени убывали. По
крайней мере, удалось установить, что подземные обитате-
ли окончательно вымрут еще до наступления эры постче-
ловеческой насекомообразной цивилизации, которой суж-
дено будет стать объектом массового вторжения уцелев-
ших сознаний.
1458 1
Пока же Великая Раса сохраняла бдительность, посто-
янно держа наготове оружие и всячески избегая затрагивать
страшную тему в своих разговорах и записях. И все это вре-
мя тень ужаса и обреченности лежала на запечатанных под-
земных люках и мрачных слепых башнях, возвышавшихся
здесь и там среди оживленных пока еще городов.
V
Таким был этот мир, каждую ночь являвшийся мне в
беспокойных мучительных снах. Я не берусь в точности
передать на бумаге все неуловимо тревожные ощущения,
порождаемые моей псевдопамятью.
Как я уже отмечал, основательное изучение данного
предмета помогло найти ему рациональное психологическое
объяснение, выработав нечто вроде иммунитета, который с
течением времени еще более укрепился за счет такого не-
маловажного фактора, как сила привычки. Хотя это средство
не могло полностью уберечь меня от изредка повторявшихся
приступов страха, в целом после 1922 года я чувствовал себя
значительно лучше, вел нормальный образ жизни, много ра-
ботал, не забывая при этом следить за своим здоровьем.
Спустя еще несколько лет я пришел к убеждению, что
мой опыт — включая также описания сходных случаев бо-
лезни и соответствующие детали фольклора — должен быть
обобщен и опубликован, что может оказаться неплохим под-
спорьем для студентов, всерьез интересующихся психоло-
гией. Тотчас взявшись за дело, я подготовил серию статей, в
которых достаточно сжато передал суть своей теории, прило-
жив к этому ряд собственноручных набросков пейзажей, жи-
вых существ, декоративных мотивов и иероглифов, сделан-
ных мною на основании всего увиденного в снах.
Статьи эти печатались на протяжении 1928—1929 го-
дов в нескольких номерах «Журнала Американского пси-
хологического общества», но не привлекли к себе особенно
большого внимания. Я же все эти годы продолжал запи-
сывать содержание своих снов, несмотря на то что расту-
1 459 1
щая кипа дневников начала уже причинять мне определен-
ные неудобства.
Десятого июля 1934 года я получил письмо, которое мне
переслали из Психологического общества и которое положи-
ло начало кульминационной фазе всей этой безумной исто-
рии. На конверте стоял штемпель: «Пилбарра, Западная Ав-
стралия», а подпись под обратным адресом принадлежала — я
специально навел справки — горному инженеру, пользовав-
шемуся в своих кругах весьма неплохой репутацией. Кроме
собственно письма в конверте оказалось несколько фотогра-
фий — все это вкупе произвело на меня ошеломляющее впе-
чатление, о котором читатель может хотя бы приблизительно
догадаться, ознакомившись с прилагаемым ниже текстом.
Сперва я, сказать по правде, отнесся к этому с известной
долей скептицизма, ибо, даже и предполагая, что в основе
некоторых древних легенд могут лежать вполне реальные
факты, я все же не был готов ко встрече с осязаемыми сви-
детельствами существования этого мира, порожденного, ка-
залось бы, моим больным воображением. Сильнее всего на
меня подействовали фотографии, подлинность которых не
вызывала ни малейших сомнений, — я увидел лежащие сре-
ди песков огромные, наполовину уже разрушившиеся под
влиянием ветров, воды и солнца каменные блоки с харак-
терным изгибом верхней плоскости и соответствующей по
форме выемкой в ее нижней части.
Разглядывая снимки через увеличительное стекло, я сре-
ди множества трещин и выбоин обнаружил следы хорошо
мне знакомых рисунков и иероглифов — тех самых, что поч-
ти каждую ночь появлялись в моих сновидениях!
Но вот письмо, пусть оно говорит само за себя:
«49 Дампир-стрит, Пилбарра, Зап. Австралия,
18 мая 1934 года
30 Е. 41-я стрит, Нью-Йорк, США.
В Американское психологическое общество для передачи
профессору Н. У. Пизли
Уважаемый сэр!
Недавний разговор в Перте с доктором Е. М. Бойли и не-
сколько журналов с вашими статьями, которые он мне только
что переслал, навели меня на мысль обратиться к вам с этим
[ 460 ]
письмом. Речь пойдет об одной интересной находке в Большой
Песчаной пустыне к востоку от наших золотоносных месторож-
дений. Находка эта, как мне кажется, имеет определенное отно-
шение к изложенным вами оригинальным легендам о древних
каменных городах, стены которых украшались особыми геомет-
рическими узорами и иероглифическими письменами.
Среди местных туземцев издавна ходили разговоры о „боль-
ших камнях с рисунками", вызывавших у них суеверный страх.
Они обычно связывали эти камни со своими традиционными
мифами о Буддайе, гигантском старике, который вот уже много
веков спит, положив голову на руку, глубоко под землей, но
однажды обязательно проснется и проглотит весь этот мир вмес-
те с его обитателями.
Мне также приходилось слышать старые полузабытые сказки
об огромных подземных домах из камня, где коридоры все время
спускаются вниз и где с людьми происходят страшные и непонят-
ные вещи. Туземцы рассказывают, что когда-то давно несколько
воинов, спасаясь бегством от врагов, проникли внутрь одного из
таких домов, но никто из них не возвратился обратно, а из-под
земли вскоре начали дуть страшные ветры, не подпускающие лю-
дей к тому месту. Впрочем, я никогда особенно не прислушивался
к словам этих примитивных дикарей.
Но сейчас разговор о другом. Два года назад, проводя изыс-
кания в пятистах милях к востоку от разрабатываемых ныне
месторождений, я наткнулся среди пустыни на остатки какого-то
древнего строения, сложенного из каменных блоков, каждый раз-
мером примерно 3x2x2 фута.
Сперва я не нашел на них рисунков, о которых говорили
туземцы, но, приглядевшись, вскоре смог различить на фоне от-
метин, оставленных временем и непогодой, линии явно искусст-
венного происхождения, складывавшиеся в оригинальный узор.
Всего я насчитал над поверхностью песка более тридцати таких
блоков, расположенных в пределах круга диаметром около чет-
верти мили.
Я внимательно обследовал близлежащую местность и опре-
делил координаты этой точки с помощью своих инструментов.
Я также сфотографировал десять или двенадцать блоков, сохра-
нившихся лучше других, каковые снимки и прилагаю к своему
письму.
Сообщение о моем открытии тогда же было направлено влас-
тям в Перте, но там оно никого не заинтересовало.
Некоторое время спустя я познакомился с доктором Бойли
и как-то раз во время беседы упомянул о странных камнях. Док-
тор был знаком с вашими статьями в „Журнале Американского
психологического общества" и пришел в чрезвычайное волнение,
увидев сделанные мною снимки. Он сказал, что стиль каменной
[461 ]
кладки и узоры на ней очень напоминают описания ваших снов
и приведенные вами отрывки из древних легенд.
Он собирался связаться с вами лично, но некоторые обстоя-
тельства этому помешали. Однако он не забыл переслать мне
большую часть журналов с вашими статьями, в которых я нашел
изображения уже знакомых мне архитектурных деталей. В этом
сходстве вы можете убедиться сами, стоит лишь взглянуть на
снимки. Дальнейшие пояснения вы получите непосредственно от
доктора Бойли.
Я прекрасно понимаю, какое огромное значение имеет для вас
это открытие. Несомненно одно — мы встретились со следами не-
известной цивилизации, намного более древней, чем все доселе
известные, и, вероятно, послужившей прообразом для изучаемых
вами старинных легенд.
Как горный инженер, я обладаю кое-какими познаниями в об-
ласти геологии, но в данном случае могу лишь утверждать, что
возраст этих каменных блоков является воистину пугающим. Они
вытесаны в основном из гранита либо песчаника, хотя по крайней
мере один из них изготовлен из какой-то разновидности цемента
или бетона.
Над камнями основательно потрудились не только ветер и
солнце, но и вода — тому есть очевидные свидетельства. Отсю-
да можно заключить, что опускание на дно океана и повторное
поднятие настоящего участка суши происходило уже после того,
как были воздвигнуты эти стены. Сотни тысяч, миллионы лет —
я боюсь даже думать о сроках.
Учитывая проделанную вами огромную работу по исследова-
нию древних легенд и всех связанных с ними необычайных об-
стоятельств, я не сомневаюсь в том, что вы пожелаете лично
возглавить экспедицию в пустыню для проведения археологичес-
ких раскопок. Мы с доктором Бойли готовы участвовать в этой
экспедиции, если вы — либо какая-нибудь известная вам орга-
низация — обеспечите ее финансирование.
Я могу найти с десяток человек для земляных работ — от
туземцев здесь проку не будет, ибо они категорически отказыва-
ются даже приближаться к развалинам, испытывая перед ними
какой-то маниакальный страх. Ни Бойли, ни я никому больше
не сообщали об этом деле, справедливо полагая, что первенство
и честь открытия должны принадлежать именно вам.
Добраться туда из Пилбарры можно за четыре дня на вездехо-
де — этот вид транспорта нам будет необходим. Место это ле-
жит юго-западнее известного маршрута, проложенного в 1873 го-
ду Варбуртоном, и примерно в ста милях на юго-восток от Джо-
анна-Спринг. Часть пути удобнее проделать пароходом вверх по
реке Де-Грей, вместо того чтобы стартовать из Пилбарры, — впро-
чем, все эти варианты могут быть рассмотрены позднее.
[ 462 ]
По моим расчетам, каменные руины находятся в точке с коор-
динатами 22 градуса 3 минуты 14 секунд южной широты и 125 гра-
дусов 0 минут 39 секунд восточной долготы. Климат там резко тро-
пический, а условия пустыни крайне неблагоприятны для жизни.
Надеюсь на скорое получение ответа и готов способствовать осу-
ществлению любого предложенного вами плана действий. После
знакомства с вашими статьями я полностью осознаю исключитель-
ную важность этого открытия. Несколько позже вы получите пись-
мо и от доктора Бойли. Если потребуется наладить более оператив-
ное сообщение, можно будет заменить телеграфную связь через
Перт прямой радиосвязью.
В ожидании скорейшего ответа с совершенным почтением
Роберт Б. Ф. Маккензи».
Ближайшие последствия получения этого письма нашли
достаточное отражение в прессе. Мискатоникский универси-
тет охотно пошел мне навстречу в вопросах финансирования
экспедиции, а мистер Маккензи и доктор Бойли показали се-
бя людьми незаменимыми на ее австралийском этапе. В сво-
их заявлениях и интервью мы старательно обходили некото-
рые подробности, имевшие отношение к цели нашего пред-
приятия, прекрасно сознавая, как много лишних помех могут
создать нам падкие до сенсаций бульварные писаки. В ре-
зультате этих усилий вся попавшая в газеты информация но-
сила вполне нейтральный характер — сообщалось лишь о на-
мерении отыскать какие-то руины в пустынях Австралии,
а также о ходе подготовки экспедиции.
Среди прочих меня вызвались сопровождать мои кол-
леги — профессор Уильям Даер, возглавлявший Мискато-
никскую антарктическую экспедицию в 1930—1931 годах,
Фердинанд С. Эшли с кафедры античной истории и Тай-
лер М. Фриборн с кафедры антропологии, а также мой сын
Уингейт.
Роберт Маккензи приехал в Аркхем в начале 1935 года
и принял участие в подготовительных работах. Это был
человек лет пятидесяти, весьма приятный в обхождении,
прекрасно образованный и — что самое главное — имею-
щий большой опыт путешествий в австралийских пусты-
нях. Он сообщил, что в Пилбарре нас уже ждут несколько
вездеходов; кроме того, имелась договоренность о фрахте
[ 463 ]
небольшого речного парохода. Мы располагали всеми не-
обходимыми средствами и инструментами для проведения
археологических раскопок в соответствии с требованиями
современной науки.
Двадцать восьмого марта 1935 года экспедиция поки-
нула Бостон на борту старого, страдавшего хронической
одышкой парохода «Лексингтон». Впереди нас ожидало дол-
гое плавание через Атлантику и Средиземное море, затем
через Суэцкий канал и Красное море в Индийский океан.
Едва показавшись на горизонте, низкий песчаный берег
Западной Австралии поверг меня в состояние мрачной деп-
рессии, которая только усилилась при виде окруженного
отвалами пустой породы пыльного шахтерского городка,
где мы сделали последнюю остановку перед броском в глубь
пустыни.
Встретивший нас доктор Бойли оказался немолодым
уже человеком и очень интересным собеседником — я и
мой сын нередко вступали с ним в продолжительные дис-
куссии по разным проблемам психологии, чрезвычайно его
занимавшим.
Со смешанным чувством тревожного беспокойства и
надежды наш отряд, состоявший из восемнадцати человек,
продвигался все дальше на запад по уже совершенно без-
людной местности. В пятницу тридцать первого мая мы
переехали вброд один из притоков реки Де-Грей; впереди,
сколько хватало глаз, лежал голый — только песок и ска-
лы — угрюмый пейзаж. Все это время я безуспешно пы-
тался подавить в себе страх, нараставший по мере прибли-
жения к цели нашего путешествия и усугублявшийся снами
и псевдовоспоминаниями, которые с каждой ночью замет-
но набирали силу.
Впервые мы увидели один из каменных блоков в по-
недельник третьего июня. Не могу передать то ощущение,
с каким я прикоснулся — в реальной действительности —
к огромному куску гранита, во всех деталях схожему с
элементами циклопических стен, столько раз являвшихся
мне в сновидениях. На камне явно проступали следы рез-
ных украшений, — руки мои дрожали, дотрагиваясь до этих
[ 464 ]
линий, в которых я безошибочно узнавал криволинейные
иероглифы, вернувшиеся в мой мир со страниц древних
мифов и из многолетних ночных кошмаров.
После месяца раскопок мы выявили уже 1250 блоков, на-
ходившихся в различных стадиях разрушения. Большинство
из них представляли собой монолиты с одним и тем же типич-
ным изгибом верхней и нижней плоскостей. Реже попадались
небольшие плоские плиты квадратной или восьмиугольной
формы — вроде тех, что покрывали полы и мощеные улицы в
моих снах, — или другие, особенно массивные, дугообразные
искривления которых позволяли предположить в них детали
арочных сводов здания или огромных полукруглых окон.
Чем глубже и дальше на северо-восток продвигались
раскопки, тем больше мы находили блоков, но при этом
не могли обнаружить хоть какую-нибудь систему в их рас-
положении. Профессор Даер был в совершенной растерян-
ности и не решался уже заводить разговор о возможном
возрасте этих руин, а Фриборну удалось найти следы некой
символики, отдаленно напоминавшей мотивы древнейших
папуасских и полинезийских легенд. Судя по состоянию
блоков и их разбросанности, здесь поработало не только
время, но и разрушительные силы природы, в том числе
грандиозные тектонические катаклизмы.
Мы имели в своем распоряжении аэроплан, и мой сын
Уингейт нередко совершал полеты на разной высоте, пы-
таясь разглядеть на поверхности песчаной пустыни очер-
тания других разрушенных строений — характерные по фор-
ме возвышенности или следы отдельно лежащих блоков.
Попытки эти в конечном счете были безрезультатными;
иной раз ему казалось, что он заметил нечто существенное,
но уже следующий полет полностью менял всю картину —
сказывалось постоянное движение песков.
Одно или два из этих его эфемерных открытий произ-
вели на меня странное и неприятное действие. Его описа-
ния неких линий и смутных контуров напомнили мне что-то
прежде прочитанное или увиденное во сне, но что именно —
я так и не смог угадать. Я чувствовал близость страшной
разгадки, и, занимаясь своими делами, время от времени
[ 465 ]
украдкой бросал взгляд в сторону уходившей за горизонт
бесплодной равнины.
Первая неделя июля принесла множество самых раз-
ных эмоций, связанных с дальнейшим продвижением рас-
копок в северо-восточном направлении. В первую очередь
это был страх, но было и любопытство, самым же удиви-
тельным был неоднократно повторявшийся эффект узна-
вания.
Пытаясь отделаться от этих назойливых ощущений, я
испробовал все известные мне психологические приемы и
средства, но не добился ни малейшего успеха. Меня часто
мучила бессонница, которой, впрочем, я был только рад,
ибо она укорачивала периоды ставших уже невыносимыми
сновидений. Я приобрел привычку совершать по ночам дли-
тельные прогулки в пустыне — обычно на север или севе-
ро-восток, куда меня, казалось, влекли какие-то таинствен-
ные силы.
Нередко во время этих прогулок я натыкался на вы-
ступающие из земли фрагменты древней кладки. Хотя ле-
жащие на поверхности блоки встречались здесь гораздо
реже, чем в месте начала раскопок, я был уверен, что внизу
мы найдем их в большом количестве. Здешний ландшафт
был не таким ровным, как в районе нашего лагеря, и почти
непрерывно дувшие ветры то и дело вносили в него свои
изменения, воздвигая или снося песчаные холмы, обнажая
одни и скрывая другие обломки каменных зданий.
Сам не знаю почему, я особенно настаивал на переносе
раскопок в это место, одновременно втайне опасаясь того,
что могло быть здесь обнаружено. Состояние моей нерв-
ной системы стремительно ухудшалось, но страшнее всего
было то, что я никак не мог выяснить настоящую причину
такой перемены.
В этом смысле весьма показательной была моя реакция
на одну из случайных находок. Произошло это одинна-
дцатого июля, в ясную лунную ночь, когда холодный се-
ребристый свет разливался по гребням песчаных дюн, на-
чисто лишая пейзаж его реального облика. Зайдя в этот
раз несколько дальше обычного и собираясь уже повора-
[ 466]
чивать к лагерю, я заметил впереди огромный камень, явно
отличавшийся от всех обнаруженных нами прежде. Рука-
ми отгребя с него песок, я нагнулся и внимательно осмот-
рел находку, добавив к лунной иллюминации свет своего
карманного фонаря.
В отличие от других блоков этот имел четкую прямо-
угольную форму без всяких впадин и выпуклостей и был
гораздо темнее цветом. На ощупь он больше напоминал
базальт, нежели гранит, песчаник или бетон, до сей по-
ры выступавшие в качестве местного строительного мате-
риала.
И вот тут я, словно повинуясь какому-то инстинкту,
внезапно поднялся с колен, повернулся и что было сил
бросился бежать в сторону лагеря. Это был совершен-
но бессознательный порыв, и, лишь остановившись перед
входом в свою палатку, я понял причину столь паничес-
кого бегства. Необычный темный камень являлся частью
того, что я не раз видел в снах и на что порой осторожно
намекали самые древние из известных мне мифов. Этот
блок некогда лежал в стене одного из базальтовых соору-
жений, наводивших невыразимый ужас на мифическую Ве-
ликую Расу, — одной из тех высоких слепых башен, кото-
рые были оставлены полуматериальными чудовищными тва-
рями, ушедшими в глубь земли, но способными в любой
момент прорваться наружу невидимым всесокрушающим
ветром.
Я не спал до самого утра и лишь с наступлением рас-
света осознал всю нелепость случившегося. Стоило ли так
пугаться, обнаружив материальное подтверждение собст-
венной теории, опиравшейся на древние легенды и сказа-
ния. На моем месте всякий другой исследователь был бы,
наоборот, воодушевлен и охвачен энтузиазмом.
За завтраком я рассказал остальным о своей находке,
после чего в сопровождении Даера, Фриборна, Бойли и
Уингейта отправился на то самое место. Здесь, однако, нас
ожидало разочарование. Ночной ветер полностью изменил
рельеф песчаных холмов, сделав повторные поиски камня
практически бесполезными.
[ 467 1
VI
Постепенно я приближаюсь к самой трудной части свое-
го повествования — трудной еще и потому, что я не могу
целиком поручиться за реальность изложенных в ней фак-
тов. Временами мне кажется, что все это не было галлюци-
нацией; но тогда происшедшее со мной приобретает воис-
тину грандиозное значение для всего человечества — имен-
но таким настроениям я и обязан тем, что пишу сейчас этот
отчет.
Мой сын, профессиональный психолог, прекрасно ос-
ведомленный обо всех связанных с этим делом обстоятель-
ствах, должен быть первым, кто прочтет и даст оценку
моему труду.
Для начала я намерен обрисовать чисто внешнюю сто-
рону происшедшего — так, как она представлялась людям,
все это время находившимся в лагере.
В ночь с семнадцатого на восемнадцатое июля я лег
раньше обычного, но не смог заснуть. Поднявшись около
одиннадцати часов, я выбрался из палатки и, как бывало
уже не раз, автоматически зашагал в северо-восточном на-
правлении. По выходе из лагеря мне попался навстречу
один из наших рабочих, австралиец по имени Таппер. Мы
молча кивнули друг другу и разошлись каждый в свою
сторону.
Небо было чистым от горизонта до горизонта, ущерб-
ный месяц разливал по пескам свой зловещий мертвенно-
белый свет. Было на удивление тихо — ни одного дунове-
ния ветра не замечалось и после, на протяжении пяти с
лишним часов, что подтвердили Таппер и другие не спав-
шие еще члены экспедиции, которые видели в лунном све-
те мою фигуру, быстро удалявшуюся на северо-восток по
голой песчаной равнине.
В половине четвертого утра яростный порыв ветра об-
рушился на лагерь, разбудив людей, сорвав и завалив три
палатки. Небо по-прежнему было ясным; светила луна. При
осмотре палаток обнаружилось мое отсутствие, но, зная о
моей привычке прогуливаться по ночам, никто особенно не
L 468 ]
встревожился. Только трое из наших людей — все трое ав-
стралийцы — почувствовали нечто странное и зловещее в
окружающей атмосфере.
Маккензи объяснил профессору Фриборну, что страх этот
передался людям от рассказов туземцев — последние нередко
распространялись о злых ветрах, в ясную погоду проносящих-
ся порой над этими районами пустыни. Ветры, по их словам,
вылетали из огромных каменных домов глубоко под землей,
где творились невероятные и ужасные вещи.
Около четырех часов буря прекратилась столь же вне-
запно, как и началась, оставив после себя измененный до
неузнаваемости ландшафт. В шестом часу, когда потуск-
невшая луна склонилась к западному горизонту, я наконец
появился в лагере — без шляпы и фонаря, в изодранной и
грязной одежде. Большинство людей уже вернулись на свои
койки, лишь профессор Даер с трубкой в зубах сидел пе-
ред входом в палатку. Увидев меня задыхающимся, обо-
рванным, с почти безумным выражением лица, он позвал
доктора Бойли, и они вдвоем уложили меня в постель.
Вскоре к ним присоединился и мой сын, разбуженный всей
этой возней; они дружно принялись уговаривать меня успо-
коиться и попытаться заснуть.
Но спать я не мог. Мое психологическое состояние было
совершенно необычным — никогда прежде я не испытывал
ничего подобного. В конце концов я потребовал, чтобы ме-
ня выслушали, и начал сбивчиво и путано описывать все со
мной происшедшее.
Я сказал им, что во время прогулки я почувствовал
усталость, прилег на песок и незаметно для себя задремал.
Тут мне и приснился самый ужасный сон из всех мною
виденных за эти годы. Когда же я был разбужен стреми-
тельно налетевшим бешеным порывом ветра, мои натяну-
тые до предела нервы не выдержали. Я в панике пустился
бежать наугад, не разбирая дороги, запинаясь, падая и раз-
рывая одежду о выступы полузасыпанных песком камен-
ных блоков, в результате чего и приобрел столь плачевный
вид. Должно быть, я проспал довольно долго, судя по то-
му, что сейчас было уже утро.
[ 469 ]
Я не вдавался в подробности относительно мною увиден-
ного — будь то наяву или во сне — и был крайне сдержан, ког-
да речь заходила на эту тему. Однако я заявил о необходимос-
ти изменить план дальнейших работ и настаивал на том, что-
бы не продолжать раскопки в северо-восточном направлении.
Аргументация моя была не очень-то убедительной — я
ссылался на постепенное уменьшение числа блоков, на не-
желание раздражать и пугать суеверных рабочих, на воз-
можное сокращение поступающих из колледжа средств и
на другие столь же нелепые и не относящиеся к делу вещи.
Как и следовало ожидать, никто не воспринял всерьез мои
слова, даже мой сын, который был заметно обеспокоен со-
стоянием моего здоровья.
Весь следующий день я провел в лагере или его окрест-
ностях, ни разу не приблизившись к месту проведения рас-
копок. Я решил как можно скорее возвратиться домой, по-
скольку не мог больше поручиться за свои нервы, и взял
с Уингейта обещание перевезти меня самолетом в Перт —
около тысячи миль на юго-запад отсюда — сразу же после
завершения им воздушной разведки того участка пустыни,
где я накануне провел ночь. Я рассуждал следующим об-
разом: если ему удастся обнаружить какие-либо признаки
того, что я видел ночью, я — невзирая на риск быть осме-
янным — категорически воспротивлюсь продолжению рас-
копок. В этом случае на моей стороне наверняка окажутся
рабочие, и без того уже напуганные зловещими предсказа-
ниями туземцев. Поддавшись на мои уговоры, сын вскоре
после обеда совершил облет указанного района, не найдя
там абсолютно ничего интересного.
Вновь повторилась та же история, что и с базальтовым
блоком,— движение песков начисто скрыло все следы. В тот
момент я даже пожалел, что утерял во время бегства одно ве-
щественное доказательство — сейчас я благословляю эту по-
терю, позволившую мне надеяться на иллюзорность моих
ночных впечатлений. Дай Бог, чтобы эта дьявольская бездна
никогда и ни перед кем больше не открылась.
Уингейт доставил меня в Перт двадцатого июля, отказав-
шись, однако, свернуть экспедицию и возвратиться в Амери-
[ 470 ]
ку вместе со мной. Он пробыл в городе до двадцать пятого,
дождавшись отплытия моего парохода. Сейчас, сидя в каюте
«Императрицы», я снова и снова обдумываю случившееся и
каждый раз прихожу к выводу, что по крайней мере он, мой
сын, должен знать все. Последующая судьба этих записок бу-
дет зависеть только от него.
В то же время в расчете на возможного постороннего
читателя, незнакомого с предысторией описываемых собы-
тий, я начал свое повествование издалека и вот только
теперь подхожу к рассказу о том, что я увидел за несколь-
ко страшных часов, проведенных в ту ночь за пределами
лагеря.
Влекомый, казалось, какой-то неумолимой силой, я шел
прямо на северо-восток по залитой лунным светом пусты-
не. То и дело мне попадались на глаза торчавшие из песка
обломки монументальных сооружений — свидетели неиз-
меримо далеких времен и канувших в вечность цивилиза-
ций. Один лишь вид этих чудовищных глыб действовал на
меня угнетающе; я постоянно возвращался мыслями к сво-
им снам, к дремучим легендам, служившим им первоосно-
вой, и к навязчивым страхам, которые порождала эта пус-
тыня в умах суеверных туземцев и даже многих местных
жителей из числа европейцев.
Я шел, не отклоняясь от взятого направления, как буд-
то имел впереди обозначенную кем-то цель; дикие фанта-
зии, неясные побуждения и обрывки псевдовоспоминаний
кружились в моей голове сплошным хороводом. Я думал
о странно знакомых мне очертаниях, увиденных однажды
моим сыном с воздуха, — я как будто нащупал дверцу в
глухой стене, перегораживавшей мою память, но чужая,
неведомая сила препятствовала моему проникновению в за-
претную область.
Ночь была тиха и неподвижна, мертвенно-бледные ва-
лы песка плавно опускались и поднимались передо мной,
как застывшие волны моря. Я продолжал двигаться строго
по прямой, а между тем призраки снов, возникая из глу-
бины моего сознания, выстраивали разбросанные по пус-
тыне обломки в ровные гладкие стены; бесконечные ком-
1471 1
наты и галереи гигантских доисторических зданий прохо-
дили перед моим затуманенным взором, резные символы
и иероглифы пытались мне что-то сказать на забытом язы-
ке Великой Расы.
Моментами мне казалось, что я вижу огромные кони-
ческие фигуры, деловито перемещающиеся по просторным
каменным залам, и тогда я не решался опустить глаза на
свое, быть может такое же безобразное, тело. Одновремен-
но я не переставал видеть бескрайнюю равнину, усеянную
останками древних монолитов; свет луны сливался со све-
том круглых кристаллических ламп, а над пейзажем пус-
тыни раскачивались ветви древовидных папоротников,—
сон и явь причудливо переплетались друг с другом.
Я не знаю, как долго я шел и насколько удалился от
лагеря к той минуте, когда впервые заметил множество
массивных блоков, обнаженных, вероятно, сильным днев-
ным ветром. Это было самое крупное из всех прежде най-
денных нами скоплений монолитов, один лишь вид его
мгновенно рассеял смыкавшийся вокруг меня мир фантас-
тических снов.
Я вновь находился среди ночной пустыни, свет луны
отбрасывал резкую тень от раскинувшихся передо мной
развалин. Я подошел ближе и осветил фонарем груду бло-
ков и более мелких фрагментов кладки, имевшую в плане
форму неправильного круга диаметром около сорока фу-
тов и высотой от двух до восьми футов.
Я сразу почувствовал, что эти камни чем-то отличают-
ся от прочих своих собратьев. Дело было не только в их
беспрецедентном количестве, но и в характере узоров, об-
наруженных мной на их поверхностях. Ни один из этих
блоков в отдельности не представлял собой ничего особо
замечательного, но, пробежав взглядом по всему уцелев-
шему ряду кладки, я уловил какой-то слабый проблеск,
какой-то импульс, пришедший из дальних областей моей
памяти.
Да, вот оно — уцелевший ряд кладки. Впервые я столк-
нулся с монолитами, находящимися в их изначальной по-
зиции, и смог убедиться в том, что элементы декоративно-
[ 472 ]
го оформления каждого из них являлись не чем-то вполне
автономным, а все в совокупности служили единому за-
мыслу своих создателей. Выбрав подходящее место, я вска-
рабкался наверх, по ходу дела очищая от песка отдельные
блоки и мучительно пытаясь вникнуть в содержание на-
чертанных на них линий и контуров, различных по форме,
размерам и стилю исполнения.
В конечном счете у меня начала возникать сложная под-
сознательная параллель между этими руинами с остатками
своеобразных иероглифических обозначений и некоторы-
ми из моих снов.
Я отчетливо представлял себе высоченный — до трид-
цати футов — и столь же широкий коридор, вымощенный
восьмиугольными плитами и накрытый мощным арочным
сводом. По правую сторону коридора располагался ряд ком-
нат, а в конце его одна из наклонных галерей плавными
кругами спускалась на нижние уровни.
Меня поразил характер информации, содержавшейся в
этих видениях, — он далеко выходил за рамки того, что
могли мне поведать реально существующие камни. Как я
узнал, что этот коридор находится где-то здесь, глубоко
под землей? Как я узнал, что позади меня должна быть
уходящая вверх наклонная галерея? И наконец, как я узнал,
что подземный переход к Большой колоннаде начинается
в левом конце коридора, лежащего на один уровень выше
моего?
Откуда я мог получить представление о том, что ма-
шинный зал и туннель, ведущий к центральным архивам,
расположены двумя уровнями ниже? Каким образом я мог
догадаться о наличии запечатанных металлическими поло-
сами люков на самом нижнем подвальном этаже? Столь
грубое вторжение мира моих снов в реальную действи-
тельность повергло меня в настоящий шок, я обливался
холодным потом и никак не мог унять нервную дрожь.
В следующий миг я уловил слабое дуновение холодно-
го воздуха, струившегося вверх из небольшого углубления
в центральной части руин. И вновь мои видения рассея-
лись, как туман, оставив меня наедине с пустыней, злове-
[ 473 ]
щим светом луны и мертвыми камнями вокруг. Теперь я
столкнулся со вполне реальным и осязаемым явлением;
этот поток воздуха мог означать только одно — внизу под
землей находилось какое-то значительное полое простран-
ство.
Тотчас же мне вспомнились рассказы туземцев об ог-
ромных таинственных домах, скрытых глубоко в недрах
земли, где рождаются свирепые ветры, несущие гибель всему
живому. Затем я почувствовал, как в мое сознание снова
начинают проникать образы из моих прошлых снов. Что
за место лежало внизу подо мной? Не был ли это и впрямь
тот самый источник, из которого некогда возникли древ-
ние мифы о Великой Расе, а позднее и мои псевдовоспо-
минания?
Сомнения мои были недолгими, ибо не только любо-
знательность и научное рвение, но и что-то еще, какая-то
чуждая воля подталкивала меня вперед, заставляла дви-
гаться почти автоматически, преодолевая возраставший с
каждой минутой страх. Засунув в карман фонарь, я с си-
лами, каких до сей поры в себе и не подозревал, припод-
нял и отодвинул в сторону огромный камень, а затем дру-
гой — навстречу сильнее потянуло влажным воздухом, резко
отличным от сухой атмосферы пустыни. Когда я убрал
последний обломок, который мог быть сдвинут с места,
открылась темная расселина, достаточно широкая для то-
го, чтобы в нее мог пролезть человек.
Я включил фонарь и, направив его луч в глубь отверс-
тия, увидел беспорядочное нагромождение камней, уходив-
шее вниз под углом примерно в 45 градусов. Между ним
и уровнем земли оказалось обширное пустое пространст-
во, ограниченное сверху полукруглым сводчатым потол-
ком. В это было трудно поверить, но под песками пустыни
сохранилась часть грандиозного каменного строения, ка-
ким-то чудом пережившего длинную цепь геологических
катастроф, сотрясавших нашу планету на протяжении мно-
гих сотен и даже тысяч веков.
Сейчас, оглядываясь назад, я не могу назвать свои тог-
дашние действия иначе, как безрассудными и безумными.
[ 474 ]
В самом деле, какой здравомыслящий человек решился бы
на спуск в неведомую подземную бездну, не приняв хотя
бы минимальных мер предосторожности, — а ведь в то вре-
мя никто из членов экспедиции не знал ни о сделанном
мною открытии, ни о моем местонахождении вообще. Вновь,
в который уж раз, я чувствовал себя лишь послушным
орудием, направляемым волей судьбы и не имеющим пра-
ва на собственный выбор.
Протиснувшись в отверстие, я начал спускаться вниз;
изредка — дабы не расходовать зря батареи — я включал
фонарь и в зависимости от характера очередного участка
склона двигался лицом вперед или же пятился на четве-
реньках, нащупывая ногой опору. Слева и справа в луче
фонаря я на довольно значительном удалении видел сло-
женные из мощных блоков стены. Впереди луч не встречал
никакой преграды, растворяясь в черной пустоте.
Не могу сказать точно, сколько времени занял мой
спуск, — все представления о реальных вещах отступили
куда-то на задний план под натиском фантастических об-
разов и невозможных, казалось бы, ассоциаций. Физичес-
кие ощущения напрочь отсутствовали, а ставшее уже при-
вычным чувство страха превратилось в некое подобие за-
стывшей уродливой маски, безучастно взирающей на меня
откуда-то извне.
Но вот наконец я достиг уровня пола, загроможденного
отвалившимися фрагментами каменной кладки и покры-
того слоем песка и всевозможных мелких осколков. По обе
стороны — на расстоянии тридцати футов друг от друга —
поднимались внушительные стены, высоко над головой за-
вершавшиеся сводчатым потолком. По всей длине стен тя-
нулись ряды иероглифов, значение и смысл которых я был
не в силах постичь.
Особенно меня впечатлил каменный свод этого поме-
щения. Верхняя его часть оказалась недосягаемой для све-
та карманного фонаря, но я смог разглядеть основание мо-
нументальных арочных перекрытий, потрясших меня сво-
им абсолютным сходством с некоторыми деталями моих
снов.
[ 475 1
Вверху за моей спиной слабое пятно лунного света обо-
значало далекий выход наружу. Я мельком отметил про
себя, что мне не следует упускать это пятно из виду, дабы
не заблудиться потом при возвращении. Медленно и осто-
рожно я продвигался вперед, придерживаясь левой сте-
ны, — путь по горизонтальному коридору оказался не ме-
нее трудным, чем предшествовавший ему спуск. В одном
месте я сдвинул в сторону несколько крупных глыб и от-
греб ногой каменную крошку, чтобы взглянуть на покры-
тие пола. Здесь я нашел то, что, в сущности, и ожидал, —
пол был вымощен плотно подогнанными друг к другу тя-
желыми восьмиугольными плитами.
Отступив на несколько шагов от стены, я внимательно
осмотрел ее при свете фонаря. Поверхность песчаника но-
сила явные признаки многолетнего воздействия воды, ко-
торая, однако, не смогла полностью уничтожить резные
узоры и надписи. Местами кладка была сильно поврежде-
на и расшатана, поневоле наведя меня на мысль о тех не-
многих уже веках, что смогут застать это древнее соору-
жение в его первозданном виде.
Но более всего меня тревожили иероглифы. Несмотря
на разрушительную работу времени и стихий, надписи при
близком рассмотрении были достаточно различимы и пол-
ностью, вплоть до мельчайших деталей, совпадали с теми,
что я видел в снах. Все прочие совпадения, касавшиеся
архитектурных элементов, при их безусловной неординар-
ности все же не выходили за рамки вероятного. Произведя
сильное впечатление на наших далеких предков, эти руи-
ны вполне могли найти отражение и в их мифологии, впо-
следствии ставшей предметом моих исследований в период
амнезии и породившей всю эту длинную цепь гипнотичес-
ких воспоминаний. Но как объяснить совершенное сход-
ство каждой линии, каждого ее изгиба и завитка, высечен-
ного на стенах подземного здания, с соответствующими
изображениями из вот уже многие годы преследовавших
меня снов? Возможно ли вообще столь .полное слияние
реальности и мысленных представлений о ней, получен-
ных самым косвенным образом?
[ 476 ]
А здесь не могло быть и речи о какой-либо приблизи-
тельности. Без всяких сомнений, этот построенный мил-
лионы лет назад коридор был подлинником того, что яв-
лялся мне сотни ночей подряд и который я знал не хуже,
чем собственный дом на Крэйн-стрит в Аркхеме. Правда,
в моих снах отсутствовали все имевшиеся здесь следы раз-
рушений, но в данном случае это было не столь уж суще-
ственно.
Важнее всего было то, что я узнал место, где я находил-
ся. Знакомо мне было и расположение самого этого дома
среди прочих ему подобных в городе моих сновидений.
Внезапно я понял, что могу без труда отыскать любое нуж-
ное мне помещение как непосредственно здесь, так и в лю-
бой другой части погребенного под землей мегаполиса —
при условии, разумеется, их теперешней сохранности. Что,
в конце концов, это все могло означать? Какая страшная
реальность могла еще скрываться за фасадом старинных ле-
генд о существах, некогда населявших эти доисторические
лабиринты?
Слова не в состоянии передать весь жуткий сумбур,
творившийся в моей голове. Я знал это место. Я знал, что
находится глубоко внизу и что находилось на верхних эта-
жах огромной башни до того, как она обрушилась, рассеяв
свои обломки по земле, которая целую вечность спустя
станет частью Большой Песчаной пустыни. Не без внут-
реннего содрогания я понял, что теперь не было нужды
оглядываться на бледное пятнышко лунного света: заблу-
диться здесь я не мог.
Я стоял в нерешительности; чувство самосохранения
подсказывало: беги! — но лихорадочное любопытство и ка-
кая-то странная обреченность толкали меня вперед. Что
произошло с этим гигантским городом за миллионы лет,
разделившие время моих снов и мое настоящее бытие?
Уцелела ли сеть подземных ходов, связывавших между со-
бой все эти громадные дворцы и башни? Что еще могло
уцелеть от того невозможно далекого мира Великой Расы?
Найду ли я вновь тот дом, где меня некогда обучали пись-
му, или ту башню, на стенах которой С-гг-ха, пленный
[ 477 ]
разум из числа хищных звездоголовых хозяев Антарктики,
вырезал свои ни на что не похожие письмена? Не завали-
лась ли наклонная галерея, ведущая в зал Пленных Созна-
ний двумя уровнями ниже этого? Я вспомнил одного из
пленников — полупласгического обитателя внутренних по-
лостей неизвестной нам планеты, лежащей за орбитой Плу-
тона, которому суждено будет жить еще через восемнадцать
миллионов лет; он хранил в этом зале свое творение —
что-то вроде скульптурной композиции, вылепленной из
большого куска сырой глины.
Я закрыл глаза и сжал руками голову в тщетной попытке
изгнать прочь эти безумные обрывки сновидений. Только
сейчас я впервые по-настоящему ощутил влажность и холод
струившегося навстречу мне воздуха — там внизу должны
были находиться обширные пустые пространства, порождав-
шие этот воздушный поток.
Воссоздав в памяти череду комнат, переходов и галерей,
я подумал и о центральных архивах. Интересно, был ли сво-
боден проложенный к ним коридор? Перед моим мыслен-
ным взором потянулись ряды прямоугольных ячеек из не-
ржавеющего металла, каждая из которых содержала контей-
нер с оригинальной рукописью. Там, если верить снам и
легендам, хранилась история разумной жизни огромного
пространства космоса от момента ее зарождения вплоть до
будущего конца, записанная пленниками из всех времен и
цивилизаций нашей планетной системы. Безумные мысли,
согласен,— но я был безумен в той самой мере, в какой был
безумен и весь окружавший меня подземный мир.
Я вспомнил расположение своей личной ячейки на ниж-
нем уровне в секции земных позвоночных. Сколько раз
приходилось мне открывать ее после серии нажимов и по-
воротов круглой металлической ручки! Окажись сейчас
здесь эта дверь, я с легкостью мог бы воспроизвести весь
замысловатый порядок движений! Это было, похоже, на-
чалом полного помешательства. В следующую секунду я
уже мчался, спотыкаясь и перепрыгивая через препятст-
вия, по хорошо знакомой дороге в сторону галереи, спус-
кавшейся в глубь земли.
[ 478 ]
vn
Начиная с этого момента достоверность моих впечат-
лений становится проблематичной — сам я очень хотел бы
считать это все лишь диким безумным бредом. Находясь
в лихорадочном возбуждении, я воспринимал происходя-
щее как сквозь туман, временами совсем застилавший мне
взор. Луч моего фонаря метался в темноте, то и дело вы-
хватывая из нее куски стен со странно знакомыми иерог-
лифами. В одном месте часть свода была обрушена и мне
преградила путь огромная гора камней, перебираясь через
которую я почти достиг потолка, покрытого тяжелыми на-
ростами сталактитов. Ночной кошмар, достигший, казалось,
своего апогея, усугублялся особенно яркими вспышками
псевдовоспоминаний. Одно только было совсем непривы-
чно — мой собственный рост в сравнении с гигантскими
размерами помещений. Я постоянно ощущал себя как бы
уменьшенным, человеческие размеры никак не согласовы-
вались в моем сознании с окружающей обстановкой. Вновь
и вновь я взглядывал на свое тело, каждый раз при этом
испытывая нечто похожее на удивление.
Так продвигался я все дальше по бесконечному коридо-
ру, прыгая, спотыкаясь, нередко падая и однажды едва не
разбив свой фонарь. Каждый угол, каждый арочный вход
пробуждал во мне какое-либо ответное воспоминание.
Некоторые из комнат были полностью разрушены, иные
же, наоборот, сохранились почти в неприкосновенности. Из-
редка я попадал в помещения, заполненные массивными ме-
таллическими тумбами, в которых я сразу узнал многократ-
но снившиеся мне столы — лишь некоторые из них уцелели,
большинство же было разбито, смято и искорежено какой-то
воистину чудовищной силой.
Наконец я добрался до наклонной галереи и начал
спуск, но вскоре остановился перед зияющим провалом ши-
риной не менее четырех футов — здесь рухнувшее перекры-
тие пробило пол коридора насквозь, открыв бездонную чер-
ную пропасть. Я вспомнил, что подо мной должны были
находиться еще два уровня, на последнем из которых тяже-
1 479 ]
лые, запечатанные металлическими полосами люки пере-
крывали выходы из смертоносных глубин земли. На сей раз
у люков не могло быть вооруженной охраны, ибо те твари,
что обитали внизу, давным-давно совершили свой акт воз-
мездия и за миллионы прошедших с той поры лет посте-
пенно ослабли, деградировали, а может быть, уже и вымер-
ли. Во всяком случае, к эпохе следующей за людьми насе-
комообразной расы они вымрут наверняка. Рассуждая сам
с собой таким образом, я вспомнил рассказы местных ту-
земцев и тут же поспешил отвлечься от внезапно пришед-
шей в голову зловещей аналогии.
Преодолеть провал в полу оказалось не так уж легко,
поскольку нагромождения камней препятствовали разбе-
гу, — но безумие было сильнее страха. Я выбрал самое уз-
кое место ближе к левой стене, где на противоположном
краю имелась достаточно просторная площадка для при-
земления, и прыгнул — все обошлось удачно.
Спустившись на нижний уровень, я прошел комнату,
заваленную разбитыми вдребезги машинами и огромными
каменными блоками. Маршрут по-прежнему казался мне
знакомым — я уверенно полез на груду обломков, закры-
вавшую вход в коридор, который должен был привести
меня к центральным архивам.
Мне представлялось, что минула вечность, пока я шел,
прыгал, полз по бесконечному коридору. Здесь и там я
встречал надписи и узоры на стенах — иногда смутно уз-
наваемые, а порой и совсем новые, появившиеся, вероятно,
в более поздний период. Поскольку этот подземный пере-
ход должен был идти вдоль городской улицы, в нем отсут-
ствовали боковые арочные проемы, за исключением тех,
что вели в подвалы близлежащих зданий. Несколько раз
я ненадолго отклонялся от основной трассы и сворачивал
в боковые ответвления, где лишь дважды нашел сущест-
венные отличия от того, что видел во сне, — так, один из
прежде знакомых проходов оказался наглухо замурован
и для верности опечатан металлическими листами.
Я с трудом превозмог внезапно нахлынувший приступ
слабости и нервной дрожи, пересекая подвальное помеще-
[ 480 ]
ние черной базальтовой башни, внутри которой, казалось,
пульсировала какая-то невидимая и зловещая энергия. Баш-
ня эта имела форму круга футов двести в поперечнике,
поверхность ее стен была гладкой и ровной, а в полу, сво-
бодном от всяких нагромождений и лишь покрытом слоем
песка и пыли, имелось довольно большое отверстие — та-
кое же точно отверстие было и в потолке. Лестницы или
наклонные галереи отсутствовали — Великая Раса избега-
ла даже прикасаться к этим древним строениям, а те, кто
их воздвиг, не нуждались в традиционных средствах для
подъема и спуска.
Я помнил это место по своим сновидениям, но тогда
нижнее отверстие было заперто тяжелым люком и нахо-
дилось под неусыпным надзором часовых. Сейчас же оно
было открыто — из черной глубины исходил непрерывный
поток холодного влажного воздуха. Я поспешно продол-
жил свой путь, стараясь не думать о том, что могла таить
в себе эта мрачная бездна.
Коридор становился все менее проходимым, и вскоре
я достиг места, где рухнувший участок кровли образовал
впереди целую гору, взобравшись на вершину которой я
не увидел над собой ни свода, ни стен, а лишь пустоту, где
беспомощно таял свет карманного фонаря. Здесь, по моим
расчетам, должен был находиться склад металлических из-
делий, корпус которого выходил фасадом на Третью пло-
щадь, расположенную недалеко от архивов.
Но уже следующий завал почти полностью перекрыл ко-
ридор — между осевшим потолком и поднимавшейся ему
навстречу грудой камней, земли и песка лишь местами вид-
нелись небольшие просветы. С упорством и решимостью
безумца я начал расшатывать огромные блоки и разгребать
песок, ежесекундно рискуя нарушить неустойчивое равно-
весие и привести в движение всю эту многотонную массу.
В конечном счете мне удалось проделать лаз, двигаясь по
которому с зажатым в зубах фонарем я чувствовал спиной
острые выступы нависающих надо мной сталактитов.
Теперь я находился уже совсем близко от подземного
комплекса центральных архивов. Преодолев опасный учас-
16 Грезы в ведьмовском доме
I 481 ]
ток, я через несколько минут добрался до низкого кругло-
го зала со множеством выходов. Стены зала, по крайней
мере в той их части, которую я осветил фонарем, были
сплошь покрыты иероглифическими письменами и харак-
терными криволинейными символами — некоторые из них
появились уже позднее периода моих снов.
Не раздумывая долго, я свернул налево и вошел под хоро-
шо сохранившийся арочный пролет. Я почти не сомневался в
том, что проходы и галереи дальше будут в куда лучшем со-
стоянии, чем попадавшиеся мне до сих пор,— строители гро-
мадного подземного сооружения, хранившего летописи всех
цивилизаций Солнечной системы, особое внимание уделяли
его прочности и долговечности, каковое правило распростра-
нялось и на всю прилегавшую к нему систему коммуникаций.
Мощные гранитные блоки были тщательно сбалансированы и
скреплены сверхпрочным цементом, и сейчас, спустя неверо-
ятное количество лет, эти стены и своды сохраняли раз и на-
всегда приданную им форму, а на полах лишь изредка попада-
лись отслоившиеся мелкие обломки да каменная пыль.
Отсутствие серьезных препятствий сразу сказалось на
скорости моего продвижения. Вырвавшись на простор и
подгоняемый лихорадочным нетерпением, я перешел на бег,
успевая все же отмечать знакомые — и уже не удивлявшие
меня этим — детали отделки. Потолки здесь были ниже,
чем в большинстве других коридоров, а по обеим сторонам
тянулись ряды металлических книжных шкафов — иные
были закрыты, иные распахнуты, а некоторые смяты и пе-
рекошены давлением прошлых тектонических деформаций.
То и дело я натыкался на кучи запыленных фолиантов,
высыпавшихся из шкафов после какого-нибудь очередного
землетрясения. Затейливые буквы и знаки на отдельно сто-
явших колоннах указывали на систематическое распреде-
ление книг по классам и подклассам.
Один раз я задержался перед глубокой нишей с не-
сколькими такими шкафами и не без труда снял с полки
самую тонкую из книг, заглавие которой было написано
все теми же иероглифами, порядок расстановки которых,
однако, показался мне необычным.
[ 482 ]
Опустив книгу на пол, я уверенно открыл замок, запи-
равший крышку ее футляра. Страницы, как я и ожидал,
были размером двадцать на пятнадцать дюймов, общая же
толщина собственно тома вместе с гибкой металлической
обложкой составляла около двух дюймов. Материал стра-
ниц и сам текст практически не пострадали от времени; я
свободно мог разобрать широкие, странно расцвеченные
линии письма, не похожие ни на здешние иероглифы, ни
на какой-либо другой земной алфавит. Внезапно мне при-
шло в голову, что это мог быть язык одного из пленных
сознаний, встречавшихся в моих снах, — оно было перене-
сено сюда с крупного астероида, сохранившего древние фор-
мы жизни первичной планеты, частью которой он прежде
являлся. Одновременно я вспомнил, что данный раздел ар-
хивов предназначался именно для внеземных цивилизаций.
Оторвавшись наконец от этого пусть уникального, но со-
вершенно нечитабельного документа, я двинулся дальше,
предварительно зарядив потускневший фонарь новой бата-
рейкой, которую всегда имел про запас. Звуки моих шагов
отдавались несообразно громким пугающим эхом под свода-
ми древних катакомб, да и сами следы моих ботинок выгля-
дели как-то жутко на этих пыльных полах, по которым ни ра-
зу за все миллионы лет их истории не проходил человек.
Я не отдавал себе отчета в конкретной цели этой без-
умной гонки; все совершалось помимо и вопреки моей во-
ле, мне же была предоставлена роль свидетеля — или ис-
полнителя, — способного лишь воспринимать, но никак не
влиять на ход событий.
Коридор между тем плавно перешел в наклонную га-
лерею, и я, не сбавляя скорости, начал спускаться вниз.
Один за другим мелькали подземные этажи, на которых я
не задерживался ни на секунду. В моем мозгу тем време-
нем все явственнее проступал странный ритм, двигаясь в
такт которому кисть моей правой руки непроизвольно со-
вершала какие-то хитроумные нажимы и повороты, словно
отпирая секретный замок невидимого сейфа.
Если все это было лишь сном, то каким образом он —
я не говорю уже о подсознательно усвоенных текстах древ-
[ 483 ]
них мифов — мог выработать во мне столь тонкий и слож-
ный мышечный рефлекс? Я отказывался понимать такие
вещи, да они, похоже, и не нуждались в моем понима-
нии, — предел разумного был перейден еще в тот момент,
когда я только начал «узнавать» окружающую обстановку.
Не исключено, что я тогда уже, как и сейчас в редкие
минуты просветления, был уверен в иллюзорности описы-
ваемых событий, полагая их просто очередным фрагмен-
том все того же многолетнего нескончаемого сна...
Но вот я достиг самого нижнего уровня и сразу свернул
направо. Здесь, повинуясь какому-то смутному инстинкту,
я постарался по возможности смягчить шаги, несмотря на
то что скорость моя из-за этого резко упала. Где-то впереди
было место, к которому я боялся приближаться, но встречи
с которым, вероятно, никак нельзя было избежать.
Вскоре по дуновению влажного холодного воздуха я
догадался о причине своего страха: мне предстояло опять
пересечь громадный колодец черной базальтовой башни,
где должен был находиться еще один запечатанный и ох-
раняемый — то есть когда-то давно охранявшийся — люк.
Достигнув башни, я на цыпочках, почти не дыша, мино-
вал отверстие, которое оказалось широко открытым, и всту-
пил в очередной заполненный книжными шкафами кори-
дор. Внимание мое привлекли несколько шкафов, упавших
сравнительно недавно, судя по очень тонкому налету пыли
на куче рассыпанных книг. В тот же миг меня словно уда-
рило током — я замер на месте, боясь пошевелиться и все
еще ничего не понимая.
Опрокинутые полки, валявшиеся на полу фолианты —
подобные вещи здесь отнюдь не были редкостью, учиты-
вая, что за свою долгую историю эти мрачные лабиринты
пережили бессчетное множество землетрясений. В данном
случае дело было в другом.
Меня ужаснула не сама по себе куча книг, а непосред-
ственно прилегавший к ней участок пыльного пола. При
свете фонаря мне показалось, что пыль лежала не таким
ровным слоем, как в прочих местах коридора: на ее по-
верхности были видны отпечатки нескольких предметов,
[ 484 ]
оставленные не так уж давно, быть может месяца два-три
назад. На сей счет, впрочем, я не был вполне уверен, ибо
пятна эти не так уж и выделялись на общем запыленном
фоне. Куда больше меня встревожил и озадачил порядок
их расположения.
Эта тревога еще усилилась, когда я опустил фонарь
ближе к полу. Я увидел ряд абсолютно одинаковых сле-
дов, каждый из которых занимал площадь чуть более квад-
ратного фута и состоял из пяти раздельных круглых отпе-
чатков — один чуть выдвинут вперед, а остальные четыре
компактно, почти вплотную друг к другу.
Следы — если это действительно были следы — вели в
двух направлениях, как будто нечто, пройдя по коридору в
одну сторону, позднее тем же путем возвратилось обратно.
Конечно, я мог бы с не меньшим успехом приписать появ-
ление странных пятен каким-нибудь вполне естественным
процессам и не впадать по этому поводу в панику, не будь
здесь еще одной многозначительной и зловещей подробнос-
ти. Цепочка следов доходила до груды металлических по-
лок, обрушенных, как я уже отмечал, совсем недавно, после
чего следы поворачивали назад и завершались там, откуда
брали начало, — у самого края черного провала в центре
базальтовой башни, провала, дававшего выход рожденным
в чудовищной бездне холодным и влажным ветрам.
VIII
Сколь бы ни был велик испытываемый мною страх, но
владевшая моим сознанием чуждая воля оказалась силь-
нее. Никакие доводы разума не могли бы заставить меня
идти дальше после того, что я увидел и вспомнил. Но даже
в то время, когда я весь трясся от ужаса, моя правая рука
не прекращала своих ритмических движений, манипули-
руя запорами воображаемого замка. Когда же я чуть пого-
дя начал приходить в себя, обнаружилось, что я бегу впе-
ред по безмолвным коридорам все к той же неумолимо
притягивающей меня цели.
[ 485 ]
В моей голове между тем как бы сами собой возникали
вопросы, смысл которых я не успевал даже толком по-
стичь. Смогу ли я проникнуть в хранилище? Справится
ли человеческая рука с не рассчитанной на нее хитроум-
ной системой запоров? Не окажется ли поврежденным за-
мок? И что я буду — что я осмелюсь? — делать с той вещью,
которую я надеялся и одновременно боялся найти? Станет
ли она решающим подтверждением, последней точкой во
всей этой безумной и страшной истории или в конечном
счете послужит доказательством ее нереальности?
Внезапно я прервал свой бег и остановился перед сте-
ной, состоявшей из многочисленных ячеек, каждая из ко-
торых имела отдельную дверцу и была помечена соответ-
ствующей надписью на языке иероглифов. Нигде не было
видно следов повреждений; из огромного количества ячеек
в этой секции лишь три оказались распахнутыми настежь.
Та же, что меня интересовала, находилась в одном из верх-
них рядов, недосягаемых для человеческого роста. Осмот-
рев стену, я пришел к выводу, что смогу подняться по ней,
используя в качестве опор круглые дверные ручки. В ка-
кой-то степени мою задачу облегчала раскрытая дверца в
четвертом снизу ряду. Фонарь во время подъема я мог бы
держать в зубах, как уже делал не раз, преодолевая особо
сложные препятствия. Хуже обстояло дело с обратным спус-
ком — ведь здесь у меня должна была появиться дополни-
тельная ноша. Теоретически я этот вопрос разрешил сле-
дующим образом: открыв замок контейнера и зацепив его
крюк за воротник своей куртки, я мог бы нести эту вещь
на спине наподобие ранца. Более всего меня беспокоила
исправность системы, запиравшей дверцу ячейки. Я почти
не сомневался в том, что сумею ее открыть, если только
не подведет механизм.
Итак, я взял в зубы фонарь и начал подъем, цепляясь
за шарообразные выступы и поминутно рискуя сорваться
вниз. Очень помогла, как я и рассчитывал, открытая ячей-
ка четвертого ряда. Воспользовавшись сперва краем от-
верстия, а затем и самой качающейся дверцей, я в конеч-
ном счете утвердился на ее верхнем ребре. Балансируя на
i 486 ]
этой неустойчивой опоре и отклоняясь как можно дальше
вправо, я дотянулся до нужного мне замка. Сперва мои
онемевшие от напряжения пальцы никак не могли спра-
виться с гладкой ручкой, но постепенно к ним возвращал-
ся задаваемый памятью ритм движений. Сложный поря-
док нажимов и поворотов все точнее вырисовывался в мо-
ем мозгу, а тот уже давал команду мышцам, — по счастью,
я не встретил здесь особых трудностей, связанных с чисто
анатомическими различиями. Замок поддавался довольно
легко, с каждой новой попыткой я действовал все уверен-
нее, и не прошло и пяти минут, как раздался сухой щел-
чок, хорошо знакомый и в то же время совершенно неожи-
данный, поскольку в отношении его у меня не было никаких
подсознательных предчувствий. В следующий миг тяже-
лая дверь медленно и почти бесшумно — издав лишь сла-
бый скрип — повернулась на своих шарнирах.
Мое нервное возбуждение, казалось, достигло предела,
когда я на расстоянии вытянутой руки увидел край поме-
ченного иероглифами металлического контейнера. Я осто-
рожно извлек его наружу, попутно обрушив вниз целый
ливень мелкой песчаной пыли, и замер, переводя дыхание.
Все было тихо.
Мельком осмотрев контейнер, я убедился в том, что он
внешне ничем не отличался от других виденных мной по
пути сюда. Размером он был примерно двадцать на пят-
надцать дюймов при толщине чуть более трех, с рельеф-
ным изображением иероглифов на плоской крышке.
Я довольно долго провозился с его замком, поскольку
мог действовать лишь одной рукой, прижав контейнер к
поверхности стены. Наконец я высвободил крючок, под-
нял крышку и перенес тяжелый металлический ящик за
спину, зацепив крючком воротник своей куртки. Теперь
обе мои руки вновь были свободны, и я начал сползать
вниз, что оказалось делом еще более трудным, чем пред-
шествовавший подъем.
Достигнув пола, я тотчас опустился на колени, достал
из-за спины контейнер и положил его перед собой. Руки
мои тряслись, и я долго медлил, не решаясь его открыть,—
[ 487 ]
давно уже догадавшись, что именно я должен там найти,
я был буквально парализован этим знанием. Стоило сей-
час моей догадке получить реальное подтверждение, и —
если все это не было сном — я с той самой минуты не мог
бы уже поручиться за целостность своего рассудка. Осо-
бенно пугающей была моя все более очевидная неспособ-
ность воспринимать себя в атмосфере сна. Ощущение ре-
альности порой странно преломлялось в моем сознании, и
мне казалось, что я вспоминаю свои настоящие действия
так, словно они были отделены от меня громадной времен-
ной пропастью.
В конце концов я все же достал книгу из контейнера
и еще в течение нескольких минут смотрел как зачарован-
ный на знакомую комбинацию иероглифов на ее обложке;
моментами мне начинало казаться, что я могу их прочесть.
Возможно, где-то в глубине моей памяти эта надпись и
впрямь ассоциировалась с некими осмысленными звуко-
выми сочетаниями, но мне не удавалось довести этот про-
цесс до конца.
Время шло, а я все еще пребывал в нерешительности.
Вспомнив вдруг про фонарь, по-прежнему зажатый в моих
зубах, я положил его на пол и выключил, дабы не расхо-
довать зря батарею. Оказавшись в темноте, я наконец со-
брался с духом и перевернул обложку книги. Затем я мед-
ленно поднял фонарь, направил его на страницу и щелк-
нул переключателем.
Одной секунды мне вполне хватило. Стиснув зубы, я,
однако, удержался от крика. В наступившей вновь темноте
я, почти лишившись чувств, распластался в пыли и сжал
руками горевшую голову. То, чего я так опасался, все-таки
произошло. Одно из двух: либо это был только сон, либо
пространство и время теряли всякий смысл, обращаясь в
жалкую никчемную пародию на то, что мы всегда считали
незыблемыми категориями своего бытия.
Нет, скорее всего это был сон — мой здравый смысл от-
казывался допускать обратное, — но, чтобы удостовериться
в этом окончательно, я должен был взять эту вещь с собой
наверх, и тогда утром в присутствии остальных все сразу
[ 488 ]
встало бы на свои места. Голова моя сильно кружилась —
если можно говорить о головокружении в кромешной тьме,
где взгляду просто не за что было зацепиться. Фантастичес-
кие мысли и образы стремительно сменяли друг друга в
моем возбужденном сознании, и я уже не пытался провести
границу между реальными фактами моей жизни и отголос-
ками безумных сновидений.
Я подумал о странных следах на пыльном полу и вздрог-
нул, испугавшись звуков собственного дыхания. Вновь на
несколько секунд включив фонарь, я посмотрел на раскры-
тую страницу с таким чувством, с каким, вероятно, смотрит
обреченный кролик в холодные глаза удава. Затем, уже в
темноте, я захлопнул книгу, положил ее в контейнер и за-
крепил в гнезде крючок замка. Теперь оставалось вынести
его наверх, в мир людей, если таковой и вправду существо-
вал, как существовала эта подземная бездна, и если вправду
существовал я сам, в чем я в этот момент отнюдь не был
уверен.
Не могу сказать точно, когда я пустился в обратный
путь. За все время, проведенное под землей, я ни разу не
взглянул на часы, что также являлось показателем моей
отрешенности от привычных человеческих реалий.
С фонарем в руке и зажатым под мышкой контейнером
я, сдерживая дыхание, на цыпочках миновал участок кори-
дора с непонятными отпечатками и отверстие в базальтовой
башне, из которого продолжал подниматься холодный по-
ток воздуха. Позднее, уже с несколько меньшими предосто-
рожностями идя вверх по бесконечным наклонным галере^
ям, я все же не мог отделаться от мрачных предчувствий,
причем на сей раз они были куда более определенными, чем
во время моего спуска.
Я с ужасом думал о втором распахнутом люке, кото-
рый мне еще предстояло пройти. Я думал о тех существах,
которых так боялась Великая Раса и которые — пусть да-
же ослабевшие и не столь многочисленные, как прежде, —
продолжали обитать в своем зловещем подземном мире.
Я думал о тех пятипалых отпечатках в пыли и о схожих
следах, упоминавшихся в моих сновидениях, а также о не-
[ 489 ]
истовых ураганах и странных свистящих звуках, связыва-
емых все с теми же существами. И еще я думал о расска-
зах туземцев, в которых неизменно присутствовали таин-
ственные руины и якобы порождаемые ими злые ветры.
По настенному символу я определил нужный мне уро-
вень и, пройдя мимо лежавшей на полу открытой книги,
которую я не так давно с интересом рассматривал, вступил
наконец в круглый холл, где сходились несколько коридо-
ров. Без колебаний я свернул в ближайший справа ароч-
ный проем. Впереди меня ждал самый сложный отрезок
пути со множеством препятствий и завалов, которые на-
чались почти сразу по выходе за пределы центральных
архивов. Тяжесть моей ноши постепенно сказывалась, мне
все труднее было избегать шума, перелезая с нею через
груды камней и песка.
Но вот я остановился перед мощным, поднимавшимся
до самого потолка завалом, который мне в прошлый раз
пришлось преодолевать ползком. Тогда я не смог сделать
это абсолютно бесшумно, теперь же — после увиденных
мной отпечатков — я более всего боялся громких звуков.
А ведь сейчас со мной был еще и контейнер, представляв-
ший собой дополнительную помеху во время движения по
узкому лазу.
Осторожно взобравшись на гору камней, я сперва про-
сунул в отверстие контейнер, а затем начал протискивать-
ся туда сам, вновь, как и в прошлый раз, задевая спиной
за острые края сталактитов. Тут я и совершил свою пер-
вую оплошность: когда самый опасный участок был уже
позади, контейнер вдруг выскользнул из моих пальцев и с
металлическим грохотом покатился вниз по склону. Я рва-
нулся вперед и успел его перехватить, но в тот же миг
неустойчивая тяжелая глыба зашаталась и поехала под мо-
ими ногами, вызвав небольшой, но достаточно шумный
обвал.
Когда движение камней наконец замерло, я услышал —
по крайней мере мне так показалось — иной звук, очень
далекий и слабый, донесшийся откуда-то из лабиринта хо-
дов за моей спиной. Это был тонкий вибрирующий свист,
[ 490 ]
не похожий ни на один из слышанных мною прежде зву-
ков.
Совершенно обезумев от ужаса, я бросился бежать по
коридору, перепрыгивая через отдельно лежащие блоки,
иногда падая, но при этом не выпуская из рук фонаря и
книги. Одна только мысль владела мной в те минуты —
поскорее выбраться из этих кошмарных подземелий в от-
крытый мир, туда, где спокойный свет луны разливается
по бескрайней пустынной равнине.
Не помню, как я добежал до груды обломков, над кото-
рой вместо свода зияло черное пустое пространство, и на-
чал карабкаться вверх.
Здесь-то и произошла катастрофа. В спешке я позабыл
о том, что за вершиной сразу идет очень крутой спуск, и,
не удержав равновесие, с разгону полетел вниз, увлекая за
собой целую лавину камней. Оглушительный гром потряс
древние своды, отдаваясь долгим эхом во всех закоулках
погребенного под землей города.
Из того дикого хаоса я вспоминаю сейчас лишь один
эпизод: я падаю, поднимаюсь, ползу сквозь густое облако
пыли все дальше и дальше по коридору. Фонарь и контей-
нер пока еще были при мне.
Когда я достиг базальтовой башни, эхо лавины уже за-
тихло вдали, и в наступившей тишине слух мой — вновь
и на сей раз безошибочно — уловил все те же свистящие
звуки. Но если ранее источник их находился где-то поза-
ди, в уже пройденных мной коридорах, то теперь эти звуки
шли из темноты мне навстречу.
Вероятно, у меня вырвался крик — я больше не мог
себя сдерживать. Смутно помню промелькнувшие стены
базальтовой башни и бездонный провал в ее центре, отку-
да со зловещим свистом вырывался уже не просто поток
влажного холодного воздуха, но ветер — свирепый, неис-
товый, одушевленный ветер.
Помню свой бег по длинным коридорам в нарастающих
с каждой минутой яростных порывах ветра, который хотя
и был мне как будто попутным, но на самом деле препят-
ствовал, а не помогал моему движению; он петлей обви-
[491 1
вался вокруг меня, цепляясь за руки и ноги, сковывая каж-
дый шаг. Не заботясь уже о поднимаемом мной шуме, я
влезал на груды камней, скатывался вниз, скользил и пры-
гал почти наугад, не разбирая дороги.
Наконец показалась наклонная галерея; помню, как луч
фонаря метнулся по машинному залу и как в следующий
миг я вздрогнул и едва не закричал от ужаса, увидев тот
пролет галереи, что спускался в глубину к затаившимся
двумя уровнями ниже черным дырам распахнутых люков.
Но на сей раз вместо крика я принялся вслух убеждать
себя в том, что все это только сон и что я нахожусь сейчас
где-нибудь в лагере или вообще в своем доме в Аркхеме.
Несколько ободренный звуками собственного голоса, я на-
чал быстро подниматься к выходу на поверхность.
Я знал, что мне еще предстоит пересечь место, где упав-
ший свод пробил насквозь пол галереи, но, занятый дру-
гими мыслями, не задумывался об этом, пока не подошел
почти к самому краю провала. Во время спуска я преодо-
лел его без особого труда, но теперь я должен был прыгать
с нижнего края на верхний; к тому же я был страшно
утомлен и еще нагружен добавочной ношей, а ветер меж
тем все крепче стягивал вокруг меня свою дьявольскую
петлю. Я успел лишь мельком подумать о неведомых су-
ществах, таящихся на самом дне этой бездны, и остановил-
ся перед ней, руководствуясь скорее каким-то внутренним
чутьем, ибо луч моего фонаря к этому времени был уже
очень слаб.
Практически в ту же секунду до слуха моего донеслись
характерные свистящие звуки, выходившие на сей раз не-
посредственно из провала в полу, до которого мне остава-
лось сделать лишь два-три шага. Дальше случилось то, что
повторялось уже многократно в течение этой ночи, — я
потерял всякую власть над собой и, движимый только ин-
стинктом самосохранения, перешагнул через лежавшие меж-
ду мной и краем провала камни и с ходу прыгнул вперед.
Тотчас все вокруг завертелось в вихре безумных звуков, и
я как будто повис в плотных складках тяжелой, осязаемой
темноты.
[ 492 1
На этом кончаются мои воспоминания как таковые. Даль-
нейшее следует относить к области бредовых фантасмагорий,
не имеющих ничего общего с реальностью.
Мне казалось, что я бесконечно долго падаю в черную
вязкую бездну; я слышал звуки, которые не могли принад-
лежать ни одному из живущих на Земле существ. Во мне
ожили какие-то древние, рудиментарные органы чувств, с
помощью которых я мог воспринимать тот самый лишен-
ный света мир полуматериальных созданий, чьи базальто-
вые города возвышались когда-то на берегах доисторичес-
кого океана. Без участия слуха и зрения я постигал тайны
этой планеты, недоступные мне в моих прежних снах. В то
же время я постоянно чувствовал, как тугие струи влаж-
ного и холодного воздуха сжимают и вертят меня, словно
гигантские пальцы, и слышал нескончаемый вибрирующий
свист.
Позднее были видения циклопического города моих
снов — не разрушенного, а такого, каким он представлялся
мне каждую ночь. Я был в конусообразном нечеловечес-
ком теле и двигался по коридорам вместе с толпой пред-
ставителей Великой Расы или заключенных в их формах
других пленных сознаний.
Далее на эти картины накладывались иные, не визуаль-
ные, но тем не менее вполне отчетливые ощущения — жес-
токая борьба, попытки высвободиться из цепких щупалец
ветра, безумный полет сквозь плотную темноту, слепое бег-
ство по рушащимся подземным ходам. Один раз промельк-
нул было намек на свет — какое-то слабое голубоватое
сияние высоко вверху. И вновь я взбирался по крутому
каменистому склону, вырывался из бешеных объятий вет-
ра, пролезал в узкое отверстие навстречу бледному свету
луны, прыгал между нагромождениями камней, которые
спустя еще мгновение вдруг разом осели и провалились в
недра земли, а на их месте взвился в небо гигантский,
стремительно вращающийся столб песка и пыли.
Первые проблески лунного света были началом моего
возвращения в реальный мир. Понемногу сознание мое про-
яснялось: я лежал ничком посреди австралийской пусты-
[ 493 1
ни, а над моей головой ревел и бесновался ураган, равного
которому по силе я не встречал ни разу за всю свою жизнь.
Одежда моя была изодрана в клочья, а тело покрыто бес-
численными ссадинами и кровоподтеками.
Миновало еще много времени, прежде чем я окончательно
пришел в себя, но и после этого я не смог провести четкую
грань между сном и явью. Я помнил огромное скопление бло-
ков, открывшуюся передо мной бездну, долгое блуждание под
каменными сводами мертвого города, невероятные открытия
и ужасающий финал похода,— но что из всего этого было дей-
ствительностью? Я не находил ответа.
Мой фонарь исчез, исчез и металлический контейнер с
книгой — да и был ли он вообще? Приподняв голову, я огля-
делся вокруг и не увидел ничего, кроме однообразной вол-
нистой поверхности пустыни.
Буря уже прекратилась, неровный диск месяца медленно
опускался в красноватое марево у линии горизонта. С тру-
дом встав на ноги, я зашагал на юго-запад, в направлении
лагеря. Что же все-таки произошло? Быть может, я просто
заснул и оказался затем в эпицентре песчаного урагана,
который протащил меня в бессознательном состоянии не-
сколько миль по пустыне? Ну а если это не так? Тогда
рушилась вся моя создававшаяся годами теория мифоло-
гического происхождения странных снов; это значило, что
Великая Раса существовала на самом деле и что ее посланцы
в действительности могли проникать сквозь любые вре-
менные преграды, вселяясь в тела будущих обитателей на-
шей планеты. Это значило, что мое собственное тело в
период амнезии и впрямь служило пристанищем для чу-
жого сознания, проникшего в наш мир из далекой эпохи
палеогена, а я провел эти несколько лет в его отвратитель-
ном облике бродя по бесконечным коридорам и улицам
доисторических городов, беседуя с сотнями таких же, как
я, пленников, захваченных в разных точках времени и про-
странства, изучая тайны Вселенной и составляя описание
своей цивилизации для гигантских архивов Великой Расы.
Это значило, что существовали и другие, еще более древ-
ние и непостижимые создания, скрывавшиеся в подземных
[494 ]
безднах, тогда как на поверхности, сменяя одна другую,
появлялись и исчезали разумные расы, нередко даже не
подозревавшие о страшной угрозе, что таилась до времени
где-то глубоко внизу, во внутренних областях планеты.
Я не хочу, я отказываюсь верить в то, что на всех нас,
на прошлом и будущем человечества, лежит чудовищная
тень иного разума, подчинившего себе само время и сделав-
шего все прочие расы заложниками своей неуемной жажды
познания. К счастью, у меня нет никаких вещественных до-
казательств того, что мне в действительности удалось найти
подземный город, и — если законами Вселенной предусмот-
рено вообще понятие справедливости — он не будет найден
никогда. В любом случае я обязан рассказать хотя бы мое-
му сыну обо всем, что я видел в ту ночь, и пусть он сам
попробует отделить действительность от болезненных при-
чуд воображения.
Я уже не раз говорил, что истина, какой бы она ни
была, полностью зависит от того, насколько реальным бы-
ло сделанное мной открытие. Мне очень трудно об этом
писать, хотя читатель этих записок, я уверен, давно уже
обо всем догадался. Все дело заключалось, конечно же, в
книге, которую я извлек из металлической ячейки в стене
подземного хранилища.
Ничья рука не касалась этой книги за все недолгое — по
сравнению с возрастом этой планеты — существование че-
ловечества, и все же, когда я всего лишь на одну секунду
зажег фонарь над ее раскрытой страницей, я увидел отнюдь
не иероглифы, подобные тем, что испещряли все окружав-
шие меня стены древнего города.
Вместо этого я увидел буквы знакомого мне алфавита, ко-
торые легко складывались в английские слова и фразы, напи-
санные, вне всякого сомнения, моим собственным почерком.
ПРИМЕЧАНИЯ
Дагон
Написано в 1917 г.
Дагон (возможно, от финикийского «даг» — рыба) — божество
рыб или бог-покровитель рыбной ловли. Мифология Дагона берет
начало в космологии афроазиатских племен и имеет много версий,
в частности, Дагон — бог-покровитель земледелия, рыбной ловли,
податель пищи. В Палестине Дагон считался связанным с Астар-
той. Розенкрейцеры связывали Дагона с раннехристианским сим-
волом рыбы, а русская писательница-теософка Е. П. Блаватская
оригинально, имея в виду Дагона, интерпретировала библейскую
притчу об Ионе, проглоченном китом.
Рейдер — военный корабль, выполняющий самостоятельные
боевые действия, главным образом в целях уничтожения воен-
ных транспортов и торговых судов неприятеля.
Гомогенный — однородный.
«Потерянный рай» — поэма английского поэта Джона Миль-
тона (1608—1674) о восстании Сатаны.
Стигийский — адский (от Стикс — в греческой мифологии
река подземного царства).
Циклопический — здесь: исключительный, огромный.
Доре Гюстав (1832—1883) — французский художник, просла-
вившийся, в частности, иллюстрациями к Библии.
Булвер Эдвард (Булвер-Литтон) (1803—1873) — английский
писатель (подробнее в эссе Лавкрафта).
Полифем — одноглазый циклоп, сын Посейдона и нимфы Те-
осы, ослепленный Одиссеем (Гомер. Одиссея, песнь IX).
Показания Рэндольфа Картера
Рассказ написан в 1919 г.
В этом рассказе впервые упоминается зловещая книга, кото-
рая в будущем будет названа «Некрономиконом» некоего Абду-
лы Альхазреда.
Кенотаф — пустая могила. Такие могилы делались в Древ-
нем Египте, Греции, Риме, Средней Азии в тех случаях, когда
человек умирал на чужбине и его невозможно было похоронить
вообще или похоронить подобающим образом.
[ 496 ]
Кошки Ултара
Рассказ написан в 1920 г.
Мероэ — древний город, столица Мериоитского царства (2-я по-
ловина VI в. до н. э.— IV в. н. э.) на Среднем Ниле.
Офир — упоминаемая в Библии страна, славившаяся своим
золотом, относительно местоположения которой высказываются
самые разные мнения: Сомалийское побережье Восточной Аф-
рики, Южная Аравия и даже Индия.
Храм
Рассказ написан в 1920 г.
Вильгемсхафен — германская военно-морская база на побере-
жье Северного моря.
Безымянный город
Рассказ написан в 1921 г.
Мемфис — древнеегипетский город, основан в 3-м тысячеле-
тии до н. э., столица Египта в XXVIII—XXIII вв. до н. э.
Мемнон — один из героев Троянской войны, сын богини за-
ри. Его именем греки называли статую фараона Аменхотепа III,
которая во время восхода солнца издавала жалобный звук, как
будто Мемнон приветствовал свою мать Эос.
Халдея — Южная Месопотамия, где жили халдеи, семитские
племена, в первой половине 1-го тысячелетия до н. э. Возможно,
Нововавилонское царство, в котором в 626—538 гг. правила хал-
дейская династия.
Дамаскин Студпот — греческий проповедник XVI в., по име-
ни которого названы сборники религиозно-нравоучительных со-
чинений (дамаскины).
Готье де Метц, или Госсвен де Метц (ум. 1245) — предпо-
лагаемый автор книги «Образ мира», изданной в Англии знаме-
нитым издателем Уильямом Кэкстоном (1422—1491) в 1490 г.
Афрасиаб — развалины Самарканда VI в. до п. э. — XIII в. н. э.
Оке — древнее название реки Амударья.
Мур Томас — ирландский поэт, см. прим, к эссе «Сверхъес-
тественный ужас в литературе».
...пресловутая волчица для римлян... — Легендарная волчица,
выкормившая Ромула и Рема, основателей Рима.
Аваддон (Абаддон; др.-евр:. погибель) — в мифологии иудаизма
преисподняя и ее властелин. В христианской мифологии Аваддон,
который по-гречески зовется Аполлпоном («губитель»), в конце
времен ведет против человечества карающую рать чудовищной «са-
ранчи» (Алок. 9, И).
[ 497 ]
Другие боги
Рассказ написан в 1921 г.
День святого Иоанна — Рождество Иоанна Крестителя (24 июня
по старому стилю), или праздник Ивана Купали.
Флегетон — в греческой мифологии огненная река в подзем-
ном царстве мертвых.
Праздник
Рассказ написан в 1923 г.
Этот рассказ подтверждает творческую близость Лавкрафта к
американскому писателю, представителю трансцендентализма На-
таниелу Готорну (Хоторн, 1804—1864), в произведениях которого
сильны готические мотивы. Однако эта близость проявлялась бо-
лее в построении произведения и использовании некоторых моти-
вов литературы ужасов, нежели во внутренней сущности творче-
ства обоих авторов. Готорна более интересовали вопросы морали,
отношение человека к своей вине и к греху, поэтому для его ис-
следований пуритане с их угрюмостью и твердыми правилами
представляли идеальный объект, а Лавкрафт, смотрящий на Зем-
лю как будто из космоса, был в сущности равнодушен к человеку
и тем более к его моральным принципам.
Время действия в рассказе «Праздник» — предположительно
1920 г.
Лактанций Целий Фирмиан (240—320) — христианский бого-
слов. Родился в Северной Африке. В 303 г. из-за гонений на хрис-
тиан вынужден был оставить преподавание в риторской школе в
Нокомедии (Малая Азия). Главное из многих сочинений Лактан-
ция — «Божественные установления» (303—313), первая попытка
изложить на латинском языке христианское учение.
Кингспорт — скорее всего, так Лавкрафт назвал город Марбл-
хед (Массачусетс), который располагался недалеко от печально
знаменитого Салема.
Алъдебаран — звезда первой звездной величины в созвездии
Тельца, красный гигант светимостью в 150 раз больше солнечной.
Гланвиль Джозеф (1636—1680) — английский философ-бого-
слов. В своих сочинениях доказывал возможность существова-
ния души до вселения ее в тело.
Морристер — данных об этом авторе найти не удалось.
Абдула Альхазред — выдуманный Лавкрафтом автор выду-
манной книги «Некрономикон», название которой можно пере-
вести с греческого как «Книга имен мертвых» или «Книга реги-
онов мертвых». «Некрономикон» — первая книга из зловещей
оккультной библиотеки разноязыких (выдуманных) книг, в за-
[ 498 1
главиях которых легко угадывается нечто темное и запретное.
Впервые эта книга появляется в рассказе «Показания Рэндольфа
Картера» (1919).
Эреб — в греческой мифологии подземный мир, царство
мертвых.
Цвет из иных миров
Рассказ написан в 1927 г.
По этому рассказу были поставлены два фильма в США — «Ум-
ри, чудовище, умри!» (1965, режиссер Борис Карлофф) и «Прокля-
тье» (1987, режиссер Дэвид Кейт).
Роза Сальватор (1615—1673) — итальянский живописец, пи-
савший, помимо жанровых картин и религиозных, мифических
композиций, романтические пейзажи.
Глобула — шар.
...огонь Сент-Элмс... — природное явление, связанное с атмо-
сферным электричеством (Святой Эльмо — искаженное наиме-
нование Святого Эразма, покровителя моряков).
Фюссли Иоганн Генрих (1741—1825) — швейцарский живо-
писец, писатель, теоретик искусства. Мрачную гротескную фан-
тастику в духе предромантизма сочетал с идеализацией натуры.
Один из любимых приемов Лавкрафта — окружать вымышлен-
ный персонаж реальными историческими личностями, в данном
случае художника — художниками.
Зов Ктулху
Рассказ написан в 1926 г.
В 1926 г. Лавкрафт возвратился из Нью-Йорка в Провиденс,
и ближайшие два года его жизни были насыщены творчеством
так, как никакие годы до или после.
В этом рассказе Лавкрафт впервые предлагает стройную и це-
лостную мифологическую картину, уже отчасти получившую во-
площение в рассказах «Дагон», «Безымянный город», «Праздник».
Культ, описанный здесь, Лавкрафт называет voodoo cult, что
здесь означает колдовской, зловещий. Однако культ Вуду (дух,
божество) существует в реальности и широко распространен на
острове Гаити. Это африканский культ, завезенный туда с раба-
ми из Дагомеи. Вудуисты, которые составляют, по некоторым
оценкам, до 90 процентов населения Гаити, верят в существова-
ние многих богов или духов — лоа, которые могут вселяться в
людей и руководить их поступками. Во всех вудуистских храмах
установлен центральный столб, то есть канал для входа и выхода
лоа, и перед ним жрецы приносят в жертву различных животных.
[ 499 ]
Если лоа сочтет жертву достаточной, он вселяется в одного из
участников культового обряда.
Блэквуд Алджернон (1869—1951) — английский писатель,
старший современник Лавкрафта, который называл англичанина
своим учителем. Его творчество посвящено исследованию сверхъ-
естественного в окружающем нас мире и балансирующему на гра-
ни реальности и фантазии человеческому сознанию.
...кубисты и футуристы... — Кубизм — модернистское течение
в изобразительном искусстве первой четверти XX в. Кубизм вы-
двинул на первый план конструирование объемной формы на
плоскости, выявление простых устойчивых геометрических форм
(куб, конус, цилиндр), разложение сложных форм на простые. Фу-
туризм — направление в европейском искусстве 1910—1920-х гг.
Стремясь создать искусство будущего, культивировал урбанизм,
эстетику машинной индустрии и большого города, переплетение
документального материала и фантастики. В живописи футурис-
ты использовали пересечения, сдвиги, наплывы форм, многократ-
ные повторения мотивов — как бы следов стремительного движе-
ния и множественности впечатлений.
Скотт-Эллиот В. (годы жизни установить не удалось) — ав-
тор трудов «Атлантида» и «Потерянная Лемурпя», издававшихся
Теософским обществом по отдельности в конце XIX в. и объеди-
ненных в одну книгу в 1925 г., потом в 1930 г.
Фрэзер Джеймс (1854—1941) — известный английский рели-
гиовед и этнограф, чья книга «Золотая ветвь» считается одним
из наиболее значительных трудов, исследующих истоки религии.
Мари Маргарет — Мари, Маргарет Алиса (1863—1963), анг-
лийский ученый, в первую очередь, египтолог, также автор книги
«Культ ведьмы в Западной Европе» (Оксфорд, 1921).
Тир, Вавилон — здесь упоминаются как примеры древних го-
родов. Тир — приморский город-государство в Финикии, основан-
ный в 4-м тысячелетии до н. э. Вавилон — древний город в Месо-
потамии, в XIX—VI вв. до н. э. столица Вавилонии.
...аврора... — Здесь: рассвет. Аврора — в римской мифологии
богиня утренней зари.
Скваттер — фермер.
Лафитт Жан (1780?—1825?) — французский пират и контра-
бандист, базировавшийся в Луизиане, близ Нового Орлеана, и на-
падавший на испанские суда в Мексиканском заливе.
Лемуан д’Иббервилъ Пьер (1661—1706) — франко-канадский
военный деятель, основатель колонии в Луизиане.
Кабелъе де ла Саль Рене Робер (1643—1687) — французский
колониальный деятель, исследовавший русло реки Миссисипи и
объявивший ее бассейн французским владением под названием
Луизиана.
[ 500 ]
...Сайм Сидни Г. (1867—?) — английский художник, известный
своими иллюстрациями к книгам лорда Дансейни, карикатурист.
Ангарола Энтони (1893—?) — американский художник.
Король Гарольд Гардрад (?—1066) — викинг, живший при дворе
Ярослава Мудрого (муж его дочери Елизаветы), служил во главе
варяжских дружин византийским императорам, воевал с сарацина-
ми. С 1047 г. — король Норвегии. Погиб в битве при Стамфордб-
ридже (незадолго до высадки в Англии Вильгельма Завоевателя)
с англосаксонским королем Гарольдом Гудвинсоном.
Эвклидова геометрия — геометрия, систематическое постро-
ение которой было осуществлено в «Началах» Эвклида, или Евк-
лида (Александрия, III в. до н. э.).
..летейских вод... — В греческой мифологии Лета — река заб-
вения в подземном царстве.
Данвичский кошмар
Повесть написана в 1928 г.
По этой повести в США в 1970 г. был поставлен фильм с тем
же названием (режиссер Дэниэл Холлер).
Лэм Чарльз (1775—1834) — английский писатель.
Покамтуки — индейцы Северной Америки (группа алгонки-
нов).
Праздник урожая — старинный английский народный празд-
ник языческого происхождения. Приходится на первое августа.
Горгулья — в готической архитектуре рыльце водосточной тру-
бы в виде фантастической фигуры.
По вони их узнаете их. — См. Евангелие от Матфея 7,16: «По
плодам их узнаете их».
Джанбатиста Делла Порта (ок. 1538—1615) — итальянский
физик.
Де Виженер Блез (1523—1596) — французский автор «Трак-
тата о шифрах, или о секретных способах письма» (1586).
Тикнесс Филип (1719—1792) — английский автор «Трактата
об искусстве расшифрования и шифрования» (1792).
Дэвис Джон (1678—1724) — англичанин, автор «Эссе об ис-
кусстве тайнописи» (изд. в 1737 г.).
Блейр Уильям (1766—1822) — английский врач, также автор
трудов по стенографии и тайнописи, в частности работы «Шифр»
(отд. изд. 1821 г.).
Клюбер Иоганн Людвиг (1762—1837) — немецкий юрист, пуб-
лицист, профессор университета, автор трудов по истории права,
а также книги «Криптография» (1809).
Ибн-Гази — по-видимому, Ибн Касим аль-Гази Мохаммад
(ум. 1512), арабский теолог, автор труда «Явление Вездесущего»
(издан на фр. яз. в 1894).
[501]
Negotium perambulans in tenebiis (лат.) — Дело, пребывающее
в потемках.
Шепчущий во тьме
Повесть написана в 1930 г.
Пеннакуки — индейцы Северной Америки (группа алгонкинов).
...кельтские легенды... — Здесь: легенды своих предков.
Гуроны — в XVI—XVII вв. конфедерация индейских ироке-
зоязычных племен. Современные гуроны сильно ассимилирова-
ны франкоканадцами и говорят на французском языке.
Союз пяти народов — группа ирокезских племен, обитавших
на северо-востоке современных США и сформировавших около
1570 г. Союз племен ирокезов, иначе именуемый Ирокезской ли-
гой. Первоначально племен было пять.
Форт Чарльз (1874—1932) — американский писатель, иссле-
дователь аномальных явлений, автор произведений «Книга про-
клятых» (1919), «Новые земли» (1923), «Чу!» (1931) и «Необу-
зданные способности» (1932). После смерти Форта накопление
данных об аномальных явлениях было продолжено «Фортовским
обществом», куда входил, например, Теодор Драйзер.
Тайлор Эдуард Бернетт (1832—1917) — английский этнограф,
исследователь первобытной культуры. Разработал анимистичес-
кую (анимизм — вера в души и духов) теорию происхождения
религии.
Лаббок (Лёббок) Джон (1834—1913) — английский археолог
и историк культуры, эволюционист.
Катрфаж де Брео Жан Луи Арман (1810—1892) — француз-
ский зоолог, эмбриолог и антрополог, противник учения Чарльза
Дарвина.
Буль Пьер Марселей (1861—1942) — французский палеонто-
лог, автор книги «Ископаемые люди» (1921).
Смит Джордж Эллиот (1840—1876) — английский археолог-
ассиролог, открыл текст поэмы о Гильгамеше, сказания о потопе
и другие эпические произведения и исторические документы сре-
ди табличек библиотеки царя Ашшурбашшала. Вел раскопки Ни-
невии.
Ex nihilo nihil fit (лат.) — ничто порождает ничто.
...канун первого мая... — Вальпургиева ночь (ночь на первое
мая) по немецким народным поверьям (с VIII века) праздник
ведьм, так называемый великий шабаш.
Хастур — имя, придуманное Амброзом Бирсом (см. прим, к
эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» для бога пастухов
и упомянутое Чемберсом (см. прим, к эссе «Сверхъестественный
ужас в литературе») в «Желтом знаке».
[ 502 ]
Modus vivendi (лат.) — образ жизни.
Содома (Джованни Антонио Бацци, 1477—1549) — итальян-
ский художник, испытавший на себе влияние Леонардо да Винчи
и Рафаэля.
Леонардо — Леонардо да Винчи (1452—1519), итальянский
живописец, скульптор, архитектор, ученый, инженер.
Атлантида — по древнегреческому преданию, сохранившему-
ся у Платона, некогда существовавший огромный остров в Атлан-
тическом океане, из-за землетрясения опустившийся на дно. Во-
просы о существовании Атлантиды и причинах ее гибели остают-
ся в науке спорными.
Магеллановы Облака (Большое и Малое) — две ближайшие
галактики, спутники нашей Галактики.
Галактическая туманность — внутригалактические облака раз-
реженных газов и пыли. В данном случае речь идет о сфероидаль-
ной туманности.
Дао (букв.: путь) — одно из основных понятий китайской
философии даосизма: первопричина вселенной, целостность жиз-
ни, не познаваемая разумом и не выразимая словами.
Рембо Артюр (1854—1891) — французский поэт, для стиха
которого характерна «разорванность», нагнетающая напряжение.
Грезы в ведьмовском доме
Повесть написана в 1932 г.
В этой повести очевидно влияние Готорна с его знаменитым
ведьминским домом. Как правило, Лавкрафт заимствовал у Го-
торна физический фон, тогда как творчество По было его «ду-
ховным домом».
«Necronomicon* — см. прим, к повести «Праздник».
«Книга Эйбона* и «Unaussprechlichen Kutten» — см. прим, к рас-
сказу «Скиталец тьмы».
...судье Гаторну... — Лавкрафт лишь на одну букву сократил
фамилию писателя Натаниэля Готорна, написав Hathome вместо
Hawthorne.
Планк Макс (1858—1947) — немецкий физик-теоретик, осново-
положник квантовой теории, лауреат Нобелевской премии (1918).
Гейзенберг Вернер (1901—1976) — немецкий физик-теоретик,
один из создателей квантовой механики.
Эйнштейн Альберт (1879—1955) — физик-теоретик, один из
основателей современной физики. С 1933 г. работал над пробле-
мами космологии и единой теории поля.
Де Зиттер Виллем (1872—1934) — нидерландский астроном.
Риман Бернхардт (1826—1866) — немецкий математик, поло-
живший начало геометрическому направлению в теории анали-
[ 503 ]
тических функций. Рассматривал геометрию как учение о непре-
рывных совокупностях любых однородных объектов (многообра-
зиях). Ввел так называемые Римановы пространства и развил их
теорию (так называемую Риманову геометрию, 1854 г.).
Азатот — см. прим, к рассказу «Тварь на пороге».
Нъярлатхотеп — см. прим, к рассказу «Скиталец тьмы».
Полихроматический — многоцветный.
Реверберация — отражение (лат.)\ послезвучание, наблюдаю-
щееся после выключения источника звука и обусловленное не-
одновременным приходом в данную точку отраженных или рас-
сеянных звуковых волн.
Скиталец тьмы
Рассказ написан в 1935 г.
В этом рассказе просматривается связь с поздним творчест-
вом французского писателя Ги де Мопассана (1850—1893).
Блох Роберт (1917—1995) — писатель и протеже Лавкрафта,
который стал одним из ведущих авторов литературы ужасов. Из-
вестен в первую очередь благодаря роману «Психопат», который
был положен в основу сценария одноименного фильма.
«Немезида» — одно из важнейших стихотворений в творчестве
Лавкрафта. Немезида — в греческой мифологии богиня возмездия,
изображалась в виде задумчивой и полной сил женщины с атрибу-
тами равновесия, контроля, наказания и быстроты (весы, уздечка,
меч или плеть, крылья, запряженная грифонами колесница).
...периода Арама... — Возможно, имеются в виду библейские
арамеи, группа западносемитских племен, однако их существова-
ние не подтверждается другими источниками. Возможно, имеют-
ся в виду арамейские государства в Сирии, Месопотамии, на
среднем Евфрате, на Верхнем Тигре, вблизи Персидского залива,
известные с последней четверти 2-го тысячелетия до н. э. Первое
внебиблейское упоминание о стране Арам сделано Ашшурбэлка-
лой (1073—1056 гг. до н. э.), сыном ассирийского царя.
Апджон Ричард (1802—1878) — американский архитектор,
основатель американского Института архитекторов, строил цер-
кви в стиле неоготики.
...вокруг циклопического здания... — Образ довольно частый
у Лавкрафта, который должен подчеркнуть огромность здания.
Викторианская эпоха — время правления в Великобритании
королевы Виктории (1837—1901).
Анк — символ жизни в Древнем Египте. Напоминает крест
с петлей наверху. В руках божества — символ вечности.
«Liber Ivonis» (или «Книга Эйбона») — выдуманная книга,
предложенная в литературную «библиотеку» Лавкрафта поэтом
и художником Кларком Эштоном Смитом.
I 504 ]
«Unaussprechlichen Kutten» фон Юнцта — выдуманная книга
выдуманного автора, предложенная Робертом Говардом.
«De Vermis Misteriis» Людвига Принна — выдуманная книга
выдуманного автора, предложенная Робертом Блохом.
Нефрен-Ка — возможно, Нанефер-Ка-Птах, принц XIX динас-
тии, сын фараона Мерне-Птах (1224—1214 гг. до н.э.), который
известен как герой рассказов о древнеегипетской магии. Считает-
ся, что он нашел магические книги бога Тота, сделал с них копию,
размочил ее в вине и выпил, надеясь обрести мудрость.
Нъярлатхотеп — впервые появился в одноименном стихо-
творении в прозе Лавкрафта в 1920 г. В имени есть египетские
и африканские корни. В мифологии Лавкрафта он является фи-
зическим воплощением не только хаоса и гибели, но и тьмы.
Ашер — имя взято из рассказа «Падение дома Ашеров» Э. А. По.
Морок над Инсмутом
Повесть написана в 1931 г.
...до войны тысяча восемьсот двенадцатого года... — Имеется
в виду англо-американская война 1812—1814 годов.
...после Гражданской войны... — гражданская война в Америке
1861-1865 гг.
...до Революции... — до Войны за независимость 1775—1783 гг.
Франкмасонство (от фр. Francmagon — вольный каменщик) —
то же, что и масонство, религиозно-этическое движение, возникшее
в начале XVIII в. в Англии. Традиции масонства заимствованы от
средневековых цехов строителей-каменщиков и средневековых ры-
царских и мистических орденов. Цель масонства — объединение че-
ловечества в религиозном братском союзе. Масоник-холл — дом ма-
сонского общества.
Вашингтон-стрит, Лафайет-стрит, Адамс-стрит — улицы,
названные в честь выдающихся деятелей американской истории.
Вашингтон Джордж (1732—1799) — первый президент США
(1789—1797). Лафайет Мари Жозеф (1757—1834) — маркиз, фран-
цузский политический деятель, в звании генерала американской ар-
мии участник Войны за независимость в Северной Америке (1775—
1783), участник Великой французской революции (1789—1794),
перешедший на сторону контрреволюции и во время июльской ре-
волюции 1830 г. содействовавший восшествию на престол Луи Фи-
липпа. Адамс — здесь, по-видимому, Адамс Джон (1735—1826) —
участник Войны за независимость в Северной Америке (1775—
1783) и второй президент США (1797—1801).
...контрабандного спиртного... — Речь идет об эпохе сухого
закона в США.
Тридцатое апреля — канун первого мая, Вальпургиева ночь.
[ 505 ]
Тридцать первое октября — канун Дня всех святых, счита-
ющийся праздником нечистой силы.
Квартовая бутылка — бутылка в 1,14 л.
Канаки — туземцы тихоокеанских островов.
Амфибии — то же, что земноводные.
Ашторет (Иштар, Астарта) — ассиро-вавилонская богиня пло-
дородия и любви.
Велиал, Вельзевул — имена дьявола.
Золотой телец — золотое изображение быка, ставшее нена-
долго объектом культа у древних иудеев (Исход, 32,1—6; 20—28).
Ханаан — древнее название территории Палестины, Сирии и
Финикии.
Филистимляне (от др.-евр. пелиштим) — народ, населявший
с XII в. до н. э. юго-восточное побережье Средиземного моря.
Мепе, тепе tekel, upharsin... — «И вот что начертано: мене,
мене, текел, упарсин. Вот и значение слов: мене — исчислил Бог
царство твое и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах
и найден очень легким; Перес — разделено царство твое и дано
Мидянам и Персам» (Книга пророка Даниила, 5, 25—28).
Гидра — в греческой мифологии многоголовое чудовище с
туловищем змеи.
Сарабанда — старинный испанский танец.
Пектораль — шейное металлическое украшение, облегающее
грудь и плечи, известное в Египте и Европе в железном веке.
За гранью времен
Повесть написана в 1934 г.
Амнезия — болезнь, при которой человек частично или пол-
ностью теряет память, подсознательно стараясь подавить непри-
ятные воспоминания.
Адъюнкт-профессор — помощник профессора, преподаватель,
проходящий научную и педагогическую стажировку.
<Cultes des Goules» графа д’Эрлетта — выдуманная книга,
подсказанная автору американским писателем Августом Уилья-
мом Дерлетом (1909—1971), дописавшим после смерти Лавкраф-
та довольно много из его незаконченных рассказов. Август Дер-
лет посвятил жизнь сохранению памяти Лавкрафта, основал об-
щество «Аркхем-хаус» для издания сочинений Лавкрафта и его
последователей.
Джевонс Уильям Стэнли (1835—1882) — английский эконо-
мист, сторонник теории предельной полезности. Пытался приме-
нить математический аппарат к анализу экономических явлений.
Эйнштейн Альберт (1879—1955) — физик-теоретик, один из
основателей современной физики. В 1930-е гг. работал над про-
блемами космологии и единой теории поля.
[ 506 ]
Цикадовые (или саговники) — класс голосеменных древес-
ных растений, распространенных в тропиках и субтропиках.
Лепидодендрон — дерево высотой до тридцати метров, кото-
рое давно исчезло с Земли.
Сигиллярии — семейство вымерших древовидных растений,
имевших колоннообразные стволы высотой до тридцати метров.
Пермский период (система) — последний (шестой) период
палеозойской эры, начался 285 млн лет назад и продолжался
35 млн лет.
Триасовый период — первый период мезозойской эры, начал-
ся 230 млн лет назад, продолжался 35 млн лет.
Агглютинагщя — образование грамматических форм и произ-
водных слов путем последовательного присоединения к корню
слова грамматически однозначных аффиксов.
Динозавры, птеродактили, ихтиозавры, лабиринтодонты, пле-
зиозавры — вымершие земноводные. Лабиринтодонты внешне на-
поминали крокодилов или саламандр. Плезиозавры походили на
тюленей.
Криноидеи — морские животные, разновидность морской ли-
лии, класс иглоокожих. Ископаемые экземпляры достигали в дли-
ну двадцати метров.
Брахиоподы (или плеченогие) — класс морских животных ти-
па щупальцевых с телом, покрытым двустворчатой раковиной.
Полипы — способные к регенерации утраченных частей тела,
морские либо пресноводные кишечнополостные.
Большая Песчаная пустыня — одно из самых жарких и за-
сушливых мест в Австралии, расположена на северо-западе ма-
терика.
Тектонические катаклизмы — изменения земной коры под
влиянием движений и деформаций, связанных с развитием Зем-
ли в целом.
СОДЕРЖАНИЕ
ДАГОН. Перевод Л. Володарской ...................... 5
ПОКАЗАНИЯ РЭНДОЛЬФА КАРТЕРА
Перевод О. Минковского.............................. И
КОШКИ УЛТАРА. Перевод Л.Биндеман................... 19
ХРАМ. Перевод В.Дорогокупли.........................23
БЕЗЫМЯННЫЙ ГОРОД. Перевод Т. Казавчинской..........43
ДРУГИЕ БОГИ. Перевод Л. Володарской.................58
ПРАЗДНИК. Перевод Л. Володарской....................64
ЦВЕТ ИЗ ИНЫХ МИРОВ. Перевод Е. Любимовой...........75
ЗОВ КТУЛХУ. Перевод Е. Любимовой...................105
ДАНВИЧСКИЙ КОШМАР. Перевод Л. Володарской..........138
ШЕПЧУЩИЙ ВО ТЬМЕ. Перевод Е. Любимовой.............185
ГРЕЗЫ В ВЕДЬМОВСКОМ ДОМЕ
Перевод Л. Володарской.............................256
СКИТАЛЕЦ ТЬМЫ. Перевод О. Алякринского.............299
МОРОК НАД ИНСМУТОМ. Перевод А. Спаль...............329
ЗА ГРАНЬЮ ВРЕМЕН. Перевод В.Дорогокупли............411
Примечания.........................................496
Литературно-художественное изданис
ГОВАРД ФИЛЛИПС ЛАВКРАФТ
ГРЕЗЫ В ВЕДЬМОВСКОМ ДОМЕ
Редактор Александр Гузман
Художественный редактор Вадим Пожидаев
Технический редактор Мария Антипова
Корректоры Ольга Крылова, Ольга Золотова, Алевтина Борисенкова
Верстка Александра Савастени
Директор издательства Максим Крютченко
Подписано в печать 18.10.2005. Формат издания 84Х108%2-
Печать высокая. Гарнитура «Петербург». Тираж 5000 экз.
Усл. псч. л. 26,88. Изд. № 1614. Заказ № 6475.
Издательство «Азбука-классика».
196105, Санкт-Петербург, а/я 192. www.azbooka.ru
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ФГУП «Печатный двор» им. А. М. Горького
Федерального агентства по печати
и массовым коммуникациям.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИН OZON.RU ЭТО:
широкий ассортимент, информация о новинках
и бестселлерах, подробное описание товаров, удобство
поиска, простота покупки, быстрая доставка
Самый большой в России выбор:
Книг (более 350 000 наименований)
• художественная литература, биографии, мемуары,
искусство, культура, филология, общественные и
гуманитарные науки, книги на иностранных языках
• детективы, триллеры, фантастика и фэнтези
- бизнес-литература, общественные и гуманитарные
науки, компьютеры и интернет, наука, техника,
медицина, энциклопедии, справочники, словари
• путешествия, отдых, хобби, спорт
• детская литература
DVD (более 8 000 наименований)
Видеокассет (более 13 000 наименований)
Аудио CD (более 70 000 наименований)
Игр и компьютерных программ (более 5 000)
Товаров для детей (более 3 500)
Большой выбор электроники и цифровой техники
Сделать заказ можно:
• на сайте www.ozon.ru
- по телефону: в Москве - (095) 797-92-84,
в Санкт-Петербурге - (812) 140-60-61;
России (095) 788-88-88
Доставка по территории России и всему миру.
www.ozon.ru
ПО ВОПРОСАМ ПРИОБРЕТЕНИЯ
КНИГ ИЗДАТЕЛЬСТВА «АЗБУКА» ОБРАЩАТЬСЯ:
Санкт-Петербург: издательство «Азбука» тел. (812) 327-04-56, факс 327-01-60 «Книжный клуб «Снарк» тел. (812) 103-06-07 ООО «Русич-Сан», тел. (812) 589-29-75
Москва: ООО «Азбука-М» тел. (095) 150-52-11, 792-50-68, 792-50-69 ООО «ИКТФ Книжный клуб 36,6» тел. (095) 540-45-44 www.club366.ru, club366@aha.ru
Екатеринбург: ООО «Валео Книга» тел. (3432) 42-07-75
Новосибирск: ООО «Топ-книга» тел. (3832) 36-10-28; www.opt-kniga.ru
Калининград: Сеть магазинов «Книги и книжечки» тел. (0112) 56-65-68, 35-38-38
Хабаровск: ООО «МИРС» тел. (4212) 29-25-65, 29-25-67; sale_book@bookmirs. khv. ru
Челябинск: ООО «ИнтерСервис ЛТД» тел. (3512) 21-33-74, 21-26-52
Казань: ООО «Таис» тел. (8432) 72-34-55, 72-27-82 tais@bancorp.ru
INTERNET-МАГАЗИН
Все книги издательства в Internet-магазине «ОЗОН»
http://www. ozon. ги/
ПО ВОПРОСАМ ПРИОБРЕТЕНИЯ
КНИГ ИЗДАТЕЛЬСТВА «АЗБУКА» ОБРАЩАТЬСЯ:
ЗАРУБЕЖНЫЕ ПАРТНЕРЫ
Украина: ООО «Азбука-Украина», 04073
г. Киев, Московский пр., б
(2 этаж, офис 19)
тел. (+38044) 490-35-67;
sale@azbooka.net
Израиль: «Спутник», P.O.В. 2462, Kefar-Sava,
Israel, тел. +972-9-767-99-96,
dob@sputnik-books. сот
Германия: Каталог «Аврора»,
официальный представитель
издательства «Азбука»,
Франкфурт-на-Майне
тел. (069) 37564252;
avrora-katalog@yandex. ги
Уважаемые читатели!
Приглашаем вас посетить интернет-сайт
издательства «АЗБУКА» по адресу
www.azbooka.ru
На нашем сайте вы найдете каталог книг издательства,
информацию о новинках и планах на будущее,
отрывки из новых книг и многое другое.
Здесь можно задать интересующие вас вопросы
и высказать свои пожелания.
На сайте вы также найдете ссылки
на интернет-магазины, торгующие книгами
издательства «Азбука».
Ждем вас круглосуточно, каждый день!
КНИГА — ПОЧТОЙ
ЗАО «Ареал», СПб., 192242, а/я 300
тел.: (812) 174-40-63; www.areal.com.ru;
e-mail: postbook@areal.com.ru
ГОВАРД
ФИЛЛИПС
ЛАВКРАФТ
Для Лавкрафта важнее
всего остального было
воссоздать момент прорыва
к высшим истинам, которые
таятся за «темной,
непроницаемой завесой»...
В этом отношении
он наследник прежде всего
Эдгара По... В те годы,
на которые приходится пик
творческой активности
Лавкрафта, По был открыт
вторично, прочитан
в совершенно новом
контексте: как писатель,
умевший за оболочкой
повседневности
распознавать прямое
действие иррациональных
сил во всем их могуществе.
Так читали По
сюрреалисты — школа,
с которой у Лавкрафта
много точек
соприкосновения.
Алексей Зверев
Говарда Филлипса Лавкрафта
(1890-1937) называли «Эдгаром По
двадцатого века». Его отец-
коммивояжер сошел с ума, когда
Лавкрафту было два года. Его мать
до шести лет заставляла будущего
писателя носить длинные волосы
и одевала как девочку. Он почти
не ходил в школу, получил
домашнее образование и с ранних
лет пристрастился к готическим
рассказам. Прожив большую часть
жизни затворником в родном
Провиденсе, Лавкрафт вел
гиперактивную переписку
(сто тысяч писем!), активно
публиковался в журналах и при
жизни не увидел ни одной своей
напечатанной книги. Запоздалое,
но оглушительное признание
пришло к нему через много лет
после смерти. Влияние его
«философии ужаса» признавали
такие мастера, как Борхес, и такие
кумиры миллионов, как Стивен
Кинг, по его рассказам было
поставлено полтора десятка
фильмов, до сих пор ежегодно
выходят книги, развивающие
и анализирующие его наследие,
и само имя Лавкрафта стало
нарицательным. Данное издание
представляет избранные рассказы
и повести одного из самых
влиятельных мифотворцев
двадцатого века.
ведьмовском
доме
ЛАВКРАФТ
www.azbooka.ru
АЗБУКА