/
Автор: Медведева Ю.М.
Теги: повесть русская литература художественная литература фантастические рассказы
ISBN: 5-268-00951-6
Год: 1992
Текст
Библиотека
русской
фантастики
Библиотека
русской
фантастики
в 20 томах
том
3
книга II
Старинные
диковинки
Волшебно-богатырские повести
XVIII века
Москва
„Советская Россия"
1992
84Р1
С77
Составление, послесловие, примечания и подбор иллюстраций
Ю. М. Медведева
Художник Г. И. Метченко
Редакционная
коллегия:
А. В. ГУЛЫГА
А. П. КАЗАНЦЕВ
Л. М. ЛЕОНОВ
Ю. М. МЕДВЕДЕВ (отв. секретарь)
Б. С. МИРОНОВ
В. Н. МИХАНОВСКИЙ
С. И. ПАВЛОВ
В. И. СЕВАСТЬЯНОВ
С. Г СЕМЕНОВА
„ 4702010101-013
С И-105(03)92 ПОЛ’ 92
ISBN 5 — 268 — 00951—6 (т. 3 кн. 2)
ISBN 5-268-01070-0
© Издательство «Советская Россия», 1992 г., составле-
ние, послесловие, примечания, оформление.
Михаил ЧУЛКОВ x!z Из книги •Пересмешник, или Славенские сказки*
w
ж
Предуведомление
Господин читатель! Кто ты таков ни есть, для меня
все равно, лишь только будь человек добродетельный,
это больше всего. Ты не можешь отгадать, с каким наме-
рением выдаю я сие собрание слов и речей, ежели я не
скажу тебе сам; только не подумай, что я намерен сол-
гать и, впервые свидевшись с тобою, тебя обмануть. При
первом свидании с кем бы то ни было я никогда не лгу;
а разве уже довольно опознавшись, то дело сбытное.
Ежели можно мне поверить, как человеку, умеющему
очень хорошо лгать и в случае нужды говорить поневоле
правду1, то я скажу, что выпускаю сию книгу на волю не
с тем, чтоб ею прославиться, потому что нечем, ибо без-
делицею целому свету показаться невозможно, а единст-
венно для того, чтоб научиться. Я прежде представляю,
сколько будут об ней переговаривать, пересужать и ис-
числять все погрешности; тогда я, как человек посторон-
ний, буду слушать их разговоры и впредь воздерживаться
от моих слабостей. Другое, что ежели бы я не выдал ее и
покусился бы сочинить что-нибудь важное, то, не знав
моих ошибок, положил бы их равно и в хорошем сочине-
нии.
В сей книге важности и нравоучения очень мало или
совсем нет. Она неудобна, как мне кажется, исправить
грубые нравы; опять же нет в ней и того, чем оные умно-
жить; итак, оставив сие обое, будет она полезным пре-
провождением скучного времени, ежели примут труд ее
прочитать.
1 А это можно почти счесть обыкновением нынешнего света.
(Здесь и далее примеч. автора.)
7
Мнение древних писателей: если кто презирает малые
вещи, тот никогда много разуметь не может. Я стараюсь
быть писателем, если только когда-нибудь мне оное удаст-
ся, и все мое желание основано на этом; и как сие еще
первый мой труд, то не осмелился я приняться за важную
материю, потому что вдруг не можно мне быть обо всем
сведущу, а со временем, может быть, и получу сие сча-
стие, что назовут меня сочинителем; и когда я снищу сие
имя, то надобно, чтоб разум мой уже просветился и сде-
лался я побольше сведущ, чего желаю сердечно и прошу
моих знакомцев, чтоб и они также мне оного пожелали,
ежели не позавидуют; а в доказательство своей дружбы,
прочитав сию книгу, открывали бы приятельски мои Б ней
погрешности, что будет служить к моему поправлению.
Должен я извиниться в том, что в таком простом блоге
моего сочинения есть несколько чужестранных слов.
Оные клал я иногда для лучшего приятства слуху, иногда
для того, чтоб над другими посмеяться, или для той при-
чины, чтобы посмеялися тем надо мною. Человек, как ска-
зывают, животное смешное и смеющееся, пересмехающее
и пересмехающееся, ибо все мы подвержены смеху и все
смеемся над другими.
Сверх же всего есть такие у нас сочинители, которые
русскими буквами изображают французские слова, а ма-
лознающие люди, которые учатся только одной грамоте,
да и то на медные деньги, увидев их напечатанными, ду-
мают, что то красота нашему языку; и так вписывают их
в записные книжки и после затверживают; и я слыхал
часто сам, как они говорят: вместо «пора мне идти домой»—
«время мне интересоваться1 на квартиру»; вместо «он; бу-
дучи так молод, упражняется в волокитстве» — «он, буду-
чи так мал, упражняется в амурных капитуляциях»; и
весь, почитай, гостиный двор говорит устами недавно про-
явившегося сочинителя. Я желал бы, чтоб господа, мало
знающие язык, не следовали такому наставнику, для того
что чужестранные слова совсем им не годятся и не всякий
русский человек поймет их знаменование, да и зачем без
нужды употреблять ненужное, и ежели сказать правду,
то они служат больше нам вредом, нежели щеголеватым
наречием.
Господин читатель! Прошу, чтобы вы не старались уз-
нать меня, потому что я не из тех людей, которые стучат
1 Вместо «ретироваться»: однако и это нехорошо, да нужда не
в том, чтобы был смысл, а нужда только во французском.
8
по городу четырьмя колесами и подымают летом большую
пыль на улицах; следовательно, тебе во мне нужды нет.
Сколь мало я имею понятия, столь низко мое достоинст-
во, и почти совсем не видать меня между великолепными
гражданами; а если ты меня узнаешь, то непременно дол-
жен будешь по просьбе моей помогать моему состоянию,
что будет для тебя, может быть, лишний труд; а есть мно-
го таких людей, которые совсем не охотники делать вспо-
моществования; так если ты из сего числа, то не старайся,
пожалуй, и тогда смотреть на меня, когда будешь нахо-
дить во мне некоторые признаки. Я бываю одет так, как
все люди, и ношу кафтан с французскими борами; а что
еще больше служит к примечанию, то от роду мне два-
дцать один год и я человек совсем без всякого недостатка.
Что касается до человечества, то есть во всем его образе,
только крайне беден, что всем почти мелкотравчатым,
таким, как я, сочинителям общая участь.
Мое мнение такое, но не знаю, как примет его обще-
ство: лучше писать худо, нежели совсем ничего не делать.
Когда кто может что-нибудь, хотя не важное, располо-
жить порядочно, то тот, мне кажется, легче приняться
может и за хорошее, а когда же кто не располагал безде-
лиц, тот важного никогда расположить не может. Кто
плавал по реке, тот смелее пускается в море. Привычка
и частое упражнение в делах, слыхал я, приводят в совер-
шенство. Когда желаем мы чему-нибудь научиться, то при-
ступаем к нему весьма тупо, и оттого-то произошла по-
словица: «Первую песенку зардевшись спеть».
Итак, великодушный и добродетельный человек изви-
нит меня и пожелает, чтобы я научился; а если вооружат-
ся на меня насмешники, которые из зависти больше ста-
раются испортить человека, нежели исправить, потому
что они не умеют и вместо разума имеют этот дар от при-
роды, чтоб и худое и доброе пересмехать, не зцая в обоих
толку, то я скажу им сон, который я в прошедшую ночь
видел.
Снилося мне, будто бы я гулял на Венериной горе и,
поймав двух ее нимф, целовал столько, сколько мне за-
благорассудилось, потому что целоваться с девушками
превеликий я охотник. Вдруг услышал голос умирающего
ребенка. Я и наяву жалостлив, а не только во сне; итак,
бросился на избавление оному. Прибежавши на голос,
увидел я сидящую злобную Ату, которая давила в своих
коленах молодого сатира. Он уже, почитай, умирал, я вы-
рвал его с превеликим трудом из ее рук и старанием моим
9
спас его жизнь, которую уже было он готовился поте-
рять. Вдруг предстал пред меня Меркурий и объявил, что
прислан он от собрания богов, которые требуют меня к
себе. Потом в один миг перенес меня на Олимп. Тут уви-
дел я премного заседающих богов. Пан, подошед к Юпи-
теру, просил его, чтобы он за избавление мною его сына,
которого хотела умертвить Ата, сделал мне награждение.
Юпитер приказал подавать всем свои советы, чем бы на-
градить такого смертного, который возвратил жизнь Па-
нову сыну. Момово мнение принято было лучше всех;
он с позволения Зевесова подарил мне перо и сказал, что
до скончания моей жизни могу я им писать, никогда не
очиняя, и чем больше стану его употреблять, тем больше
будет оно искуснее черкать. Итак, писал я им сию книгу
и как в первый раз его употребил, то можно видеть, что
оно еще не описалось, а по обещанию Момову, может
быть, оно придет со временем в совершенство и будет по-
рядочнее чертить по бумаге.
Итак, выдавая сию книгу, припомнил я слова некото-
рого говоруна: кто желает отдаться морю, тот не должен
на реке страшиться слабого волнения.
Под именем реки разумею я насмешников, против ко-
торых и мой рот также свободно раствориться может,
только думаю, что им мало будет выигрыша шутить с та-
ким маловажным человеком, который бывает иногда легче
бездушного пуху и который в случае нужды также отшу-
чиваться умеет.
Русак
Повесть о Силославе
Во времена древних наших князей, до времен еще ве-
ликого Кия, на том месте, где ныне Санкт-Петербург, был
великолепный, славный и многолюдный город именем Ви-
нета; в нем обитали славяне, храбрый и сильный народ.
Государь сего города назывался Нравоблаг; он был храб-
рый полководец в свое время, ополчался противу Рима и
Греции и покорял многие окрестные народы под свою
область. Благоденствие и мудрые узаконения от времени
до времени приводили владение его в цветущее состоя-
ние; счастие, разум и сила присвоили ему все по его же-
ланию, и он утешался и был доволен, смотря на изобилие
и спокойство своего государства, ибо тишина и благоден-
ствие народа составляли все его благополучие.
Он уже приходил в глубокую старость и не имел по
себе наследника; того ради жертвовал Дидилии1, как бо-
гине деторождения, и просил от нее сына для наследова-
ния своего престола. Уведав сие, некоторая волшебница,
которая имела великое несогласие с сильнейшим некото-
рым злым духом, вознамерилась мстить ему сим смерт-
ным, которого она положила произвесть сильным и храб-
рым. Прияв на себя вид пустынника, предстала Нраво-
благу в то время, когда он домашним богам своим возли-
вал на жертву молоко, и говорила следующее:
— Боги-властители над тобою, услышав твою молитву,
посылают тебе сына, которого имя со славою возгремит
во всей вселенной.
Потом подала ему два плода, коих красота и благово-
1 Дидилия — славе нс кая богиня деторождения; оную просили о
плодородии детей, имела во многих городах храмы.
11
ние было неизъяснительно, с таким приказанием, чтоб
государыня, его супруга, оные скушала, и, окончав сие,
исчезла. Наполненный удивлением и радостию, государь
благодарил богов и вскоре исполнил завещание волшеб-
ницы. Плоды были употреблены в пищу, и Звенислава
(так называлась Нравоблагова супруга) признавалась, что
во всю свою жизнь ничего сладостнее их не кушала. Пос-
ле сего зачала она и по окончании обыкновенного време-
ни родила сына, достойного себя и дара богов.
Между тем весь город находился о бремени ее в удив-
лении, ибо она уже была в довольных летах и так не на-
деялись от нее плода, а о предстании и обещании волшеб-
ницы не ведали.
Когда же Звенислава разрешилась от бремени, тогда
князь, по созвании народа на свой двор, объявил ему че-
рез провозглашателя следующее:
— Князь Нравоблаг, завсегда считая счастие поддан-
ных своих выше своего благополучия, всечасное имел
о благосостоянии их попечение. Напоследок при старо-
сти, не видя у себя преемника, а у народа покровителя и
князя, просил всесильных богов наградить его сыном. Бо-
ги молитву его исполнили и послали к нему святого своего
человека, который обнадежил князя их милостию, в знак че-
го принес из небесного сада два преузорочные плода,
невиданные доселе, с таким предложением, чтоб княгиня
Звенислава употребила их в пищу, что она и исполнила,
и с самого того дня зачала сына, который ныне родился,
с рождением коего князь Нравоблаг поздравляет теперь
народ славянский.
Выслушав сие, народ воскликнул и восплескал во сла-
ву владетеля и наследника. И с самого того часа разли-
лась радость по всему городу. Государь же приказал во
всех божницах приносить жертвы и народу праздновать
целый месяц; а княжеский дворец во время сего праздно-
вания завсегда наполнен был народом. Во всем городе и
окрестностях его ничего, кроме веселия и пирования, не
слышно было.
Наконец, уступило веселие исполнению необходимых
нужд. По пяти летах младенчества Силославова приняли
о нем попечение мудрецы тогдашнего времени: все было
употреблено к украшению его разума. И по окончании
семнадцатого года увидели в юном князе образ необъем-
лемой красоты и сведения.
Тогда Нравоблаг, видя желание свое в совершенном
удовольствии, начал ему предлагать о браке, чтоб тем про-
12
длить свое наследие к спркойству государства, чего также
желали и его подданные. Почтительный и послушный
сын последовал без прекословия воле своего родителя и
охотно на все соглашался. Тогда Нравоблаг показал ему
большую картину, на которой были малые изображения
многих царевен и княжон других владений, ибо тогда бы-
ло такое обыкновение и все молодые государи долженст-
вовали выбирать себе супругу по сим изображениям.
Самый первый образ на картине был завешен. Сило-
слав весьма долго на другие прочие смотрел и не объяв-
лял своего мнения, потом просил отца своего, чтоб пока-
зать ему и тот, закрытый. Упорство его родителя вселило
в него великое любопытство, и Нравоблаг непременно
должен был на просьбу его согласиться. Как скоро от-
крыл он образ, представляющий прекраснейшую девицу,
тогда Силослав в радостном восторге объявил ее своею
супругою.
Такое восхищение встревожило его родителя: он, желая
утаить приключение с сею княжною от своего сына, ко-
торый, как он думал, не преминет за нею следовать и
искать во всем свете, объявил ему, что она недавно скон-
чалась. Сия государыня была дочь Станидарова, который
обладал многонародным городом Сонмом. Силослав, имея
некогда с нею свидание, влюбился в нее смертельно. Как
скоро он сие услышал, смутился мыслию и сделался бес-
словесен, радость его обратилась в отчаяние, и, не отвечая
своему родителю, следовал в свои чертоги. Неописанная
красота Прелепы (так именовалась дочь Станидарова)
поразила Силославово сердце. Он начал сетовать и ста-
рался быть всегда уединенным; размышления его произ-
вели в нем такую горячность, что уже начал он презирать
свою жизнь и старался искать смерти. Крепостан, люби-
мец его, усмотря сокрушение своего государя и соболез-
нуя равно, предприял ему явить усердие и уведомить
о похищении той государыни, которою страдает Сило-
слав. Итак, предстал ему и говорил следующее:
— Великий государь! Сокрушение твое и долг мой
требуют, чтоб я облегчил твою печаль и открыл тебе тай-
ну, которую сокрывает от тебя твой родитель. Прелепа
есть дочь великого государя, который обладает многона-
родным Сонмом. Сей город, как тебе известно, стоит на
берегу Варяжского моря к полуденной стороне от Вине-
ты. Для превосходной ее красоты, которая тебе давно уже
известна, похищена она некоторым злым духом, который
содержит ее у себя в замке. По похищении сем сокрушен-
13
ныи ее родитель призывал из дальних сторон искусных
волхвов, которые делали великие заклинания на похити-
теля и принуждали его возвратить назад Прелепу. Иногда
доходили они своим искусством до того, что дух устрашал-
ся их власти и, почитай, принужден был возвратить ее к
отцу ее.
Три целые года беспокоился он такими заклинаниями
и, наконец, вооружась всеми своими силами, превратил
весь город и все княжеское поколение в каменные исту-
каны, а волхвов всех погубил неизвестным образом. Го-
сударь сей любил изображение змиино, и так весь город
испещрен, все его сосуды, и, словом, все вещи имели на
себе начертание сего животного и плежущегося по земле.
Вне города стена ограждена была великим змием, которо-
го хвост укреплен был в его челюстях. Дух, обратив лю-
дей в камень, дал движение сим животным, которые те-
перь населяют весь город, и ни один человек не дерзает
вступить в него, страшася ужасного умерщвления от тех
гадов. Движение их, свист и смрад, происходящий от них
за несколько верст, чувствуют проезжающие; а похище-
нию Прелепы уже теперь пятый год, и я думаю, государь,
что она еще здравствует под властию того духа.
Силослав, услышав сие, как будто бы возбудился от
сна и, наполнившись великою радостию, которая изобра-
жала на лице его надежду, обнял своего наперсника и
уверял его вечною благодарностию. Потом объявил, что
намерен путешествовать и искать ее по всему свету. Кре-
постан советовал ему оставить сие предприятие и предла-
гал, что возвратить Прелепу невозможно, ибо где она
обитает, того неизвестно, и каким образом ее сыскать, и
то неведомо. Однако советы его молодому и страстно
влюбленному юноше еще большее вселяли желание после-
довать своей страсти, а не отвращали от предприятия.
Итак, определено было Силославом странствовать по
свету. Ни слезы матери, ни угрозы отца, ни просьбы под-
данных не могли опровергнуть его желания. В сем случае
сделался он преслушен своим родителям и позабыл, чем
обязан своим подданным, из чего рассудить можно, сколь-
ко любовь имеет власти над нашим сердцем. Всякая ми-
нута казалась ему, что увлекает у него время для получе-
ния того, чего не было ему приятнее на свете. Хотя нима-
ло не ведал он, где должно ее искать, однако воображал
всегда, что уже имеет ее в своих руках; представлялись
ему все утехи, которые он воображал иметь по получе-
нии Прелепы, и одно ее имя придавало желанию его
14
крылья. Он ни о чем больше не думал, как только отпра-
виться в путь.
Между тем, как рассуждал он, по какой дороге начать
путешествие, изготовлено было все к его отъезду; только
все сии приуготовления для него не годились. Он прика-
зал привести множество коней и выбирал из оных одного,
на котором бы мог отправиться в путь: клал на спину каж-
дого коня руку, и который подгибался под оною, тот ему
не годился. Наконец выбрал одного по желанию и, взяв
принужденное благословение от своих родителей, оста-
вил город, который провожал его слезами и отчаянным
воплем. Крепостан следовал за ним с малою юношескою
дружиною, которой Силослав приказал возвратиться в
город.
Открытое поле, почувствовав в себе молодого, пре-
красного и храброго рыцаря, любовалось на сие украше-
ние смертных; встречающиеся с ним леса, казалось, как
будто уклоняли свои ветви и тем оказывали ему должную
честь; великолепный вид, блестящая одежда и бодрость
его коня представляли действительно, что нет ему про-
тивника во всей вселенной. Крепостан удивлялся сам ему,
видя его в богатырской одежде, ибо в первый еще раз в
оной его видел, а Силослав, наполнен будучи любовию,
понуждал только своего коня к скорейшему бегу, не ду-
мая нимало, куда и для чего едет. Наконец, будучи нема-
лое время в пути, прибыли они на прекрасные луга горо-
да Сонма.
Сей город стоял на плоском месте и имел вид шести-
угольной фигуры, и каждый ее угол оканчивался высокою
башнею наподобие египетских пирамид; верхи оных ба-
шен покрыты были литою медью, которая вызолочена бы-
ла аравийским золотом. Всякая башня имела одни ворота
и опускной мост чрез ров, который окружал весь город.
В середине города блистали превысокие и великолепные
палаты; на узком оных верху сидел Атлант и держал на
плечах небо в виде шара, который осыпан был рубинами
и карбункулом, коих блеск представлял его зрителям
другим солнцем. Это был дворец Станидаров.
Стены города закрывались тем змием, который окру-
жал за рвом город, ибо он был преогромной величины и
имел движение, испускал притом ужасный рев. Свист и
движение животных в городе наводили страх всем при-
ближающимся к нему. Однако Силослав без робости гля-
дел на сие ужасное чудовище и, объезжая кругом, искал
способа, как бы быть ему внутри города. Потом увидел
15
превеликий четвероугольный камень, на котором были
высечены сии строки:
«Город сей тогда примет прежнее свое бытие, когда по-
чувствует на себе земля такого сильного богатыря, кото-
рый сей камень внесет на раменах в середину города».
Силослав, прочитав сие, почувствовал побуждение,
кое воздвигал в нем белый его дух1, и ударил копьем в
камень, который рассыпался на мелкие части. Вдруг из-
под оного предстала пред него обнаженная женщина;
тело ее было обожжено, волосы на голове сотлели, кро-
вавые раны покрывали ее лядвеи, лицо и губы от жару
все истрескались, и текла из оных кровь; в руках имела
она трость с волшебными на ней изображениями. При-
ближившись к Силославу, приказала ему сойти с коня;
потом, взяв его за руку, повела в подземную пропасть, ко-
торой отверстие закрыто было оным камнем, а за ними
последовал и Крепостан.
Переступив девять ступеней вниз, увидели они четве-
роугольную горницу, коей стены составлены были из го-
лов свирепых животных, они растворяли свои пасти и ды-
шали пламенем, который летал по всему зданию. Волшеб-
ница могла оное сносить, но на Силославе и Крепостане
разгорелись латы и начинало тлеть их платье. Они сказа-
ли волшебнице, что скоро сгореть могут, ежели тут оста-
нутся. Волшебница ударила тростью в стену, которая не-
медленно сделала из себя отверстие; они следовали все
немедля в оное и нашли там такое же здание, наполнен-
ное мерзкими и слизкими гадами, которые облепили их
тотчас. Силослав, будучи тревожен ими, говорил волшеб-
нице, что не может пробыть тут ни одной минуты, ибо
смрад и прикосновение гадов приводили его в великое
беспокойство и ужас. Тогда волшебница опять вывела их
на поверхность земли.
— Есть еще и третье здание, — говорила она, — в кото-
ром ветры поднимают пыль и, отрывая земляные глыбы,
претворяют их в песок, который после, подъемля с полу,
крутят землю наподобие кипящей воды. В сие здание нам
невозможно было бы и глядеть, не только вступить.
Тогда Силослав спрашивал, для чего произведены та-
кие страшные темницы.
— По рождении твоем, — ответствовала волшебница,—
1 Белый дух: язычники верили, что с самого рождения пристав-
ляются к человеку два духа, один белый, а другой черный. Первый по-
буждает к доброму, а другой к злому.
16
я заключена была в оные и шестнадцать лет претерпевала
сие мучение за то, что произвела тебя на свет. Тот силь-
ный дух, с которым я имею несогласие, властию своею
заключил меня в них: он предузнает свою погибель и же-
лает меня истребить, а тебя лишить жизни; и, конечно бы,
сие сделалось, если бы ты не раздробил сего камня, от-
чего:<я получила свободу. Он бы дал тебе способ войти в
сей гброд, в котором бы ты превращен был в камень и тут
скончал бы свою жизнь. Возвратись теперь в свое владе-
ние, в котором ожидай меня, и не дерзай прежде вступить
в сей город, который без меня будет тебе гробом; а я
также вступлю в мою область, приму на себя прежний
мой вид и соберу моих подданных.— По сих словах она
исчезла.
Силослав размышлял долгое время, что надобно ему
делать; потом вознамерился возвратиться в отечество
по повелению волшебницы; опять желал быть в сем горо-
де, надеялся получить в нем какое-нибудь известие о кня-
жне. Любовь наконец преодолела его рассуждение, ибо
презирал он все опасности и следовал своей страсти;
итак, вознамерился, не отъезжая от сего места, уведомить-
ся о своей судьбине. Чего ради отъехали они на несколь-
ко расстояния от города, чтоб, разогнав своих коней, пе-
рескочить чрез стены. Когда они летели чрез них, то
вдруг сгущенный облак удержал их стремление и сде-
лался подножием их коней, будучи поддерживаем силь-
фами.
Преврата, явившись им опять на облаке (так называ-
лась волшебница), имея уже прекрасный вид и будучи
облечена в белую одежду, говорила Силославу так:
— Дерзновенный! Предприятие твое пагубно, и ес-
ли б не был ты мною произведен, то б, конечно, за пре-
зрение моего совета оставила я тебя на жертву твоему
стремлению. Каким образом без моей помощи думаешь
ты сыскать Прелепу?
— Прекрасная и могущая волшебница! — ответствовал
ей Силослав. — Потерять мою жизнь для освобождения
Прелепы почитаю я ни за что; я для нее родился жить на
свете, а когда не найду ее, то ни одной минуты больше
жить не буду.
— Я вижу твою горячность, — прервала Преврата,—
и для того оживотворю на несколько времени ее отца, чтоб
он тебя обо всем уведомил.
17
По сем облак принес их к крыльцу чертогов царских,
в которые они немедля и взошли.
Как скоро вступили они в первый покой, то два кры-
латые змия с великим стремлением бросились на них и
вдруг пали на землю нечувствительными от почувствова-
ния силы волшебницыной; потом, переходя множество
покоев, которые были украшены все золотом по обыкно-
вению тех времен, пришли они в пространный чертог, в
коем подле окна на стуле сидел Станидар, а пред ним
множество стояло придворных, которые казались все в
разных движениях, однако ж были все неподвижны. Вол-
шебница коснулась истукана, который представлял госу-
даря, оный вздрогнул; когда ж прикоснулась она еще,
тогда начал он иметь движение и получил чувство.
Взглянув на них очень быстро, спрашивал:
— Кто вы?
— Я волшебница,— отвечала Преврата,— я тебя моею
силою воскресила на несколько времени, а сей, — указы-
вала на Силослава,— назначенный жених твоей дочери,
ежели он будет счастлив и может получить ее.
Услышав имя дочери, Станидар начал рыдать неутеш-
но, однако старанием Преврати и юного князя несколько
утешен став, спрашивая был Силословам, не имеет ли
он какого известия о своей дочери. Станидар для удоволь-
ствования своей горести и его любопытства отвечал ему
так:
— Превращение моих людей, меня и всего моего вла-
дения, думаю, тебе небезызвестно.
— Знаю, государь, о всем твоем несчастии, — перервал
побуждаемый жалостию Силослав.—Увы, я ведаю и то,
что прекрасная дочь твоя...
— О дочери моей, — перервал Станидар,— я не имею
никакого известия и, где она обитает, совсем не ведаю.
И только свирепый дух, похитив ее от меня, оставил мне
ее изображение, иссеченное из камня, которое представ-
ляет ее точно живою. К тому ж я на каждый год в опреде-
ленное время получаю чувство и, приходя к истукану мо-
ей дочери, оплакиваю ее и мое состояние.
По изнесении сих слов пошел он в тот покой, где на-
ходилась мнимая его дочь, прося прочих за собою следо-
вать. У дверей оной храмины поставлена была от духов
стража: это были два одушевленные истукана с пламен-
ными оружиями. Когда Станидар вошел в чертог, тогда
истуканы заградили оружием своим прочим путь, но вол-
шебница, принудив их лишиться чувств и сделаться не-
18
подвижными, вошла и сама с последующими в запрещен-
ную храмину.
Сие место было такое, куда дневной свет не входил;
оно освещено было четырьмя столбами, которые находи-
лись по одному в каждом углу, наподобие раскаленной
меди. Посередине покоя стояла кровать с опущенными
завесами, на ней сидела девица прекрасного вида. Сило-
слав как скоро взглянул на нее, то тотчас узнал, что было
сие точное изображение его любовницы. Бросился к ней
и целовал ее, как будто бы точную Прелепу. Против кро-
вати стоял стол, на котором была покрытая чаша из чер-
ного мрамора, которая тряслась без всякого прикоснове-
ния. Крепостан, любопытствуя, что в ней, хотел ее рас-
крыть; и как только поднял он крышку, то мгновенно
блеснула молния, ударил сильно гром, всколебалася земля
и потряслись чертоги. Станидар и Крепостан окаменели,
волшебница сокрылась. Силослав лишился чувств и упал
полумертвым подле кровати.
Немалое время лежал он без памяти; наконец, получив
прежние чувства, смотрел на государя и на своего друга,
звал их, но они ему не отвечали, осязал он, но они того
уже не чувствовали. Тогда в первый еще раз Силослав по-
чувствовал страх, и лишение живота представлялось ему
наиужаснейшим; он ни о чем уже больше тогда не помы-
шлял, как о избавлении себя от смерти. Изображение его
любовницы не столь уже было для него мило, сколь при-
ятна была ему жизнь своя. У дверей сего покоя стража
получила прежнюю свою живость; итак, не было надежды
выйти ему из оного. Он рассматривал в нем очень долго,
не сыщет ли где другого выхода, однако нигде не находил.
Чаша же, стоя на столе, трепетала; он вознамерился от-
крыть ее, ибо он не видал, лобызая свою любовницу, от-
чего произошло ужасное оное приключение.
Приближившись к ней, снял он крышку — тогда с пре-
великим ревом вылетел из нее крылатый и огненный зМий
и, летавши долго по покою, попалил все встречающееся с
ним, потом ударился об стену и сделался человеком ве-
ликолепного вида.
— Ты мой избавитель! — говорил он, пришедши к Си-
лославу.— Клянусь тебе всем нашим собранием и князем
всех духов, что в воздаяние за твою ко мне услугу проси
от меня чего хочешь, — я все для тебя исполню!
Силослав, вышед из удивления, в котором он по
освобождении духа находился, отвечал ему следую-
щее:
19
— Я вижу, что ты полномочный дух и тебе все воз-
можно. Ты заклялся мне своим собранием и князем, что,
когда я стану тебя о чем просить, ты мне ни в чем не от-
кажешь; я предложение твое с охотою приемлю. Послу-
шай же. Дочь сего государя находится во власти одного
товарища...
— Он мне не товарищ, — перехватил дух поспешно,—
но полномочный наш повелитель и князь духов. Ты же-
лаешь ее освобождения, только это невозможно. Я поку-
сился было и сам овладеть ею, но за то посажен был на
вечное заключение в сию чашу, из коей ты меня освобо-
дил. Сей видимый тобою образ сделан для того единст-
венно, чтоб я, имея его в моих глазах, больше мучился,
ибо взор мой проникает и сквозь мрамор; итак, я всегда,
смотря на него, мучился несказанно, но ты освободил
меня от сего мучения, я тебе вечно буду друг и помощ-
ник, только просьбы твоей исполнить не в силах. В этом
месте долго мне быть не можно, итак, выбирай поскорее
другую от меня услугу.
Силослав, отчаявшись в своей надежде, не мог ничего
избрать, кроме освобождения из сего места. Дух приказал
ему взять себя за одежду и тотчас вынес его на поле, по-
том, уверяя его вторично о своей помощи и дружбе, ис-
чез.
Силослав, расставшись с Крепостаном и потеряв сво-
его коня, весьма сетовал. Незнакомые места и неизвест-
ный путь смущали его мысли; однако ж, уповая на свою
храбрость, не оставил своего предприятия и положил ид-
ти, но не в свое отечество, а удаляяся от оного, следовал
по неизвестным сторонам.
Странствуя очень долго, нашел он многочисленное во-
инство, порубленное мечом. Обширное и пространное
поле все покрыто было мужескими телами. Такое зрелище
смутило его дух и вселило в него любопытство. Он очень
долго рассматривал трупы, которые находились в разных
положениях; наконец, посередине сего умерщвленного
ополчения увидел он голову, подле которой находилось
тело, которого платье и вооружение показывали его вое-
начальником. Голова сия открывала и закрывала глаза
свои истомленно; из чего заключив, что она жива, спра-
шивал ее, кого она представляла в свой век.
— Я и тело, лежащее подле меня, — ответствовала го-
лова,— называлися вообще Роксоланом и составляли не-
счастливого владельца над несчастными подданными. Го-
сударство мое отстоит от сего места не более как на
20
шестьдесят верст; в нем нет уже теперь никого из муже-
ского пола, а населяют его свирепые звери, которые в
нежном теле имеют варварские души, изверги из числа
человеков, развратный род, а именно жены; от их злобы
и ненависти покрывают тела моих подданных сие поле,
и я сам нахожусь полумертвым.
Силослав, услышав сие, пришел в неописанное удивле-
ние и ужас и не мог преминуть, чтоб не известиться о его
судьбине, чего ради просил Роксолана рассказать его по-
хождение. Роксолан, или его голова, согласилась на сие
охотно и начала повествовать таким образом.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ РОКСОЛАНОВЫ
— До десятого года владения моего, — говорила голова
Роксоланова, — государство мое находилось во всяком
благополучии и тишине. Я часто ополчался противу не-
приятеля, искусством, силою моею и храбростию моих
подданных всегда одерживал над ними победы, отчего
распространил границы моего владения и наполнил зем-
лю мою богатством и всякими сокровищами. Благоденст-
вие и жизнь моя и моих подданных кончились таким об-
разом.
В мирное время моего княжения в прекрасный летний
день вышел я некогда с супругою моею и с несколькими
придворными сидеть на крыльце1 моего двора; тогда по-
дошли ко мне десять человек иностранцев, одеянные в
белые одежды, украшенные цветами. Девять из оных име-
ли на себе платье из тонкого и чистого полотна, а деся-
тый, которого вид был прелестен и величествен, имел
одеяние флеровое, сшитое и украшенное наинежнейшим
образом. Сии странники объявили мне о себе, что они
купцы и странствуют по всему свету, причем просили
моего себе покровительства и дозволения пробыть не-
сколько в моем государстве. Я же, не опасаясь ничего и
не предвидя своей погибели, принял их весьма благо-
склонно и, к пущему моему несчастию, велел им успоко-
иться в моем дворце. Жена моя потом просила меня, что-
бы я сделал им благосклонность и посадил с собою за
стол. Любя ее весьма много, не хотел я отказывать в ее
1 У древних княжеских дворцов делались особливо большие крыль-
ца, которые обыкновенно называлися красными, как нам то и Мос-
ковский Кремлевский дворец доказывает.
21
просьбе. И когда настало время ужина, приказал я при-
гласить их к моему столу.
Влегон предстал мне только один (так назывался оде-
тый во флеровое платье) и объявил, что другие — его ра-
бы, а не товарищи и не могут иметь чести за одним сто-
лом сидеть с нами; итак, ужинал он у нас один. Во время
стола Влегон говорил столь красноречиво и разумно, что
я пленился его достоинствами; он был так прекрасен,
что я описать не могу приятности лица его. Горячность
и любовь ко мне княгини, супруги моей, нимало не по-
зволяла мне сомневаться в ее верности; итак, я всегда
выхвалял пред нею Влегона: о разуме и красоте его гово-
рил с великим восторгом, не имея никакого подозрения,
не смел обидеть ее и мыслию и думал, что любовь ее ко
мне никаким прекрасным предметом разрушиться не мо-
жет.
Наконец увидел, что я надеялся очень много: сердце
ее не столь было твердо, как я об нем думал. Влегон
с первого взгляда столь ей понравился, что она почув-
ствовала к нему неизъяснимую горячность. Непритвор-
ное ее со мной обхождение претворилось в ласкательство
и лести; я начал получать от нее необыкновенные привет-
ствия, от которых страстное мое сердце распалилось еще
пущею к ней любовию; прельщенные глаза мои не могли
разобрать ее притворства; наконец, сия же страсть моя
начала производить во мне подозрение, ибо вся беседа,
все обхождение жены моей состояли только с Влегоном.
Всякая минута соединяла их пред моими глазами, но я,
видя сие, думал, что еще не начинается между ними любовь.
Сколько ж тогда горестное мое сердце почувствовало
муки, когда увидел я, что жена моя им до крайности
прельстилась.
Тогда, пришед в бешенство и ярость, определил всех
сих иностранцев казнить; но, рассудя, что это для меня
будет бесславно и порочно, выслал их всех из моего вла-
дения, чтоб тем удержать стремление моего несчастия;
но сколько ж я тогда удивился, что отлучение Влегона не
произвело в жене моей никакого смущения. Она казалась
всегда быть довольною, и ни малейшего знака не пока-
зывалось в ней, чтобы она печалилась об отсутствии его.
В таком случае все подозрение мое исчезло, и любовь
усилилась еще больше в моем сердце. Я укорял сам себя,
что имел подозрение на невинную мою супругу; итак,
остался спокоен до того времени, которое открыло мне
мутные и ослепленные любовию мои глаза.
22
В жаркие дни купывалася жена моя часто в источнике,
находящемся в моем саду. С позволения моего пошла она
некогда к оному. Я вознамерился, пришед к ней, сделать
какую-нибудь любовную шутку,— думал я, что оное будет
ей приятно. Но как же я в мнении моем ошибся! Подходя
очень осторожно к тому месту, увидел я нагого Влегона,
сидящего подле источника и держащего жену мою у себя
на коленах также обнаженную; они целовались и делали
все то, что бы она долженствовала делать со мною.
— Немилосердое небо! — вскричал я тогда.— На что
ты произвело владеть меня народами, когда позволяешь
отнимать у меня честь мою и славу?
Я не могу изобразить, что мной тогда овладело; я ду-
мал, что это сонное мое привидение или мечта, проис-
шедшая от возмущенных моих мыслей. На что я тогда ни
глядел, куда ни обращался, все места представлялись мне
наполнены мерзостию и беззаконием жены моей; она тор-
жествовала в объятиях прелюбодея, а мое сердце облива-
лося кровию, и я не только что не мог отмщевать моему
злодею, но едва достиг до моих чертогов. Пробежав без
памяти в спальню, упал в постелю и жертвовал моему
несчастию горькими слезами.
Потом, мало-помалу выходя из моего уныния, пришел
я в огорчение и бешенство. Овладевшая мною ярость по-
буждала меня бежать в сад и собственною рукою погу-
бить моих изменников и утопить в их крови мою обиду
и их неверность. Но стыд расславить себя измененным
женою не только владетеля, но и подданного бы чувстви-
тельно тронул. Я определил скрывать мое бесчестие, но
положил непременно покарать моих злодеев. Влегона
приказал я умертвить тайно, а неверную мою жену бро-
сить в темницу до тех пор, пока справедливый мой гнев
изберет ей достойное наказание; но притом повелел, чтоб
совершители моего мщения содержали все оное таййо.
На другой день начальник темничный объявил мне,
что Влегон пропал и нигде сыскать его не могли, а у же-
ны моей во всю ночь в темнице играла музыка и было ве-
ликое пиршество. Услышав сие, не знал я, что подумать
и как растолковать мое несчастие; наконец, по многим для
изведывания своего размышлениям определил я будущую
ночь самому быть у дверей темничных.
Сей день был приношение великой жертвы Чернобо-
гу1; немедля велел я изготовить все к моему выходу и по-
1 Чернобог, или Чернбог — славяне признавали его богом злым,
приносили ему кровавую жертву и делали ужасные заклинания, чтобы
отвратить его гнев. 23
ехал в храм. Как скоро я в оный вошел, жена моя стояла
в своем месте и в великолепной одежде. Какому бы чело-
веку привидение сие не показалось страшным и кто бы
мог, не возмутясь мыслию, смотреть на сие спокойно?
В превеличайшем смущении подошел я к ней и стал с нею
вместе для того, что должность моя того требовала; и
сверх всего, чтоб не подать народу дурного мнения. По
окончании торжества возвратился я с нею в дом и при-
нужден был сидеть за одним столом, чтоб скрыть ото всех
мое бесчестие; внутренне досадовал я, а она веселилась, и
казалось, как будто нимало не думает о своем преступле-
нии. По окончании пира ходил я сам ко дворам темнич-
ным, чтоб уведомиться, каким образом жена моя получила
свободу без моего приказания, но двери нашел я заперты
и неповрежденную печать; воины же объявили мне, что
она в Двери не выходила. Тогда овладел мною страх, и я
начал проникать в этом приключении нечто чрезъестест-
венное, в чем и не обманулся.
По прошествии того дня определил я отмстить моей
злодейке. Когда уже настала ночь и все успокоилось,
тогда я, взяв мою саблю, пошел к ней в спальню. Подошед
потихоньку к ее постеле, открыл завесу. Но что я увидел?
О боги! Жена моя лежала в объятиях Влегоновых. Запаль-
чивость мною овладела, и я в превеликой ярости занес
мою руку, чтоб их обоих лишить саблею жизни. Но как
только я замахнулся, рука моя окостенела и весь сделался
я неподвижен, язык мой онемел и все окаменели члены.
Они проснулись; жена моя, взглянув на меня презритель-
но, сказала с насмешливым видом Влегону:
— Давно ли этот истукан поставлен у кровати?
После чего вся ночь прошла в язвительных мне на-
смешках, и при мне происходили любовные действия.
Разум мой досадовал, но члены мои не имели движения;
тогда мысленно просил я богов или отвратить сие несча-
стие, или лишить меня жизни. Просьба моя была напрас-
на, и глас мой бессмертными не услышан. Поутру они
расстались, а я остался с моею нечувствительностию на
том же месте.
Спустя несколько времени после полуден услышал я
плачевные голоса и отчаянные рыдания во всем моем го-
сударстве. Влегон, прияв на себя мой вид, ездил в сенат
и подписал смерть всем знатным, окружающим княже-
скую особу боярам, и в сие-то время производилась им
казнь. Воинству моему приказано было выступить из го-
24
рода на сие место, где невидимая сила поразила всех их
острием меча, и, словом, в одну неделю во всем городе
не стало ни одного мужчины. После чего приведен я был
на сие место, и тут снята голова моя со всем ее понятием
и живостию с моего тела, которое ты видишь подле ме-
ня; и тому уже пятый год, как я пребываю на сем полу-
мертвом одре.
Когда я был веден на казнь, то шествие мое было та-
ким образом. Наперед шли десять человек, но все это бы-
ли духи в белых одеждах и в таких точно, как представи-
лись мне иностранцы, и все, сколько я их ни видел, были
в одинаковом платье. Сии десять играли на трубах; за ни-
ми следовали шестеро, имевшие на долгих древках по
скелету, а за сими выступали двое, несущие на древках
земной шар, от половины которого и до другой сделан
был круг из звезд проницательного и блестящего камня
на шаре; в середине звездного круга стоял кумир Перу-
нов1 из чистого металла, который образ взят был из Пе-
рунова храма, за ним вели двух белых волов, украшенных
цветами. Потом по сторонам дороги следовали два вели-
кие коня, имевшие вместо шеи грудь, руки и голову че-
ловеческую1 2; у каждого на спине лежал конец не весьма
возвышенной радуги, на которой любезная моя супруга и
Влегон в блестящих венцах и златой одежде сидели; за
ними шествовал я, поддерживай двумя духами, и предо
мною и позади несли по два зажженные пламенника; по-
том все жены шли по две рядом, и у каждой по стороне
шел белоодеянный дух.
Тогда познал я, что не одна жена моя изменница, но
что все мое государство сообщалося с духами, и для сего-
то истребили они всех мужчин, из коих я был последний.
По принесении жертвы Перуну, во время которой, поло-
жа проклятие на всех нас, сделали заклинание, чтоб не
терпеть в плененном моем городе ни одного мужчины.
После сего отняли мою голову и с великим презрением
бросили на сем месте.
Силослав, выслушав сие, сожалел о его судьбине и по-
том спрашивал у него, как он может войти в его владение,
1 Перун — начальнейший славенский бог; оного признавали про-
изводителем грома, молнии, дождя, облаков и всех небесных дей-
ствий; стан его вырезан был искусно из дерева, голову имел сереб-
ряную, уши золотые, ноги железные, в руках держал камень, укра-
шенный рубинами и карбункулом, наподобие пылающего перуна. Огонь
горел пред ним непрестанно.
2 Сии животные у славян называлися полканами, что у греков
кентавры. ~~
но Роксолан заклинал его и говорил, чтобы он не отва-
жился самопроизвольно идти на свою погибель. Однако ж
Силослав не пременил своего намерения и, простясь до
возвращения с Роксоланом, предприял путь в обитание
бесплотных любовников с телесными прелестницами.
Во время полуден расстался он с ним и на другой день
в самое то же время достиг до его города. Он подходил к
нему с той стороны, с которой находилось в мраморных
и пологих берегах не весьма малое озеро, посередине
коего удивительным искусством сделан был остров.
Оный не касался воды, хотя и казалось, что четыре пла-
вающие дельфина держали его на спинах своих. На бере-
гу по четырем сторонам озера стояли неописанной вели-
чины четыре истукана, которые как будто бы под тяжким
бременем нагнулись и имели чрез спины на плечах же-
лезные цепи, и, казалось, как бы они тащили что-нибудь
из воды. На сих цепях висел тот остров; посередине его
находилось небольшое, однако великолепное здание из
чистого и блестящего хрусталя; мелкая резьба и частые
сгибы делали при солнце вид блестящей планеты. Кругом
оного осажено было лавровыми деревьями и истуканами
из такого ж, как и здание, состава.
Силослав очень долгое время на него смотрел и искал
способа подойти к нему, только найти не мог. Он обхо-
дил кругом сие озеро; и когда обошел на ту сторону, кото-
рая была к городу, увидал прекрасное и увеселительное
место, на коем стояли порядком миртовые, лавровые и
кипарисные деревья, которые простирались до самых
городских ворот; они делали из себя вид такой прекрас-
ной пустыни, где бы и сами боги почли за увеселение
пребывать. Силослав поспешил достигнуть в середину
оного, где надеялся найти что-нибудь больше еще достой-
ного любопытства.
Когда Силослав пришел на самую середину оной бла-
гоуханной рощи, увидел ту седмь великолепных зданий,
которые сделаны были необыкновенною рукою и походи-
ли больше на божеские храмы и казались неотверзаемыми
смертным. Посредине оных стоял на блестящем подно-
жии фарфоровый сатир, имеющий в правой руке откры-
тую чашу, из которой бил ртутный ключ. Рассыпающаяся
от сатира ртуть по нисходящим скатам делала неописан-
ный блеск и увеселение взору. Великолепные те здания
стояли вокруг оного водомета, и каждое из них имело у
дверей по два крылатых истукана, кои имели вид блестя-
щего светила и казались движущимися.
26
Против одного сего божеского храма, который казался
выше и великолепнее прочих, стояло на таком же подно-
жии крылатое время, которое в правой руке держало ча-
сы, а в левой закрытую чашу. Силослав, побуждаем буду-
чи пытливым своим духом, открыл ее, но как скоро снял
он с нее крышку, у всех зданий отворились двери и изо
всех истуканов начали бить ключи, которые превосходили
высотою первого, а из сей статуи, которая представляла
время, превышало стремление ртути все здания. Силослав
положил на подножие крышку, хотел войти в то здание,
пред которым он стоял, однако воспрепятствовали ему не-
которые ограждения, которых он не видал и которые бы-
ли чище самого воздуха.
Итак, вошел он наперед в самое крайнее, которое та-
кое имело украшение: вокруг подле стен стояли седали-
ща для отдохновения, которые были мягче самого пуху;
посередине четыре купидона держали на головах аспид-
ную доску, которая имела вид стола; по стенам, начиная
от полу, сидели одушевленные купидоны, имевшие в ру-
ках сосуды — иные плоские, а другие глубокие; на плос-
ких сосудах лежал виноград и великие превосходные пло-
ды, которые имели свои корни под оным зданием; в глу-
боких сосудах находилось пресладкое питие, превосхо-
дящее божеский нектар.
Во втором здании стены наполнены были такими же
купидонами, имевшими в руках музыкальные орудия; в
третьем купидоны имели на руках каждый по портрету
самых наилучших в свете красавиц; в четвертом купидоны
же, одетые в разные ироические одежды, и, казалось, как
будто бы хотели драться с жестокосердыми мужчинами
за власть нежного пола; в пятом имели все смешные виды
и одеяния, и сколько ни есть в свете пороков, держали
оных изображения в руках, выключая роскошь; в шестом
блеснуло великолепие, богатство и все земные сокрови-
ща. Тут видны были только одни головы купидонов; тело их
покрыто было золотом; грудь и препоясания блистали
от светящихся алмазов; в руках же имели те сокровища,
которых они на себе и подле себя уместить не могли, и
казалось, будто они служили им только для одного насы-
щения взора.
Когда вошел Силослав в седьмое здание, то удивился
еще больше, нежели всем прочим: оно было им не подоб-
но. Когда предвестница лучей багряная Аврора отверзает
свой храм, испещренный и устланный розами, то и тот
сравниться с сим не может. Пол его сделан был из роз,
27
нарциссов и лилий, которые были устланы разводами и
делали из себя приятнейшую пестроту. Сей пол был
столь нежен, что не мог держать на себе Силослава,
чего ради, вышед он в другую храмину, смотрел из оной
в сию и рассматривал все ее украшения.
На стенах сего здания, как будто бы в рощах, стояли
живые деревца, на которых воспевали прекрасные птицы
прелестнейшими голосами. Инде горы, инде рощи, в кото-
рых бегали малые и приятные зверки, инде являлась при-
ятная долина, наполненная разных видов и разного бла-
гоухания цветами. Ключи и источники извивались по сте-
нам чистым хрусталем, и приятное оных журчание наво-
дило сладкий сон; и сие место именовалося успокоением.
Посредине оного находилась серебряная с водою ло-
хань, поддерживаемая золотыми львами, в которой
четыре сирены на поверхности держали большую ра-
ковину, на коей постлана была чистая и белая морская
пена или облак, сделанный из прозрачного божескими
очами ефира; на оном нежнейшем и прекраснейшем
одре, покровенном тонким покрывалом, лежала нагая
женщина неизъясненной красоты; тело ее столь было
нежно, что ежели бы тончайший Зефир коснулся
ему крылом своим, то, думаю, разрушилось бы сие неж-
нейшее сотворение; она спала, а поддерживающие ее си-
рены тихим и приятным голосом воспевали божеские де-
ла и тем наводили ей сладкий сон; в головах стояли два
купидона и держали раскрытую книгу. Хотя она и неблиз-
ко была к Силославу, однако он мог рассмотреть оной
письмена. Оглавление книги было такое:
«Пожелай — и исполнится».
После оного первое слово стояло в книге «гром», вто-
рое «тишина» и так далее. Силослав, по счастию своему,
пробежал первое только глазами, а второе произнес ти-
хим голосом:
— Тишина.
Как скоро он сие выговорил, то сирены, птицы,
источники, водометы — словом, все утихло. Спящая на
облаке красавица спустя несколько времени проснулась,
ибо сделавшаяся тишина перервала приятное течение ее
сна. Проснувшись, окинула глазами повсюду и, тотчас
усмотрев стоящего Силослава, спросила повелительным
голосом:
— Кто ты и как ты дерзнул прийти в сие запрещенное
место?
28
Но разумный его ответ и прелестный голос тотчас
переменили ее гнев на учтивство. После чего выговорила
она.
— Приятный шум.
Вдруг сделалось по-прежнему: сирены и птицы запе-
ли, водометы начали свое стремление, на стенах все опять
животворилось, а пред нею предстали пять купидонов, из
коих трое пели, а двое играли на свирелках»
— Войди сюда, — сказала она Силославу приятным го-
лосом,— и успокойся от солнечного зноя.
Силослав немедленно исполнил ее повеление и шел
по тому же полу, не вредя его, который прежде не мог
его на себе держать. Сел с позволения ее на вершину
оной горы, которая при подошве стены находилась. Рас-
спросив все его похождения и уведомясь действительно
о нем, ударила в ладоши; вдруг предстали две девушки с
великолепным одеянием. Одевшись в оное, просила Сило-
слава, чтобы он последовал за нею: она хотела показать
ему все свои великолепия. Силослав просил ее, чтоб она
дозволила побывать ему в том здании, которое стояло
на озере; однако она отвечала ему, что этого ей сделать
невозможно.
— Мое владение, — говорила она,— населено одними
только женами, и ты можешь получить в нем всякое уве-
селение, какое только вообразить можешь. Я буду тебе
сама покровительница и буду защищать тебя от всех тех
случаев, которых тебе опасаться надлежит. Ежели ты не
устрашишься и положишься на мое обещание, я открою
все тебе приключения, которые происходят в моем госу-
дарстве.
Неустрашимый Силослав ответствовал ей, что ничто
его на свете устрашить не может. Величественная его
осанка и бесстрашие глаз его не позволяли ей больше
сомневаться в его ответе.
— Ввечеру каждого дня, — говорила она,— посещают
мой город духи и, принимая на себя вид смертных, весе-
лятся с нами. Все сие великолепие и все здания поставле-
ны ими для моего увеселения, а то, в котором ты желаешь
быть, совсем не в моей власти. Когда приходит ко мне
мой любовник, тогда препровождаем мы время в оном;
оно совсем этим не подобно, а имеет в себе украшение
в пять раз лучше; и когда мы с ним расстаемся, тогда за-
пирает он его сам, и нет мне способу быть в оном. А как
ты не можешь иметь с духами сообщения, то я в то время
буду сохранять тебя в известном мне месте, где никакого
вреда приключиться тебе не может.
Силослав, положившись на ее обещание, последовал
за нею в город. Когда они пришли туда, тогда наставало
уже время ночи; следовательно, Силослав не мог ни о чем
известиться, как только о той, с которою он пришел: она
была государыня сего места и супруга Роксоланова и име-
новалась Прелестою. Когда уже надлежало скоро при-
быть в город духам, тогда несколько придворных женщин
по повелению Прелесты препроводили его в великолеп-
ный и огромный дом, который находился в саду и был
пуст. В сем доме Силослав препроводил всю ночь и не
знал, что происходило в городе.
Он опочивал в превеликой зале на мягком и покойном
ложе. В средине ночи некоторый стук прекратил его
сон; он происходил в других покоях и отзывался так, как
надобно, урываясь, идти человеку. Силослав думал, что
кто-нибудь имеет до него дело, чего ради встал и дожи-
дался сидя. Когда подвинулся стук к зале, при помощи
слабого сияния от одной лампады увидел Силослав, что
вошел к нему ужасной величины остов; итак, вместо того,
чтоб испужаться, лег он опять на свою постелю, потому
что с одними костями не надеялся иметь ни дела, ни
разговора, лишь только сожалел, что остов его разбудил.
Сие костяное пугалище, подошед к нему, положило на
грудь к нему руку и начало его так давить, что погнуло
на Силославе латы. Силослав столь на сие подосадовал,
что, встав, ухватил его поперек и бросил в двери, из кото-
рых летя, растворил он еще трое, кои находились прямо
друг за другом.
Потом в скором времени увидел он освещенными
дальние покои, из коих шли к нему наперед двое в дол-
гих черных епанчах с распущенными на головах больши-
ми шляпами, с которых до полу висел белый флер, в ру-
ках имели светильники и казались погруженными в глубо-
кую печаль; за ними следовали шесть в таком же одеянии,
имевшие в руках книги; за сими четыре в невольничьих
платьях; головы их были обриты и посыпаны пеплом, сле-
зы катилися по лицам их, и стенания их раздавалися по
всему дому. Потом престарелый муж и таких же лет же-
на били себя, идучи, в груди, рвали на себе волосы, куса-
ли свои персты и вопили отчаянным голосом; за ними
двое вели обнаженную женщину, она была вся избита, и
кровь текла по следам ее; за нею следовали двое, кото-
рых вид казался яростию и мщением: в руках имели они
кровавые и утыканные иглами бичи, которыми били не-
милосердо прекрасную ту женщину. За оными следовал
30
человек, одетый в великолепную одежду; за ним не-
сколько обнаженных жен, которых так же терзали бича-
ми, как и первую, которая, увидя Силослава, вскричала
в отчаянии:
— Силослав, от тебя зависит мое спасение и за тебя
я принимаю сие мучение!
Силослав весьма удивился, когда узнал, что это была
Прелеста. В великом будучи изумлении, бросился к ней
и спрашивал, что б было тому причиною. Но она, буду-
чи изъязвлена, не могла ему ответствовать. Он подошел
к тому человеку, которого надеялся быть повелителем.
Это был Влегон, но и тот ему также не отвечал и только
приказывал мучить Прелесту. Силослав не мог сносить
сего варварства и, озлясь на Влегона, ударил его столь
сильно, что он, собою сделав на полу пролом, в оном ис-
чез, а вместо него явилось мраморное подножие, на кото-
ром стояли следующие слова:
«Да будет мщение мое над тобою отныне и до века».
После чего пропали и прочие духи и остался только
тот престарелый муж с своею женою. Сии были роди-
тели Прелесты, а четверо в невольническом платье — род-
ные ее братья. Все сие приуготовление и торжествен-
ный ход сделаны были для того, чтоб устрашить Сило-
слава. Бедные сродники прежде всего старалися о жизни
Прелесты, и все соединенными силами помогали изба-
виться ей от болезни. Когда несколько начала она себя
чувствовать и собирать свои силы, тогда родитель ее
благодарил Силослава за избавление их от смерти, ибо
назначена была всем им казнь от Влегона и они должен-
ствовали прекратить свою жизнь в сию ночь.
Влегон, уведомившись,— продолжал он, — что дочь
моя презрила свое совещание и приняла к себе ино-
странца, к которому вместо смертной казни за его дер-
зость почувствовала любовь и успокоила его в своем до-
ме, определил лишить ее жизни; а чтоб больше удоволь-
ствовать свою ярость, принесли и нас из моего владения,
и ты видишь во мне обладателя Ахрона.
Силослав весьма сожалел о несчастии их и радовался,
что избавил их от смерти; потом возвратились они в чер-
тоги Прелестины и препроводили всю ту ночь во вспомо-
ществовании ей и в утешении друг друга.
Поутру вознамерились принести великую жертву Чер-
нобогу, яко богу злых духов, чтобы отвратить их гнев, че-
го ради по рассветании дня предстали они в храм, а за
ними и весь город. Сей храм стоял на пригорке, соору-
31
жен из черного мрамора, и от вершины до полу прости-
рались серебряные полосы наподобие белой тесьмы. Сии
тесьмы сошлися наверху вместе и были завязаны узлом,
за который держался крылатый истукан, и казалось, что
будто бы готовился поднять его и носить по всей вселен-
ной; вокруг храма насаждена была еловая и кипарисная
роща, которая имела вид непроходимой и ужасной пусты-
ни; черные истуканы, жертвенники, посыпанные пеплом,
стенание пленников, которых приносили в жертву, пред-
ставляли ее адом.
В преддверии храма, когда вошел в оное Силослав с
Прелестою и прочими, увидал стоящих четырех юношей
в белых одеждах; они изготовлены были на жертву; внут-
ри на стенах храма изображен был пылающий ад, в кото-
ром разными муками и разным видом мучимы были злые
смертные дияволами. Истукан Чернобогов стоял посере-
дине храма между четырех покрытых столпов на престо-
ле, сделанном из металла; под правою ногою лежала у
него на боку корона, подле нее мертвая человеческая голо-
ва и волшебные таблицы; по левую военные оружия и
пламенные адские бичи; пред престолом лежали две
фурии и смотрели на Чернобога, показываясь внимаю-
щими его повеления и встающими для исполнения его
приказов, чтоб мучить беззаконников. Сей кумир сделан
был из красной меди, которая имела больше черноты и
тем показывала свирепость его гнева; внутренность его
была пуста, и из-под престола часто вылетающий пламень
наполнял собою кумир, который поминутно являлся вос-
пламененным и потусклым; ужас летал по всему храму, и
входящие в оный трепетали от страха и чрез то завсегда
пеклися отвращаться злых дел.
По учреждении в храме торжества ввели объявленных
четырех юношей для заклания. Сей народ имел обыкнове-
ние похищать детей из чужих владений и приносить их в
жертву. Заклали из них по одному пред престолом и
кровию их кропили храм, а из народа каждый, обмокая
в оную перст свой, мазал ею свое темя; потом положили
их на костер и зажгли оный. По восхождении дыма узна-
вали божеские судьбы. В сей день предзнаменование по-
казалось им изрядным, чего ради хвалили бога на разных
музыкальных орудиях и голосах.
Силослав по возвращении из храма имел довольно вре-
мени рассмотреть все покои дворца Роксоланова, в кото-
рых он нашел все что ни есть наилучшего в свете. Пре-
леста же помощию лекарств получила столько сил, что
32
могла быть в храме и сидеть со всеми за жертвенным сто-
лом, по обычаю тогдашнего времени; во время их пирова-
ния объявили Прелесте, что вошло в город многочислен-
ное воинство; и еще вестник не докончал своих слов, как
увидели со множеством вельмож вшедшего к ним Роксо-
лана. Он бросился к ногам Силославовым, невзирая на
свой высокий сан, и благодарил его за избавление свое
и подданных; потом, когда он встал, Прелеста упала пред
ним на колена и, облившись слезами, просила отпу-
щения своей вины, о чем также просил и Силослав. Рок-
солан, будучи в неописанной радости и склоняясь на
просьбу своего избавителя, простил великодушно во всем
Прелесту и просил ее от сокрушенного сердца, чтобы она
последовала добродетелям и, бегая тиранства и пороков,
прибегнула к своей должности. Толь великое его велико-
душие произвело в ней жестокое грызение совести и рас-
каяние в мерзком ее поступке, и которое напоследок сде-
лало ее верною до гроба своему супругу.
Влегон, когда оставил Прелесту, то оживотворил Рок-
солана и все его воинство, чтоб оные, пришед в город,
мстили женам своим за их бесчеловечный с ними посту-
пок; однако ж все подданные последовали примеру сво-
его государя и простили жен своих также великодушно.
Когда происходило восстановление мира в государст-
ве, тогда Силослав препроводил у них еще семь дней,
но беспокоился поминутно о возлюбленной своей Преле-
пе, помышлял всякий час оставить город и ехать искать ее
по неизвестным сторонам. Итак, начал приготовляться в
путь. Роксолан, не зная, чем служить своему другу и из-
бавителю, просил его, чтобы он согласился что-нибудь
взять из его сокровищей в знак памяти и преславной ему
услуги. Силослав, не хотя сделать ему неудовольствия,
ответствовал ему, что он соглашается на его предложение
и просит только позволения выбрать самому оный пода-
рок. Роксолан с охотою на то согласился, а Силослав же-
лал себе одного только сильного и крепкого коня. Роксо-
лан был весьма сему рад, ибо он имел у себя славного бо-
гатырского коня, на котором сам не мог ездить и кото-
рый остался ему после отца его; итак, просил он Сило-
слава выйти с ним на несколько расстояния от города,
где обещал служить ему тем, чего он от него требует.
Потом пришли они к подошве не весьма возвышенной
горы, на которой стояли в окружности девять дубов, по-
середине которых лежала каменная плита с железным
кольцом. Роксолан, подняв оную, просил Силослава сле-
2 Старинные диковинки т. 3 кн. 2
33
довать за собою. Посем они сошли в некоторое подзем-
ное здание, которое все увешано было богатырским сна-
рядом, услышали необычайный топот. Роксолан объявил
Силославу, что тут конь, которого он желает подарить
ему. Силослав, весьма обрадованный, бросился тотчас
к оному и вывел его на поверхность земли. Отвязанный
солнцев конь от яслей не столь бывает бодр и строен,
как сей: он вместо пламени дышал черным дымом, и ко-
гда бодрился, то зыблилась под ним земля; подымающие-
ся его ноги не намерились ступать по земле, а казались
желающими подыматься в облака; распущенный его хвост
и грива служили ему вместо крыльев; сила же столь была ве-
лика, что вместо четырех солнцевых коней мог бы сей и
один возить его колесницу, если б был только бессмертен.
Силослав благодарил Роксолана и возвратился с ним
в город, где, отдав должное почтение ему и всему его пле-
мени, к великой их прискорбности и неописанному не-
удовольствию на другой день при рассветании дня рас-
стался с ними и оставил сей город, которому он дал преж-
нее бытие и возвратил жизнь Роксолану и всему его воин-
ству.
Выехавши из города, следовал Силослав по незнако-
мым местам. Помощию сильного своего коня отъехал он
на весьма дальнее расстояние от города; наконец, уто-
мясь полуденным зноем, искал прохлаждения своего под
древесной тенью и в том мнении подъезжал к некоторой
видимой им роще. Въехав в оную, нашел при рубеже ее
реку, которая текла столь тихо, что вода ее казалась мас-
лом, наклонившиеся над нею деревья прикрыли ее воды
от солнечных лучей и делали тем берег ее приятным мес-
том успокоения. Силослав, прельстясь сей роскошью, воз-
намерился сойти с коня, жаждущего его напоить водою,
сам сел под тенью одного кудрявого и густого дерева,
осматриваясь повсюду, любовался на прекрасное строе-
ние природы, удивлялся речным берегам, покрытым зе-
леною травою наподобие разноцветным коврам, по кото-
рым утомившиеся от зноя звери, бегая, играли и купались
в речных струях. Силослав, рассуждая об их непужливо-
сти, заключил из того, что сие место необитаемо и насе-
лено одними только дикими зверями и птицами, но в са-
мое то время увидел четырех девочек, которые вели по-
ить четырех овечек на розовых ленточках. Силослав очень
тому удивился и спрашивал их, откуда они.
— Мы из замка нашей госпожи, — ответствовали
они,— который отстоит отсюда недалеко.
34
Силослав во всяком месте надеялся получить известие
о Прелепе, чего ради последовал за ними. Они очень ско-
ро пришли в тот замок, который стоял почти на берегу
к вершине сей реки. Одна из тех девочек побежала на-
перед и сказала в доме, что хочет посетить их проезжий.
Силослав увидел на крыльце двух женщин в богатых
одеждах, и сколь платье их было великолепно, столь
и они прекрасны были видом. Они вышли встретить его и
с великой учтивостию ввели в покои и старалися угостить
его всем тем, чего бы он ни пожелал. Великолепие замка,
необыкновенные и превосходящие имение царское укра-
шения подали Силославу некоторое сомнение: он начал
думать, что тут обитает какой-нибудь государь, оставив-
ший свет и посвятивший себя уединению. За ужином
имел он разговор со встретившими его женщинами, ибо
трое только было их за столом. Оные объявили ему, что
замок сей называется домом угощения; обладательница
оного есть девица, их государыня, которая, имея неисчет-
ные у себя сокровища, употребляет их на вспоможение
путешествующим; всякий странник может иметь у нее
пристанище хотя до конца его жизни.
— Вы теперь в таком месте,— примолвили они,— где
добродетель, снисхождение и милость откроют вам все
свои богатства, и если вы желаете, то все, что вы ни ви-
дите, можете себе присвоить.
Силослав, чтоб оказать учтивую благодарность за та-
кое невоображаемое снисхождение, которого нигде полу-
чить он не надеялся, благодарил их наичувствительным
образом, а объявленные женщины во время всего стола
делали ему новые обещания и после ужина, оказав ему
свое почтение, равно как своему государю, оставили его;
потом два служителя повели его в покой, в котором при-
готовлена была для него великолепная постеля, на коей
препроводил всю ночь в неописанной тишине и удоволь-
ствии; утомленные дорогою и беспокойством его члены
тотчас принудили окончать живое стремление мыслей
и отдались во власть покрывающего их сна.
Когда настал день, определенные служители принесли
Силославу покойное утреннее платье, причем докладыва-
ли ему, что не изволит ли он омыться благовонными вода-
ми. Силослав на то согласился. Итак, повели его в сад,
где стояло небольшое здание наподобие грота, коего сте-
ны сделаны были из чистой меди и снаружи умеренно
раскалялись пламенем; пол устлан был мягкою травою, и
для отдохновения стояло усыпанное благовонными цвета-
35
ми ложе. Когда Силослав вошел в него, раздевшись,
тогда служитель отвернул ключ, который находился по-
середине; тогда начал бить благовонный водомет и оро-
шать все стены, отчего поднялся легкий и приятный пар,
наполнив все здание теплотою; тогда казалось, что будто
теплые зефиры обмахивали крыльями Силославово тело
и мягкими своими устами пускали на него полуденную
теплоту. В такой покоясь роскоши, почувствовал Сило-
слав нежнейшее расслабление членов и сладкое мление
души. Раб отворил другие водометы, из которых поли-
лась вода на Силослава благовоннее и прозрачнее Авро-
риных слез, от коей распустившееся от пару тело его на-
место крепости напоилось приятством и нежностию.
Немалое время лежал он на мягком том ложе, которое
ему, утомленному нежностию, не позволяло встать на ноги,
во время чего наслаждался он приятностию музыки; водя-
ные органы, сделанные удивительным искусством, усыпили
Силослава приятным своим звуком. После сего встав он и
одевшись в нежное и легкое платье, в котором походил
больше на Адониса, нежели на ироя, возвратился в покои,
в коих встретили его две женщины в белых одеяниях;
они были столь прекрасны, что если б Силослав не отдал
сердце свое Прелепе, то, конечно бы, посвятил его кото-
рой-нибудь из оных; они его проводили к столу, за кото-
рым все было глазам его прелестно: кушанье, разговоры,
собеседницы, музыка — все наполнено было великолепи-
ем и нежностию.
После половины дня, когда солнце удерживало свои
лучи и больше уже не раскаляло оными землю, тогда
предложили ему, не изволит ли он прогуляться в саду. Он
с охотою на то согласился; итак, повели его в оный.
Когда пришли они к вратам садовым, тогда увидел
Силослав удивительное соплетение искусством человече-
ских рук. Ворота сии имели ширину десять локоть, а в
высоту пятнадцать; они сделаны были наподобие решет-
ки, которая сплетена была разными узорами и с разными
изображениями животных из чистого и прозрачного янта-
ря; в саду дороги, цветники, накры и истуканы притяги-
вали к себе взор и принуждали оставаться тут до конца
жизни. Все сие приводило в восхищение Силослава; а
что больше наполнило его удивлением, то было сие. Сад
окружен был с трех сторон хоромами, которые построе-
ны были в три жилья; в каждом окне сидела великолепно
одетая красавица, которых находилось больше тысячи;
они были столь прекрасны, что казалось Силославу, буд-
36
то бы природа старалась собирать приятности со всего
света и заключила их в сем месте; он не знал, которой
дать из них преимущество; глаза его летали по всем и
находили все то, чего не видели они прежде; всякая кра-
савица наполнена была прелестьми, и вид ее показывал
склонность к Силославу; глядя на него, усмехались с при-
ятностию и казались желающими ему понравиться. Прель-
щенный Силослав млел и не хотел оставить сего места,
чего ради, севши будто для отдохновения на дерновую
лавку, спрашивал у своих собеседниц, которые его про-
вожали, какое божество собрало к ним столько прелестей
и какая непостижимая сила наполняет сие место столь
невоображаемой нежностию и великолепием?
— Я думаю,— продолжал он еще, — что здешний воз-
дух не услаждает сего места, но сам услаждается, зыбляся
на ваших нежностях. И предвестница Световидова1, я
чаю, не стыдится, восходя на небо, что усматривает здесь
превосходящих себя в красоте. А светоносец Феб непре-
менно останавливает своих коней, когда протекает мимо
сего места, и оставляет его с прискорбностию, одним сло-
вом, скажите мне — с смертными ли я нахожусь здесь или
бессмертными?
— Мы уведомили уже тебя, государь, кто наша облада-
тельница, — ответствовали провожатые. — Замок этот весь
населен женщинами, и наша должность — принимать чу-
жестранцев и оных угощать по их соизволению; и ежели
ты имеешь намерение препроводить здесь свой век, то
можешь пользоваться всеми этими красавицами, они бу-
дут все во власти твоей. Что ж касается до нашей госуда-
рыни, она повелевает нами, а мы ее подданные; сколько
1 Световид, или Святовид, или Святович — бог солнца либо вой-
ны — имел храм в Ахроне, славенском городе, коего жители нарица-
лися ругянами. Каждый год ругяне — как мужи, так и жены — при-
носили в храм подать по пенязю; кумир был огромной величины, сде-
лан из дерева, о четырех лицах наподобие фонаря, и со всех сто-
рон образ его видеть было можно; не имел бороды и был с завитыми
кудрями, по обыкновению славян ругянских, в длинной одежде даже
до ног, держал в правой руке рог из металла. Оный рог наполнял бра-
датый священник вином с великими и торжественными обрядами и так
оставлял до утра. Поутру по умалению или неумалению вина гадатай-
ствовал, будет или нет предбудущий год изобилен. Сей же идол левою
рукою подпирался и имел на бедре великий и украшенный меч, и в
стороне оной руки лежали узда и седло его коня; кумир стоял середь
каплицы, находящейся посередине храма, завешенной со всех сторон
красным и богато убранными завесами; один только жрец 'в насту-
пивший год в день праздника входил в каплицу, удерживая дыхание; а
когда хотел отдохнуть, то выбегал к дверям каплицы, и, выставя голову,
дышал, дабы не осквернить божество дыханием смертным. Сему идолу
37
она нас выше саном, столько и красота ее превосходнее
нашей; ты не можешь вообразить ее прелестей, и всякий,
увидев ее, захочет лучше лишиться жизни, нежели рас-
статься с нею, для чего и ты увидеть ее не можешь; она
не показывается никому в свете; однако ж мы опасаемся,
чтоб и одно воображение о ее красоте не встревожило
твоих мыслей и не родило бы в сердце твоем непобеди-
мой любви. Но свирепость такая более в ней для того,
что она имеет у себя любовника, которому посвятила
жизнь свою и сердце навеки, и желает лучше умереть,
как учинить ему малейшую неверность; но ты, если толь-
ко желаешь, то можешь здесь найти довольно красавиц,
которые не менее принесут тебе забав.
Силослав, услышав оное, сколько восхитился радо-
стью, столько смутился мыслию, не зная нимало причины
своему движению; просил спутниц своих объявить ему
имя государыни, однако они на сие не согласились и
представляли, что имеют приказание оное таить. Потом,
когда пришли они опять в покои, тогда одна красавица
оставила его, а другая осталась для сделания ему беседы,
что продолжалось во все его пребывание в замке, в коем
он препровождал время, получая всякий день новые бла-
госклонности от переменяющихся красавиц. Восхищался
роскошами, услаждал зрение свое разными великолепия-
посвящен был белый конь, у коего из гривы и из хвоста не позволялось
ни единого выдернуть волоса, ниже сесть на него, кроме жреца, ибо
народ верил, что Световид на нем ездил для поражения их неприятелей
во время войцы, во уверение чего предлагалось в стойле, что когда ос-
тавляли его вычищенного и привязанного, то находили часто поутру
вспотевшего и замаранного, как будто кто на нем ездил ночью в даль-
ний путь. От путешествия его предвещали счастливый и худой конец
своих ратей, а для окончания гадатайства втыкали стоймя перед храмом
шесть копий в землю по два в ряд одно подле другого в равном рас-
стоянии, и ко всякой двойне привязывали одно копье так высоко, как
можно коню без прыгания перешагнуть; потом в установленный день
сего действия жрец по прочтении долгих и торжественных молитв,
взяв с великими обрядами коня за узду, переводил его чрез три оные
поперечные копья; и ежели переступал все три правою ногою без по-
мешательства с левою, то знак был добрый, а от помешательства худой.
Из всех полученных корыстей давалася идолу третья часть; кроме того,
давалось еще для почести ему триста коней и триста человек с его
стороны на войну, и оным всю добычу вручали жрецу, который все то
в Световидово сокровище клал, откуда ни малейшей части не позво-
лялось вынуть. На всякий год по собрании доходов приносили ему в
жертву множество скота и плененных христиан, о коих утверждал
жрец, что весьма их кровию идол услаждается; после оной жертвы при-
носили большой круглый пирог, сделанный из муста, в котором мог
вместиться человек; в оный вшедши, жрец спрашивал громким голосом
людей, видят ли его. Все ответствуют «нет», а он, оборотясь к идолу,
молит его, чтоб в предбудущий год хотя мало его увидели.
38
ми сего замка; итак, не оставалось ему ничего иного ду-
мать, как только,что он во всем свете не может найти уве-
селения лучшего и достойнейшего; укрывающаяся вла-
детельница сего замка подавала ему сомнение и надежду;
любовь его к ней усиливалась, и как искал он неизвестно-
го, то не оставил ни одного места, чтоб не уведать все в
оном обстоятельно; и сего ради не хотел выехать из оно-
го места до тех пор, покамест не уведает имя госпожи
его.
Некогда поутру принесли к нему служители весьма
богатое платье, которое походило больше на царскую
одежду; потом предстали по обыкновению и две красави-
цы, одетые в белое платье, и казались готовящимися к ве-
ликому пированию. Чудясь оному, Силослав спрашивал у
них, не торжество ли какое будет у них сегодня в замке.
— Так, государь, — ответствовали они,— сегодняшний
день будет у нас празднество, которое отправляем мы по
окончании каждого года и на которое обыкновенно при-
езжает и наша государыня и делает нам честь, кушая с
нами за одним столом; сколько ж и ты будешь счастлив,
что получишь участие в нашей радости и будешь видеть
лицо нашей государыни, на которое ни один еще смерт-
ный не удостоился взглянуть, да и видеть его было не
можно.
Силослав, услышав сие, пришел в неописанное восхи-
щение и поспешил убрать себя всем тем, что тщеславие
и любовь представило его глазам прелестнейшим. Вдав-
шись в великую роскошь и нежность, не мужество уже
сияло на его одежде и не укрепленное силою богатырст-
во, походил он более на Нарцисса, любовавшегося собст-
венною красотою.
Наконец, когда он увидел, что к наряду его более уже
ничего не недоставало, пошел в чертоги, уготовленные
для празднества. Оные все наполнены были прекрасными
женами, и всякая из них усугубляла красоту свою при-
стойным убранством. Когда вошел к ним Силослав, то
все сделали ему поздравление, подобно как любимцу цар-
скому. Вскоре потом вошла и государыня, коя, взглянув
на Силослава, быстро вскричала: «Ах, Силослав!» — и
упала в руки последующих ей женщин. Удивленный Си-
лослав, не зная, что иное начать, бросился было ей помо-
гать, но вдруг стал поражен удивлением, радостию и вос-
хищением, едва было и сам не упал без чувства; потом,
пришед в прежние силы, бросился пред у падшею в обмо-
рок на колена.
39
— О боги, тронутые нашими несчастиями! — возопил
он. — Так уж вы перестали нас разлучать? Прекрасная
Прелепа! Тебя ли я вижу? Твою ли руку лобызают уста
мои? Так это ты! Ты самая та, которую я, странствуя по
всем землям, искал и теперь вижу, что милосердые боги
умилостивились над нами и возвратили мне тебя, а тебе
верного по гроб Силослава!
При названии Силослава Прелепа открыла глаза свои
и, увидя его стоящего пред собою, кинулась к нему в
объятия.
— Ах, Силослав! — вскричала она.— Которому богу
должна я благодарить за свидание твое со мною! Великая
Лада! Ты мне его возвратила, а я уже тебя и увидеть не
надеялась, любезный мой Силослав! Сколько ж я вам обя-
зана, всещедрые боги! Вы отдали мне то, чего нет для
меня драгоценнее на свете.
Наконец, по многим разговорам и лобызаниям пошли
они к столу, который их уже давно ожидал. Сколько мож-
но вообразить великолепия и изобилия, то еще не могло
сравниться с десятой частью — столько-то был сей пир
великолепен. После оного уведомила его Прелепа о сво-
ем похищении, о пребывании ее у духа и как она от того
освободилась.
— Я всегда сетовала,— говорила она, — о потерянии
тебя и ни одной минуты во всю мою у него бытность не
была спокойною. Дух прилагал все старания утешить ме-
ня; он выдумывал разные и невоображаемые забавы, од-
нако они увеселить не могли меня нимало и служили еще
к большей мне прискорбности. Он думал получить от
меня увеселение, однако получил вместо того одну доса-
ду. И как он не видел от меня ни малейшей к себе благо-
склонности и холодность моя всегда его огорчала, то на-
чал презирать меня; любовь его обратилась ко мне в хо-
лодность; он уже не искал быть вместе со мною, а старал-
ся всегда меня удаляться, и потом, когда любовь в нем
совсем уже истребилась, то приказал перенести меня в
сей замок, где надеялся истребить тебя у меня из памяти
и после получить мое сердце, но только этого никогда
он от меня не получит. Итак, уже другой год нахожусь я в
этом месте. Прибыв сюда, старалась я всеми силами
сыскать тебя, но, несмотря на все мои старания, не
могла о тебе ничего и услышать, отчего стенала я повсе-
минутно, но теперь благополучие мое меня находит, и
любовь моя ожидает только одного увенчания. Оста-
вим этот замок, возлюбленный мой Силослав, и, взяв
40
несколько верных моих подданных, поедем в твое отече-
ство!
— Ах, государыня,— вскричал тогда в восторге Сило-
слав,— когда б только учинили боги это со мною благопо-
лучие, сколько б я им был за сие одолжен! Счастие сие
почитаю я толь высоким и завидным, что сбытия его и
надеяться почти не смею.
— Будь несомненно о нем обнадежен, — ответствовала
ему любовница,— неужели ты думаешь, что я пред тобою
лицемерю?
— Могу ли я это думать, государыня! — перехватил
восхищенный Силослав. — Я тебе столько же, как и самим
богам, верю.
Разговаривая таким образом, неприметно выходили
они из покоев и подвигалися к саду; прельщенный Си-
лослав нимало того не видел — столько-то любовь нас
ослепляет! — наконец, пришли они в оный. Тогда Преле-
па, ласкаяся к Силославу, раскрыла платье на его груди
и, увидя на нем повешенный золотой досканец, спраши-
вала у него, что бы это такое на нем было.
— Это волшебный талисман, — ответствовал Сило-
слав.— Когда я поехал из моего отечества, чтобы искать
тебя по всему свету, тогда родитель мой подарил мне его,
обнадеживая притом, что доколе он на мне будет, то ни-
какой наизлейший дух не может осмелиться погубить ме-
ня с оным.
— Это очень чудно,— ответствовала Прелепа. — Я еще
отроду эдакой редкости не видывала; как бы я хотела и у
себя этакой же иметь!
Силослав при сем слове гораздо смутился: желание
любовницы своей хотелось ему тотчас исполнить, но от-
цов приказ запрещал ему оное.
— Я бы тебе с охотою его подарил, — говорил он сво-
ей любовнице, — но родитель мой, отдавая мне сей залог
своей любви, заклинал меня никому его не отдавать, уве-
ряя, что сколь скоро я его лишусь, то потеряю тотчас и
живот мой.
— Изрядно,—ответствовала Прелепа,—я его у тебя
уже не прошу, только скинь его и дай мне рассмотреть.
В сей просьбе Силослав не смел ей противиться, хотя
отцов приказ касался и сего.
Итак, подумав несколько, скинул его и отдал Прелепе.
Едва успел он ей его отдать, как красавица от него исчез-
ла, и наместо ее увидел он пред собою ужасного исполи-
на, который стремился рассечь его саблею. Силослав за-
41
трепетал и, познав свое преступление, готовился уже к
смерти, как вдруг, превратясь в сокола, увидел себя паря-
щего в воздухе. В одно мгновение ока исчезли все зда-
ния, сады и прелести, которые [замок] населяли, а вместо
оного увидел он под собою волнующееся море, коего
сердитые и седые валы мчались в черную и кипящую
пучину.
«Что со мной сталося? — рассуждал он сам в себе.—
Что за приключение, куда девалась от меня Прелепа и ка-
кой злой дух превратил все сие селение в сию бездну
вод? О боги! никак, это тот проклятый дух, который ее и
прежде похитил. Он, никак, узнав наше соединение, по-
завидовал нашему благополучию и отнял ее опять у меня;
но он недоволен был сим и хотел меня еще умертвить, и,
конечно б, то сделал, если б я не превратился в птицу.
Но кто же меня в оную превратил? Никак, он сам, чтоб
сделать жизнь мою горестнее и самой смерти. А, свире-
пый дух! Ты всему моему несчастию причина, но не на-
дейся, чтоб стал сносить толь поносную жизнь! Сие сви-
репое море прекратит все мои напасти!»
Выговоря сие, устремился в пучину, чтобы в ней пото-
пить и жизнь свою, и несчастие.
Но когда уже находился он от оной не более как на
пять сажен, то вдруг из свирепого моря сделалось огром-
ное строение, которого влетел он в середину. Это была
большая горница, сделанная из черного мрамора, коей
все стены исписаны были иероглифическими письменами.
В углу оной храмины стоял на золотом подножии из сло-
новой кости истукан Чернобога, который почитался вла-
стителем над всеми духами и волшебницами; пред оным
кумиром стоял жертвенник из белого мрамора с золотою
на нем жаровнею и углями; посередине оной стоял стол,
на котором лежало премножество волшебных препояса-
ний и знаков. Другие же украшения комнаты соответство-
вали прочим.
Спустя несколько времени налетело множество разных
видов птиц, которые принудили сокола вылететь в другой
покой, из коего мог он смотреть на действие их свободно,
которое начала птица, имеющая вид орла. Она, подошед
к Чернобогову жертвеннику и распространяя свои кры-
лья в знак своего повиновения, дотронулась головою до
жертвенника в то место, на котором стояли неизвестные
волшебные письмена, отчего вдруг приняла образ челове-
ческий; потом, пришед к столу, сняла с оного свое пре-
поясание и надела на себя и также приняла жезл, коим
42
все в свете управляла. Другие волшебницы, подражая
оной, таким же образом получили вид людей. Между оны-
ми находилась и та волшебница, которую он освободил
из-под камня.
Когда волшебницы приняли настоящий свой образ,
тогда всякая, приняв свое место, ожидала главной волшеб-
ницы повеления. Оная, севши на своем престоле, который
весь был из чистого золота и по местам украшен дороги-
ми камнями и устлан багряницею, сделала знак Преврате,
чтобы она к ней подошла. Когда оная к ней подступила,
тогда волшебница говорила ей следующее:
— Преврата! Чего ты от меня желая, побудила меня
прибыть сюда из далечайших стран и также все сие собра-
ние?
— Великая повелительница непобедимых духов! Про-
сти мое дерзновение, что я осмелилась на несколько раз-
рушить покой твой и твоих подчиненных. Призванию
тебя и всего сего собрания вина есть следующая. Строп-
тивый и неспокойный дух Влегон, не повинуяся твоей
власти и всечасно летая по свету, приключает твоим под-
данным досады и людям напасти; оный неукротимый дух
стремится теперь погубить любимого мною смертного,
известного тебе Силослава. Его обольстя он очи, пред-
ставил на свирепом море прелестного вида дом, где,
несколько времени его угощая, пришел, наконец, к нему,
прияв образ похищенной Прелепы, в коем виде обольстив
его, выманил у него роковой его талисман, который
делал его безопасным от смерти, и потом хотел лишить
в том свирепом море жизни, что бы и действительно
сделал, если б я его не превратила в сокола и не спасла
его тем от хитрых его сетей; чего ради, государыня,
сей дом совета, по заклинанию моему, на сие место при-
несен и вы все собраны; я прошу, чтобы позволено было
предстать в сие собрание Силославу, при котором я
окончаю мою просьбу. Ты увидишь, царица духов, что он
милости твоей достоин.
Волшебница на просьбу ее согласилась. Тогда Превра-
та, вышед к Силославу, взяла его и внесла пред суди-
лище.
— Вот, государыня, сей гонимый Влегоном смертный!
Вот чем я его принуждена была спасти и прошу теперь,
чтоб и ты приняла его под свое покровительство.
Тогда волшебница, махнув своим жезлом на Силосла-
ва, сказала:
— Будь тем, чем ты был прежде!
43
Вдруг все перья слетели, и Силослав принял прежний
свой образ; после чего увидел он, что на престоле сидела
дряхлая и седая старуха, у которой тряслась голова и все
тело было в движении от глубокой старости; исподнее
платье было на ней белое, опушенное багряницею, а
сверху покрывала черная епанча; с правого плеча под ле-
вую руку лежал голубой зодиак с золотыми небесными
знаками наподобие перевязи; на голове была долгая чер-
ная с городками шапка, по сторонам оной приделаны бы-
ли два крыла от больших рыб, наверху стоял знак Сатур-
нов; в левой руке держала маленький земной шар, а в пра-
вой жезл волшебный; подле нее по сторонам стояли по
старшинству другие волшебницы в разных и чудных
одеждах, но все с волшебными препоясаниями и жезлами.
Тогда Силослав, получивший прежний свой вид, бла-
годарил главную волшебницу наичувствительнейшим об-
разом за ее к нему покровительство; а Преврата, побла-
годаря оную подобным образом, говорила так:
— Сей смертный, которому теперь сама хочешь быть
покровительницею, с твоего позволения произведен
столь сильным и храбрым на свет. Угождая его страсти,
оживотворила я истукан Станидаров, чтоб мог он уведо-
мить Силослава о своей дочери. В то время Крепостан,
любимец его, открыл ту чашу, в которой заключен был
Ноннет, тогда князь духов произвел все те страхи, о коих
я тебя уже уведомила и коих я, устрашася, не могла тут
стоять и принуждена была сокрыться, в оном случае по-
гиб бы и Силослав, если б не успела я, ухватив с головы
моей околдованное перо, воткнуть в шлем ему. Оною си-
лою освободил он Ноннета из заключения и чрез него
нашел способ выйти из того города, после чего пришел
он в то владение, в котором весь мужеский пол истреблен
был Влегоном. Силослав изгнал его из оного силою своей
руки и тем Влегона озлобил несказанно; чего ради Вле-
гон, желая ему отмстить, выдумал для погубления его ту
хитрость, о которой я уже тебя уведомила. В оном месте
лишил он его пера, данного мною Силославу, и рокового
его талисмана; чего ради я прошу тебя, великая облада-
тельница невидимых, призвать сюда Влегона, чтоб он
здесь при всем собрании заклялся не иметь впредь на
Силослава злобы и не гнать его более и чтоб притом воз-
вратил ему перо и талисман. Такой степени дух,— при-
молвила она,— каков Влегон, должен повиноваться нам,
а не восставать против нас.
Повелительница духов, выслушав Превратину просьбу,
44
махнула по воздуху несколько раз своим жезлом и после
того выговорила сии слова:
— Дерзкий дух! По данной мне власти от великого
Чернобога и от князя всех духов заклинаю тебя, чтоб ты
явился сюда в сие мгновение в таком виде, в котором ты,
прельщая юного Силослава, намерился погубить, и чтоб ты
принес сюда его талисман, шлем и прочее его вооруже-
ние!
Едва она успела окончать свое заклинание, как отвори-
лась дверь и Влегон явился в образе Прелепы, неся с со-
бою все требуемое от него, и как только увидел главную
волшебницу, то затрепетал и пал пред нею на колена.
Силослав, увидев его, обомлел от удивления и не знал, ве-
рить ли ему глазам своим; слышал он, что это Влегон,
только поверить этому еще не смел, опасаясь, чтоб не на-
звать любовницы своей злым духом. В это время главная
волшебница, оборотясь к Влегону и кинув на него серди-
тый взор:
— Дерзновенный! — вскричала ему. — Оставь сей, не
принадлежащий тебе, образ и прими твой гнусный вид!
Как скоро волшебница сие выговорила, Прелепа ис-
чезла, и вместо нее явился ужасный исполин, кривой, гор-
батый и хромоногий, с рогами и козлиною бородою, с
змеиным хвостом и с лошадиными ногами, будучи притом
весь покрыт свиною щетиною, а на голове вместо воло-
сов имел виющихся и свистящих змей.
Тогда начальная волшебница, указывая на Чернобогов
истукан:
— Сим повелителем духов, — говорила она, — закли-
наю тебя, беспокойный и непокорливый дух, и всем адом,
которого трепещу и я, чтоб ты предал вечному забвению
злобу твою на Силослава и не осмеливался ему нимало
вредить, если не хочешь подвергнуться всем адским истя-
заниям и потом преобразиться в ничто!
— Великая повелительница духов, — ответствовал тре-
пещущий Влегон. — Весь ад знает, сколько я волю твою
почитаю, и все, что тебе ни угодно, с охотою исполнить
готов.
— Исчезни ж с глаз моих! — вскричала волшебница.
Тогда Влегон исчез, а начальница, обратясь к Превра-
те, говорила:
— Я все исполнила, что тебе ни хотелось,— и с сло-
вом сим исчезла, за нею и все собрание.
Удивленный Силослав едва верил тому, что в глазах
его произошло, и, обращаясь к Преврате, которая с ним
одна осталась: 45
— Так это Влегон был, а не Прелепа, могущая вол-
шебница?
- Да. — ответствовала она, — и погубил бы тебя, ес-
ли б я хоть чуть не ускорила тебя избавить; но теперь
тебе опасаться более нечего, ты слышал сам, что главная
волшебница приказывала Влегону; повеления ее престу-
пить он не смеет, хотя б еще во сто раз сильнее был. Ну,
прости, любезный Силослав, нам должно теперь расстать-
ся, и дом сей не может здесь более получаса пробыть,
и я также должна следовать туда, куда зовет меня долж-
ность моя; ступай, ищи своей возлюбленной. Если будешь
наблюдать должность ироя, получишь все. Более тебе
сказать не смею, прощай!
С сим словом она исчезла, дом пропал, а он остался на
берегу морском, усыпанном каменьями, в которые ярые
волны ударяя, производили страшный шум.
Если б не был он славянин, то, конечно, отчаялся бы
при случае сем жизни и умер бы от ужаса на сем пустом
берегу, причем окружающие оный дремучие леса, непри-
ступные и ужасные пещеры усугубляли его страх. Свире-
пые звери рыскали без боязни повсюду; и хотя он их и не
опасался, однако ж не имел он от них никакого увеселе-
ния. Причем восстала ужасная буря, свирепые вихри ле-
тали, яряся, по горам, ломали деревья, а иные вырывали
с кореньем, отчего делался превеликий треск; темные и
угрюмые тучи наводили мрак темнейшей ночи и проли-
вали пресильный дождь; молния, гром и град привели Си-
лослава в ужас. Хотя храбрость его была велика, но в рас-
суждении природы он был не что иное, как ее создание.
Итак, начал он искать убежища, но беспрестанный блеск
молнии затмевал почти его зрение, а частое сплетение
дерев прекращало его путь; наконец, укрылся он под их
ветвями и стал несколько безопасен от суровости погоды.
Когда усмирели ветры и буря начала утихать, тогда
багряная Зимцерла взошла уже на небо, а сияющий Све-
товид, следуя за нею, согревал землю. В то время про-
снувшись, Силослав прогуливался по лесу и услышал иду-
щего человека, который воспевал песнь, сделанную в
честь Перуна. Человек сей имел на себе покойное и не-
светское платье и притом казался больше роскошным,
нежели постником.
— Я радуюсь, — говорил он, увидя Силослава, — что
нахожу здесь человека, а радость бы моя была еще боль-
шею, если б ты был чужестранец.
Такое приветствие весьма удивило Силослава.
46
— Я, может, этим несчастлив, что ношу на себе дейст-
вительно такое имя, — отвечал он.
— Никак, а я тем только счастлив, — ответствовал не-
знакомый,— и прошу тебя последовать за мною.
Потом пришли они в пространное подземное жили-
ще, которое освещено было хрустальными лампадами.
Уборы и порядок оного показывали место сие обитанием
разумного и добродетельного человека, вид мужа того
казался кротким и добродетельным. По приходе в пещеру
приказал он тотчас служителю своему переменить на Си-
лославе платье, которое вымочено было дождем. Тотчас
подали ему изрядную и покойную одежду. По многих
приветствиях с обеих сторон и когда уже они довольно
опознались, тогда Силослав спрашивал его учтивым об-
разом о причине его уединения.
— Я охотно рассказать тебе оное соглашаюсь,— от-
ветствовал ему старик. — Из повести моей ты познаешь,
что несчастие на того стремится свирепее, кто на высшей
пред прочими степени и думает о себе, что он счастливее
всех смертных; я могу назваться истинным примером сего
льстивого счастия и игралищем его непостоянства. Все я
видел на свете, все пересмотрел и был всему подвержен.
От самого моего рождения был я прежде несчастлив, по-
том в оном посредствен, посем благополучен и пребла-
жен, а на конец наинесчастливейший из всех смертных,
а теперь благополучен.
Силослав весьма удивился толь чудесному обращению
судьбы его и просил его нетерпеливым образом расска-
зать свои приключения.
— С охотою, — ответствовал старик, — я тебя уведом-
лю о всех со мною происшествиях от рождения моего до
сего часа.— Потом, несколько подумав, начал он таким
образом.
ПОХОЖДЕНИЯ СЛАВУРОНА
— Я называюсь Славурон, родился в городе, называе-
мом Рус, и произошел на свет от людей бедных и не
имевших почти пропитания; по рождении моем мать моя
отдала меня на воспитание в дом к некоторой боярыне,
потому что содержать ей меня было нечем. Госпожа сия
не меньше была скупа, сколько и зла: иметь человека она
желала, а кормить его не хотела; итак, живя у нее, не
столько я ел, сколько был бит; и когда я плакал и просил
47
пищи, тогда она меня била немилосердно, желая сделать
во мне привычку, чтоб я в три дни ел однажды.
В таком приятном упражнении препроводил я восемь
лет и от толь изрядного воспитания потерял было образ
человеческий, и начали было уже называть меня тенью;
наконец, добродетельная моя воспитательница престави-
лась, и я наследил после нее продолжительную болезнь,
которая в изнемоглом моем теле привела было и душу в
изнеможение.
Домом ее овладел брат ее родной, гражданин добро-
детельный и постоянный; причем оный, зная злой нрав
своей сестры, первое имел старание, чтоб осмотреть всех
ее служителей, между которыми и я находился. Вид мой
ему понравился, он приказал иметь за мною смотрение
и отдал меня для излечения к одному врачу. По счастию
моему, сей врач не выдумывал тогда никакого лекарства
и не испытывал его надо мною, отчего я поскорее выле-
чился; и когда собрал уже все потерянные мои силы, то-
гда хозяин мой взял меня от него. После чего, нашед во
мне склонность к наукам, послал в Константинополь
учиться на собственном своем иждивении. Я стоил ему
на каждый год по целому серебряному таланту.
На пятом году моего в науках упражнения получил
известие, что благодетель мой скончался. Тогда-то, буду-
чи я без всякого призрения и на чужой еще стороне, сде-
лался прямо бедным и несчастным человеком. Все, что я
ни выучил, затмило бы во мне отчаяние, если б учитель
мой не обнадежил меня своим покровительством. Сей
грек был весьма достойный человек и жил очень роскош-
но. Все его упражнение состояло в изведывании природы
и в узнании сокровенных ее таинств, чему научал и меня.
Я узнал от него философию, математику и историю и со-
вершенно говорил греческим языком. Тогда учитель мой
выключил меня из числа учеников, сделав по себе наслед-
ником всего его имения, и с этих пор содержал меня как
родного своего сына.
Итак, я, как будто бы предвидя мою судьбину, начал
щеголять и носил такие платья, в какие одевались в горо-
де очень мало. Нареченный мой отец вместо того, чтоб
запрещать, радовался, глядя на меня, и случалось часто,
что когда я одевался, тогда он сам мне прислуживал, лю-
буяся на мое щегольство. Незлобивый мой нрав и не-
сколько старанием его просвещенный разум вкоренили в
него ко мне любовь; он почитал меня, как родного своего
сына, и имел ко мне прямо родительскую любовь.
48
Но несчастие мое недолго мне позволило милостию
его пользоваться. Благодетель мой преставился на третьем
году после первого моего милостивца, и хотя я наследил
все его имение, но немало тому не радовался. Я сожалел
о нем так, как о родном моем отце. Лишение его мучило
меня несказанно, и сколько я ни старался развеселить се-
бя, только никак не мог; он не выходил никогда из памя-
ти моей, милости его глубоко были начертаны на моем
сердце; одним словом, я столь о нем грустил, что весь
город известен стал о том, и сколько приятели мои ни
старались меня развеселить и сколько ни изыскивали спо-
собов к моему утешению, только ничто не могло утишить
моей горести.
Во время сей моей печали объявлено было в городе,
что на другой день будет казнь многим несчастным поло-
ненникам. Горесть моя не позволяла мне идти на такое
плачевное позорище; но не знаю, какая-то тайная сила
принудила меня туда следовать; итак, пошел я на другой
день на лобное место, на коем производилась казнь, и ед-
ва туда пришел, то вдруг глаза мои и сердце поразились
ужаснейшим видением. О боги! И теперь еще без слез
вспомнить не могу: между несчастными узниками увидел
я моего отца, ожидающего себе лютого окончания жизни.
Всещедрые боги! для чего вы тогда не извлекли и моей
души? Прости мне, храбрый незнакомец, что слезы, ка-
тящиеся невольно из очей моих, прерывают мое повест-
вование...
Потом, обтерши глаза, продолжал он следующим по-
рядком:
— Едва я его в таком состоянии увидел, кровь моя
замерзла и холодный пот, выступя на мое тело, лишил ме-
ня употребления чувств; я упал без памяти, и друзья мои
вместе со мною, увидя оное, старались мне помогать и
привесть меня в прежнее чувство.
Как скоро я очнулся, то первое мое старание было,
чтоб броситься избавлять моего отца, но уже было позд-
но, лютые звери растерзали тело его на части. Увидя
оное, поднял я ужасный крик, клял судьбу, виновницу
моего несчастия, проклинал осудивших его на казнь и во-
плем моим обратил на себя глаза всего народа. Приятели
мои, желая меня спасти от большого непорядка, силою
увлекли меня в мой дом.
По излиянии многих слез и по долгом терзании про-
сил я одного из моих друзей, чтоб постарался он достать
мне список всех растерзанных в тот день невольников;
49
он мне скоро оный принес, и я нашел, что все они поло-
нены были в морское сражение, в числе которых и отец
мой был. По приведении их в Константинополь приказал
кесарь всех тех погубить, которые не примут оружия про-
тив славян, его неприятелей. Отец мой, будучи верным
сыном отечества, пожелал лучше лишиться жизни, нежели
поднять оружие противу своих однородцев, и так умер
с прочими, последовавшими в том ему. Тогда-то остатки
крепости моей исчезли: советы друзей моих не подкреп-
ляли более моего духа, я вдался в неописанную горесть и
дошел до отчаяния, отдал все мое имение бедным людям
и потом хотел удалиться в пустыню. Предприятие мое
желал я расположить порядочно, чего ради с верным мо-
им приятелем, на которого дружество я надеялся, завсегда
хаживал из города в не весьма отдаленную рощу, в коей,
прохаживаясь, советовал или располагал мое намерение.
Некогда возвращаяся из оной, услышал я, что кличут
меня моим именем; я, оглянувшись назад, увидел почтен-
ного вида старуху, которая, поклонясь мне низко, сказала
следующее:
— Не поставь, пожалуй, в дерзновение, что я помеша-
ла тебе идти; ты хотя меня и не знаешь, только я тебе
всегда была приятельница, которая желала тебе завсегда
хорошего; я недавно известилась о твоем несчастии и на-
мерении; отчаяние твое произвело во мне сожаление,
и я не могла преминуть, чтоб не сообщить об оном брату
моему, о котором уверяю тебя, что он человек, довольно
знающий мирские суеты и случающиеся в жизни переме-
ны; он, будучи человек мягкого сердца, тронулся твоим
несчастием и просил меня тебя с ним познакомить. Я, ве-
дая, что ты людей добродетельных и сведущих почитаешь
и любишь, обещала ему оное; итак, прошу тебя не оста-
вить моей просьбы и удовольствовать желание моего
брата.
Я знал действительно, что никакой человек переме-
нить судьбы моей не в силах и возвратить моего отца и
двух благодетелей никакой совет не в состоянии, однако,
подумав, что, может, он даст мне наставление, каким об-
разом продолжить мне оставшуюся мою жизнь, поблаго-
дарил ее за ее обо мне старание и просил, чтоб она пред-
ставила меня своему брату.
— Очень хорошо,—ответствовала она,—завтра при
окончании дня на этом же месте увидите вы человека, ко-
торый проводит вас в мой дом; и когда вы из советов его
приобретете свое благополучие, тогда судьба ваша пере-
50
менится и вкоренит в вас благодарность к той, которая
была причиною нашего счастия.
Потом она рассталась с нами.
Оставшись один с моим другом, рассуждал я, что б
было это такое, и наконец подумал, что это какой-нибудь
обман; итак, хотел это дело оставить, но мнения моего
друга принудили меня то изведать и посмотреть хвалено-
го того мужа; притом же говорил он мне, что есть много
таких людей, которые берут участие в несчастии других
и, болезнуя о них от чистого сердца, стараются отвращать
оное двоякими способами и тем заслуживают на сем све-
те будущее блаженство; а как этакими людьми Греция
славилась издревле, то я больше не сомневался, чтоб тот,
который ищет моего знакомства, не пекся о моем благо-
получии; итак, определил с ним познакомиться.
На другой день, когда уклонялося к западу солнце и
ночь уже готовилась взойти на небеса, тогда, оставив я в
доме моем моего друга, пошел один на назначенное мне
место; на оном дожидался уже меня человек; он спросил
меня о моем имени и, узнав, кто я, просил учтиво за со-
бою следовать. Вскоре дошли мы до одного великолеп-
ного дома, который стоял в предградии. Сии домы обык-
новенно называются в Греции домами увеселения. Как
только мы взошли на крыльцо, то встретила меня та же
женщина, которая накануне со мною говорила и звала к
своему брату. Сделав мне небольшое приветствие, приве-
ла меня чрез несколько покоев в большую горницу, кото-
рая освещена была лампадами; они удерживали лучи на-
ходящегося в них огня и чрез то производили слабый
свет, при коем образ человеческий не совсем рассмотреть
было можно; а для чего так было сделано, оное ты узна-
ешь в окончании моей повести. Когда я с нею сел, то при-
казала она служителю доложить обо мне своему брату,
и так в ожидании его препровождала со мною время во
взаимных приветствиях.
Вскоре потом вошел к нам и брат ее; вид его показал-
ся мне важным и величественным; голова его покрыта
была пустынническою шерстяною шапкою, которая за-
крывала лоб его по самые брови, а седая и долгая борода
закрывала и другую половину его лица; долгое и беспоря-
дочно сшитое платье представляло его презрителем пус-
того украшения тела. Как скоро я его увидел, то тотчас
сделал ему низкий поклон и препоручал себя в его ми-
лость при просьбе моей приятельницы. Препоручение
мое принял он весьма благосклонно и представлял мне
51
свои услуги, которые его добродетель показать мне опре-
делила. Опознаванье наше было скорое, и мы тотчас на-
чали весть разговоры дружеские, из коих я увидел, что он
был человек преразумный и пресведущий; потом, склоня
речь свою ко мне, говорил мне следующее:
— Я стараюся всегда быть уведомлен о тех людях,
которые подвержены ударам превратного счастия и, бу-
дучи в горести, не находят ни в чем отрады, кроме отчая-
ния, а я в таком случае не могу их оставить без утешения.
Сестра моя уведомила меня о твоем состоянии; ты ли-
шился двух благодетелей и отца, которых ты всех равно
почитал. Что ты печалишься об их кончине, это похвально,
и ты тем показываешь чувствительную к ним благодар-
ность; но когда сожаление о них производит в тебе от-
чаяние, это знак малодушия. Всякое несчастие должны
мы сносить великодушно, и человек для того принимает
свое бытие, чтоб испытать ему все коловратности сего
света, ибо всякое в оном несчастие, чем оно свирепее, тем
больше служит человеку к исправлению и, смиряя его,
уготовляет ему будущее блаженство. Мы тогда, когда не
бываем довольны, воссылаем на небо жалобу, негодуем
на определение и сетуем о недолгом нашем беспокойст-
ве, проклинаем нашу жизнь и безрассудно ропщем на соз-
дателя, не предвидя или не разумея, что он все на пользу
нашу строит. Премилосердое и справедливое существо за-
хочет ли для такой бедной твари, каковы мы, быть когда-
нибудь свирепым? Гнев его не может уместиться во всей
вселенной, если мы раздражим его милосердие нашими
неистовствами; но и тогда вседержитель наш отпустит
нам грехи наши, а не истребит нас до конца. Итак, припи-
суя наши несчастия, в которые мы впадем сами собою,
божьему произволению, или думаем, что оно нас нака-
зывает, погрешаем против него и в заблуждении нашем
не видим своего малоумия. Мы всегда стремимся к сча-
стию и просим бога, чтобы он сделал нас его участниками
в нашей жизни; но если спросить хотя одного, что есть
счастие и в чем он его заключает и чего просит, то тогда
и откроется, что он и сам не знает, чего желает. На сем
свете нет ничего для нас полезного, кроме добродетели
и премудрости, но врожденное стремление имеем мы к
снисканию благополучия с начала нашей жизни и всякую
минуту ищем оного; только оно покажется нам в буду-
щей жизни, а не здесь, да и тому, кто оного достоин, явит-
ся. Начало нашего бытия стремится всякий час к оконча-
нию, а конец сей есть благополучие, для которого рож-
52
даемся мы все. Добродетельный и боголюбивый человек
достигает оного скорее, нежели тот, который ведет жизнь
свою в пороках и отягчает неистовством природу.
Ты теперь сетуешь, что лишился своего счастия, кото-
рого ты истинно не имел и иметь никогда не можешь,
потому что нет его на сем свете. Люди дают имя сие бо-
гатству и тем погрешают сами против себя, ибо, получив
оное, получают с ним всякое беспокойство; другие име-
нуют оным высокие степени, а наипаче престол; но сколь-
ко великие господа претерпевают печали, о том уже все
известны. Мудрейшие дают сие имя мудролюбию и спо-
койствию души, но сие спокойствие не что иное, как
преддверие к счастию, а прямого благополучия ни один
смертный не только получить, но и вообразить не может.
Итак, неразумно сожалеть о том, чего мы не имеем;
такое самопроизвольное страдание не будет согласоваться
с мудростию, и этакое сетование может назваться безрас-
судным. Остатки нашего великодушия исчезают припо-
минаниями несчастных случаев и приводят наконец в от-
чаяние, чего ради всеми силами надлежит стараться от-
важивать себя искать душевного спокойства, ибо одно оно
только может сделать нас несколько совершенными.
Ты сетуешь теперь о потерянии своего отца и двух
благодетелей, оплакиваешь их кончину и сожалеешь об
них, но мне кажется, ты их тем оживить не можешь; итак,
надобно радоваться, что они оставили все суеты сего све-
та и наслаждаются сладким упокоением в блаженных
Елисейских полях. Неужто ты желаешь, чтоб они приня-
ли опять здешнее бытие для того, чтоб терзаться столько
же, сколько терзались они в прошедшей своей жизни?
Это ли знак твоей к ним любви? Поверь мне, что хотя б
ты и звал их оттуда и мог их опять оживить, то они сами
не захотят этого; итак, следственно, что стенанием своим
ты их только оскорбляешь. Пожалуй, оставь ненужную
свою печаль и старайся лучше употребить остатки своего
века на снискание добродетели и на покровительство бед-
ных людей; прибегай чаще молитвами к творцу вселен-
ной, проси его о ниспослании тебе способов к получению
честных нравов, любви к добродетели, коими тщися при-
обресть путь к блаженной кончине.
В таких и подобных сим разговорах прошла у нас с
ним целая ночь, и первое сие свидание уменьшило не-
сколько моей горести; потом всякий вечер посещал я сего
добродетельного и разумного мужа и всякий час получал
новые облегчения советами его в моей печали; и наконец
53
не в весьма долгое время искоренил он совсем мою пе-
чаль. Я слушал его наставления с великим прилежанием
и приятностию и начертывал их в моем сердце; частое
мое с ним обхождение вселило в меня неописанную к не-
му любовь; разум его и добродетель сделали во мне к не-
му сердечное притязание; я нашел в нем моего отца и
обоих моих благодетелей. Напоследок не хотелось уже
мне его никогда и оставить; итак, я положил, чтоб пре-
провождать с ним жизнь мою до самого его скончания,
что после действительно и сбылось.
Почувствовав в сердце моем необычайную к нему
склонность и наполнившись истинною любовию, не бывал
уже никогда с ним розно.
Некогда вечером, когда я имел с ним рассуждение о
переселениях душ и на какой конец имеет человек свое
бытие и когда мы были в середине оного важного разго-
вора, тогда нечаянно и без всякого примечания взглянул
я на его ногу, которая несколько выставилась из-под дол-
гой его епанчи. Вдруг овладело мною чрезвычайное удив-
ление, которое привело меня в сильное движение: я не
знал, как мне растолковать мое привидение; нога его бы-
ла обута в женский башмак, да притом же и сама казалась
женскою.
Чтоб скрыть мое смятение, тотчас принял я на себя
спокойный вид. Прежде я не инако думал об нем, как о
пустыннике,и не старался примечать того, что не входило
совсем в мою мысль; а тогда начал я рассматривать его
руки, которые, как помню, прежде он от меня скрывал,
а я, не имея нималого подозрения, совсем о том не дога-
дывался. По счастию моему, сделал он тогда, разговари-
вая, такое движение, что открыл свою правую руку, на ко-
торую тотчас любопытные глаза мои устремились. Рука
сия показалась мне наипрелестнейшею рукою женскою,
и я, увидя оную, затрепетал, не зная сам от чего; и как
любопытство мое уже не упускало ничего, тогда и голос
его показался мне нежным, хотя пустынник и старался
произносить его с некоторым напряжением, чтоб тем он
походил на мужеский. Сколь ни слабо было сияние
от лампад, однако глаза мои приметили между белыми
бровями и седою бородою такую нежность и красоту ли-
ца, которые совсем переменили мои мысли и обратили
дружество мое к нему в приязнь совсем другого рода.
Сей вечер расстался я с ним не так, как обыкновенно.
Собеседник мой, приметя, может быть, во мне смущение,
встал, не окончав разговора, и пошел поспешно в свою
54
комнату, а я остался рассуждать еще в пущем смятении.
Однако ж недолго в оном находился: знакомица моя при-
шла тогда ко мне и извиняла своего брата, что он не воз-
вратился ко мне, чему причиною, сказывала, застигшее
его великое дело; потом завела со мною разговор, которо-
го хотя начало было постороннее, однако конец клонился
к тому, чтоб выведать из меня, не был ли я в кого влюб-
лен и нет ли теперь у меня любовницы. Что не бывало
у меня оной, то говорил я ей правду, а на что было такое
сделано предложение, того еще тогда постигнуть я не
мог. Поговоря она со мною совсем о другом, пожелала
мне спокойной ночи и простилась до другого свидания.
На другой день с превеличайшею нетерпеливостию
желал я увидеть моего наставника; минуты казались мне
без него часами, но и он не менее хотел со мною свидеть-
ся; итак, прислал за мною своего служителя прежде обык-
новенного времени. Когда я к нему пришел, то начались
у нас обыкновенные с ним разговоры, но которые текли у
него смятенно; много раз перерывалися они у него не у
места, и голос его при том трепетал; потом, сделав движе-
ние и смятенное восклицание:
— Ну, — сказал он,— пора мне делать превращение
и вывесть тебя из заблуждения, которое причиняла тебе
моя ряса.
Выговоря сие, скинул с себя в мгновение рясу, шапку,
бороду и седые брови. Тогда из угрюмого пустынника
предстала предо мною наи прелестнейшая красавица.
Едва прелести ее кинулись в мои глаза, я обмер, сердце
мое трепетало, смущенные мои глаза остановили на ли-
це ее свое движение; мысли мои, прельщенные ее зараза-
ми, пресекли вход другим воображениям; и, одним сло-
вом, я ничего не слышал и не видел, кроме нее, и сидел
окаменелым, устремя на нее торопливые мои взоры.
Преобратившаяся моя красавица, приметя во мне сие
смущение, прервала сама мое молчание.
— Тебе непременно должно показаться удивительным
мое превращение, я этому верю и в том соглашаюсь, но
когда ты услышишь причины, побудившие меня к оному,
то, конечно, перестанешь тогда ему удивляться; и вот
причина, побудившая меня к сему чудному превращению.
По славе твоих изрядных качеств и добродетелей узнала
я о тебе уже давно и имела к достоинствам твоим всегда
почтение, потом уведомилась о всех твоих обстоятельст-
вах, что ты славянин и здесь иностранец, что ты лишился
двух благодетелей и, наконец, своего родителя, что ты
55
впал оттого в пресильную печаль, что, возненавидя свет
и непостоянное его счастие, пришел в такое страшное от-
чаяние, что хотел в молодых своих летах, оставя человече-
ское обхождение, удалиться в уединение и уже принял
к тому меры.
Тогда я, побуждаема будучи человеколюбием и славою
твоих достоинств, захотела вывесть тебя из твоего за-
блуждения, но, рассуждая о способах к тому, не находила
их, потому что ежели бы я стала тебя увещевать в таком
образе, в каком теперь нахожусь, то непременно б ты ме-
ня не послушал, а что больше всего, то б могла я впасть
чрез сие в оковы злословия, да и ты бы сам не инако оное
счел, как признаком или моего неразумия, либо тщесла-
вия, или же знаком моей к тебе любви, которая хотя сама
по себе нимало не подвержена порицанию, но злословцы
дали бы ей непременно имя беззакония. Итак, видя себя
с сей стороны неспособною подать тебе помощь, прибег-
нула я к сей хитрости из одного сожаления к человеку,
чтоб, превратяся в пустынника и человека, живущего под
законом строгой добродетели, спознаться с тобою и от-
влечь тебя от твоего странного намерения, доказав тебе
заблуждения смятенных твоих мыслей. Намерение мое
мне удалось; итак, я теперь довольна, исполнила долж-
ность так, чтоб заслужить от тебя имя приятельницы,
коею хочу я быть тебе от искреннего сердца.
— Представь себе, — продолжал Славурон, обратясь к
Силославу,— каково тогда было мое удивление по выслу-
шании ее речей. Я почти не верил сам себе, что все то
слышал и на нее смотрел; я не мог себе вообразить, чтоб
женщина в ее леты могла вмещать в себе такую доброде-
тель и разум для спасения ближнего своего от напасти;
напоследок, оправясь от моего смятения, благодарил ее
наичувствительнейшим образом, прося ее и вперед про-
должать ко мне свою благосклонность, за которую обе-
щал ей вовек остаться преданнейшим ее слугою.
Но я уже не одну чувствовал к ней тогда благосклон-
ность: прелесть ее лица, добродетель и разум, летая в
удивленных моих мыслях, производили в сердце моем
неугасимый пламень; и я уже не тот был больше Славу-
рон, который стремился бежать в пустыню. Все мое серд-
це и мысли прилепилися к прекрасной моей нравоучи-
тельнице, разлучение минутное с нею казалось мне ужас-
ным гробом и сборищем всех напастей; итак, определил
себя стараться узнать ее обо мне мысли и выведать, не
56
любовь ли была причиною старания ее об удержании ме-
ня в свете.
Предприяв сие намерение, вникал я во все ее речи,
но противу желания моего находил в них неизъяснимую
скромность. Наконец, доведя разговор до ее состояния,
просил ее, чтоб она удостоила меня объявлением обстоя-
тельств, касающихся до ее жизни. Просьба моя без отго-
ворок была удовольствована.
— Я,— говорила она, — уроженица города Афин, отец
мой имел там сан священника-паладина. Некогда пришел
в дом наш иностранец под видом, чтоб просить отца мо-
его принесть Афине обещанную им жертву; но в самом
деле желание его было увидеть меня и свесть с отцом
моим знакомство, чтоб чрез то получить свободный вход
в наш дом. Он был житель здешнего города и начальник
легиона; в Афинах был он тогда для некоторого дела по
повелению здешнего кесаря; он меня по праздникам ви-
дывал в Минервином храме и влюбился в меня. И таким
образом, сведши потом с родителем моим хорошее зна-
комство, зачал за меня свататься. Отец мой, зная его до-
стоинство и добродетель, без всяких отговорок на то со-
гласился.
Свадьба наша была сыграна благополучно, и по не-
скольких после оной днях, отправя муж мой положенное
на него от кесаря дело, возвратился в свое отечество; на-
последок по полугодном со мною сожитии, будучи в по-
ходе против варваров, убит на сражении; итак, я осталась
вдовою и наследницею всего его имения, потому что дру-
гих, кроме меня, наследников у него не было. Вот вся моя
история,— примолвила она мне,— и я уже месяца с два
вдовою.
— По окончании своей повести разговаривала она со
мною о вещах посторонних; а я, напротив того, будучи
мучим любовию, не думал уже более ни о чем, кроме моей
страсти, покушался тысячу раз открыть ее моей победи-
тельнице, но робость и стыд и важный ее вид меня удер-
живали от исполнения оного. По крайней мере, старался
я открыть оную околичностями и оными же взаимными
образом и от нее получал. Таким успехом хитрости моей
будучи ободрен, хотел было ей настоящее сделать откры-
тие, но наступившая глубокая полночь помешала моему
благополучию. Обладательница моя, не дав мне докон-
чить начатых мною слов, встала поспешно со стула и, по-
желав мне доброй ночи, оставила меня в пущем прежнего
смятении, после чего и я пошел домой, кляня несчастли-
57
вую мою участь, сделавшую меня навсегда игралищем
счастия.
Пришедши домой, — продолжал Славурон,— бросился
я в постелю, но не для вкушения сладкого сна,
а чтоб отдаться воле моих мыслей, которые всеми нут-
но накладывали на меня крепчайшие любви оковы.
Наконец, по долгом размышлении, покрыл меня Морфей
своими крыльями, и едва я заснул, как прелестный
призрак представил пред меня обожаемую мною
красавицу. Сердце мое наполнилось восхищеним, я бро-
сился к ее ногам и готовился изъяснить все мое
чувство, как вдруг вскрутившийся вихрь похитил ее
из глаз моих. Я закричал, и в самое то время вошел ко
мне мой служитель и докладывал мне, что незнакомый
человек желает со мною видеться. Я его приказал впус-
тить, служитель мой его кликнул, и незнакомый подал
мне письмо следующего содержания, которое я еще и до
сих пор помню:
«Что я тебя любила, Славурон, оное доказали все
тебе мои поступки, но я видела, если только не обманы-
валася, что и ты ко мне то же чувствуешь. Я было опреде-
лила скоро уже увенчать нашу страсть и доказала бы те-
бе, что я стою твоею быть; я не афинянка и не жрецова
дочь, как тебя вчера уверяла, а знатного в здешнем городе
господина; но жестокие случаи воспротивились моему
желанию. Прости, Славурон, я еду, судьба лишает меня
твоего присутствия и влечет в неизвестную мне дорогу,
но если ты меня прямо любишь, то будешь искать меня
и на краю света. Прости! и помни то, что я тебя люблю!»
— Ах! — вскричал я тогда: ужасный гром не может
сильнее поразить, сколь я был поражен жестоким сим
известием. Течение крови моей остановилось, грудь моя
спиралася вздохами, лицо обливалося слезами, и я не ина-
ким стоял, как приговоренным на казнь. В таком плачев-
ном будучи состоянии, едва чрез час мог собрать расто-
ченные мои мысли и, оборотившись к письмоносцу, спра-
шивал его, откуда он это письмо получил и кто ему его
дал.
— Я, — ответствовал он,— имел нужду быть сего дня
рано в предместии города; и когда, исправя оную, воз-
вращался в город, тогда поравнялась со мною дорожная
карета, из коей закричали вознице, чтоб он остановился,
а после и меня прикликали к карете; в оной сидели две
женщины, одна из них в самом цвете молодости, а другая
уже в довольных летах, которая спрашивала меня, знаю
58
ли я тебя. Я ответствовал, что хотя тебе никогда не бы-
вал знаком, только по славе имени твоего о тебе известен.
Тогда старая женщина говорила мне, что ты ее племян-
ник, и просила меня отдать тебе это письмо и извинить
се, что она без прощения с тобою расстается, потому что
этого ей сделать не можно, да и подлинно нельзя ей бы-
ло никак из кареты отлучиться,— продолжал речь свою
незнакомец,— потому что окружали оную шесть воору-
женных конников, которые и меня насилу допустили к
карете и с великой просьбой и слезами старой женщины
отпустили меня с письмом к тебе. Вот вся моя история,—
примолвил письмоносец и, поклонясь, пошел от меня.
Я остался неподвижен, разум мой меня оставил, и рас-
суждения мои от меня удалились, лишиться живота в то
время почитал я небесным даром; но мне уже и представ-
лялось, что смерть моя ко мне приближается и возносит
острую свою косу, чтоб ссечь меня и свергнуть в мрач-
ное Ниево жилище. Напоследок вышел я из моего за-
блуждения, но чтоб отдаться в жесточайшую печаль; по-
том в отчаянии моем предприял я ехать и искать ее по
всему свету. Приказал тотчас оседлать себе коня и, не
рассуждая ни о приготовлении к пути, ни о снабдевании
себя нужным, сел и поехал, не зная сам куда. Смятение
мое повсюду за мною следовало и не оставило бы меня
долго, если б шум, сделавшийся подле меня, не разогнал
его.
Я поднял глаза и увидел себя окруженным вооруженны-
ми людьми, кои, не медля нимало, схватили меня с моей
лошади, посадили в приуготовленную коляску, завязали
в ней мне глаза и потом повезли меня; причем запрещали
кричать и рваться, если не хочу быть умерщвлен. Сколько
жизнь моя была ни несносна, однако ж не хотел я ли-
шиться ее от рук моих похитителей; итак, ехал, нимало
им не противясь.
Потом привезли меня в темницу, которая показалась
мне ужаснее и самой смерти, и тут заключили. Я препро-
водил всю ночь в великом ужасе и не знал, что мне начать
в моей напасти. Поутру вошел ко мне начальник стражи
темничной и объявил, что приказано содержать меня тут
наистрожайшим образом. Я спрашивал его, в чем я про-
ступился и за что должен терпеть такое наказание. Но
он мне на то ответствовал незнанием, прибавляя к тому,
что он только то ведает, что я обвинен и что казнь совер-
шится надо мною чрез три дни. Сказав сие, вышел он
вон и оставил меня утопать в моем отчаянии. Тогда го-
59
ресть моя от часу прибавлялася, и неизвестная судьбина
терзала мое сердце наилютейшим образом. Я отдался со-
всем снедающей меня тоске и положил неробко лишить-
ся тревожной моей жизни, нежели ожидать на свете по
всякий час нового страдания.
Мало спустя потом услышал я стук у дверей моей тем-
ницы; я оглянулся к ним, ожидая, кто войдет; но какой
ужас поразил мое сердце, когда узнал я в вошедшей ко
мне женщине Вестону, наперсницу моей любезной!
Я почти помертвел и не знал, что подумать: она была
окружена стражею, печальное ее лицо не предвещало мне
ничего доброго, в смятении моем не мог я ничего ей вы-
говорить. Наконец, она, поглядев на меня глазами, изъяс-
няющими отчаяние и страх, «увы!» — возопила, потом:
— Несчастный Славурон! Так и тебя, никак, судьба
на то же осудила, на что и невинную Филомену!
— Как! — перервал я скоропоспешно ее слова. — Не-
ужели и Филомена содержится в сих ужасных местах?
— Нет,— продолжала Вестона, — она уже в царстве
мертвых.
При сих словах разум меня оставил, и я уже не пом-
нил, где я находился,— жестокий обморок лишил меня
всех чувств.
Спустя несколько времени я очувствовался, раскрыл
утомленные мои глаза и увидел Вестону и стражу ее, ста-
рающихся мне помочь.
— Оставьте ваш труд,— говорил я им ослабшим голо-
сом,— смерть в сем случае для меня не ужасна, а ее по-
читаю небесным даром. Увы! на что мне жизнь, лишенно-
му Филомены? Она одна ее удерживала, а теперь более
она ни к чему не служит, как только к терзанию моего
сердца и к преданию тела моего на казнь неправедного
суда.
При сих словах слабость моя опять ко мне возврати-
лась, и я пришел в прежнее беспамятство, но попечение
Вестонино скоро меня опять от того избавило.
— Успокойся,—говорила она мне,—теперь не время
тебе отчаиваться, а надобно стараться о избавлении себя
от грозящей смерти. — Потом она дала знать страже, чтоб
она удалилась, что оная и учинила.
Тогда Вестона, уменьшая свой голос, говорила мне так
— Если б я не страшилась о твоей жизни, почитая те-
бя за высокие твои достоинства, и не боялась бы также
и себя погубить, так на что бы мне и приходить сюда о
том тебя уведомить; но прежде всего хочу тебя уведомить
60
о несчастии нашем. Ты уже ведаешь, что Филомена не
афинянка, а дочь знатного вельможи сего города, но не-
счастие не перестает за людьми гнаться и при великих
их санах. Отец твоей любовницы имел у себя давнишнего
неприятеля, который завсегда старался его погубить.
Оное ему третьего дни и удалось: он оклеветал против-
ника своего кесарю, у которого он в великой милости.
Итак, вчерашнего дня приказано над ним свершить казнь
и умертвить ядом его дочь и всех домашних, а тебя взяли
под караул как их сообщника, ибо злодей наш ищет всех
тех погубить, которые хоть чуть ему покажутся подозри-
тельны. Я бы и сама уже давно была в царстве Плутоно-
вом, если б не удержал жизни моей до сих пор случай,
о котором я тебя теперь же уведомляю.
Когда вчера нас повезли на казнь, тогда к окружаю-
щему нас караулу прискакал человек, который, пошептав
нечто начальнику нашей стражи, опять уехал. Начальник,
не медля нимало, велел мне выйти из кареты и, посадя
меня в другую, которую велел тотчас сыскать, приказал
меня везти в сии темницы, в коих я до вечера находилась,
никого не видя. Под вечер пришел ко мне объявленный
начальник стражи и приказал мне из темницы за собою
следовать. Выведши меня во двор, приказал подвезть ка-
рету, в которую севши со мною, приказал ехать в назна-
ченное им место.
Таким образом приехали мы в город и остановились
пред самым великолепным домом. Провожатый мой про-
вел меня в оный чрез потаенную лестницу и, введши
в потаенную комнатку, оставил меня одну. Мало спустя
потом вошла ко мне девица, которая по виду и платью
своему показалась мне дочерью знатного господина,
в чем я и не обманулась. Я поклонилась ей очень низко
и положила от нее ожидать прервания молчанию. На по-
клон мой ответствовала она мне своим; потом, севши в
кресла, приказала и мне сесть. Я отговаривалась, однако
она меня принудила; потом, помолчав несколько, начала
она так:
— Поступок мой покажется, может быть, тебе стран-
ным, и кто не любил, тот сочтет его безрассудным и не-
потребным, а знающий сильную руку Эротову найдет
его, конечно, извинения достойным. Я, тебе признаюсь,
люблю — и любовь причиною твоего освобождения от
смерти. Знай, я дочь того, кто причиною несчастия вашего
дома: мой отец погубил твоего господина, дочь его и всех
сродников и служителей, в котором числе и ты была бы,
если б я тебя не избавила. л
Услышав сие, бросилась я к ее ногам и благодарила
ее за великодушное ко мне покровительство, а она, под-
няв меня, продолжала так:
— Да, Вестона, ты теперь мне обязана своею жизнию,
а я тебе буду своей, если ты пособишь моему предприя-
тию. Слушай, я люблю Славурона и полюбила его с тех
самых пор, когда покойная твоя госпожа начала его лю-
бить. Я знала, что и он ее любит; итак, не надеясь тогда
искоренить из сердца его такой страсти, коя одною смер-
тию изгоняется, старалась и свою к нему скрывать и уме-
рять; но теперь смерть Филоменина воздвигла ее на высо-
чайшую степень надежды, и ласкаюсь, что помощию тво-
ею могу пользоваться его нежною любовию, которую он
ощущал к моей совместнице и кою теперь питать ему к
ней бесполезно и поздно.
О кончав свою речь, она замолчала и ожидала от меня
ответа, а я не знала, что ей сказать; нечаянное ее откры-
тие смутило меня несказанно; наконец, боясь ее прогне-
вать долгим молчанием, ответствовала ей так:
— Милость твоя, государыня, оказанная мне в спасе-
нии моей жизни, столь для меня велика, что я не переста-
ну во весь мой век ее чувствовать и молить богов, чтоб
они наградили тебя за нее тьмократно. Что же касается
до Славурона, то я хотя охотно желаю тебе услужить,
но не знаю, как сие дело начать; первое, то, что я в за-
ключении и не могу его сыскать...
— Нет, — перехватила она, — ты его можешь завтра же
найти, ибо он по приказу моего родителя взят и поса-
жен в ту же темницу, в которой и ты находилась; ты мо-
жешь к нему завтра пойти и объявить, что я его люблю
и что спасение жизни его зависит от соответствования
его на мою любовь; впрочем, ни ты, ни он без сего не
останетесь живы.
Сказав сие, она ушла и оставила меня в ужасе, жесто-
чайшем прежнего.
Потом вскоре после сего пришел ко мне начальник
стражи и отвез меня опять в сию темницу, подтверждая
мне слова госпожи своей, а сего дня по приказанию при-
ведена я к тебе, чтоб известить тебя обо всем том и полу-
чить на то от тебя ответ.
Окончав свою речь, Вестона замолчала и ожидала от
меня оного.
Представь ты себе,— примолвил Славурон,— каково
тогда было мое смущение. Мысли мои и так уже были
62
устрашены темницею, а смерть любезной моей незнаком-
ки почти лишила меня разума; но принуждение отдать
мое сердце другой, коей отец лишил меня всего того, что
льстило мне на свете, показалось отверстым адом. Я при-
шел в ужасное бешенство, проклинал причинителя обще-
го нашего несчастия, оплакивал смерть моей возлюблен-
ной, негодовал на ее совместницу и выговаривал с уко-
ризною Вестоне за неверность ее к своей госпоже и за
подлую робость к смерти; потом приготовлялся велико-
душно умереть. Вестона, со своей стороны, прилагала все
способы меня утешить и склонить на свое требование,
не оставила ни ласкательства, ни слез, ни вздохов, кото-
рыми бы ей тронуть меня было возможно, но ничем не
могла поколебать меня и Так ушла, угрожая мне скорою
смертию. Я остался один и призывал смерть, чтобы она
меня сама сразила и лишила бы тем стыда умереть под
рукою палача.
На другой день, когда я лежал на моей постеле и на-
полнял голову мою страшными воображениями о пред-
стоящей моей кончине, отворилась дверь моей темницы
и множеством огней осветилося ужасное мое жилище;
потом вошли четыре невольника, одетые в великолепное
платье, которые несли четыре золотые подсвечника со
множеством свеч; за ними следовали несколько других,
которые несли пребогатые золотые ковры и оными тот-
час устлали пол бедственного моего жилища; потом при-
несли покойные седалища, покрытые бархатом, а за сими
следовали еще несколько и несли серебряную жаровню,
которая благоухала разными ароматами, и уставили все
оное везде по-надлежащему.
Все это приуготовление показалось мне воображени-
ем, которое сон причиняет нам в своих объятиях. Я ду-
мал, что это одно только привидение. В сих пребывая
мыслях и не избавясь еще совсем от моего смущения,
вдруг увидел я новое позорище, представившееся моим
глазам. Прекрасная и великолепно одетая девица вошла
ко мне в препровождении нескольких женщин; увидя
меня, сделала мне учтивое приветствие и села потом в
приготовленные кресла; а я, с моей стороны, желая ей
ответствовать, наклонился и упал без чувства на землю.
Я не знаю, что они со мною тогда делали, но когда я
очувствовался, то увидел, что пришедшая госпожа, Весто-
на и невольники упражнялися в том, чтоб подать мне
помощь.
— Увы! государыня моя, — возопил я вставши помо-
63
гаю щей мне госпоже, — тщетно ты истощеваешь попече-
ния свои, подавая мне ненужную помощь для спасения
живота моего. Я не хочу жить более на свете: он для ме-
ня несносен и ужасен, когда лишился я в нем того, что
мне более жизни моей льстило...
Посем я замолчал и потупил глаза мои в землю, изъяс-
няющие глубокое мое сокрушение.
— Я почитаю твою печаль справедливою,— говорила
мне, несколько помолчавши, назнакомая госпожа, — она
показывает твое доброе сердце и благодарность к той,
которая тебя любила страстно, но теперь не имеешь ты
нужды вдаваться в нее столь много. Достоинства твои
сыскали тебе другую обожательницу, которая не уступает
Филомене ни внутренними, ни внешними качествами.
Это я, — продолжала она, несколько закрасневшись и де-
лая вид и голос гораздо нежнее прежнего, — я, которая
с усердием хочет заступить ее место, сделать тебя владе-
телем моего сердца, имения и достоинства. Ты уже зна-
ешь, что я знатного отца дочь и могу сделать все, что
только ни захочу, и думаю, что ты мою благосклонность
не пренебрежешь, когда найдешь во мне высочайшее твое
счастие.— Потом она замолчала и ожидала с жаждущими
глазами моего мнения.
Я не хочу тебе изъяснять, — продолжал Славурон,—
какими чувствами наполнялось тогда тревожащееся мое
сердце; отчаяние, кончина моей возлюбленной, досадное
открытие, мщение за смерть моей любовницы и мое за-
ключение разрывали оное на части и воздвигали чувство
мое на всякое бедство. В сем будучи огорчении, взглянул
я на нее весьма презрительно и сказал ей с гордым ви-
дом, что прелести ее не токмо не в состоянии привесть
меня в восхищение, но ниже выгнать из сердца моего
огорчение, а напротив того, усугубляют во мне желание
скорее умереть и тем избавиться от зрения гнусных
убийц моей любовницы. Посем бросился я в мою посте-
лю и более ничего не ответствовал на все их ласкательст-
ва и просьбы. Итак, окончав она бесплодно свое пред-
приятие, пошла от меня с великим гневом, грозя мне ско-
рою смертию и мучительною казнию.
Вестона, оставшися со мною, старалась еще меня уго-
варивать, но наконец ушла более посрамленною, нежели
первая.
Спустя несколько времени увидел я Вестону опять со
мною вместе; она бросилась предо мною на колена и
просила меня еще о том со слезами:
64
— Когда ты столь тверд в своей любви,— говорила
она мне, проливая свои слезы, — то по крайней мере из-
бавь меня, невинную, от мучения; прошу тебя хоть для
этого соответствовать на любовь новой твоей благоде-
тельницы. Завтра, конечно, нам умереть назначено. Ос-
тавь в сем необходимом случае на время непоколебимую
твою верность к Филомене, избавь меня от смерти — из-
винят поступок сей все люди и самая твоя совесть.
Услышав имя моей возлюбленной, сердце мое окаме-
нело, прогнало сожаление о Вестоне и вложило в меня
бесстрашие выступить из сего света.
Наступившую ночь препроводил я всю в превеличай-
шем беспокойствии; смущенные мои мысли и беспре-
станно терзающееся сердце ни на одну минуту не имели
отдохновения. Я отваживал себя к смерти, но природное
чувствование вселяло в меня ужас и трепетание; впро-
чем, не думал я искать избавления изменою моей возлюб-
ленной.
Ужасная и плачевная для меня ночь снимала уже свой
покров, и смертоносный день показывал свое лицо: все
покоилось к своей отраде, одно только мое страждущее
сердце наполнялось большим мучением. На что я ни гля-
дел, куда ни обращался и что ни воображал при близкой
моей кончине, мне все казалось мило. Мимоидущие люди,
которых мог из темницы видеть, казались мне родными,
и я всякого облобызал мысленно; наконец, и страшная
моя темница сделалась мне милым обитанием. Я оплаки-
вал и то, что должен расстаться теперь с нею.
Когда я был наполнен такими воображениями, отво-
рилась дверь моей темницы и вошли ко мне ненадобная
моя благодетельница и противная взору моему изменни-
ца Вестона; увидев их, пришел я в беспамятство и упал от
превеликого смятения на землю. Что они мне говорили и
как старалися опять склонять меня, того я уже не чувст-
вовал; они были тут очень долго и наконец так, как и пре-
жде, без всякого успеха оставили меня.
Возвратив опять слабые мои чувства и спустя малое
время, увидел я пред собою начальника темничной стра-
жи, который говорил мне сквозь слезы, чтоб я готовился
к моей смерти и что уже час тот наступает. Услышав это,
затряслись и подогнулись мои ноги, кровь во мне остано-
вилась, бледность покрыла лицо мое; я хотел говорить,
однако язык мой не поворотился. И так возвеститель мо-
ей кончины положил меня, бесчувственного, на постелю.
Потом, когда я пришел несколько в себя, предстал
3 Старинные диковинки т. 3 кн. 2 65
мне жрец и повелел, чтобы я сделал последнее покаяние
Богу, что я, не медля, и исполнил; и когда настало опре-
деленное время, принесли мне белую одежду, в которой
обыкновенно водили осужденных на казнь, и в нее меня
одели.
Когда я уже был совсем готов, тогда Вестона, прибе-
жавши ко мне, упала к моим ногам и просила меня со сле-
зами, чтобы я согласился на их представление и чтобы
я остался жить еще на свете; и еще в самое то же время
принес невольник мне письмо от новой моей благодетель-
ницы. Я взял его трепещущими руками и, сколь ни слаб
был в моем рассуждении, однако прочитал его; оно было
следующего содержания, я и теперь еще его помню:
«Когда уже ты не жалеешь себя, то, по крайней мере,
прошу тебя, пожалей ту невинную, которая теперь тер-
зается твоею смертию. Я чувствую мучение в моем серд-
це и, может быть, сама умру вместе с тобою».
Прочитав его, взглянул я на начальника темницы и
сказал ему отчаянным голосом:
- Ну... уже ли время вести меня на казнь?
При сем слове приказал он воинам окружить меня;
итак, повели из темницы и, выведши из оной, посадили в
украшенную карету и, закрывши все стекла, повезли в не-
известную мне дорогу.
Наконец, ехав очень долго, остановилася карета, рас-
творили у оной двери и просили меня с великим подобо-
страстием, чтобы я из нее вышел. Как только я выступил,
начальник стражи и другой подобный ему господин взяли
меня под руки и повели на великолепное крыльцо... Ты
меня извинишь, — примолвил Славурон, — что я смятенно
это буду тебе рассказывать, потому что я в то время по-
чти сам себя не чувствовал.
На крыльце стояло множество господ и встречали ме-
ня как большого и надобного человека; потом, сделав мне
с некоторым подобострастием дружеское приветствие,
повели в покои, которые убраны были весьма великолеп-
но и у которых все двери растворены были настежь.
Когда я чрез оные шел, провождаем встретившими меня
господами, невольники предо мною открывали стоящие
по сторонам жаровни, которые благоухали разными
ароматами; впереди увидел я пребольшую залу и стол, на-
крытый на множество особ, весьма великолепный, как
надобно бы быть царскому браку.
Перешед все покои, как только я переступил чрез
порог в украшенную разными и редкими сокровищами
66
залу, то вдруг огромная музыка перервала мое исступле-
ние, мысли мои начали касаться настоящему пути, окаме-
ненное сердце начало смягчаться, и некоторое побужде-
ние приводило его в радость, предшествующая глазам
моим смерть скрылась от моего взора. В сем великолеп-
ном зале собрание было небольшое и показалось мне при-
ятельскою беседою; всякий подходил и поздравлял меня
с получением от кесаря милости, чему я весьма удивлялся
и не знал, что отвечать на их приветствия.
Потам, когда уже все поздравили, начальник темнич-
ной стражи просил, чтобы я за ним последовал. Мы при-
шли в богато убранную спальню, где изготовлено было
для меня множество великолепного платья; он спраши-
вал, которое я хочу теперь надеть, они все к моим услу-
гам. Прежде всего просил я рассказать мое превращение,
которое въяве смущало мои мысли.
— Государь мой! — отвечал он мне. — Ты скоро все уз-
наешь: первый министр теперь в твоем доме, который
уведомит тебя обо всем.
Услышав от него, что это мой дом, не знал я, что ему
отвечать. Приключение это затворило мои уста, и я поло-
жил молчать до времени; удивление рассеивало мой ра-
зум, и мне представлялось, что беспокойный сон трево-
жил мою природу.
Сняли с меня то платье, в котором должен был я по-
явиться в Плутоново владение, и нарядили в богатое, ко-
торое предзнаменовало, что жизнь моя опять возвращает-
ся. Когда же изумление начало отступать от меня поне-
многу, тогда, несколько ободрясь, вышел я опять в залу;
в оной приняли меня с еще большим почтением, и сели
мы все за стол. Министр сидел начальною особою, а я по
правую у него руку. Прочие сидели по достоинствам.
Всех, сколько тут ни было, сердца и лица наполнены
были радостию; очень мало продолжалося между нами
молчание.
Министр начал мне говорить таким образом, что слу-
шали и все:
— Приятель мой Славурон! Желаю, чтоб ты не счел
слова мои лестию, обыкновенною всем придворным лю-
дям, которых уверения не согласуются с сердцем; мое при-
знание истинно и непорочно, я хочу объяснить о тебе
мое мнение; знаю опять и то, что хвалить персонально —
знак посмеяния или нечувствительно язвительной лести,
но то должно быть из уст развратного человека, а мое
сердце и язык к тому не обыкли. Беспримерная твоя доб-
67
родетель и поступки, о которых известен я и весь город,
толикое произвели во мне почтение, что я почитаю себя
неудобным сделать тебе за них воздаяние. Я здесь пер-
вый министр и сенатор, следственно, должность моя уве-
домляться о разумных и добродетельных людях, предста-
тельствовать о них кесарю и возводить на приличную им
степень. Я сделал то и с тобою; только не знаю, не пока-
жется ль тебе сие ненадобным. Ты здесь чужестранец;
хотя мы и живем теперь в несогласии со славянами, од-
нако с тобою поступить мы не намерены так, как с не-
вольником, в доказательство чего представляю я это.
Он вынул из кармана бумагу, подал ее своему секре-
тарю и приказал ему читать. Это был именной указ сле-
дующего содержания:
«Милостию и произволением богов мы, кесарь, обла-
датель Греции и повелитель многия окрестныя земли и
неисчетных островов, усмотря отменную и беспорочную
жизнь иноплеменника Славурона, жалуем в наши тело-
хранители сотником. Царское слово ненарушимо, и пре-
будет вечно достоин и почтен Славурон от моих поддан-
ных. Повелеваю кесарь Ал.».
Как скоро окончал секретарь, министр взял у него
указ и отдал мне, потом все начали меня поздравлять,
и тут я узнал действительно, что жизнь моя перемени-
лась. Наполнившись великою радостию, бросился я к но-
гам сенатора и благодарил его, сколько восхищенные
мысли позволили моему языку. Потом началось пирова-
ние, которого я здесь объяснять не буду; возьми в при-
мер веселых и несколько упившихся людей, но людей
благородных и приятелей, то они будут примером нашей
беседе. Во все это время слушал я новые от министра
обещания. Когда же настало время успокоиться, тогда
сенатор и все с ним бывшие из дому моего уехали, и я
остался в оном с моими служителями, которые мне опре-
делены были не знаю от кого и служили мне с великим
усердием.
Когда я был при смерти, то и тогда не выходила из
памяти моей Филомена. Проснувшись поутру, рассуждал
я о сенаторе и очень много погрешал моим мнением про-
тив его добродетели; я думал, что он тот, который истре-
бил отца ее и по просьбе своей дочери сделал меня
счастливым. Когда я рассуждал о сем, то прислал министр
за мною, чтобы я поехал с ним во дворец. Одевшись очень
поспешно, пошел к нему, и поехали мы в царский дом.
Кесарь принял меня весьма благосклонно и поздравил
68
сам в новом моем чине. Приглашен я был к столу кесаре
ву и в немногих особах обедал с ним вместе. Во время
нашего обеда государь не говорил ни с кем больше, как
со мною; я ему понравился столь много, что приказал
он мне жить во дворце.
Очень в короткое время сделался я у него в великой
милости и получил высокую степень. Когда государь наи-
меновал меня своим другом, тогда я сделан был воена-
чальником и имел столько счастия в сем случае, что лю-
бимцы государевы, которые были прежде меня и после,
не имели такого успеха. Впрочем, при всем моем благопо-
лучии сердце мое не находило прямого увеселения, стра-
дая о кончине моей любовницы. В одно время, желая о
том действительно выспросить, позвал я секретаря моего
в кабинет и требовал от него, чтобы он рассказал мне
свержение любимца царского первого министра, но он
отвечал мне:
— Государь! Сколько я помнить могу и сколько слы-
шал и знаю всех министров, то в Константинополе такого
приключения не бывало.
— Так это неправда? — вскричал я с восхищением.—
Министры все здравствуют и ни с одним никакого несча-
стья не было?
— Справедливо, — отвечал мне секретарь.
Тут мысли мои совсем переменились, и отчаянная лю-
бовь встретилась с великою надеждою. С этих пор я стал
больше задумчив, беспокоен, ничто уже не могло увесе-
лить меня, и я старался быть всегда уединенным.
Некогда, прохаживаясь в придворном саду, встретился
я с одним человеком, который подал мне письмо следую-
щего содержания:
«Несчастная Филомена благополучному Славурону
желает здравия.
Я нахожусь теперь в сем городе и просила бы тебя,
чтоб ты меня посетил, ежели еще остатки твоей ко мне
любви тебе оное дозволят; но бедное мое состояние и
порочная жизнь принуждают меня, чтобы я стыдилась мо-
его неистовства. Прости навеки».
Как скоро я взглянул в письмо и увидел имя Филоме-
ны, бросился облобызать подателя письма, равно как буд-
то бы ту, которая его писала. Прочитав его поспешно,
просил я с нетерпением служителя, чтобы он проводил
меня к ней. Служитель извинялся предо мною и пред-
ставлял, что мне в тот дом войти не можно без повреж-
дения моей чести, ибо, говорил он, живет она в вольном
Доме. 69
Я всюду следую моей страсти и ничего не опаса-
юсь,— говорил я ему. — Проводи меня!
Привел он меня в самое бедное и последнее жилище,
которое определено было для сраму и бесчестия. Как
только я вошел в него, то кровь моя замерзла; бедность
и нечестие моей любовницы представились мне во всей
своей славе. Потом сел я в размышлении и приказал при-
вести ее к себе, но посланный объявил, что она показать-
ся мне не хочет, причиною чему стыд ее и раскаяние; од-
нако по долгом сопротивлении вошла она ко мне.
Премилосердые боги! В каком состоянии я ее увидел!
Платье ее состояло из шерстяного и худого рубища. Вме-
сто того чтоб мне обрадоваться, облился я слезами и,
сколько возможно, оплакивал ее состояние, потом, осво-
бодясь несколько от великой моей горести, начал уверять
ее неистребленною моею любовию.
— Бедность твоя продолжалась, — говорил я ей,—
по этот час, если еще остались в тебе хотя малые знаки
ко мне горячности, то забудь ее и будь со мною вместе
благополучна: оставь это жилище и перейди в другое,
которое я тебе назначу. Ты несчастлива тем, что жила
в таком состоянии, а я еще более тебя несчастлив, что
имею злополучный случай видеть тебя в оном.
— Никак, — говорила она, — я недостойна того; я не
для того желала тебя видеть, чтобы ты вознамерился пе-
ременить мое состояние; жизнь моя порочна, и исправле-
ния твои теперь уже не годятся; а желала я видеть тебя
для того, чтоб, представясь в таком неистовом состоянии,
омерзеть пред тобою и истребить слабые остатки твоей
ко мне любви. Ты не старайся исправлять меня: я опре-
делила себя бесчестию, что может и тебе приключиться
то же.
— Я все забываю, — говорил я ей, — и желаю видеть
тебя со мною.
— Я никак на то не соглашусь, и не старайся,— ска-
зала она.
Ты поверить не можешь, Силослав, сколько стоило
мне уговорить ее. Наконец я сказал, что все презираю
и желаю быть с нею вместе. Выслушав сие, бросилась она
лобызать меня и в великом восхищении говорила:
— Теперь терпение и сомнение мое кончилось, воз-
любленный Славурон! Я столько достойна быть твоею,
сколько ты мне верен. Я приношу тебе в дар сердце, на-
полненное непорочностию, я верна тебе, и ничто не мо-
жет привести меня на другие мысли. Не сожалей о моей
70
бедности: я столь богата, что можно только вообразить,
а не иметь. Я в сем доме не за тем, чтоб подражать в нем
живуирям, а предприяла еще испытать тебя; ты верен
мне, того я и желала. Боги для меня милостивы, и я полу-
чаю тебя такого, которого оставляла на время для изведы-
вания, однако я расскажу обо всем пространно у себя в
доме; подожди несколько меня, я переоденусь в свое и
приличное роду моему платье.
Потом она оставила меня и вскоре пришла одетою
великолепно; итак, сели мы в карету и приехали на двор
первого того министра, которого старанием и милостию
получил я сие достоинство.
— Вот дом моего отца, — говорила она мне, когда мы
въезжали в ворота. Сколько я этому дивился, мне кажет-
ся, и без описания всякому вообразить возможно. Потом
вошли мы на крыльцо и в покои; в то время хозяина не
было дома, и встретили нас ее родная сестра и Вестона.
Сестра ее была та девица, которая приходила ко мне в
темницу искать моей склонности. Непонятное приключе-
ние! Я желал с нетерпеливостию о сем уведомиться, одна-
ко просили меня, чтоб я несколько потерпел, а потом же-
лание мое будет удовольствовано. Ожидая их родителя,
препроводили мы время во взаимных приветствиях, и сие
свидание столько приключило мне радости, что я почитал
благополучие мое беспримерным; восхищение и надежда
овладели моим сердцем и наполнили желанием.
Когда настал вечер и время подходило уже к ужину, то-
гда объявили нам, что хозяин с государем дожидаются нас в
своих покоях; мы немедля пошли все трое к нему. Как
скоро вошли в ту комнату, где они находились, то кесарь,
взглянув на меня с великим восторгом, говорил мне:
— Друг мой Славурон! Тебя я вижу в сем доме; ко-
нечно, благополучный этот день хочет увенчать твою доб-
родетель. Скажи мне, сколь ты теперь весел? Благопо-
лучие твое совершается; я знал всю вашу тайну и почи-
таю ее некоторым провидением богов, тебя счастливым, а
Филомену благополучною; ты должен теперь оставить
все твои беспокойства: прямое счастие тебя находит, будь
весел и раздели радость твою со мною.
После сих слов благодарил я его от всей цоей искрен-
ности. Потом пошли мы за стол, за которым ужинали все
приятели, все друзья — и так, как будто бы родились из
одной утробы. Я никогда не видывал столь веселым
государя, как в это время; он, как мне казалось, забавлял-
ся и тем, что бы в другое время могло привести его на
гнев, чего, однако, тут не было. 71
В половине нашего ужина, или к окончанию оного,
говорил он мне:
— Славурон! Мне кажется, ты не имеешь причины
сомневаться в моей к тебе искренности; я тебе друг, но
друг еще такой, который, несмотря на свой высокий сан,
почитаюсь меньшим пред тобою; я ищу твоей дружбы,
много раз старался доказать тебе мою приязнь, но не
имел еще такого случая, который бы открыл тебе мое
сердце; теперешнее приключение довольно и предоволь-
но к тому.— Потом, оборотясь к Неону (так назывался
первый министр) и к Филомене: — С позволения ваше-
го,— говорил он им, — начну я сказывать приключения
ваши и мои.
Неон, встав со стула, говорил:
— Великий государь! Ежели ты принимаешь на себя
этот труд, то мы не только что на сие соглашаемся, но и с
превеликою радостию слушать будем.
— Мой друг Славурон! — оборотяся ко мне, продол-
жал государь.— Ни один человек врожденных в нас стра-
стей удержать не может и должен им следовать; я люблю
Филомену и, может быть, равно, как и ты, ею пленился;
но судьба и ее сердце противятся моему желанию. Я при-
лагал все старания, какие только представила глазам моим
страстная любовь, но все они были без успеха. Чем боль-
ше я старался склонять ее, тем больше чувствовала она
ко мне отвращение. Признаюсь, что я столь был слаб
в моей страсти, что ни в одну минуту не мог успокоиться;
страстное мое сердце не позволяло никогда иметь мыс-
лям моим другого воображения, как только обитала в них
Филомена. Наконец, по долгом мучении и когда уже нача-
ло рассуждение колебать мою любовь, тогда предприял
я известиться от Филомены, кому она отдала свое сердце.
Она мне объявила, что обладает им чужестранец Славу-
рон. В то время безрассудная любовь советовала мне ве-
личаться моим саном; я представлял ей, что я государь,
а ты человек бедный, но после увидел, что в страсти этой
пышное имя царь столько же велико, сколько и простой
гражданин. Она не скрывала уже от меня ничего и уве-
домила меня, что происходило у вас в увеселительном
доме, как она воздержала тебя от твоего отчаяния, каким
образом с тобою рассталась и что уже ты находишься те-
перь в темнице. С сих пор сделался я участником вашей
тайны и предприял осудить тебя на смерть, чтоб тем по-
колебать твою верность к Филомене и после полу-
чить ее сердце. В сей для тебя крайности просил я
72
ее сестру, чтобы она искушала тебя. Все было произведе-
но в действо и шло изрядным порядком, но, впрочем, не
имело никакого успеха. Ты отвечал с презрением на лю-
бовь новой твоей благодетельницы, клялся верностию к
Филомене, несмотря на то что объявляли тебе, что она
уже мертвая; ты хотел принести ей и в царство мертвых
верное сердце, шел без робости на смерть и еще желал
скорее, нежели тебе назначено было. Все это мучило ме-
ня несказанно; самолюбие мое и сан мой советовали мне
умертвить тебя тайно; я признаюсь в моей слабости; но
воля богов и врожденное во мне сожаление преодолели
такое варварство. Потребно мне было укрепляться, чтоб
не опорочить себя; начал наполняться я великодушием,
хотя и был к тому неудобен. Силы меня покидали, однако
казался я бодр и спокоен, и ныне столь превозмог себя,
что желаю совокупить вас браком, чем докажу» Славурон,
что я тебе друг. Неон на это согласен, и мы уже с ним
условились.
После сих слов я и Филомена бросились к ногам кеса-
ря и Неона, благодарили их, ожидая своего благополучия,
В один час все было расположено, и назначен день, в ко-
торый предстать нам в храме. Все наконец разъехались, а
я выпросил позволение как у государя, так и у Неона,
остаться еще несколько тут, чтоб больше насладиться мне
от Филомены желанным известием; также и она не мень-
шее имела желание уведомить меня обо всем. Итак, когда
остались мы двое, то говорила она мне следующее:
— Теперь я столь в тебе уверена, что увериться
больше не можно, и с охотою отдаюсь во власть твою;
мне казалось весьма страшно поверить себя мужчине, ве-
дая, сколь некоторые из вас ветрены и непостоянны.
Они предпринимают все очень скоро, но еще скорее того
отстают от своего предприятия, а ты не из того числа,
я тебе верю. При первом моем свидании предприяла я
изведать, верен ли ты. И так выдумала эту хитрость, ска-
заться тебе другим именем, и после объявить несчастие
моему отцу под прямым моим именем, чтоб вероятнее
тебе показалось. После, когда уже ты был в темнице
осужден на смерть и не колебался в твоей верности, тогда
я торжествовала над всеми, которым мужчины изменяют.
После того просьбою моею родитель мой принял о тебе
стараться и возвел тебя на высокую степень. Тут еще
страстное мое сердце тому не верило. Я думала, что такое
великое достоинство и богатство может истребить меня
из твоей памяти; итак, предприяла я принять на себя
73
неприличное имя и бедное платье и тем тебя изведать, не
возгордишься ли ты предо мною. Однако милостию бо-
гов, и больше снисходительной Афродиты, все по моему
желанию сделалось. Ну! теперь уже довольно мы говори-
ли о прошедшей нашей жизни, станем помышлять о буду-
щем.
И так рассуждали мы о наступающей нашей жизни
прилично страстным любовникам, располагали ее по на-
шему желанию, или, лучше, играли веселыми воображе-
ниями, и, наконец, расстались.
Неон и государь как возможно спешили, чтоб соче-
тать нас браком и для того всякий день были с нами вме-
сте и делали приуготовление; наконец настал тот день,
и мы пошли1 в храм с великою и торжественною церемо-
ниею. Свадьба наша не меньше была царской. Сколько
радовался государь, но вдвое еще его подданные, ибо
имел я счастие, получа великое достоинство, понравиться
народу.
Когда окончились брачные обряды, то первосвященник
Венерин в присутствии всего народа прорек мне соизво-
ление богов, что в день моего брака зачнется у меня сын.
Услышав сие, упал я на землю пред богинею, благодарил
ее и просил от сокрушенного сердца, чтоб после такого
великого моего благополучия не претерпеть бы мне какой
беды. Сердце мое мне предвещало, однако радость затме-
вала его предвещание.
По окончании всего в брачных одеждах и в венках
повели нас в царские покои, где все торжество соверша-
лось. Оно продолжалось не менее как целый месяц, в ко-
торое время не только что двор праздновал, но и весь го-
род находился в неописанном увеселении; а в каком я
был восторге, то и в самое время изъяснить бы мне его
было невозможно. Все мои несчастия кончились в одну
минуту; я их позабыл и исполнился всем тем, что можно
вообразить изрядного. Филомена, божественное мне имя,
я теперь без сердечного движения вспомнить его не могу,
приветствиями и ласканиями, сродными нежному жен-
скому полу, умножала беспредельную мою к себе любовь.
Столь благополучие мое было велико, что когда раз-
мышлял я о нем один, то казалось оно мне страшным, и
после уже узнал действительно, что кто чрезвычайно бла-
1 Славонский идолопоклонный закон позволял им входить в чужие
храмы и приносить всякую жертву, лишь бы тот кумир имел приличную
жертве должность.
74
гополучен, тот скоро потом бывает и чрезвычайно не
счастлив.
Время текло очень скоро, и я почти совсем не видал,
как кончилось бремя Филомены. Родился мне сын, кото-
рый был плодом беспримерной нашей любви, божеского
снисхождения и началом моего несчастия.— При сем слове
Славурон вздохнул с великою прискорбностию и со сле-
зами начал продолжать свои приключения:— Филомена
любила его чрезвычайно и для того не хотела отдать в
руки нянькам и предприяла воздоить своею грудью, ни-
когда не спускала его с рук и клала с собой на одной
постеле.
Может быть, определено было судьбою, чтоб начина
лося мое несчастие. Некогда поутру, когда она просну
лась, то не нашла подле себя своего сына, и после, как
уведомилась ото всех домашних, что они не ведают о нем,
тогда начала она неутешно рваться. Вопль ее услышал
я в моих покоях, который тотчас встревожил душу мою
и сердце; я с нетер пели во стию поспешил к ней и, как обо
всем уведомился, то пришел в несказанное отчаяние, не-
обыкновенный и нечаянный такой случай встревожил
мою природу.
Скоро узнал об этом государь и весь двор; жена моя
должна была подвергнуться духовному суду за то, что
успала младенца. Жрецы определили ей три ночи в Плу-
тоновом храме, чтобы тем умилостивить богов и получить
прощение себе, а младенцу избавление от муки.
Довольное время в ожидании сего исполнения1 позво-
лило родиться еще у меня дочери наместо потерянного
сына. Рождение ее несколько уменьшило моей печали, од-
нако смущение меня не оставляло; пробыть Филомене од-
ной целые три ночи в ужасном Плутоновом храме, каза-
лось мне, для женщины было невозможно.
Наконец пришло то время и настал назначенный день;
должен я был стараться наполнить ее бесстрашием; итак,
целый день не выходил из ее покоя и укреплял сколько
мне возможно было. Уже приближился и вечер; перво-
священник и два жреца посетили мой дом и повели Фи-
ломену в храм Плутонов; учредя над нею все обряды,
велели мне выйти вон и сами вышли, заперли двери, у
которых поставлена была от меня стража; всю ночь на-
ходился я в великом беспокойствии; домашняя жертва
1 В то время было узаконение у греков, что женщина после бремени
не прежде очищалась, как через три года, и не входила прежде в храм.
75
у меня не угасала, я просил охранителей домов и нашего
здравия, чтоб не приключилось чего-нибудь страшного с
Филоменою. Насилу мог я дождаться утра, и когда ее уви-
дел несмущенною, то несказанно обрадовался. Я желал
нетерпеливо знать, не случилось ли ей какого-нибудь во-
ображения. Она мне начала сказывать так:
— Вчера, когда настало время идти мне в храм, то я,
забыв все твои наставления, очень много опасалась. Пер-
восвященник поставил меня пред завешенною каплицею
и окружил на полу мелом, потом, прочитав принадлежа-
щие к тому молитвы, оставил меня, и вышли вы все вон.
Напал на меня превеликий ужас, и я думала, что невоз-
можно мне будет перенести его чрез целую ночь. Мне
казалось, что весь храм в движении и всё старается меня
устрашить, однако мало-помалу ужас мой начал умень-
шаться, но в самую полночь пришел он на высшую сте-
пень. Завесы каплицы тотчас поднялися к верху, и я уви-
дела стоящего подле Плутона другого бога, которого име-
ни я не знаю. Он был в долгом белом платье, смешанном
с розовым, на голове его был венок из разных и редких
цветов; он приметил, что я испужалась, и для того гово-
рил мне нежным и тихим голосом:
— Прекрасная из всех смертных Филомена! Красота
твоя принудила меня, оставив величество и неописанное
небесное великолепие, сойти на землю и пребыть не-
сколько в сей бедной моей каплице единственно только
для насыщения моего взора несказанными твоими пре-
лестями; ты видишь пред собою Плутона, присутствую-
щего на небеси и во аде бога. Я тот, которому ты должна
отвечать за твоего сына; он был в моем владении, но с
тех пор, когда обратил я глаза мои на прекрасный твой
образ, то отослан он в Зевесово владение в поля Елисей-
ские; ты не должна просить о прощении такого бога, ко-
торый сам просит тебя о твоем снисхождении. Со всею
моею славою почту я себя несчастным, когда не буду
иметь участия в твоем сердце.
Потом приближился ко мне и говорил все то, что мо-
жет страстный и разумный любовник, ласкал меня и цело-
вал мои руки.
— Тронись, прекрасная, — говорил он мне, — и почув-
ствуй в сердце твоем хотя малую ко мне приязнь; я бес-
смертен, но красота твоя, уничтожая сие достоинство,
сделала меня страстным.
Всю ночь препроводил он в таких приветствиях; на-
конец, когда увидел, что начало уже рассветать, то уко-
76
рял он Аврору как богиню, господствующую над началом
дня, для чего прекращает она его удовольствие, не полу-
чив еще и малейшего начала предприятию; ибо не видел
он от меня никакой себе ласки и не прежде меня оставил,
как ты пришел ко храму и начал отпирать двери. Услы-
шав стук, выскочил он поспешно, поцеловал у меня руку
и ушел в каплицу, которой завесы немедленно опусти-
лись.
Потом спрашивала она у меня:
— Что ты думаешь о таком привидении? Мне кажется,
что это был не бог, а какой-нибудь злой дух, который из
обыкновенной к нам ненависти старался искусить меня.
— Бесконечно, — отвечал я ей,—и ты всеми силами
должна стараться укреплять себя: погибель твоя тотчас
последует, ежели ты вознамеришься с ним разговаривать.
Много уже случалось, как ты, я думаю, и сама слышала,
что женщины, преступающие в сем случае жреческие по-
веления, лишались жизни.
Настала другая ночь; я проводил ее в храм и опасался
так, как и в прошедшей. Признаюсь, что такое привиде-
ние смущало меня очень, и для того ранее вчерашнего
поспешил в храм. Тут уведомился я от нее, что Плутон
показался ей уже без бороды, в щегольском и обыкновен-
ном платье и что он столь был дерзостен, что она на-
силу могла от него избавиться. Приключение это встрево-
жило меня, и я не хотел иметь соперником ни самого
главного греческого бога Дия, не только Плутона. Греки
закон свой наблюдают очень крепко, и что ежели бы
жена моя не пошла третию ночь в храм, то непременно
сожгли бы ее жрецы, в чем уже и государь не волен;
итак, избежать от того никоим образом было невозможно.
Я пошел к первосвященнику, чтоб открыть ему такое
приключение, хотя Плутон и накрепко заказал Филомене,
чтоб никому о том не сказывать, однако первосвященника
не мог я увидеть. Сказано, что он чрез полгода появится
людям, а в в то время будет производить некоторые та-
инственные жертвы для испрошения милости от богов на-
роду. Предприял я будущую ночь быть в храме, а как
бы это сделать, то этого я не знал и для того послал за
жрецом, которого надеялся склонить к тому деньгами,
в чем и не обманулся; за некоторое число обещал он мне
сделать сию услугу.
— После вечерней молитвы проведу я тебя, — говорил
он мне,— в потаенное место и там поставлю.
Когда же настало время, то уведомил я об этом Фило-
77
мену, и жрец меня отвел на назначенное место. Когда
храм заперли, то я не выходил к Филомене и дожидался
полуночи. Во время оной появился бог в каплице; он, по-
дошед к Филомене, склонял ее ласкою. Но после, когда
увидел, что она не соглашается, хотел принудить ее си-
лою. Я не мог того снести и в отчаянии моем дерзнул
против бога: предприял лучше лишиться жизни, нежели
чтоб сделалось в глазах моих такое мне бесчестие.
Как только я подбежал к нему, обнажил мою саблю и
одним замахом перенес пополам влюбленного бога, объ-
ял меня страх, и я не только что не мог укреплять
Филомену, но едва и сам не преселился тогда в царство
мертвых. Я боялся божеского мщения и размышлял сам
в себе, возможно ли, чтобы мог я умертвить бессмерт-
ного.
В сем страхе и размышлении прошла уже вся ночь; по-
утру, вошед в храм, жрецы увидели оный обагрен кро-
вию и меня, стоящего вместе с Филоменою, удивились
такому случаю и тотчас побежали уведомить первосвя-
щенника. Они его искали очень долго, однако то было
напрасно; я его нашел скорее всех, для того что он ле-
жал подле моих ног; и наконец, как узнали это все, сде-
лалось при дворе и в городе несказанная тревога; нигде
ни о чем больше не говорили, как судили первосвященни-
ка и меня; иной старался оправдать меня, а другие против
воли обвиняли, и не прежде умолкло дурное это эхо, как
духовный и гражданский суд определили первосвященни-
ку и мне наказание. Просьбы и воля государева тому не
помогли, что было мне назначено; итак, в определенный
день при собрании народа на публичной площади про-
возглашатель читал наше определение, которое было сле-
дующего содержания:
— Первоначальные жрецы, государь, сенат и народ
двух степеней, выслушав дело бывшего недостойного пер-
восвященника и Славурона, определяем первого сжечь и
прах его рассеять по ветру за то, что он, влюбяся в Фи-
ломену и не имея способа к открытию своей страсти, при-
казал украсть у Славурона младенца. Во время стояния
ее в храме принял на себя образ Плутона, обрил бороду
и хотел получить ее склонность ласкою, а наконец и си-
лою. Второго, как иноплеменника, за осквернение кровию
божеского храма, выслать вон из Греции, не учиня ему
никакого озлобления, наблюдая долг странноприимства;
а ту Славуронову рабу, которая украла у Филомены мла-
денца и отдала его иностранцам, приехавшим сюда на
78
корабле, уморить в пепельной храмине1, что и подтвер-
ждаем.
По прочтении сего сожгли тело первосвященниково и
повели также рабу мою на смерть, а мне положено было
сроку месяц, и по окончании оного чтобы не быть мне в
Греции. Я не сожалел, что оставлю Константинополь, но
болезновал о том, что должен расстаться с государем,
который много меня жаловал; однако он переменил мое
соболезнование в печаль другого рода. В тот срок, в кото-
рый я собирался в свое отечество, он преставился. После
его смерти двор совсем переменился, и не для чего мне
было тут остаться, хотя б меня и удерживали. Вступил
после его на престол сын его родной, которого мне редко
и видеть случалось за частым отсутствием из города;
итак, сожалел я только о государе, а из Греции с великой
радостию ехал.
Постившись с Неоном, когда уже было все готово,
отправилися мы в путь; в оном находились не меньше ме-
сяца. Филомена, оставив свое отечество, несколько об
оном тосковала, однако моими разговорами и всякою но-
востию, встречающейся ее глазам, истребляла помалу свою
печаль.
Наконец прибыли мы в Рус; с неделю времени ста-
рался я сыскивать мою родню, которых всех находил бед-
ными, исправлял их состояние, старался познакомливать-
ся с другими, препоручал себя в их милость, некоторых
принимал сам и тем старался заслужить славу моему име-
ни. Хотя я и должен был поехать ко двору, однако без
позволения сделать того не хотел, а получив оное, немед-
ленно начал собираться и, выбрав удобный к тому день,
поехал.
Государь руский принял меня так, как военачальни-
ка, и, рассмотрев препоручение от константинопольского
двора, пожаловал меня и у себя тем же названием. Я имел
и тут счастие, чтоб понравиться государю и народу; и так
препроводил с лишком десять лет во всяком спокойствии.
На пятнадцатом году пребывания моего в своем отече-
стве посетило меня самое величайшее несчастие: Фило-
мена занемогла и в скором времени преставилась. Сколь
этот удар был мне чувствителен, то, вообразя любовь
мою, можешь представить и его. С сего времени жизнь
моя сделалась превратною, и я уже не находил в ней уве-
1 Храмина сия наполнена была пеплом, и когда впускали туда осуж-
денного, то поднимали великую пыль мехами, которые проведены были
под стеною, отчего он, задохнувшись, умирал.
79
селения. Целые два года мучился кончиною любезной
моей супруги; она всегда жила в моих мыслях, и самый
сон не мог укрыть ее от моего воображения.
За этим последовало мне другое несчастие, которое
нимало не уступало первому. Пришел в Рус молодой
человек, называемый Осан. Жрецы как скоро о нем про-
ведали, то тотчас и взяли его на свое содержание, для
того что он ничего не имел. Человек этот был весьма чуд-
ной; то жрецы, уведомив о нем князя, представили Осана
оному, где и я тогда находился. Он, пришедши пред го-
сударя, говорил ему так:
— Доволен ли ты своим состоянием? Ежели доволен,
то желаю тебе здравствовать, а ежели еще чего-нибудь
тебе недостает, так желаю тебе умереть скорее, для того
что завистливые люди сами себе и другим мучители.
Государь весьма удивился такому приветствию и спра-
шивал его, откуда он и из какого города.
— Городов проехал я очень много, — отвечал он госу-
дарю,—только в котором родился, этого не знаю; жил в
таком, где очень мало земли и вся окружена она водою;
растут на ней деревья и живут звери, где и я также жил
с ними вместе. Некогда подъехали к этому месту люди
и меня увезли с собою. Судно то, на котором мы ехали,
разбило, и после я увидел себя лежащего на берегу; итак,
вставши, пошел искать таких же людей, какие меня увез-
ли с острова. Был во многих городах, однако, не разумея
того, что те люди говорят, не хотел там остаться, и здесь
нашел я таких, которых разумею, и для того не пойду уже
никуда больше и стану здесь жить. Конечно, тот человек
был из вашего города, — продолжал он, — которому отдан
я был на корабле под смотрение и который выучил меня
говорить и всему тому, что я теперь знаю.
Государь желал от него больше уведомиться, однако
не мог, ибо он и сам ничего не ведал больше. По приказу
Князеву оставили его жить во дворце. Осан имел привыч-
ку днем спать, а ночью ходить; ел, не дожидаясь поло-
женного между нами времени и всегда, когда ему захо-
чется.
Некогда случилось ему войти в Перунов храм и уви-
деть там людей, приносящих жертву, к которым он подо-
шед, спросил, что это такое они делают. И как уведомил-
ся обо всем, то во всю мочь захохотал и сказал им, что
они глупы, что отдают божескую честь нечувствительно-
му болвану. Жрецы тотчас вывели его из храма и после
просили государя, чтобы не впускать его ни в какое ка-
80
пище. Государь, выключая сего, веселился его незнанием
и предприял некогда в торжественный день пригласить
всех женщин и девиц к своему столу, чтоб тут не было ни
единого другого мужчины, а только он и Осан; надобно
было ему увидеть, каким образом будет обходиться
Осан с женщинами и как он их примет.
День тот настал, и все знатные женщины собрались
ко двору. Государь вышел к ним в собрание и вывел с
собою Осана. Он смотрел на них с великим удивлением
и говорил государю, что он им очень доволен, что пока-
зал ему столько прекрасных женщин, говорил со всякою
очень ласково, только без всякого ласкательства. Нако-
нец сели они за стол, и дочери моей случилось сидеть
подле Осана. Государь над ним издевался, также и все
гости. С начала обеда говорили ему, чтобы он с ними раз-
говаривал, на что Осан отвечал им, что время еще будет.
После, когда уже он накушался, то говорил государю:
— Я слышал, что ты здесь господин да еще какой-то
государь, так, пожалуй, отдай мне эту девушку, ежели она
тебе не надобна, я ее очень полюбил, а она мне кажется
лучше всех, сколько здесь ни есть женщин.
Это была моя дочь.
— Так тебе она понравилась? — спрашивал его госу-
дарь.
— Очень, — отвечал Осан, — мне еще ничего в жизни
моей приятнее ее не казалось.
Потом говорил он дочери моей:
— Позволь, красавица, поцеловать себя!
— Это дурно, — сказал ему государь, — при людях это-
го сделать не можно.
— При людях не можно,—говорил он,—так пойдем,
красавица, в другую комнату, чтоб люди не видали.
— А это еще и дурнее того, — сказал ему, рассмеяв-
шись, государь.
— Как же это? — вскричал с великим негодованием
Осан. — Когда дурно целовать при людях, то это кажется
дурнее, чтоб сидеть вместе с женщинами.
— Это делает обыкновение,— говорил государь.
— Для чего же вы не сделаете обыкновения, чтоб це-
ловать при людях женщин? — отвечал он.
— Оно есть,—сказал государь,—да надобно ему на-
учиться.
Осан как скоро услышал, то неотступно привязался
к государю, чтоб он научил его такому искусству.
После уже, когда государь откланялся всем и должен-
81
ствовали они ехать домой, тогда любовник ухватил дочь
мою за руку и просил государя, чтоб он оставил ее у се-
бя; однако просьба его была напрасна, и он хотя с вели-
ким нехотением, однако должен был с нею расстаться.
Разнеслось по городу эхо, и все женщины выхваляли ра-
зум и лицо Осаново; всякая старалась ему понравиться,
но дочь моя, к моему несчастию, затворила всем им путь
в добродетельное и непорочное Осаново сердце. Он
очень часто приставал к государю и просил его, чтобы он
позволил видеться ему с моею дочерью; однако страстная
любовь и пылкий его разум, представив обыкновение
пред его глаза, дали ему знать, что должен он произвести
намерение свое тайно. Он столь сделался в сем случае
умен и сведущ, что ни государь, ни я, ниже весь двор не
могли приметить, каким образом скрыл он свое желание
и показался нам, как будто бы совсем не было в сердце
его никакой страсти. Часто ему о том шутя заговарива-
ли, но только он извинялся так, что ни самое малое по-
дозрение не могло быть смешено с его словами. Я ра-
довался, что избавился от такого человека, который ка-
зался мне несносным, но радость моя недолго продолжа-
лась.
Некогда, очень поздно прохаживаясь в моем саду,
услышал я тихое эхо в беседке, к которой я подходил.
Подошедши к ней осторожно, начал слушать разговоры,
которых хотя начала и не застал, однако конец оных пока-
зал мне ясно, что дочь моя любовница Осанова. Они сидели
оба вместе и изъяснялись друг другу. Овладел мною гнев, и
я хотел очень строго разрушить их веселие, но рассуждение
мое мне воспрепятствовало и принудило употребить осто-
рожность. Однако в будущую ночь определил я разру-
шить их веселие; итак, старался примечать, когда они при-
дут в свое сборище.
Наконец, когда уже довольно смерклось, тогда я, стоя
в темной аллее, увидел Осана, что он вошел в ту беседку.
Очень в короткое время вошла туда и дочь моя. Я возна-
мерился, к несчастию моему, лишить его жизни, и, может
быть, уже боги нарочно сделали меня свирепым, чтоб ока-
зать надо мною, сколько человек может быть злополучен.
Обнажив мою саблю, в великой запалчивости вбежал
туда, но сколько ж я удивился, когда их не нашел; овла-
дела мною пущая ярость, и я начал искать, нет ли где по-
таенного хода. Нашед его, о котором прежде не ведал,
немедленно туда опустился. Они услышали и искали убе-
жища, но от ярости моей укрыться не могли. Я поразил
82
Осана, и он при конце своей жизни выговорил в отчая-
нии сии слова:
— Прости, мать моя Филомена, которую я только од-
ну знаю!
Услышав имя Филомены, я вздрогнул; рука моя опус-
тилась, и выпала из нее сабля. Я спрашивал его о причи-
не, но он уже мне отвечать не мог. Прежде нежели при-
несли туда огонь, Осан скончался. Раскаяние мое и сер-
дечное чувство устремили глаза мои на него; и я хотя и
не думал, однако начал находить в нем возлюбленного и
потерянного моего сына. Немилосердые боги! Можно
ли еще больше наказать человека? Действительно я пора-
зил того, которого родил. На груди нашли у него доска-
нец1 с именем матери его и с его собственным. В сем слу-
чае сделалась во мне великая перемена: разум мой не-
сколько помешался, и приключился некоторый вред мо-
ему здоровию. Сколь я ни великодушен был, однако ов-
ладела мною слабость. С сих пор отворилися пути слезам
из глаз моих, и я не осушал уже оных, подобно как жен-
щина, всегда задумывался и терял настоящий путь мыс-
лей.
Несчастия мои следовали друг за другом по порядку,
и чем далее, тем свирепее. Ожесточилися на меня боги
и случаи. Едва только я успел похоронить моего сына,
объявили мне, что дочь моя выбросилась в окно и нахо-
дится уже при смерти. Когда я услышал это, оставили ме-
ня мои силы, и я не мог подвигнуться с места; служители
мои принесли меня почти нечувствительного в ее комна-
ту. Такого плачевного позорища еще во всю мою жизнь
мне видеть не случалось. Дочь моя лежала бесчувственная
на кровати, образ ее не имел прежнего подобия: какчли-
цо, так руки и груди изрезаны были все стеклами; она
не имела голоса и едва испускала дух.
По долгом времени моего исступления пришед не-
сколько в себя, бросился я подавать дочери моей ненадоб-
ную уже помощь, послал тотчас за врачами, и когда их
привели, то обнадеживал, что одарю их великими сокро-
вищами, ежели возвратят жизнь моей дочери. Они при-
ложили все свое старание и искусство, однако ничто уже
не помогло. Ей определено было судьбою, чтобы она, к
моему несчастию, скончалась; а чтобы пуще еще возму-
тить мои мысли и встревожить сердце, получила на время
1 В древние времена было такое обыкновение, что новорожден-
ным привешивали на шею маленькие досканцы, на которых означалось
имя младенца и его матери.
83
чувство и начала со мною разговаривать. Я просил ее,
чтобы она рассказала причину ее и моего несчастия. Сло-
ва ее показались мне самым чудным воображением, кото-
рое делает помешательство наших мыслей. Она рассказы-
вала мне все то за правду, что мечталось ей в помешатель-
стве разума, и уверяла, что действительно то с нею слу-
чилось. Я не только чтобы верить, но слушать страшился;
итак, начала она мне рассказывать таким образом:
— Осан, любовник мой и брат, никогда не выходит
из моей памяти; кончина его сделала меня совсем неспо-
собною жить на свете. Сегодняшний вечер желала я от-
даться в полную власть моей печали; для того выслала
всех моих прислужниц, села подле того окна, которое
прямо противу гробницы Осановой, облилась слезами и
проклинала жизнь мою и мое несчастие. Очень в короткое
время увидела я Осана: он подъехал к моему окошку и
звал меня с собою. Не мешкая нимало, выбежала я к нему
на улицу и поехала с ним вместе. Он меня вез весьма по
беспокойной дороге. Наконец приехали мы в лес, кото-
рый был столь част, что не было способу сквозь него
проехать, однако Осан, несмотря на это, продолжал свой
путь. Он ехал очень скоро, ветви и сучья хлестали меня
по лицу, чувствовала я от оных великую боль, и так лицо
мое оттого испортилось.
Приехали мы к одному огромному и престрашному
храму, в котором обитают усопшие тени. Двери оного
храма были растворены; по сторонам увидела прикованы
на претолстых железных цепях два скелета ужасной ве-
личины, в белом и долгом одеянии. Когда мы подошли к
ним, то они встали так, как бы делали нам почтение. Хотя
это были и одни кости, однако печаль написана была на
их лицах. В храме сем обитали страх, ужас и темнота;
и я дрожала, когда вошла в него; подле дверей во храме
прикована была тень к столбу, и, как казалось, человек
был этот знатный, злой и завистливый: глаза его напол-
нены были кровию, которая изображала его ярость: он
скрежетал зубами и рвал на себе волосы. Наконец уви-
дела я множество теней в сем храме, иные из них ходили,
другие сидели, но, впрочем, все имели печальные виды.
Мне казалось, что самое это здание произносит ужасный
стон от вопля в нем находящихся.
В сем храме очень было много столбов, и во всяком
находилось по одной тени. Осан привел меня к первому,
отворив двери, показал тень духовной особы; оная стояла
84
подле маленького столика, на котором была с огнем жа-
ровня; правая рука той духовной особы лежала в оной
на огне, и он стоя плакал столь горько, что мне еще
не случалось видеть толикой печали. В другом столбе
стояла жрица, у которой в обеих грудях находилось по
кинжалу, и она столь же были прискорбна, как и пер-
вый, и очень много видела я как подобных сим наказаний,
так и разных образов страшных и неизъяснительных.
Наконец перешли мы этот ужасный храм и выступили
в приятную и прекрасную долину; в ней цветы, источни-
ки и все украшения превосходили искусство человече-
ских рук; на всякой тропинке и во всяком месте находи-
лись блестящие жертвенники, на которых горел неуга-
саемый огонь. Посередине сей долины стоял храм, совсем
первому не подобен, и сделан был из блистательного ме-
талла. Я почти смотреть не могла на него, и казалось, как
будто бы он горел разного цвета огнями. Я понуждала
Осана, чтобы скорее достигнуть нам до того великолепия.
На паперти храма по сторонам дверей стояли две крова-
ти, покрытые черными покрывалами, на одной лежала
прекрасная женщина, а на другой мужчина, не уступаю-
щий ни в чем красоте прежней. У женщины в груди вон-
зен был кинжал, а у мужчины сабля. Неудовольствие их
и прискорбность написаны были и на мертвых их лицах.
Я остановилась и рассматривала их очень долго и с пре-
великим сожалением их оставила.
Вошли мы в храм, которого великолепия и красоты
объяснить я тебе не в силах. Все, что есть редкое и пле-
няющее на свете, составляло его украшение; он не казал-
ся мне, чтоб сделан был человеческими руками, а какое-
нибудь великое божество сооружало сие непонятное зда-
ние. Подле передней стены во храме стояла богиня Лада
на престоле, украшенном разными каменьями и покры-
том багряницею; пред нею находился жертвенник — в
рассуждении храма, он был умерен, но в рассуждейии
его величества вся вселенная не удобна была его вместить
в себя.
Осан принес жертву богине, во время которой просил,
чтобы она соединила с ним меня. На что отвечала богиня,
что завтрашний день прошение его исполнит. Итак, по-
благодарив мы оба ее, вышли из храма на другую сторону
и увидели недалеко весьма высокую и крутую гору, на ко-
торую всходила с превеликим трудом женщина; любо-
пытство понудило меня пойти туда. Мы также с превели-
ким трудом взошли на гору и увидели, что женщина та
85
поливала из маленького ковчежца золотую стрелу, кото-
рая воткнута была в самую вершину горы. Такое видение
показалось мне удивительным; я спросила ее, что она та-
кое делает. На что ответила, облившись слезами:
— Ты видела на паперти подле храма двух молодых
юношей, из которых одна дочь моя родная. Я узнала лю-
бовь их между собой, старалась им препятствовать и на-
конец разлучила, чего снести оба они не могли. Дочь моя
лишила себя жизни; молодой тот юноша, услыша о смер-
ти своей любовницы, прекратил также и свою жизнь. Бо-
гиня, отмщевая мне их смерть, приказала всякую зорю
поливать сию стрелу из находящегося под горою источ-
ника; и когда произрастет этот металл, тогда получу про-
щение, и так пребываю я в сем труде третий уже год.
После, когда мы сошли с горы, то увидела я: подле
одного ручейка спала неописанная красавица, подле нее
сидел молодой и прекрасный юноша; мы, подошед к ним,
смотрели на них. Красавица та улыбалась во сне, и каза-
лось, как будто бы она наслаждается теперь самым луч-
шим веселием на свете. Юноша тот был очень прискор-
бен и старался ее разбудить. Мы находились тут часа с
три; однако во все это время не мог он разбудить ее.
Я спросила у Осана этому причины.
— Красавица эта,— говорил он, — в жизни своей весь-
ма была безобразна, все ее презирали и гнушались ее бе-
седы. Этот юноша в жизни своей был превеликий на-
смешник; он обладал сердцем сей красавицы; она его лю-
била больше, нежели саму себя, но он всегда ее презирал,
смеялся и ругался над нею, чем, однако, не мог он истре-
бить в ней к себе любви. Она жаловалась на его свиреп-
ство со слезами людям, но то не помогло; наконец при-
бегнула к богине и ее просила неотступно. Великая Ла-
да, сжалившись над ее мучением, дала ей образ столь пре-
красный, какой ты теперь видишь, и приказала возгор-
диться пред сим юношей, чтоб тем наказать его. Он, как
скоро увидел ее прекрасною, почувствовал к ней великую
любовь и всё презрение обратил в большую еще приязнь,
начал ласкать ее, просить ее снисхождения и уловлять
еще больше похищенное ее сердце. Красавица, будучи
снисходительна от природы, забыла наставление боги-
нино и сделалась ему покорною. Как скоро начала она по-
казывать ему благосклонность, то богиня прекратила ее
жизнь и приказала принести сюда, где усыпила ее естест-
венным сном, в котором позволила наслаждаться всем
тем, что может природа приносить нам приятного. Юно-
86
ша должен был страдать после ее смерти целые полгода;
наконец, богиня приказала также перенести и его сюда.
Он нашел ее спящею и так старается ее разбудить и пре-
бывает в сем труде более года.
Он уведомил меня также и о других тенях, которых
мы видели в ужасном храме, потом пошел к своей гроб-
нице; пришедши, в оную лег и приказал мне закрыть себя.
Я же, не желая с ним разлучиться, хотела вместе с ним
закрыть себя смертоносным покровом, но не знаю, какое-
то забвение прекратило стройное течение моих мыслей,
и мне показалось точно, как будто бы я уснула. Наконец,
открыв глаза мои, увидела себя на сем месте и тебя, ро-
дитель мой. Ах, я чувствую великую слабость! — говори-
ла она.— Дух мой занимается. Прости!..
По сих словах начала она кончаться. Премилосердые
боги! Я упал тогда в обморок и насилу мог чрез час прий-
ти в чувство. Получив оное, увидел остылое тело моей
дочери; я уже не изъясняю тебе больше моего мучения,
ты легко понять можешь, сколь я был прискорбен.
По погребении ее тела дом мой начал разоряться, по-
сетили домашних моих многие болезни, они умирали;
имение мое со всех сторон грабили неприятели, я в пу-
щее приходил отчаяние, и, словом, разверзлась предо
мною ужасная пропасть бедствий; а чтоб пущее произ-
вести во мне отчаяние, то приехал в город тот человек,
который учил на корабле моего сына; он уверил меня
действительно, что Осан был моего отродья, хотя я то и
прежде узнал, потому что на грудном его досканце най-
дено было имя Филомены и его собственное. В сем случае
жизнь моя показалась мне ненадобною, и я начал искать
способа лишиться оной, но только чтоб не опорочить мое-
го имени. Во время это продолжалась у нас война с тму-
тараканским государем; я начал просить моего князя, что-
бы отправил он меня на войну. Государь, не видя способа
воздержать меня, дал мне соизволение, и я немедленно
отправился туда.
В самое первое сражение воевал я весьма отчаянно,
к счастию моих сограждан, а к моему неблагополучию,
осадил я город Тмутаракань. Военачальник тот, который
был прежде меня в воинстве, почувствовал за сие ко мне
великую злобу. Он был согласен с тмутараканским госу-
дарем и хотел изменить своему отечеству; отписал он в
Тмутаракань письмо, чтоб тот государь отписал ко мне
так, как к изменнику, и, это письмо получив, военачаль-
ник положил ко мне осторожно в карман. Я же, не зная
87
совсем такого подлога, скинул то платье и надел поутру
другое. Письмо это найдено воинами и отослано к
государю, и после того еще два. Владетель наш начал ме-
ня подозревать, также и воинство, о чем я нимало не ве-
дал. В последующее сражение наступал я весьма храбро
и в сей запальчивости поразил не ведая сына моего госу-
даря. Усмотрев это, воины пришли в великое замеша-
тельство и бросились все назад; я старался удерживать
их, чтоб тем не потерять всего воинства; но никто уже
меня не слушал, почитая изменником. Город растворили,
и тмутараканцы порубили многих русов. Наконец по
усмирении всего обезоружили меня и заключили в самые
тяжкие оковы, привезли в город как злодея, посадили в
темницу и приговорили к мучительной смерти.
Когда уже приближился конец моей жизни и поутру
должен я был идти на казнь, то в самую полночь отвори-
лась дверь у моей темницы и вошел ко мне прежде быв-
ший мой приятель. Он объявил мне соизволение государя,
чтоб последовал я за ним. Итак, привезши меня на сие
место, сказал, что он подговорил стражу, которых ты те-
перь видишь. Силослав, в моих услугах, поселил меня
здесь и снабдил всем тем, что потребно мне к моему
житью. Я пребываю здесь уже пятый год и всякие пол-
года имею известие о городе от моего приятеля. Время
уже то проходит, и я думаю, что он скоро ко мне приедет.
Таким образом кончил Славурон свое похождение,
которому Силослав очень много удивлялся и благодарил
его за его известие.
После сего препроводили они еще два дня в некото-
рых уведомлениях друг друга. В третий день приехал Сла-
вуронов приятель. Новоприезжий уведомил их, что в го-
роде Русе весьма теперь дурные обстоятельства и что оный
подвержен великой опасности.
— Кочующий в непроходимых горах Валдайских,—
говорил он, — сильный богатырь Полкан просил у нашего
государя дочь себе в супружество, но как государь ему
в оной отказал, извиняясь тем, что уже она помолвлена,
то объявил он войну, и теперь с часу на час ожидают его
пришествия под город. Народ находится в ужасном стра-
хе, государь опасается опровержения, и, словом, все в ве-
ликом беспорядке.
Силослав хотя и не совсем уведомился об обстоятель
ствах Руса, однако пожелал там быть непременно. Он
предложил Славурону и его приятелю, что намерен туда
ехать, которые снабдили его всем тем, что принадлежит
88
к дороге. Приезжий препоручил ему свой дом в городе и
отпустил с ним своего раба. Силослав, простившись с ни-
ми, отправился в путь и от половины дороги приказал
возвратиться слуге к своему господину, благодарить его
за одолжение, а сам продолжал свой путь к городу, ибо
он намерен был утаить от руского государя как свое имя,
так.и породу; итак, достиг он в скором времени до Руса.
Сей город стоял на берегу озера Ильменя, при устьях
рек Ловати и Палы, которое место ныне называется Ста-
рая Русь. Он был весьма крепок и сооружен из дикого
камня; одну сторону окружало озеро, а еще другие
два — объявленные реки. Силослав увидел весьма страш-
ное зрелище: стены сего города, высокие капища и все
возвышенные здания покрыты были черными покрыва-
лами, народное стенание услышал он еще поприща за два.
Он подумал, что уже господствует тут Полкан, который
как природою, так и обыкновениями с людьми не согла-
сен; чего ради поспешал в город.
Вошедши в ворота, увидел двух стражей в черном пла-
тье, которые сидя плакали, и сколько он ни видел в горо-
де, все были в одной одежде и равно, как и первые, сте-
нали; улицы, домы и люди — все были в трауре. Силослав
нетерпеливо желал ведать чрезвычайности такой причи-
ну; итак, спрашивал он у многих, однако ни от одного не
получил никакого ответа. Наконец видя, что известиться
ему никоим образом невозможно, начал искать себе при-
станища. Он пришел к одному жрецу и просил его, кото-
рый его и принял, но и от того также осведомиться не
мог и так принужден был смущаться сим неведением до
половины дня.
Как скоро ударило двенадцать часов, то на всех горо-
довых башнях слышна стала городовая музыка. В одну ми-
нуту город переменился из печального в светлый и тор-
жествующий; люди показалися на улицах в богатых
одеждах и с веселыми видами; началось великое торжест-
во; везде радостные восклицания, повсюду разлилась
веселость; отроки и девицы плясали в хороводах, старые
изъявляли над ними свое увеселение; пошли везде игры
и смехи, и, словом, город сей из ада превратился в одну
минуту в поля Елисейские. Силослав удивился сему еще
больше, нежели прежнему, и, видя всех людей в превели-
кой радости, также и своего жреца, надеялся получить
от него известие и так спрашивал его о причине оного.
Жрец согласился на сиё охотно и начал ему рассказывать:
— Дочь нашего государя очень прекрасна, и от чрез
89
мерной ее красоты произошло наше несчастие: помолвле-
на она за сына новгородского князя, который теперь
здесь. Дело уже подходило совсем к сочетанию, но не
знаем, от кого проведал Полкан о красоте нашей госуда-
рыни. Он присылал к нам своего посла требовать ее себе
в жену. Князю нашему сделать это было невозможно для
того, что уже она помолвлена, и для той причины, что че-
ловеку жить со зверем невозможно. Итак, получив отказ,
объявил он нам войну, которой выдержать мы никакого
способа не имеем. Новгородский двор дать нам помощи
не в силах потому, что Новгород осажден от разбойника,
называемого Волхв, и так сам защищать себя едва мо-
жет, а не только нам помогать. Поутру, что ты видел нас
в печали, это знаменовало, что в такое время должен бу-
дет расстаться государь со своею дочерью, любовник,
или, лучше, супруг, со своею любовницею, а мы с нашею
государынею. Ибо Полкан объявил, что во время восше-
ствия Зимцерлы разорит наш город; а теперь, что ты ви-
дишь нас в великой радости, то во время это избавился
государь от руки своего сына Аскалона, который хотел
лишить его жизни.
— Что ж государь намерен предприять,— спрашивал
его Силослав,— когда придет Полкан под город?
— Отдать свою дочь, — отвечал жрец, — ибо другого
способа не находит он избавиться от такого сильного не-
приятеля.
Силослав предприял победить Полкана и написал к
государю следующее письмо:
«Государь! Некто из твоих подданных желает тебе
благополучия и просит, чтобы ты не отдавал твою дочь,
а нашу государыню Полкану, когда подступит он под го-
род, а победить его принимает он это на себя; и ты уви-
дишь в поле одного противника из твоих подданных столь
многочисленному и свирепому воинству».
Нашел он способ тайным образом вручить его сенату;
сенат объявил государю, который почел его сперва бас-
нею, но наконец, рассуждая очень долго, обнадежился
сим уверением и в доказательство своей благодарности
разослал повсюду указы, что если обещание свое тот ис-
полнит, то он с позволения народа отдаст ему свое цар-
ское сокровище, и притом просил его, чтобы он объявил-
ся как государю, так и народу, чтобы они видели своего
благодетеля; однако Силослав не хотел показаться.
Очень в короткое время покрылось поле подле города
полканами; все жители взошли на стены и смотрели с
90
превеликим ужасом на оных. Они рыстали столь быстро
по полю, что пущенные изо всей силы ими стрелы дого-
няли и хватали их на лету, подбегали к городу и смотрели
па оный с презрением, почитая игрушкою овладеть оным.
Государь почти лишился чувств, увидев таких страшилищ,
и ждал непременно своей кончины; весь город отчаялся
и не имел надежды к спасению.
Это было утро. Силослав, уведомившись о сем, начал
призывать Преврату, как охранительницу своей жизни,
которая тотчас ему предстала.
— Могущая волшебница,— говорил он ей,— я знаю,
что тебе все возможно; подкрепи во мне мои силы и по-
зволь победить Полкана. Я не имею оружия и так с тво-
им повелением ожидаю от тебя оного.
Волшебница вывела его из дому и привела в такое
место, где не было никого людей, махнула по воздуху
волшебным прутиком; тотчас подвели ей два духа коня
во всем богатырском снаряде, потом принесли и Сило-
славову одежду; она велела ему перерядиться в оную и
сесть на коня, дала наставление и сама скрылась.
Силослав как скоро появился на улице во всем воин-
ском и сияющем снаряде, то, увидя, люди бежали к нему
со всех сторон и провожали с радостными восклицания-
ми. Тотчас дали знать во дворце, что едет их избавитель к
государю, которого видеть, отчаявшись, не имели они ни-
какой надежды. Услышав сие, государь и отчаянная мо-
лодая государыня бросились на крыльцо и с нетерпением
ожидали его пришествия.
Когда въехал Силослав на царский двор, то увидя го-
сударь величественный его вид и крепкое богатырское
вооружение, исполнился великою надеждою и нимало не
сомневался, чтобы такой храбрый полубог не победил его
неприятеля. Конь под Силославом был побольше не-
сколько обыкновенных; стройность его, сила, бодрость
превосходила все, и не можно найти примера — пламен-
ные его ноздри устрашали всякого, кто бы ни захотел к
нему приближиться. Он имел на себе одинакую кольчугу
с Силославом, которая прикрывала его всего по самые
колена, Силослав имел на себе шлем из самой чистой
стали, которую покрывала золотая решетка; щит и копье
сделаны были удивительным искусством из чистой стали.
Когда подъехал он к крыльцу, то отдал должную
честь государю и говорил ему, что он едет сражаться за
честь его и природную вольность княжны, его дочери.
Государь хотя и просил Силослава в свои покои, однако
91
он с извинением не пошел в оные и поехал прямо из го-
рода на ратное поле. Государь немедленно шел в Светови
дово капище и приказал возжечь в оном великую жертву
просил бога войны, чтоб рать сия благополучно окон-
чилась. Все жрецы и народ стояли пред кумиром на ко-
ленах и с теплым усердием просили его защищения; не-
которые из оных почитали Силослава Световидом, пото-
му что еще не видали такого смертного и так во время
молитвы внутренне его благодарили за его милосердие.
Княжна бросилась тотчас на городскую башню смот-
реть противного ей сражения; она как скоро увидела Си-
лослава, то благодарность к оному преодолела много лю-
бовь ее к новгородскому князю, или, лучше, почувствова-
ла она великую к нему склонность: рвалась уже не о том,
чтоб избавиться ей от Полкана и соединиться с обручен-
ным женихом, а что Силослав подвергается такой опас-
ности и хочет лишить себя жизни для той, которую, мо-
жет быть, он и никогда не видал. Вошед на башню, ждала
с нетерпеливостию, как Силослав покажется на ратном
поле.
Когда растворили ворота, то, к превеликому ужасу
граждан, показался Силослав на ратном поле. Увидев его,
полканы побежали многие с великим стремлением, но не
сражаться с ним, а смотреть на его вооружение. Очень
в скорое время обсыпали его со всех сторон, но Силослав
принял их не так, как смотрителей, а так, как неприяте-
лей. Тотчас закипела военная буря, и все ратное поле
пришло в великое движение и начало покрываться мерт-
выми телами. Силослав, обнажив свой меч, сверкал, как
молния, в пространном поле, находя везде себе путь
сквозь множество освирепевших полканов.
Наконец, когда скрыла его густая пыль от глаз Зинаи-
ды, тогда упала она в обморок, отчаявшись его видеть, и,
нечувствительную, понесли ее в покои.
Полкан, вооружась, поднялся из своего стану. Сило-
слав, вложа свой меч, вооружился копьем. Очень скоро
с превеликою яростию съехались они друг с другом; пер-
вый удар был очень силен, так что казалось, будто бы
зыблилась под ними земля. Полкан упал на землю; Сило-
слав, отъехав от него на несколько, дожидался, чтобы
он встал, ибо бессильного победить казалось ему бесчест-
но. Полкан вооружился опять и с превеликою яростию
бросился на Силослава, который вонзил ему копье в са-
мую грудь.
Вдруг сделался в воздухе превеликий рев; ужасные
92
вихри летели в ярости со всех сторон и с превеликим сви-
стом ломали деревья, подъяли великую пыль и сделали
прекрасный день ужасною ночью. В одну минуту всего
убитого воинства поднялись тела на воздух, и их стало
не видно; вскоре потом просияло опять солнце и ветры
утихли.
Силослав от сего приключения пришел в превеликий
ужас и поспешил как возможно скорее в город. Он уже
был подле самых ворот, как вдруг ужасная туча сделалась
над его головою, и первый громовой удар растворил под
ним землю и сделал ужасную пропасть, которая пожрала
столь храброго воина. Отнялось на время его понятие,
и он увидел себя в новом свете и в другой атмосфере.
Когда открыл глаза Силослав, как бы после крепкого
сна, то увидел себя лежащего под деревом и окруженного
страшнообразными и невиданными животными, которых
как на дереве, так и около его премножество находилось.
Они его беспокоили различными образами и старались
устрашить. Такое необычайное позорище и действительно
представилось ему страшным; он вскочил и желал от них
удалиться, но чем больше отступал, тем больше оных ему
встречалось; они его утесняли, только не делали ему ни-
какого вреда, отчего пришел он в превеликое отчаяние
и не знал, что ему начать должно было.
Вдруг увидел пред собою человека, который, не ска-
зав ему ни слова, взял за руку и повел в неизвестный
путь. Вскоре появились они в таком месте, которое ежели
описывать, то мало станет на это человеческой жизни.
Ограда здания, в которое они вошли, сколь была высо-
ка, столь и великолепна; удивительное сплетение и
разные изображения, сделанные все как будто бы из од-
ного яхонта голубого и прозрачного цвета, представляли
его обитанием какого-нибудь первостатейного бога, а не
человека. Столбы, их подножия и изображения на них
животных сделаны были из красного и также прозрачного
камня.
Когда вошел Силослав с проводником в растворенные
ворота, то благовоние, красота деревьев, порядок стихий,
умеренное солнца сияние, цветы и невообразительные
фонтаны привели его в великое удивление. Он остано-
вился и не смел идти далее, спрашивал у провожатого,
который, однако, ничего ему не отвечал и только принуж-
дал идти далее, которому Силослав предприял следо-
вать. Встречались с ними птицы, ходящие по дорогам;
они имели на головах у себя вместо хохлов блестящие
93
звезды, перья же были на них огненные разного цвета,
от которых падали искры, отчего земля пускала благово-
ние и наполняла воздух наиприятнейшим в свете арома-
том; другие, которые столь же были прекрасны, летали
в воздухе, колебали оный крыльями и делали тем прият-
ное прохлаждение. На деревьях малого рода, но великой
приятности птички пели самыми нежнейшими голосами.
Силослав увидел в пологих янтарных берегах не весь-
ма большой ртутный пруд, который находился весь в дви-
жении, наподобие кипящей воды; на поверхности сей
ртути стояли тритоны, нереиды и сирены, которые со-
ставляли из себя хор; оный столь был приятен слуху,
что как скоро Силослав его услышал, то ослабели его
члены и приятный сон начал закрывать его глаза. Провод-
ник положил его на мягкую, или, лучше, на воздушную,
софу, где Силослав започивал весьма приятно. Как скоро
затворил он глаза, то мечталось ему сие.
Мимо того места, где он опочивал, проходила краса-
вица со множеством девиц, не только что неописанная,
но и невообразимая; вела она за руку маленького и на-
гого мальчика; подошед к Силославу и взглянув на него,
усмехнулась с самым приятным видом и приказала маль-
чику сделать то, что ему приказано. Младенец вынул
стрелку из колчана, который находился у него за плечами,
положил на тетиву и ударил тупым концом в самую грудь
Силославову, который и во сне усмехнулся такой прият-
ной шутке. После, спустя несколько времени, когда они
шли назад, тот же младенец острою и золотою стрелкою
уязвил Силослава чувствительно, который, однако, не
проснулся. Красавица, подошед к нему, его поцеловала
и пошла прочь.
Силослав, никогда не выпускав из мыслей своих Пре-
лепы, проснувшись, позабыл о ней, встал и пошел, заду-
мавшись, искать подобной той, которая во сне ему мечта-
лась; пленившие его приятности изображены были в гла-
зах его; старая страсть уступала место новой и начала
владычествовать над душою его и сердцем. Он уже не
удивлялся сверхъестественным прелестям того места, в
котором находился; страшная и непроходимая пустыня
была бы ему приятнее с тою, которая во сне показалась.
Настала ночь, которая столь была темна, сколь
ясен был день. Силослав, не видя нигде никакого здания и
не зная, куда идти, принужден был остаться на том месте,
на коем он находился. Спустя очень мало времени все
деревья неописанного сего сада при корнях загорелись,
94
и разноцветный огонь поднимался от часу выше, даже до
самой вершины оных; у стоящих по аллеям статуй откры-
лись урны, которые они в руках держали, и начало из них
пыхать благовоние; словом, везде было освещено и везде
наполнено ароматами; все играло и все старалось уте-
шить Силослава.
Силослав, сколь ни смущен был любовию, однако
не преминул, чтоб не осмотреть деревья, отчего они го-
рели и не истлевали; он, подошед, начал осматривать лис-
ты оных и увидел, что на каждом листочке сидело по три
огненных червячка, от которых светилось так, как будто
бы от свечки; потом продолжал он путь, хотя и не знал
куда, и в сем упражнении препроводил время даже до по-
ловины ночи.
Наконец впереди увидел великолепное здание, и чем
ближе к нему подходил, тем красота и великолепие его
умножалось; стены сего здания составляли некоторый не-
описанный род сомкнувшихся столбов, которые точно
походили на те, из которых на небе бывает явление; они
передвигались с места на место и тем делали, как будто
бы все сие здание находилось в движении; между оными
на голубой стене блистали разные каменья наподобие
ярких звезд. Верх его, ежели представить сферу, сделан-
ную из небесных зон со всеми небесными знаками из са-
мых прозрачных и разноцветных яхонтов, то это будет
он; на нем еще стоял солнцев престол, на котором лежало
сердце, пылающее огнем, по сторонам коего сидели два
купидона, играющие между собою другими сердцами.
Огромное и превысокое крыльцо, сделанное из полиро-
ванного и чистого хрусталя, которое всё находилось в
превеликом движении, для того что посередине оного
под хрусталем опускалась вниз ртуть; от ее движения и
от множества огней, от прозрачного стекла казалось оно
одушевленным; по сторонам на каждой оного ступени
лежали живые и престрашные львы, которые в то время
спали, и ежели б то был не Силослав, то от одного ужас-
ного их дыхания должно было прийти в превеликий тре-
пет.
Побеждаемый любовию, Силослав приступил без ро-
бости к сему великолепному и ужасному зданию; он сту-
пил на первую ступеньку, не опасаясь сих страшилищ,
и когда увидел, что она неподвижна, тогда пошел он в не-
го, и хотя шел не весьма осторожно, не опасаясь львов,
однако ни один из них не проснулся.
У первого покоя двери были растворены; он в него
95
вошел и увидел все редкое и пленяющее на свете велико-
лепное украшение, порядок, чистоту, и, сверх того, осве-
щен он был премножеством свеч и лампад, только не бы-
ло тут ни одного человека, для чего Силослав следовал
еще далее и находил везде растворенные двери.
Прошед премножество великолепно убранных покоев,
пришел он к зале, которая показалась ему чрезъестест-
венною; стены чем освещены были, того он не мог разо-
брать, но только превеличайшее было от оных блистание;
пола и потолка в сем зале он не видел, но вместо оных
ясный и голубой небесный свод, который украшало пре-
светлое солнце; внизу очень далеко земной шар со всеми на
нем обитателями, моря, горы, поля и долины,и, словом, всё,
что земля на себе имеет; чего ради Силослав не смел пе-
реступить в оную. Он начал рассуждать:
«Когда нет в сей зале потолка и видны небеса, то
должно, чтоб показались они мне покрытые ночью и укра-
шало бы их не солнце, а блестящие звезды; итак, конечно,
есть тут что-нибудь такое, которого я проникнуть не
могу».
Рассуждая очень долго, увидел столы и стулья, стоя-
щие на воздухе так, как будто бы на полу; он отважился
и переступил в [залу). Что его держало, того он не знал:
однако шел по полу, а это были написаны картины, кото-
рых мастера столь были искусны, что водили других
стремления глаз весьма собой далеко.
Перешед Силослав залу, вошел в покой; в оном стояла
кровать с опущенными занавесами, которые он поднял
и увидел на ней весьма в крепком сне прекрасную жен-
щину; чтоб не потревожить ее, опустил осторожно опять
завесы и следовал далее, где находил еще несколько сон-
ных женщин, подобных первой. Наконец, нашел в одном
покое кровать, также с опущенными завесами; она была
совсем первым не подобна; украшение ее и вид столь
пленили Силослава, что он не хотел выйти оттуда целую
ночь. Не посмотря еще, кто лежит на кровати, прибли-
жился он к ней, и как скоро открыл завесы, то рука его,
держа оные, онемела; страстное его сердце, казалось ему,
как будто бы с превеликим стремлением двинулось с
места, он обомлел и стоял долго неподвижен. Тут опочи-
вала самая та красавица, которая во сне ему мечталась.
Пришед несколько в себя, говорил он мысленно: «Боги,
властители над нами! Вам известно, кого я вижу, кто она
и все сии прелести; скажите мне, есть ли в ней что-ни-
будь смертное, чего я проникнуть не могу, есть ли тут
96
какая-нибудь земная красота или только одна небесная
покрывает ее лицо?»
Он бы еще и больше продолжал свое восхищение, но
приятный сон начал клонить его голову; и хотя Силослав
и хотел выйти вон, как повелевала ему благопристой-
ность, однако утомленные покойною дремотою его мыс-
ли принудили его уснуть подле кровати на креслах.
Проснувшись поутру, прежде всего бросил он взор
свой на кровать, однако уже никого на оной не увидел.
Тут пришел он в превеликое отчаяние и укорял сам свою
неосторожность, негодовал на нестерпимое свое желание
и думал, что она только одна отнимает у него надежду.
«Неробкое и отважное геройство! Тобою потерял я наи-
прелестнейший для меня предмет; тобою величаясь, во-
шел я сюда; от твоей дерзости привел на гнев прекрас-
ную из всех смертных богиню! Когда же ты ввело меня
в сию погибель, то непременно должно меня и освобо-
дить от оной». Итак, вставши, пошел вон из сего здания.
Пришедши в залу, увидел пол и потолок, которые
скрывались к вечеру от его взора; пришед на крыльцо,
увидел он страшных львов, бодро стоящих, которые как
скоро его увидели, легли и головы преклонили в знак по-
виновения. Крыльцо не находилось уже в движении,
и так Силослав без робости сошел с него и следовал свое-
му желанию и водящим глазам ёвоим.
Утреннее время довольно было способно к тому, что-
бы Силослав осмотрел все сии прекрасные места и уве-
домился о их неописанной доброте; однако пламенная
любовь вела его не к любопытству, а к сысканию того
предмета, который, как казалось ему, украшает собою
все сие великолепие.
Прошед несколько дорог, увидел он впереди трех весь-
ма великолепно одетых женщин; они шли ему навстречу
и, сошедшись, сделали ему приветствие так, как чуже-
странному человеку, и просили, чтоб он сделал им това-
рищество проходиться по саду, от чего Силослав не же-
лал отговориться. Будучи с ними, со всякою учтивостию
спрашивал их, кто они таковы и кому принадлежит все
это великолепие, которое он видит; однако ответы их не
объясняли ему ничего того, о чем он хотел проведать.
Одна из сих женщин, которая казалась побольше других
достоинством, с позволения прочих просила с собою Си-
лослава; он за нею последовал, а другие их оставили и по-
шли в свой путь.
Женщина, прошед несколько, нашла уединенное мес-
4 Старинные диковинки т. 3 кн. 2 97
то, села на софу и просила также Силослава; потом нача-
ла говорить ему следующее:
— Я знаю, государь, что ты чужестранец и находишься
теперь в таком месте, которое, ежели бы я старалась объ-
яснить тебе всеми силами, то и тогда бы не могла; а од-
ним словом скажу тебе, что это место находится не на
Земле; оно принадлежит некоторой весьма безобразной
волшебнице и которая при всей своей гнусности имеет
от роду сто двадцать лет. Она, бывая часто на Земле, уви-
дела некогда тебя и смертельно влюбилась, и для того,
чтоб представиться тебе важною, растворила Землю после
сражения твоего с Полканом и волшебною силою пере-
несла тебя в сие место. Она желает с тобою совокупить-
ся. Это правда, что ты увидишь ее красавицею — она име-
ет этот дар, что может переменять гнусность свою на не-
изображаемую красоту — но это может она сделать на
один час, а после представится тебе столь скаредною и
гнусною, что ты проклинать будешь свою жизнь и при-
дешь от того в превеликое отчаяние. На той кровати, под-
ле которой ты ночевал, опочивала она, имевши на себе
столь прекрасный вид, в коем ты ее нашел, и усыпила те-
бя тут для того, чтобы ты не мог видеть гнусного ее вида,
когда по необходимости должна она была оставить пре-
красный тот образ. Меня не другое что принудило тебе
изъяснить это, как только одно врожденное во мне со-
жаление, и ты не подумай, чтоб была причиною тому ка-
кая страсть, которая сделала меня к тебе преданною.
Выговоривши это, несколько она закраснелась и гово-
рить перестала.
Силослав, выслушавши все, не знал, как растолковать
ее слова; он был нелегкомыслен, и, сверх того, любовь
не позволяла ему верить нимало такому препоручению;
итак, притворясь, будто бы верит всему тому, что она ни
сказала, говорил он сие:
— Государыня! Ежели ты берешь участие во всем том,
что до меня принадлежит, и ежели малое мне поврежде-
ние трогает твое сердце, то прошу тебя, если есть к тому
способ, покажи мне ее безобразие, чтоб тем возымел я к
ней прямое омерзение и почувствовал бы в сердце моем
непримиримое отвращение. Я признаюсь тебе, сударыня,
что прелести ее вошли в мое сердце и господствуют над
моим понятием. Все мое старание и все труды прилагаю
я к тому, чтоб увидеть прекрасный ее образ; я его почи-
таю божеством, и ничто, кроме очевидного свидетельства,
не может привести меня на другие мысли.
98
При сем слове изобразилась на лице ее досада, и она
с превеликим гневом начала выговаривать многие понос-
ные слова той, которая пленила Силослава.
— Это чудовище, — говорила она,— недостойно не
только что твоей любви, но ниже одного взгляда; ты
очень безрассуден, что одна обманчивая поверхность
могла произвести в тебе любовь и наполнить сердце твое
нежностию. Эта фурия, от которой должно было бы тебе
убегать, сделала то, что ты всюду следуешь за нею.
Выговорив сие, ахнула она и начала неутешно плакать.
Силослав бросился утешать ее и думал, что причиною то-
му ее досада и превеликая ненависть к волшебнице, но
он нашел совсем противное своему мнению: ноги ее и
тело по самые груди окаменели, бледность покрыла лицо
ее, и ужасное трясение вступило в остывшие ее члены.
— Я не каюсь,— говорила она, — что наказана за мою
дерзость, потому что я того достойна; но сожалею о том,
что не могла пользоваться тем, что мне сделалось милее
всего на свете. Это ты,— продолжала она, — за которого я
теперь наказана; поди от глаз моих и не умножай моего
мучения; больше нельзя мне выговорить тебе ни одного
слова, прости...
Силослав, сколько ни старался уведать тому причину,
однако не получил от нее никакого ответа. Такая чрез-
вычайность привела его в великое удивление, и он не хо-
тел оставить ее, не известясь о таком чудном превраще-
нии; но расставшиеся с ним женщины, пришед, присо-
вокупили несколько слез к окамененной женщине, повели
его с собою в то здание, в котором препроводил он ночь,
и тут оставили, не сказав ему ни одного слова. Силослав,
будучи тут, принужден был ожидать неизвестного; вскоре
увидел он множество идущих к себе женщин в белых и
великолепных одеждах, между которыми и та, коя плени-
ла Силославово сердце. Увидевши ее, пришел он в вели-
кое замешательство мыслей, сделался неподвижен и, сло-
вом, окаменел. Вид ее сколь был важен, столь и не-
жен; глаза наполнены были неприступным величеством,
с которым обитало вместе и великое снисхождение. Ве-
личественная гордость и врожденная нежному полу при-
ятность разделили Силославово понятие, и он хотя не
хотел, однако затворил уста свои и не мог отважиться
прежде сделать ей приветствия. Она, подошед к софе, се-
ла на нее и говорила другим женщинам так:
— Я хочу остаться здесь на несколько времени уеди-
ненною: оставьте меня на час и подите куда каждая из вас
изволит. 99
Все женщины, сделав ей с великим подобострастием
почтение, пошли немедленно вон, за которыми последо-
вал было и Силослав, однако она удержала его, сказав,
что имеет до него великую нужду; итак, остались они тут
двое.
— Государь мой,— говорила она ему,— таковою ли я
тебе кажусь, какою описывала та женщина, которая была
с тобою в моем саду? Я не стараюсь защищать себя.
— Государыня моя, — ответствовал ей восхищенный
Силослав,— возможно ли, чтобы я поверил такому пре-
поручению и, видя пред собою божество, захотел бы мыс-
ленно претворить его в безобразие?
— Много этой чести для меня,— говорила она.—
Я не богиня, а смертная, и не волшебница, по словам не-
давней твоей приятельницы.
Потом, несколько поговоря таким образом, начала она
открывать ему свою любовь, от которого открытия Сило-
слав насилу мог удержать в себе восхищенный дух. Сердце
его затрепетало, и уста наполнились безмолвием. Он хотел
говорить, но возбужденные мысли предупреждали его из-
речения и делали его бессловесным; словом, восхищения
его и пламени изъяснить ему никоим образом было не-
возможно. Она, вставши, сделала ему знак, чтобы он по-
следовал за нею, куда немедленно он и пошел.
Пришед в опочивальню, исполнила она произволение
богов и страстную волю; потом, взявши его за руку, по-
шла вон из сего здания. Как только вышли они на крыль-
цо, то Силослав услышал по всему саду необыкновенное
согласие весьма приятной музыки; неизъясненное ве-
селие летало по всему саду, и от великой радости каза-
лось, что и деревья находятся в движении. Стоящие подле
крыльца нимфы в брачных одеяниях запели тотчас песни,
одним только богам приличные; и когда она вела его по
дороге окруженного всеми небесными прелестями, тогда
купидоны бросали под ноги им цветы и пускали всякие
ароматы в воздух.
Пришли они к той окамененной недавно женщине и
увидели ее весьма горько плачущую. Повелительница ска-
зала ей с гордым видом:
— Я тебя прощаю, помни долг и не отваживайся на
такие предприятия.
Рыдающая женщина стала тотчас в прежнем своем об-
разе и наполнилась превеликою радостию, благодарила
богов и упала пред нею на колена, извинялась в своем
прегрешении, которой, однако, приказано было тотчас
100
встать. Любовница Силославова, извинясь пред ним, оста-
вила его с своими нимфами и пошла в неизвестную Си-
лославу дорогу.
Потом несколько времени спустя пришел к нему чело-
век, весьма великолепно одетый, и казался больше быть
богом, нежели человеком, который сказал Силославу по-
велительным и величественным голосом, чтобы он после-
довал за ним. Идучи, наполнялся Силослав великим стра-
хом от невоображаемого великолепия, и чем далее он
шел, тем больше встречал его великий ужас. Глаза его не
находили конца великолепию и мысли воображениям.
Все, что он ни видел, было для него ново, прелестно и
ужасно; по дорогам разные истуканы разного изображе-
ния и разных металлов приводили понятие его в замеша-
тельство. Деревья, фонтаны, которых никак объяснить
невозможно, остановляли его в пути, притягали к себе
взор и делали мысли его неспособными к рассуждению
об оных.
Потом, когда перестало быть в глазах его сплетение
древесное, то открылась весьма обширная долина, она
исполнена была всеми теми приятностями, какие только
человек выдумать может между людьми, но природа
украсила ее еще больше своими дарованиями. Сколько
была пространна сия долина, толикое множество имела
в себе и людей, только всякий имел свое место и подругу
и ни один другому в забавах не препятствовал. Женщины
украшали мужчин цветами и, украсив, любовались ими,
осязали их, целовали, ласкали и, словом, показывали им
все те приятности, коими наградила природа нежный пол
женский. Со всякою парою присутствовал Купидон, он
им всякую минуту представлял новые увеселения, умно-
жая в сердцах их жар любовный, и старался ежеминутно
привести любовь их к совершению. Тут присутствовала
радость, невинные игры и приятные смехи; у всякого на
лице изображено было восхищение, всякий прославлял
природные дарования, и всякий охотно старался умно-
жить страсть свою к прекрасному для него предмету и
показать, что он от всего усердия жертвует ей сердцем и
всею жизнию.
Посередине сей приятной долины находилась преог-
ромная и превысокая гора, вершины которой Силослав
увидать не мог, но только блистало на ней светозарное
солнце. Гора эта сделана была вся из слоновой кости с
превеликими уступами и внутри с преогромными жили-
щами; с самого верху по одной стороне ниспадал с при-
101
ятным и тихим журчанием великии источник и протекал
всю долину до окончания, из которого с превеликою жад-
ностию пили все находящиеся в долине люди; но вода
его столь была вкусна и приятна, что никогда они насы-
титься оной не могли. Всход на сию гору весьма был про-
странен и имел частые ступени. Проводник Силославов
повел его за руку; Силослав, идучи, находил всякую при-
ятность, встречал разных и украшенных самою природою
животных, разного рода птиц, и, словом, все, чего только
вообразить не можно.
Потом пришли они на возвышенную площадь, которая
устлана была вся золотыми коврами; посередине оной
стояло весьма великолепное и огромное здание; стены
оного осыпаны были все дорогими и редкими каменьями;
крупные жемчужные зерна лежали узорами на оных; ру-
бины и карбункулы доканчивали все оное великолепие;
двери сего здания находились растворенными. Они вошли
немедленно в оное. Силослав как скоро взглянул на сие
невоображаемое великолепие и богатство, то не только
наполнился удивлением, но и довольно ужаснулся. Все,
что есть на земле, все оные сокровища не могли бы со-
ставить и половины того, что он видел. Тут сидели и хо-
дили, равно как и первые влюбленные люди; они были
так же веселы, как и те, но только некоторое малое не-
удовольствие являлось на их лицах, и казалось, как будто
бы чего-нибудь им недостает. Женщины не так были к
ним приветливы, как к первым, и хотя ласкали их, однако
чаще взглядывали на лежащие на столах сокровища. Вся-
кая выбирала лучшее себе украшение и чаще подходила
к зеркалу, нежели к любовнику. Тут мужчины больше
ходили за женщинами, нежели женщины за мужчинами,
хотя долг и природа повелевают женщине повиноваться
мужчине.
Оставив сих, следовали они еще выше и, быв доволь-
ное время в пути, вышли на пространную площадь, кото-
рая обнесена была кругом миртовыми и лавровыми де-
ревьями; также вокруг стояли позлащенные жертвенники,
на которых пламенники не угасали; подле всякого жерт-
венника стояли на коленах, преклонив голову, государи
в коронах и в порфирах; посередине сего невоображае-
мого круга находился храм, сделанный весь из одного
изумрудного камня наподобие сплетенных дерев, и был
столь зелен, как самая цветущая мурава, между которы-
ми вмещены были розовые яхонты, кои изображали жи-
вые цветы. По четырем сторонам храма стояли из чистого
102
золота великие истуканы, они несколько нагнулись и дер-
жали на плечах голубые яхонтовые шары, на которых
имели движение блестящие звезды, и казалось, как будто
бы сии истуканы были одушевлены. На верху свода, ко-
торый изображен был куполами, стоял престол, из какого
металла, об этом Силослав уведать не мог, но только он
столь был ясен, что самое солнце не превышало его бли-
стания; на престоле стоял Купидон из такого же металла
и держал в обеих руках сердце, которое пылало необык-
новенным пламенем, и летящие от оного вниз искры за-
жигали на жертвенниках пламенники.
Силослав с великим страхом вступил в сей храм и не
нашел в нем ничего земного, но одна небесная красота
тут обитала. Посередине храма весьма на возвышенном
престоле, покрытом багряницею, и выше того, как будто
бы на прозрачном и белом облаке, сидела нагая богиня
Лада в одном только таинственном поясе, который спле-
тен был с преудивительным мастерством; на нем видны бы-
ли самые пленяющие прелести, приятности, любовь, же-
лания, веселия, тайные переговоры, неповинные обманы,
приманчивые улыбки и прелестные забавы, пленяющие
дух и мысли самого разумного человека. Вид ее столь
был величествен, что Силослав как скоро взглянул на
нее, то упал на колена. Не недоставало в том прекрасном
ее образе ни роз, ни лилий, ни смешанных любезнейших
вещей, ни потаенной красоты, пленяющей глаза, ниже
приятности, превосходящей и самую красоту, и всего он
преисполнен был. Радость являлась у нее на глазах, а на
щеках смех, и хотя прелести ее оттого не умножались,
однако приятнее становились. На каждой ступени пред
престолом сидели грации в белом платье, и бог любви
Дид1 играл посередине их невинными забавами.
Богиня, взглянув весьма снисходительно на Силослава,
говорила ему так:
— Познай, Силослав, ту, которая по произволению
богов и по своей воле совокупилась с тобою в моем оби-
тании; для чего это сделано, теперь я еще тебе не от-
крою, и кто от тебя произойдет, и то будет сокрыто до
времени. Снисхождение мое приносит тебе великую сла-
ву, и ты должен теперь считать себя счастливее всех
смертных; оно же не принесет огорчения и любовнице
твоей Прелепе, но величайшую славу. Лада, сияющая за-
всегда бессмертною красотою и небесною славою, сдела-
1 Дид, сын Лады, бог славенский веселия и любви. Он то же, что
Купидон.
103
лась ей совместницеи; это ей не досаду, а великое увесе-
ление приключить должно, ибо она владеет тем, что и
сами бессмертные иметь бы хотели.
Силослав с великим подобострастием поклонился ей
до земли, благодарил за ее снисхождение и просил все-
мощного ее покровительства. Что богиня обещала ему с
охотою и потом, указав на проводника, сказала Сило-
славу:
— Этот человек откроет тебе все с тобою здесь слу-
чившееся; поди и больше ни в чем не сомневайся!
Силослав, конечно б, не похотел оставить сих преле-
стей или бы с великим принуждением то сделал, но пле-
нившая его сердце Прелепа по соизволению богини все-
лилась опять в его память по временном отсутствии.
Потом вышли они на окружающую храм площадь. Сви-
да (так назывался проводник) снял смертную завесу с
глаз Силославовых, положил на них бессмертие и показал
ему с превысокой той горы землю, на которую взглянув
Силослав ужаснулся, ибо все, что ни было на оной, было
ему откровенно. Но первое увидел он своих родителей,
печалящихся о нем, весь город и все свое владение, по-
том окамененное царство, государя и своего наперсника,
и, словом, все, что только он хотел видеть, выключая одну
только Прелепу. Он просил Свида, чтоб он показал ему
тот для него прекрасный образ, однако на то не получил
никакого ответа.
Потом сошли они с той превысокой горы в долину на
другую сторону. Свида, идучи долиною, начал говорить
Силославу таким образом:
— Великий Чернобог, яко мститель всем за злость,
изготовил твою кончину в то время, когда ты убил Пол-
кана; он хотел мстить ему самым мучительным образом
в жизни его, но ты предварил его определение и за то
должен был низвергнуться во ад. Он растворил под тобою
пропасть, которая пожрала тебя, и ты упал в страшную
адскую долину; но богиня Лада соизволением великого
Перуна искупила тебя из оной; я тебя вывел и привел в
ее обитание. Нимфа ее хотела обманом тебя прельстить
и за то обращена была в камень. Теперь должен я пока-
зать тебе то место, которое назначено было тебе от Чер-
нобога, и рассказать тебе превращение Полканово.
В скором времени вышли они из прекрасной долины
и пришли в такое место, где обитали страх и ужас.
Это была престрашная долина: земля ее покрыта была
вечным льдом, а деревья инеем, и которую солнце ни-
104
когда не озаряло плодотворными своими лучами, и на ко-
торую небо всегда смотрит свирепыми глазами. Положе-
ние свое имела она между двумя превысокими горами;
земля сей долины производит одни только ядовитые
зелия, и зима бывает там чрез все времена года, так что
холодный воздух часто захватывал у Силослава дыхание
и мороз проходил сквозь его одеяния. Вдали видны были
мрачные поля, на которых земля вся изрыта была возвы-
шенными поверхностями могил наподобие ужасного клад
бища, между которыми шаталися усопшие тени; иные
казалися встающими из гробов, а другие укрывающимися.
Густой и замерзлый воздух делал мертвецов еще блед-
нее, нежели они в самой вещи суть. Из могил выходили
ключи и, соединясь вместе, делали из себя кровавую и ве-
ликую реку, по которой плыли усопшие тела, старые че-
ловеческие кости и раздробленные головы. Река сия упа-
дала в пространную пещеру, которая весьма далеко вда-
лась в гору; отверстие ее обросло сухим тростником и го-
лыми ветвями; вместо тихого журчания слышны были там
печальные воздыхания и стон.
Свида повел Силослава в ужасную пещеру, которая
при подошве другой горы находилась. Как только они в
нее вошли, то превеличайший ужас объял Силослава и он
не хотел далее следовать. Пещера сия была весьма про-
странна, наподобие какого-нибудь страшного храма; сте-
ны ее увешаны были черными и разодранными сукнами,
на которых висели пробитые стрелами щиты, изломанные
оружия, поврежденные шлемы и кольчуги, которые все
покрыты были запекшеюся кровию; освещена она была
смоляными факелами, от которых копоти и дыма умно-
жался пуще в оной мрак; посередине и во всех местах
стояли раскрытые гробы, подле которых лежали и крыш-
ки; в них находились тела тех государей и полководцев,
которые проливали в жизни своей всякий день неповин-
ную кровь. Чудовище стерегло двери сего мрачного жи-
лища, у которого истекала изо рта запекшаяся кусками
кровь, из раздавленных глаз беспрестанно капали слезы,
зубами повсеминутно скрежетало, с языка истекал у него
смертоносный яд, платье на нем все было в крови, и око-
ло головы шипело премножество змей.
— Вот тут преддверие ада, — говорил Свида Силосла-
ву,— и это еще одно только его начало; по произволению
богини должен я тебе показать его весть. Чрез сию пещеру
невозможно тебе пройти, имев в себе бессмертие, итак,
пойдем на гору, с которой ты будешь смотреть в сие
ужасное обитание теней. Ю5
Потом вывел он его на поверхность горы и показал
с оной все адские мучения.
Силослав как скоро взглянул в ту наполненную вся-
кими мучениями бездну, то как ни храбр был, однако при-
шел от того в превеликий ужас. Как скоро обратил он гла-
за за гору, то открылось ему сие ужасное видение. Небо,
земля и воздух столь были мрачны, как самая темная и
пасмурная ночь; под низкими небесами ходили превели-
кие тучи, которые имели цвет наподобие зарева; на оных
сидели огненные дьяволы разного и невоображаемого ви-
да; по земле извивалась огненная река, в которой плавали
мучающиеся люди; в нее впадала другая кровавая река,
и от соединения их происходил великий шум; стенание
людей и движение непорядочных стихий производили
несносный слух ушам. За сими реками находилась весьма
обширная пропасть, которая выбрасывала из себя пре-
множество огня и который досягал до самых облаков.
В сем огне вылетали на воздух люди, кои падали в огнен-
ную реку, которая влекла их опять в ту пещеру. Всякую
минуту превеличайший и седой бес привозил к устью по
кровавой реке по полной лодке беззаконников и выпро-
кидывал их в огненную реку; со всех сторон сгоняли бесы
людей в огненную ту пропасть, и кипели люди, огонь и
реки наподобие обуреваемого океана. Впрочем, ни огонь
не мог нагреть воздуха, ни мороз преодолеть огня, а вся-
кое находилось в великой силе. На открытых там полях,
где стояли под вечным инеем деревья и где были страш-
ные кладбища, обитала ужасная стужа, и люди некоторые
бегали из огня в оную, но сносить ее ни одной минуты
не могли и так возвращались опять в неугасимое пламя.
Свида говорил Силославу:
— Вот как жестоко наказуются злые люди; пойдем,
я тебе покажу докончание сего ужасного видения.
Потом повел он его на другую гору, пришед в среди-
ну, ввел он его в самое ветхое и огромное здание, которое
от давнишних веков сделалось все наподобие земляной
и черной пещеры. Тут находилися все выдуманные на
земле тиранами мучения и висели по стенам анатомиче-
ские орудия.
Далее в последующей комнате, когда они вошли, то
увидели человека, сидящего на камне и прикованного
к двум столбам, стоящим подле оного, на которого сверху
упадала растопленная и огненная смола. Он стенал и
рвался столь отчаянно, что Силослав, смотря на него,
прослезился.
106
Свида, увидя сожаление Силославово, говорил ему:
— Это тот, которого ты поразил пред городом Ру-
сом.
— Это Полкан! — вскричал Силослав с превеликим
удивлением.
— Да, это он, — отвечал ему проводник, имевший уже
на себе опять образ человека. — Я вижу, — продолжал он,—
что мучение его тебя трогает, но переменить воли богов
невозможно, ибо он достоин сего. Итак, выйдем вон, я те-
бя уведомлю о его судьбине.
Итак, вышедши в первое место, начал рассказывать
Свида Силославу таким образом.
— Полкан, прежде называемый Аскалон, сын Азата,
князя города Руса, брат Зинаидин, по возрасте своем влю-
бился в родную сестру свою и возжелал непременно
иметь ее своею супругою, несмотря на благопристой-
ность, на закон, ни на самую природу. Предложил он не-
когда отцу своему о такой чрезвычайности; но Азат в пер-
вый раз лишил его всей надежды, так, как долженствовало
разумному и строгому отцу. Аскалон, пришед от сего в
превеликое отчаяние, позволил умножиться в сердце сво-
ем безрассудной оной страсти, которая наконец сделала
его злым и ненавистным к своему родителю. Он предпри-
ял лишить его живота и тем получить его царство и же-
лаемую невесту, чего ради открыл он сие Горгону, перво-
му министру, злому и ненасытному человеку, который
давно уже предприял похитить руский престол.
Горгон, видя к тому удобный случай, не упустил, чтоб
не подать Аскалону совета, ибо он ведал: когда Аскалон
умертвит своего отца, то народ не оставит его без отмще-
ния и лишит наследного престола; а ближе к оному не
было, как Горгон. Он предложил ему, чтоб вызвать Азата
на охоту и быть с ним только им двоим и там без свиде-
телей лишить его жизни.
По предложении Азат на сие согласился, однако взял
с собою одного из вернейших придворных, который ни-
когда и нигде от него не отставал.
Ехавши до места охоты, заехали они в священную ро-
щу, которая посвящена была великому Чернобогу, и тут
на несколько времени остановились. Прекрасные места
сей божественной рощи понудили Азата с своим наперс-
ником пойти для рассмотрения оных, а Аскалон с Торго-
вом пошли в другую дорогу для учреждения своего пред-
приятия.
107
Азат с своим наперсником, рассматривая прекрасные
места, увидел на одном пригорке нагого юношу в венце,
который сделан был из листьев платанового дерева. Он
высекал поспешно из превеличайшего камня чашу, кото-
рая была почти уже совсем отделана.
Азат, подошедши к нему, весьма тому удивился и
спросил юношу, на что такая преогромная чаша годится
и кому он делает.
Юноша, обернувшись к нему, отвечал так:
— Я делаю ее гражданам руским, а годится она к то-
му, чтоб собирать в оную со всего города и его окрест-
ностей кровь и слезы. Азат, их князь, убит будет от род-
ного своего сына Аскалона. Произойдут от того великие
замешательства, слезы и кровопролития; а поспешаю я
для того, что это сего дня исполниться должно.
Азат, как скоро сие услышал, то ноги его подогнулись,
сердце окаменело и не мог больше сказать ни одного сло-
ва. Юноша тот исчез, а наперсник привез его бесчувст-
венного во дворец.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОВЕСТИ ОБ АСКАЛОНЕ
Аскалон и Горгон идучи располагали свое предприя-
тие. Сердца, наполненные злостью, никакой прекрасный
предмет тронуть не может, чего ради не рассматривали
они украшения природные.
Потом увидели вдали прекрасную девушку, которая
спала подле весьма тихо журчащего источника на мягкой
и зеленой траве; не красота ее, а единственно одно лю-
бопытство повело к ней сих двух злобных человеков. Они
уже были очень близко подле нее, как увидели с великим
стремлением бежащего к ней престрашного вепря, кото-
рый в великой ярости хотел растерзать ее на части.
Аскалон и Горгон, вооружась, пресекли его стремление и
положили тут мертвого.
Аскалон, когда распорол ему саблею чрево, то кабан
испустил преужасный рев и разбудил спящую подле
ручья девицу. Она, открыв глаза, благодарила Аскалона
за его избавление и обещала ему служить всем тем, чем
только она может.
— Конечно бы ты, сударыня, умерла,— говорил ей
Аскалон, вкладывая свой меч, — ежели бы мы не ускорили
нашей помощию.
— Я за это обязана вам служить, — ответствовала де-
вушка,—хотя в этот день и не предписано мне умереть,
108
так, как и Азату, твоему отцу; не все по неистовому на-
шему желанию исполняется; и хотя я избавлена руками
убийцы, однако должно, чтобы ты получил от меня на-
граждение; прими его, вот что я тебе даю.
Потом подняла она руку и опустила ее на правое пле-
чо к Аскалону и сама исчезла. Правая его рука отнялась
и не мог уже он ею больше действовать; мысли его зат-
мились, и превеликое забвение лишило его употребления
разума. Сколько злость ни владела его сердцем, однако
превеличайший страх и раскаяние о богопротивном умы-
шлении не дали ей больше в оном места; он стоял, долго
смотря на Горгона, и не мог выговорить ни одного слова.
Горгон смутился и сам не меньше его, и для того с час не
могли они оба выйти из сего изумления.
Наконец когда Аскалон пришел сам в себя, то и рас-
каялся в своем намерении; но Горгон подкреплял его как
возможно.
— Ты, который так твердо предприял воцариться на
твоем престоле и низложить недостойного теперь нами
обладателя, веришь предсказанию обойденной разумом
твари; представь себе все те сладости, которые ты, полу-
ча престол, вкусить можешь; ты не должен будешь то-
гда повиноваться никакому закону, но будешь давать лю-
дям оный сам. Знаешь, что престол есть часть божества,
и так безрассудно от подобных себе верить предсказа-
ниям.
Словом, Горгон отогнал совсем раскаяние от Аскалона
и наполнил его еще пущею злобою. Они следовали не-
медленно в город, не нашед тогда государя, который уже
освободился от великого мучения, и призвав к себе сво-
его сына, желал узнать его о себе мысли; однако Аскалон
умел скрыть свое намерение по научению Горгонову.
Хотя Азат и не сыскал в его словах никакого подозре-
ния, однако не верил уже ему больше так, как роднрму
своему сыну, и определил к нему надзирателя — человека
строгого и набожного, живущего всегда под законом
непременной добродетели.
Сей приставленный надзиратель весьма был верен сво-
ему государю; увидя в Аскалоне испорченный любовию
нрав, желал непременно исправить его, чего ради, не-
смотря на придворное обыкновение, просил он государя,
чтобы Азат запретил иметь обхождение Аскалону с Гор-
гоном, что было и приказано. Все шло к тому, чтобы на-
полнить большею злобою сердца двух этих злых человек.
Горгон, почитая себя чрез это обиженным, захотел отом-
109
стить надзирателю. Злобное его сердце не позволяло ему
ни одной минуты быть в покое, и он везде искал случая
умертвить его.
Некогда государь поехал в Зничев1 храм для принесе-
ния жертвы, который стоял по другую сторону Ильменя
на горе; и как только он из города выехал, то Горгон по-
слал к надзирателю, именем Азата, чтобы и он ехал в тот
же храм. Тотчас севши на лошадь, с малою свитою поехал
он за государем; и как только выехал из города, то напал
на него Горгон, который уже на этом месте его дожидал-
ся, рассек начетверо саблею и всех, кто с ним ни был,
умертвив, разбросал тела их по дороге.
Государь, возвращаясь из храма, наехал на сие ужас-
ное и плачевное позорище. Убитых могли тотчас узнать,
но убийца их был неведом; однако как бы ни старался
утаить Горгон сие дело, но правильное подозрение пало
на него. Азат с сих пор начал стараться обличить Горгона.
Горгон, предузнав свою погибель, предприял убежать
из своего отечества и приехал в город Рос, который стоял
на берегу Двины-реки. Роский государь тогда имел вели-
кое несогласие с руским, и для того принял Горгона с ве-
ликою радостию, и, узнав его ненависть к своему госуда-
рю, дал ему у себя первое место.
Горгон предложил тотчас Великосану (так назывался
роский государь), чтоб собрать войско и идти против
Азата войною. Аскалон имел с Горгоном тайные перепис-
ки и обещал отдать престол Великосану, только чтобы
ему получить Зинаиду себе в жену.
Но Горгон думал не так; он предприял победить Аза-
та, и после умертвить тайным образом Великосана и Ас-
к ал о на, и овладеть самому двумя престолами. Намерение
его шло сперва весьма скрытно, и никто не мог проник-
нуть его предприятия.
В один месяц все было изготовлено, и войско выступи-
ло в поход. Находясь не малое время в пути, пришли на-
конец под город Рус, обставили его со всех сторон воин-
ством, заняли проход и по озеру для потребных предо-
сторожностей.
Азат как скоро услышал сию нечаянную весть, то при-
шел в превеликое замешательство, приказал, как возмож-
1 Знич — священный неугасимый огонь. Во многих славенских го-
родах построены были ему храмы. Жертвовали ему частию из получен-
ных от неприятеля добычей и пленными християнами, в тяжких болезнях
имели к нему прибежище. Корыстолюбивые жрецы обманывали народ,
сказывая ответы болящим, о которых уверяли, что получили их чрез
вдохновение сего бога.
ПО
но, готовиться своему воинству и хотел сделать сраже-
ние, вышедши из города. Он очень долго колебался в сво-
ем рассудке и не хотел поручить воинства своему сыну.
Собирал частые советы, в которых все были его мнения
и подтверждали ему, чтобы он не поручал своей жизни
сыну, от которого уже и так много опытов неверности
его видели, и лучше бы сам воевал с Великосаном; однако
такой опасный случай не мог установить Азатовой мысли.
Между тем, как происходило установление в обоих
ополчениях, в Великосановом воинстве пойман был пере-
носчик тайностей, у которого нашли под шлемом пись-
мо; оно было следующего содержания:
«Горгон Аскалону здравия желает.
Теперь пришло время к совершению намерения;
Азат в твоих руках, а Великосан у меня. Старайся, как
возможно, чтобы войска наши сразились, а я уже изгото-
вил как Азату, твоему отцу, так и Великосану погибель,
которой они во время сражения не минуют; притом по-
здравляю тебя государем руским и с присовокуплением
престола роского».
Великосан как скоро прочитал сие письмо, так и при-
казал привести пред себя Горгона, которой, пришед, во
всем признался и весьма жалел, что не исполнилось его
предприятие, и вместо устрашения говорил он Велико-
сану так:
— Ты счастлив и должен благодарить несчастливой
моей судьбине; она тебя спасла от моих рук; я хотел на-
сытиться твоею кровию, но жестокий рок превращает мое
желание и приносит меня недостойному тебе на жертву.
Терзай меня и вынь скорее мою душу; я не могу видеть
тебя без нестерпимого движения сердца.
Такая наполненная злобою Горгонова речь привела
Великосана в превеликую ярость, и он желал скорее пре-
дать смерти толь гнусное чудовище людям. Он спрашивал
его о единомышленниках, на что Горгон говорил так:
— Я скажу тебе об оных не прежде, пока последнее
дыхание останется во мне; я дам тебе ящичек, в котором
лежат собственные их подписания, только ты открой его
сам; и не верь никому, потому что есть тут некто из тво-
их любимцев, и так весьма будет нетрудно скрасть свои
подписания.
Потом вывели Горгона на один пригорок и привязали
к столбу. Тут Горгон объявил, где находился тот ящик,
и государь приказал его принести к себе под крепким
караулом, чтоб никто не осмелился прежде его открыть.
111
После, когда расстреляли Горгона, государь приказал
собраться в свой шатер знатным и первенствующим боя-
рам, чтоб обличить преступников при сем собрании.
Когда они все собрались, то Великосан говорил следую-
щее:
— Я, еще не открывая вверенного мне Горгоном об-
личения, не вижу из вас никого изменника и для того
люблю еще и теперь всех вас так, как любил я и прежде.
Желаю, чтоб боги были для меня милостивы и возврати-
ли бы мне всех вас верными рабами, как были вы до сего
времени. Я ужасаюсь, когда вздумаю, что должен буду
кого-нибудь почесть из вас законопреступником.
При сем слове открыл он Горгонов ящик; и как с ве-
ликим поспешением дернул с него крышку, то в самое
это время выскочила из ящика превеликая сделанная змея
и острым жалом поразила в самую грудь Великосана, и
он едва только успел выговорить: «Простите, друзья
мои!» — и скончался.
Все собрание пришло в превеликий ужас; всякий, воз-
гласив отчаянно, стоял окамененным; после бросились
помогать государю, но уже помощь их была напрасна.
Члены его оледенели, и потухла их живость; поднялся
великий в воинстве его вопль. Хотя начальники и стара-
лись скрыть смерть своего государя, однако все воинство
в одну минуту узнало.
Наследний государь, сын Великосанов Ардалион, при-
няв скороспешно престол и область, вышел усмирить на-
род; он, как возможно великодушному государю, старался
ободрять их, но будучи чувствителен о смерти отцовой,
уговаривая их, сам прослезился, от него все воинство при-
шло в пущее отчаяние, и сие сетование во всем Ардалио-
новом ополчении не прежде начало уменьшаться, как
дней чрез пять или еще больше.
На той змее, которая поразила храброго Великосана,
от головы и до конца написаны были сии слова:
«Горгон и мертвый столь же страшен своим неприяте-
лям, сколь и живой».
Ардалион приказал Горгоново тело волочить по всему
стану со всяким позором и ругательством, и всякий воин
укрощал свою над оным ярость и неудовольствие; однако
уныние и болезнь еще во всяком оставались,- столько-то
глубоко впечатлены было в оных снисхождение Велико-
саново и его к подданным своим милость.
Великое сокрушение, отчаяние и смятение воинства
были причиною тому, что Ардалион вознамерился было
112
отступить от города и возвратиться в свое отечество; но
начальники и старшины советовали ему вступить в сраже-
ние, чтобы при первом случае как воинство, так и народ в
области не подумали, что Ардалион малодушен.
— Это правда, — говорили они, — что обстоятельства
наши принуждают нас окончить воинские дела, но храб-
рость и слава нашего имени требуют того, чтоб и в несча-
стии быть столько же великодушным и отважным, как в
самом благополучии.
Ардалион вознамерился по совету их вступить в войну
и не отходить от города; чего ради предприял он обод-
рять свое войско и наполнять его сколько возможно ве-
ликодушием. Хотя сердце его и терзалось отцовою смер-
тию, однако всегда показывался воинам, как будто бы он
хочет возобновить умершего Великосана славу. Охота
его к тому умножалась, но сердечное чувствование при-
водило его в трепет; он боялся вступить в сражение, чтоб
болезнь о его родителе не привела в то время его в от-
чаяние и чтобы не потерял он от того всего своего во-
инства.
Рассуждая о сем очень долго, наконец приказал гото-
виться к сражению. Войско его в одну минуту все пришло
в готовность и стояло в порядке.
Тотчас жрецы начали приносить жертву и просить
богов с теплым и усердным молением о милостивом их
снисхождении. Знаменование сей жертвы весьма было
счастливое, и все воинство от того наполнилось великою
надеждою и храбростию. Происхождение ее было такое.
Дым восходил от жертвы весьма выше обыкновенного,
и казалось, что конец его уже был за атмосферою, как
вдруг великий огонь покрыл все над ними небо, и явился
среди пламени престол, который поддерживали четыре
крылатые льва; по сторонам престола на облаках стояли
весьма великого роста два стража с пламенными ору-
жиями; и когда исчез в воздухе огонь, то явилась радуга,
которая окружила весь престол и была перевита редкими
и прелестными цветами; на престоле лежала подушка,
а на оной шлем и перевитой лавром меч.
Увидев сие, воинство Ардалионово возопило веселым
голосом и тотчас приступило к городу. Азат с своей сто-
роны давно уже был готов; стены наполнились воинами,
и началось сражение. Из Ардалионова воинства поднялась
на воздух из стрел туча, также и из города.
Сражение было весьма кровопролитное, и сила Арда-
лионова начала ослабевать; тотчас растворили ворота,
113
и в проломанные стены вышло великое множество русов.
Тут еще началась брань кровопролитнее первой. Азат,
как разъяренный лев в великом стаде бессильных агнцев,
убивал всех тех, коих ни встречал; покрылось поле роса-
ми, а остальные искали только своего спасения.
Ардалион, видя свою погибель, старался ободрить сво-
их воинов, но они, наполнившись страхом, не могли дей-
ствовать своим оружием. Сеча сия продолжалась почти
до захождения солнца, и росы прогнаны были весьма да-
леко.
Вдруг неведомо какой ободряющий дух искоренил в
сердцах их страх, наполнил великим иройством и жад-
ностию к бою; стекаются со всех сторон, принимают
порядок, кричат в восхищении: «Победа!» — наступают
грудью, удерживают стремление русов; начинается бой
несказанно жесточее прежних.
Русы видят издалека поспешающего к ополчению
ироя; вид его и храбрость производят в них ужас. Он
уже среди ополчения; мешается среди Азатова воинства
и так, как жадная смерть, поедает людей и делает за со-
бою широкие улицы; рубит без милосердия и так, как
молния, в одно мгновение ока поражает тысячи.
Приходит на всех страх, бегут от меча его, рассеяв-
шись, народы, тонут в реках и болотах, предускоряя
друг друга, сами себя давят, кричат отчаянно и ждут еди-
ной только смерти.
Азат повелевает призвать на помощь своего сына. Сей
поспешает уже к воинству, ободряет оное и примером
своей храбрости приводит его в прежнее мужество. Тут
сделалась сомнительная победа, и счастие начало проти-
виться обоим воинствам. Смерть равно присутствует как у
Азата, так и у Ардалиона. Воины чем больше поражают,
тем больше желают проливать крови.
Правое крыло уступило Азатовой силе, где присут-
ствовал он сам и сын его Аскалон, у которого с первого
розмаху левою рукою освободилась от недействия
и правая. Тут увидели в нем росы храброго ироя; как
бурный ветер частый лес, так он ломил Ардалионово
воинство, погнал и не давал их времени возвращать-
ся. Конь его тонул в крови противной, и казалось, как
будто бы плавал по самое чрево. Бегут от руки его ро-
сы, но смерть их догоняет; сие чудовище ялчно их похи-
щает.
114
Солнце уже потонуло в бездне вод; мрачная ночь и
превеликий туман покрыли небо. Азат не переставал
гнать бегущих с сыном своим Аскалоном; и когда от-
делились они совсем от своего воинства, тогда неисто-
вый Аскалон обратил ярость свою на своего отца и стре-
мился жадно отнять живот его саблею.
Азат, видя свою погибель, и не имея времени выгово-
рить слова, отдался бегу и тем хотел спасти свой живот.
Первый, как незлобивый агнец, поручает жизнь своему
коню и, в великом будучи страхе, уже его не поощряет
к бегу; а второй, как алчный и разъяренный лев, отворяет
свою пасть и хочет его поглотить. Уже заносит руку, уже
опускает саблю,— но конь его спотыкнулся, и он стре-
мительно упал на землю.
Он вскакивает поспешно — и не обретает ни отца, ни
коня своего, ни меча. Все в одну минуту пропало, и он ви-
дит себя на берегу небольшого острова; вместо своих
воинов и противных — черные и свирепые валы, вместо
прекрасного поля — страшную и волнующуюся пучину;
он бежит к берегу, но бег его оканчивается глубоким
морем. Страх его объемлет, и он в робости не знает, чему
приписать внезапный сей случай; в отчаянии ударяется
об один стоящий при береге дуб, которой истомленный
произносит голос:
— О-ох!..
ПОХОЖДЕНИЕ АЛИМА И АСКЛИАДЫ
Аскалон, как скоро услышал сие стенание, то тотчас
отскочил от дерева; члены его оцепенели, и сделался он
неподвижен; чудное сие приключение привело его еще в
больший беспорядок. Наконец, перемогая себя и собрав
почти уже потерянные силы, спрашивал:
— Кто произнес сие стенание?
— Я, — отвечал дуб истомленным и означающим по-
следнее издыхание голосом,— пренесчастливое создание
из всего смертного рода. Успокойся, незнакомый чуже-
странец, и не удивляйся столь много такому чудному
превращению, что видишь перед собою словесное дерево.
Свирепое несчастие, — продолжал он, — ежели раство-
рит на кого алчные свои челюсти и начнет пожирать
его благополучие и спокойствие, то не только в дерево,
но и в презренную всеми какую-нибудь вещь превра-
115
тить его может. Сия несносная кара заключает в себе
обладателя многими народами, именем счастливого госу-
даря, но бытием стенящего пленника,— человека, произ-
веденного на свет вкусить все великие благополучия, но
немилосердым роком сверженного на дно бед и отчаяния.
Вся жизнь моя есть собрание мучений, или тот страшный
час, которой отверзает нам двери гроба. Я всякую минуту
умираю, но немилосердая и забывшая меня судьба не ли-
шает последнего издыхания.
Аскалон если бы не чувствовал сам в сие время вели-
кого несчастия, то, конечно бы, не мог иметь никакого
о нем сожаления, ибо сердцам, наполненным злостию и
ненавистию, несвойственно ни малейшее соболезнование:
но настоящая и собственная беда довольно имеет силы,
чтоб умягчить варварскую и зверскую свирепость. Тро-
нувшись несколько теми отчаянными и достойными со-
жаления словами, просил он превращенного государя,
чтоб рассказал ему свои приключения, — не для того,
чтоб прийти об нем в сожаление, но единственно для
сведения всей великой силы несчастия.
— Я сие охотно исполню,— отвечал несчастливый вла-
детель,— ибо, находяся здесь целый год во образе дерева,
в первый раз вижу пред собою человека и для того с пре-
великим удовольствием изъясню тебе все мои несчастия.
Я называюся Алим, владетель двух великих остро-
вов — Млакона и Ния, лежащих в сем Варяжском море.
Происхождения моего ни я сам, ни подданные мои не
знают, ибо, как сказывают, после великой бури нашли
меня в объятиях мертвой женщины, выкинутого с нею на
берег; я был тогда еще младенец, и какого роду, того
узнать никоим образом им было невозможно; женщина
же по платью казалась азиатка. Знатные господа тех
островов приняли о воспитании моем великое попечение
и содержали меня весьма великолепно, ибо по прорече-
нию богов долженствовал тот быть у них царем, которо-
го они найдут выкинутого к ним на берег,— потому что
княжеское мужеское поколение прервалось смертию вла-
девшего пред сим государя, который скончался, не имев
мужеского пола детей.
Когда же стал я понимать, то определили ко мне
учителей — весьма разумных и совершенных людей, кото-
рые вкореняли в меня почтение к Богу, любовь к добро-
детели и снисхождение к народу; учили правам граждан-
ским, восстановлению благополучия общества, военным
упражнениям и, словом, всему тому, что принадлежит
116
до государя, из чего не трудно мне было понимать, что
я назначен ими к сей высокой степени.
Пришедши в совершенный возраст, увидел я от них
великое к себе почтение и для того старался содержать
себя всегда в границах благородного поведения: оказывал
всякому, что и я его почитаю больше, нежели он меня,
к чему и природное человеколюбие меня привлекало,
приносил за всё мою им искреннюю благодарность и
старался предупреждать всякого учтивости. К неописан-
ному моему счастию, судьба просветила столько мой ра-
зум, что я осмеливался давать наставления в гражданских
поведениях и в том, что касалось до всего общества; и,
к большему для меня благополучию, советы мои и настав-
ления всегда имели благополучием увенчанное оконча-
ние. Народ всех степеней почувствовал ко мне великое
усердие и любовь; все единодушно желали мне первого в
свете счастия, и не было у них ничего такого, чего бы
они мне вверить не хотели. Все дела, суды и предприя-
тия без моего ведома не производилися в действо, и
что я определял, то почитали за свято: ибо, по природной
моей добродетели, пристрастия во мне никогда не бывало.
Наконец все охотно вознамерились возвести меня на
престол, исполнить волю богов, вручить свое благополу-
чие в собственное мое произволение и покориться власти
моей без всякого о том сомнения.
Итак, в учрежденный на то день собрались все жите-
ли столичного города на назначенное им место, куда
ожидали моего прибытия в превеликой тишине и благо-
чинии. Как скоро появился я в собрание, то определен-
ный провозглашатель именем всего народа вручил мне
царскую власть, и после в Световидовом храме великий
первосвященник и все духовенство возложили на меня
венец и сделали самодержавным.
Сия высокая степень, отверсшая дверь к роскоши й
тщеславию, не сделала никакой перемены в умеренных
моих желаниях. Вкоренилось в сердце мое столь силь-
ная благодарность к возведшему на престол меня народу,
что я каждого гражданина от искреннего моего сердца по-
читал моим отцом, которому я был обязан рождением,
воспитанием и благополучием; и мне кажется, что сия
добродетель предосуждена быть от всех не может. Вся-
кую минуту неусыпно старался предупреждать все те на-
добности, которые требовались от государя; прилежал
больше всего искоренить из подданных моих бедность,
как такое чудовище, которое погибель и злоключение во
117
многих произвести может. Того ради, чтоб не прервалось
их благоденствие, определил я дни, в кои долженство-
вали беспомощные и бедные люди приходить ко мне са-
мому и объяснять их надобности; и так между сими
людьми находил я часто людей достойных и надобных
гражданству, которых завистливые и сильные богачи утес-
няли; мне ж собственное мое благополучие не столько
было нужно, сколько благополучие моих подданных.
Я награждал их по достоинствам и возводил на прилич-
ные им степени и тем старался пресечь насилие богатых.
И так сей миролюбивый народ столько мне сделался усер-
ден, что никакое других обнадеживание, ниже просьбы и
ласкательства, ежели бы оные от кого случились, не
удобны были отвратить их от моего покровительства и
принудить восстать против меня и против совести.
Всякое человеческое благополучие не что иное, как
мечта и привидение; иметь его — удовольствия много,
но потерять прискорбно. Я бы до конца препроводил
жизнь мою весьма счастливо, и никакое бы злополучие
похитить не могло моего удовольствия, но судьба не по
желаниям нашим располагает наши участи.
В самое то время, как природа просветила мой разум,
вселилась в сердце мое любовь и начала господствовать
над моими рассуждениями: все мое понятие и все чувства
питалися сладкими воображениями, и чем больше помыш-
лял я о сей страсти, тем больше делался ей подвластен.
После покойного государя осталась дочь, именем
Асклиада; она столь прекрасна, что ежели бы я имел сто
языков, то и тогда бы не мог изъяснить тебе всей ее
приятности. Судьба сделала ее обладательницею надо
мною и отдала сердце мое прелестям ее на жертву; но
думаю, что страсть моя началась в самый злополучный
день, и, может быть, против воли богов определено мне
было сие счастие, что я после действительно и увидел.
В самый первый день благополучного моего восшест-
вия на престол, когда должны были подданные мои
обоего пола принести мне свое поздравление, то первая
вошла в провожании многих придворных женщин Асклиа-
да, чтоб сделать мне в публичном зале должное поздрав-
ление, и когда она, став на колена, выговаривала мне
оное, то я, будучи поражен ее прелестями, благодарил
ее смешенными словами.
Окружающие меня бояре подняли ее под руки, а я
стоял в удивлении неподвижен, и ежели бы не известны
были им мои свойства, то, конечно бы, почли меня гор-
118
дым и влстолюбивым государем; но в меня тогда совсем
противная тому страсть вкоренилась: как скоро взглянул
я на прекрасную Асклиаду, сердце мое тронулось и все-
ми сладостями, что ни есть в свете, объято было. Чрез-
мерное некоторое веселие и совсем непонятная мне ра-
дость привели меня в превеликое движение; смущенные
глаза мои устремилися на ее прелести, и все желания мои
летели к любезному для меня предмету; в одну сию мину-
ту вкусил я все силы неизъясненной любовной страсти.
Наконец, приметив сам в себе некоторый от того про-
исшедший беспорядок, старался, как возможно, скрыть
мое движение; но смешенная моя речь и принужденные
изъяснения показали ясно, что чувствительное сердце мое
пленилось, дух мой возволновался, и весь я покорился
любовной страсти. Кто может похвалиться в таком случае
твердостию и великодушием? И я не думаю, чтоб возмог
кто превозмогать природные и непорочные в себе вол-
нения.
Я часто слыхал от окружающих меня бояр об Асклиа-
де, только не видел ни позволения, ни времени оную
видеть; ибо строго у них наблюдалось, чтоб девицы, а
особливо знатного роду, не имели никакого сообщения
с мужчинами; они думали, что из того последовать может
соблазн и развращение женскому полу, а о мужеском
рассуждали инако и думали, что человек в молодых ле-
тах, обращаясь всегда с женщинами, позабывает мужест-
во, не радит совсем о храбрости и чувствует наконец все
те слабости, которым подвержен нежный пол женский.
Сие узаконение подтверждал я, сколько мне возможно
было, ибо знал, что разум наш склонен больше к пополз-
новению, а мысли к настоящему предмету; сверх же сего
человек, избранный давать законы, не должен никогда
развращать оных.
Итак, первое сие свидание столько вселило в разум и в
сердце мое волнения, что я с сих пор ни одной минуты не
имел спокойной в моей жизни, отдался размышлениям,
и различные воображения столь много колебали мою ду-
шу, что я не мог определить прямого моего желания.
Находясь в сем развращении разума, искал всегда
уединения. Некогда в прекрасный день, когда уже заходи-
ло солнце, пошел я из города не весьма в отдаленную от
оного рощу, в которой похороняли обыкновенно людей
знатных фамилий и куда ходили прогуливаться наши
граждане. Роща сия священная, ибо посредине оной
стоит священный дуб, на котором виден образ Прове, а
119
около него или по всей роще другие боги, помощники
его владычества.
Пришед туда, по счастию моему, не нашел я никого,
выключая некоторых жрецов, которые, однако, скоро воз-
вратились в город, отправя тут некоторые не публичные
жертвоприношения. Итак, находяся тут один и сыскав
удобное в тому место, отдался полному размышлению, в
котором препроводил время не менее, думаю, как два
часа; потом пришло на меня ужасное забвение, и чув-
ствовал, что некоторый священный восторг поколебал
мою душу и совсем рассыпал естественные мои мысли;
в одну минуту все в глазах моих переменилось, ужас-
ная мгла покрыла то место, в котором я находился, вос-
стали умеренные ветры, и вместо сильного бушевания
наносили некоторую приятность колебанием дерев слуху,
и мне, смущенному, казалось, что вся обильная природа
произносила тогда аромат и всякие благоухания; я думал,
что восхищен во обиталище богов, а будучи недостоин
зреть их образа, пребываю покрыт по соизволению их
сим мраком.
Члены мои охладели, природа взволновалась, и послед-
нее рассуждение совсем меня оставляло; потом увидел
воздушные огни, которые беспрестанно блистали, и сия
молния восколебала воздух и произвела не столько
страшный, сколько приятный шум; час от часу она умно-
жалась, и, наконец слившись в одно место, сделала из се-
бя превеликое окружение; вскоре начало потухать места-
ми яркое сие сияние, показались в оном различных
цветов искры и удивительное соплетение. Чем больше я
всматривался в оные, тем больше они потухали и скрыва-
лись в облака.
Вдруг восколебался большой воздух, мгла уступила
место сиянию, огни и облака, пришед в превеликое дви-
жение, разошлись и стали по сторонам; потом появилась
между оными блестящая и великолепная колесница, вез-
ли ее по облакам два крылатые дракона, покрытые сетьми
из прозрачных и блистательных каменьев, на головах их
были короны неописанного сияния, глаза наполнены бы-
ли огнем, и из челюстей вылетал ужасный пламень: два
крылатые купидона, летев по сторонам колесницы, прави-
ли сими свирепыми чудовищами. Множество купидонов
открывали ночную завесу и держащими в руках пламен-
никами помрачали оной звезды. В колеснице сколь вели-
колепной, столь и блистательной сидела прекрасная бо-
гиня, облокотясь на край оной, руку ее подерживали три
120
грации и смотрели на нее со удивлением; одеяние ее
опущено было на игру зефиров, и она сидела в одном
только таинственном поясе, которой грации и любовь
плели своими руками ко увеселению богов и ко удоволь-
ствию смертных; все сие видение оставляло ефир и
опускалось к тому месту, где я в смущении и удивлении
находился.
Колесница находилась уже близко меня, я встал с ве-
ликим подобострастием и ожидал или окончания приви-
дению, или утверждения истины; ноги подо мною дро-
жали, и сердце находилось в великом движении. До
сего времени не знал я, сколь ужасно взирать на богов,
когда они в самом величестве своего могущества; но тогда
уразумел, что люди, восшедшие на высокую степень, ка-
жутся неприступными бедным, а перед богами и облада-
тели народом бывают ничто.
Богинина колесница остановилась, и она, сошед на зем-
лю, сделала мне снисходительное приветствие, подобно
как мать любви своему любовнику, и, взяв меня за руку,
повела пред образ Пронов. Как только пришли мы пред
него, то вдруг истукан объят был небесным огнем, и пос-
ле оного начал иметь живость и движение. Богиня, при-
клонив голову в знак повиновения, начала говорить:
— Великий Прове! Друг Перунов и мой любезней-
ший родитель! Я открываю тебе мою страсть и знаю,
что сия слабость не прилична бессмертной; но мать
любви Лада не только что смертными владеет: и мы не
редко покоряемся ее власти. Я чувствую склонность
в сердце моем к Алиму и прошу тебя, мой родитель,
чтоб ты позволил мне сие и сего смертного принял в
собственное твое покровительство.
Потом затряслась земля, священный дуб поколебал
своими ветвями, и я услышал голос Пронов, которой
произносил сии слова ко мне:
— Благополучный государь и пресчастливый из всего
смертного рода человек! Я повелеваю тебе быть послуш-
ным воле моей дочери и чтобы ты не равнял смертную
с бессмертной, оставь склонность твою к Асклиаде и в
самом начале старайся истребить ко оной пламень; ежели
же будешь ты преслушен, то испытаешь все в свете несча-
стия и наконец превращен будешь в посвященное мне
дерево.
По окончании сих слов богиня рассталася со мною,
показав мне толикое же снисхождение, и, севши в колес-
ницу, скрылась в облаках. Препроводив ее из глаз моих
121
с великим почтением и подобострастием, остался я еще
в большем смущении и думал, что все сие видение пред-
ставилося мне, как сон в забвении моего разума и в пре-
великой нестройности волнующейся во мне природы; не
знал, чему приписать сие приключение, и для того ста-
рался прежде всего успокоить мое сердце и после искать
в сем приключении тайны.
Долго бы я находился в сем забвении, ежели бы
Проново повеление не касалось до Асклиады; желая
успокоить мое сердце, еще больше всколебал его сею
моею мыслию. «Возможно ли,— говорил я сам в себе,—
истребить мне то из моей памяти, что совсем уже на-
ходится не в моей власти? Боги, властители над нами,
откройте мне яснее сию тайну и ваше произволение, а
без того разум мой неудобен постигать сию неизвест-
ность! Я помню, что я человек и так должен желанию ва-
шему повиноваться^.
Произнося сии слова, признаюсь тебе, неизвестный
мне чужестранец, что сердце мое не было согласно с
моим языком; и мысленно вознамерился противиться воле
богов и не отставать от любовного моего намерения.
В сем случае первой раз добродетель моя страдала, и лю-
бовь господствовала над моею честию, рассуждением и
поступками.
Мрачная ночь снимала уже темный покров с неба, све-
тозарный и благосклонный бог Световид издевал уже бле-
стящий свой венец и готов был освещать землю, тогда
я спешил оставить сие место и прийти в город как воз-
можно скорее; но нечаянная встреча удержала меня в мо-
ем пути.
Я уже почти выходил из рощи, как увидел человека,
которого вид принуждал меня быть ему покорным. Он
был украшен сединою, но благородная бодрость, как мне
казалось, никогда его не покидала, черты чела его означа-
ли в себе нечто божественное, рост и осанка соответ-
ствовали оным, платье на нем было из чистой волны, и
опирался на жезл из белой слоновой кости. Сошедшися
со мною, говорил он мне:
— Алим, ты просил у богов истолкователя той тайны,
которая по воле их в сию ночь была тебе показана. Для
того взят я из славы Перуновой, с посвященного ему
острова, который в то время поколебался, когда Перун
в первый раз принял на себя образ человеческий, и с
тех пор остров сей плавает по водам. Я воли его провоз-
вестник и истолкователь повелений всех богов; что тебе
122
сомненно показалось в проречении Проновом, то значит
сие: великая богиня* Пронова дочь* почувствовала к тебе
склонность и не хочет иметь совместницею Асклиаду,
и сия начавшаяся в тебе ко оной страсть противна богам
и весьма вредна подданному твоему народу. Ты не мо-
жешь предузнавать будущего, итак, оставляй оное богам
и покоряйся их воле. Асклиада чувствует к тебе неизъяс-
ненную любовь, но ты удаляйся оной, как такого яда,
который во весь твой век сделает тебя несчастным.
Выговорив сие, пошел от меня в сторону и вскоре
скрылся из моего виду.
В превеликом замешательстве возвратился я в город и
весь этот день сидел уединенный, превозмогал* сколько
мог, мою страсть к Асклиаде; но напрасно старался вы-
гнать ее из моего сердца, ибо она уже господствовала
мною беспредельно. Я вознамерился не видать ее ни-
когда; но не чувствительно с того дня бывал с нею завсе-
гда вместе в угодность всем моим придворным; а чтоб пу-
ще вселить в меня неограниченную любовь, в некоторый
день предложили они мне о женитьбе. Все согласны были
и почитали себе за счастие, чтобы я взял за себя Асклиа-
ду, как такую девицу, которая происходит от княжеской
крови и имеет больше всех права быть участницею в моем
владении.
Что надобно было мне отвечать на сие предложение?
Воли богов открыть мне им было невозможно* а пока-
зать на то мое несогласие сердце мое и мысли запре-
щали; сверх того, народная от того погибель смутила мое
понятие* и я не инаковым тогда показался* как будто не
понимаю их предложения. Все сделались тем не доволь-
ны, хотя мне оного и не показывали, однако думали,
что я, получив царскую власть* начинаю поступать по
моим пристрастиям.
Бейгам, первый министр* чрез несколько времени при-
метив во мне ужасное смущение и желая, как возможно,
освободить меня от оного, предприял узнать мои мысли и
после подать мне потребные к тому советы. Он был
весьма разумен и прозорлив* набожен и постоянен, и для
сих похвальных преимуществ отличал я его от прочих.
Он, нашед меня некогда в уединении, старался, как
возможно, выведать мои мысли и столь сильно убедил
меня своею просьбою* что я открыл ему мое видение и
все принадлежащее к оному; выслушав все у меня* не-
сколько он усумнился и после говорил мне так:
— Великий государь! Хотя весьма непристойно про-
123
тивиться воле богов, но сие их определение, мне кажет-
ся, подвержено некоторому неприличному им пристрас-
тию: ежели вы сочетаетесь браком с Асклиадою, из
этого можно предвидеть пользу, а не вред народу; а
совокупление ваше с богинею не может подать нам
никакого прибытка. Я не знаю, может, я и погрешаю
моим мнением, что начинаю советовать вам противное
воле богининой, а чтоб не получить нам за сие жестокого
наказания, то надлежит отворить все храмы и приносить
во оных большие жертвы к умягчению божеского гнева;
ежели оные возымеют, во время сей жертвы будем про-
сить о сочетании вашем с Асклиадою, ибо сие нам не-
обходимо должно исполнить.
Я на сие согласился и приказал готовить жертву;
сто белых и чистых волов изготовлено было для сего, и*
мы положили, чтоб каждый день по пяти оных возлагать
на жертвенник Пронов.
В самой первый день, по рассмотрению внутренности
жертвенного скота, объявил мне первосвященник, что он
усмотрел великие замешательства к моему и народному
благополучию и что есть тут нечто такое, которого он и
весь духовный чин проникнуть не может, чего ради со-
ветовали мне как возможно усерднее умилостивлять бо-
гов и просить открытия неизвестной моей судьбины.
Все меня смущало и все старалось беспокоить. Нако-
нец я начал задумываться и терять здравое мое рассужде-
ние; Бейгам, видя мое отчаяние, предприял увеселять ме-
ня различною полевою охотою, которая мне необходимо
потребна была в таком моем развратном состоянии.
В некоторый день должны были мы по необходимо-
сти ночевать на поле; при восхождении солнца поехали
снова поднимать зверей; находясь в сем упражнении, не
знаю, каким образом потерял я всех моих людей и не
находил к городу дороги; часа с два ездил я по лесу,
наконец увидел превеликого и чудного кабана: щетина
на нем была золотая и падала с него тогда, когда он бе-
жал весьма скоро. При мне было копье и лук со стрелами,
и для того не опасался я сразиться с ним, пустил коня
моего во весь опор, чтоб догнать зверя, который как
будто бы нарочно не хотел скрыться из моих глаз. Он
взбежал на превысокую гору, на которую на коне мне
въехать было невозможно; того ради слез я с него и по-
шел пешком; взошедши на гору весьма поспешно, не
видал уже я боле того вепря; и как осматривался на все
стороны, то вдруг поднялась ужасная буря, потом пре-
124
великий и густой облак подхватил меня и понес по воз-
духу. Сие чрезъестественное приключение вселило в меня
превеликую робость, и вскоре помешался я в разуме, и
так воздушный сей путь совсем мне был неизвестен.
Наконец ужасный шум и стук тяжелых цепей, которые
все мне слышались издалека, прекратили мое забвение;
страх мой увеличивался от часу более и пришел потом
в совершенство, когда увидел я, что облак несет меня на
некоторый малый остров, на котором видны мне были две
горы преужасной высоты; облак, опустившись при подош-
ве оных на землю, разошелся под моими ногами, и я уви-
дел себя в престрашном и в забытом природою месте,
все казалось мне необычайно, все бездушные вещи и сама
земля произносили ужасный шум.
На всем этом страшном острове не было ни одного
дерева и никакой травы, земля казалась камнем и была
весьма бела, по середине острова стояли две горы, кото-
рых вершины доходили до облак и клонилися друг к дру-
гу. Между ними видна была неисследованная бездна,
отверстие которой прикрывали великие висящие из гор
камни; в ней слышен был такой шум, что я не находил
подобного в природе; ежели бы страшный гром гремел
беспрестанно, то и тот, мне кажется, не мог бы сравнить-
ся с ревом, исходившим из сей пропасти.
В скором времени из той престрашной пещеры с ве-
ликим стремлением вылетел весьма чудный человек;
положение его тела во всем было подобное нашему; за
плечами имел большие крылья и весь покрыт был белыми
перьями; на голове его волосы были весьма кудрявые и
стояли наподобие беспорядочно всклокоченных; в руках
вынес он епанчу, у которой одна сторона была голубая
с вышитыми золотыми звездами, а другая белая, на коей
изображено было солнце с полными лучами. Подошед
ко мне, изъявлял свое учтивство телодвижением, по чему
я узнал, что он не разумел моего языка; надел на меня ту
епанчу и, взяв за руку, поднялся на воздух и со мною
вместе.
В сем воздушном пути находилися мы весьма мало
времени, и я увидел себя на острове, который был совсем
первому не подобен; здесь природа сохраняла все свои
сокровища, солнце освещало сие место плодотворными
лучами, и под сим счастливым небом, казалось мне, рож-
далось все человеческое благополучие, ибо нашел я тут
все таинства природы, порядочное течение солнца, луны
и звезд, согласие стихий и, словом, все прекрасное строе-
ние, превосходящее всю вселенную. 125
Остров сей был не весьма пространен и весь обнесен
высоким берегом из паросского белого мрамора, которого
никогда не дерзали очернить мутные морские волны; на
ограде сего берега поставлены были различные и удиви-
тельные статуи; за оными виден ряд лавровых деревьев,
которые представляли собою посвященную богам рощу, и
казалось, как будто бы в сию минуту превращенная
Дафна получила победу над Аполлоном, защищая свое
девство.
Проводник мой оставил меня на пристани, по сторо-
нам коей лежали две превеликие статуи, изображающие
реки; они опиралися на большие искривленные раковины,
из коих истекала прозрачная вода, и казалось, как буд-
то бы оная дополняла великое море; морские львы и дру-
гие разнообразные и удивительные водяные чудовища
стояли на всходе по порядку.
Вошед на остров, увидел я прямую дорогу, которая
вела к великолепному зданию; оное было грот, как я уже
уведал после. Как скоро представился глазам моим сей
невоображаемый предмет, то столь великое вселилось
в меня удивление, что принужден я был остановиться.
Здание сие поставлено было в половину круга и от
обоих концов поднималося кверху, так что казалось пре-
высокою горою. Стены его распещрены были разного
цвета блестящими раковинами и каменьями; с самой вер-
шины в канал по пространным золотым скатам наподобие
лестницы ниспадала прозрачная вода, которая казалася
чище, нежели Аврорины1 слезы; оною омывалися постав-
ленные внизу дельфины.
По сторонам тех скатов казалися плывущими вниз
нереиды с корольковыми в руках ветками и с перепле-
тенными жемчугом волосами; посередине стремления во-
ды находились три Ахелоевы дочери в том образе, в коем
они остались побеждены пением Муз, по совету царицы
богов Юноны. Под водою сделанные органы представ-
ляли точно, как будто бы они воспевали сладостным го-
лосом божеские дела и их могущество.
За сиренами следовал чудный морской полубог Три-
тон; грудь его покрыта была морскою травою, а по прямо-
му чреву падала вода с седой его и мокрой бороды,
в корольковом венке, имея в руках извитую раковину на-
1 Славяне почитали своих богов весьма великою честию; а на укра-
шение какого-нибудь места употребляли тех, которых почитали ино-
племенники. Итак, Алим, говоря об украшении, должен непременно пред-
ставлять чужих богов, хотя в случае они их почитали.
126
подобие большого рога, в который он предвозвещает
пришествие морского бога.
За ним с самой вершины казалась плывущая по водам
позлащенная колесница; она сделана была из превели-
кой раковины, запряжены в ней были два морские сви-
репые коня, которые вместо духа испускали из челюстей
седую клубом пену и имели медные ноги, а в ней сидел
повелитель морями и зиждитель стен Троянских. Долгую
его и белую бороду, смешенную с серебром, развивали
летящие в его владение ветры; держал он в руках се-
ребряную троекопейную острогу, казалось, как будто
бы оною отверзает он, морскую бездну.
По правую его сторону представлен был Главков хор,
и все чудное Форково воинство; по левую — лежащая
спокойно на валах Фетида, Мелитта и другие богини.
Позади повелителя морями видны были прекрасные
наяды. Серебряные их волосы покрыты были тростнико-
выми венками, и лежали они, облокотясь на урны, из
которых вытекающая вода струями стремилась под По-
сидонову колесницу.
Пред гротом на возвышенном месте виден был гус-
той кустарник, под которым лежала складная телом
арапка; по чему я узнал, что эта сторона грота лежала
к югу.
Обошед на другую сторону, увидел я положение его,
во всем подобное первому, только были тут другие знаки:
наверху стоял крылатый Сатурн; седые его волосы по-
крывал венок, сделанный из молодых фиговых и вино-
градных ветвей, которых черные и белые ягоды представ-
ляли день и ночь; в руке у него была коса, а в другой
песочные часы и свернувшаяся кольцом змея; по сторонам
вниз стояли четыре времена года.
Весна, в венке из цветов, держала корзину, напол-
ненную непоблеклыми цветами, в белом одеянии и в
зеленой епанче, на коей видна была разная зелень; а
вкруг нее летали забавы и веселия и тем показывали,
что вся природа обновлялась.
По другую сторону Лето, венчанное колосьями, в бе-
лом платье и в золотой мантии, в руке держало серп.
Подле Весны находилася престарелая Зима, окутанная
овечьею кожею, в венке, сделанном из древесных ветвей,
с которых опали листы; подле стояла жаровня, на-
полненная горячими углями.
Лето преследовало Осень в виде бахайки, обрызган-
ной виноградным соком; на голове ее был венок из ви-
127
нограда, и из его ж грозда выжимала она сок в превели-
кую чашу; платье на ней было пурпуровое.
Потом стоял двуличный Январь, имеющий старое и мо-
лодое лицо. Старое означало прошедший год, а молодое на-
ступающий. Февраль имел на себе одеяние синее, подвя-
занное поясом. Март стоял одетый в волчью кожу и дер-
жал в руках сосуд с молоком. Апрель, любимец Венерин,
увенчан был миртою и весь украшен различными цветами.
Май, наперсник Урании, в длинном одеянии с широкими
рукавами, в руке держал корзину со цветами, а в другой
имел цветок, который он беспрестанно нюхал; подле ног
у него виден был павлин. Нагой Июнь показывал рукою
на солнечные часы, а в другой держал зажженный факел.
Безобразный и иссохший от солнца Июль держал корзи-
ну с шелковичными ягодами, а рыжие его волосы связаны
были соломиною. Август нагой, мучимый всегдашним зно-
ем, держал пред устами большую стеклянную чашу с
чистою ключевою водою в одной руке, а в другой опа-
хало, сделанное из многих павлиновых перьев. Подле
винной кадки стоял Сентябрь и держал в левой руке
ящерицу. Октябрь, обвешанный разными битыми птица-
ми, опирался на сосуд, наполненный пенющимся вином;
под ногами у него лежал затравленный заяц. Ноябрь,
имеющий лысую голову, в белом полотняном платье,
опирался о жертвенник, на котором лежала голова дикой
козы, почему казался жрецом египетской богини Исиды,
а в руках держал он систр. Посвященный Весте Декабрь
в невольническом платье имел в руке зажженный факел.
Все сии месяцы были с крыльями, изъявляя тем, что
они никогда от крылатого времени не отставали. Еще сих
преследовали дочери Юпитера и Фемиды, они имели ба-
бочкины крылья и держали в руках солнечные и другие
часы. Пред сей же стороною грота виден был африка-
нец с колчаном и с луком, гонящийся за зверьем. Сие
означало, что оная лежала на запад.
Любопытство мое от часу умножалось, и я предприял
обойти кругом весь этот удивительной грот.
Третья и потом четвертая сторона, которую я после
сей объясню, были подобны первым, то есть вода текла по
таким же скатам, а знаки были на всех особливые.
На вершине сей стороны казалась несколько возвы-
шенная и страшная гора. На ней сидел угрюмый бог вет-
ров, в одной руке держал скипетр, который означал
беспредельную его власть в природе, а другою ударял
копьем в гору, которая казалась расседающеюся, и
128
будто бы стремились оттуда буйные ветры и готовы
были, распространясь по земле и морям, произвести
ужасную бурю, покрыть небеса мглою, из ясного дня
сделать мрачную ночь и приключить страх и ужас смерт-
ным. У ног его сидел весьма беспокоящийся от шуму
Алкион, а по другую сторону Хамелеон; над головою
виден был парящий вверх орел.
Потом вниз по скатам находились беспокойные вет-
ры. Из образов их видеть было можно, что они находили
в том удовольствие, чтоб опровергнуть всю вселенную.
Сердитый и крылатый Борей, сын Астреев и Герибрин,
следуя за Аквилоном, закрывал лицо свое епанчою, чем
изъяснял безмерную свою скорость. Пред ним стояли по
сторонам прекрасные его дети, которых Орифия родила
с позволением благосклонной природы. Лазоревые длин-
ные их волосы перебирались по золотой чешуе, которая
покрывала их спины; крылья за плечами и на ногах де-
лали их украшением природы. Аврорин сын Зефир,
оживотворятель цветов и плодов, украшен был венком из
разных и прелестных цветов. Крылья его находились рас-
простерты, и казался он летящим в приятные Елисей-
ские долины.
Сих преследовали стихии: крылатая посланница Юно-
нина под развеваемым покрывалом, имеющая у ног своих
орла. Против нее не весьма на высоком пригорке лежала
прекрасная Наяда: на голове у нее был венец из тростни-
ка, серебряные ее волосы лежали по плечам, опиралася
она локтем на урну, из которой истекала прозрачная
вода; у ног ее находился дельфин. Перед Ирисою виден
был Вулкан, стоящий между циклопами. Лицо его каза-
лось красно, так, как бы освещено было огнем, поддер-
живали его две золотые служанки, а у ног его лежала
Саламандра.
По другую сторону сидела великолепная женщина,
увенчанная цветами; в руках имела рог изобилия, на-
полненной цветами и плодами; подле нее стоял лев,
которой к ней повсеминутно ласкался. Перед всем этим
стоял на пьедестале лапландец; оный казался окружен
весь инеем и снегом. На сей стороне сверху вода имела
сильное стремление, отчего казалось, что представленные
тут ветры и сам свирепый их повелитель производили
ужасный шум и возмущали воздух.
На самом верху четвертой стороны, которая имела
вид горы прорицания, виден был Аполлон, посреди де-
вяти Муз, в лавровом венке; в руках он держал лиру,
5 Старинные диковинки т. 3 кн. 2 129
коей согласие как людей, так и богов в восхищение
приводит. Подле него лежал колчан и стрелы — то слав-
ное оружие, которым он убил престрашного Пифона и
поразил циклопов, кои ковали и великому Юпитеру
стрелы на поражение Фебова сына Ескулапия. Подле
ног его лежал посвященный ему лев: круглое его рыло,
светлые глаза и грива, лежащая по обеим сторонам,
изображали солнце с полными лучами.
Над головою Аполлоновою летал разновидный и пле-
няющий взор Амур, красотою которого не только люди,
но и боги беспрестанно любовались. Он готовился по-
дать богу света амвросий, дабы он помазал свои уста и
освещал бы землю.
Быстрый и крылатый Пегас казался летящим с горы во
все страны света. Ниже важная и благородная Европа
сидела на пушках; на голове ее блестящий шлем украшен
был белыми перьями, в золотом кирасе, которого зад по-
крывала желтая мантия. В одной руке держала она ски-
петр, а в другой рог изобилия; по сторону стоял необуз-
данный конь, а по другую лежали книги, знамена, шлемы
и щиты.
На другой стороне против ее бока поставлена была
гордая и суровая Азия; на голове ее белая чалма с жел-
тыми полосами, обтыканная по местам цаплиными перья-
ми, платье голубое, сверх которого желтая епанча; в од-
ной руке держала она сосуд с благовонными зелиями,
а в другой щит с прибывающею Луною. Пред нею ле-
жали литавры, барабаны, сабли, луки и стрелы, а по
сторонам ее стоял верблюд.
Пред Европою стояла черная Африка: над нею виден
был подсолнечник, отчего казалася она вся в тени. Она
была по пояс нагая; на руках у нее жемчужные зарукавья
и в ушах по одной крупной жемчужине. В правой руке
держала она Скорпиона, а в левой рог изобилия; подле
нее виден был маленький слон.
Азию преследовала смуглая и свирепая Америка; го-
лова ее убрана была разноцветными перьями наподобие
венка, и только один пояс из таких же перьев прикрывал
ее до колен; вооружена она была луком и стрелами;
подле нее видна была ящерица.
Пред сими стояла позлащенная солнцева колесница,
в нее запряжены уже были пламеннодышащие кони, кото-
рых держали первые часы дня и ожидали Фебова при-
шествия.
Подале от сих стоял левамец, освещенный утренними
130
лучами, в руках держал пучок цветов, которые в ту ж ми-
нуту распустились, а подле него стояла жаровня с благо-
вонным курением; сие означало Восток.
Сверх всего преудивительного сего грота, как будто
бы на воздухе носился сгущенный облак, на нем виден
был царь и отец богов. Величественное его чело покрыто
было золотым венцом; в руке держал он перун, а в дру-
гой викторию. У ног его находился орел. По правую сто-
рону сидела дочь его и Фемисы, украшенная жемчужным
венцом, одеяние на ней было фиолетовое и зеленая
епанча, в руке держала весы, а в другой шпагу; по левую
видны были дочери и подруги Венеры, богини Уверения,
а за ними крылатые часы.
Все сие видимое мною великолепие не уменьшало
моего любопытства, но приводило его на высшую степень.
Рассмотрев прилежно огромное сие здание, пошел я ту-
да, куда стремилося мое любопытство и понуждали вос-
хищенные мысли; и еще я полон был удивления, как
увидел на восточной стороне от грота некоторое здание.
Оно совсем было не подобно тем, которые делаются че-
ловеческими руками, и должно сказать, что превосходи-
ло все делаемые на земле божеские храмы.
Вид сего прелестного и пленяющего взор и мысли зда-
ния был круглый; золотые столбы и за оными лазоревые
стены освещаемы были некоторым бледным светом, или
от погружающейся в- море бледной луны, у которой не
видно уже ни одного спутника, или от солнца, кое, еще
находясь в прелестных недрах прекрасной Фетиды, взде-
вает блестящий венец и, прощаясь с нею, хочет садиться
в колесницу.
Наверху не весьма с малого шару стремился в небеса
золотой Пегас: крылья его были распростерты и находи-
лись от зефиров в движении.
Крышка на сем здании столь была ала, что превосходи-
ла всякую розу. Кругом на оной стояли крылатые купидо-
ны и держали в руках каждой по пучку цветов, которые,
казалось, как будто бы в сию минуту распустились, упив-
шися росы и оживотворяся благорастворенным воздухом.
По одну сторону не весьма далеко от сего храма
виден был весьма сгущенный и мрачный облак; на оном
черная колесница, в которую впряжены были две совы.
В колеснице сидела богиня тьмы, старшая Хаосова дочь;
у ног ее спали два купидона, которые представляли
сновидения; в руке держала она обращенный вниз факел,
который старалася погасить. На голове ее был венок из
131
маковых цветов, черная ее епанча, испещренная звездами,
почти уже вся подобрана была в колесницу, и казалось,
как будто бы сия богиня удалялась от храма.
По другую сторону видна была пещера, в которую,
казалось, ни малейший народный шум и никакое смяте-
ние оного проникнуть не могло. При отверстии ее видны
были маковые поблеклые цветы, с которых почти уже сва-
лились листья и оказывались маковицы стоял тут иссох
ший тростник и другие совсем высохшие травы. Сквозь
оных виден был в пещере брат смерти, сын ночи и бог
сна в покое, которой лежит на кровати из гебенова де-
рева; а вокруг него лежат мечтания, которые поминутно
принимают на себя различные виды.
По третью сторону на мягком ложе лежал служитель
сна, который был весьма искусен представлять других
походку, вид, голос и всякие телодвижения. Легкие его
крылья и в самом крепком его сне находились в преве-
ликом движении; держал он маковую ветку в руках, и
казалось, что намерен был ею усыпить все смертное
племя.
По четвертую сторону, которая была против ночи,
стояла на волнах позлащенная Фебова колесница, в ней
впряжены были четыре крылатые коня, которые вместо
воздуха дышали пламенем и нетерпеливостию. В колесни-
це сидел Аполлон в светозарной порфире и в блестящем
венце, до которого не только смертные, но и сами боги
дотронуться не смели. Лучи его еще стремилися в зенит
и для того весьма мало освещали то здание.
Вошед в него, увидел я все собранные приятности в
одно место; тут не было ни золота, ни серебра, ни дра-
гоценных каменьев, но простое и прелестное украшение.
Стены обвешаны были фестонами из роз, лилий и нар-
циссов; против дверей подле стены на алом престоле
сидела нежная любовница Витанова, окруженная купидо-
нами, играющая розами; из глаз ее падала прозрачная во-
да наподобие акатистого жемчугу. Под престолом виден
был безобразный Тритон, у которого изо рта исходила
ключевая вода, а из ноздрей — самое лучшее благоухание.
Оный источник падал в превеликую жемчужную ракови-
ну, которая утверждена была на полу.
Как только что вступил я в сие нежное здание, то
первый удивительнее всех представился мне предмет.
Две прелестные нимфы мылися в сем фонтане. Они были
нагие, невоображаемые их нежности лица и тела всякого
смертного тронуть были в состоянии. Они находились
132
тут в полной воле, и ничто не препятствовало их откры-
тию, изъявляли друг другу свои мысли без всякого подо-
зрительного свидетеля, и что мне показалось сверхъесте-
ственным, так то, что они меня увидеть не могли, хотя я
и стоял пред их глазами; и я уже тут проник, что данная
мне от вихря епанча была тому причиною. Они играли
между собою столь вольно, и думаю, что им и в мысли
не приходило то, что мужчина присутствует с ними и
есть свидетелем всех их обращений.
Когда кончились между ними различные забавы и
дружеские разговоры, которые весьма много касались до
мужеского пола, то говорила одна другой таким образом.
— Сего дня увидим мы на нашем острове млаконско-
го обладателя Алима. Я слышала, Аропа приказывала
ветрам, чтоб оные принесли его сюда, на остров. Ты
поверить не можешь, другиня моя,— продолжала она,—
сколько обладательница наша влюблена в Алима. Она
никогда не таит предо мною своих предприятий и гово-
рила мне, что все в свете сокровища не могут ей принес-
ти такого увеселения, какое она будет иметь, совокупив-
шись с ним. Мы часто, принимая на себя образа неко-
торых насекомых, летали на остров Млакон и там целую
ночь препроводили подле кровати обладателя оным. Аро-
па во все сии времена им любовалась и почитала себя
выше всякой богини. Напротив же того, негодует всякий
час на невинную его любовницу Асклиаду и всеми силами
старается ее погубить; и если б я ее от того не удержива-
ла, то бы, конечно, Асклиада давно уже рассталась со
светом.
Когда я услышал сие, то члены мои онемели, я не
знал, что мне должно было делать, однако предприял
благодарить неведомую мою благодетельницу, чтоб тем
лучше спасти жизнь, как мою, так и Асклиадину.
Как только выговорил я сии слова:
— Богиня ты иль нимфа? — так вдруг они, чрезвычай-
но испугавшись, закричали самым ужасным голосом.
В одну минуту увидел я пред собою превеликого
исполина, который, не говоря мне ни слова, взял страш-
ною рукою поперек и понес меня в неизвестную дорогу.
Пришед к превеликому дереву, которое покрывало со-
бою и своими ветвями не малую часть земли, поставил
меня на камень и стал с грозным видом спрашивать,
каким образом нахожусь я на его острове. А как узнал
от меня, что я и сам того не понимаю, то ударил весьма
сильно ногою в землю, которая вся поколебалася под
133
нами, а страшное то дерево начало подымать свои вет-
ви; и наконец увидел я, что вершина оного досязала до
облаков. Когда же сделался виден корень оного дерева, то
исполин махнул рукою и растворил ужасную под оным
пещеру, в которую немедленно приказал мне идти.
Как скоро я в нее вступил, то отверстие ее тотчас
затворилось, и я стал окружен и покрыт землею, и все-
лилось в меня превеликое отчаяние, и я столько сделался
тогда малодушен, что непременно пожелал искать моей
смерти.
Все способы мне представлялись к отнятию у себя
жизни, и орудия к тому были готовы; но не знаю, что-то
непонятное препятствовало моему намерению и удержи-
вало уже взнесенную руку к приобретению вечности;
судьба, определяющая нам жизнь, всегда владеет нами.
Когда я был еще в самом великом смятении, то слы-
шал, что земля поколебалась; пропасть сделала отвер-
стие, и тот же исполин, взяв меня за руку, вывел на
поверхность земли.
Как скоро я на оной появился, то приказано было
снять мне епанчу, без которой сделался я виден. Исполин,
извинившись предо мною, повел меня в великолепные
покои, в которых увидел я явившуюся мне богиню. Она
окружена была нимфами, которых как властью, так и
красотою превышала.
Как скоро увидела меня, то, сделав приятную и при-
манчивую улыбку, посадила подле себя и говорила мне:
— Я сердечно сожалею, что во время моего отсутствия
приняли тебя здесь не весьма изрядно. Этот грубый
старик, — продолжала она, указывая на исполина,—имеет
варварские рассуждения и угрюмый разум. Он никогда не
может различать людей и поступает всегда по закоренело-
му в нем тиранству.
После сих слов выняла она белый платок и начала
отирать мое лицо, которое от превеликого моего беспо-
койства покрыто было потом и пылью, а нимфы, следуя
своей повелительнице, предприяли делать то же.
Одна взяла из рук моих шлем и положила его на
софу; другие перебирали мои волосы и приводили их в
порядок; некоторые оправляли мое платье и хотели при-
дать ему внешность; а прочие в то время приготовлялись
исполнять повеление своей обладательницы.
Что касается до меня, то я не иное что делал, как
оказывал мою благодарность на все ее приветствия.
Имя ее, которое слышал я от ее нимфы, приводило
134
мысли мои в превеликий беспорядок, ибо я знал, что у
нас ни одна богиня так не именовалась; но могущества
ее и власть принуждали думать меня, что она бессмерт-
ная; однако как бы то ни было, только приметила она
во мне великую к себе холодность, и можно ли, чтоб я,
будучи встревожен различными воображениями, спосо-
бен был ко истреблению владеющей мною страсти. И так
находяся на сем острову больше недели, не показал ни
одного знака моей к ней горячности, которой она чрезвы-
чайно желала. Мне же никоим образом невозможно было
плениться ею, ибо как сердце мое, так и я сам находил-
ся уже не в моей власти.
Некогда при захождении солнца, когда мы находились
в объявленном мною Аврорином храме, Аропа, беспо-
коившись весьма много моею несклонностию и думая,
может быть, что я не понимаю ее желания, предприяла
изъясниться мне словами:
— Ты знаешь, Алим, сколь я тебя люблю; но к удо-
вольствию моего желания вижу в тебе необычайную
суровость. Я всякий час тоскую, вздыхаю и терзаюся то-
бою, и, может быть, суетною надеждою ласкаюсь. Когда
всхожу на небеса, я тамо все безоблачные места напол-
няю моим стенанием, в таком же отчаянии и с тою же
прискорбностию нисхожу на Землю. Вся вселенная ис-
полнена моею горестию, стыжуся я богов, стыжуся всех
смертных, и наконец мучительна мне вся природа. Воз-
можно ль было мне когда подумать, чтобы от смертного
бессмертная была презренна.
— Великая богиня, — говорил я ей,— меня ужасают
твои слова, и я не знаю, какое извинение могу принести
в неумышленном моем проступке. Что ж касается до
презрения моего к тебе, то ты никогда презренна быть
мною не можешь, а сердце мое во веки уже отдано дру-
гой; ежели столь велико твое могущество, возврати его и
владей им до конца моей жизни.
При сих словах сделала она суровый вид и ушла от
меня.
Я препроводил весь тот день в задумчивости, также
и ночь покоился мало. Проснувшись поутру, увидел себя
в моем доме; весьма тому обрадовавшись, с превеликою
нетерпеливостию ожидал к себе Бейгама и хотел уведо-
миться от него обо всем, что происходило в городе во
время моего отсутствия; впрочем, об оном упоминать
совсем я был не намерен, а желал прежде услышать от
него. В скором времени пришел он в мой покой, но в
135
такое привел меня удивление, что я действительно поте-
рял мое рассуждение: первое, не говоря о моем отлуче-
нии, начал он со слезами укорять меня моею строгостию,
что я весьма сурово поступил с Асклиадою.
— Возможно ли это, государь? — продолжал он.—
Вместо того чтоб вам сочетаться с нею браком, ее ты вы-
слал из города, отлучил того дому, в котором она рож-
дена и воспитана, заключил вечно в темницу и опреде-
лил страдать ей во всю ее жизнь. Ты ведаешь, государь,
сколько она тебя любит, и в воздаяние за ее к тебе пре-
данность вознамерился ты лишить ее жизни.
Какой бы человек возмог это услышать без помеша-
тельства разума? Я окаменел и не знал, что мне отве-
чать должно было; ежели спросить у него, где Асклиада
находится ныне, то бы, конечно, почел он меня сумас-
шедшим; и для того притворясь тем неистовым повели-
телем, который поступил с нею варварски, стал его обна-
деживать, что, может быть, ныне ненависть моя к ней
минуется, и я еще к вечеру прикажу возвратить ее во
дворец; а для оказания большей моей к ней благосклон-
ности поеду сам за нею.
В одну минуту приказал я все изготовить к отъезду
и тотчас отправился в путь, взяв с собою одного Бейгама,
ибо я намерен был от него обо всем уведомиться и от-
крыть ему все мои приключения, которые колебали
душу мою, сердце и мысли.
Мы уже находились не близко от города, как Бейгам,
приметив во мне необычайные движения, прервал наше
молчание, ибо образ мой показывал, что я почти уже
лишался духа.
— Я примечаю, государь,— говорил он мне, — что ты
сам сожалеешь о твоем поступке, и вижу, что превеликое
раскаяние владеет твоею душою.
— Возлюбленный мой Бейгам, — отвечал я ему,— если
б ты знал, какое я теперь мучение терплю, то вместо
того, что ты на меня негодуешь, оплакивал бы сам горь-
кое мое состояние. Свирепости во мне никакой нет, и до
конца моей жизни сие презренное чудовище в сердце
моем иметь места не будет; и неужели я такой варвар,
что которую всех больше в жизни моей люблю и почи-
таю, на нее на первую обратил мое тиранство. Знай,
любезный мой друг, что я сам скорее потеряю мою
жизнь, нежели увижу в несчастии Асклиаду.
Потом уведомил его обо всем подробно, что со мною
ни происходило. Выслушав все у меня, столь он уди-
136
вился, что остановил своего коня и несколько минут на-
ходился бессловесен; наконец просил меня, чтоб слезть
с коней и удалиться на время от телохранителей моих
в близкую от того места рощу. В ней рассказал он мне
все то, что происходило у них во время моего отсутствия,
таким образом.
— На другой день нашего упражнения в охоте, как
поехали мы снова поднимать зверей, несколько времени
мы тебя, государь, не видали; однако встретившись с то-
бою, возвратились очень скоро в город. Ты прежде всего
хотел увидеть Асклиаду, и признаюсь, что я никогда в
тебе такой холодности не ожидал, какую ты показал ей
в сем случае; потом выговаривал ей, что она предприяла
весьма дерзостные мысли и ищет полонить любовию свое-
го государя, к которому обязана иметь великое почтение.
Услышав сие, залилась она слезами и, не могши ничего
говорить, вышла она в другую горницу.
Я, оставшись с тобою, государь, старался, как возмож-
но, утишить твою вспыльчивость, но ты вместо того на-
полнился большею к ней злобою и с того часа предприял
не видеть ее никогда и совсем истребить из своей па-
мяти.
Асклиада, желая от ненависти твоей удалиться, про-
сила чрез меня, чтоб ты приказал ей жить на острове
Ние. По получении позволения провожал я ее туда и же-
лал, как возможно, облегчить ее печаль, но, однако, стара-
ния мои были напрасны. Она ничего не хотела слушать,
не принимала никакого ответа и только искала в горести
сей прибежища к слезам^ которые никогда не осушали
глаз ее.
Прибывши с нею на остров, желал я, чтобы она обита-
ла во дворце, но она на сие не согласилась и осталась в
доме некоторого знатного гражданина. Весь двор от того
теперь в превеликом смятении, а особливо женщины, йбо
ты, государь, выговорил некогда в собрании, что они тебе
столь милы, что бы ты не желал никогда об них слышать,
не только видеть.
— Премилосердые боги! — вскричал я тогда в отчая-
нии.— За что вы посылаете такие на меня казни, скажите,
чем я столько виновен стал пред вами? Вам известно
больше всех мое сердце и его склонности: желал ли я
когда и кому-нибудь какого вреда или погибели? искал
ли притеснить моих подданных? отягощал ли их непра-
ведною войною или безмерными тягостями? наконец,
восставал ли я когда противу вас и имел ли то в помыш-
137
лении? за что же вы столь немилосердо разите меня
такими громовыми стрелами?
Наконец, оборотившись к Бейгаму, сказал я:
— Поедем, любезный мой друг, к Асклиаде, ты уви-
дишь, что не токмо делом, ниже мыслию я против нее не
согрешил, строгая судьба и немилосердое несчастие
причиною тому, что я гоним свирепым роком; пускай бо-
гиня, ежели она столько жестокосерда, в сей час извле-
чет с мучением мою душу, а я не могу никак снести
несчастия невинной Асклиады.
Потом поехали мы к берегу, и как только слез я с
коня, чтоб сесть тут на судно, то вдруг с великим стрем-
лением ужасное морское чудовище вырвалось из волн на
берег и меня проглотило; в сей час расстался я с Асклиа-
дою и с моим другом. Память во мне пребывала до тех
пор, покамест поместился я в том престрашном чреве,
или, лучше, в волнующемся аде.
Сколько находился во чреве чудовища, того не ведаю,
ибо все оное время был без памяти; потом, открыв мои
глаза, как будто бы от крепкого сна, увидел себя в бес-
солнечной стране. Дремучие и темные леса шумели бес-
престанно, под которыми вместо травы росли ядовитые
зелия. Каменные и неприступные горы отягощали без вся-
кой пользы землю и определены были жилищем свире-
пых и невоображаемых зверей; во всем этом престраш-
ном месте не видал я ни одного источника, выключая
некоторой страшной пучины, которая выходила из про-
пасти. Воды ее столь были мутны, что превосходили
Стиксовы черные струи. По горам и по лесам разда-
вался ужасный рев диких зверей, и мне, устрашенному,
казалось, как будто бы он каждую минуту ко мне при-
ближался. Я предприял удалиться оного, но неизвестное
место прерывало мое намерение; искал убежища между
горами, но столь тут были велики пропасти, что я, идучи
мимо оных, устрашался; леса не скрывали меня нимало
и не уменьшали моего отчаяния. Что мне начать должно
было в таком моем состоянии? В сию минуту определил
я себя жертвою смерти и положил ожидать последнего
часа непременно.
Потом с высокой горы увидел я идущую к себе Аро-
пу; вид ее начал уже мне казаться несносным и все ее
прелести, вместо возбуждения во мне страсти, произво-
дили в сердце моем жестокое к себе отвращение. При-
ближилася она ко мне с сими словами:
— Сие страшное обиталище будет тебе вечным жили-
138
щем, и наконец ужасные сии пещеры определены тебе
гробом, если ты еще будешь упорен и не покоришься
моему желанию. Я разлучила тебя с Асклиадою, и ты не
льстись уже когда-нибудь ее увидеть, разве тогда» когда
с ужасным стенанием будет она испускать свою душу.
— Возможно ли сие, богиня,— отвечал я ей, — чтоб ты
могла меня склонить угрозами и устрашением? Сердце
мое наполнено вместо любви страхом, отчаянием и
досадою. Какое же место могут иметь в оном твои пре-
лести? И что еще к пущему служит мне отвращению» так
то, что я в нежном твоем теле обретаю варварское сердце.
Владей моею жизнию, я тебе ее посвящаю, но сердца
моего до конца моей жизни не будешь ты иметь себе по-
священного. Я люблю Асклиаду и любить ее буду до гро-
ба, а ты, когда привела меня в отчаяние, то со всем твоим
могуществом тебя презираю и желаю, чтоб ты была пре-
вращена в какую-нибудь злую фурию.
Тут я приметил, что на лице ее изобразилася преве-
ликая досада и она вместо прежней ко мне благосклон-
ности вознамерилась желать мне всякого в свете не-
счастия, что действительно злобное ее сердце со мною и
учинило. Не сказав мне ни слова, поднялась на воздух
и скрылась из моих глаз, я остался в неизвестном и
страшном сем месте, забыт богами, природою и людьми.
Оплакивая не малое время мое несчастие, предприял
я, хотя и совсем невозможно было, искать своего спа-
сения; насилу проходил сквозь леса и с привеликим
трудом обходил пропасти, и лазил чрез горы, и когда я
был на самом хребте оных, то увидел к западной стороне
весьма чудное здание: оно окружено было дремучим
лесом и ужасными горами; ограда его и само оно сделано
было из черного камня весьма чудным и страшным об-
разом, так что не токмо видеть, ниже слышать о подобном
сему мне не случалось.
Страх во мне час от часу умножался, и я думал, что
какой-нибудь злой дух, изверженный из ада, поселился
в сем престрашном месте. Судьба мне моя была неиз-
вестна, и я знал, что должен был потерять жизнь мою в
сей адской стране; так для меня равно было лишиться ли
оной от свирепых зверей, или от того, как я думал,
злого обитателя, предприял идти в тот ужасный замок и
искать в оном иль живота, иль смерти.
Когда я вошел в ограду, то увидел тут смертонос-
ный сад: все травы и деревья, которые только вредят че-
ловеческому роду, произрастали в сем месте. Между
139
оными протекали источники, в которых вместо воды на-
ходился яд злее того, которой выдуман индийцами. Посре-
дине сего умерщвления стоял пруд, которой окружен и поч-
ти закрыт был высокими и черными не знаю какими-то
деревьями, на них были белые ягоды, из которых капал
сок в тот страшный Стикс, отчего кипел он наподобие
с гор лиющегося ключа. Солнце теми лучами, которые
стремились от него чрез сию пропасть, никогда не мог-
ло притягивать к себе с земли острых и ядовитых паров,
ибо оные все оставались в сем неиследованном аде. Тут
никакая стихия не имела действительного своего образа,
но и сам очиститель природы огонь смешен был со смер-
тоносным ядом, и столь тяжелый носился запах, что я на-
силу мог выйти из оного к покоям. Тут никого не видно
было людей, для чего вошел я в оные без всякого позво-
ления, ибо не от кого было мне оного и требовать.
Перешед множество чудных и невоображаемых поко-
ев, в которых видны были только чернь и белизна (сдела-
ны они были не по-человечески), вступил наконец в
превеликую залу. Как только я в нее вошел, то кровь
моя остановилася, и я не знал, чему приписать такое
привидение.
Подле окна в оной сидела девушка, которая столь была
прелестна, что весьма трудно сыскать подобную ей в при-
роде. В руках держала она книгу, которая казалась как
будто бы облита была слезами, ибо красавица та столь
горько плакала, что мне показалось, будто бы состояние
ее сто раз было горестнее моего, от чего прелести ее
умножались, печаль ее трогала мое сердце, и я бы дей-
ствительно не пожалел моей жизни, чтоб только освобо-
дить ее от напасти.
Взглянув на меня, она ахнула и пришла в беспамят-
ство, опустила руки, из которых выпала у нее книга.
Я бросился помогать в ее отчаянии и усердными моими
стараниями возвратил ей вскоре чувства. Открыв свои
глаза и в превеликой горести говорила она мне сие:
— Кто ты таков ни есть, только знаю, что пренесчаст-
ливый человек из всего смертного рода. Из которой
части света и из какого скучного тебе на свете состоянии
стремился ты на свою погибель? Я удивляюсь, как не
предвещало тебе сердечное чувствование, что ты здесь
должен будешь лишиться жизни невоображаемым тебе
никогда мучительным образом.
— Государыня моя,—отвечал я ей с такою же при-
скорбностию,— от рождения моего не желал я искать
140
моей смерти; но она, как немилосердое и неутолимое
чудовище, повсеминутно зовет меня к себе и ведет столь
страшными и мучительными стопами в вечность, что
должен я проклинать мое рождение и тот плачевный день,
в который зачался у матери моей во утробе.
Потом, проливая горькие слезы, рассказал ей все мои
несчастные приключения. Она присовокупила свои слезы
к моим. И так мы с час времени рыдали неутешно, и
признаюсь, что, видя ее слезы, жалел я больше о ее несча-
стии, нежели о моем собственном.
Далее, чтоб больше насладиться ей своею горестию,
рассказала она мне свои приключения сими словами:
— Я происхожу от ингрян; родитель мой был человек
бедный, следовательно, была бы я воспитана с превели-
кими недостатками; но судьба показалася мне тогда весьма
благосклонною. В соседстве с нами жил знатный и бога-
тый дворянин; он, увидев меня некогда, выпросил у моего
отца и воспитывал меня благородным образом; имел сы-
на таких же лет, как и я, и так вместе мы с ним воспи-
тывались и учились. Когда ж начали понимать себя, то
влюбились столь друг в друга, что изъяснить нашей
страсти никоим образом невозможно; частое и ласко-
вое обхождение сделало нас наконец совсем неразрыв-
ными, и мы клялись друг другу, чтоб вечно не расста-
ваться. Пламени нашему ничто не препятствовало, и все
согласовалось с нашим желанием.
Его и мой второй родитель предпочел красоту и доб-
родетель мою всякой знатности и богатству и для того
предприял сочетать нас браком. Во-первых, обогатил мое-
го отца и мать; во-вторых, узнал совершенно наше согла-
сие и потом приступил к брачным обрядам. Оные, к пре-
великому удовольствию, весьма благополучно кончились.
С сих пор началося мое несчастие, и судьба сколько
была ко мне милостива, столь напротив того освирейе-
ла. В самый первый день похищена я в сие несносное
для меня и страшное жилище. Здесь обитает неистовый и
злобный волшебник. Он для того нарочно произведен
адом, чтобы приносить всякий вред всему смертному
племени. Он вынес с собою все из ада ядовитые зелия,
досеял их в сем месте и также разметал местами и по
всей вселенной; и сказывают, что он изобрел медицин-
скую науку. Тому уже несколько тысяч лет, как причиня-
ет вред людям, и, согласившись вместе со смертию, пояда-
ет великих императоров, прехрабрых полководцев, разум-
ных министров, великих философов и ученых людей. Сей
141
вредоносец, облетая всю вселенную, увидел некогда ме-
ня и смертельно влюбился, летал ко мне весьма часто
во образе огненного змия и, принимая вид красавца,
склонял меня на свое желание. Я не только чтобы думать
о его любви, но несказанно страшилась такого злобного
духа. Когда же я сочеталась браком, то он, не желая
видеть меня в других руках, похитил на сие место и
здесь меня заключил вовеки.
Красавица, окончив свои приключения, хотела опи-
сать мне злобу сего старого волшебника, как вдруг услы-
шали мы превеликий шум, земля ужасно поколебалась,
и все покои находилися оттого в превеликом движении.
— Ах! пропали мы! — возгласила она отчаянно.—
Это он, и жизнь наша в опасности!
При сем ее слове вошел он в залу. Вид его столь
был угрюм и страшен, что казалось мне, будто бы он
превосходил злобою и самого адского царя.
— Как ты дерзнул войти в сие место,— говорил он,—
не опасался за то жестокого наказания?.. Возьмите его,—
сказал он не знаю кому,— и заключите в волшебную
темницу!
Невидимые духи взяли меня под руки и вывели из
покоев, бросили в ужасную темницу и в оной заперли.
Те страхи, которые я до сего имел несчастие видеть пред
этим, были ничто. Вся сия ужасная и пространная про-
пасть стонала наподобие адского жилища; стены ее уве-
шаны были анатомическими и другими приличными
оным инструментами, на которых видна еще была кус-
ками запекшаяся человеческая кровь. Посредине стояли
смертоносные махины, одна из них метала из себя во все
стороны острые иглы с таким стремлением, что оные
совсем уходили в пол, в потолок и в стены и от кото-
рых нигде укрыться было невозможно; другая брызгала
из себя с таким же обилием горячий свинец. И я бы, ко-
нечно, принужден был лишиться тут с мучением жизни,
ежели бы не защищала меня от оных невидимая сила.
Целую ночь беспокоился невидимыми злыми духами, ко-
торые не давали мне ни времени, ни места к собранию
расточенного моего разума, однако ж они мне не вредили.
При рассветании дня увидел я в сей страшной темни-
це ту несчастливую красавицу: она, прибежав ко мне,
ухватила меня за руку и очень поспешно привела в ту же
залу, и говорила мне:
— Теперь злой волшебник полетел к своим товари-
щам; он вознамерился собрать их всех сюда и в их при-
142
сутствии лишить тебя жизни, ибо думает он, что ты при-
шел освободить меня и увести из сего проклятого жили-
ща. Я имею способ ко освобождению тебя и желаю
лучше подвергнуться всяким мучениям, нежели чтоб ты
скончался безвинно; но любя меня весьма много, он того
не сделает.
Потом повела меня в другую комнату, в которой на
маленьком столике увидел я премножество пузырьков.
Красавица, взяв один, капнула мне из него на голову, от
чего тотчас потерял я образ человека и превратился в мо-
лодого и прекрасного орла: почувствовал в себе великую
легость и мысленно выбирал себе выше облаков жи-
лище.
— Сколь я несчастлива, — говорила потом красави-
ца, — что сии составы против меня заколдованы и не
действуют надо' мной нимало; а если бы я могла от сего
превратиться, то бы, конечно, последовала за тобой. Те-
перь ты не опасайся, — продолжала она,— хотя бы где он
с тобою и встретился, то, конечно, не узнает: ибо он
не имеет этой силы, чтоб распознать прямое животное
от превращенного. Теперь тебе свободен путь, и ты мо-
жешь возвратиться в свое отечество.
Я благодарил ее, сколько позволил новый мой образ,
ибо все человеческие чувства осталися со мною, и хотя
с превеликим сожалением, однако расстался с нею.
Поднявшись на воздух, позабыл я все мои несчастия
и восхищался новою моею жизнею. Все ее приятности
представилися вдруг моему понятию; я с радостию вооб-
ражал себе, что всюду имею отворенный путь, предприял
лететь в мое отечество, а там увидеть Асклиаду, уведо-
миться обо всем и быть опять спокойным обладателем;
но злое несчастие сильнее было моего желания. Как я
уже сказал, что я беспокоился целую ночь, следовательно,
не спал целые сутки или еще больше; итак, начал меня
клонить сон; для того выбрал я высокое дерево, сел на
ветвь оного и отдался приятному сну.
Сколько я в оном находился, того не знаю, ибо пущен-
ная в меня стрела лишила моего покою и свергла с де-
рева на землю. Упав на оную, потерял мои чувства и
долго находился без памяти; потом, когда очувствовался,
увидел себя в пребогатом доме и множество людей обое-
его пола, которые старалися помогать моему состоянию;
это я усмотрел из их обращений, а языка их не разумел.
По счастию или больше по несчастию моему, полу-
чил я от стрелы легкую рану в правое крыло, и так весьма
143
нетрудно им было возвратить мне прежнее мое здоровье.
Когда уже я находился совершенно в оном, то приметил,
что они весьма много любовалися на мой образ, и после
уже узнал, что они никогда не видывали у себя орлов.
Больше всех любовалися моим образом женщины и нахо-
дили в нем, не знаю, что-то приятное; начали возить меня
по домам и везде показывать. Я же предприял им пока-
зать, будто бы я был ученая птица, и так соответствовал
им моими движениями и другими приличными бессловес-
ной твари знаками. Вскоре уведомился о сем их государь,
и я отвезен был к нему во дворец. Молодая государыня
взяла меня в свои покои, и я находился там, более никем
не видим.
Государь столь ревновал ко своей супруге, что не толь-
ко люди, но и бездушные вещи, которые находились в
ее комнате, казались ему подозрительными. Он часто хо-
дил к ней в покои, осматривал их всегда сам и никому не
верил, и я после узнал, что он имел справедливую причи-
ну ревновать к своей сожительнице.
Некогда отлучился он из города на охоту. Государыня
прибежала в превеликой радости в свои покои, выняла
из-под некоторой урны ключ, отперла оным двери, кото-
рые сделаны были в стене и прикрыты обоями. Вышел
оттуда статный и пригожий красавец. Он начал целовать
государыню и делать ей всякие ласки, которых она с сво-
ей стороны оказала ему еще больше. Целый день нахо-
дилися они в сих упражнениях, и наконец, как я при-
мечал, что надобно уже приехать государю, то она, про-
стясь с своим любовником, заперла его опять в ту, может
быть, ему весьма и приятную темницу, а ключ поло-
жила под ту же урну, в которой хранился пепел ее пред-
ков.
Сие беззаконие и нарушение клятвы казалось мне
достойно всякого наказания, однако сим она еще не была
довольна. Начал я примечать из ее обхождений, что она
меня слишком любит и почитает. В одно время сидела
она под окном, на котором я находился; глядела на меня
весьма пристально, потом, взяв к себе на колена, целовала
мои крылья, подобно как у любовника руки. Наконец,
написав письмо на своем языке, положила его пред
моими глазами; я, посмотрев оное, показал ей знаками,
что его не разумею; и так целовав меня весьма долго, на-
конец успокоилась.
На другой день Дина, так называлась государыня,
принесла пред меня, как думаю, то же письмо на четырех
144
языках, из которых разумел я два, на нашем наречии было
оно следующего содержания:
«Я изо всего примечаю, что ты не птица, а очарован-
ный человек. Я, может быть, найду способ возвратить
тебе прежний твой образ, а в воздание за то хочу, чтоб ты
любил меня и был со мною не разлучен до конца твоей
жизни».
Прочитав оное, не мог я пробыть без великого него-
дования на неверную сию женщину. Забыв весь страх и
тр;что должно мне было скрываться, попросил манове-
ниями всего того, что принадлежало до письма, чему она
весьма обрадовавшись, подала мне все оное, я ей написал
в ответ такое:
«Любить тебя, Дина, не буду никогда;
мне счастья больше нет верным быть твоему супругу;
и сей к тебе страсти чувствовать не буду;
не можно истребить мне благодарности к государю».
Взявши оное, ходила она, как думаю, к переводчику, и
когда оттуда пришла, то приметил я некоторую досаду на
ее лице, которая, однако, скоро миновалась. Это уже был
вечер; итак, раздевшись совсем, легла она не постелю и
приказала и меня подать к себе. Сколько сил моих было,
старался я от нее вырваться, но все старания употреблял
напрасно, ибо она весьма крепко держала меня за крылья.
С час времени спустя вошел к нам государь, подкрав-
шись весьма тихо; увидел он, что голова моя лежала на
ее грудях. В одну минуту заключили меня в самую ужас-
ную темницу, у которой ни дверей не было, ни окон;
препроводив тут целую ночь, плакал я неутешно и просил
немилосердых и совсем забывших меня богов, чтобы ли-
шили они меня такой бедственной горестной моей жизни,
перестали бы делать меня игралищем развратного несча-
стия. Но я увидел, что они еще не довольны моим муче-
нием и определяли испытать мне большее гонение судь-
бины.
Поутру вошел ко мне человек, которой знал наше на-
речие; он подложил мне бумагу и велел написать что-
нибудь нашим языком. Я не знал, на что это было, напи-
сал не помню что такое; он вынял из кармана то письмо,
которым я отвечал государыне, сличил с этим и говорил,
что я достоин за сие самой мучительной казни; его най-
дена была половина, ибо она, изорвав его, бросила. Сия
же половина содержала в себе следующее:
«Любить тебя, Дина,
мне счастья больше нет
145
и сей к тебе страсти
не можно истребить».
Вскоре потом пришли ко мне вооруженные воины,
взяли меня из темницы и понесли на приготовленный
нарочно к тому сруб, чтоб на оном сжечь меня и прах
развеять по ветру.
Несен я был между множеством народа, которые со-
брались смотреть сего позорища, как какой-нибудь злодей
и преступник; всякий, как я думаю, желал видеть мою по-
гибель скорее, нежели мне оная назначена была. И как
увидел я приготовленное для моей казни место, то члены
мои ослабели, кровь во мне застыла и в одну минуту
лишился употребления моего разума.
Вдруг, не знаю, какое-то непонятное ободрение прон-
зило мой слух и воскресило меня как будто бы из мерт-
вых: услышал я голос разносчика, который между людьми
продавал розы. В сем случае вспомнил я слова превратив-
шей меня в орла красавицы, она кричала мне вслед, когда
я с нею простился, нечто о розах; итак, думал, не получу
ли от них человеческого вида, и для того начал озираться
повсюду, чтоб увидеть того человека. Я его усмотрел,
ибо он находился еще впереди, и на таком месте, которо-
го нам миновать было невозможно.
Начал я биться у воина, которой нес меня на руке,
чтоб тем ближе подвести его к тому месту, где стоял про-
давец. Когда же находились мы против оного, то я усмот-
рел к тому большую способность, схватил несколько
листов от тех цветов и проглотил; в самое то время поте-
рял я образ птицы и превратился в человека. Опутаны,
которые находились на моих ногах, весьма нетрудно мне
было перервать, и так сделался свободен.
Вдруг приключилась от того превеликая в народе тре-
вога; всякий смотрел кверху, ибо думали, что я, вырвав-
шись у воина, поднялся на воздух. Помешательство это
весьма долго не утишалось, однако наконец кончилось
народным смехом, к превеликой досаде ревнивого госу-
даря.
Страх принуждал меня оставить этот город, и я, на-
дев приличное моему состоянию платье, то есть неволь-
ническое, вышел немедленно из оного. Весь день нахо-
дился в путешествии и, не нашед нигде обитания, при-
нужен был препроводить ночь в лесу. Освирепевшая
судьба вела меня из беды в беду и из пропасти в пропасть.
В самую глухую полночь наехали вооруженные люди,
которые, взяв меня с собою, привезли в город. Тут содер-
146
жали весьма великолепно, и жил я в преизрядном доме.
Все, что ни есть редкое на свете, составляло мою пищу,
платье носил я столь богатое, что мне редко и видать та-
кое случалось. Прислужников при мне находилось до-
вольное число, все шло в изрядном порядке, и я думал,
что судьба, сжалясь на мое горестное состояние, на-
чинает быть ко мне благосклонна; а не знав языка тех
людей, у которых я жил, не мог действительно предуз-
нать моего рока.
В некоторое время предприял я обойти все покои того
дому, в котором находился; в одном нашел человека,
который, сидя на кровати, весьма горько плакал. Как ско-
ро я на него взглянул, то сердце мое облилось кровью,
а глаза наполнились слезами, ибо печаль его не предве-
щала мне ничего доброго. Подошед к нему, спросил я его:
— Что причиною твоей печали?
— Этот великолепный дом,—отвечал он мне,—или,
лучше, отверстый гроб несчастливым людям. Все его до-
вольство и все делаемые нам услуги готовят мучительное
окончание жизни. Мы должны чрез три дни принесены
быть на жертву здешнего города идолу и покровителю
народа. Все чужестранцы заключаются в сем доме и после
закалают их на жертвеннике. Два дни останется быть
нам на свете и вкушать горькое удовольствие нашего со-
стояния.
Услышав сие, я окаменел, ноги мои подогнулись, и
я едва не повалился на землю.
«Что делается со мною,— говорил я сам в себе,— какое
неистовое чудо овладело моею жизнею и какая немило-
сердая эвменида1 пожрала благополучные дни мои и сча-
стие? Уж не выгнанная ли из ада Мегера управляет моим
жребием, и Клотона перестала прясть дни мои из золота
и шелку, которые проходили посреди забав и веселий;
а ты, немилосердая Аропа, когда уже лишился я всей
надежды и упования, для чего не перережешь бедствен-
ную нитку моей жизни? Куда ни обращусь и куда ни
пойду, везде ожидает меня новое несчастие».
Итак, присовокупил я слезы мои к слезам моего то-
1 Чтоб иной охотник выискивать погрешности не привязался к сему,
что славянин употребляет в словах греческое божество; ибо частые
войны и всегдашнее купечество у славян со греками перемешали мно-
жество идолов, и смесь сия была причиною тому, что славяне ходили
в храмы греческих богов, приносили им жертвы и просили их покрови-
тельства. Так же и греки делали, когда находились в наших странах, но
славяне всегда употребляли их на украшение всяких мест.
147
в ар ища, и начали оплакивать вместе горестное наше со-
стояние и ожидать непременного конца нашей жизни.
Когда настал для нас ужасный день, то увидели мы,
что начинается в городе великое торжество; всякий вы-
ходил на публичную площадь в праздничном одеянии,
начиналась в народе радость, и слышны были жертвенные
песни. Сей праздник отправлялся у них богу жатвы в на-
чале весны. Вскоре пришли к нам в дом жрецы, и сами
своими руками отпрали нас губами и после намазали
наше тело различными благовонными мазями; потом
одели нас мантиями желтого цвета, смешанного с голу-
бым, а на головы положили из различных цветов венки
и так повели нас из дому.
Как скоро вышли мы на крыльцо, то стоящие пред
оным другие жрецы запели божеские песни. Народ бе-
жал со всех сторон, окружали нас толпами и усматривали
из лиц наших, будем ли мы приятны их богу и по прине-
сении нас в жертву получат ли они божеское снисхож-
дение во одобренных нивах.
Сей ужасной церемонии описать я не в силах, ибо,
находяся при смерти, не помнил ничего оного, только то
ведаю, что мы шли окружены жрецами, у которых руки
по локоть открыты были. В руках несли они превеликие
ножи и топоры, и все были в белых запонах. Глаза их
казалися наполнены кровию, и вместо смирения летали на
их лицах неистовая злость и ярость.
Вышед из города, наконец пришли мы на нивы, на ко-
торые вынесен был и истукан земледелия; поставили
пред идолом жертвенник и возложили товарища моего
на оный.
Ужасное и варварское позорище! я теперь трепещу
от страха, когда только воображаю сие неистовое зрели-
ще. Связав ему руки, оборотили за голову и привязали
весьма туго к жертвенному кольцу, также и ноги к друго-
му. Потом стали все на колена, и читал первосвященник
некоторую молитву. По прочтении оной поклонились все
в землю и приступили к жертве.
Возможно ли снести: у живого человека начали вскры-
вать грудь. Сколько сил было моего товарища, кричал он
отчаянным голосом и наконец скончался. По рассмотре-
нии его внутренности и по прикушании крови проро-
чествовал жрец, что будущий год будет весьма хлеборо-
ден: для того, став опять все на колена, благодарили ми-
лостивого истукана. Потом, чтоб возблагодарить его боль-
ше, первосвященник, сняв с меня венок, надел на свою
148
голову при громогласном пении других жрецов. Снята
с меня была также и епанча,, четверо жрецов и священ-
ноначальников возложили меня на жертвенник и при-
крепили руки мои и ноги к жертвенным кольцам.
По прочтении первосвященником молитвы взял он
жертвенный нож и приступил ко мне; как только наме-
рился взрезать грудь мою, вдруг затряслась земля, и
истукан, поколебавшись, говорил сие:
— Сия жертва мне противна, и вместо милостей за
оную претерпит народ жестокое наказание!
Выслушав сие, возопили все громкими голосами, чтоб
видеть меня живого; тотчас отвязали от жертвенника и,
сняв с оного, одели тою же епанчою, и первосвященник
возложил на меня мой венец. Потом, благодаря весьма мно-
го свой истукан, возвратились в город с такою же церемо-
ниею, где началось великое празднество, в котором пре-
проводили целые три дни. Набожные и знающие гадание
люди приходили в жертвенный дом, смотрели у меня на
руках и на челе, нет ли каких-нибудь божеских знаков,
не погрешили ли они весьма много приношением меня
на жертву.
После то же учинило все собрание жрецов, раздевали
меня и ставили в большой зале на некоторое возвышен-
ное место; и так продолжалося сие примечание не мень-
ше месяца, в которое время оказывали мне великую честь
и почтение, довольствовали меня всем тем, чем только
надобно довольствоваться одному государю. Наконец на-
градив великими сокровищами, выпустили из города, ибо
не нашли они во мне ни одного божеского знака.
Вышед из города, первому человеку, который со мною
встретился, отдал я все данные мне от жрецов сокровища,
ибо казалися они мне опасными в моем пути, и сверх
того уповал я по претерпении толиких несчастий увидеть
мое отечество и возлюбленную Асклиаду, которую не
променял бы на все драгоценности вселенной. И так в
прежнем невольническом платье продолжал мой путь, в
надежде увидеть моих подданных; но немилосердая судь-
ба еще ненасытима была моими мучениями и не переста-
вала услаждаться моими горестями.
Как переходил я негде дремучий и частый лес, то,
желая несколько успокоиться, сел подле одного весьма
тихо журчащего источника; и в то самое время, как
любовался сим прекрасным местом, ибо оно имело весь-
ма прекрасное положение, увидел, что с высокой горы
бежала ко мне свирепая львица. Челюсти ее были окро-
149
вавлены, казалось, как будто бы она теперь растерзала
какое-нибудь несчастное животное, и бежала, может быть,
утолить жажду в том источнике, подле которого я на-
ходился, но, увидев меня, удвоила она свое стремление и,
разинув пасть, вознамерилась пожрать и меня. Ненасыти-
мая ее алчба и покрытые кровию глаза ясно показывали
мне мою погибель; вместо того чтобы мне спасаться,
помертвел я, сидя на месте, и не знал, что предприять
при сем бедственном окончании моей жизни. Чем ближе
находилась она ко мне, тем больше ярость ее умножалася;
и яснее показывалась мне моя погибель. Наконец чрезъ-
естественная ее злость и необузданное стремление, как
видно, помутили несколько ее зрение: набежала она на
претолстое дерево и об него столь сильно ударилась,
что, отскочив несколько назад, заревела преужасно и
в скором времени издохла.
Собравши несколько ослабших моих сил, встал и про-
должал мой путь, проклиная мое несчастие, рождение и
собственно самого себя; ибо казался уже я и сам себе не-
сносен, и мне мнилося тогда, что ни один человек не
претерпел в жизни столько страхов и отчаяния.
Находяся не малое время в дороге, пришел я наконец
к стенам некоторого великолепного города, которой
стоял на берегу морского залива, все ворота оного были
заперты, и подняты мосты на том канале, которой окру-
жал стены. Поля, на которых, как видно, были весьма
плодоносные нивы, заросли все не нужною человече-
скому роду травою; леса казалися все в превеликом бес-
порядке, как будто бы сердитые вихри старалися иско-
ренить оные до основания; источники и другие струи за-
валены были землею и каменьями, — и, словом, находи-
лось все в таком беспорядке, что казалось мне, будто бы
обильная и щедрая природа не питала сего места плодо-
творными своими сосцами.
Граждане, увидев со стены, что я, ходя по полям,
рассматривал их несчастие, вышли ко мне и взяли с собою
в город. Пришедши в оный, отдали меня жрецам, из кото-
рых один знал наш язык совершенно и мог со мною раз-
говаривать. Он уведомил меня о несчастии народном сим
повествованием.
— Последний наш государь был человек весьма неис-
товый; он управлял нами самым тиранским образом, утес-
нял знатных господ и насиловал их дочерей, казнил без
милосердия всякого, который хоть мало противился его
прихотям. Сделал кровосмешение с двумя своими дочерь-
150
ми, которые в превеликом стыде и отчаянии закололись.
Супругу свою умертвил он своими руками неповинную и
наконец предприял услаждаться всякий день кровию
своих подданных, что, видя, духовенство предприяло
воздерживать его от того советами и другими способами.
В скором времени возненавидел он всех нас, не пощадил
и нашей крови; наконец, ужасно вымолвить, разорил все
храмы до основания, сокрушил наших идолов и велел
покидать их в презренное всеми нашими людьми болото,
которое находится за городом.
Справедливые боги, перестав терпеть его беззаконию,
послали на наши поля безобразное и превеличайшее чу-
до, которое, во-первых поглотило варвара нашего и облада-
теля, потом пожрало его сообщников, наконец гнев боже-
ский ниспал и на нас, неповинных. Мы чрез всякие два дни
отдаем человека на съедение чуду; но еще избавляемся не-
сколько тем, что некоторые отважные граждане, ездив
по окрестным местам, ловят чужестранцев, которые заме-
няют наших граждан, и мы сохраняем их здесь для того
весьма рачительно. Вчера отдали мы последнего, и если
сего дня не привезут пойманных, то думаю, что город
определит в снедь тому неистовому чуду жизнь твою и
тело.
Услышав сие, вскочил я весьма поспешно, ухватил
жертвенный нож, висящий тут на стене, и хотел лишить
себя сам поносной и презрительной моей жизни. Но
жрец воспрепятствовал мне оное и закричал, чтоб подали
ему помощь: в одну минуту прибежало других множество
жрецов, связали мне руки и приставили трех сберегате-
лей. Часа с три старались они наполнить меня мужеством
и не страшиться предписанной мне смерти.
— Знать, что так судьбе угодно,— говорили они,—
когда ты сам пришел на свою погибель. Ты должен не-
пременно скончать свою жизнь когда-нибудь; но за избав-
ление целого народа умереть славнее, нежели скончаться
поносною смертию. Мы напишем имя твое в духовную
книгу и всякий день будем поминать тебя пред богами,
и просить у них вечного тебе блаженства, которое для
всего смертного племени есть неоцененное сокровище;
но оное достигнуть можно добрыми делами, а самоубий-
цы вечно заключаются во аде и не должны ожидать
никогда своего избавления.
Что должно мне было думать тогда о моей жизни?
Я укорял немилосердых богов, и власть их над людьми
почитал тиранством, и столь ожесточилось несчастиями
151
мое сердце, что я хотел скорее увидеть злое то чудовище,
нежели мне предписано было. Всю ночь находился я в
превеликом нетерпении, и живот мой столь мне сделал-
ся несносным, что всякую минуту ожидал я света.
Когда, восшед, потухала заря и кровавое для меня
солнце взошло на мой плачевной горизонт, начался в го-
роде великий плач. Вывели меня на народную площадь,
всякий подходил ко мне со слезами и, оплакивая, облобы-
зал меня в последний раз. Жрец, исповедав меня и сделав
должное погребение, приказал народу вторично со мною
прощаться. Сие плачевное позорище продолжалося часа с
два, и я сидел облит весь слезами; потом, когда повели
меня в ворота, чтоб выпустить за город, женщины и де-
вицы взвыли тогда громкими голосами; и сие без выносу
погребение плачевнее было всякого отходящего в веч-
ность человека по уложению природы. Когда же выпусти-
ли меня из города, то заперли опять ворота и вошли все
на стены смотреть свирепости чудовища и моего пребед-
ственного окончания жизни.
Долго я ходил по полю и с нетерпением ожидал смер-
ти: ибо в одно положенное время чудовище подходило
к городу. Наконец появилося оно из густого лесу: вид его
столь был страшен, что превосходил всякое ужасное ад-
ское безобразие. Крепость моя и мужество, чтоб без ро-
бости приступить к смерти, в одну минуту исчезли, и я
столь отдался отчаянию, что едва меня держали ноги.
Ужасный тот зверь весьма скоро ко мне приближился,
растворил алчные свои челюсти и хотел с превеликою
жадностию пожрать меня. В самое то время поднялась
ужасная буря и, схватив меня, унесла почти уже из рта
того изверженного из ада страшилища; потом принесен
я был опять в Аропин остров, и когда ввели меня в ее по-
кои, то, вскочив она с софы, бросилась целовать меня и
посадила подле себя.
— По сих моих благодеяниях еще ли сердце твое не
может быть ко мне чувствительно? Я приходила в тот
ужасный замок, в котором должен был ты погибнуть от
волшебника. Научила ту красавицу, как превратить тебя
в птицу. Избавила тебя от казни, сказав, каким образом
можешь ты получить образ человека. «Это не та красави-
ца, — говорила тебе вслед, — но я, которая всегда стараюся
о твоем благополучии». Когда хотели принести тебя на
жертву, говорила я вместо истукана жрецам, что жертва
сия не угодна богам, и тем избавила тебя от смерти. В гус-
том лесу отняла я зрение у хотевшей пожрать тебя льви-
152
цы, и наконец почти уже из рта выхватила у свирепого
чудовища помощию послушных мне ветров.
Выговаривая сии слова, приметил я, что она крас-
нелась; хотя желания ее стремились преодолеть стыд и
благопристойность, но, однако, совесть в ней еще не
умолкала. Что ж должно было мне отвечать на ее привет-
ствие? Она приключила мне все несчастия, и она ж изви-
нялась ими, почитая то добродетелью.
— Государыня моя! — отвечал я ей, ибо досада моя не
позволяла мне именовать ее богинею. — Ты, без сомнения,
сделала мне великие благодеяния, и твоя ко мне благо-
склонность превосходит всякое милосердие на свете;
но я прошу тебя, чтобы не старалась возжечь в сердце
моем пламень, ибо вместо благодарности чувствую я к те-
бе отвращение, и уверяю тебя, что ты по смерть мою не
получишь от меня никакого любовного знака.
Выслушав сие, не показывала она мне своей досады,
хотя оная явно летала на ее лице.
— Ты видишь, сколь я тебя люблю,— говорила она
опять,— что все твои досады вменяю ни во что: ты, овла-
дев моим сердцем и душою, предписываешь мне новые
законы и властвуешь мною так, как немилосердый по-
бедитель обезоруженным невольником; я вся в твоей вла-
сти, повелевай мною по твоему соизволению, лишь толь-
ко окончай мое мучение и покажи мне сколько-нибудь
твоей благосклонности.
Потом бросилась она ко мне на шею и начала це-
ловать меня самым страстным образом; мысли ее находи-
лись в беспорядке, душа волновалась моею несклонно-
стию, а страстное ее сердце трепетало от моей суровости.
Вместо того чтоб приласкать, оттолкнул я ее от себя
презрительным образом. Тут-то овладела досада ее серд-
цем, и показала она всю свою злобу, какую только можно
было ожидать от раздраженной эвмениды.
— Постой! — сказала она, поскрежетав зубами,—
Когда ты столь дерзостен, то скоро узнаешь власть мою и
свое прямое несчастие; с этой минуты ты вечно будешь
оплакивать жизнь свою и конца оной никогда не
дождешься.
Потом, вышед в другую комнату, взяла волшебную
трость и, пришед ко мне, махнула оною по воздуху, и на-
чала говорить следующее:
— Бурные и свирепые ветры! Понесите голос мой во
ад и там внушите оный фуриям, чтоб немедленно явилися
предо мною; а ты, великий ада царь, подкрепи душу мою
приличною мне твердостию! 153
По сим словам узнал я, что она была волшебница.
Весьма скоро появилися пред нею неистовые фурии,
которым приказала она мучить меня во всю мою жизнь;
потом позвала к себе своего исполина, сберегателя ее
острова, и приказала перенести меня на сие место и тут
превратить в дерево.
В одну минуту подхватил меня тот неистовой гигант,
принес сюда и тут великим чарованием отнял у меня об-
раз человека, и дал мне сей, в котором я и теперь нахо-
жусь... Премилосердые боги! — примолвил Алим взды-
хая.— Тронитесь моим мучением, освободите от сего не-
счастия или прекратите несносную жизнь мою; только
чтоб Асклиада осталась после меня благополучною.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОВЕСТИ ОБ АСКАЛОНЕ
Как скоро Алим окончил свои слова, то превеликий и
престрашный лев унес от него Аскалона, и он, желая, мо-
жет быть, получить облегчение в своей печали, остался
опять безнадежен и думал, что уже во всю несносную
свою жизнь не получит никакой отрады.
Лев на широкой своей спине взнес на высокую гору
Аскалона и там различными телодвижениями показал,
чтобы он взлез на дерево, которое одно только на горе
находилось и стояло подле одной пропасти, весьма много
вдавшейся в гору. Когда Аскалон, не ведавший своей
судьбины, находился уже на дереве, то лев, уткнув свою
голову в ту пропасть, весьма поспешно отскочил от
оной; потом поднялся в ней ужасный свист и выполз из
оной превеликий змий. Нимало не медля, сразилися они и
начали рвать друг друга без всякой пощады. Лев повреж-
даем был от змия во всяком месте, ибо ничто его не
защищало, а змий, прикрытый чешуею, находился во
всякой безопасности; наконец пропорол ему зверь чрево,
и упали они оба, утомясь, на землю; потом, собрав не-
сколько сил, вступили опять в сражение, от чего утомясь
еще больше, почти уже без чувства растянулись подле
пропасти.
Издыхающий зверь поднимал страшные и кровавые
глаза свои на дерево и просил оными помощи у Аскалона,
которому весьма не трудно было понимать его желание:
154
чего ради сошед он с дерева, хотел обессилевших их
умертвить обоих, чтоб тем лишиться ему неволи, освобо-
дяся от сих свирепых двух чудовищ; но, раздробив всю
внутреннюю во змие, пощадил он обессилевшего льва,
вспомнив то, что он весьма приятен к людям; сверх же
сего надеялся, что зверь его выведет из сего незнаемого
им места; итак, предприял ожидать, чтоб лев, собравшись
с силами, оказал ему сию услугу.
Весьма в скорое время получил свирепый зверь все
свои потерянные силы и показывал великую ласковость
к Аскалону, которому, как казалось, изъявлял он свою
благодарность; потом, посадив его на спину, понес с горы
на другую сторону к некоторому источнику, который
весьма обильно протекал в прекрасной и украшенной раз-
личного вида цветами долине. Тут бросился в воду и не
только что в одну минуту омыл кровавые раны, но и со-
всем заживил оные и, напившись оной довольно, показал-
ся Аскалону еще бодрее и сильнее, нежели он был
прежде. Подхватив его опять на себя, понес с превеликим
стремлением опять на ту же гору.
Как скоро вбежал туда, то отвалил от пропасти умер-
шего змия, который прикрывал собою оную, влез в нее и
начал выносить оттуда превеликие куски золота1, различ-
ные дорогие каменья и жемчуг весьма высокой цены, и
другие редкие и блестящие слитки металлов, которые
все предлагал он Аскалону в благодарность, что с по-
мощию его победил своего соперника; но как увидел,
что Аскалон отказывается и не хочет их принять, то, воз-
вратившись опять в пещеру, вынес из оной маленький и
черный камень, которой с превеликим усердием отда-
вал Аскалону.
Весьма тому удивительно казалось, что после великих
сокровищ награждал его лев безделицею, но зверь весьма
приставал к нему и всякими ласкательствами показывал,
чтобы Аскалон взял с собою сей камень. Наконец вознаме-
рился он исполнить зверево желание, взял тот камень и
привязал к своему грудному талисману, ибо по малости
его не знал он, куда его положить; потом лев отнес его к
тому дереву, от которого взял.
Алим, почувствовав подле себя некоторый шум, или,
лучше, движение человека, спрашивал:
1 По доказательствам натуральной истории, есть некоторый род
змиев, которые собирают разные металлы и каменья, хранят их в своих
пещерах и лежат на оных.
155
— Не опять ли я столь счастлив, что судьба послала
мне того чужестранца, который слушал мои приключе-
ния?
— Я, любезный друг, — отвечал ему Аскалон, освобо-
дившийся от свирепого зверя,— я тебя обнимаю.—Но
лишь только распростер он свои руки и прикоснулся к
дереву, дуб исчез, а вместо оного явился пред ним мла-
конский владетель во всем своем образе. Как Аскалон,
так и Алим весьма много удивлялись и сделались непо-
движными; однако Алим бросился целовать Аскалона и
благодарил его весьма усердно за его одолжение.
— Возлюбленный мой друг, — говорил он Аскалону,—
скажи мне, из которой ты страны света послан мне избав-
лением и какое милосердое божество привело тебя на
сей не ведомый никому остров? Чем я могу возблагода-
рить тебя за сие и какую найду тебе услугу, которая
бы могла сравниться с столь великим твоим благодея-
нием?
Аскалон, не ведав сам причины сему превращению, не
хотел приять от него благодарности, и для того пред-
прияли они оба сыскать корень этой тайны, скрывающий-
ся еще от их понятия.
— Неужели сей камень,— говорил Аскалон,— данный
мне от зверя, был тому причиною и сия малая вещь столь
великую имеет в себе силу?
Алим отвечал ему на сие, что остров сей не прямой
остров, но нечто околдованное, как он о том слышал.
— Весьма не трудно нам будет искусить сей камень,
положим его на землю и увидим, какое произойдет от
того действие.
Аскалон отвязал его от талисмана и как скоро поло-
жил на землю, то вдруг сделалось ужасное трясение и
весьма великий шум. По прошествии же оного Аскалон и
Алим вместо острова увидели себя на корабле, что их
весьма много удивило. Люди на оном вставали как будто
бы от крепкого сна и смотрели во все стороны с преве-
ликою жадностию, и казалось, как будто они год целый
света не видали. Когда пришли в память, то Аскалон
спрашивал, чьи они люди и кому принадлежат сии суда,
ибо пред глазами Аскалона и Алима находились пять
кораблей.
— Мы варяги, — отвечал кормщик корабля того, на ко-
тором находился Аскалон.— Военачальник наш, сын вели-
кого господина, по похищении разбойниками его любов-
ницы предприял странствовать по свету и искать того, че-
156
го нет ему милее в оном; и так плавали мы в море долгое
время и искали ее до сих пор без всякого успеха; нако-
нец пристали к сему острову, которой вы видите, и тут
долгое время или были в некотором непонятном нам за-
бвении или превращены были во что-нибудь, чего мы до
сих пор не понимаем.
— Где же ваш начальник? — спрашивал Алим у него.
— Когда мы приехали сюда, — отвечал опять корм-
чий, то он с некоторыми из нас пошел осмотреть сей
остров и там превращен в дерево.— Потом указал им
оное.
Аскалон прикосновением того же камня возвратил и
тому прежний его образ.
— Великодушный незнакомец! — начал говорить пре-
вращенный полководец. — Я вижу, что ты, всегда стараясь
о человеческом благополучии, находишь в том удовольст-
вие, чтоб помогать им во всякое время.
По сих словах благодарил он весьма чистосердечно
Эскалона и по просьбе его рассказал им малое свое по-
хождение таким образом.
— Я, питая страсть мою к некоторой придворной де-
вушке, был чрезвычайно в начале любви моей несчастлив.
Всякий день страсть моя восходила на высшую степень,
и всякий день получал я от нее новые огорчения; любовь
моя долго боролася с моим рассуждением и наконец
преодолела она разум мой и понятие Я влюбился до
крайности и не хотел отстать от Асы, так называлася
моя любовница, хотя бы стоило это моей жизни; а не ви-
дав к получению ее никакого способа, вознамерился упот-
ребить некоторую хитрость, которая может быть прости-
тельна страстному любовнику. Она уже была помолвлена
за некоторого придворного человека, и когда предстали
они в храм обещания, то и я пришел немедля в оный.
Когда же пришла Аса пред идол богинин и начала обе-
щаться Салиму, так именовался назначенный ей жених; и
когда выговаривала она сии слова: «Обещаюся препрово-
дить всю жизнь мою...» — то я закричал весьма громко:
«С Етомом!» — ибо я так называюсь, и не дал ей выгово-
рить «с Салимом».
Услышав сие, жрецы определили, чтоб быть ей за
мною, ибо выговоренное слово во храме обещания и
пред богинею никогда переменяемо не было; итак, вместо
Салима совокупился я с Асою браком.
Спустя несколько времени после нашего сочетания,
когда прогуливался я с женою по пристани, то не малое
157
число злодеев, окружив меня, подхватили любезную мою
супругу и увезли ее от меня. И так поехал странство-
вать по свету и искать ее во всяком месте.
Находясь весьма долгое время в море, приехали мы
наконец к сему острову, где хотели переправить наши су-
да и запастись хорошею водою. Я должен был сойти с
корабля и посмотреть оные на сем острове. Как только я
пришел к сему ручейку, которой вы пред собой видите,
то нашел в оном двух девушек весьма прекрасных: они
купались в сих целительных водах и были совсем наги;
одна из оных, которая казалась поважнее другой, рассер-
дившись весьма на меня, плеснула водою, от чего в одну
минуту превратился я в дерево и сделался неподвижен.
Потом вышед они из ручья, пошли к моему флоту и пре-
вратили его в некоторый малый остров и присоединили
к сему, и мы до сих пор пребывали полумертвыми. Кто ж
такова была та девушка, богиня она или смертная, того я
не ведаю, и мы ее с тех пор уже не видали.
Етом, окончив таким образом свои приключения, бла-
годарил вторично Аскалона за свое избавление, а Алим
предприял просить Етома, чтобы он на своих судах отвез
их на остров Млакон; просил также и Аскалона, чтобы он
согласился с ним туда поехать, ибо хотел он возблаго-
дарить его там достойным образом.
Великая необходимость согласила всех и к одному
предприятию. Етому во всякую страну ехать было не бес-
полезно, ибо он искал супруги своей по всему свету.
Алим долженствовал увидеть свое отечество и Асклиаду;
а Аскалон, имея неистовые мысли, всюду намерен был
следовать; итак, исправив суда и запасшись всем надоб-
ным, отправилися они все в желаемый ими путь.
Находяся не малое время в морском плавании, при-
были они наконец под счастливые млаконские небеса и,
пристав к острову, вышли на прекрасные берега оного,
где простилися с Етомом, которого никак не могли угово-
рить, чтобы он побыл с ними несколько на острове; и
так отправился он в свой путь.
Алим и Аскалон, желая условиться между собою, сле-
довали в священную рощу и там хотели определить свое
намерение, каким образом показаться им народу и уве-
домиться обо всех обстоятельствах, какие происходят те-
перь во владении Алимовом. Пришед в оную, нашли
они тут некоторых жрецов, которые обыкновенно от-
158
правляли гражданские жертвы. Алим, укрывая как свое
имя, так и достоинство, подступил к одному с великим
подобострастием и просил, чтобы он уведомил его об
обстоятельствах города и народа.
— Мы,—говорил он, — чужестранцы, желающие
смотреть обыкновение и обхождение людей, путешествуем
по свету и желаем уведомиться, какие природа рассеяла
таланты по лицу земному и в каком месте утесненная доб-
родетель имеет лучшее свое прибежище.
— Вы здесь не сыщете добродетели,—отвечал жрец,
вздохнувши весьма прискорбно, — она уже выгнана от нас,
и, к превеликому нашему несчастию, думаем мы, что ни-
когда уже сюда не возвратится. Мы возвели на престол,—
продолжал он,— весьма попечительного о подданных го-
сударя, который всякий час старался о нашем благопо-
лучии, предупреждал наши надобности,— и, словом,
столько был прозорлив, что предусматривал и отвращал
всякое зло от подданных. Когда же утвердился он любо-
вию нашею на престоле, начал поступать по своим при-
страстиям: прежде всех возненавидел княжескую дочь
Асклиаду, которую должен он был иметь своею супругою,
отослал ее от своего лица и после заключил в темницу
Те, кои держали ее сторону, лишены всего имения и пре-
провождают жизнь свою в изгнании. Вчера публикован в
народе указ, в котором объявлено, будто Асклиада сде-
лалась виновною со всеми своими сообщниками, будто
она имела умысел, чтоб отнять жизнь у государя. Итак,
завтрашнего дня увидите вы здесь самое ужасное и пла-
чевное позорище, ибо будет она сожжена в первом часу
пополудни.
При сем слове Алим переменился в лице, члены его
затрепетали, и если бы не поддержали его Аскалон и
жрец, то бы он, конечно, упал на землю. Аскалон, как
возможно, старался скрывать пред жрецом сие подозре-
ние; но тот, имея от природы проницательный разум,
устремил глаза свои на Алима и не хотел отвратить
от оного любопытного своего взора. Образ его показывал,
что он весьма много удивляется Алимовой перемене и
приключившемуся весьма чудному в природе его волне-
нию. Сомнение его от часу больше умножалось, когда он
приводил на память неисповедимые божеские ответы,
которые они незадолго пред сим получали. Может быть,
старался бы он и скрыть оное, но сердечное некоторое
чувствование вылетало на важный его образ.
По приведении в чувство Алима не упустил он ни ма-
159
лейшей просьбы, чтоб пригласить их к себе в дом. Когда
же пришли они в оный, то жрец, собрав своих товарищей,
просил Алима, чтоб он сказал ему, какого он города жи-
тель и все принадлежащее до его жизни; но Аскалон и
Алим просили его, чтобы он позволил им несколько
успокоиться: ибо предприяли они, как возможно осво-
бодить Асклиаду от казни, и для того хотели несколько
посоветовать между собою уединенно, что им и позволе-
но. И сие умножило еще больше жреческое сомнение,
ибо, нашед превеликое сходство в Алиме со своим госу-
дарем, не знали они, как растолковать сие приключение.
Божеские же ответы означали иногда, что владеет ими не
действительный их государь. И так сделалось между ними
превеликое волнение. Они хотели исследовать сию тайну,
но не имели к тому ни малейшего следа. Все было сокры-
то от их понятия, и самая истина казалася им неисследо-
ванным неведением.
Алим и Аскалон, находяся наедине, искали способов
ко освобождению Асклиады; но к превеликой прискорб-
ности страстного Алимова сердца, не находили ни одно-
го; одна только храбрость оставалася избавлением оной.
Алим предприял твердо поразить своею рукою неистово-
го того самозванца, который похитил у него престол,
и вознамерился лишить его любовницы и супруги са-
мою поносною и презрительною смертию. И так не сыс-
кав больше никакого способа, положили непременно при-
нести ярости своей на жертву незаконного обладателя на-
родом.
Действительный млаконский обладатель препроводил
всю ночь в превеликом беспокойстве и не желал ни на
минуту иметь [покоя]. Он в сие время ходил осматри-
вать в город места, которые ему возможность позволяла;
между тем нашел приготовленный сруб на погубление
Асклиады и, словом, высмотрел все к расположению пред-
приятье им мыслей; потом ожидал с нетерпеливостию
утра.
Млаконские небеса украшалися уже светлою синевою,
тусклые облака, удаляяся от света, падали в западное мо-
ре, горы и долины пили кровавую росу, чем предвещали в
сей день ужасное стенание земли; солнце, взошед на
горизонт, казалось, как будто бы отвращает свои лучи и
не хочет глядеть в город, а особливо в то место, в ко-
тором опочивал тиран миролюбивого народа. Обыкновен-
ные предвестники солнцева восхождения, приятные зе-
фиры, которые на ясных водах подымают тихие волны,
160
удалялся от города, оставили поля и долины, ибо не хоте-
ли быть свидетелями варварского позорища; в отсутствии
их горел воздух, и казалось, что все стихии воспламеняют-
ся от одной, — словом, вся природа на сем острове каза-
лась в превеликом помешательстве.
Граждане, открывая глаза свои, наполняли их слезами,
и везде слышно было сердечное стенание, всякий против
желания своего готовился увидеть смерть законной
своей государыни и неволею шел на назначенное ему
место. Жрецы затворили храмы и, скрывшись в оных, про-
сили богов, чтобы они отвратили свой гнев от народа за
невинную Асклиаду.
Время уже приходило к совершению дела. Аскалон и
Алим, пришед, стали на таком месте, которое весьма спо-
собно было к совершению их заговора и которое они
прежде уже назначили.
Началась плачевная и ужасная сия церемония: в нача-
ле шли несколько телохранителей с обнаженными меча-
ми, за ними следовали два жреца в печальных одеждах,
которые должны были прочитать на срубе последние
Асклиаде молитвы; за сими вели двух надзирательниц
государыни, которых она весьма много любила и кои
ей были всех вернее; пред Асклиадою шел крикун, кото-
рый во весь голос говорил народу, чтобы они помнили
свой долг и никогда не дерзали восставать против госуда-
ря, видя, как преступники законов жестоко наказываются.
За сими ехала государыня на белом коне, которого ве-
ли два совершителя сего неистового дела; она была в бе-
лом одеянии, которое было весьма долго и волочилося
позади коня; концы оного несли два комнатные отрока и
плакали столь горько, что казалось, будто они похороняли
родную свою мать. Волосы у нее были распущены и ле-
жали беспорядочно, иные по плечам и на груди, а другие
висели за спиною, на голове ее был венок из кипарисного
дерева, которое означает печаль и погребение. Катящиеся
по лицу ее слезы и не чувствительное сердце удобны
были привести о ней в сожаление. В руках держала она
большой золотой сосуд, в котором находились разные до-
рогие каменья и жемчуг, чем она обыкновенно украшалась
в своей жизни. Оные сокровища и притом деньги разда-
вала она своими руками бедным людям, и притом можно
было видеть, что каждый камень омочен был ее слезами.
Как скоро народ увидел ее в сем образе, то ужасно
восстенал, и началось везде рыдание. Женщины и девицы,
не убоявшись тирановой власти, отчаянно вопили голоса-
6 Старинные диковинки т. 3 кн. 2 161
ми; некоторые рвали на себе волосы и хотели последо-
вать государыне своей в неутолимую стихию.
Сие народное смятение нимало не уменьшало ярости
повелителевой. Он появился народу в великолепной
колеснице, в которой ехал на определенное им место,
чтобы утолить свою злобу и насытиться казнию невинной
Асклиады.
Как только поравнялся он с Алимом и с Аскалоном, то
два сии раздраженные ироя хотели броситься на колес-
ницу и положить его на оной мертва; но самозванец
предупредил их намерение и, скочив весьма поспешно с
колесницы, бросился пред ними на колена, несмотря ни
на свой сан, ни на великое собрание народа.
— Я не знаю, кто ты таков, — говорил он Аскалону,
весьма оробевши, — только ведаю то, что ты пришел сюда
наказать меня за мои продерзости. Я, припадая ко стопам
твоим, винюсь перед тобою и подвергаю себя всякому
жестокому наказанию.
Аскалон и Алим весьма удивились чудному сему при-
ключению и, будучи от того в великом смятении, не знали,
как растолковать им такое привидение; чего ради тиран
просил их во дворец, где обещал объяснить вину свою по-
дробно, и потом, оборотясь к Алиму, говорил:
— Твой народ — твоя и воля, повелевай им с сей ми-
нуты до конца твоей жизни, ибо боги сделались к тебе ми-
лостивы и меня отдали в твои руки.
Асклиада возвращена была от казни, и с превеликою
честию проводили ее в покои. Вместо плача сделалась пре-
великая радость, но народная молва превосходила еще
оную. Всякий видел перемену своего государя, но никто
не знал тому причины; итак,объяснение оной весьма бы-
ло потребно к открытию их судьбины.
Алим бросился прежде всего успокоить возмущенную
Асклиаду, вывести ее из отчаяния и уверить, что во образе
его неистовый дух, о котором еще и сам он был не известен,
приключил ей все печали и мучения; но он нашел ее еще
без памяти, и не надеялись, чтобы скоро возвратила она по-
терянные свои чувства, чего ради приказал всем придвор-
ным врачам весьма прилежно стараться о ее здоровье, а
сам следовал к Аскалону и желал с ним вместе уведомить-
ся о своей судьбине.
Когда он вошел в свои покои, то извиняющийся пред
Аскалоном тиран стал опять пред ними на колена и говорил
следующее:
162
— Я волшебник, брат Аропы, твоей любовницы,— го-
ворил он Алиму, — она, влюбяся в тебя, приняла на себя
образ богини и показалась тебе во славе на колеснице, чтоб
тронуть твое сердце сколь красотою, столь и великолепием,
и еще, что мне ужасно вспомнить и за что боги сделались
к нам немилосерды, очаровала она истукан Пронов, кото-
рый произносил против желания своего голос. Я по ее ве-
лению принимал на себя образ провозвестника Перуно-
вых повелений и толковал в роще тебе ответ Пронов;
потом ее же научением царствовал год на твоем престоле
и в твоем образе притеснял, сколько возможно мне было,
Асклиаду, и наконец по повелению Аропину хотел пресе-
лить ее в царство мертвых; и действительно бы сие сдела-
лось сего дня, ежели бы боги не подали вам руку помощи, а
ей избавление в вас.
Сей чудный камень, который ты имеешь, — продолжал
он, говоря Аскалону,— отделен от престола адского бога.
В то время, когда мы принимаем власть над духами, клянем-
ся пред адским судиею сим камнем, ибо по преступлении
нашей должности бываем мы оным мучимы и в винах наших
теряем пред оным всю нашу власть и могущество; теперь
я в вашей воле, и когда кончилось на мне терпение богов,
то вы можете со мною сделать все, что вы хотите. Впрочем,
преступлению сему виновна моя сестра и она обо всем
уведомит вас обстоятельнее. Позвольте мне сделать неко-
торые заклинания, по которым она весьма скоро явится
здесь, а вы тем временем старайтесь успокоить Асклиаду,
ибо власть наша над нею уже кончилась.
Народ нетерпеливо желал уведомиться о сем приклю-
чении, ибо видел он государя своего в двух подобных друг
другу лицах; чего ради Алим за благо рассудил появиться
оному вместе с волшебником и публичным его признанием
вывести подданных своих из сомнения. Итак, немедля воз-
вратились они на народную площадь, где волшебник при
всем народе признавал себя виновным и неправильным по-
хитителем как престола, так и счастия Алимова.
Услышав сие, все бросились с великим стремлением на
волшебника и хотели разрубить его на части, но Алим
удержал их стремление и приказал до времени успокоить-
ся. Потом проводили волшебника для заклинаний, чтобы он
призвал свою сестру, а Алим и Аскалон пошли успокоить
Асклиаду.
Как они вошли к ней, то уже получила она несколько
прежней памяти и была мало предуведомлена как о своем,
так и о народном счастии. Увидев Алима, возвела она
163
утомленные от слез глаза свои на него и, опять облившись
слезами, говорила ему так:
— Я страшусь тебя, государь, и имею к тому справед-
ливую причину, ты мне кажешься ужасным тираном или та-
ким чудовищем, которое столь яростно, что не щадит тер-
зать и самого себя. Я ненавижу тебя и мысленно презираю;
но не знаю,— продолжала она, вздохнувши весьма при-
скорбно,— для чего сердце мое не соглашается с моими
мнениями. Оно тебя извиняет и советует уменьшить мою
ненависть. Что за приключение, которое вторично возму-
тило смущенные мои мысли? Какое не слыханное доселе
приключение последовало в вашем городе? Начало его я
слышала несколько смущенно, но действительного и ясно-
го доказательства еще не могла узнать ни от кого. Скажи
мне, государь, тот ли ты Алим, которой был при вступлении
твоем на престол, или тот неистовый обладатель, который
терзал меня до сей минуты и наконец неповинную опре-
делил казнить, чем осрамил мое поколение и обесславил
всех владетелей моих предков?
— Успокойся, прекрасная Асклиада,— отвечал ей
Алим, — несчастие твое продолжалося до сего часа, и боги
были к тебе не милостивы столько же, сколько ко мне. Они
предприяли наказать меня, но чтоб больше усугубить мое
мучение, определили и тебе быть несчастливою. Я бы хо-
тел во весь мой век пребывать заключен под несносною
мне карою, лишь только бы тебя видеть благополучною.
По сих словах уведомил он ее обо всех обстоятельствах
и также о всех приключениях, случившихся ему во время
отсутствия. Потом сказал ей, что царствовал вместо него
волшебник, брат той неистовой тиранки, которая приклю-
чила ему все несчастия. Представил также и избавителя
своего Аскалона, которого благодарила Асклиада от ис-
креннего сердца и самыми чувствительными словами.
Ибо выслушав все приключения, в одну минуту забыла она
все претерпенные ею досады и огорчения и вместо преве-
ликой ненависти к Алиму наполнилась она еще больше
прежнего к нему страстию.
Аскалон казался тогда в превеликом смущении; на лице
его написано было неистовое его желание. Все бывшие тух
примечали его движения; но Алим и Асклиада, будучи на-
полнены великою радостию, совсем не старались предузна-
вать грозящей им новой беды, еще злее прежних. Человек,
имеющий испорченный нрав, весьма склонен к поползнове-
нию. Склонности переменяются поминутно и прилепляют-
ся больше к худому, нежели к хорошему: ибо добродетель
1.64
не присутствует в таком сердце, которое наполнено
злобою, и разум нимало не советует о истинном пути;
ибо он сам живет в таком человеке под властию пристра-
стий негодных. Пороки царствуют тут, откуда удаляется
добродетель, и на все привести его в состоянии.
Аскалон как скоро увидел Асклиаду, то, забыв непри-
стойную страсть свою к сестре, столь сильно влюбился в
Асклиаду, что желал лучше потерять жизнь, нежели не по-
лучить удовольствия порочному своему желанию. Досадо-
вал он и почти выходил сам из себя, когда видел, что
Асклиада чувствовала к Алиму неизъясненную страсть.
Глаза его тогда наполнены были яростным огнем, и лицо
покрыто было зверскою злостию. Он трепетал, и казалось,
как фурии трогают неистовое его сердце.
Алим не преминул вскоре опросить Бейгама, как пер-
вого своего друга; и когда уведомили его, что он находится
в темнице, то приказал, немедленно освободив его, пред-
ставить пред себя и на пути еще уведомить его обо всем
происшедшем. Бейгам как скоро вошел, то бросился к
ногам законного своего обладателя, трепещущими устами
целовать его руку и от необычайного восторга едва мог
произносить слова.
— Успокойся, любезный мой друг,— говорил ему
Алим,— несчастия наши миновались, и ты должен благо-
дарить в начале богов, а по них великодушного и храброго
чужестранца Аскалона.
Бейгам, отдав ему должную честь, благодарил его весь-
ма пристойными словами; а Алим в этот час обещал поста-
вить статую на площади народной избавителю своему и
его подданных из-под ига мерзостного обладателя. Одним
словом, если бы Аскалон потребовал престола, то Алим,
имев добродетельное и благодарное сердце, конечно бы,
не отказал ему в сем требовании, ибо согласился бы он лучт
ше владеть одною Асклиадою, нежели всею землею про-
странной вселенной.
Но Аскалон наполнялся тогда совсем противными сему
мыслями. Он предприял лишить Алима Асклиады, то
есть отравить его ядом; а если после не получит от нее
склонности, то определил умертвить и ее своею рукою.
В сие время объявили им, что прибыла волшебница.
Они немедленно пошли все в залу (выключая Асклиады,
которая не хотела больше видеть неистового того тирана),
где увидели волшебницу: она была в черном флеровом
платье и с обыкновенными своими признаками. Увидев
Алима, переменилась в лице. Стыд, отчаяние и досада
165
изобразилися на оном. Ежели бы не была она прекрасна,
то, конечно, показалася бы фуриею, изверженною из ада.
— Благополучный Алим,— говорила она,— несчастли-
вая тобою волшебница желает тебе отныне всякого бла-
годенствия; наслаждайся счастием вместе с моею соперни-
цею; она осталась непобежденною, а я подвержена теперь
стыду и отчаянию. Когда же я не получила твоей склонно-
сти, то не желаю больше и жить на свете.
По сих словах отдала она брату своему волшебную
трость, зодиак, которой находился на ней вместо перевязи,
и талисман, висящий на ее груди, сказав сие:
— Возьми мое могущество и будь столь силен, сколь
была я, но не будь так несчастлив.
Потом выняла она кинжал и проколола свою грудь,
сказав последние слова к Алиму;
— Прости, Алим, которого я больше себя любила в
жизни!
Алим приказал вынести ее тело, а волшебника заклю-
чить в темницу до действительного определения, которое
вознамерился он сделать по совету народному.
Во время несчастия прошедшие благополучные дни все-
гда пребывают в нашей памяти, и с превеликим сожалением
всякую минуту мы оные воображаем; а по претерпении ве-
ликих бедствий, когда вступаем мы в благополучное пребы-
вание, то все прошедшие несчастия как дым исчезают из
нашего понятия и никогда уже не возвращаются в нашу
память.
Как только появилося солнце на млаконских небесах, то
началось во граде великое торжество, и везде видны были
восходящие благодарственные к богам жертвы. Алим,
Асклиада и Аскалон были в Перуновом храме и своими
руками приносили богу жертву по обыкновению тех жи-
телей, где Алим в присутствии всего духовенства и знатных
своих господ обручился с Асклиадою и клялись друг другу
вечною верностию. Никто не предвещал тогда никакого
больше препятствия сим двум пылающим сердцам, а вся-
кий думал, что по претерпении ими толиких бедствий будут
они вести дни жизни своей весьма благополучно, и никакой
уже разлуки последовать им не может; но несчастия их еще
не кончились, и им определено было увидеть самое свире-
пое злополучие.
Аскалон с сих пор сделался задумчив и беспокоен, и
вместо дружества к Алиму за его всегдашнюю благодар-
ность и за беспримерное угощение начинал чувствовать
166
неописанную ненависть, и злость его тем больше возраста-
ла, чем больше видел он Асклиадино ласкание к своему
сопернику. Неистовое его сердце тотчас согласовалось
со зверским его разумом. Какого нрава человек, такие и
предприятия бывают по его рассуждению.
Случился в то время на острове том индиец. Аскалон,
уведомившись о сем, послал за ним и приказал привести
к себе, обещал ему множество сокровищей и тем склонил,
чтобы он изготовил яд, какие выдуманы в их государстве;
но чтобы сей состав не менее как через неделю начал дей-
ствовать во утробе. Индиец весьма в скорое время составил
его или, может быть, имел уже он и готовый, принес к Аска-
лону и сказал ему так:
— Когда ты будешь сидеть за столом с тем, которого
намерен умертвить, то, выняв сей состав, осторожно намажь
оным одну сторону своего ножа, разрезывай им пищу и
подавай ему те части, которые будут от стороны, намазан-
ной ядом. Сим способом без всякого подозрения останешь-
ся ты невредим, а неприятель твой умрет злою смертию.
Аскалон с превеликою радостию и с успехом произвел
предприятие свое в действо и во время вечернего стола кон-
чил свое намерение. С этих пор сделался он весел и показы-
вал всем, что весьма охотно обитает в их городе. Всякий
день посещал он Асклиаду без запрещения и без всякого
подозрения от других; начинал он некоторыми околично-
стями открывать ей свою страсть; но, впрочем, та, не имея
ни малой к тому дороги, совсем не примечала неистового
его желания и почитала его превеликим себе другом.
Бейгам, имея проницательный разум, к превеликому
волнению своего сердца, предусмотрел вторичное падение
своего государя, ибо поступки и намерения Аскалоновы,
которые хотя и были скрыты, ясно оное показывали. Он
предприял открыть сомнение свое государю, но не зналг
как приступить к оному, ибо ведал, что Алим столь много
чувствует дружбы и преданности к Аскалону, что никогда
не согласится тому поверить. Однако усердие Бейгамово к
своему государю преодолело сию невозможность, и он в
некоторое удобное к тому время выговорил Алиму сие:
— Великий государь! Сомнение мое сочти ты лучше за-
блуждением моего разума, нежели незнаемою мною к кому-
нибудь ненавистию. В храбром Аскалоне почитаем мы на-
шего избавителя и воскресителя почти уже умершего наше-
го счастия. Сомнения в том нет, чтоб мы не почитали его ве-
ликим; мы его признаваем и жертвуем всем, что только мо-
жет составить неизъясненную нашу благодарность. Он
167
человек добродетельный и старающийся всегда о благопо-
лучии человеческом; но любовь не редко колеблет добро-
детель и вручает сердца наши и разум негодным пристра-
стиям. Всякий великодушный человек, утопающий бес-
предельно в сей страсти, не чувствует, как страдает его
честь; забывает о тех людях, которым он должен делать
благодеяния; не радит о собственном своем благополучии,
и бывает, наконец, не знаем никому. Тот же прелестный
предмет, пред которым он бесстыдно воздыхает, пожи-
рает его добродетель, честь, спокойствие и имение; ибо она
всегда имеет в памяти то, что он ее когда-нибудь оставит,
следовательно, сожаления об нем никакого не имеет. Сие,
государь, сказал я только для того, чтобы объяснить пред
тобою, сколько любовь имеет власти над колеблющимся на-
шим разумом. Я примечаю в Аскалоне неизъясненную
страсть к будущей твоей супруге. Все его движения, внеш-
ние и внутренние чувства ясно показывают его желания,
и по тому рассуждаю, что если бы он был человек доброде-
тельный, то действительно не предприял бы сих мыслей.
Хотя правда, что сия страсть не по воле нашей владеет
нами, но мы имеем разум, довольное средство ко обузданию
оной, и сверх того чрез такое короткое время нельзя было
оной усилиться так много в его сердце, ежели б не было на
то собственного его произволения. И если, государь, боги
к нам еще не сделались милостивы и во избавителе нашем
увидим мы злее первых несчастие, то что тогда начнем, ко-
гда погибель наша поразит нас, не готовых к тому!
Алим, слушая сии слова, находился вне себя: образ его
показывал тогда великое удивление, смешанное с невероя-
тием; природное свойство в нем не умолкало, и сердце
предвещало сделанную уже ему погибель; но врожденная в
нем добродетель затмевала его предвещание. Итак, чтобы
не огорчить Бейгама и отвратить напрасное его подозре-
ние на Аскалона, сказал он Бейгаму, что будет стараться
усматривать сие сам.
Время уже приходило, и данный ему яд начал действо-
вать во утробе. Весьма скоро изменился он в лице и потерял
все свои силы. Почувствовав двор толикое несчастие, весь
возволновался, и сей нечаянный припадок своего государя
не знали чему приписать; а о данной ему отраве никто
не ведал.
Первое приложено было старание укрывать от народа
болезнь Алимову, ибо в оном тотчас бы начались отчаян-
ные вопли.
Жрецы тайно приносили жертвы о здравии своего
168
государя и старались умилостивить разгневанных на них
богов. Сие прошение их услышано было вскоре» ибо когда
врачи делали совет о болезни Алимовой, то некто из
оных, муж весьма старый, который ездил некогда в Египет
для окончания своей науки, усмотрел, что государь отрав-
лен был ядом, известным тому врачу уже издавна. Того ради
предложил он всему собранию своих товарищей и также
двору, что он один будет иметь старание о излечении
Алимовом и с помощию богов надеется учинить его здра-
вым. Ведая все великое его искусство в медицине и зная
притом, что он довольно показал невероятных в оной
опытов, без всякого сомнения отдали государя в собствен-
ное его пользование. Он, нимало не мешкая, составил дру-
гой яд, совсем противный тому, которой дан был Алиму,
и склонил государя принять немедленно оный.
Как скоро Алим принял, то в одну минуту увидели его
мертвого. Члены его оледенели, и лицо покрылось мертвою
синевою, одно только весьма слабое дыхание в нем оста-
лось. Страх и отчаяние вселилися в сердце окружающих его
бояр, и они не инаковым его почитали, как с которым
должны были проститься навеки; но врач твердым голосом
и спокойным видом обнадеживал их в сем отчаянии и уго-
варивал, чтобы они нимало не страшились.
— Боги помощники нам, — примолвил он, — в которых я
твердо уверен, что по претерпении нами толиких бедствий
начинают они быть к нам милостивы.
Целые сутки находился Алим на смертном одре; нако-
нец начал иметь движение и вскоре получил прежние
свои чувства — к неописанной радости его подданных и
к великой славе искусного врача, которой, однако, не хо-
тел никому открыть сего, что государь их был отравлен
ядом, и даже что и самому ему не хотел открыть оного,
и казалось ему столь сие страшным, что без великого тре-
пета не может он и вообразить оного.
Во все несчастливое к Алиму время Аскалон находился
безвыходно у Асклиады, ибо он думал, что скоро услышит
о смерти своего соперника, и для того, не опасаясь нимало,
начинал уже делать ей некоторые любовные изъяснения.
О болезни же Алимовой Асклиада совсем была не известна,
потому что старалися, как возможно, скрывать от нее оную,
следовательно, она не имела причины и печалиться об оной.
Неистовый Аскалон, радуяся весьма погибели Алимовой и
имев для того весьма спокойные мысли, предприял употре-
169
бить все хитрости и лукавства против невинной Асклиа-
ды. Он прежде всего старался узнать всю ее горячность к
Алиму и после искать способов ко истреблению в ней оной
страсти. Предприятие было весьма неосновательное и до-
стойное всякого презрения; но Аскалон положил завесу на
лицо свое и на сердце, которую ни стыд, ни благопристой-
ность проникнуть не могли, определил себя неистовству и
сраму на жертву.
— Прекрасная Асклиада! — говорил он ей, избрав к то-
му удобное время. — Сколь благополучен тот человек, кото-
рый обладает твоим сердцем, и его счастие мне кажется
несравненно ни с чьим на свете; если же он того достоин,
то имей к нему сию горячность, которую ты имеешь; пред-
почитай его мне или, лучше, всему свету, полагай в нем все
твое счастие, если он тебя не обманет; веселись клятвами
его, когда они происходят не от притворства, — до тех са-
мых пор, покамест твоя судьба покажет тебе весь его
обман и коварство. Прежде объяснения всех его к тебе при-
творных ласкательств объявляю тебе, прекрасная, что я с
того часа, как в первый раз тебя увидел, неизъясненно то-
бою страдаю; прелести твои вошли глубоко в мое сердце и
господствуют душою моею и моим понятием. Но не поду-
май, чтобы сия страсть была тому причиною, что я воз-
намерился пред тобою обнести Алима; он мой друг и оста-
нется оным вечно, если переменит негодные свои пристра-
стия. Мое добродетельное сердце не может терпеть ни
одного порока и никогда с ним не сообщается; я единствен-
но из сожаления к тебе описываю зверское его намерение и
объясняю тебе, что он недостоин любви твоей и дружбы.
Он по дружеству открывался мне некогда, что чувствует
великую горячность к некоторой здесь благородной деви-
це; а о тебе сказал он с усмешкою, что и слышать не хочет;
снисхождения же делает тебе единственно только в угод-
ность народную.
При сем слове вошел к ним Алим. Сколько ни смутился
сим видением Аскалон, однако умел скрыть свое неистов-
ство и показывал весьма осторожно, что он очень радуется
выздоровлению Алимову; но в самом деле готов был тут
же мертвого положить его пред собою.
Асклиада осталась в том же удивлении, в котором она
находилась, слушая слова Аскалоновы, и для того весьма
смутно отвечала на извинения Алимовы, которые он делал
в том, что целые сутки не посещал ее.
Алим, находяся в восхищении, что освободился от смер-
ти, нимало ни примечал нестройного течения ее мыслей;
170
но прозорливый Бейгам не упустил без исследования умом
сей тайности, чего ради предложил государю о ожидаемом
ими браке. Алим, имея сам к тому нестерпимое желание,
просил на сие позволения у Асклиады, и когда получил
оное, то приказал Бейгаму объявить при дворе и в городе о
приуготовлении к тому, а сам почел за должность посове-
товать с Аскалоном и с другими людьми о том, что угото-
вить приличное к великому сему торжествованию. И когда
было все уложено, то началось приуготовление в Ладином
храме.
При дворе и во всем городе всякий, услышав сие, был в
превеликой радости и старался показать себя великолеп-
ным. Храм украшали фестонами и всякими различными цве-
тами; жертвенник тот, к которому должны были присту-
пить сочетающиеся браком, обставливали розами и лилея-
ми,— одним словом, весьма в короткое время везде и все
было изготовлено, ибо приуготовляли сие торжество усер-
дие и любовь к государю.
Накануне брачного дня уготован был мост от дворца до
храма, который устлан был зеленым бархатом с золотою
бахромою; по сторонам оного поставлены были пиедеста-
лы, обвешанные фестонами, а на них золотые превеличай-
шие чаши со всяким благовонным курением.
Ввечеру подвезли к крыльцу две колесницы, ибо там бы-
ло такое обыкновение, убранные разного цвета каменьями;
бахрома и кисти на оных сделаны были из таких же бли-
стательных и мелких каменьев. Над тою, в которой должно
было ехать Асклиаде, сделан был купидон, держащий мир-
товый венок, а над Алимовою виден был Гимен со своим
покрывалом, также и другие различные украшения, при-
надлежащие к победе и к брачному сочетанию.
Весь город находился в превеликой радости, и ожидали
наступающего дня с ужасным нетерпением; но неистовщй
Аскалон дышал тогда злобою и ненавистию на невинных
любовников и так, как самой лютый зверь, искал всякую
минуту разрушить их счастие. Он знал, что завтрашний
день должен будет расстаться с Асклиадою навеки, и для
того положил непременно или исполнить свое неистовое
желание, или умертвить ее своими руками.
Весь вечер выдумывал способы к произведению намере-
ния своего в действо. Наконец, призвав к себе надзиратель-
ницу Асклиадину, склонял ее на свою сторону, обещая
множество ей за сие сокровищ; но когда увидел, что была
она непоколебима в своей верности, то, взяв кинжал,
поставил ей против грудей и говорил:
171
— В сию минуту извлеку из тебя душу и положу тебя
мертвою пред моими ногами, если ты не исполнишь моего
намерения, и знай, что ежели и обещавши изменишь, то и
тогда от ярости моей не укроешься: ты ведаешь, что я имею
средство обратить все ваше государство в камень, а тебя
послать на вечное мучение; знаешь и то, что волшебники,
волшебницы и все адские духи мне подвластны и испол-
няют повеления мои со трепетом!
Поди,— продолжал он, —в спальню к Асклиаде, вышли
всех, которые там находятся, а сама, оставшись с нею
одна, не запирай дверей и ожидай вскоре моего туда
прихода.
Устрашенная надзирательница все по его приказу ис-
полнила, и он, наполнившись яростию и отчаянием, немед-
ленно пришел в спальню к Асклиаде, которая уже тогда
опочивала, бросился на колена пред кроватью, взяв за руку
и разбудив ее, говорил сие:
— Прекрасная Асклиада, ты видишь пред собою страст-
ного любовника, который желает в сей час, ко всему удоб-
ный, или насытиться твоими прелестями, или умереть пред
тобою, и я никак не могу снести разлуки моей с тобою.
Смущенная и устрашенная Асклиада кликала своих
прислужниц; но как услышала, что никто не отдает ей голо-
са, то начала кричать весьма громко.
Аскалон старался ее уговорить. Наконец узнал, что
старания его напрасны и что он будет обруган всеми;
чего ради выхватил в ярости кинжал, которым ударил в
прекрасную грудь невинную Асклиаду, чем прервал голос
ее и дыхание, и так скончалася сия невинная девица от руки
безбожного тирана и ненасытимого варвара, который весь-
ма поспешно ушел от нее в свои покои, где препроводил
всю ночь в злых и неистовых воображениях.
Мрачная ночь опускалася уже в море и потопляла вместе
с собою счастие и торжество млаконское. Плачевный день
восходил на небо и вместо радостей выносил плач и рыда-
ние гражданам, но никто сего еще не предвидел.
Алим, вставши с постели, ни о чем больше не помыш-
лял, как о начинающемся торжестве и о платье, к оному
приличном. Жрецы при всходе солнечном принесли вели-
кую жертву Световиду, так, как богу света, чтоб сей радост-
ный день был к ним благосклонен, после наполняли Ладин
храм различными курениями и одевали все кумиры багря-
ными епанчами, как обыкновенно бывало у них во время
172
браков. Знатные господа помышляли о поставлении по до-
роге войска и других к тому потребных людей; простые
граждане украшали себя богатыми одеждами, наполнялись
великою радостию и готовились увидеть великое торже-
ствование. Потом наполнился весь двор различными и ве-
ликолепными колесницами, а княжеские покои — знатны-
ми боярами обоего пола, которые, имев почтение и усердие
к своему государю и чтобы показать, что им торжество сие
весьма приятно, приехали ранее обыкновенного времени.
Алим хотел уже выйти в собрание, как вдруг Бейгам
взбежал к нему весьма поспешно, облившись слезами,
пал пред ним на колена и от превеликой горести едва мог
произнести сии слова:
— Великий государь! Не стало твоей нареченной суп-
руги, а нашей государыни!
Алим, услышав сии слова, покатился со стула и потерял
все чувства.
Сделалось от сего ужасное смятение при дворе; и хотя
старалися скрыть сие от народа, но в одну минуту и тот
известился об оном, и какое произошло тогда волнение, то
никто описать сего подробно не может. Разорение града
или пленение целого народа столько бы слез и рыданий
произвести не могло. Всякий в отчаянии хотел отмщевать,
но не ведали кому, бегали все, искали убийцу, но он
сокрыт был от их понятия.
Врачи и некоторые еще остались помогать бесчувст-
венному Алиму, а другие пошли смотреть плачевного
позорища.
Асклиада лежала на постеле, разметавши руки, и в
груди ее вонзенный кинжал орошен был весь ее кровию.
Какого еще плачевнее сего позорища всякому ожидать бы-
ло должно! Служащие ей, которые не смели объявить го-
сударю прежде Бейгама, били себя в груди, рвали на себе
волосы и столь отчаянно выли, что я думаю, привело в
сожаление и неистового того варвара, который умертвил
ее так бесчеловечно, но его тут не было, и он притворился,
будто бы был в превеликой от того болезни.
Всякий возвращался домой и вместо светлой одежды
надевал черную, которую оплакав довольно, приезжал во
дворец; торжественные колесницы, покрывши черным
сукном, повезли к Ладину храму, который уже затворили
жрецы и не хотели приносить ей жертвы, ибо думали, что
в сей несчастный день опровержено будет все их владение,
опустошатся храмы и разорятся все освященные места.
Наконец все определили, как возможно, стараться не
173
пускать Алима смотреть мертвое тело Асклиады, чтоб тем
не лишиться им и своего государя. Предприятие сие уда-
лося им с успехом исполнить, и они, употребляя всякие
обманы, целые два дни не допускали Алима к Асклиади-
ному телу, которое в то время оплакивали граждане всяко-
го состояния, а особливо — усердные женщины.
На третий день вручено было Бейгаму письмо следую-
щего содержания:
«Заключенный и забытый всеми волшебник доброде-
тельному Бейгаму желает здравия.
Я известен обо всем смятении, происшедшем в вашем
государстве, и весьма много о том сожалею; впрочем, ты
знаешь силу мою и власть; но получив еще оные от сест-
ры моей, усугубилось мое могущество; вели освободить
меня и представить пред себя; я дам тебе советы, кото-
рыми ты, может быть, облегчишь печаль твоего государя».
Бейгам, прочитав оное, нимало не медля, велел освобо-
дить его и почел действительно за нужное попросить его
совета в сем отчаянии народном.
Волшебник, пришед пред него, говорил ему следующее:
— Если ты обещаешься мне похитить волшебный ка-
мень у Аскалона и вручишь его мне, [то будет] не к повреж-
дению смертного рода; я отнесу его в наше собрание и
положу в то место, где оные хранятся, а именно, на престо-
ле Чернобоговом, в чем клянусь тебе сим богом, волшеб-
ным камнем и всем адом, что я сие, конечно, исполню;
печаль вашу и великое сие отчаяние пременю я в радость
такого же великого рода, каковы болезнь ваша и сетование.
Бейгам пред домашними богами велел ему учинить
вторично данную им клятву и обещался просьбу его испол-
нить. Немедля пошел к Аскалону и нашел его в превеликом
беспорядке; может быть, действовали в нем стыд, раская-
ние и сожаление; сии страсти вкореняются иногда и в
варварские сердца.
Бейгам нашел талисман его на столе и к нему присоеди-
ненный камень, который он весьма осторожно отвязал и
имел уже при себе; постаравшись несколько воздержать
его от печали, которую он, по-видимому, несколько чув-
ствовал, расстался с ним и унес неоцененную для себя до-
бычу. Приехавши домой, вручил оную волшебнику, кото-
рый, взяв камень, простился с ним на несколько времени,
ибо он говорил, что ни одной минуты не может удержать
у себя божественного того залога. И сверх того сказал он,
что надобно ему запастись некоторыми вещами, которыми
он будет служить Алиму и всем его подданным.
174
Бейгам, расставшися с ним и будучи еще не весьма
много обнадежен, пошел немедленно к государю и со кои-
ми там бывшими старался весьма прилежно как об истреб-
лении его печали, так о здравии и о порядочном течении его
мыслей.
Ничто не могло возвратить потерянные его чувства и
облегчить хотя на минуту его печаль, ибо Асклиада неот-
ступно обитала в его воображениях; представлялися ему
весьма живо все те приятности, которые она в себе имела.
Любовь не давала ему покоя и разрывала страстное его
сердце на части, и он бы, конечно, в скором времени сошел
за нею во гроб, ежели бы не то средство, которое упот-
ребил волшебник к его избавлению, и оно было такое,
что никто ни предвещать, ни видеть, ниже вообразить не
мог.
Как скоро появился [волшебник] в доме Бейгама, то
приказал тотчас призвать его из дворца и пришедшему
говорил следующее:
— Боги к вам милостивы, и вы хотя и негодовали на их
определение, но они совершили все в вашу пользу; почему
узнаете, что судьбы их неисповедимы.
Из чаши сей (которую он держал в руках и показывал
Бейгаму), наполненной горестию и ядом, завтра при вос-
хождении солнечном вкусите вы сладость, которую боги по
особливой своей благосклонности изливают народу; она
дана мне из рук великого Чернобога, и я ныне послан от
него избавителем, и во мне увидите вы неизъясненное ваше
благополучие.
Поди к Алиму,— продолжал он, — и уведомив его обо
всем, вели сделать приказ, чтоб завтра поутру съезжалися
ко двору все господа обоего пола в светлых и торжествен-
ных одеждах; также чтоб и простой народ, оным следуя,
собирался к княжескому двору; чтоб жрецы отворили все
храмы и готовы были приносить благодарственные и ве-
ликие милостивым к вам богам жертвы; чтоб воинство, со-
бравшись, ожидало повеления к радостным восклицани-
ям; а меня оставь до утра в уединении и не дерзай войти
ко мне, а больше всего усумниться в моих повелениях, если
не хочешь быть подвержен жестокому гневу богов.
И так расстался он с Бейгамом, который, весьма усум-
нясь, следовал к государю. Но сердце его трепетало от не-
которой совсем невоображаемой им радости.
Пришед к Алиму, объяснил он ему все. Государь, услы-
шав сие, как будто бы от крепкого сна возбудился; ибо че-
ловек, провождая плачевный век, и из отчаяния надежду
175
извлекает; или, может быть, произволение богов действо-
вало в то время страдающим его сердцем. В одну минуту
приказал он везде разгласить повеление волшебниково и
быть всем завтра ко двору в торжественных одеждах.
По получении сего приказа народ весьма усумнился
и не знал, как растолковать такой поступок своего госуда-
ря; всякий с нетерпением ожидал утра, или, лучше, не изве-
стной и не ожидаемой никем такой судьбины, которой в
естестве никогда сбыться не случалось.
Многие граждане и может быть весь город препроводи-
ли ночь без сна: различные воображения не давали им
успокоить своих мыслей. Наконец настал неизвестной
судьбины день; все княжеские покои и весь его двор
наполнилися народом; всякий стоял, имея смущенные
мысли, и ожидал неизвестного. Потом вышел в собрание
и Алим, как было приказано от волшебника, в светлой
одежде и со всеми знаками, приличными государю.
Когда случится человеку увидеть какое-нибудь чрезъ-
естественное действие и быть самому оного свидетелем,
то в самую ту минуту овладеет им великое изумление, не-
редко выходит он из своего понятия и бывает в таком за-
блуждении, что сам себя не чувствует и готов верить, что
все невозможное статься может в природе. Сие приключе-
ние учинилось с млаконским народом.
Как скоро Алим появился в собрании, тогда отворились
в зале те двери, которые были к стороне Асклиадиной
спальни; из оных вышел волшебник, держащий большую
золотую чашу в руках, и, пришед пред трон, поставил ее
на приготовленный нарочно к тому столик. Потом, подняв-
ши руки к небу, начал делать весьма чудные телодвижения.
Предстоящие чувствовали, что трещали в нем тогда кос-
ти, и кровь пришла в необыкновенное движение, лицество
в скором времени побагровело, глаза закатились под лоб;
а изо рта начала бить клубом пена, которая падала в по-
ставленную им чашу и делалась весьма поспешно Стиксо-
вою черною водою, кипела наподобие ключа и производи-
ла в сосуде весьма сильный шум.
Находясь несколько минут в таком неистовстве, пришел
он, как казалось, в свое понятие, прикрыл чашу зодиаком,
который на нем вместо перевязи находился, отчего тотчас
унялось в ней клокотание, и, став порядочно пред Алимом,
говорил ему следующее с важным и весьма бодрым ви-
дом:
176
— Произволение всесильных богов открывается тебе,
Алим, и твоему народу моими устами. Я выбран, по особли-
вой от оных благодати, воли их истолкователем и должен
окончать в сию минуту неутолимую печаль в тебе и во
всех твоих подданных. Асклиада мертва, но за чрезмерную
твою добродетель и за ее непорочность милосердые боги
даруют ей живот, а вместо нее посылают во ад Бламини-
ну душу, которая повиновалась воли Аскалоновой и впусти-
ла его в спальню к своей государыне. Он убийца Асклиа-
дин! Только, не учинив ему нималого вреда, сошли с сего
острова и снабди всем нужным, ибо наказание его состоит
в воле богов, которое ни мне, ни вам открыто не будет.
Окончав сии слова, поднял он чашу и, пригласив с со-
бою Бейгама, пошел в Асклиадины покои, где принудил
Бламину пить из принесенного им сосуда, которая как ско-
ро вкусила, то начала ужасно стенати. Всякое мучение при-
ключилось ей в одну минуту и с превеликою скорбию
испустила свою душу.
Потом волшебник, став на колена пред домашними идо-
лами, читал совсем неизвестные Бейгаму и всем предстоя-
щим тут молитвы; наконец, подошед к телу Асклиадину,
опрокинул на оное чашу.
Вдруг Асклиада объята была вся густым дымом, так что
образа ее увидеть никоим образом было невозможно.
Невоображаемым благоуханием исполнилась вся комната и
казалась светлее несколько обыкновенного.
В скором времени исчез густой дым, и Асклиада, как
будто после крепкого сна, открыла глаза свои и начала
чувствовать.
Бейгам не мог воздержать себя от радости, бросился
пред нею на колена и начал было изъявлять ей свое вос-
хищение, но волшебник удержал его и также всех прислуж-
ниц, которые в радости кричали: «Государыня наша!» —
ибо необыкновенное восхищение препятствовало им
изъяснить порядочно свои мысли.
Он приближился к Асклиаде и весьма со смиренным
видом объяснял ей все происшедшее в их государстве, для
того что известие сие непременно ей потребно было; также
и Бейгам, со своей стороны, получив к тому позволение
от волшебника, не упустил изъявить ей все надобное при
сем случае.
Когда волшебник объявлял пред Алимом произволение
богов, тогда Аскалон находился тут же. Услышав обличе-
ние себе, пришел в неистовое помешательство разума;
образ его переменился и походил больше на мучающуюся
фурию. 177
Алим, имея от природы добродетельное сердце и видя
его в превеликом волнении, приказал тихим образом своим
телохранителям охранять его здравие; а сам, сколько сил
его было, старался извинить его у народа, который тогда
находился в превеликой ярости на Аскалона. Всякий, смот-
ря на него, скрежетал зубами и готов был забыть волю бо-
гов и положить его мертвого пред собою; одним словом,
никто не соглашался в сие время последовать Алимовой
добродетели и против воли его желали отмщать его обиду;
однако просьба и увещания государевы сильнее были их
стремления, и народ поневоле должен был усмириться.
Алим много раз подходил к Аскалону и начинал с ним
разговаривать, но тот, будучи в превеликом развращении,
не отвечал ему ни слова и стоял наподобие безгласного
дерева.
В сие время вывел волшебник Асклиаду, совсем уже
одетую в брачную одежду. Народ, увидев ее, возгласил
весьма радостно, а Алим, увидев свою любовницу, окаме-
нел; сердце его трепетало, и он не верил самой истине и
думал, что глаза его обманулись.
Как только вознамерился он броситься пред нею на ко-
лена, то в самое это время упал Аскалон без чувства на зем-
лю, ибо он не мог снести присутствия Асклиады. Доброде-
тельный государь, увидев сие, предпочел дружбу любови и
бросился помогать бесчувственному Аскалону. Сей случай
удивил его подданных, и все уверились тогда, что владетель
их имеет в себе беспримерную добродетель, ибо благодар-
ность в его сердце преодолела два непоколебимые дей-
ствия, то есть неизъясненную любовь к Асклиаде и неогра-
ниченную ненависть к Аскалону за учиненное им неисто-
вое и зверское смертоубийство.
Подняли Аскалона и понесли в его покои. Алим, пре-
проводив прискорбным видом и смутными глазами мнимо-
го своего друга, подошел к Асклиаде и изъявлял ей восхи-
щение свое с превеликим движением сердца, уверял ее о
своей искренности и вторично дал клятву к соединению.
Потом говорил им волшебник, что боги определили сей
день быть их брачному сочетанию; итак, нимало не медля,
следовали любовники в Ладин храм, и все присутствующие
тут бояре, за которыми шел народ и нимало не переста-
вал изъявлять своей радости, усердия и удовольствия.
Храм любовной богини стоял за городом на западной
стороне острова в посвященной ей роще; вид имел он
круглый, и вместо стен простирались от столбов решетки,
сделанные из разных благоуханных цветов, между кото-
178
рыми сидели голуби и целовалися друг с другом. Про-
зрачная на оном кровля сделана была весьма искусною
рукою и походила весьма много на чистую морскую пе-
ну, в которой плавали, играя, лебеди; на самой середине
сей крышки стояла в волнах богинина колесница, сделан-
ная из раковины. Внутри, на стенах оного, обитали игры
и смехи; на столбах стояли картины самых славных мас-
теров, которые изображали приношения жертвы богине
великими государями, разумными министрами, храбрыми
полководцами, премудрыми философами, искусными ху-
дожниками и всякого звания народами. Под оными на-
ходились статуи; оные представляли благосклонности
богинины, снисхождения к богам и к смертному племе-
ни, наказания за презрение ее воли, разлуки любовников,
свидания и тайные переговоры, соединения, браки и
верность, — одним словом, все любовные действия изобра-
жены были в сей божнице, посредине которой, на бле-
стящем престоле, стояла нагая богиня в одном только
таинственном поясе. Над головою ее видна была разно-
цветная радуга, переплетенная нарциссами и розами; ок-
ружали ее грации, которых приятные виды приводили
сердце и мысли в великое восхищение. Бог любви стоял
по правую сторону, которого держала богиня за руку, и
он, казалося, как будто бы всякую минуту ожидает от нее
повеления, чтоб возжигать сердца неизъясненною любо-
вию богов и человеков.
Как только предстали любовники пред жертвенник
богинин, где клялися друг другу вечною верностию, жре-
цы запели все божественные песни, и во всем воинстве
началась огромная музыка.
Из храма шествие было таким образом: наперед шли
четыре жреца в белых одеждах и в лавровых венках, в ру-
ках несли они желтые епанчи; за сими следовало множе-
ство духовенства, которые были не украшены еще седй-
ною; оные пели песни, сделанные в честь бога браков.
За ними ехала Асклиада в великолепной и торжественной
колеснице, бросала она по сторонам жемчуг, каменья и
золотые слитки, которые подбирали последней степени
народы. Потом ехал Алим в своей победоносной колес-
нице, изъявлял свою благодарность и обещал великую
благосклонность поздравляющему его народу; воинству
своими устами определил награждение и обещал все то,
что для него было выгодно.
Когда приближились они ко дворцу, то все комнат-
ные служители, мужчины и женщины, одетые в белые
179
одежды и стоящие в порядке, приклонилися на землю и
ожидали от великой государыни к себе благосклонности,
которых Асклиада, обнадежив своею милостию, приказа-
ла встать.
Потом великий священноначальник повел Асклиаду на
крыльцо, устланное соболями, и привел нарочно в при-
готовлен иную к тому залу, которой пол, стены и потолок
убиты были мехами таких же зверков,ибо верили, что сие
долженствовало быть знаком будущего счастия и благо-
получия. Новобрачные пришед сели на соболиные подуш-
ки, надевши наперед из того же меха верхние шубы.
По достоинствам и чинам начали подходить бояре и
поздравлять своего государя и государыню. Алим повы-
шал тогда иных чинами, а иных жаловал цепями и шуба-
ми1; потом просил Асклиаду, чтобы она сделала женщин
участницами сей радости. Жаловала также оных Асклиада
и обещала всегдашнее к ним снисхождение.
Наконец пошли все к столу, где волшебник почтен
был особливою честию, и в середине обеда, простившись
со всеми, расстался он с Алимом навеки и скрылся из
его глаз.
Аскалон тогда тут не присутствовал, следовательно,
не было никакого препятствия и помешательства вели-
кому веселию, которое продолжалось до половины ночи,
или, может быть, и долее, в которое время терзался
Аскалон ревностию, ненавистию и вымышлял способы к
погублению новобрачных.
Бейгам и другие подобные ему разумные министры
во время рассветания наступающего дня сделали между
собою совет, в котором определили, как возможно,
стараться склонить своего государя к тому, чтобы он в
этот же день выслал Аскалона из своего владения, ибо
думали они, что спокойство их не может утвердиться
до тех пор, покамест не избудут сего разбойника и
варвара с миролюбивого острова и не очистят дом госуда-
рев от сего смертоносного яда, для того что великое
отчаяние Аскалоново грозило им новою бедою. Того ради
собрались они в дом государев ранее обыкновенного; и
1 В древние времена носили на себе серебряные и золотые цепи
чрез плечо вельможи, жалованные от государей,— так, как ныне кава-
лерии, и сие означало сенатора и тайного советника; а пожалованная
государем шуба знаком была, что сей господин был в особливой милости
у своего князя.
180
когда проснулся Алим, то вместо брачных обрядов, кото-
рые, по общему обыкновению, должны употреблены быть
в сем случае непременно, предложили ему об изгнании
Аскалоновом. Государь был на сие согласен, ибо он и сам
весьма много опасался неистовства Аскалонова; итак, по-
ручил сие Бейгаму как первому министру и верному
своему другу.
Бейгам, обрадовавшись сему, нимало не медля, отвел
его на нарочно изготовленной к тому корабль и приказал
начальнику оного отвести Аскалона на отдаленный какой-
нибудь остров и там бросить без всякого попечения, чего
не приказано было от Алима; и сие свирепство кажется
мне простительно весьма огорченному человеку. Таким
образом, подняли на корабле парусы и отправились в
путь.
Когда разнеслося эхо в народе, что Аскалон сослан
с их острова, тогда радость в оном усугубилась и исчез-
ло всякое сомнение, которое между восхищением обита-
ло в их понятии. Весь двор и город умножили свое усер-
дие, и сие в народе восхищение продолжалось более ме-
сяца. Все дела, суды и предприятия оставлены были в сие
время, винные освобождены были от наказания, отворены
везде темницы, и всем дана была свобода; по чему вид-
но, что обитали тогда на Млаконе и Ние мир, веселие
и тишина.
Корабельщики, везущие Аскалона, по седмидневном
путешествии, имея великую к нему ненависть, согласи-
лись бросить его в море, чтоб истребить злое сие произ-
растание до конца. А во граде вознамерились они сказать,
что во время великой бури упал он сам с корабля, или
так, что, будучи в великом отчаянии, бросился в воду, чего
и они усмотреть не могли. Но судьба Аскалонова проти-
вилась их желанию и не захотела сделать их виновными,
чтобы пострадали они за отнятие жизни у сего неисто-
вого варвара, и для того намерение сие было уничтоже-
но. После того благополучный ветер дул от островов
Млакона и Ния, и они в скором времени отъехали весьма
далеко.
Наконец, пристали к некоторому острову, который
издали казался неприступным. Великие камни и высокие
горы представляли его совсем диким местом.
Начальник корабля, рассмотрев его порядочно, опре-
делил оставить на нем Аскалона. Итак, вывели на берег и,
дав ему нужное для жизни человеческой, простились с
181
ним и возвратились к своим островам, куда приехали бла-
гополучно, уведомили о сем своих сограждан и остались
после того в покое.
Аскалон, сидя на берегу сего дикого места, весьма
долгое время не чувствовал своего несчастия, питая в
сердце великую злость и ненависть к Алиму. Наконец,
озревшись назад противу воли, начал осматривать новое
свое обитание: высокие и каменные горы, провалины и
глубокие пещеры, вдали дремучие леса и топкие боло-
та,— и, словом, вся дикая и страшная сия пустыня дышала
таким ядом, который довольно удобен был на отнятие у
него жизни. Вселились страх и отчаяние в неистовое
его сердце, начал он жестоко плакать. Слезы его изъяв-
ляли больше досаду и огорчение и нимало не означали
его печали, которой в нем совсем не бывало; но был он в
сию минуту в таком заблуждении, что жизнь свою отнять,
преселиться во ад и терпеть тамо всякого рода злые муче-
ния соглашался с охотою, только бы отмстить Алиму за
учиненную им, по мнению его, неправедную обиду.
Встал и пошел с великою запальчивостию искать спо-
соба ко отмщению Алиму, ежели сие будет возможно;
а когда не так, то прекратить жизнь свою самым тиран-
ским образом: ибо он и в том находил удовольствие,
чтоб мучить самого себя, ежели нет способов вредить
другому. Злость его тем больше возрастала, чем больше
находил он страху в том диком и не знаемом никому
месте.
Первая ночь была для него жестоким ударом, ибо
страх от него не отставал, следовательно, великое бес-
покойство претерпевал он во все сие время. А в две
следующие за нею была ужасная буря и гремел сильный
гром беспрестанно. Блистание молнии затмевало его зре-
ние и почти опаляло на голове его волосы; пред ний
не в дальном расстоянии в разные удары расшибло три
высокие дерева.
В скором времени сделалось великое трясение земли
на том острове и провалилась одна каменная гора, кото-
рая начала кидать из себя огненную материю. С половины
ночи началось сие действие и продолжалось до половины
Дня.
Аскалон в сие время прикрывался в одной каменной
пещере, а когда утихло стремление огня, тогда пошел он
для осмотрения сего чудного в природе приключения.
Как только стал он подходить к горе, то увидел на оной
двух человек, которые как видами, так и летами друг дру-
182
гу были не подобны: один из них был лет осьмидесяти
и походил больше на жреца, нежели на светского чело-
века, а другой имел еще самые цветущие лета.
Аскалон нимало не удивился, увидев их, и без всякого
рассуждения вбежал поспешно на гору; и когда стал их
приветствовать, то приметил, что они весьма много
оробели и удивлялись, смотря друг на друга, внезапному
его пришествию.
Однако, наконец, старый муж, который прежде моло-
дого освободился от удивления, спрашивал Аскалона, ка-
ким образом пребывает он на сем пустом острову и как
зашел в такое незнаемое место? Аскалон укрыл в сем
случае действительное свое приключение, а сказал, что по
разбитии корабля, на котором он ехал, остался один и вы-
кинут морем на сей не знаемый никому остров.
Редкий человек узнать может качества незнакомого и с
первого взгляду измерить хорошие и дурные его свойства,
но Ранлий, так назывался старый муж, имея от природы
осторожные рассуждения, в одну минуту проник во
внутренность Аскалонову и узнал хотя не все, однако
многие презрения достойные его склонности. Напротив
того, Кидал, так именовался молодой человек, почувство-
вал было в себе великую склонность к Аскалону.
Ранлий, не показывая своего беспокойства, которое
он почувствовал, увидев Аскалона, просил его к себе в
хижину, где хотел уведомить о своих приключениях. Ко-
гда шли они туда, то встретились с ними четыре человека,
которые вознамерились также посмотреть прорвавшейся
горы и которым приказал Кидал как возможно скорее
оттуда возвратиться; по чему узнал Аскалон, что оные
их служители.
Пришедши в хижину, увидел Аскалон, что жили они
совсем не по-пустыннически: великое довольство и уборы
делали Кидала царским сыном, а Ранлия его опекуном;
но из повести их услышал он совсем противное своему
мнению.
— Мы, государь мой, купцы, — так начал уведомлять
Аскалона Ранлий.— Славенские области — место рожде-
ния нашего на берегу реки Дуная. Я несчастный отец, а
это мой сын,— говорил он, указывая на Кидала. — Мы
так же, как и ты, претерпели на море несчастие, суда на-
ши разбиты бурею, и тот корабль, на котором сидели мы
с сыном, выкинуло на мель сего острова. Мы, вышед на
183
берег,— а осталось нас только шестеро, которых ты
видел всех, и еще две женщины, которых ты не видал,
и они находятся для нас служащими, — старались все
соединенными силами вытаскать все из корабля как воз-
можно скорее; и когда, по счастию нашему, выбрали мы
из него довольно, то прибылою водою унесло его от нас
в море, и мы осталися здесь жить благополучно, к вели-
кому нашему несчастию. Другой год пребываем уже на
сем пустом острове и не видали еще никакого корабля,
который бы проходил мимо нас, и мы уже совсем лишили-
ся надежды видеть когда-нибудь наше отечество. А как
долг велит помогать людям, которые находятся в равном
с нами несчастии, то я, наблюдая сие, могу сделать тебе у
себя призрение, ежели оно тебе надобно.
Аскалон благодарил его за сие весьма холодным об-
разом; и как объявил он, что есть нечто с ним из нужного
для его содержания, то Ранлий послал тотчас с ним двух
служителей, которым приказал повиноваться Аскалону и
принести к нему все то, что незнакомый прикажет.
Отсутствие его употребил Ранлий в свою пользу и,
призвав к себе Кидала, просил его от сокрушенного серд-
ца, чтобы он, как возможно, бегал сообщения с сим
незнакомым.
— Я приметил, — говорил он ему, — что Аскалон не
простого рода, но имеет весьма испорченный нрав и
достойные всякого презрения поступки. Им обладает те-
перь великое смущение, и досада написана на глазах его:
по чему узнаю я, что он привезен на сей остров и тут
брошен без всякого сожаления. Слова его утверждают
сию истину, и данный ему припас служит действительным
к тому доказательством. Повествование о его похожде-
нии не имеет ни конца, ни начала, по чему догадываться
должно; что выдуманное сказывал он о себе описание.
Кидал, почувствовав в себе с первого разу любовь и
дружество к Аскалону, не весьма удобен был принудить
себя удаляться от оного; однако по крайней мере желал
следовать воле своего наставника и так против желания
своего казался Аскалону диким и необходительным чело-
веком.
Аскалон, пребывая у них более недели, не видал ни от
того, ни от другого усердного к себе приветствия, чего
ради наполнялся пущею злобою и выдумывал такие пред-
приятия, которых и сам ад трепетать принужден был: но
все оные остались без успеха, ибо неистовый изобрета-
тель оных находился тогда без сил.
184
В некоторое время при рассветании дня сидел Аска-
лон на берегу острова на самом том месте, где оставили
его млаконцы, смотрел в ту сторону, где Алим счастливо
наслаждается прелестями Асклиады, мысленно завидовал
его счастию, питал сердце свое неутолимою злобою и
думал только о способах, как бы растерзать его на части
и после овладеть Асклиадою; а чтобы больше прибавля-
лось в нем досады и огорчения, то резал ножом у себя
перст и испускал кровь свою на землю. Злобное его
сердце услаждалося собственною своею болезнию и гото-
во было на все неистовое согласиться. Когда же находил-
ся он в сем заблуждении, то увидел вдали человека, кото-
рого вид принудил его дрожать и забыть совсем ненависть
к Алиму.
Образ того человека имел нечто отменитое в себе от
всего смертного племени; вдали казался он больше ду-
хом, нежели человеком; тело его иногда виделось про-
ницательным, а иногда казалось плотным; виделось вре-
менем прикрытое платьем, а иногда представлялось на-
гим; шел он то по земле, то казался на воздухе; имел рост
человеческий и в ту ж минуту представлялся равен вы-
соким деревам и толст наподобие горы; затмевал собою
солнце и делался меньше сильфы. Иногда вдавливал нога-
ми в землю каменья, осыпал великие пропасти, сучья и
хворост трещали под его пятами, а иногда был легче воз-
духа; а чем ближе подходил к Аскалону, тем больше упо-
доблялся человеку и, подошед к нему весьма близко,
сказал:
— Встань и ступай за мною!
Аскалон сколь ни отважен был в своих предприятиях,
однако столь много чувствовал в себе страху, идучи за
ним, что сего никак изъяснить невозможно. Наконец при-
шли они к одному великому камню, который в одну ми-
нуту поднялся, как только проводник дотронулся до не^о
жезлом, который он имел в руках; под ним означился
пространный подземный ход и весьма широкая из чер-
ного мрамора лестница, а по сторонам на оной в разном
расстоянии стояли хрустальные высокие столбы, в кото-
рых горел весьма ясно огонь и освещал собою весь этот
удивительный сход. Потолок сделан был из разноцвет-
ных каменьев, который казался произведен самою приро-
дою; камни блистали в оном наподобие ярких звезд, отче-
го и свет и красота в оном усугублялись.
Аскалон за проводником своим следовал по лестнице
весьма долгое время; наконец сошли они на пространное
185
место, которое совсем подобно было сходу. Земли в оном
не видно было, и весь тут пол состоял из черного мрамо-
ра, а потолок из таких же каменьев; множество хрусталь-
ных столбов и таких же лампад со свечами представляли
место сие превращенным светом. Аскалон ни конца про-
странству, ни числа столбам и лампадам никоим образом
узнать не мог.
Между оными находилось множество людей, но они
походили больше на облака или на дух, нежели на чело-
веков, и казалось Аскалону, что никто из них не дотроги-
вался до полу; но что его больше всего устрашило, так
то, когда увидел он сих людей совсем в другом образе:
иные имели из них козьи головы, другие змеиные, третьи
львиные, и так далее. Всякое безобразие на людях обита-
ло в сем месте. Некоторые были об одной ноге и имели
множество рук; у иных увидел он глаза на грудях, а руки
сверх головы; некоторые ни рта, ни носа не имели, и
светился у них один глаз во лбу, и так далее.
Гомалис, так назывался проводник Аскалонов, приме-
тив в нем необычайный страх, старался всеми силами
ободрить его и наполнить отважностию. В сем укрепле-
нии Аскалона пришли они к воротам, которые сделаны
были из чудного металла и походили больше на угрюмую
тучу, нежели на затворы.
Гомалис немедленно приказал отворить оные. С пре-
великим шумом отверзли, как думал Аскалон, адские
двери. Как только вышли они из сего освященного огнем
обитания, то Аскалон остолбенел, и вместо великого стра-
ха вселилось в него еще большее удивление, и он столь
много изумился, что принужден был остановиться и не
мог продолжать пути своего за Гомалисом.
— Что с тобою сделалось? — говорил ему провод-
ник. — Или сей новый свет привел тебя в столь необычай-
ное удивление?
— Не токмо приводят во удивление все сии новос-
ти,— отвечал ему Аскалон,— но я сам себя позабываю и
теряю совсем понятие мое и стройное течение мыслей;
теперь вижу то, чего во всю жизнь мою увидеть бы мне
было невозможно, нежели бы я мог вообразить когда-
нибудь об оном!
Аскалон видел там хрустальное небо, от земли не
весьма возвышенное, на котором держалось все великое
пространство вод неизмеримого моря. Все чудовища, ры-
бы и гады, плавающие в бездне вод, видны были сквозь
сей прозрачный свод; и что всего чуднее было, то плаваю-
186
щие на поверхности воды всякие суда так, как вблизи,
осматривать было можно; солнечные лучи проницали
сквозь воду и проходили сквозь хрусталь на землю, где не
весьма в отдаленном от пришедших расстоянии видны
были огромные и весьма великолепные палаты, которые
сделаны были из чистого и желтого металла, подобного
золоту, но он блистал путце оного; посередине на верху
оных сидел Атлант, который имел необыкновенную вели-
чину в положении своего тела, и держал на себе весь тот
прозрачный свод.
К сему зданию сделаны были весьма искусною рукою
прямые дороги, которые обставлены были невысокими,
но густыми деревами прекрасного и благоуханного рода,
и они столь были нежны, что когда дотрогивался до них
Аскалон своими руками, то оных листы свертывались и в
одну минуту блекли; на них видны были различного рода
цветы, и так часто, что казалось, будто бы число цветов
превышало число листьев. Вся земля покрыта была зеле-
ною и весьма нежною травою, до которой ни сердитые
вихри, ни великие дожди, ниже всякая дурная погода
дотронуться не смели, а одна нежная заря орошала ее
своими слезами. Вдали видны были другие преизрядные
здания, которые как видом, так и цветами другу другу
были не подобны; ведущие к оным долины украшены бы-
ли цветами, между которыми ходили различного рода
большие птицы.
Когда вышли они на некоторую круглую площадь, по-
средине которой стояла на великолепном престоле весьма
великая статуя, которая на груди, на руках, на крыльях и
на ногах, — и, словом, по всему телу имела открытые гла-
за, которые казались живыми и находились в беспре-
станном движении, — тут Аскалон увидел бесчисленное
множество прямых дорог, и на конце каждой по велико-
лепному зданию. По дорогам вдали и близко, как где
случилось, прохаживались женщины великими толпами, и
были все в белом одеянии; головное и другое украшение
состояло у них из цветов; и когда прохаживали они мимо
Аскалона и Гомалиса, то последнему весьма низко кла-
нялись, по чему догадывался Аскалон, что проводник
его в сем месте обладателем, и для того начал просить
его неотступно, чтобы он уведомил его, где он нахо-
дится и зачем приведен в сие сверхъестественное обита-
ние.
Гомалис сел на лавку, приказал то ж сделать Аскалону
и начал уведомлять его такими словами:
187
— Аскалон, когда уже определил ты не повиноваться
воле богов, а следовать всегда собственным твоим при-
страстиям, то сие для меня великое счастие: ты находишь-
ся теперь под моим покровительством и все, что для тебя
угодно, выпросить у меня можешь; а для Гомалиса все
в свете возможно, выключая освященных вещей, к оным
одним только прикоснуться я не смею. Не устрашись,—
примолвил он,— услыша мое происхождение: я диявол и
князь надо многими духами. Когда свержены мы на зем-
лю, то праотец наш Сатана разделил нам владения. Иные
обитают в воздухе, другие на земле, а мне досталось
обитание в водах. Сие все, что ты ни видишь, мое под-
данство, и все повинуются воле моей без всякой упорно-
сти; здесь большая часть обитают духов, но суть множе-
ство и из смертных, которые пожелали отдаться воле мо-
ей самопроизвольно. Бывает некоторое время в году, что
приходит на отдавшихся мне людей великая тоска и жа-
ление о свете. Испускают они великий и отчаянный плач
об отлучении от богов, и все соединенными силами
приступают к воротам и желают отсюда выйти. Тогда
все множество демонов, которых ты видел в проходе,
защищают те огромные ворота, в кои мы прошли, и тем
удерживают их в сем месте до определенного к наказа-
нию их времени.
Сия статуя, — продолжал он, указывая на глаза того чу-
довища,— послана ко мне из ада и дана подмогою власти
моей и силы. По ней узнаю я, что делается в моем владе-
нии, и она все, что я ни вздумаю, представляет; в доказа-
тельство тому увидишь ты теперь опыт.
Потом сказал он громким голосом:
- АСКЛИАДА!
В одну минуту сделалась из той статуи супруга мла-
конского обладателя.
Аскалон, увидев сие, пришел в великое удивление,
вскочил и бросился пред Гомалисом на колена и начал
его просить, чтобы он неизъясненным своим могущест-
вом призвал действительную Асклиаду в сие место, за что
обещал всегда исполнять его волю и быть послушнее
всех из его подданных, — одним словом, совсем отдавался
во власть демона Гомалиса.
Князь духов обещался ему сие исполнить и хотел от-
дать в руки его Асклиаду с тем уговором, ежели Аскалон
поклянется Сатаною и всем адом и даст ему рукописание
своею кровию, и потом что он ему прикажет, то Аска-
лон исполнит. На все согласился сей неистовый злодей
188
и следовал за Гомалисом для исполнения своего обе-
щания.
Пришли они в то великолепное здание, и там на месте
заклятия отрицался Аскалон богов и своих родителей и
после дал на душу свою рукописание. Возрадовался то-
гда ад, и все бесы торжествовали в сие время; после по-
ложили на него печать со изображением и с именем Са-
таны.
Гомалис, окончив сие радостное для себя дело, пору-
чил исполнить ему первое такое приключение.
— Слушай, возлюбленный мой Аскалон,— говорил
он ему, — те люди, с которыми ты теперь обитаешь, суть
не купцы. Кидал владетель некоторого города, подле гра-
ницы китайской, который называется Омар, а Ранлий
первый министр того государства и опекун Кидалов.
Артаира, мать сего владетеля, еще при жизни мужа
своего, храброго государя Клаига, влюбилась чрезвычайно
в своего сына и желая совокупиться с ним плотски, но
страх и позорная молва удерживали ее от того до самой
смерти Клаиговой; а теперь, когда уже не опасается она
власти мужней, то положила непременно исполнить свое
желание. По смерти отца своего сел Кидал на родитель-
ском престоле, и первое, к великому своему беспокойст-
ву, приметил в матери своей сию порочную к себе страсть
и, размышляя очень долго сам с собою, предприял не от-
крывать того никому, а как возможно стараться самому
отвратить родительницу свою от сей презренной всеми
любови.
Артаира, под видом советования своему сыну, посеща-
ла его каждый вечер, старалась всегда в такое время, в
которое был уже он на постели. Кидал весьма долгое вре-
мя пренебрегал сие неистовое предприятие матери своей
и укорял ее беззаконием, устрашал за сие божеским гне-
вом и всем адским мучением. Наконец внезапно почув-
ствовал в себе слабость и узнал, что и в его сердце всели-
лась сия порочная страсть, и в одно удобное к тому время
едва воздержался от сего непростительного греха; ибо
Артаира, оставив всякую благопристойность, была перед
ним весьма дерзкою.
Кидал, увидев, что сил его недостает к воздержанию,
открыл сие Ранлию, которого строгая добродетель и весь-
ма просвещенный разум тотчас изобрели средство к
утушению сего неистового пламени в двух единой крови
сердцах. В тот же самый вечер сел он на корабль, к чему
пригласил и Кидала, и, так приехав на сей остров, остал-
189
ся тут воздерживать Кидала от такого греха, который
никогда без наказания не останется.
Артаира теперь в великом отчаянии и прилагает все
силы, чтобы найти своего сына ко исполнению своей
страсти. Ранлий живет под покровительством богов, и
добродетель его столь велика, что мы, сколько ни ста-
раемся, никак не можем ее поколебать; он уже почти
отвратил Кидала от той страсти и теперь старается при-
вести его к большему почитанию богов. Остается весьма
короткое время, в которое можем мы еще искусить Кида-
ла; без Ранлия согласится он на требование материно.
Сей грех весьма редко случается на свете, и для того,
кто доведет из нас смертных ко оному, тому бывает вели-
кое награждение от князя всех духов.
Аскалон понял из сего описания, какая услуга надобна
от него Гомалису, ибо он ни о чем больше не помышлял,
как о злодействах и смертоубийствах.
— Я догадываюсь, — сказал он князю духов, — надобно
тебе, чтоб я убил Ранлия, для того что вам к нему при-
коснуться не можно. Сие в угодность твою охотно я
исполню и обещаю, что завтрашний день увидишь ты ме-
ня в сем месте с головою незнакомого мне чужестранца.
Гомалис был тем весьма доволен и приказал вывести
Аскалона на поверхность острова.
Сей злодей человеческого рода еще при первом свида-
нии старался узнать, имеют ли великую преданность к
Ранлию его слуги и с охотою ли они повинуются его
власти, и узнал, что они поневоле пребывают заключены
на сем острове и принуждены претерпевать все, лишася
своих родителей, жен и знакомых и оставив детей и домы.
Итак, обнадежил их своею милостию, обещал наградить
каждого и дать им свободу, уверил, что отвезет их в оте-
чество, и тем склонил каждого на свою сторону.
Как солнце стало уклоняться и ночь готова уже была
взойти на небеса, Ранлий, которого рок вел уже к концу
его жизни, пригласил с собою Аскалона и пошел в неко-
торое приятное место с оным прогуляться. Намерение
его состояло в том, чтоб дать наставление Аскалону к
исправлению зверского его нрава и весьма вредных склон-
ностей.
Пришед во уединенное место, только что хотел было
он произнести похвальное свое намерение в действие,
но неистовый Аскалон предупредил его желание и, выхва-
тив весьма поспешно свой меч, лишил невинного и добро-
детельного Ранлия жизни. И как только отрубил ему го-
190
лову, то нечаянно увидел, что пристали к острову и весь-
ма близко к тому месту, где он находился, два большие и
военные корабли; с оных воины выскакали весьма по-
спешно на берег и рассеялись по всему острову. Те, кото-
рым случилося напасть на Аскалона, подхватили его и
тотчас представили к некоторой женщине, которая была
весьма прекрасна и одета в воинскую одежду; она шла
еще тогда с корабельной лестницы, поддерживаема двумя
храбрыми воинами. Как скоро увидела Аскалона, обагрен-
ного кровию и держащего в руках голову.
— Увы, милосердые боги! — возопила она тогда от
чаянно. — Не накажите меня еще большим несчастием,
которого уже сил моих сносить недостанет!
Потом приблизившись к нему весьма робкими стона-
ми, спрашивала:
— Скажи мне, незнакомый, государь ты или поддан-
ный, варвар или законный отмститель умерщвленному
тобою человеку?
— Государыня моя,—отвечал ей Аскалон,—ты не
имеешь никакого права требовать отчета в моих делах.
Подданные твои воины поступали со мной весьма дерзко,
за что или они, или ты претерпишь достойную месть;
не думай, что я бессилен и не в состоянии отмщевать
тому, кто весьма нагло со мною поступает, чему в дока-
зательство служит держимая мною голова; всякий не из-
бежит сего рока, если дерзнет отнять у меня данную мне
от богов волю.
Сии произнесенные Аскалоном слова показались Пла-
кете, так называлась сия женщина, отчаянного и находя-
щегося еще в ярости по отмщении человека, чего ради
предприяла было она обойтись с ним как возможно лас-
ковее. Но в самое это время пришли несколько из воинов
и объявили ей, что нашли они еще пять человек на сем
острове и двух женщин, им служащих. Потом увидели
идущего к себе Кидала, и как узрел он в руках Аскало-
новых голову, то тотчас узнал, что оная отнята была у его
опекуна. В одну минуту прослезился и начал весьма не-
утешно плакать; в сей злейшей горести не мог произно-
сить слов, чтоб уведомиться о несчастной судьбине
Ранлиевой. Наконец собравшись несколько с силами, упал
на плечо к Аскалону и говорил ему следующее:
— Скажи, любезный мой друг, какие варвары приеха-
ли на сей остров, и сия прекрасная женщина, которая,
думаю, повелительница над оными, мне кажется, превос-
ходит лютостию своею всех свирепых зверей на свете.
191
Неужели сей незлобивый и добродетельный муж Ранлий
при первом свидании приключил ей столько досады и
огорчения, что она велела отнять у него жизнь таким
мучительным образом? Праведное небо! На что ты в та-
кое прелестное тело вложило варварскую душу, что ни
леты, ни смирение, ни добродетель, которую имел в себе
мой предводитель и питомец, не могли привести ее к
сожалению о нем!
Так, сударыня, — продолжал Кидал, обращался к Пла-
кете,— называю тебя тиранкою и вместо обыкновенного
к вашему полу почтения и преданности чувствую омерзе-
ние и отвращение за учиненное тобою зверство.
Плакета, слушая сии слова, пришла в превеликое
удивление и ожидала на оный ответа от Аскалона, кото-
рого ни стыд, ни совесть тогда не трогали, и он весьма
спокойным образом говорил Кидалу сие:
— Я удивляюсь твоему малоумию и приписываю его
не иному чему, как молодым твоим летам и не созрелому
еще разуму; вместо чувствуемой тобою печали и нена-
висти должен ты благодарить Ранлиева убийцу. Боги
вручили тебе правление народом, о котором должен ты
иметь всякое попечение, но вместо оного бросил престол,
последуя сему грубому и своенравному старику, заключил
самопроизвольно себя на сем острове, предпочел нево-
лю — короне и сделался из самовластного господина —
слугою; или ты не представляешь никогда, что разоряют-
ся твои подданные, утеснены будучи, может быть, каким-
нибудь налогом или неправедною войною; терпят жесто-
кие гонения, лишася своего защитителя и покровителя;
может быть, всякий день проливают слезы, ожидая твоего
к ним возвращения; а ты столь жестокосерд, что никогда
о них и помыслить не хочешь, за что, конечно, получишь
ты от бога и от природы жестокое наказание. Уехал ты
сюда для воздержания себя от некоторой известной тебе
и мне порочной любви. Сие глупое намерение достойно
смеха и должно предприято быть закоренелым в старых
людях своенравием. Не мог ли бы ты воздерживать себя,
владея народом, и мне кажется, что удобнее можно пре-
одолеть себя тогда, когда великие дела занимают больше
твой разум и почти выгоняют из памяти всякое пристра-,
стие. Я убил Ранлия, ненавидь меня, а к сей незнакомой
героине имей должное почтение, ибо мы оба не знаем
еще ее сложения.
Плакета не говорила тогда ни слова, ибо она не знала
ни малейшего происхождения сего дела; однако видя не-
192
знакомого Кидала в неутолимой печали, старалася всеми
силами воздерживать его от оной; но все ее старания не
имели ни малейшего успеха. Кидал отдался отчаянию и,
не говоря ни слова Аскалону, пошел в свое жилище и там
хотел оплакивать своего добродетельного друга, а Плаке-
та приказала воинам своим похоронить тело, о котором
не знала она ничего, и следовала весьма поспешно за Ки-
далом. Пришед к нему, нашла его лежащего на постеле в
великом отчаянии, чего ради, не желая беспокоить, при-
звала к себе его служителей и уведомилась обстоятельно,
кто он таков и для чего живет на сем пустом острове.
Ночь находилась уже в полной силе, и для того Пла-
кета пошла для успокоения своего на корабль, а подле
Кидала оставила своих телохранителей и приказала, что-
бы оные соблюдали жизнь его со отменным рачением.
Пришед туда, хотела она отдаться приятному сну, ибо
время уже оное наступило; но вместо чаемого покою
начали разные воображения терзать ее сердце, стройное
течение ее мыслей пришло в великий беспорядок; неко-
торая тоска вселилась в грудь ее и начала помалу развра-
щать ее разум. Думала она весьма крепко, но о чем, того
сама не понимала. Похвальное намерение, для которого
ездила она по свету и приехала на сей остров, начало
нечувствительно исчезать из ее понятия, все предприятия
и расположения в ее разуме потухли, и оставалась одна
только тень оных. Нежное ее сердце почувствовало потом
совсем неизвестную Плакете жалость, победоносные гла-
за наполнилися слезами и против воли орошали прекрас-
ное лицо ее.
Сие приключение привело ее в некоторую робость,
и для того встала она с постели и позвала к себе Брамину,
как участницу своих тайн и верную другиню; и когда
начала рассказывать ей о чувствуемом ею теперь непо-
нятном беспокойстве, то в одну минуту жаркая кровь в
ней взволновалась, стыд покрыл ее прекрасный образ, и
она, не окончив, легла спать на постелю. Добродетель-
ная Брамина проникла тотчас сию тайну и, будто совсем
оной не понимая, сказала Плакете, что, может быть,
претерпенное ею беспокойство тому причиною, совето-
вала ей, как возможно,успокоиться и уверяла, что поутру
все оное пройдет.
Плакета не отвечала ей ни слова и лежала, прикрыв-
шись подушкою; чего ради Брамина оставила ее в покое,
или, лучше, еще в большем прежнего беспокойстве,
в котором находилась она всю ночь. При рассветании дня
7 Старинные диковинки т. 3 кн. 2 193
несколько забылась сия беспокойная государыня и лишь
только затворила свои глаза, то мечталось ей, будто
Кидал в великом отчаянии, сожалея о своем предводи-
теле, хотел заколоть себя кинжалом, чего столько испу-
жалась Плакета, что в ту ж минуту проснулась. Сердце
ее трепетало, и наяву уже лишалась своих чувств. Пре-
небрегая все, хотела бежать к нему сама и уведомиться
о его судьбине; но образумясь несколько, узнала, что сие
порочно и не похвально; хотела послать Брамину, но
стыд воспрепятствовал ей произвести и сие предприятие
в действо.
В сем случае узнала она причину своего беспокойства,
с великим прискорбием сожалела о потерянии своей
вольности, сетовала о своем беспокойствии; но в самое
это время чувствовала некоторую в себе радость, кото-
рая против воли ее обладала ее сердцем. Сие следствие
вкореняющейся в сердца наши любови рассеивало ее
разум и приводило мысли совсем в непонятное ей дви-
жение; всякое воображение в ее разуме имело окончани-
ем предмет, недавно ею овладевший. Все предприятия,
желания и самое сердце прилеплены были к прекрасному
образу Кидалову. Напрасно старалася Плакета, не извес-
тясь о нем, уехать с острова. Все влекло ее увидеться
с оным; но неслыханное доселе в женщинах мужество
преодолело ее желание.
Она послала одного из своих воинов привести на
корабль оставленных у Кидала телохранителей, которые,
пришед, объявили ей, что Кидал не столько уже чувствует
отчаяния и приходит помалу в прежние свои чувства.
Плакета, укрепив свое сердце и собрав почти уже все по-
терянные силы, приказала поднять парусы и поехала от
острова, оставила Кидала; но любови к нему оставить ей
было невозможно, которая поминутно возрастала в ее
сердце.
По малом забвении, когда отворил плачевные глаза
свои Кидал, то первое предприял возблагодарить незна-
комую героиню за оказанное ею об нем сожаление.
Пошел он на тот берег, подле которого стояли корабли,
и как увидел, что оных уже нет, то вздрогнул необычайно
и пришел в великое удивление; сердце его в то время
тронулось и облилося кровию, как сам он сие чувствовал.
Первое, вообразились ему весьма живо все прелести
ушедшей Плакеты, начал он воображать ее поминутно,
194
и чем больше думал, тем становилась она приятнее и
вкоренялась больше час от часу в его прельщенные мыс-
ли. Время удаляло Плакету от острова и умножало в
сердцах сих двух любовников начавшуюся внезапно
страсть.
Кидал вдруг поражен был двумя нечаянностями, то
есть великим сожалением и еще больше того любовию:
чего ради находился уже совсем неспособным сносить
уединения. Он возвратился домой совсем не с теми мыс-
лями, которые имел, вышед из оного. Печаль его о Ран-
лии начала уступать место любви, сетование его исчезло,
и родилась на место оного великая задумчивость.
Три дни не говорил он со своими служителями и на-
ходился в таком глубоком смущении, что они отчаявалися
видеть его живого. В четвертый день, когда находился
он в таком месте, на котором имел первое свидание с
Плакетою, и простирая плачевный свой взор в пространное
море, увидел нечаянно сражение между собою двух
морских чудовищ, которые, поражая друг друга, при-
ближались к острову; и когда приближились весьма
близко к оному, то дельфин победил своего неприятеля,
который очень скоро скрылся во глубину и больше уже
не показывался.
Кидал уверен был действительно, что дельфины не
допускают утонуть человеку и выносят из моря на твер-
дую землю. Не отпуская его далеко от берега, бросился
с горы в воду. Дельфин, озрясь тотчас назад, увидел, что
человек бьется между волнами, возвратился и, посадя
к себе на спину, поплыл к той стороне острова, где
находилась мель и можно без всякого препятствия взойти
на берег, и тут хотел оставить Кидала; но он не сходил
со спины его и держался за оную весьма крепко, по
чему узнал дельфин, что человек сей не хочет быть на
этом острове, и так пустился с ним в пространное и
неизмеримое море.
Аскалон по ушествии от него Кидала пошел к тому
камню, под который сходил с Гомалисом, и там ожидал к
себе князя духов, держа в руке голову невинного челове-
ка, которую принес он жертвою демону. Гомалис немед-
ленно вышел к нему из водяного ада и, приписав ему
достойную похвалу за весьма важную услугу, говорил:
— За сие дам я тебе Асклиаду, и ты что хочешь,
то можешь над нею сделать. Вот тебе перстень, — про-
195
должал он, подавая оный Аскалону,— в нем обитает дух,
который будет тебе послушен только в том, что при-
надлежит до Асклиады, а в прочем власти твоей более по-
виноваться не будет; меня же больше ты не увидишь до
тех пор, покамест судьба не лишит тебя жизни; с Кида-
лом что воспоследует и что учинит Артаира — я это
знаю, и открыть тебе мне оного невозможно; голову сию
похорони ты вместе с телом и после предпринимай все,
что тебе угодно, только опасайся каяться в том, что ты
дал мне рукописание: ибо прежде еще определенного
окончания твоей жизни заключу тебя во ад на все не-
изъясненные мучения. Прощай!
Выговорив сие, Гомалис исчез, а Аскалон пошел по-
ложить голову к телу, и когда сие исполнил, то, пришед в
Кидалово обитание, нашел слуг его в жестокой печали и
погруженных в слезах. Они объявили ему, что государь
их пропал, и думали, что какой-нибудь зверь поглотил
его живого. Аскалон, памятуя слова Гомалисовы, обнаде-
живал их, что он жив, и прилагал старание целую неделю
для сыскания его; ибо он не ведал, куда скрылся Кидал,
а как в сие долгое время не мог найти его, то и подумал,
что Плакета каким-нибудь тихим образом увезла его с
собою.
Оставив попечение о сыскании Кидала, предприял
стараться, каким бы образом приехать ему на остров
Млакон: чего ради пришед в уединенное место и отвя-
зав от талисмана данный ему Гомалисом перстень, надел
его на руку и увидел пред собою человека, который
готов уже был исполнять его повеления.
— Слушай, мой друг, — говорил ему Аскалон, — мне
надобен корабль для отправления в Алимово владение.
— Завтра оный будет к сему острову, — отвечал ему
дух,— ибо по повелению Гомалисову некоторые мореход-
цы потеряли на море путь; они заедут завтра сюда, и я
должен быть проводником их. Ты, Аскалон, делая меня
человеком, должен перстень этот иметь на руке; а если
где не должно мне быть, то снимай его и привязывай к
талисману, тогда я видим не буду.
Аскалон благодарил его за сие уведомление и, воз-
вратясь к Кидаловым служителям, приказал им готовиться
к отъезду.
Поутру проснувшись, увидели они пришедший ко-
рабль, и начальник оного, пришед к ним в обитание, про-
сил от них помощи и показания дороги. Аскалон обещал
ему сделать сию услугу, а в воздаяние за оную просил,
196
чтобы он отвез его на остров Млакон. Мореходец с ра-
достию к тому обязался, и начали потом приготовляться
в путь. Корабелыцики починивали на судне снаряды,
запасались свежею водою и радовались, что имеют нужду
сыскати потерянный путь.
Служители носили их имение на корабль, готовили
место Аскалону, так, как своему повелителю, и ожидали
нетерпеливо пришествие его на оный; а он в уединенном
месте располагал вредное свое предприятие и усердно
старался о произведении своего злого намерения в дей-
ство, и как начал думать, что весьма хорошо расположил
свои мысли, то пришел на корабль и приказал оный отва-
лить от берега.
В четвертый день их путешествия, в которые во все
дул им благополучный ветер, увидели они корабль, бро-
шенный на мель и почти совсем поврежденный. Аскалон
посылал туда на малом судне, и приехавшие объявили,
что корабль тот стоит пятый месяц на сем месте и люди
на оном съели все свои припасы, а теперь бросают же-
ребьи и едят того, на которого падет сие несчастие.
Аскалон поехал сам на тот корабль, и когда вступил на
оный, то люди, которых уже весьма мало осталось, бро-
сились к нему и, упавши пред его ногами, просили
избавления, которых приказал он перевести на свой ко-
рабль; потом, ходя по каютам, нашел в одной сидящего
мужчину и держащего на коленах своих прекрасную жен-
щину, которая казалась при последнем уже издыхании.
Мужчина назывался Менай, а женщина Ливона, как после
уже о том узнали. Менай сидел бесчувственный и смот-
рел на Аскалона недвижимыми глазами; у Ливоны во
рту был его рукав, который столь крепко сжала она
своими зубами, что насилу вынять у ней оный могли.
Аскалон, не сжалясь над нею, но почувствовав скот-
ское желание, предприял, как возможно, стараться о при-
ведении ее в хорошее состояние, послал на свой корабль
за припасами и велел весьма скоро изготовить хорошее
кушанье. Между тем, как оное готовили, терзался сей
неистовый зверь ревностию и в одну минуту вместо ожи-
даемой милости возненавидел он Меная как своего
соперника и приказал одному из своих воинов или слу-
жителей, взяв несчастного Меная, отвезти от корабля
далее и там бросить его во глубину.
Приказание его немедленно исполнено, и сей несчаст-
ный человек, хотя уже был без чувств, однако когда вели
его с корабля, то думал он, что подают ему руку спасения
197
и избавляют от голодной смерти; на утомленных глазах
его благодарность была написана, и он целовал руки
у тех воинов, которые вели его на погибель, ибо говорить
уже он не мог и только возводил глаза на небо, прося,
может быть, у него милости и покровительства своим
избавителям. Но сия его надежда, и с жизнию вместе,
кончилась в скором времени, ибо бросили его без всякого
сожаления во глубину морскую.
Аскалон, неусыпно стараясь о излечении Ливоны уме-
ренною пищею, которую сам давал ей своими руками,
привел ее в некоторое чувство. Она начала уже иметь
движение и получила стройное течение своих мыслей;
в скором времени начал клонить ее сон, и Аскалон не
мешал ей успокоиться несколько; а сам в то время прика-
зал сносить с корабля сего на свой все то, что находили
они для себя надобное и нужное.
Ливона по малом времени проснулась и спрашивала
у незнакомой женщины, которая сидела подле нее и ко-
торая привезена была с корабля Аскалонова для услуг
ее, куда отлучился от нее Менай, жив ли он и может ли
она его увидеть. Малка, так называлась служительница
Кидалова, отвечала ей, что она об нем ничего не знает,
а думает, что он перевезен на их корабль, куда и все
пересажены люди.
Потом уведомила она Аскалона, что Ливона просну-
лась, который, нимало не медля, пришел к ней и с по-
мощию других перевез ее на свой корабль, где приказал
почитать отменною честию; и как все взятые с разбитого
корабля люди несколько оправились, то Аскалон приказал
продолжать свой путь, которому был проводником дух,
данный ему от Гомалиса.
На другой день сего их путешествия Ливона получила
почти уже все потерянные силы, просила неотступно
Аскалона, чтобы он позволил ей видеться с Менаем, о ко-
тором уверяли ее, что он жив и находится в пользовании
лекарском, для чего увидеться с ним никоим образом бы-
ло ей невозможно. Неистовое сердце Аскалоново находи-
лось тогда в великом удовольствии, и он радовался без-
мерно, что предвидел опасность и избежал страшного
для себя совместника; однако не хотел ей объявить об
оном до тех пор, покамест придет совсем в свое здо-
ровие, ибо опасался, чтоб не преселилась она в царство
мертвых, услышав о смерти своего мужа.
Наконец, когда пришла в совершенное излечение Ли-
вона, тогда Аскалон уведомил ее, что мужа ее не стало и
198
сколько ни старались о его исцелении, только было все
напрасно. Услышав сие, упала Ливона без чувства на пос-
теле, потеряла живой образ и казалась мертвою. Все бро-
сились помогать ей и усердными стараниями привели
опять в чувство.
— Так тебя уже нет, возлюбленный мой Менай! — го-
ворила она, образумившись. — И я уже никакой не имею
надежды увидеться с тобою! Немилосердое небо, на что
ты дало жизнь, когда отняло у меня мужа и любовника!
Я для него жила на свете, а теперь жизнь моя такое для
меня бремя, которого сил моих сносить недостанет.
Власть твоя была возвратить мне ненадобное здоровье,
а моя теперь воля — прекратить несчастные дни моей
жизни.
Выговорив сие, бросилась она опять в постелю, будучи
объята великою печалию. Аскалон не знал, что делать и
как воздержать ее от сей чувствуемой ею горести, чего
ради рассудил за благо оставить ее на время в покое.
НАЧАЛО ЛИВОНИНА ПОВЕСТВОВАНИЯ
Время прошло уже довольно в печальных обстоя-
тельствах Ливоны, и вместо чаемого Аскалоном утешения
наполнялась она еще большим отчаянием, и казалось, что
супруга своего столь любила, что и подлинно имела
свою жизнь для него одного. Все способы и старания
употреблены были Аскалоном к воздержанию ее от бес-
покойства; но, однако, ничто не помогало.
Он предприял уведомиться от нее, какого она роду и
из которого города; сего ради просил неотступно, чтобы
сказала ему о себе все, что ни принадлежит до ее похож-
дения; ибо он думал, хотя сим позабудет она несколько
о своей печали. Несчастливый человек нередко находит
удовольствие в изъяснении своих напастей другому и
кажется, что чувствует от того некоторую отраду. Как бы
несчастия велики ни были, но частым повествованием об
оных делаются оные меньшими и наконец почти исче-
зают из нашего понятия; привычка бывает иногда силь-
нее естества, и что при первом случае кажется нам не-
сносным, непонятным и совсем чрезъестественным, к то-
му нередко мы привыкаем и делаемся так способными,
как будто бы к тому одному родились.
199
И так Ливона, чтоб насладиться ей пущею горестию
воспоминанием возлюбленного своего супруга, начала рас-
сказывать Аскалону следующим порядком:
— Я родилась в городе Принятье, стоящем на берегу
сего моря. Родитель мой купец хотя не первый в городе,
однако и не последний. Воспитана была во всяком до-
вольстве, со отменною любовию от тех, которые произ-
вели меня на свет. Они прилагали все старания, чтоб
сделать меня добродетельною и вкоренить знание о со-
хранении моей чести, так, как о первой добродетели
женской. Отец мой был весьма набожен и добродетель
наблюдал столь строго, что потерять свое имение, ли-
шиться жизни почитал ни за что, только чтобы всегда
обитала с ним похвальная истина. Мать моя следовала се-
му изрядному примеру и была непоколебимее его в сем
намерении.
Пятнадцать лет прожила я от рождения моего, не
зная никакого несчастия и беспокойства, и думала, что
вся жизнь моя пройдет в тишине и спокойствии; но
немилосердое небо не благоволило провести оставшие
дни мои счастливо, послало на меня все гонения и на-
пасти, отдало меня во власть несправедливого рока и
сделало игралищем развратного несчастия, — одним сло-
вом, как непостоянное море, восколебалося подо мною и
пожрало все мое благополучие.
Боман, так назывался брат отца моего, был человек
весьма набожный и строгий почитатель закона и добро-
детели, или, лучше сказать, таким он казался под сим
похвальным видом, который носил на себе повсеминут-
но, знал весьма хорошо склонности человеческие и
умел вкрадываться в сердца простолюдинов. Родители
мои почитали его великою честию и думали, что боги
посылали им отменную свою благодать за то, что дядя
мой жаловал в наш дом. Оному поручили меня под смот-
рение, и Боман находился у меня безвыходно; он показы-
вал мне начальные основания веры и учил богопочи-
танию.
В некоторое время ввечеру, когда ни отца, ни матери
моей дома не было, остался он у меня долее обыкновен-
ного и начал изъявлять желание свое таким образом.
Взял мою руку и просил, чтобы я показала ему перстни,
которые на ней тогда были; чувствовала я, что находился
он в необычайном движении и без всякого рассудка начал
целовать мою руку, которую я у него тотчас вырвала,
предприяла возблагодарить его таким же образом, чему он
200
нимало не противился; наконец обнял меня и поцеловал в
груди. Сей его поступок хотя и означал несколько дур-
ное его намерение, но близкое родство с оным не позво-
ляло мне тогда ничего о том подумать. При всей его
отважности старалась я всеми силами искоренять из
себя вредные о нем мысли, которые начинали уже вко-
реняться понемногу в мое понятие, чему причиною
было великое его смущение, робкие поступки и глаза,
изъявляющие совсем его желание.
Весьма поздно расстался он в сие время со мною и
не бывал ко мне целые три дни; по прошествии же оных
объявил отцу и матери, что он недомогал, а как мне ка-
залось, то боролся со своею совестию.
Посидев у меня несколько, наконец потупил глаза
свои в землю и начал говорить мне так:
— Государыня моя, мне кажется, ты не удивишься,
ежели я скажу, что я тебя люблю: ибо страсть сия срод-
ное свойство всем людям, и всякий должен любить само-
го себя; но сия любовь так, как без души, ежели не лю-
бить притом ближнего; великая добродетель иметь нача-
лом любовь, и к кому чувствуем мы преданность, тому
желаем добра больше, нежели другому. Я тебе подтверж-
даю, что тебя люблю; но любовь моя превосходит гораз-
до любовь дружескую, ибо течет она из такого источника,
в котором заключается жизнь наша и всякое природное
удовольствие, — словом, сударыня, я люблю тебя так, как
самый страстный любовник, а не так, как ближний срод-
ник. Сродство в таком случае служит только одним пус-
тым воображением и не может быть нималым препят-
ствием тому, кто правильно рассуждать умеет; и ежели
бы было сие тяжкое беззаконие, то не думаю, чтобы боги
были первые тому причиною.
Представь себе, Ливона,— продолжал он,— великий
Перун избрал супругу себе сестру свою родную, Свето-
вид совокуплялся часто с Ладою, также с родною своею
сестрою, Купало женат на своей племяннице, и так да-
лее; по сему видно, что я не без рассуждения вдался в
сию приятную страсть и позволил сердцу моему наслаж-
даться твоими прелестями. Добродетель моя не может
терпеть никакого порока, и для того избрал я тебя, как
ничему еще не повинную. Сие должна почитать ты ве-
ликим счастием и не противиться моему желанию. Много
есть на свете женщин, которые почитают меня отмен-
но; но я, презирая дурные их свойства, отдаю сердце
мое во власть тебе и прошу удостоить меня принятием
201
оного. Родители твои, может, на сие не согласятся, и для
того не надобно объявлять им оного.
Услышав сие, пришла я в великое замешательство и, не
отвечая ему ни слова, пошла вон из своей комнаты.
Старался он меня удерживать, однако не мог и так при-
шел за мною к моей матери. Робость моя и великое
удивление были причиною тому, что я не открывала
приключения сего никому и оставила его в забвении.
В то время заняли рассуждение мое различные вообра-
жения, и я совсем не знала, каким образом освободиться
мне от сего опасного любовника. Объявлять о том роди-
телям моим почитала я за излишнее, для того что они
бы мне не поверили и, может, предали бы еще прокля-
тию. Что ж оставалось делать мне в таких опасных для
меня обстоятельствах?
Рассуждая долго сама с собою, положилась я на сла-
бые свои защищения и предприяла отвращать его сама;
но чем больше представляла ему действие сие бого-
противным и позорным, тем больше сей развращенный че-
ловек умножал в сердце своем неистовую страсть и
страшное желание. Он приставал ко мне поминутно и,
видя завсегда мое упорство, вознамерился в некоторое
время употребить к тому свои вместе с диявольскими
силы.
Увидев сие, я закричала и грозила ему, что непре-
менно объявлю о сем моим родителям; и как действитель-
но вознамерилась было я сие учинить, то Боман, видя,
что произойдет из сего весьма дурное для него следствие,
предприял предупредить намерение мое, каким бы то
образом ни было. Опасаясь много потеряния своего име-
ни и досадуя на меня весьма много, сплел сие нелепое
приключение, которое было для меня великим ударом и
окончанием благополучной моей жизни.
Вызвав в некоторое время отца моего в сад и там
прогуливаяся с ним, весьма прискорбно вздыхал, и каза-
лось отцу моему, что вздохи его происходили от сокру-
шенного сердца; он иногда плакал, а иногда, возводя
глаза на небо, просил у оного отпущения грехов некому,
о имени которого не упоминал тогда. Отец мой от при-
роды сколь был добродетелен, столь или больше еще
легковерен; увидев такую перемену в своем брате, пере-
менился в лице и почти потерял свои чувства. Боман,
видя, что злое его намерение имеет хороший успех,
и в сем первом жару говорил родителю моему сле-
дующее:
202
— Несчастный отец, ты должен весьма много сетовать
о твоем рождении и с сего времени или лишиться твоей
дочери, или во всю твою жизнь терпеть от нее великое
беспокойство и мучение; боги тебя ею наказали, и она
дана нам от немилосердого рока поношением всего наше-
го племени. Мог ли ты себе когда-нибудь представить,
что она подвержена блуду и всякую ночь посещает ее
один молодой человек весьма дурного сложения и кото-
рый имеет презренные всем городом поступки? Я знаю
сие уже давно и заставал много раз их вместе, делал ей
за сие весьма грозные выговоры, грозил жестоким нака-
занием как здесь, так и во аде; терпение мое долго про-
должалося над нею, но наконец я увидел, что она со-
всем пренебрегала мои советы и впускалась от часу боль-
ше в сии позорные обращения, от чего великодушие мое
кончилось и я принужден был сказать тебе об этом.
При сем слове залился сей лицемер притворными
слезами и перестал говорить, ожидая ответа от поражен-
ного сею несносною вестию отца моего, который стоял
тогда окаменелым и не мог произнести ни одного слова
очень долгое время.
Наконец пришел он в великую запальчивость и столь
неограниченную почувствовал ко мне злость, что в ту же
минуту хотел отнять у меня данную мне им же жизнь
без всякого сожаления; но варвар его удержал и сказал,
что оное успеет он произвести в действо тогда, когда
своими глазами увидит мое беззаконие. И так определили
ожидать наступающего вечера, в который хотел Боман
показать отцу моему того мнимого моего любовника и
со мною вместе: ибо был уже подговорен им такой же
плут, каков он и сам, ко исполнению сего неистового
дела.
Я, находясь тогда в помешательстве разума, не знала
ничего о их предприятии, всякую минуту страшилась
моего рока и была отчаянна иметь успех в объяснении
родителю моему о негодной ко мне страсти его брата.
Когда находилась я в сих размышлениях, то вошел ко
мне в горницу Боман и привел с собою некоторого мо-
лодого человека, который обошелся со мною весьма
ласково. Сие новое позорище удивило меня несказанно,
и я с превеликою жадностию ожидала вдаль его проис-
хождения. Боман со смиренным видом, какой он обыкно-
венно имел, начал просить у меня прощения в непро-
стительном своем заблуждении; после того говорил он
мне, что сей приведенный им человек будет посредни-
203
ком некоторого дела весьма для меня нужного; потом
встал, идучи вон от нас, сказал, что возвратится весьма
скоро, переговорив некоторое дело с моим отцом.
Итак, осталась я одна с незнакомым мне человеком, не
предвещая себе никакого из сего худого происхождения.
Сей плут обходился со мною вольно. В самое это время
увидела я моего отца, который, вошед в комнату, пока-
зался свирепым, и как только подошел ко мне, то тот
незнакомый, который сидел со мною, бросился бежать из
моей комнаты, чтоб больше подать подозрения легковер-
ному отцу моему, который, не говоря мне ни слова, взял
за руку и повел на крыльцо; сошедши с оного, сел со
мною в дорожную коляску и поехал без служителей не
знаю куда, что меня весьма много удивило и страшило.
Ночь была тогда светлая, и я могла рассматривать,
какими улицами ехала; отец мой нигде в городе не оста-
навливался и вывез меня на поле. Я спрашивала его, куда
он со мною едет; но как он не отвечал мне на сие ни
слова, то я весьма испужалась и не знала, что о том поду-
мать; наконец остановился подле некоторой рощи и,
вызвав меня из коляски, повел в середину оного леса, и
там, выняв кинжал, приказал стать мне на колена и,
сделав последнее покаяние Богу, просить его об отпуще-
нии тяжкого моего прегрешения.
Последуя его воле, учинила я то с великою робостию
и после просила его о изъяснении моего пред ним про-
ступка; но он в великой ярости сказал мне:
— Умри, проклятая! — и ударил меня кинжалом в
груди.
Сим жестоким поражением отнял у меня все чувства и
оставил без дыхания на том месте. Невинность моя не
могла защитить меня и избавить от жестокого родитель-
ского гнева, который чувствовал он ко мне весьма не-
правильно.
При рассветании дня против желания моего получила
я потерянные мои чувства и к пущему для меня отчаянию
почувствовала, что данная мне отцом моим рана была не
смертельная. Я бы, конечно, в то время прекратила сама
возвратившуюся мою жизнь, ежели бы имела к тому спо-
соб, но орудия у меня никакого тогда не было. Таким об-
разом, что я в то время думала и к чему вознамеривалась,
пересказать тебе того никоим образом не могу; но только
это помню, что я желала об отце моем и представляла
себе, как он терзался тогда совестию, думая, что я пере-
селилась в царство мертвых; соболезновала о моей мате-
204
ри, которая с великою болезнию должна была услышать
как о моем преступлении, так и о смерти, которых совсем
со мною не случалось.
Думая сие, внезапно увидела перед собою человека,
которого окружали множество его служителей; глаза его
показывали тогда сердечное обо мне сожаление, и он
едва не плакал, видя меня в таком горестном состоянии.
По малом удивлении приложил он все старания подать
нужную в то время мне помощь. Чего ради сам и служи-
тели его понесли меня на руках в близко стоящий от того
загородный двор; оттуда немедленно поедал за лекарем,
который весьма скоро и приехал, перевязал мою рану и
обнадежил меня, что я в скором времени здорова буду.
И в подлинну, чувствовала я весьма малую боль и сама
могла узнать, что жизнь моя от того не прекратится.
Однако Менай... это был мой муж... увы! горестное вос-
поминание!..— возгласила она отчаянно и облилась сле-
зами,— приказал лекарю, чтоб он не уезжал от меня до
тех пор, пока совершенно я выздоровею. Сей врач при-
ложил всякое обо мне старание и в короткое время исце-
лил совсем мою язву.
Менай, видев меня совершенно здоровою, был тому
чрезвычайно рад. В сем случае рассмотрела я его прекрас-
ный образ и узнала все преизрядные его свойства: он был
человек весьма тихого нрава, разумен, добродетелен и
прекрасен, вид имел весьма веселый. Сии похвальные его
дарования сделали то, что я почувствовала к нему
неизъясненную страсть и была в сем случае столь
счастлива, что Менай предупредил меня сим же чувство-
ванием ко мне. Мы питали страсть сию в сердцах наших
не без позволения друг от друга, и в таких необыкновен-
ных обстоятельствах, в каких я тогда находилась, нимало
не старалась воздерживать себя от сей любви, почему ду-
маю, что страсть сия начиналася в нас с позволением не-
ба; но теперь произволением немилосердого рока сдела-
лась она для нас громовым ударом, который поразил
нас, совсем к тому не готовых. Напоминание сих об-
стоятельств умножает мое мучение и делает неспособ-
ною продолжать описание наших приключений. До-
вольно и сего, что мы друг друга полюбили столь много,
что в тот же первый случай клялись друг другу вечною
верностию и обязались брачным сочетанием. Менай не
знал, кто я такова, а я не хотела открыть моего проис-
хождения, к чему он меня и не принуждал.
Итак, спустя несколько времени поехали мы на его
205
родину, которая отстояла от города сот на пять верст.
Приехав туда, представил он меня своей матери, кото-
рая сперва хотела известиться о моем поколении; но как
оного узнать ей было невозможно, то, наименовав меня
подлою, ужасно освирепела и ругала своего сына, что он
без позволения ее женился.
Итак, начала я претерпевать ненависть и гонение от
моей свекрови; но все оное презирала, когда имела в гла-
зах моих возлюбленного моего мужа, который почитал
за первую себе должность увеселять меня поминутно.
Время продолжалось больше году, в которое не стра-
шилась я никакой напасти, только сожалела о моих ро-
дителях, которые были в великом неведении обо мне.
Наконец пришел плачевный день, злой час и пагубная
минута, которая разлучила меня с жизнею, отняв Меная:
ибо сказано было ехать ему на войну. Взять меня с со-
бою никоим образом ему было невозможно; итак, про-
щаяся со мною, стоял он на коленах пред своею ма-
терью и, облившись горькими слезами, просил ее о не-
оставлении меня, как такой супруги, с которою сопряже-
на жизнь его и благополучие. Я уже не помню, как я с
ним рассталась и о чем его тогда просила.
По двунедельной с ним разлуке узнала всю злость
неистовой моей свекрови, и что она была женщина
такая, которые почитаются злее фурий и не страшатся
самого ада. На всякий час осыпала она меня бранными
словами и укоряла совсем неизвестным мне чарованием,
сказывая, будто бы я околдовала ее сына. Злилась она
на меня за то, что принуждена была отказать некоторой
боярыне, которую она выбрала сыну своему в невесты.
Наконец приказала отвести меня на то место, на котором
они нашли, и там бросить без всякого попечения.
Сие со мною исполнили, и я осталась там беднее вся-
кой твари, не имела ни места, ни пристанища, ниже
какой-нибудь надежды к получению оного. Что должно
было начать в таком бедственном состоянии и в чем
искать спасения, куда обратиться и с которой стороны
ожидать себе помощи? Совсем отчаянна, стала я тогда на
колена и, возведши глаза на небо, облилася слезами и
просила милосердых богов о ниспослании мне помощи от
них; ибо гонима я была людьми, следовательно, в них
одних оставалося мое спасение.
Я находилась долгое время в сих молитвах; наконец
тихая ночь принудила меня несколько успокоиться.
Сколько сон покоил мои члены, того я не ведаю, для
206
того что некоторое стенание, которое происходило подле
меня весьма близко, прекратило оный и возвратило мне
опять горестные мои мысли.
Приподнявшись несколько от земли, услышала я, что
человек весьма горестно плачет. Страх меня обуял, как
послышалось мне мое имя, которое тот человек упоми-
нал весьма часто, и еще пуще пришла я в превеликое
удивление, когда голос его показался мне похожим на
голос моего отца. Я встала тотчас, пошла на голос и при
помощи слабого сияния от луны надеялась рассмотреть
того человека.
Милосердые боги! В какое пришла я тогда удивление,
как увидела отца моего, который, припадая, оплакивал
то место, на котором, по мнению его, умертвил меня
невинную!
Подошед к нему близко, я остановилась и дожидалась,
что из того произойдет. В скором времени взглянул он
на меня и, упав опять на землю, говорил сие:
— Праведные боги, я убийца моей дочери и достоин
за сие жестокого наказания; разите меня по вашему соиз-
волению, только не посылайте мечтаться предо мною те-
ни ее; я знаю, что оная пришла мучить меня, но вы из-
влеките сперва из меня душу и потом определите на все
адские мучения; а будучи еще в жизни моей, не могу я
без великого страха взирать на тень моей дочери.
Выслушав сие, говорила я:
— Возлюбленный мой родитель, ты напрасно почи-
таешь меня жертвою; я жива и достойна называться
твоею дочерью!
Потом уведомила его о всем, что произошло со мною
тогда, как он оставил меня после поражения и каким
случаем пришла я опять на сие место. После сего возвел
он глаза свои на меня, которые исполнены были страха и
удивления, и жадно осматривал меня долгое время.
— Так я не обманываюсь,—сказал он трепетавши,—
и боги для меня столь милостивы, что против воли моей
избавили меня непростительного греха и всех адских
мучений за оный?
— Действительно так, — отвечала я ему, — и ты, роди-
тель мой, не должен сомневаться больше о моей жизни.
По сих словах стал он на колена и благодарил милосер-
дое небо от сокрушенного сердца; слезы его проливались
уже тогда от радости, а не от жестокой печали; потом
обнял меня и лобызал в великом восхищении, просил
прощения за учиненную мне неправильно обиду, о кото-
207
рои не хотел уведомить меня прежде свидания моего
с матерью. Итак, немедленно пошли мы в город.
По пришествии моем в дом сделалась в оном такая
радость, что изъяснить оной никоим образом невозможно.
Мать моя бросилась ко мне на шею и, целуя меня, не
могла от великой радости выговорить ни одного слова.
Все домашние упали к моим ногам и целовали иные ру-
ки, а другие платье, всякий радовался и орошал меня
своими слезами; отец не знал, что тогда делать, и только
кричал, чтоб в одну минуту собрали всю нашу родню,
которые немедленно все и съехались. И так вся ночь
прошла у нас в великой радости, во удивлении и во
взаимных приветствиях; наступивший день был таков же,
и два еще за оным следующие. Приятели отца моего,
знакомые и незнакомые, услышав о такой радости, сходи-
лися толпами в наш дом, поздравляли отца моего со
обретением погибшей его дочери и желали от того вре-
мени всякого ему счастия.
На четвертый день желала я непременно уведомиться
о превратившейся моей судьбине и, будучи одна с моею
матерью, просила ее, чтобы она уведомила меня об
оном.
— Ты должна простить твоему отцу,— говорила она,—
что он, не зная твоей невинности, поступил с тобою толь
строго, для того что должность его того требовала; и
мы бы почитали тебя до сих пор винною, ежели бы
Боман при смерти своей не объявил нам о том подробно.
Он при последнем уже издыхании покаялся в сем пре-
ступлении перед богами и перед нами, просил у нас и у
тебя прощения и, сделав сие покаяние, скончался. Узнав,
что ты нимало не виновна, овладела нами тоска и сожа-
ление, и если бы плачевное сие* время еще несколько
продлилось, тогда уже бы ты не увидела меня живую.
Отец твой каждый вечер ходил оплакивать то место, на
котором тебя так зверски умертвил, а я наполняла моим
стенанием и воплем все места в нашем обитании: одним
словом, сделался наш дом домом плача и отчаяния. Мно-
гие ходили к нам и воздерживали нас от печали; но,
увидев, что мы никак утешиться не можем, оставили
наконец во власть рыдания нашего и смертельной печали.
Муж мой и я лишилися было употребления пищи и по-
ложили оба вместе ожидать конца жизни нашей непре-
менно, и сами себе готовили все, что ни принадлежит
к печальным обрядам; но боги, сжалясь, может быть, на на-
шу печаль и услышав наши молитвы, которые мы каждый
208
час воссылали на небо, послали нам свою неизреченную ми-
лость, которая всякое их милосердие превосходит, воз-
вратили нам тебя, чем переменили плачевную жизнь нашу
в радостную и благополучную.
Сыскав к тому способное время, уведомила я родите-
лей моих подробно обо всем том, что со мною ни проис-
ходило, и просила извинения, что без позволения их
сочеталась браком, что простили они мне без всякой
упорности. Итак, начала я жизнь спокойно, но беспо-
коилась весьма много о Менае. Уведомить его никоим
образом было невозможно, ибо не знала, где он нахо-
дится. По прошествии полугода вышла из терпения и
послала нарочно в дом к моему мужу уведомить его,
что я нахожуся в Принятье у моих родителей; в ожида-
нии же сего человека препроводила я время, увеселяя
отца моего и мать.
В некоторый день заехал к нам лекарь, который поль-
зовал моего отца; поговорив несколько с ним, хотел он
ехать домой; я просила его, чтобы он остался у нас на
время: ибо был он весьма веселого духа и обходился с
людьми весьма изрядно и так, чтоб веселее препроводить
нам с ним время; но он сказал мне, что поспешает к
одному молодому господину, который приехал сюда в
город для сыскания своей жены и который, не нашед
иной, пришел в великое отчаяние, получил сильную го-
рячку и теперь отчаянно болен.
— Как его имя? — спросила я у лекаря.
— Он называется Менай,— отвечал мне врач, — и гос-
подин не последний нашего государства.
По сих его словах не могла я скрыть моей радости,
бросилась к отцу моему и к матери и кричала им, что я
нашла моего супруга. Родители мои бежали его встретить
и изъявить ему свою радость; но лекарь уведомил их, что
он отчаянно болен и находится по незнанию своей жены
в другом доме. Что касается до меня, то я спешила как
возможно скорее его увидеть и просила врача, чтобы он
указал мне его дом; но он на сие не согласился и го-
ворил мне, чтобы я воздержала свое стремление, ибо
сим свиданием, которое тронет весьма много больного,
могу его лишиться навеки. Желание мое превозмогало
всякую опасность, и я неотступно просила его, чтобы
лекарь сыскал мне какой-нибудь способ увидеть в тот
день возлюбленного моего мужа, для того что я и самой
истине не верила и думала, что слух меня обманывает.
209
Лекарь предложил мне шутя, чтобы я, одевшись в муж-
ское платье, представила из себя аптекарскую особу,
только чтоб произвести сие весьма осторожно. Сие
предложение так мне понравилось, что я тотчас появилася
к нему аптекарем, и так поехали мы к Менаю, которого
нашли почти при последнем издыхании. Врач в то время
не столько пользовал больного, сколько удерживал меня,
чтобы я не открылась моему супругу: ибо от того зависел
его живот и мое благополучие и жизнь, и для того при-
казал мне ехать домой, а сам хотел начать делать откры-
тие моему мужу обо мне, и то весьма осторожно и при
случае хорошем. Таким образом оставила я их и приехала
домой с великою радостию, не опасаясь нимало кончины
своего мужа: ибо сердце мне того не предвещало, а сей
вестник никогда нас не обманывает и есть справедливее
на свете.
Всякий день уведомлял меня лекарь о состоянии моего
мужа, и как открыл ему обо мне, то поминутно начал
он получать новые силы к своему облегчению. Освобо-
дясь совсем от болезни, приехал в наш дом, и какая
произошла тогда между нами радость, о том я умолчу,
ибо такие происхождения увеселяют одних только любов-
ников. В сем случае благополучие мое свершилось и
продолжилось еще не меньше года, которое время жил
Менай в доме отца моего в угодность его и моей мате-
ри, также опасаясь и своей родительницы, которая не
только меня, но его проклятию предавала.
Наконец уведомили его, что мать его скончалась,
простив его и меня при своей смерти. В сие время начали
мы собираться на Менаеву отчизну' и может быть, опре-
делено было роком скончаться моему мужу. Вздумал
он ехать морем, от чего хотя и все удерживали его, одна-
ко не согласился он оставить своего предприятия. Про-
стившись со всеми с великими слезами, сели мы на ко-
рабль и ехали до того места, на котором вы нас нашли,
весьма благополучно. Но восставшая вдруг необыкновен-
ная буря посадила нас на сие место, изломав наперед
мачты и оборвав парусы и снасти.
Четыре месяца пробавлялись мы съестными припаса-
ми, ибо на столько времени готовлено было оных, и
ожидали какого-нибудь спасения; но до вашего не видали
мы ни одного корабля. В начале пятого нечем уже нам бы-
ло питаться, и так начали мереть слуги наши и матросы;
муж мой сохранял для меня несколько остатков из пищи
нашей, но и та вся уже изошла; пять дней не имела я во
210
рту своем ничего и так от сего потеряла силы и пришла
наконец в беспамятство. Каким образом пришли вы на
наш корабль, как отлучили меня от Меная и как спасли
от смерти — того ничего не помню, ибо была я тогда
совсем уже без чувства.
Таким образом окончила Ливона свое повествование и
вдалась в пущее отчаяние вместо чаемого Аскалоном
облегчения. С сих пор отворилися источники слез из
глаз ее и ни на одну минуту не осушали ее лица.
Аскалон, не чувствуя в себе ни совести, ни малейшего
сожаления, начал бесстыдным образом открывать ей свою
страсть, которой Ливона нимало соответствовать не хо-
тела и укоряла его тем, что он имеет варварское сердце.
Неистовый избавитель, видя, что ласкою не может полу-
чить от нее своего желания, употребил к тому силы и
власть свою.
По сем презренном поругании Ливона сделалась со-
всем отчаянною и в наступившую ночь прекратила свой
живот и пребывание с неистовым Аскалоном, который
поутру велел ее бросить в море без всякого сожаления.
В сей день объявил дух Аскалону, что находятся они
не в дальнем расстоянии от островов Млакона и Ния;
чего ради вторично начал Аскалон выдумывать способы,
каким бы образом приступить ему к своему намерению.
Первое, просил он духа, чтоб переменил он вид его и
голос, который немедленно оное исполнил и дал ему об-
раз лет осьмидесяти человека, украшенного большою бо-
родою и сединою. Таким образом сделались прикрыты
все его зверские и презрения достойные свойства сим по-
чтенным видом и платьем, к тому приличным, и сей
адский хамелеон находился уже вдвое способным вредить
смертному племени.
На другой день пристали они к млаконскому берегу и,
испросив позволения, впущены были в гавань. Аскалон
прежде всего старался уведомиться об обстоятельствах
Алима и Асклиады, которые все рассказали ему без всяко-
го сомнения и уведомили его, что они находятся в благо-
получии и что согласие и любовь народа не делают им
никакого беспокойства, — одним словом, имеют они такую
жизнь, которой лучше желать не должно и которую
редко сыскать можно.
211
Ничто так скоро подвигнуть не могло на неизречен-
ную злость Аскалона, как благополучие Алимово. Услы-
шав о сем, не хотел ни минуты медлить и желал в то же
самое время лишить супруги млаконекого обладателя;
но дух согласен на сие не был и говорил, что имеет
приказание от Гомалиса, чтоб произвести сие дело тай-
ным образом, а не явным; и так советовал Аскалону от-
пустить корабль и со всеми своими служителями.
— Ибо тебе в нем нужды не будет,— говорил он Аска-
лону, который и приказал немедленно оное учинить; а
дух продолжал советовать, чтоб идти им в близкую от го-
рода пустыню и там вселиться до времени.
Как согласились, так и сделали. Пришед в назначенное
ими место, сыскали они пещеру при подошве некоторой
высокой и крутой горы и тут веселились. Редко случается
на свете, чтобы нашел кто двух чертей пустынников;
но в то время бы найти их можно было, то есть Аскалона
и его духа.
Расположившись тут, приказал Аскалон злому своему
духу сыскать для него мертвую человеческую голову,
истукан какого-нибудь бога, большую, но не писаную
книгу, зеркало и черного флеру большой лоскут, кото-
рое все немедленно было принесено его духом. Истукан
поставил он на столик, под ногами его положил головной
череп, а пред ним разогнутую книгу, зеркало повесил на
стене и закрыл его флером. Потом, оборотясь ко своему
демону, говорил ему повелительным образом:
— Заклинаю тебя всем адом, Сатаною, твоим облада-
телем, и Гомалисом, великим князем духов, сделай мне
сию книгу, чтобы она показывала в себе будущее и откры-
вала по моему желанию каждому человеку его судьбину;
а зеркало сие претвори в неслыханную доселе вещь и
учини, чтобы оно показывало все то, о чем кто ни взду-
мает.
Бес, выслушав сие, находился несколько времени
бессловесен, наконец спросил Аскалона:
— Принадлежит ли сие до Асклиады?
— Конечно, — отвечал ему повелитель,— ибо сим на-
мерен я совершить мое предприятие и иметь в руках моих
супругу здешнего князя.
— Когда так, — продолжал демон, — то я должен по
приказанию Гомалисову тебе повиноваться. Ты должен,
Аскалон, на несколько времени выйти из сей пещеры,
ибо не можешь снести тех страхов, которые при испол-
нении сего могут тебе приключиться: я должен созывать
212
к себе множество товарищей, которых виды и обхожде-
ния умертвить тебя могут.
Аскалон, послушав его слов и вышед из пещеры,
пребывал целую ночь в густоте лесной, но и при рассвета-
нии дня не смел пойти к своему духу, а ожидал прише-
ствия его к себе.
Оный появился ему совсем в другом виде и казался
объят весь пламенем.
— Исполнено по твоему желанию, — говорил демон
Аскалону, — зеркало представляет все, что ты ни взду-
маешь; а книгу — таковой, какую ты желал,— весь ад и
вся наша сила сделать не могли, а вместо действительного
прорицания наполнили ее лживым и ласкательным всяко-
му человеку. Пойдем, я тебе покажу опыт.
Аскалон прежде всего хотел узнать, для чего он по-
казался ему в огне.
— Для того,— говорил он, — что только сию минуту
вышел из ада, где не только мы, но и сам князь духов
повсеминутно мучится.
Пришедши в пещеру, накрыл он Аскалона тем черным
флером и велел смотреть в зеркало, и тот все, что ни
вздумывал, видел; потом посадил его на очарованный стул
накрытого тем же флером; раскрыв пред ним книгу, ве-
лел читать, где Аскалон находил для себя тысячи благо-
получий, которые прорекалися ему различными образами.
Итак, будучи сим весьма доволен, положил ожидать к
себе Алима и сими вещами получить себе от него великое
почтение и преданность, овладеть его разумом и склонить
на свою сторону.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОВЕСТИ ОБ АСКАЛОНЕ
На другой день приказал своему духу, как возможно,
стараться привлечь Алима в их пустыню, который, нимало
не медля, показал в сей день великое свое могущество и
проворство, ибо для диявола хотя не все, однако многое
на свете возможно.
Превратился он в свирепого кабана и, выбежав из ле-
су, разгонял стада, пасущиеся на полях, и потом скрылся
опять в том же лесу. Пастухи, сие увидев, объявили
в городе, и в скором времени весть сия дошла до Алима,
который, будучи великий охотник и оберегатель своих
подданных, велел изготовиться к сражению с оным и
поехал сам искать того зверя.
213
Долгое время находились они в лесу и не могли сы-
скать вепря, ибо и искали его понапрасну; наконец Алим
нашел злодея своего и диявола. Любопытствуя, вошел он
в их пустыню; в то время Аскалон стоял пред истука-
ном, будто исполняя молитвы, но в самом деле соплетая
ближнему погибель; увидев сего почтенного мужа, покло-
нился ему Алим весьма низко, а Аскалон просил его к
себе милости и благодарил за посещение; диявол стоял
тогда смиренно и готовился услуживать своему повели-
телю.
По многих учтивостях с обеих сторон сели они, кому
где случилось, и Алим просил Аскалона, чтобы он уведо-
мил его о себе и также о богоугодном их житии.
— Меня называли в мире Вратисаном, а услужника
моего Губнасом.
Сии выдуманные имена сказываны были кстати, также
и то описание, которое объявил о себе Аскалон; и Алиму
никоим образом узнать было невозможно их обмана, ибо
он не мог проницать во внутренность человеческую.
По окончании выдуманной повести говорил Аскалон
Алиму, что он любезного своего гостя за посвещение
возблагодарит достойною услугою.
— Скажи мне, — говорил он Алиму,— кого бы ты же-
лал теперь увидеть прежде всех? — Ибо думал Аскалон,
что пожелает Алим увидеть Асклиаду, которую он весьма
горячо любит; но Алим отвечал ему противное.
— Добродетельный муж Вратисан,— начал говорить
ему млаконский обладатель, — я почитаю за верх моего
благополучия и всегда пекусь, чтоб узнать мне моего
родителя, то если ты столь любезен богам и снисходи-
телен к смертным, что можешь показать мне сию милость
и дав сверхъестественное зрение, откроешь мне образ
моего родителя, то я совсем отдамся во власть твою
и всякую услугу сделать тебе в состоянии.
Аскалон, несколько подумав, обещал сделать ему сие
открытие, чем столько обрадован стал Алим, что нахо-
дился тогда вне себя.
Аскалон велел ему встать, взяв черной флер, покрыл
его и приказал смотреть в зеркало.
Видение было Алиму такое: представилось ему про-
странное и страшное подземельное жилище, которого
стены сделаны были из камней, но весьма от долгого
времени в некоторых местах развалились, и казались, что
обросли ядовитою травою; посередине оного висела лам-
пада, которая давала умеренный свет всему плачущему
214
зданию; впереди стояла софа, на которой лежал, облоко-
тись на руку, еще в самой поре почтенный муж в домаш-
нем, а не в воинском платье. В головах и в ногах у него
сидели два воина с обнаженными мечами, которые, обло-
котясь также на руки, спали; спокойствие и тишина
обитали в сем месте, и казалось, что все старалося сих
спящих мужей обременять сном до скончания века.
Платье на оных было славянское, и сей почтенный муж
столь походил на Алима или Алим на него, что две кап-
ли воды не могли быть их сходнее; над головой его
повешена была доска, на которой изображены были сии
слова:
«Сей государь и два при нем воина опочивают два-
дцать лет, не просыпался ни на минуту; но воскресит их
от сего смертного сна чужестранец, приехавший сюда на
дельфине. Тогда начнется опять счастие сего народа».
Что должен был думать Алим, увидев отца своего в
первый еще раз от роду и в таком жалком состоянии? Со-
бирая силы свои и укрепляя сердце, просил Вратисана,
чтоб показал его родительницу, также братьев и сестер.
— Смотри, — сказал ему Аскалон.
Второе видение представилось Алиму следующего со-
держания. Высокая и неприступная гора, окруженная вся
морем, посередине которой прикована была женщина
весьма толстыми железными цепями, которой две хищ-
ные птицы терзали груди, и сия женщина терпела вели-
кое мучение и находилась тогда в отчаянии.
Алим, увидев сие, прослезился, ибо болезнь матери его
весьма много тронула его сердце; потом увидел он сестру
свою, которая называлась Плакетою: она стояла между
дерев, поддерживаема двумя воинами, и была объята ве-
ликим страхом или отчаянием, что образ ее в то время
показывал; окружена многими воинами, которые находи-
лись в великой печали.
Потом Аскалон снял с него покрывало и повесил на
зеркало. Алим спрашивал у него, для чего не мог он уви-
деть своих братьев.
— Для того, — отвечал ему Аскалон, — что нет уже их
на сем свете или совсем ты их не имел.
Чудно казалось тогда превращенному Аскалону, что
Плакета родная сестра Алиму; однако не открыл он ему,
что имел свидание с нею на острове, ибо посему могло
бы пасть на него некоторое подозрение, и так не гово-
рил он о том ни слова.
Алим сидел тогда в великом удивлении и думал, что
215
беседует он теперь с каким-нибудь богом или, по крайней
мере, с таким человеком, который угодил им весьма
много, для того что сие чрезъестественное показание
превосходило его понятие.
В одну минуту возгорелася любовь в сердце Алимо-
вом ко своим родителям; начал он чувствовать об оных
сожаление и предприял сыскать и видеть непременно;
и так просил Вратисана, чтоб оный уведомил его о месте
его рождения и как оное называется, чего Аскалон от-
крыть ему не хотел, ибо он и сам того не ведал.
Итак, Алим поблагодарил Вратисана от искреннего
сердца за такую неслыханную милость, обещая сему
пустыннику усердное свое покровительство и всегдашние
услуги, поехал во дворец, исполнен будучи различными
воображениями.
Сие благополучие, мне кажется, превосходит всякое
на свете, что, не знав от роду своих родителей, иметь
счастие их увидеть. Алим, приехав домой с радостным
восторгом, объявил о том Асклиаде, которая весьма дол-
гое время не соглашалась сему верить; наконец убеждена
будучи ясными доказательствами от своего мужа, к преве-
ликому удивлению, узнала, что это правда, и для того
вселилось в нее нестерпимое желание увидеть того
почтенного мужа. Но когда Алим объявил ей свое жела-
ние, что хочет он на время ее оставить, поручить правле-
ние свое Бейгаму, как первому своему другу, и ехать ис-
кать своего отца, то вдруг она оробела и не знала, что
говорить мужу своему в то время. Трепещущее ее сердце
почувствовало, может быть, что она должна впоследние
с ним проститься, и это сердечное предвещание было
причиною тому, что, проливая горькие слезы, удерживала
своего мужа, не выговаривая ему никаких важных при-
чин, которые в женской ее печали не всходили, может
быть, ей на разум.
В наступающий день, когда уже Алим действительно
вознамерился искать своего родителя, приказал всему
народу собраться на публичную площадь и там возна-
мерился открыть им свое желание и при всех поручить
правление Бейгаму в отсутствии своем, чтоб был каждый
сам свидетелем его определения; и когда собрался весь
народ, то говорил он им следующее:
— По окончании моей вместе с народною печали
обитает благополучие на островах наших, которое милос-
тию всещедрых богов кажется нам непоколебимо. Мир
и изрядное состояние народа приводит сердце мое в ве-
216
ликое удовольствие: ибо благополучие моих подданных
почитаю я большим для себя счастием, нежели благопо-
лучие моего дому; хотя и сопряжено оное с народным,
но я о нем не столько стараюсь, сколько о состоянии
всего общества, в котором полагаю все мое счастие и
защищение. По претерпении многих мною беспокойств и
мучений сделались боги ко мне милосерды, вручили
мне отнятый престол и утвердили державу мою вовеки;
но ныне снисходит на меня большее их милосердие: они
открыли мне моих родителей, и я вчера известился об
оных. Для того намерен вас на время оставить; в отсут-
ствии моем поручаю правительство Бейгаму и прошу,
чтоб оному повиновались вы так, как своему государю,
а я надеюсь возвратиться в скором времени. Думаю, что
сие мое намерение принято будет от вас с великим удо-
вольствием: всякий, вообразя любовь к родителям, узнает,
сколь они нужны в нашей жизни.
Народ повиновался без прекословия его воле, и так
с сих пор началось приуготовление к предприятому пути.
Асклиада, не имея никакой надежды ехать с своим му-
жем, просила его неотступно умолить Вратисана, чтобы
он согласился жить во дворце вместе с нею: ибо намере-
ние ее было такое, чтоб иметь завсегда в глазах Алима
помощию того чрезъестественного зеркала, и думала она
еще, что Вратисан, имея добродетельную жизнь и весьма
просвещенный разум, будет воздерживать ее от печали.
Человек имеет такое глубокое неведение, что нередко
ищет сам своей погибели и усердно старается ввести себя
в бездну злоключений.
Алим желание ее хотел непременно исполнить: ибо
думал он, что сделает ей тем великое облегчение в печа-
ли, и для того поехал он один в пустыню к Аскалону и
просил его неотступно о той милости.
Развратный набожник долгое время на сие не согла-
шался, чтоб больше утвердить о себе истину и уверить не-
ведущего Алима в своей добродетели. Он представлял
ему, что светская жизнь для него такое бремя, которого
сносить он не может, и всякое людей обращение почи-
тает суетным, и для того не желает иметь с ними ника-
кого сообщения; наконец, по многих отговорках, как
будто бы поневоле, а угождая только тем своему госу-
дарю, объявил свое желание и хотел переселиться в то
время к Асклиаде, когда Алим оставит сей остров.
Млаконский обладатель в неведении с превеликою ра-
достию объявил сию пагубную весть своей супруге, кото-
217
рая не меньше его радовалась незнаемой своей погибели.
Когда же объявили Алиму, что все изготовлено к отъезду,
тогда, учредя все свои дела, следовал он в Перунов храм
и там при приношении жертвы просил милосердого бога
о покровительстве народа и также своей супруги в отсут-
ствии его. Потом снявши перстень с руки своей, положил
его на престоле пред истуканом, по общему обыкно-
вению всех славянских князей, которые, отъезжая куда-
нибудь из своего владения, оставляли оные залогом,
чтоб опять туда возвратиться, и, сделав земное поклоне-
ние, отступил от идола.
Итак, простившись со всем народом и с своею суп-
ругою, следовал на корабль, куда провожали его поддан-
ные с великими слезами и воплем; но сокрушение
Асклиадино превосходило всех; и она пришла тог-
да в беспамятство, как подняли парусы и поехали от
берега.
Алим находился тогда в неописанной печали и думал,
что великое и умножающееся поминутно в нем сокруше-
ние будет причиною его смерти. Асклиада не выходила из
его понятия, и сердечное чувствование ясно представляло
ему, что он в последний раз с нею простился; но пред-
сказание сего вестника понимать мы неудобны.
Итак, Алим продолжал свой путь; Асклиада неизъяс-
ненно о нем сокрушалась; народ находился в великой
печали, а Аскалон радовался, что предприятие его имеет
счастливый успех.
Печальная супруга млаконского обладателя, достойная
всякого сожаления, как скоро несколько очувствовалась,
то просила Бейгама, который от нее ни на минуту не
отлучался, чтоб привел он к ней великого того мужа,
который обитает в пустыне. Бейгам, угождая своей го-
сударыне и желая весьма усердно избавить ее от печали,
в короткое время исполнил ее желание. Аскалону отвели
комнату подле спальни Асклиадиной, и он расположился
в ней совсем к зверскому своему намерению.
Пришед к отчаянной государыне с важным видом и
будто от добродетельного сердца, советовал ей, как
возможно, воздержаться от печали и говорил, что сие не-
сносное для нее время минуется скоро и что всякая
печаль не бывает вечною, по претерпении которой при-
ятнее бывает радость.
Асклиада употребила к нему всякую просьбу и лас-
218
кательство, чтобы он удостоил ее той неслыханной ми-
лости, которую показал ее мужу.
— Что касается до моей, государыня, к тебе услуги,—
говорил ей Аскалон, — то ты можешь пользоваться оною
до возвращения твоего мужа: ибо оному дал я слово, что
все его путешествие будешь ты иметь его в глазах своих;
изволь идти в мою комнату, которая всякую минуту бу-
дет тебе представлять любимого тобою супруга и те мес-
та, в которых он будет находиться.
Супруга млаконского обладателя, пришед в Аскалоно-
ву комнату, сквозь околдованный флер к превеликой
радости увидела своего мужа, который сидел тогда на
постеле и находился в великой печали. Сие чрезъестест-
венное действие показалось ей столь великим и удиви-
тельным, что с самой этой минуты начала она почитать
Вратисана хотя не первостатейным, однако не последним
богом и готова была на все согласиться, чего бы ни поже-
лал Вратисан. После сего показал ей Аскалон книгу,
и как Асклиада рассматривала ее не покрывшись флером,
то видела, что в книге той ничего написанного не было;
а как накрыл ее Аскалон флером, то тогда читала она
все хорошие для себя предвещания. Сие неслыханное
доселе странное приключение приводило Асклиаду ино-
гда ко страху; для чего Аскалон, стараяся ободрить ее,
говорил, что он имеет покровителями себе богов, кото-
рых завсегда обитает с ним благодать, чему Асклиада
верила без всякого сомнения.
Всякую минуту смотрела она в то зеркало и почти ни-
когда от него не отставала, примечала все шаги и пред-
приятия любовника и супруга своего Алима; любовь к
нему каждую минуту возрастала в ее сердце, с которою
умножалось желание всегда его иметь в глазах. Однако
не насыщалися глаза ее зрением, а сердце тению Алимо-
вою; она просила неотступно Вратисана, чтобы он нё-
изъясненною своею силою сделал ей свидание с возлюб-
ленным ее мужем: ибо она, без сомнения, думала, что
сие Вратисану возможно и он может в природе произ-
вести все то, что только захочет. Развращенный Аскалон
долго не соглашался на ее желание и говорил, что хотя
это ему возможно, но весьма трудно; а в самом деле он
ее обманывал и готовился исполнить неистовое свое же-
лание. Наконец, будто бы чувствуя великую преданность
к Асклиаде, согласился дать ей свидание с супругом и
принести его на время в его государство, чему Асклиада
столь обрадовалась, что не знала, чем будет ей возблаго-
219
дарить сего великого и добродетельного мужа Вратисана
за сие неслыханное одолжение.
Аскалон, обещавшись сделать ей сию услугу, гово-
рил:
— Надобно, сударыня, приготовиться к тому таким
образом: завтра ввечеру поедем мы в Пронову рощу и, не
доезжая до оной, оставим тут всех служителей и велим
им возвратиться в город, а чрез несколько времени явить-
ся на том же месте: ибо не должно им быть свидетелями
того действия, которое понятие смертного гораздо превы-
шает.
Млаконская государыня, не предвидя себя никакой из
того опасности и погибели, беспрекословно соглашалась
на все представления мнением добродетельного Вратисана;
и если бы человек предузнавал свою погибель, то бы,
конечно, не вдавался в оную самопроизвольно.
На другой день, когда наступило вечернее время, то
Асклиада нетерпеливо пожелала быть в посвященной
великому Прове роще, чтоб там благосклонностию сего
бога увидеться ей с возлюбленным своим супругом.
Аскалон со злобным своим духом и она отправилась
немедленно туда. Служителей они отпустили, как согла-
шено было о том еще до исполнения дела.
Вратисан приказал своему духу прежде вступления в
рощу, чтобы он осмотрел, нет ли там какого человека,
который не сделал бы помешательства в похвальном его
намерении; и когда тот уведомил, что она находится пус-
та, тогда Вратисан вступил в средину оной, ведя за руку
Асклиаду, которая трепетала от радости, что найдет в
оной любимого ею Алима.
Бледная луна в то время не закрыта была облаками
и слабыми своими лучами освещала всю рощу. Асклиада
прежде всего пошла к Пронову истукану и, сделав ему
поклонение, просила Вратисана в обещанной им милости,
который, оборотясь ко своему духу, сказал:
— Сними с меня сей образ и возврати мне тот, кото-
рый я имею от природы.
В одну минуту исчез почтенного вида пустынник,
а явился пред Асклиадою неистовый Аскалон.
Асклиада, узнав его, в ту ж минуту пришла в великое
отчаяние и увидела ясно изготовленную ей погибель.
— Великий Прове! — возгласила она, озревшись к ис-
тукану.— Тебе все возможно на земле, избавь меня от
сего варвара и вырви из рук сего злодея, я не имею те-
перь никакой помощи, ни защищения; и если ты для меня
220
милостив, то тронись моими слезами и поспеши изба-
вить меня от смерти!
Аскалон, видя толикое в ней отчаяние, предприял
было воздерживать ее ласкою, но когда не имел он в том
нималого успеха, то употребил силы к скотскому своему
желанию; однако произволение судьбины не допустило
его исполнить зверское свое намерение, ибо несчастная
государыня, видя, что не может иметь ниоткуда и никакой
помощи, весьма поспешно прекратила жизнь свою и пала
бесчувственна на землю.
Аскалон, увидев ее мертвую, столь много освирепел,
что, выхватив свой меч, хотел раздробить ее на части, но
диявол, в сем случае сделавшийся чувствительнее сего
развращенного человека, воспрепятствовал ему варвар-
ское намерение произвести в действо. И так без всякого
сожаления оставили они Асклиадино тело, поверженное на
земле и облитое невинною кровию, которая без отмще-
ния от богов оставлена быть никогда не может.
Что ж предприял по сем Аскалон? Он нимало не рас-
каивался в сем непростительном прегрешении и хотел,
как возможно, истребить Бейгама как первого врага
своего на сем острове и просил для того духа, чтобы он
сказал ему средство для погубления того добродетельного
мужа. Дух отвечал ему на сие, что он больше служить ему
не должен, как только отнести с сего острова, куда он
изволит.
— Ибо, — говорил он, — имею я такое приказание от
Гомалиса; и если ты хочешь остаться на сем острове, то
я тебя оставлю и возвращусь в мое обитание; мне при-
казано перенести тебя на твердую землю, а если ты того
не хочешь, то это остается в твоей воле.
Аскалон, опасался мщения за Асклиаду, не хотел на
Млаконе остаться и говорил духу, чтобы он перенес его
на противную сторону той, в которую поехал Алим.
Итак, когда приближились они к берегу, то диявол, бро-
сившись в море, сделался дельфином и, посадя на спину
Аскалона, поплыл в известную ему дорогу.
Отпущенные от рощи служители приехали к оной в
то время, в которое приказано им было от Вратисана, и,
дожидаясь тут больше двух часов, не дерзнули войти в
рощу и там искать своей государыни. Наконец начала
показываться уже заря, и вскоре после оной появилось
на небесах солнце; некоторые набожные граждане шли
уже к истукану Пронову для отправления утренних
221
молитв, как обыкновенно оное бывало. Великое сомнение
вселилось тогда во всех людей, которые приехали за Ас-
клиадою, они не хотели больше ожидать ее и пошли сами
в рощу.
Не много старания надобно было прилагать, чтоб на-
шли они свою погибель и великое сокрушение всему их
отечеству. Немилосердая судьба поразила их зрения и
сердца неизъясненным страхом и болезнию: нашли они
бесчувственное тело несчастной своей государыни. Какой
вопль и стенание сделались тогда между ними, то пред-
ставить себе могут одни только те добродетельные люди,
которые чувствуют великую преданность и усердие к ми-
лостивым и попечительным своим государям. Всякого ро-
ду отчаяние, тоска и неизъясненное сетование летали
тогда по плачевной той роще; казалось, что и древа соот-
ветствовали тогда народной печали.
В одну минуту известился город о своем несчастии;
всякий гражданин, оставив все, бежал в Пронову рощу.
В городских воротах сделалась великая теснота, и многих
передавили тогда до смерти. Прежде никто не смел кос-
нуться божественной той рощи; но в сем отчаянии и,
может быть, в беспамятстве влазили на древа те люди,
которым не видно было плачевного того позорища, и в
скором времени все древа наполнены были народом.
Солнце, сказывают, в то время остановилось и, переменив
яркое свое блистание в кровавые и тусклые лучи, удивля-
лось сему позорищу и соболезновало народу, — словом,
плачущему тогда гражданству казалось, что вся земля и
все на оной вещи испускали великим обилием слезы;
море утихло, и одна только стремящаяся от острова Мла-
кона тонкая струя несла на раменах своих сию плачев-
ную весть к Алиму, которого, может быть, терзающееся
сердце находилося в великой тоске; но горести своей
изъяснить было ему не в силах, который тем больше не-
счастливее был, чем больше чувствовал любви к своей
супруге.
Первостатейные бояре, также и первенствующие жре-
цы взяли бездушное и омытое гражданскими слезами
Асклиадино тело, при великом вопле народном внесли
его во град и положили во дворце в большой зале, куда
дозволили входить всем невозбранно оплакивать смерть
государыни и собственное свое несчастие.
На третий день приехал Бейгам (ибо ездил он для
исправления некоторых надобностей на острове Ние), ко-
торый, будучи поражен нечаянною сею вестию, пришел
222
совсем в помешательство и, приближившись к гробу
Асклиадину, ударился об стол, на котором лежало ее
тело, столь отчаянно, что сей удар по малом времени был
смерти его причиною. В сие время вынесли его бесчув-
ственного из залы, дыхание его пресекалось и язык не
имел уже больше действия; к вечеру он скончался и по-
следовал за своею государынею в неизвестный всем
смертным путь.
Похоронили его с должною честию, и в знак не-
ограниченного усердия к государыне и великой любви
и защищения отечеству поставили надгробное украшение,
высеченное из лучшего мрамора. Всякий, желая оказать
свое в оном усердие, был при провожании его тела и
достойно омывал оное слезами.
По погребении сего добродетельного мужа не стара-
лися найти Вратисана и его духа, ибо заключили все,
что во образе пустынника попущением богов был на
острове их дьявол, ненавистник всего смертного племени.
Итак, сыскан был весьма искусный человек, которому
приказано было обальзамировать Асклиадино тело по
египетскому обыкновению; и когда оное исполнено, то
народ определил себя со страхом ожидать прибытия
Алимова, и что тогда учинит с ними милосердое или про-
гневанное ими небо.
Пять лет плавал Аскалон по морю на демоне во образе
дельфина и наконец приплыл к некоторому камню, ко-
торый казался великою горою и выдался из моря более
двадцати саженей.
Подъезжая к оному, увидел Аскалон весьма толстыми
цепями прикованную женщину к самой середине камня;
и чем ближе подъезжал он к оному, тем больше слыша-
лось стенание, которое испускала в то время мучающая-
ся та женщина: ибо две великие птицы терзали ее груди,
отрывая от оных куски, глотали их весьма жадно.
Аскалон, к превеликому удивлению, узнал, что это бы-
ла мать Алимова и имела точный тот образ, в котором
казалася она в зеркале сыну своему и Аскалону, и была
в том одеянии, в котором они ее видели, по чему узнал
Аскалон, что чрезъестественное то зеркало весьма бы
много стоило, ежели бы оно после его осталось таковым;
но оно по исполнении презренного его намерения сдела-
лось без действия.
Азатов сын когда вступил на камень, то терзающие
Тризлинины груди, так называлась мать Алимова, птицы
223
улетели, и он хотя с трудом, однако дошел до самой
Тризлы. Она чувствовала тогда еще боль и для того не
говорила ни слова Аскалону, испуская чрезвычайное
стенание; растерзанные ее груди в глазах Аскалоновых
оживлялися и наконец сделались таковыми, как будто бы
были ни чем невредимы.
В то время перестала она стенать и, взглянув на Ас-
калона, говорила ему:
— Я весьма радуюсь и больше еще удивляюсь тому,
какою дорогою приехал ты на сие место: гору сию окру-
жают ужасные пучины, и к сему месту ни одно судно
достигнуть не может; а как смертные не имели еще от
сотворения мира крыльев, то я никогда не ожидала уви-
деть здесь человека; ты мне кажешься не духом, и для
того весьма мне удивительно, как возмог ты достигнуть
до сего места.
Аскалон отвечал ей на сие, что человеческое понятие
и искусство доходит иногда совсем до невозможного.
— Я больше удивляюсь, — продолжал он, — видя так
прекрасную женщину, наказываему или богами, или при-
родою толико жестоко, и в том нимало не сомневаюсь,
чтоб ты терпела оное не понапрасну. Скажи мне, суда-
рыня, за грехи твои терпишь ты сие мучение или за
грехи твоих предков или потомков, или за преступление
народное, которым, думаю, когда-нибудь владела?
— Я не знаю,— говорила она, — для чего так боги не-
справедливы и данную им власть свыше употребляют
по своим пристрастиям! Мы не столько подвержены поро-
кам, сколько они; всякий час и всякую минуту услышишь
на земле стенание, которое приключили не по справед-
ливости боги или отнятием у коего жены, или умерщвле-
нием мужа, или превращением человека в какое-нибудь
другое животное. От начала мира, как мы уже о том
известились, сколько стенали от них государи, сколько
опровержено ими народу, а мы еще столь суеверны, что
покоряемся власти столь неправосудных и столь гнусных
богов с охотою; они весьма за малое преступление нака-
зали меня толико злым мучением. Сии хищные птицы,
которых ты видел, всякое утро прилетают ко мне и тер-
зают мои груди, которые весьма скоро после их совсем
заживляются; в сем мучении нахожуся я пятнадцать лет и
не думаю, чтоб получила когда-нибудь избавление.
— Есть ли к тому способ? — спрашивал ее Аскалон.
— Есть, — отвечала Тризла,—но только весьма тру-
ден и страшен; всякий человек, если оный предприять хо-
224
чет, то должен непременно определить себя смерти и ни-
мало не страшиться окончания своей жизни.
Во-первых, взгляни на сей малый остров, который на-
ходится не гораздо далеко от той каменной горы,—
говорила Тризла Аскалону, указывая на оный. — Око-
ло него такие сердитые пучины, которые все в себя
пожирают и не дают пристани к нему ни великой, ни
малой вещи; сию невозможную трудность преодолеть
должно.
Во-вторых, остерегает берег сего острова великая,
сильная и страшная птица, которая спит беспрестанно;
надобно с великою осторожностию приближиться к ней и
взять ее за голову, коя в рассуждении ее росту весьма
мала и в которой заключается вся ее сила и могущест-
во: ибо когда голова ее будет поймана и объята человече-
скими руками, тогда будет она бессильнее горлицы; а
когда человек движением своим, подступая к ней, разбу-
дит, тогда хватает его в когти, относит на середину
моря и там повергает его в пучину.
Потом, за обитанием сей птицы, обнесен весь остров
околдованными деревьями, которые оплетены столь час-
то, что никак пройти сквозь них не можно; сучья, ветки и
листы закрывают все то от зрения человеческого, что ни
находится посередине их. Итак, чтоб пройти сквозь
оные, должно сыскать определенный к тому способ.
Птица сия спустя три лета после своего рождения
износит яйцо, которое бывает очень велико; оное хранит
она в тайном месте, так, что во всю ее жизнь приметить
того никоим образом не можно; всякий год обмывает его
смирною и пробует малым своим носом, не может ли
его пробить; и когда не пробьет, то весьма тому радует-
ся, бегает по берегам острова и поет весьма прелестно.
Сие ее веселие означает, что наступающий год буд^т
она жива, а когда пробьет яйцо (сие случается чрез два-
дцать пять лет), тогда опускает свою голову и носит ее
ниже тела, что означает великое ее прискорбие и смерть
в наступающее лето, роняет свои перья и ко исходу года
бывает почти гола, и когда увидит, что вышла подобная
ей птица на свет, тогда убивает себя о камень.
По разбитии яйца оказывает голову свою птенец и
поминутно просит есть; чего ради одна всегда убегает,
а другая питается тою смирною, которую обмазано весьма
изобильно яйцо, и так перится и вырастает в скорлупе,
и пребывает в нем целый год, а по прошествии оного
бывает она столько сильна, что может разорвать тое
8 Старинные диковинки т. 3 кн. 2 225
скорлупу. Родившися, почитает за первую должность по-
хоронить своего отца; для того берет на когти несколько
с яйца оставшейся смирны и оной помазывает корень
которого-нибудь дерева и другого подле него стоящего,
от чего сделается отверстие. Деревья несколько разодви-
нутся, и будет место, где похоронит он своего родителя;
и как только закроет землею, то в минуту вырастет
подобное другим дерево и соплетется с ними.
Итак, чтоб найти сие яйцо, то должно примечать
сие: когда почувствует та птица, что голова ее осязаема
была человеческими руками, что должно быть причиною
ее смерти, то прибегает она к тому месту, где хранит свое
семя, оплакивает его подобно человеку и старается всеми
силами разбить, чтоб отворить путь своему сыну. Таким
образом должно приметить то место и, отогнав ее, ибо
она будет тогда без сил, взять на персты несколько смир-
ны и помазать корения двух дерев, которые тотчас отво-
рят тебе дорогу.
Когда выступишь за оные, то, первое, увидишь не весь-
ма высокий мраморный стол, на котором лежит богатыр-
ский шлем с изображенною на нем львиною головою и
подле столба стоящую булаву. Сей шлем должно надеть и,
взявши в руки булаву, изготовиться весьма поспешно к
сражению, ибо в одну минуту появится пред тобою с
шестью головами крылатый змий, который начнет напа-
дать на тебя весьма сильным образом.
Во-первых, из страшных его челюстей обымет тебя
огонь, которого страшиться ты нимало не должен, и
смотри тогда отверстыми глазами, то будешь невредим;
а если придешь от того в робость и затворишь хотя на
минуту свои очи, то тиранским образом умерщвлен бу-
дешь и растерзан; сей же огонь опалять тебя не будет,
если без робости приступать к нему станешь, и вскоре
потом скроется весь. Тогда должен ты иметь сражение с
сим чудовищем; но, поражая его, не надобно поднимать
тебе орудия своего выше головы, а то тотчас последует
тебе вторичная погибель, ибо пущенный из него на бу-
лаву твою яд умертвит тебя в минуту.
Убив сего змия, должен ты распороть ему чрево, из
которого выйдет на землю желчь и зажжет оную. Все то
место, которое окружают очарованные деревья, весьма в
скором времени обымется пламенем и будет гореть
наподобие кипящей смолы; тогда весьма поспешно дол-
жен ты выйти на берег острова и тут, поймав ту птицу,
держать за голову, ибо она будет твоим спасением, пото-
226
му что сгореть ей не должно, а инаково спастися тем
не можно.
По утолении совсем пламени, вступив в середину ост-
рова, увидишь ты весьма прекрасное, но не великое зда-
ние из самых ярких голубых каменьев, в которое должен
ты идти непременно; на крыльце встретят тебя два боль-
шие леопарда, которые, оставив всякую свирепость, бу-
дут ластиться около тебя, подобно как знающий пес;
но ты ни приговаривать их, ни касаться руками не дол-
жен. Потом свирепое чудовище, составленное почти из
всех животных, которые находятся на земле, отворит тебе
двери в залу; тут на удивительной и великолепной постеле
увидишь ты спящую прекрасную девушку, которая такую
имеет красоту, что всякий смертный в жизни своей увидеть
такую не может, выключая того, которого судьба приве-
дет сюда исполнить толико храброе и похвальное дело.
Она будет опочивать тогда, навзничь свесив одну
руку с постели, в которой держать будет серебряный
шар, а под рукою у нее поставлено будет на полу боль-
шое блюдо из такого же металла. Итак, должно к ней
приближиться весьма осторожно, снять с мизинца ее пер-
стень, не касаяся к шару, который она держит в той же
руке, не уронить его в поставленное к тому блюдо и
всеми силами стараться надобно, чтобы она сего не
чувствовала и не проснулась; а когда услышит, то все сде-
ланные тобою великие дела будут ничто и ты никак не
можешь избежать своей погибели.
Сие, мне кажется, никак невозможно,— продолжала
Тризла,— и думаю, что не сыщется ни один такой смерт-
ный, который бы мог произвести сие дело с такою вели-
кою осторожностию; всякий, приступая к сему, устрашит-
ся, а робость воспрепятствует ему исполнить намерение
сие похвально. Если же оное удастся, то, вздев ее пер-
стень на свой мизинец, идти далее по покоям; дверей
не должно отворять тою рукою, на которой надет пер-
стень; ибо как скоро прикоснешься им к чему-нибудь из
сего здания, то оно в одну минуту все рассыплется.
В первом покое уставлены стены и потолок чело-
веческими головами, которые изображают зевание, и все
они находятся в таком положении. Сию комнату про-
бежать надобно весьма поспешно, и должно стараться,
чтоб не зевнуть ни одного разу, ибо везде предстоит тебе
погибель.
Во втором покое найдешь ты множество людей, кото-
рые по всей комнате сидя в креслах засыпают; как скоро
227
в оный вступишь, то начнет морить тебя смертельный
сон, и такой смертельный сон, и такой сильный, что, ка-
жется, потеряешь все свои чувства. Тут надобно пробе-
жать еще скорее, всеми силами стараться должно, чтоб
не задеть никого и не помешать их спокойствию.
В третьей комнате увидишь ты весьма покойную кро-
вать, подле которой находится статуя, изображающая
жребий: она держит в руках своих закрытую книгу, и
кажется, как хочет оную раскрыть; на сей кровати должен
ты успокоиться и тут увидишь сон, который откроет тебе
окончание сего похвального предприятия; что же оный
будет значить, того мне открыть тебе невозможно, и об
нем сведает только один тот, кому здесь назначено быть.
Тогда будет он весьма счастлив, а я получу конец жизни
моей и неизъясненного сего мучения. Придет благопо-
лучие тех людей, которые до сего времени изнуряемы
были различною тяготою и которые невинно стонали под
жестоким бременем варварского поколения; а оных нахо-
дится целое государство.
Аскалон слушал сие повествование с великим внима-
нием и думал было употребить себя к тому, чтоб изба-
вить Тризлу от сего мучения; но великие невозможности
и отречение его духа были причиною тому, что он при-
нужден был оставить намерение свое поневоле; а если бы
согласился на сие демон и перенес Аскалона на остров,
то бы, конечно, потерял он тут свою жизнь: ибо не с та-
ким разумом и не с такою храбростию, каковы имел в се-
бе Аскалон, должно было предприять сие дело. Сверх
же того сей неистовый человек не искал своей славы, но
искал всегда погибели человеческой: ибо родился он под
злою планетою и от самого младенчества определил
себя вредом всему смертному племени.
Он препроводил с Тризлою целые сутки, спрашивал ее
о причине ее мучения, чего, однако, она ему не объявила
и сказывала, что приказано ей таить ото всех. И когда
прилетели к ней птицы и начали, по обыкновению, тер-
зать ее груди, Аскалон озлился чрезвычайно на презрен-
ных сих тварей и хотел убить их из пращи, но демон
говорил ему из воды, чтобы оставил он пагубное сие
предприятие, ежели не хочет быть тут же прикован к горе
и претерпевать равное мучение с Тризлою.
Тогда неистовый Аскалон пришел сам в себя и рас-
смотрел, что предприятие его не разумно. И так оставил
228
он злую Тризлу без всякого сожаления и, севши опять на
превращенного дельфина, приказал плыть ему к твердой
земле, и там намерен был хотя и поневоле, однако рас-
ставаться с ним навеки.
Дух, не желая больше медлить, поплыл весьма поспеш-
но на северную сторону Варяжского моря; волны уступа-
ли его стремлению, ветры не мешали продолжать путь.
Спокойное море принесло их весьма скоро к несчастли-
вым берегам города Хотыня, которым обладали тогда вар-
вары, кои поклонялися луне, и оттого сей народ называл-
ся лунатиками.
Хотынь стоял на самом берегу моря при устье вели-
кой реки, которая именовалася Рвань. За три версты от
города построена была в море высокая башня, которые
называлися, по старинному обыкновению, фарос: на них
во время темной ночи горели фонари для лучшего плава-
ния кораблей; но сия построена была для другого случая,
а именно: находилася на ней многочисленная стража для
усмотрения человека, долженствующего приехать к ним
на дельфине; и когда Аскалон показался в их глаза, тогда
на башне и потом во всем городе сделалася великая
тревога.
Все жители города бежали на берег, и что казалось
весьма чудно Аскалону, так то, что некоторые из них
плакали весьма отчаянно, рвали на себе волосы и терзали
свое тело, а другие бежали с великою радостию, поды-
мали руки к небу и благодарили сжалившихся над ними
богов. Сия чудная и неожидаемая встреча привела его в
великое сомнение; он не знал, как растолковать сей на-
родный поступок, чего ради спрашивал у своего духа при-
чины оному, но тот отвечал ему, что он того не знает, и
при сем слове, спустив его на берег и взяв у него пёр-
стень, потонул в водах морских, прикрывшись теми вол-
нами, которые произвел он сам скорым стремлением от
берега.
Как скоро Аскалон выступил на берег, то множество
воинов окружили его тотчас и, обобрав саблю, шлем,
пращу и кинжал, повели прямо в страшную и невообра-
жаемую темницу и там заключили его одного.
Что ж должно было думать Аскалону о сем приклю-
чении? Он привык сам мучить и поступать тирански со
всеми смертными, но теперь находится в жестокой нево-
ле, не зная ни вины, ни преступления, — одним словом, не
229
понимая совсем своего рока и не ведая никакой к тому
причины. Ночь препроводил он в глубоких рассуждениях;
однако не думал о том, что, может быть, боги, перестав
терпеть его беззаконию, определили наказать, ибо сего
ему никогда в голову не приходило.
Когда же начал показываться в городе день, но жители
оного все еще тогда спали, пришед множество воинов,
взяли Аскалона из темницы и повели во дворец к госу-
дарю. И когда ввели его в залу, то увидел он великое со-
брание жрецов, министров и прочего господства, кото-
рые осматривали его все весьма жадными глазами. Потом
когда вышел в сие собрание государь, то приказано было
спрашивать у Аскалона, какого он роду, где его отечество,
с каким намерением приехал в их город, для чего путеше-
ствовал на дельфине и какую имел к тому причину?
Когда приступил к нему с сими вопросами переводчик,
ибо лунатики говорили не славянским языком, тогда
Аскалон, не изготовясь совсем к тому и досадуя весьма
много на превращение своей судьбины, отвечал ему о
себе такую нелепость, что все собрание или должны
были отпращиться его ответов, или смеяться оным, ежели
бы они действительно знали помешательство его разума;
и как услышал государь, что истины от Аскалона узнать
ему никоим образом не можно, то определил так, чтоб
бросить его в темницу и там уморить голодом. Сие объя-
вил ему переводчик.
Итак, приказ государев немедленно был исполнен. От-
вели Аскалона в то же смертоносное здание, заключили
в него навеки и завалили двери великим камнем.
Сколь бы человек зол ни был и с каким бы хотением
ни определял себя сносить всякие напасти великодушно,
однако природа во многом бывает не согласна с нашими
намерениями: всякая скорбь касается нашего сердца, а сия
часть внутренности нашей неудобна многим сносить
болезни. Аскалон еще в первый раз от рождения своего
узнал прямое несчастие, и хотя поневоле, однако выведы-
вал всю его силу и власть над человеческим поколением.
Всякого рода печали, горесть и отчаяние вселилися в его
сердце, великая тоска мучила его несказанно, и он столь
отчаянно плакал, что почувствовал от того великую боль
в голове и для того повалился без чувства на землю.
Сон или другое какое-нибудь забвение усыпили его
члены, и находился он в сем жестоком беспамятстве до
половины наступившей ночи. Потом некоторый приятный
шум привел его в память, и когда получил он после того
230
забвения все свои чувства, то услышал голос арфы, ко-
торый весьма глухо слышался в его темнице. Сперва по-
думал Аскалон, что сие ему чудится и что в самой вещи
не может быть сие правда; а как не переставало слышать-
ся ему сие приятное согласие музыки, встал он и хотел
сыскать то место, откуда происходит тот голос.
Подошед к одной стене, ощупал на оной малую сква-
жину, по чему узнал, что происходил он из оной; и
когда начал больше вслушиваться, то мог разобрать, что
пел человек следующие стихи с великими вздохами и
сердечным терзанием:
Всякий час вздыхает странник,
Заключен сидя в неволе;
Но стократ страдает боле,
Кто в отечестве изгнанник.
Отнята его свобода,
Пал родительский престол;
Но стенание народа
Всех несносный в свете зол.
Ты счастлив, Олан, не ложно,
Что не слышишь стону их;
Но сносити мне не можно,
Он всегда в ушах моих;
А прогневанные боги
Отвратили вовсе слух;
С тем послали казни строги,
Чтоб извлечь с мученьем дух.
Как только окончал невидимый сии стихи, то и умолк;
а Аскалон, выслушав их, пришел в великое сомнение;
он думал, что прибыл в отечество Алимово, в чем и не
обманулся. И так положил, чтоб в наступивший день на-
чать разбирать стену, чтоб сделать проход к тому не-
знакомому человеку, о котором воображал прежде, что рн
добродетельный гражданин и не последнего рода. Слабый
свет, проходящий в весьма малое окно его темницы,
весьма много способствовал к произведению его работы,
и он столь сделался в сем случае силен и искусен, что
в один день разломал крепкой той стены почти в меру
человеческого роста.
Датиной, так назывался сидящий в другой темнице
невольник, с начала преступления Аскалонова к своему
намерению слышал происхождение оного и ожидал, что
наконец выйдет из сего ему привидения: ибо он так ду-
мал потому, что, находяся тут двадцать лет, не видал ни
231
образа, ни действия человеческого, выключая только то,
что всякий день слушал голос начальника темничного,
который спрашивал его по утрам, жив ли он, и опускал
с потолка пищу. А как появился в темнице его человек,
то он несказанно испужался и хотел в скором времени
увериться, что человек то или диявол.
Аскалон поневоле принужден был иметь тогда смирен-
ные мысли, для того что смерть усмиряет всякие свире-
пости в природе, и великий страх приступать к оной де-
лает нередко злого варвара тихим и снисходительным
человеком. Он просил извинения у Датиноя, что осмелил-
ся искать своего спасения таким образом и, будучи заклю-
чен в темницу, чтоб умереть там голодною смертию, про-
сит он сего невольника принять его в сообщение и уде-
лять той пищи, которую, без сомнения, посылают ему
варвары.
Датиной был тому чрезмерно рад, что и в самой злой
неволе может делать помощь подобному себе невольни-
ку; того ради обнадежил Аскалона, что прошение его ис-
полнено будет с охотою и что весьма много радуется не-
счастный Датиной, что имеет у себя собеседника, кото-
рый, без сомнения, разделять с ним будет жестокую
неволю, несносную скуку, неизмеримую печаль и тяжкое
сожаление о потерянном благополучии.
В такой несчастной жизни, в какой находился тогда
Датиной, старается человек поминутно искать какого-
нибудь увеселения для препровождения столь скучного
времени, и хотя всякая отрада от него отдалена, однако
надежда, которая до самой смерти нас не оставляет, пи-
тает мысли его беспрестанно достижением какого-нибудь
счастия, или хотя тени оного, которая ставится в случае
таком за велико.
Будучи исполнен сими мыслями, предприял Датиной
уведомиться от Аскалона, каким образом тот, будучи чу-
жестранец, попался в сию жестокую неволю и для какой
причины заключен в столь тяжкие оковы. Аскалон сказал
ему о себе в коротких словах, что он славянин и воин
простого рода, отечества своего не знает и странствует
по всему свету.
— Сколько тебе лет? — спросил его Датиной.
— Двадцать два, — ответствовал ему Аскалон.
По сем ответе затрепетал Датиной и думал, что он
находится вместе с племянником своим Алимом, который
точь-в-точь должен иметь был такие лета.
— Милосердые, но прогневанные беззакониями на-
232
шими боги, неужель в средине жестокого отчаяния народ-
ного посылаете вы мне такую радость, которая затмит
все собственные мои несчастия! Как твое имя? — продол-
жал он спрашивать у пришедшего невольника и ожидал
на сие ответа с великою жадностию. Но как услышал, что
он называется не так, то и переменил свою радость
на прежнее отчаяние.
Аскалон по сему мог догадаться, что надобен ему чело-
век, который не известен о своем отечестве, и для того
говорил ему:
— Я знаю некоторого государя, который называется
Алим.
— Он... Алим?..— перервал его речь весьма поспешно
Датиной.— Праведное небо! сердце мое предчувствовало,
что буду я преисполнен радостию. В которой части света
имел ты с ним свидание и где его оставил, скажи мне,
незнакомый, ибо видишь ты пред собою несчастного его
дядю, и может, ежели благоволит судьба, узришь также
несчастного отца его, который усыплен чрезъестествен-
ным сном и почивает уже двадцать лет, которое время
стонает наше отечество, и народ изнуряется вконец от
обладающих здесь варваров.
Аскалон по сим словам узнал действительно, что он
находится в отечестве Алимовом и что заключен в темницу
за то, что приехал к лунатикам на дельфине; а приехавший
на оном человек должен прервать совсем их благополучие
и покорить власти Олановой, так назывался владетель
Хотыня и отец Алимов.
Уведомил он Датиноя о млаконском обладателе и о
всем том, что до него принадлежит, умалчивая только те
случаи, в которых имел он сам участие. И так с сих пор
сей добродетельный невольник почувствовал к Аскалону
великую любовь и сожалел больше о его заключении,
нежели о своем; подаваемую им пищу разделял он не
ровно и всегда оставлял Аскалону большую часть; воз-
держивал его с великим усердием от печали и определил
себя во всеконечное услужение сему неистовому варва-
ру, который во многом превосходил зверообразных лу-
натиков.
В одно время, когда уже должно было им успокоиться,
обещался Датиной наутрие уведомить Аскалона обо всем,
что принадлежит до несчастия и как пало их владение и
подверглись они под руку мучителей; и так с сим обеща-
нием остался он до утра.
Аскалон оставил его и, пришед в свое обитание, от-
233
дался повсеминутно обладающей им злости. Срам изъяс-
нять сие богопротивное дело: он вознамерился умертвить
Датиноя для того только, чтоб владети ему одному пода-
ваемою пищею; однако сие не может быть точным пред-
метом его варварства, а думаю, что демонское наважде-
ние никогда его не оставляло и поощряло на все сии не-
истовства: ибо человек, отдавшийся в волю Сатаны, не
может никогда помыслить о добродетели, да и не должен,
ежели клялся и обещался вредить всегда и всему смертно-
му племени, и так непременно должен исполнять волю
демона.
Он положил непременно лишить жизни добродетель-
ного невольника и для того был беспокоен целую ночь;
а предприяв услаждаться всегда человеческою кровию,
почитал сие беспокойство за нужное действие природы.
И так остервеняясь больше и больше, пошел наконец к
Датиною и, нашед его в крепком сие, бросился, как
разъяренный зверь тигр, и удавил несчастного Оланова
брата; потом, сняв его одежду, надел на себя, а мертвого
облек в свою и отнес в определенную ему темницу.
Сие приключение должно почитаться весьма удиви-
тельным. Сей злодей как будто бы предвидел грозящую
ему погибель и намерение свое исполнил ко своему
избавлению. Нахай, так назывался владетель лунатиков,
приказал, ежели еще не умер Аскалон, сжечь его и прах
развеять по ветру; а ежели уже скончался, то оставить
его в той же темнице и завалить ее землею: ибо прошла
в народе молва, что видели некоторые граждане другого
человека, приехавшего в Хотынь на дельфине, а стража
для того сведена уже была по пришествии Аскалоновом.
Сия молва носилася справедливо; ибо странствующий
все сие время по морю на дельфине Кидал прибыл к бе-
регу Хотыня и находился уже во граде. Счастием его и
произволением богов по приезде своем попался он к сла-
венским жрецам, которые, объяснив ему опасность, на-
учили таить пришествие его на морском чудовище.
Поутру, как скоро рассвело, то присланные пришли в
темницу и, увидев бесчувственное тело, лежащее посреди-
не оной, подумали, что тело сие Аскалоново, а обитающая
в оной темнота была утверждением сей ложной исти-
ны: ибо рассмотреть образа его было не можно, и так
вышед воины вон, велели завалить ее по приказу госуда-
реву землею, а сами объявили Нахаю, что невольник тот
издох и с этой стороны миновалася их опасность.
Нахай предприял всеми силами стараться узнать того
234
человека, который был подобен Аскалону приездом, но
тогда уже сами боги прикрывали Кидала от поисков На-
хаевых; и как долгое время сыскать его не могли, то
обладатель Хотынем положил, что сия народом выдуман-
ная баснь есть ложная и только пропущена по городу для
того, чтоб привести его к страху; того ради приложил он
вторичное старание успокоивать свой народ и выво-
дить из того страха, который уже начал вкореняться в
сердца его подданных: ибо двадцать лет препроводили
они во всякой тишине и спокойствии, не слыша никакой
молвы о падении их благополучия; а в сие время со
всех сторон слух их поражала весьма нерадостная весть, и
страшились они больше того, что в самый срок сбывается
надписание над Оланом.
В сие время пришел в Хотынь Алим во образе просто-
го и бедного человека: ибо он вознамерился скрывать
имя свое, сан и происхождение, которое еще до сего вре-
мени было ему неизвестно. Пришедши в город, поселился
он у славенских жрецов, у которых находился тогда и
Кидал. Два сия ироя обошлись весьма ласково между со-
бою: ибо Кидал с природы был проницателен и тотчас
мог увидеть, что Алим был не простого роду. Дружество
соединило их сердца, и любовь наполнила понятие их
скорым знакомством. В таком случае непременно потреб-
но было им известиться о состоянии каждого; Кидал за-
хотел быть учтивым, и прежде, нежели Алим начал ска-
зывать о себе, уведомил он его о состоянии своем таким
образом:
— Человеческое понятие весьма далеко простирается,
и можно сказать, что иногда постигаем мы оным совсем
невоображаемые вещи; но если коснется оное до божест-
ва, тогда нимало не возносясь выше человечества, позна-
ваем мы свою слабость и все несовершенства. Разум нащ
исходит от всевышней власти, но оной постигнуть не мо-
жем: ибо малая часть великую осязать не может, и для
того произволение судеб совсем нам неизвестно.
По сих словах рассказал Алиму о себе все то, что
сказывал об нем Гомалис Аскалону; ибо сие справедливо.
— Наконец, когда я бросился в море, — продолжал
Кидал, — то не отплывший еще от берега дельфин поса-
дил меня к себе на спину и после возвращения к острову
понес меня по пространству неизмеримых вод, и находи-
лись мы в сем пути весьма долгое время; наконец пристал
он к некоторому необитаемому острову, и тут, спустив
меня со спины, потонул в глубину морскую. Лишившись
235
всей надежды, как тогда думал, пошел искать на сем
страшном и незнакомом мне острове или спасения моего,
или смерти. Но сверх чаяния моего, пришед на средину
оного, ибо он был не велик, увидел тут сад, насажден-
ный человеческими руками; ограда была его каменная и
местами вставлены железные решетки самой древней и
удивительной работы; ворота в оной были решетчатые и
заперты большою цепью и замком совсем мне непо-
нятным.
Когда пришел я к оным и стал рассматривать внутрен-
ность сада, то совсем мне не в примету превеликий водя-
ной бык ударил рогами в двери столь сильно, что чуть они
не повалились и вместе со стеною. От сего удара я не-
сколько робел, ибо услышал его невзначай; потом, соби-
рая поминутно свои силы, начал рассматривать сие чудо.
Огненные его глаза наполнены были тогда кровию и
сверкали наподобие ярких звезд; изо рта его падала на пол
кусками белая пена; бил он ногами в землю и подымал
великую пыль. И так разъярившись еще больше и разбе-
жавшись, ударил рогами в ворота сильнее еще прежнего.
Что должно мне было думать о таком его свирепстве?
Вознамерился было я убить его: ибо я вооружен был
тогда пращою, потому что на том острове, на котором я
обитал, без оной обойтися было невозможно для множе-
ства свирепых зверей; но опять раздумал, опасаяся, чтоб
не причинить тем обиды обладателю тем местом и, не
видав еще его, сделать толикое озлобление: ибо, думал я,
что, может быть, сделается он моим покровителем. Одна-
ко некоторая непонятная сила принуждала меня воору-
житься совсем без нужды против сего свирепого чудо-
вища.
Долго я превозмогал себя и не хотел сего исполнить;
наконец пришло на меня некоторое забвение, и весьма
сильный сон начал клонить мою голову. Я лег на камень,
который близко меня находился, и в скором времени за-
снул.
Как только я затворил мои глаза, то в забвении моих
чувств мечталося мне сие происхождение: весьма с вьь
сокой и крутой горы сводили под руки совсем мне незна-
комого человека, которого называли проводники хотын-
ским обладателем Оланом. Сии проводники были боги,
один Перун, а другой Световид, во образе пастухов.
Я сидел тогда на берегу быстрой реки, которая, протекая
с великим стремлением, омывала мои ноги. Увидев сих
людей, идущих прямо ко мне, встал и ожидал их к себе
236
с некоторым подобострастием: ибо и под смертным ви-
дом божество их не скрывалось.
Подошед весьма близко ко мне, говорили они Олану:
— Вот твой избавитель, — указывали они на меня,—
он по определению нашему прекратит в скором времени
твое несчастие, в воздаяние за что выдай за него дочь
твою Плакету, ибо и сие смотрением нашим уже испол-
нено. Мы дали им свцдание и начали в сердцах их любовь.
А ты, Кидал,— продолжал говорить великий Перун,—
сорви сию траву, коя растет под тем камнем, на котором
ты спишь, и, приложив оную к замку, оставь на том месте
и, вошед в середину, убей сего вола, который находится
в ограде сего сада: тогда узнаешь ты, как можешь осво-
бодить владение Оланово от ига рабства, ибо справед-
ливый наш гнев за несказанное беззаконие его жены над
оными уже кончился. Прими в твои руки почти уже бес-
чувственного хотынского обладателя и будь избавителем
его. Добродетель твоя, приятное нам житие и чрезвычай-
ная храбрость заслуживают сию славу.
И когда я только взял под руки незнакомого мне и
еще до сих пор неизвестного Олана, то боги, оставив об-
раза смертных, в одну минуту скрылись в облаках, и я
препроводил их с великим страхом и трепетом. Хотын-
ский обладатель столь был слаб тогда, что не мог стоять о
себе и как только облокотился он ко мне на плечо, то я
тотчас проснулся и, удивляясь весьма много сему, пред-
приял исполнить божеское повеление.
ПРОДОЛЖЕНИЕ КИДАЛОВЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ
— П роснувшися, — продолжал Кидал, — озрелся я на
все стороны и увидел ту траву, о которой сказывали мнё
боги: она росла почти под самым тем камнем, на котором
я спал. Сорвав ее немедленно, поспешил я к воротам; и
как только приложил оную к замку, то в одну минуту
упал он на пол, цепь переломалась и ворота раствори-
лись. Я, не опасаясь ничего, вступил в тот сад и когда
увидел, что разъяренный вол бежал ко мне с великим
стремлением, то я, вложив поспешно в пращу большой ку-
сок железа, поразил его в самый лоб, и так сильно уда-
лось мне его ударить, что он, не шагнув после ни шага
с того места, с великим ревом издох; и как только вышел
из него дух, то все деревья, находящиеся в сем саду,
237
вдруг опустили свои ветви и казались совсем поблеклы-
ми; цветы, растущие по дорогам, облетели, и началось
подо мною некоторое колебание земли, чего я нимало не
опасался, и продолжал путь мой далее, без сомнения,
сохраняем будучи богами.
Когда же пришел я на середину сего сада, то увидел
тут весьма толстое дерево, которое всякую минуту ше-
велило своими листами: оно было не весьма высоко, но
весьма кудревато, так что под ветвями оного поставить
было можно целое здание; кора на нем была красного
цвета и походила больше на кровь, давно уже истекшую
из человека; при корне оного кора сия немного раздвои-
лась, и на теле дерева написаны были сии стихи:
Богами проклята еще в начале века,
И нет ни одного на свете человека,
Который бы хотел вкусить мои плоды:
Я в свет произвожу болезни и беды,
Отчаянье, печаль и, словом, все напасти;
Все смертные моей трепещут ныне власти.
Я только для того на свете пребываю,
Что счастие в себя народно пожираю,
И волей не даю ни малой им отрады.
Гублю всегда людей, опустошаю грады;
А если принуждать к добру меня кто станет,
То власть моя тогда навек пред ним увянет.
Прочитав сию удивительную надпись, не мог я про-
быть без негодования и столь подосадовал на неистовое
это дерево, что, выняв саблю, начал рубить его ветви.
Но весьма в скорое время удержал меня некоторый ги-
гант за руку и говорил мне:
— Постой, ты избавитель одного народа, а не всего
смертного племени; и так искоренять сие древо до осно-
вания тебе не должно. Возьми,— продолжал он, подавая
мне некоторый весьма острый камень, — оным ты раздро-
би голову убитого тобою вола, из мозгу его выйдут два
воина, которые в одну минуту убьют друг друга, и кото-
рый упадет из них навзничь, то с того сними панцирь,
шлем и саблю и облекися в них, тогда способен ты бу-
дешь освободить Олана от крепкого сна или способен
будешь приступить к сему делу.
Итак, отдавши мне сей камень, поднял он отрубленные
мною ветви и, посмотрев на меня с великим удивлением,
скрылся из моих глаз.
Держа в руках дар сего духа, думал я бросить его на
землю: ибо представлялся он мне совсем ненужною ве-
щию для разрубления воловьей головы, и размышлял я
238
так: «Имев при себе саблю, должен помощи искать от
ножа». Но, однако, пошел я с оным к буйволу и только
переступил шагов с десять, как увидел подле некоторого
куста крылатого юношу, который, сидя тут, весьма горько
плакал. Я хотел знать непременно причину его печали и,
для того остановившись, спрашивал его, кто он таков и о
чем так много скорбит, и если есть к тому способ, то я
обязывался быть в его услугах.
— Я называюсь Пекусис,— отвечал мне юноша, обер-
нувшись ко мне, — и есмь гений несчастного города Хо-
тыня; плакал я на сем месте двадцать лет с лишком и, по
прошествии оного срока, часа с три находился в великой
радости, а теперь я плачу опять: ибо Кидал хочет бросить
данный ему от духа камень и разрубить воловью голову
своею саблею, от чего в одну минуту последует ему по-
гибель. Хотынь останется опять под игом рабства, а я
должен до скончания века орошать сие место моими сле-
зами.
Услышав сие, пришел я в превеликое удивление и бла-
годарил сего гения от искреннего моего сердца и, доса-
дуя сам на себя, укорял незнанием и что я так мало имел
рассуждения, что совсем незнаемые мне вещи презирал,
не постигая того, что от малых великие возрастают; и об-
надежив гения, что я, конечно, вперед не буду так без-
рассуден, и о чем не имею понятия, того презирать не
стану, расстался я с сим добродетельным духом, пекущим-
ся всегда о сохранении вверенного ему смертного пле-
мени.
Пришед к тому страшному волу, разрезал его темя и
увидел, что вышли из мозгу его два сильные богатыря,
которые немедленно сразились между собою и по долгой
и страшной битве упали оба мертвые на землю.
Осматривая оных, увидел я одного, который лежал
навзничь; немедленно подошед к нему, снял с него шлем
и саблю; а как только отделил я от тела его панцирь, то
в одну минуту из сего храброго воина сделался почтен-
ного вида весьма старый муж, который много походил на
пустынника, но только платье делало его отменитым от
всего смертного племени. Сверх нижнего долгого полу-
кафтанья была на нем широкая и долгая епанча черного
цвета, как и исподнее платье, которое опоясано было
ремнем со изображением дневных на оном знаков. Чрез
плечо имел он повешенную перевязь со всеми знаками
месяцев целого года; на голове его была острая шапка,
украшенная петушьими косами; а в руках имел он жезл,
239
около которого обвилась большая живая змея, а на верху
оного вместо набалдашника укреплена была звезда. Итак,
как будто после крепкого сна проснувшися, встал он на
ноги и смотрел на меня весьма пристально, не говоря мне
ни слова.
Увидев сие превращение, столь я изумился, что не
знал, что мне тогда должно было делать; шлем и сабля
лежали подле моих ног, а панцирь держал я в руках и
стоял весьма долго неподвижен, ожидая от проснувшегося
и весьма удивительного мужа уведомления, как мне долж-
но с ним обойтися, так ли, как с духом, или так, как с че-
ловеком.
— Я вижу, — говорил он мне, — что ты весьма много
удивляешься чудному моему превращению и необыкно-
венному платью, в котором теперь меня видишь. Хотя те-
перь и не такой случай, — продолжал он,— однако я уве-
домлю тебя, кто я таков и от чьей крови. Ты видишь пред
собою сего славного кабалиста, которому нередко пови-
нуются бесы. Я родом из Хотыня, отец мой был верхов-
ный первосвященник и человек весьма разумный; он при-
ложил все свое старание вкоренить в меня великое поня-
тие и для того послал в Египет; там обучался я у жрецов
и узнал науки сей некоторое начало; а как уведомился,
что знание сие в великой силе в Индии, то немедленно
туда поехал и там у искусных браминов узнал ее совер-
шенно.
Приехав в мое отечество, не застал уже я отца моего
живого, а в воздаяние за его обо мне попечения сделал
ему гроб из такого камня, который мне одному только
известен. Положа в оный тело отца моего, приказал
стоять ему во храме на воздухе, и чтобы он не касался ни
стен, ни пола, ни потолка, который и по сих пор находит-
ся еще таковым, и множество народа из дальных стран
приезжают смотреть сего чуда.
После сего определил я себя вовсе в сию науку, изыс-
кал не известные никому книги и предсказываю по оным
будущее народное благополучие и несчастие; а что слова
мои справедливы и наука мне сия довольно известна, то
сему в доказательство служит, что сильнее меня некото-
рые духи обратили меня в вола и приказали остерегать
сей очарованный остров, на котором заключили они счас-
тие нашего народа.
Сие посередине стоящее дерево,— продолжал, указы-
вая на то, которое я рубил,— заключает в себе наше бла-
гополучие, но теперь оное от него возьмется; храбростию
240
твоею и знанием моим мы сие беспрепятственно испол-
ним. Для чего ж превращен я был в то животное, из голо-
вы которого я вышел,—того прежде смерти Тризлы, не-
истовой нашей государыни, ты не уведаешь, также и при-
чины несчастия народного, и не увидишь несчастного
нашего обладателя Олана, которого и смотреть тебе не
должно до того времени, как убита будет Тризла, и ты при-
дешь пробудить его. Пойдем к сему дереву.
Итак, приблизившись к оному, приказал он сломить
мне десять веток и сплести из оных венец, которое я все
немедленно исполнил.
— Сей венок,— продолжал он, — надеть ты должен то-
гда, когда приедешь в град Хотынь с околдованного ост-
рова, подле которого мучится Тризла, и тогда увидишь,
какое страшное и чудное действие возымеют сии листы.
Потом привел он меня к мертвому буйволу и, отломив
один рог у оного, дал мне в руки и говорил опять:
— Сей рог брось ты тогда в море, когда получишь все
наставления от Тризлы, как вступить тебе на остров: то
сделается тогда из него морская раковина, в которую
должен ты сесть и ехать к берегу весьма осторожно, и
должен еще стараться, как возможно, удерживать свое
дыхание: ибо, почувствовав оное, страшная та птица в ми-
нуту проснется, о которой уведомит тебя обстоятельно
наша государыня, и обо всем, что должен ты тогда делать.
По отломлении рога поднялося тело воловье на воздух
и сделалось объято все огнем; однако стояло все на одном
месте; потом как стало потухать, то поднималось от часу
выше и скрылося наконец из глаз. Тогда кабалист преду-
предил мой вопрос и говорил мне, что сие подобие
взято было из небесных знаков и так, отдав все смертное
земле, возвратилося опять в небо.
- Ступай,— продолжал он, — ко исполнению славного
предприятия, дельфин уже тебя дожидается, он привезет
тебя прямо в устье реки Рвани, которая протекает нашим
городом, а я должен еще здесь остаться для исполнения
некоторых нужных дел.
Итак, простившись с ним, сел я на дельфина и приехал
сюда, имея при себе те вещи, которые он мне дал.
Как только перестал Кидал сказывать случившееся сие
с ним приключение, то верховный священник и другие
жрецы вошли к ним в комнату весьма с радостными ви
дами. Нутрозор, так назывался первый жрец, подошел к
241
Кидалу с великим подобострастием, какого он никогда
еще и никому не оказывал, ибо сан его запрещает уни-
жаться пред смертными, и говорил Кидалу так:
— Великий омарский владетель! Соизволением богов
выбран ты избавителем нашего народа и воскресителем
добродетельного Олана, чему получил я откровение в
прошедшую ночь. Есть некоторое место, окруженное мо-
рем, на котором мучима наша злая государыня; должно
тебе туда отправиться непременно, и она уведомит тебя,
что тебе надобно делать. В которой же стороне лежит это
место, или каменная гора, того мне не открыто; но ска-
зано, что по пришествии твоем к берегу возьмет тебя
дельфин и принесет на раменах своих к Тризле. Еще ж
повелено мне представить тебя пред истуканом великого
Перуна во время приношения жертвы, чего для просил я
ныне развратного Нахая, чтобы приказал он отворить
нам храм и принести в оном жертву, ибо храмы наши по
соизволению прогневанных богов все заключены; на что
он согласился и приказал, чтоб целый день отверста
была Перунова божница.
Кидал немедленно на сие согласился, и пошли они все
в храм великого Перуна.
Первосвященник, надевши жертвенные одежды, вышел
пред каплицу страшного сего бога и начал производить
жертвенные обряды, по окончании которых стал Нутро-
зор на колена и весь народ с ним; читал он вслух молит-
вы со слезами и тем старался подвигнуть на милость ве-
ликого Перуна, который тогда и подлинно почувствовал
об них сожаление, и сказал плачущему народу так:
СНИМАЮ ИГО С ВАС,
БЛАГОСЛОВЕН ВАМ ЧАС!
Народ, услышав сие, пал на землю и от сокрушенного
сердца благодарил милостивого бога.
Пришед из храма и поблагодарив домашних богов за
великое их снисхождение, сели потом за стол; и когда по-
дали горячее кушанье, то, открыв, Нутрозор увидел в со-
суде весьма чудное явление: между другими вареными ры-
бами в горячей воде плавала одна живая, у которой на
спине написаны были сие слова:
«Всего полезней человек».
Все пришли от того в великое удивление и не знали,
как растолковать сие приключение. Нутрозор хотел ее
вынуть, но она, выпрыгнув на стол, упала на тарелку к не-
которому жрецу. В одну минуту слова на ней пропали, и
сделалась она подобною другим рыбам.
242
Все определили, чтоб употребил ее в пищу тот жрец,
к которому попала она в сосуд. И как только раздробил
он на части, то внутри увидел сие слово: «Молчали-
вость»,— и когда показал всем, то не меньше удивилися
они, как и прежнему. Но жрец встал из-за стола и, ставши
на колена перед Нутрозором, каялся пред ним в своем
прегрешении: ибо намерен он был объявить о Кидале
Нахаю и советовать ему, чтобы тот истребил его и тем бы
пресек намерение ко избавлению Оланову и всех его
подданных.
Нутрозор, выслушав сие, ужаснулся и благодарил
милосердых богов, что они начали уже миловать хотын-
ское поколение. Он не намерен был простить жреца и
хотел послать его в заточение; но Кидал и Алим, употре-
бя неотступную свою просьбу, избавили винного от на-
казания, представляя Нутрозору, что, когда умилосерди-
лись над ними боги, тогда уже никакие происки смерт-
ных вредить им не могут.
По окончании стола начали советовать все о похваль-
ном намерении Кидаловом, и всякий старался наполнить
его мужеством. Нутрозор уверял его поминутно о покро-
вительстве всесильных богов и говорил, что, конечно,
предприятие его без награждения не останется.
— Хотя мы и не знаем, где находится теперь Плакета,
но когда обещали тебе ее боги, то, конечно, не может
быть сие лживо, и я не думаю, чтобы ты, будучи столь
просвещен и добродетелен, отважился сомневаться в сло-
вах великого Перуна, которые всегда бывают неподвиж-
нее гор каменных, и когда один раз сказаны, то не долж-
но уже ожидать повторения.
Кидал не только не хотел когда-нибудь оставить свое
предприятие, но по всякий час наполнялся большим к то-
му желанием, и думал всякую минуту отправиться на ка-
менную гору к Тризле, и для того говорил Нутрозору, что
он идет сей час ко исполнению божеского определения
и своего намерения. На что говорил ему первосвящен-
ник так:
— Похвально твое усердие и добродетель ко избав-
лению народному; но время еще не приспело, в которое
должен ты показать храбрость свою и неслыханную еще
доселе отважность. В откровении мне сказано было
богами и сие: в некоторую ночь затмится луна, и сделает-
ся на нашем горизонте такая тьма, о которой еще от нача-
ла света не слышно было. Тогда придет великий страх на
всех лунатиков, и они, оставив все свои стражи, скроются
243
в домах. Тогда должно мне принести домашнюю жертву и
с домашними богами проводить тебя на берег и там всю
ночь умолять богов о благополучном успехе твоего ору-
жия.
Итак, должен ты ожидать сего времени и не прежде
производить предприятие твое в действо; а в ожидании
сего времени можешь ты уведомиться об обстоятельствах
нашего владения, рассмотреть местоположение: ибо сие
тебе непременно надобно знать для того, что, совокупив-
шись с Плакетою, будешь ты города сего защититель;
а чтоб веселее осматривать тебе оные, то бери с собою
друга твоего чужестранца, о котором мы еще никакого
известия не имеем и не знаем его имени, кое он от нас
утаивает, и какая тому причина, мы и того не ведаем;
но известно только, что он имеет в себе беспримерную
добродетель.
Таким образом, оставил Кидал до определенного вре-
мени свое предприятие и вознамерился по совету Нутро-
зорову осмотреть город, все места, кои достойны были
примечания, гавань и берег. В некоторый день пригласил
он с собою Алима, и пошли они в рощу, которая стояла
на самом устье реки Рвани; пришед туда, сели на берегу
морском. Алим, вздохнув весьма прискорбно, начал го-
ворить Кидалу:
— Я не сомневаюсь, чтобы ты не простил мою неучти-
вость, что, находясь с тобою довольное уже время, не
уведомил тебя, кто я таков: ибо имею я причину утаивать
мое поколение и имя от сего народа до избавления его от
рабства. Я владетель Млакона и Ния, двух островов, тебе,
думаю, известных, сын несчастного Олана и Тризлы.
— Что ты говоришь! — вскричал тогда Кидал. — Ми-
лосердые боги, — продолжал он, — так вы делаете меня
больше счастливым: я буду иметь в Алиме друга и сродни-
ка; и обязуете меня, чтоб я служил Хотыни еще с боль-
шим усердием.
По сих словах облобызали они друг друга, и Алим
продолжал говорить ему так:
— Ты выбран богами избавителем несчастному отцу
моему и всем его подданным; определение богов, чтоб
отец мой царствовал на своем престоле, а мать бы моя,
избавяся от муки, скончалась, каким образом, того тебе,
как сказывал ты, неизвестно; итак, прошу тебя для друж-
бы твоей ко мне как можно уменьшай против нее твою
свирепость, ежели соизволением богов будешь ты оную
чувствовать к моей матери и ежели должна она умерщвле-
244
на быть твоими руками; и если возможно будет миновать
тебе сие определение, оставь ее жить на свете, то только
избавленную от сего мучения, которое она теперь пре-
терпевает.
— Возлюбленный мой друг, — отвечал ему Кидал,—
не воображай себе, чтобы я подумал когда-нибудь о таком
свирепстве, и ежели боги определят меня отнять у нее
жизнь, то я лучше сделаюсь воле их преслушен и претерп-
лю какое-нибудь за сие наказание, нежели учиню такое
варварство. Будь уверен, что употреблю к тому все мои
силы, чтобы радость отца твоего и твоя была совершенна;
боги определяют меня избавителем, а не варваром, и ду-
маю, что милосердие их избавит меня от противного до-
бродетели моего поступка.
Потом просил его Алим, чтобы он не объявил о нем
жрецам и также никому, уверяя, что время само покажет
его народу и сердечное чувствование Оланово представит
ему потерянного сына, который и сам весьма долгое
время не знал своего отца и не имел об оном никакого
известия.
В сих разговорах увидели они два корабля, плывущие
из моря к их городу; по снаряду оных не могли они узнать,
какого владения были сии суда; оные впущены были пря-
мо в гавань. Кидал и Алим поспешили в оную, чтобы уви-
деть, кто приехал в их город; и как только пришли они
к кораблям, то вышел из оных, как казался по виду, госу-
дарь, окруженный множеством господ; платье на них бы-
ло весьма чудное и не походило ни на какое, которое
носят разные народы обыкновенно, и у всех закрыты бы-
ли лица черным флером, и так пошли они во дворец, чему
Алим и Кидал весьма много дивились. Но удивились они
тогда больше, когда увидели на носу одного корабля по-
ставленную человеческую голову и прочитали написан-
ные над оною сии слова:
«Голова Ранлия, омарского вельможи».
Владетель того города, прочитав оное, затрепетал и не
знал, что должно было ему думать о таком приключении;
не меньше его удивился и Алим: ибо он слышал от Кида-
ла, что сей добродетельный муж был его опекуном и убит
неистовым тираном, Азатовым сыном. Таким образом,
чтоб не было примечено сие их смущение, пошли они
немедленно домой и вознамерились наутрие разведать эту
тайну, ибо разрывала оная Кидалово сердце и приводила
в великое беспокойство и Алима.
245
Судьба Оланова назначила в сей день начало своего ми-
лосердия. По закате солнечном взошла на хотынское небо
луна; окружена она была лучами и казалась светлою больше
обыкновенного, но в третьем часу ночи начала меркнуть
и в скором времени покрылась вся темнотою; потом охла-
дел весь воздух, и такая разлилася мгла по земле, что лю-
ди не могли ничего видеть. Лунатики почли сие божеским
гневом и думали, что прогневался на них месяц; напол-
нилися все великим страхом и заперлись в домах своих
отовсюду. Всякий рыдал из них неутешно, ожидал послед-
него конца непременно и не дерзал уже умилостивлять
прогневанную луну.
Нутрозор, видя, что время приспело ко избавлению
народному, позвал к себе Кидала и, орошая его своими
слезами, говорил:
— Возлюбленное чадо, прошу о тебе милосердых бо-
гов, чтоб оные укрепили тебя к сему претрудному подви-
гу и чтобы всесильная их рука пребывала всегда над
тобою.
Алим и все жрецы тогда плакали, подобно как будто
бы отпускали на смерть Кидала; но сие предприятие
страшнее было и оной. Потом великий священноначаль-
ник, возжегши домашнюю жертву, стал на колена и,
облившись горькими слезами, просил с великим сокруше-
нием богов покрыть щедротою своею еще в цветущих
летах храброго Кидала; потом возложил на него освящен-
ную гривну, о которой получил приказание от богов и
коя снята была с Олана для сего предприятия. По утуше-
нии сей жертвы простился он с омарским обладателем и
приказал учинить то же всем. Все оплакивали тогда Ки-
дала, но он наполнился мужеством и ни о чем больше не
думал, как о храбрости, весьма потребной в сем случае.
Итак, взявши пламенники и несколько кумиров, пошли
они на берег спокойного тогда моря. Жрец и все бывшие
тут люди учинили вторичное моление и готовы уже были
расстаться с Кидалом. Вдруг из глубины морской выныр-
нул великий дельфин и, посадя Кидала к себе на спину,
пустился в пространное море. В одну минуту луна освети-
лась солнцем, и сделалась ночь весьма светлою. Люди,
увидев толикое чудо, возблагодарили богов от радостных
сердец и остались вместе с великим первосвященником
умилостивлять богов и просить счастливого успеха Кида-
лу во всем том, что будет он предприять ко избавле-
нию их.
246
Багряная заря на востоке отворила свой храм, устлан-
ный и испещренный розами, и, севши в алую колесницу,
возвышалась на хотынское небо; тусклые облака, изъяв-
ляющие всегдашнее несчастие, как будто бы стыдяся ее
вида и претворившись в прах, падали в непроходимые
леса и горы. Отлетающие до сего времени зефиры воз-
вращалися в поля на нивы и в долины; речные нимфы,
которые оставили совсем чистые струи реки Рвани, в то
время приходили омывать лица свои на берегах хотын-
ских. С высоких гор пастухи и пастушки сходили в до-
лины и усыпали дороги цветами, начали петь и играть
песни, и казалось, что будто встречали они некакий
праздник, — словом, везде разливалось непонятное весе-
лие, и всякий хотынец предчувствовал радость. В велико-
лепных стенах города обновлялся воздух, и всякая стихия
принимала другой образ.
Море не колебалось, и следовала одна только тонкая
струя за дельфином, на котором путешествовал по водам
Кидал. Нереиды и тритоны, проводив на небо солнце,
встречалися с Кидалом и изъявляли ему радость свою и
восхищение. Некоторые морские чудовища, не видав еще
никогда едущего по водам человека, дивились такому по-
зорищу и, окружая его со всех сторон, провожали с радо-
стию и старались угнетать камни и пучины, могущие вре-
дить или по крайней мере устрашить путешественника.
Усердие их простиралося весьма далеко: они подбегали
часто к дельфину и старалися подавать помощь ему в
плавании. Кидал, смотря на их усердие, весьма много весе-
лился и почти не чувствительно достиг до той горы,
на которой находилась Тризла.
Жалкое сие позорище привело его в великое сожале-
ние: птицы в то время терзали ее груди, отчего грудь ее
вся была покрыта кровью и платье орошено было ею же
довольно. Дельфин, устремясь весьма сильно, преодолел
сердитые пучины и почти весь выдался из воды на камень,
и, тут спустив с себя Кидала, возвратился в бездну мор-
скую.
Омарский владелец приближился к Алимовой матери
и почти со слезами смотрел на ее мучение; однако не
дерзнул вооружиться против хищных птиц: ибо знал он,
что сие ему невозможно. По отлетении свирепых воронов
и по утолении совсем ее болезни говорил ей Кидал:
— Государыня моя, сколько ты несчастлива на этом
свете, и мне кажется, что и ад не производил еще ни-
когда такого мучения, которое ты теперь претерпеваешь.
247
Когда несносно мне смотреть на оное, то как уже возмо-
жешь ты сносить толикое страдание.
— Незнакомый, — говорила ему супруга Оланова,— не
умножай моей горести напоминанием о моем несчастии,
которому подобного не было еще на свете; но скажи мне,
каким случаем принесен ты на сию гору и какое имел к
тому намерение?
— Государыня моя, — отвечал ей Кидал,— несчастие
вашего дома, народа и города были причиною тому, что
сжалившиеся над вами боги избрали меня избавителем
вашего племени; многими от оных прорицаниями послан
я на сие место исполнить совсем незнаемое мною дело,
о котором приказано мне просить от тебя уведомления: в
оном состоит и твое избавление, то я не сомневаюсь, чтоб
ты. мне того не открыла.
Тризла, услышав сие, весьма много обрадовалась и
уведомила его теми же словами, которые она употребляла
с Аскалоном.
— Ступай,— продолжала она потом,— ко избавлению
несчастного народа; ступай и возвратись со славою отто-
ле: сие предприятие выше всех человеческих дел; слава
твоя не умолкнет вовеки, ежели исполнишь сие до конца,
народ наш возвысит имя твое до небес и почтет выше от-
ца несчастных; будь тверд и не страшись погибели нима-
ло, восходи выше смертных и уподобься всесильным
богам.
Кидал, обнадежив ее, что будет всеми силами ста-
раться наполнять себя храбростию поминутно, и, простив-
шись с нею, бросил в море рог, данный ему от кабалиста.
Внезапно вокруг горы пучины почернели, седые валы на-
чали ударять вершинами в камень, смесили влагу и пе-
сок, с кипящих их верхов орошал великий дождь Клаиго-
ва сына, густая пена расстилалася по водам, и шум от
оной от часу умножался. Наконец вырвалась со дна весь-
ма страшная струя, и казалось, что прервет предел между
воздухом и морем; потом выступила на поверхность вод
раковинная колесница, в которую впряжены были два
морские и весьма свирепые чудовища: оные дышали ды-
мом, черною водою и седою пеною, чешуя на них была
светлая и казалась подобно медным щитам... Яряся, поры-
вали они колесницу, которая без всякой тяжести поскаки-
вала по волнам, подобно той, в которую весьма безрассуд-
но садился Фаетонт, не слушая своего родителя и не умея
править ефирных и огнедышащих коней.
Омарский владетель не для приобретения тщеславия,
248
но желая исполнить волю богов, прияв от судьбины вож-
жи, кои вложены были в пенющиеся челюсти сердитых
животных, вскочил поспешно на колесницу и, не желая
безрассудно подниматься выше облаков, пустился между
волнами.
Чудовища, почувствовав в колеснице правителя, пуще
освирепели; глаза их сверкали тогда наподобие раскален-
ных углей и из страшных челюстей метали влагу и пла-
мень; ударили они извитыми хвостами по водам и броси-
лись весьма поспешно раздирать волны, которые сколь
были ни свирепы, однако уступали стремлению колесницы.
В скором времени приближился Кидал ко очарованно-
му острову, и как только стал подъезжать к оному, то
сильные вихри устремилися на запад, на восток, на север
и на юг, рвали волны в части и мутили воздух; дождю на-
встречу дождь, волна навстречу волне со всех сторон
летели; ужасный шум помутил весь понт, и ничего не вид-
но было, кроме слиянных с морем небес.
В таких опасных случаях сердце человеческое не бы-
вает без трепета. Кидал, находяся посередине сей вели-
кой напасти, возводил глаза на небо и просил милосердо-
го Перуна, чтобы он ниспослал ему помощь в таком сви-
репом волнении двух стихий. Без сомнения, отец богов не
отвращал тогда очей своих от сего ироя и нарочно воз-
двиг сию бурю, чтобы та осторожная птица в сем страш-
ном реве волн и ветров не почувствовала приближения
Кидалова к берегу, который, скочив с колесницы на
остров весьма осторожно, удерживал дыхание и проди-
рался между кустов и каменьев с великою тишиною; на-
конец увидел он то страшное чудовище, от которого за-
трепетал больше, нежели от волнения морского.
Птица сия спала тогда на высоком пригорке; малая
ее голова лежала на камне и находилась всегда в движе-
нии. Сложение ее подобно было птице, но ноги были
коневьи, вместо копыт имела львиные когти, вместо хвоста
виден был рыбий плюс; а тело прикрыто волосами, вы-
ключая крыльев, которые одни только состояли из перьев
черного и кровавого цвета; ростом же была она втрое
больше человека. Дыхание ее слышно было издалека, и,
несмотря на узкое прохождение горла, испускала она
весьма страшный рев, так что казалось, будто бы от того
колебался пригорок.
Кидал, смотря на нее, стоял долго неподвижен и ду-
мал, что сей ему трудности преодолеть никоим образом
невозможно. Пригорок был весьма крут и почти весь
249
объят телом страшного сего чудовища, так что никоим
образом подступить было к ней невозможно. Ожидать,
чтобы она проснулась, предстояла ему погибель, прибли-
житься к ней — сделается то же.
Итак, омариянец наполнялся мужеством и предприял
не страшиться смерти. Удерживая дыхание, пошел к той
стороне, на которую лежала ее голова: чувствовал он то-
гда, что море сильнее колебалось, и великие волны, уда-
ряя в берег, производили весьма сильный шум, так что
движения его совсем было не слышно. Кидал утвердился
на некотором бугорке, который выдался несколько из
большого пригорка, достиг до камня и ухватился руками
весьма крепко за ее голову.
В самое это мгновение ока вздрогнула спящая птица
столь сильно, что остров весь поколебался, и тот приго-
рок, на котором она лежала, казалось, что двигнулся с
места. Кидал, исполненный трепета и страха, едва не
опустил из рук головы ее вместе со своею жизнью.
Буря утихла, ветры усмирели, море не волновалось,
и сердитые пучины перестали пожирать в себя воздух и
воду; солнце разогнало страшную тучу и торжественным
лицом смотрело на позорище, учиненное молодым и
отважным ироем, который тогда превосходил победою
своею завоевателя всей вселенной.
Объятое руками Кидаловыми чудо вопило ужасным
голосом, и когда отпустил его омарский владетель, то,
двигнувшись с пригорка, пошла сия птица по берегу ост-
рова весьма тихими стопами, и казалось, как будто шата-
лась из стороны в сторону; катящиеся из глаз ее весьма
обильно слезы падали на траву, которая в одну минуту
от оных блекла и совсем исчезала. Много раз порывалася
она к одному месту, но видя, что Кидал всюду за нею
следует, отходила от оного и орошала слезами все свое
обитание, и столь жалобно стонала, что Клаигов сын при-
шел об ней в сожаление.
Чудовище, чувствуя свою погибель и зная, может быть,
что конец жизни его приближается, следовало к своему
яйцу и начало пробивать его носом. Кидал, сожалея весь-
ма много об нем, не хотел препятствовать ему в сем
труде, а взяв несколько с яйца на перст свой смирны, по-
шел и помазал коренья двух дерев, стоящих друг подле
друга. Как только он сие учинил, то сильнее, нежели
громовое поражение, ударило в коренья помазанных де-
рев, и оные с превеликим треском оставили свои места и
пожали других, подле них стоящих.
250
В сие отверстие вступил Кидал и едва перенес толь-
ко за оные ногу, то увидел с великим стремлением бегу-
щего к себе великого и страшного змия. Сретающая его
погибель вселила в него великое проворство и бодрость:
он весьма поспешно озрелся на все стороны и как увидел
шлем и булаву, то бросился к оным и, ухватив их, изгото-
вился к сражению. И как приближился к нему змий, то из
челюстей его стремящееся пламя и дым объяли Кидала и
лишили совсем зрения, и он совсем не видал, каким об-
разом поражать ему неприятеля.
Наконец, как получил некоторую способность, то од-
ним замахом лишил змия трех голов, от чего умалилась
ярость его и пожигающее Кидала пламя. Отважности его
в сем случае страх не препятствовал, и он чем больше
вступал в сражение, тем больше показывал свое мужество.
Когда осталася одна голова на сем чудовище, то ни самый
сильный град, ни беспрерывно льющийся дождь не имели
в себе столько влажности, какую пропасть вод изрыгал
тогда змий на Кидала. Сие несчастие беспокоило его
больше, нежели прежнее; однако в последний раз столь
сильно ударил его в голову, что оная потеряла совсем
свое подобие, и свирепый змий, поваляся на землю, начал
весьма сильно об оную ударяться, так что тряслись от то-
го окрестные места и поднималась пыль столбом ко об-
лакам.
Кидал, ударив его поперек булавою, лишил совсем дви-
жения и дыхания. Потом распорол ему чрево и как
только выпустил на землю ядовитую его желчь, то в одну
минуту загорелися все вещи и сама земля обнялася пла-
менем.
Пожар восходил до небес, и лютости огня описать
никоим образом не можно. Видимый Кидалом горизонт
весь побагровел от пламени, и казалось, что воздушные
огни, совокупяся с ним, намерены зажечь всю вселенную,
по примеру безрассудного солнцева сына. Омарский
владетель, увидев, что вся земля обнялася пламенем, выбе-
жал весьма поспешно на берег острова, и там, нашед
птицу, которая оплакивала свою кончину, взял ее за голо-
ву и держал во все то время, пока огонь летал по острову.
В скором времени занялись и те деревья, которые ок-
ружали остров: они горели весьма сильно, однако не сго-
рали. По утолении пламени сделались голубыми и поте-
ряли совсем зеленый природный их цвет. Когда утих вез-
де огонь, тогда восстали умеренные ветры, которые раз-
несли смрад, дым и пепел, очистили остров и сделали зем-
251
лю подобною снегу белизною. По отлетении сих насле-
довали их место тихие и теплые зефиры: оные на пре-
лестных крылах разносили благоухание по всем местам,
которые принесли они из хранилища сокровищей при-
роды.
Похвально преодолеть равного себе силою неприяте-
ля; но стократ славнее победить превосходящего могу-
ществом злодея. Сим человек ищет имени своему бес-
смертию и гласящей во всех концах вселенной славе,
которая вовеки умолкнуть не может; величается победи-
тель и нередко сам себя считает выше всего смертного
племени! Но что еще сего похвальнее, похвальнее то, как
человек преодолевает самого себя, покоряет пристрастия
свои разуму, которые страшнее нам всякого неприятеля.
Кидал не только в сие время, но и всегда следовал сей
похвальной добродетели. Он не желал величаться побе-
дою над двумя невоображаемыми и страшными чудови-
щами, но сердечно сожалел о их погибели. Оставив сию
птицу, глядел он на нее почти слезящими глазами и боял-
ся, чтобы в отчаянии не убила она себя о камень. За
сию его добродетель сами боги вспомоществовали ему
в сем страшном намерении: око их над ним надзирало и
рука покрывала от напастей: ибо никакое доброе дело
без награждения от них не остается, и хотя видимо или
невидимо, однако платят всегда за наши добродетели.
Когда сей храбрый воин вступил в середину острова,
то открылся пред ним театр, превосходящий все те мес-
та, которые деланы на украшение природы человеческими
руками. Почему он узнал, что суетно трудится человек
превзойти искусством своим природу; хотя оная не так
поспешно трудится в создании удивительных вещей, но
по окончании оных определяет им вечность и дает бес-
смертия образ; а произведенное человеческими руками
есть тлен и пепел: первое съедает древность, а другое раз-
носят ветры.
По середине круглой той ограды сделано было не
весьма возвышенное место из самой чистой и белой сло-
новой кости. Края ступеней обведены были светлым ме-
таллом, который блистал от солнца. На оном стояло зда-
ние, подобное божескому храму, сделанное все из голу-
бых каменьев, которые от солнечных лучей блистали и
как будто переходили с места на место. Крышка на оном
находилась во всегдашнем движении и вся опущена была
на игру ветров, по чему догадываться надобно, что сдела-
на она была из легкой материи. Наружность стен украша-
252
лася некоторыми изображениями животных, но только
таких, которых еще не видно было в природе, о которых
и хины не имели еще сведения, хотя оные и стараются
выдумывать сверхъестественные вещи. Сапфирные ворота
совсем подобны были тем, которые делал Вулкан в Солн-
цев храм: к оным от земли посланы были по лестнице
золотые ковры, превосходящие красотою тех, которыми
одевали индийцы тех слонов, на коих долженствовал
ехать их обладатель, а скифы одевали царских коней.
На первой ступени лежали два великие леопарда.
Оные как скоро увидели Кидала, то бросились к нему
весьма поспешно; валялись пред ним на земле, обнимали
его своими большими хвостами, ластились около его ног
и мешали ему идти, к которым он не только что не при-
касался, но и не глядел на них ласково; а как скоро
вступил на первую ступень лестницы, то оба они, уткнув-
ши рыла под оную, ужасным образом заревели, так что
казалось, будто бы и земля вместе с ними застонала.
В скором времени появилось у дверей невоображаемое
чудо. Выдуманная восточными народами химера не только
что сему не подобна, но ниже одной ноги составить сего
не могла: подобия оно никакого не имело и казалось ни
круглым, ни квадратным, ни продолговатым; на теле его
изображена была смешная пестрота: перья, волосы, ще-
тина, чешуя и иглы составляли прикрытие сего безобра-
зия, и казалось, все оное чудо составлено из голов, или
все оные вделаны были в его тело; отовсюду светилися
глаза и малые и большие, везде видны были челюсти и
зубы, куда ни посмотри, везде уши, птичьи носы и рыб-
ные перья.
Омариянец, увидев его, остановился. Удивление рас-
сеивало его разум, и он подумал, что есть такие на свете
твари, что ежели взглянет на них человек, то непремен-
но должен будет лишиться жизни, и что в природе нам
весьма многое неизвестно.
Как скоро отверзло прелестные двери сие премерз-
кое чудо, то все находящиеся в нем головы испустили го-
лоса. Сие весьма дикое согласие, поразившее слух Кида-
лов, привело к великому страху, и он затем опасался
вступить в то здание и думал, что, конечно, проснется
от того спящая незнакомая ему девица; и так, находясь в
великом страхе, ожидал он успокоения сих животных.
Наконец, когда умолк сей естественный и несоглас-
ный орган, вступил Кидал в сапфирные двери и вошел,
как казалося ему, в Солнцев храм или в то здание, в ко-
253
тором обильная природа сохраняет все свои сокровища;
стены и потолок в сей зале представлялися сделанными
из разноцветной ртути, которая переливалась всякую ми-
нуту. Преломление солнечных лучей, которые проходили
в сие здание, блистание каменьев и разных металлов,
разные цветы и удивительная работа, драгоценные ста-
туи и неоценимые мозаичные картины, удивительные ча-
сы и невоображаемые столовые украшения разделили
разум молодого ироя, и он не знал, как наименовать сие
место, и думал, что восхищен во обитании богов.
Подле той стены, которая была к востоку, стояла кро-
вать, сделанная искусною рукою из белой слоновой кос-
ти; вместо столбов у оной сделаны были нагие женские
статуи, которые держали подобранные занавесы; вверху в
средине сих забралов виден был Морфей, находящийся
в самом крепком и приятном сне, осыпанный маком, раз-
ломленными маковицами и сих же цветов ветками. Они
составлены были из живой материи и всякое мгновение
ока шевелились, чем представляли сонные привидения.
На самом верху сего удивительного ложа стоял павлин
с распущенным хвостом, который сделан был из каменьев,
однако находился в движении, отчего блистал наподобие
ярких звезд; вместо подножиев видны были львы из такой
же кости; тонкая простыня покрывала их всех, и видны
были одни только головы; сверх простыни находилось
покрывало, плетенное из самого тонкого шелку, и каза-
лось больше воздухом, нежели другою вещью.
Все видимые Кидалом прелести не столько имели вы-
сокую цену; но когда увидел он лежащую на сей кровати
девицу, тогда вышел совсем из своего понятия и не согла-
шался верить, что видит он все сие наяву, а думал, что
представляется ему все сие видение во сне. Но рассудив
опять, что сон представляет нам то, что можем мы вооб-
разить и видеть в природе, а сверхъестественного пред-
ставить он не может, пришел в пущее помешательство.
Наконец, перемогая свое удивление, начал он осмат-
ривать сию небесную богиню. Тело ее превосходило вся-
кую красоту смертную как белизною, так и розовым ру-
мянцем, который играл в щеках и на губах ее беспре-
станно, и столь она была нежна, что никак оного вооб-
разить не можно. Платье на ней было из самого тонкого
и белого флеру, смешанного с розовым цветом, сквозь ко-
торого все члены беспрепятственно рассматривать было
можно. Прелестные груди подымалися вместе с нежными
ее вздохами и изъявляли тем благосклонность сей богини
254
к мужескому поколению. Приманчивые уста, находясь
временем в движении, изображали приятные поцелуи и
всегдашнее желание облобызать милого человека. Побе-
доносные глаза хотя и закрыты были приятным и покой-
ным сном, но любовная их сила проницала и сквозь
соединенные ресницы; затворенные ее уста не произно-
сили тогда голоса, но если бы сия небесная сирена про-
молвила хотя одно слово Кидалу, то действительно бро-
сил бы он свое предприятие и пожелал бы лучше поги-
бели, нежели славы, только бы насладиться прелестями
сей прекрасной богини, которой все приятности должны
были покориться, и признать ее своею богинею. Не пре-
лестное то здание украшало ее собою, но сия бессмерт-
ная ироиня способна была украсить собою всю вселен-
ную.
В каком положении находились другие члены, о том
ведает тот, который определил себя к сему предприятию.
В сем случае узнал он свою слабость и для того часто
отвращал глаза свои и искал другого предмета, который
бы усыпил волнение его крови; но глаза его прикованы
были к спящей красавице, мысли — к ее прелестям, серд-
це — к благосклонности, а желание — к естественному ус-
лаждению. Правда, что он превозмогал себя по примеру
великого ироя; но когда обращался к ней для исполнения
божеского повеления, то тогда ослабевал больше, нежели
пораженная женщина жестокою страстию.
Весьма долго боролся он с природою и с любовию и
не мог исполнить похвального своего намерения. Наконец
увидел, что он совсем к тому не способен; и так отчаяв-
шись жестоко, вышел вон из сего бедственного для него
здания и пошел на берег острова. Тут сидя, рассуждал
он сам с собою, сколь бедственна и вредоносна для нас в
иных случаях красота женская, сколь пагубна необуздан-
ная любовная страсть наша к оным: оною помрачается
наш разум, погибает нередко честь, затмеваются великие
и похвальные победы, гибнет наше здравие от всегдашне-
го сокрушения; и сия сильная в нас страсть съедает леты
наши и век.
Какое ж нашел он к тому средство, думая весьма дол-
го? Когда обходишься с прекрасною порочною или не
принадлежащею тебе женщиною, оставь глаза свои дома,
а с нею употребляй одни только уста. Итак, предприял
Кидал закрыть очи и приступить к намерению своему
без зрения; но в том он глазам своим не поверил и, при-
шед ко дверям, закрыл их полотном, обвязав свою голо-
255
ву. По приметам весьма тихо и приближился он к той
постеле, на которой лежало его препятствие и пагуба;
весьма в скором времени ощупал ее руку и без всякого
труда снял с перста ее перстень, не касаяся к шару и не
разбудив прелестной той богини. Вот в чем состояла тай-
на! И если бы Кидал приступил с открытыми глазами ко
своему намерению, тогда бы он погиб; и можно ль было
ему снять перстень, не касаясь к шару, который лежал на
том персте так, как и на других, не разбудить девицы и не
почувствовать к ней любви, от чего находилось сердце его
в великом движении и трепетали все члены. Потребна тут
была сия догадка: ибо чем труднее дело, тем острее быва-
ет наш разум.
Омариянец, открыв свои глаза, торжествовал над сею
победою и, любуясь на свое завоевание, надел его на ру-
ку, и, пожелав красавице покойно наслаждаться сном,
следовал туда, куда ему должно было: ибо описание
всего своего предприятия имел при себе. Перстень на-
дел он на левую руку и положил ее под пояс, на котором
висела его сабля, чтоб, забывшись, не прикоснуться им к
чему-нибудь из сего здания.
Как скоро растворил он двери в другой покой, то уви-
дел весьма чудное изображение в оном: тьма человече-
ских голов или более имели открытые рты и зевали друг
друга чаще; всякая голова, зевая, произносила голос к
тому приличный и старалась зевать больше других. Кидал
употребил все свои силы, как возможно пробежать оную
скорее, и как только вбежал в другой покой, то нашел
несравненно большую для себя трудность: тут тишина,
спокойствие, тягость, ослабление членов, великое изумле-
ние, сильная дремота, тяжкий и неодолимый сон обитали
неисходно; почувствовал он, что члены его слабеют, ра-
зум теряет стройное течение, мысли предаются затмению
и глаза закрываются,— одним словом, должен он был
пасть на землю. Ободряся вдруг, бросился чрез покой,
и хотя мешали ему повсюду спящие люди, однако достиг
до своего желания; вышед из него, хлопнул он дверью
столь сильно, что потряслось от того все здание: ибо он
знал, что в то время не было уже никакой для него опас-
ности.
В сем последнем покое увидел он кровать с черными
занавесами, с белою бахромою, с такими же шнурами и
кистями. Наверху оной сидела большая сова и около нее
спали Алкионы. Посредине комнаты, на черном каменном
подножии, стояло крылатое время: в одной руке держало
256
оно косу, а в другой песошные часы. В ногах его лежали
младенцы, изготовленные ему в пищу, которых оно
обыкновенно пожирает.
В переднем углу стояла каменная пирамида, на ней
поставлен был чудный истукан, в ногах которого лежал
череп человеческой головы и две истомленные кости. По
сторону его стояли песошные часы, а по другую пере-
ломившаяся свеча, которая казалась теперь только потух-
лою, и еще дым происходил от светильны. Пониже сего
спал купидон, облокотяся на свою руку; окладен был он
маковыми цветами и казался обрызган весь оным же
соком.
На стенах сего здания изображены были годы, четыре
оных времена, месяцы, дни и часы, которые все были с
крыльями, и казалось, что летели весьма поспешно.
В головах кровати стояла статуя, изображающая чело-
веческую участь. Она держала в руках своих закрытую
книгу и хотела ее раскрыть, чтоб показать человеку, что
с ним впредь приключиться может. В сие время сама при-
рода старалась успокоить обремененного трудами молодо-
го ироя, который, надев шлем свой на сию статую, лег на
постелю во всем прочем вооружении и в одну минуту
заснул.
НАЧАЛО СНА КИДАЛОВА
Бог сна по приказанию Перунову сошел тогда на зем-
лю с той горы, которая именуется престолом богов и
на которой обитает всегдашняя тишина и спокойствие;
преселившись на тот остров, приближился к Кидалу, по-
крыл его мечтаниями и, положив на голову его руку,
представил ему сие видение, по повелению отца богов
и всесильной судьбины.
Подле морского берега лежала высокая и крутая гора,
о которую разбивались морские волны; а еще с трех сто-
рон окружала ее высокая и дремучая роща. При захожде-
нии солнечном сидел Кидал на вершине оной и смотрел в
пространное море, как пресветлый оживотворятель дышу-
щих и цветущих душ и око всех планет с предивной вы-
соты опускался в объятия морской богини. Море и небеса
тогда краснели, когда сложил он с себя блестящий венец
9 Старинные диковинка т 3 кн 2 ^57
и облобызал прекрасную богиню, лежавшую покойно на
волнах. Тритоны, нереиды и сирены, лишившиеся велико-
го зною, погружали себя в волнах и пели дела сего вели-
кого светила.
В самое это время увидел Кидал подлетающую к себе
большую птицу, которая прямо стремилась на ту гору.
Клаигов сын, усмотрев ее силу и великость, спустился
несколько ниже той горы, чтоб не быть повреждену от
сего чудовища. Страшная сия птица именовалася Роком.
Прилетев, села на вершину горы и почти всю ее покрыла
собою; потом говорила человеческим голосом Кидалу:
— Многих смертных счастливее человек! Судьба велела
мне отдать тебе залог несчастного города Хотыня, кото-
рый по всевидящему ее смотрению наказывай был до се-
го времени; взойди ко мне на спину и, утвердившися на
оной, возведи глаза на небо и нимало не страшись твоей
участи: ибо вы, смертные, ни для себя, ни для другого
нималого счастия и несчастия предвидеть не можете.
Всего более опасайся усумниться во власти того, который
имеет больше твоих силы и которому открыты некото-
рые таинства природы, совсем тебе несведомые, ниже
всему смертному племени. Это я говорю тебе о себе, и
если ты не знаешь, как меня именуют, то я скажу тебе,
что называюся Роком и имею такую ж власть над людьми,
какую имеют боги; не изъясняясь еще далее, ступай! —
примолвил он.
Кидал, услышав его слова, хотел беспрепятственно
повиноваться; восшед к нему на спину, утвердился между
крыл и по повелению его возвел глаза на небо. И так
поднялся сей страшный бегемот на воздух и, разделяя
оный, поднимался в небеса.
В скором времени почувствовал Кидал, что охладел
воздух и сделался столь тонок, что едва мог он питать-
ся; наконец, унялось его дыхание, и что было удиви-
тельно, то он и без оного мог препроводить свою жизнь.
Потом обратил глаза свои на Землю, которая начинала
уже казаться светлою, но только темнее, нежели Луна;
высокие и крутые горы казалися ему такою малою вещию,
которую и вблизи едва рассмотреть можно; а наконец и
вся великая твердь показалася ему шаром, не больше тех,
которые мы видим на тверди небесной.
Рок возвышался весьма поспешно, и чувствовал Кидал,
что он весьма сильно боролся с вихрями; потом переме-
нился опять воздух и сделался столь же густ, как и в
земной атмосфере. Изумленный Клаигов сын, обратив
258
глаза свои к новоявленной тверди, чувствовал, что ожив-
ляется он нечем новым и совсем ему непонятным. Кровь
его пришла в особливое движение, и сердце трепетало от
радости. Он видел пред собою весьма обширную твердь,
подобно как земную; горы и леса, пустыни, пропасти и
воды одевали лицо ее и служили наместо ризы, и чем
ближе подвигался Рок к оной, тем большее благоухание
поражало Кидалово обоняние. Наконец сел он на неко-
торую весьма возвышенную гору и приказал сойти с себя
Кидалу; потом сказал ему, что при первом солнечном вос-
хождении увидится с ним, и полетел от тверди сей неиз-
вестно куда.
Кидал, оставшися тут, трепетал от радости и не знал,
на какой предмет устремить свои очи. Все казалось для
него прелестно; и что он ни видел, все было удивительно,
все ново и все еще им никогда не видимо. Все играло
в его глазах, и все старалося приводить его пред другим
в большее удивление. Одним словом, весь сей новый свет
казался ему далеко превосходящим и самые блаженные
поля Елисейские.
Во-первых, обратил он глаза свои в некоторую долину,
которая простиралась от подола сей горы весьма далеко.
Увеселяли взор его различные цветы, рассеянные по доли-
не, разного цвета и разной величины птицы, биющие
беспрестанно ключи и протекающие излучинами чистые
источники от оных. Удивляли его разум стоящие по всей
долине каменные столы, на которых видны были большие
хрустальные банки и также различные книги.
На другой стороне протекала река, окруженная ле-
сом; листья же на древах совсем были отменить! от наших
и казались различного цвета; как деревья, так и воды по-
крыты были все птицами, которые, осязаяся крыльями,
играя между собою и ныряя в водах, изображали тем, что
оная твердь во всем изобиловала.
В третьей стороне увидел Кидал чистое поле и весьма
обширное, покрытое все различного рода скотом; и что
его всего больше удивило, так то: свирепые звери, ядови-
тые гадины, хищные птицы соединены все были вместе и
друг друга нимало не вредили; валяясь по холмам, утуч-
нялися влажною травою и оживотворялися солнечными
лучами.
Когда Кидал возвел взор свой в особливую сторону,
увидел тамо город; но в оном не видно было ни крепости,
ни окружающих его стен; также не видно было ни одного
здания, которое бы составляло два или три покоя, но
259
везде виделся один; но только чистота, изрядный оных
вид и весьма простое украшение превосходили всякое
великолепное здание.
Прельстившися сим зрением, сошел с горы Кидал и
следовал к городу. Пришедши в оный, не видал он нигде
и никакой стражи, ниже чем-нибудь укрепленного. Увидев
народ, весьма много испужался: ибо между оного и во
всяком месте ходили и лежали ехидны, аспиды, василис-
ки, крокодилы, тигры, львы и леопарды, также скот и ди-
кие птицы, и никто друг другу не вредил. Великое удивле-
ние поразило его разум, и он не знал, как о том подумать.
Наконец когда увидел его народ, то со всех сторон
бежали к нему со удивлением; лица их изображали,
что они не могут вместить во внутренности своей сей
невиданный ими от века диковинки. Иной боялся к нему
подступить, некоторый щупал его платье, саблю и все;
другой смотрел ему в очи; однако всякий опасался и ду-
мал, что не свиреп ли сей животный. Образ он имел такой
же, как и те люди, но платье и вооружение представляли
им его таким чудом, который упал к ним с другой сфе-
ры, что была и действительная правда; но они оного не
понимали и думали, что родился он на их же тверди, но
в каких-нибудь диких и непроходимых горах, и для того
дивилися они ему чрезвычайно. Не меньше их удивляю-
щийся Кидал, увидев, что они приходят от того в робость,
принял на себя униженный и ласковый вид и старался
уверить их о своей добродетели.
Увидев сие, незнаемый ему народ весьма много обра-
довался и старался услужить ему всеми силами; всякий
просил его к себе в дом и обещался угостить его самым
лучшим образом. Кидалу сие было весьма приятно, и он
пошел в тот дом, который ближе всех подле него находил-
ся. Язык их был совсем несходен с нашим, но Кидал
понимал его совершенно: ибо сие было во сне.
Пришедший во оный, нашел он хозяина весьма учтивого
и ласкового, который, стоя пред ним, дрожал и ожидал
повеления от пришедшего, чтоб только ему ни понадоби-
лось. Потом вошла его супруга: она была весьма прекрас-
на, так что во многом превосходила самую первую на зем-
ле красавицу. Платье на ней было белое и столь чисто,
что уподоблялося снегу; вошед, поклонилася она Кидалу
и, не сказав ему ни слова, спросила у своего мужа, что
он прикажет ей делать.
— Мы должны,—говорил он ей,—употребить все си-
лы, чтобы угостить этого человека; он чужестранец,
260
и как видно, то человек добродетельный и милостивый;
все его полюбили и стараются угодить во всем; должны
мы предложить ему все наше имение, и сколько ему
угодно будет, пускай возьмет.
Красавица на сие была согласна, и не только что все
свое имение, но и сама отдавалась в волю незнакомого
чужестранца. Кидал удивлялся сему чрезвычайно и думал,
что принесен он в такое место, где обитают золотые
веки, в чем и не обманулся. Он просил чистосердечного
и добродетельного сего гражданина, чтобы он уведомил
его, на какой он находится тверди; сколько расстояния от
Земли до сего мира; вся ли оная твердь обитаема; какие
у них нравы; есть ли царства и владения. Выслушав сие,
господин дома отвечал ему:
— В этом я тебя не могу удовольствовать, ибо в такие
дела мы не входим, которых не понимаем; я человек ре-
месленный и стараюся вникать в мое художество, а вы-
сокое знание совсем ко мне не принадлежит; суть у нас
люди ученые, оные могут уведомить о том подробно и
представят все, о чем ты знать захочешь.
Кидал просил его, чтобы он отвел его к тем ученым
людям; и как только выпустил он о том первое слово,
то хозяин и прекрасная хозяйка взяли его под руки и по-
вели к тому месту, где обитали их ученые люди.
Кидал, идучи к оным, воображал себе, что они таковы
же, как и земные философы, но, увидев оных, переменил
совсем свои мысли. В жилищах их нашел он необыкновен-
ную чистоту и опрятность, и сколь высоко их понятие,
столь и жили они богоугодно; приняли его весьма учтиво
и старалися угодить всем лучшим.
Гнамол, так назывался первый из них мудрец, сколь
превосходил других знанием, столь старался быть снисхо-
дителен и чтился завсегда оказывать больше всех смире-
ния и никогда не желал возвышаться своими науками.
Сия похвальная в нем добродетель привлекла к себе на-
род и производила в оном великое почтение к тому пре-
мудрому мужу, который с великим смирением и постоян-
ностию взялся уведомить обо всем Кидала.
Таким образом вышед на улицу, и взошли на некото-
рое возвышенное место, и сели все на оном; но Кидала
почтили первым местом. Сие учинил Гнамол для того, что-
бы и народ сделать участником их рассуждения: ибо было
там такое обыкновение, что никто не скрывал талана
своего от другого и за открытие оного не требовал
никакого воздаяния для того, что почитали они все общим
между собою. 261
— Добродетельный иноплеменник, — говорил земному
жителю Гнамол,— о чем ты прежде всего желаешь быть
известен?
— Прошу тебя, почтенный муж, уведомить меня, в ка
ком я нахожусь свете?
— Твердь сия, — отвечал Гнамол, — называется Луною
сколько же она имеет расстояния от Земли, о том мы
не известны: ибо воздушного пути невозможно измерить
чтоб в чем-нибудь не ошибиться; догадкою кладем мы
что сия планета ближе всех к Земле и служит ей спутни
ком. Впрочем, наука сия не многим здесь известна и
весьма мало стараются вникать в оную; мы стараемся
больше познавать того, кто создал всю вселенную, какую
приносить ему за то благодарность, как прославлять его
и просить отпущение нашим согрешениям; наконец ста
раемся изведать, что воспоследует с нами по окончании
нашей жизни; а как сего узнать невозможно, то молим
мы Творца, чтоб даровал он нам то, что для нас лучше,
а не то, что нам угодно. В прочем никакой другой науки
на сей тверди ты не сыщешь, как только сверх того вся
кий человек старается познавать самого себя, учиться
быть добродетельным и покорять пристрастия свои соб-
ственному своему разуму. Народом управляет у нас выс
шее существо; закона мы никакого не знаем и не слыхали
о правах.
Не стараемся мы овладеть чужим и ничего лишнего
при себе иметь; всякий довольствуется от своих трудов
и никому не уделяет: ибо кому он даст, тот будет иметь
лишнее, чего у нас никогда не бывает. Престарелый муж в
своем поколении владетель и повелитель: все повинуются
его приказам и исполняют оные с великим благоговени
ем; по смерти оного наследует сие достоинство его сын
и повелевает так же: и так равенство между нами не иско
реняется, от чего избегнули мы зависти и злости. Пре
ступники и нарушители спокойствия судимы бывают
всем обществом, и какое определят им наказание, такое
они и претерпеть должны. Выдумывальщики чего-нибудь
нового ненавидимы у нас так, как и преступники, и для
того никогда оных и не бывает. Нужные для нас вещи,
которых мы сами сделать не можем, берем у других, от-
давая за то свои, которые им потребны. Питаемся всем
тем, что производит наша твердь неодушевленного.
Кидал, выслушав сии слова, желал возблагодарить
Гнамола за уведомление подробно, чему весьма много
удивился. И в то время, как он ему рассказывал, услышал
262
необыкновенное согласие музыки, которое началося вдруг
по всему городу. Сие нечаянное приключение вселило
в сердце Кидалово великую радость. Он спросил у Гнамо-
ла о причине оного, на что отвечал ему философ следую-
щими словами:
— Сей день назначен у нас выбором невест, и таких
бывает в году двенадцать. При захождении солнечном
все молодые люди отходят от обитания в некоторую
нарочно определенную к тому рощу и там веселятся раз-
личными забавами, и кто к чему больше способен, тот
там показывает свое искусство; на такое позорище выхо-
дят все жители, для того что бывает оно иногда весьма
удивительно, и нельзя, чтобы и ты не был оного свидете-
лем. Пойдем,— примолвил он, — может быть, увидим мы
там что-нибудь достойное примечания, что у нас случается
весьма часто.
Как скоро вышли они из обитания в поле, то увидели,
что множество народа окружали молодых людей, которые
находились посередине и шли в назначенную рощу. Один
некакий человек был им предводителем: имел он в руках
масличную ветвь, а на голове лавровый венок и шел, за-
думавшись, пред ними; казался один и изо всего обще-
ства печален. Подошед к назначенной роще, обернулся
он к своим товарищам, отдал из рук им ветвь и с головы
венок; потом вынял из кармана некоторый состав, вылил
его на себя и сделался невидим.
В одно мгновение ока на том самом месте, на кото-
ром он скрылся, явилася великолепная гробница, да и
такая, какой Кидал не видывал еще от своего рождения.
Четвероугольное возвышенное место высечено из черного
и светящегося мрамора; имело оно по шести ступеней со
всех сторон кверху, на котором стояли четыре столба по
углам из белого и чистого мрамора, и были они увиты по-
блеклыми кипарисными листами; на них утверждена была
покрышка, которая состояла из серебра и на которой
видны были черные местами полосы наподобие тесьмы:
на оной изображено было летящее время; в правой руке
имело оно косу, в левой песошные часы, а за плечами
распростертые большие крылья; стояло оно одной ногой
на большом шаре и от колебания ветров находилось
всегда в движении; по краям крышки сидели печальные
купидоны, облокотясь на иссохшие кипарисные ветви;
венки на них были из сего же дерева, а тела прикрыты
были несколько черною фланелью.
В середине столбов стоял каменный гроб, или высе-
263
ченная из камня гробница; на наружности ее изображены
были печальные приключения и плачущие гении. На
крышке ее стояла урна, обыкновенно такая, в которой
сохранялися пеплы умерших. В головах поставлена была
плачущая статуя, которая, наклоняясь к гробу, казалось,
как будто бы каждую минуту оплакивала кончину лежа-
щего в оном человеке. В ногах стоял чудный и страшный
скелет, или обыкновенно такой, которым изображают
смерть: на голове у него был железный черный шелом,
в правой руке обнаженный и окровавленный меч и дру-
гою волочил за собою косу.
По двум сторонам сей гробницы стояли по два дерева
кипарисных, которые были, однако, не выше оной; ветви
и листы имели они опущенные вниз, и казалось, что по-
крыты были все слезами, так, как утренней росою.
На третьей стороне в головах стояло лавровое дере-
во; оное опускало и поднимало свои ветви, для чего каза-
лося одушевленным и изъявляло скорбь свою и мучение
некоторым стенанием.
По малом времени приклонилися все сии деревья к
гробнице и услышались от оных плач и рыдание. Гроб
отворился — и встала из оного тень некоторой прекрас-
ной девушки. Статуя перестала плакать, смерть сокрылася
во гробе, и деревья унялись от стенания; потом явился на
воздух орел и казался объят весь пламенем, ибо имел он
в когтях громовые стрелы, около которых беспрестанно
обвивалася яркая молния. Спустившись с высоты, сел он
на урну и вручил огненный перун тени; оные как скоро
его взяла, то ударила в кипарисные деревья, которые в
одну минуту сотлели, а на место их явились четыре де-
вушки, стоящие пред гробницею на коленях. Лавровое
дерево приняло образ того человека, который предше-
ствовал всему собранию: оный стоял и весьма горько пла-
кал. Утомленная тень, озревшися на все стороны и увидя
плачущего сего человека, прослезилася сама и бросилась
в его объятия. Как скоро они обнялися, то вдруг и окаме-
нели, и сии две плачевные статуи остались соединенными
навек. Четыре те девушки, подошедши к ним, омывали их
своими слезами и рыдали пред ними неутешно; потом
вспорхнул орел и, прикоснувшись к ним, лишил их чувств
и движения, и исшедшие из них души понес в неисследо-
ванную бездну.
Гробницы и всего украшения не стало, двое окамене-
лых покрылися мраком, и когда миновалася сия мгла,
тогда и они сделалися невидимыми. Все собрание едино-
264
душно тогда сожалело, а сродники того пропадшегО
человека возвратилися с плачем и рыданием в свои обите-
ли. После сего началась опять музыка и назначенное от
всех торжество.
Кидал не мог пробыть без великого удивления, увидев
такое чрезъестественное приключение, чего ради обратив-
шись к Гнамолу, просил от него уведомления, который
объяснил ему сие дело такими словами:
— Человек, который предшествовал всему собранию,
разумел весьма изрядно гадательную науку и, по оной
предузнав свою кончину, избрал сие место для окончания
своей жизни. Девушка, которая встала из гроба, была его
любовница; а те четыре, которые обращены были в
деревья, ее совместницы. Они любили того молодого че-
ловека столь, сколь и она; но, однако, он к ним не чув-
ствовал ничего: чего ради предприяли они отравить любов-
ницу его ядом, что в скором времени и исполнили. Когда
же узнали сие люди, то выгнали их из нашего общества,
и они пришед ко гробнице отравленной ими девицы,
плакали над оною долгое время и наконец, не знаю каким
случаем, превращены были в деревья. Такое чудное при-
ключение считаем мы первым на нашей тверди, и о по-
добном оному никто еще не слыхивал.
В сие время началися различные забавы между моло-
дыми людьми: всякий хотел показать свое искусство и
к чему он был больше способен. Тут увидел Кидал театр,
которого еще и никогда видеть ему не случалось, и он
не походил совсем на те, которые начинались уже в ту
пору на Земле.
Вначале появилось на сем театре дерево, украшенное
листами и ветвями совсем невоображаемыми; по сторонам
его шли два купидона и играли на свирелках, чем изъяв-
ляли желание и мысли движущегося дерева; потом появи-
лось другое с такими же игроками, но, однако, оное убрано
было не так великолепно, по чему догадаться можно
было, что оно находилося под властию первого, и так
далее.
По окончании всех вступлений, в которых находилось
множество деревьев, также животных, воздушных и зем-
ных, началися другие игры; земля покрылася песчаны-
ми дорогами; явилися по местам сильные и страшные
чудовища; выехали и храбрые ирои, одетые в разные
одежды, начали сражаться между собою и потом со зве-
рями. Все сие происходило с великою радостию и на-
родным плесканием; все удивляло как Кидала, так и лун-
265
ных жителей: ибо всякими видами обращалися люди и
принимали на себя различные образы.
Настала ночь; всякий молодой человек засветил имею-
щуюся у него в руках свечу, и. которая девушка больше
всех ему показалась, то он подносил ее к той; некоторые
задували, а некоторые не хотели; однако возвратилися до-
мой все больше с радостию, нежели с неудовольствием.
Музыка удвоила свое согласие, и всякий веселился раз-
личными образами.
Проводив их в город или в их обитании, просил
Кидал Гнамола, чтобы показал он ему ту долину, кото-
рую он видел с горы, и так, нимало не медля, пошли они
в оную. Различное благоухание, которое носилося по ней,
вселило в сердце Кидалово великую радость. Во-первых,
увидели они на столе хрустальную банку, у которой на
крышке подписано было следующее: «Утоление жадности
ко богатству»-, на второй: «Воздержание подношения вы-
ше меры», на третьей: «Средство получить покой» —
и так далее. Гнамол без просьбы Кидаловой принялся его
уведомлять о сем.
— Все сие, что ты ни видишь, — говорил он ему,—
приготовляет Рок и, принося отовсюду, кладет в сии бан-
ки. У нас есть лекарство душевное и лекарство телесное;
душевное по большой части бывают книги, которые ты
пред собой видишь; а телесное — некоторые составы, ко-
торые производит наша твердь, и желающие излечения
сами сюда приходят и пользуются всем, что только по-
требно, от чего получают всякую пользу, выключая одних
только стихотворцев неученых, которые никогда не хотят
вылечиться и желают лучше бредить, нежели писать дело;
безделье их увеселяет, а дело печалит, потому что оное
для них трудно и невозможно. Долина же сия именуется
местом здравого рассуждения, или, лучше, жизненным
блаженством: всякое человеческое благополучие здесь
сохраняется, и жребий оного царствует без отлучения.
Услышав сии слова от Гнамола, уведомил его Кидал,
каким образом пренесен он на их планету, и просил его
уведомить, есть ли что тому известно о его участи?
— Может быть,—говорил ему Гнамол, — должен ты
разрешить какую-нибудь народную нестройность, и так
Рок принес тебя сюда для взятия чего-нибудь к тому по-
требного: ибо он приносит сюда все, а отсюда не берет
ничего, потому что ему невозможно. При солнечном вос-
хождении хотел он быть сюда, как ты о том сказывал сам,
то будем ожидать того времени с терпением, и оно откро-
266
ет тебе всю тайну; а ты тем временем рассматривай нашу
твердь и все то, что для тебя удивительно, для того что,
пришедши на Землю, должен иметь сведение о том, о чем
ты сказывать станешь; и не следуй тем, которые хотя ни-
чего не видали, однако сказывают о многом.
Когда показалось солнце на тверди лунной, тогда он,
возшедши на гору, увидел Рока, который, обратившись
в человека, повел его в ту же долину, в коей был Кидал
с Гнамолом. Как скоро пришли они на середину оной,
то увидели тут древнее и великолепное здание, которое
сделано было из черного мрамора, и на дверях оного
находились сии слова:
«Источник живой воды».
Рок, отворивши двери, вошел в оное, и ему последо-
вал Кидал. Нутр сего здания состоял из разных раковин,
и все стены занавешены были сетьми, плетенными из
различного бисера и жемчугу, по которым ниспадала
чистая вода наподобие росы; пол сделан был из зыблю-
щей материи, коя казалась или белою губкою, или мор-
скою чистою пеною. Оный пол пожирал в себя падаю-
щую воду и казался всегда ничем не орошенным. Посре-
дине здания находился источник; окружность его состоя-
ла из белого и чистого мрамора, и простиралась она пять-
сот сажен в землю, а тамо находилась оная живая вода.
Рок, положив руку на плечо Кидалово, а другою ука-
зал в водяную бездну и говорил ему так:
— Возьми сего неоцененного сокровища на перст и,
пришед в Хотынь, коснись оным очам Олановым, от чего
получит он зрение и прежние чувства.
Выговорив сие, толкнул его в пропасть.
Кидал весьма испужался и столь сильно вздрогнул,
что проснулся от сего мечтания. Сердце его и наяву тре-
петало, и он не весьма в скорое время мог опамятоваться
от сего привидения; а как получил прежние чувства, то
усмотрел, что большой перст, именуемый между простым
народом врачом1, орошен был водою, от которой происхо-
дило великое благоухание. Такому открытию Кидал, без
сомнения, поверил и не хотел нимало усумниться, памя-
туя свой проступок, о котором уведомил его плачущий
1 Не знаю, кто наименовал у рук наших персты, но только это ве-
даю, что каждый из них имеет свое имя. Большой палец называется
доктор, а по-нашему врач; указательный купец; подле указательного или
средний, называется дураком-, а тот, который подле мизинца, именуется
ученым-, мизинец же нарицается любовником. Doctor, mercator, ftultus,
sludiofus, amator.
267
Пекусис, то есть гений1, или покровитель города Хотыня:
ибо осторожность, употребленная нами в нужном случае,
остается всегда крепко в нашей памяти, а особливо в тех
людях, которые желают исправить себя, или, лучше, по-
знать самого себя.
Хотя ирои от рук природы происходят со всеми
отменными достоинствами разума, храбрости и отваги,
однако омарский обладатель, проснувшись, чувствовал не-
которое в духе своем смущение, тем более что до сего
подвиги его были ему назнаменованы, а от сего времени
требовалось уже расположение единственно ума его и
прозорливости. Но дела, употребленные к избавлению
от бед рода человеческого, путеводительствуемы бывают
самими богами; чего ради иройский дух его и разум,
стремящийся всечасно к добродетели, в минуту наЗнаме-
новали ему путь в чрезвычайном его положении.
Вставши с постели, не успел он сделать шагу к подви-
гам добродетели, как предстал пред него Пекусис, или
гений, покровитель города Хотыня с радостным лицом,
увенчанный лавром и держащий в руке миртовую ветвь,
сказав в восторге:
— Избавителю Хотыня воспета будет песнь неумолк-
ными в вечность голосами, которую и все снедающая
древность в глубокости своей прервать и умолкнувшею
сделать не может; окончивай, счастливый смертный и воз-
вышенный пред прочими ирой, окончивай богам подоб-
ные твои подвиги; все препятствия уже теперь минова-
лись, ступай на остров к Тризле; путь с сего острова тебе
отворен, и благодарные сильфы, обитающие в воздухе
пространного владения Оланова, пренесут тебя на неж-
ных раменах своих; а я, всеминутно пекущийся о благо-
денствии народа, предшествую тебе в Хотынь и исполню
сердца подданных радости и веселия о оживотворении
их обладателя, счастия их, благоденствия и покоя.
Расставшись с гением, отворил он двери в тот покой,
где множество было людей засыпающих, и думал также
скоро миновать оный; но увидел совсем противное тому
1 Гении — духи добрые и злые; они препровожают людей, помо-
гают им при их рождении и имеют в своем охранении. Каждый человек
посвящал день рождения своему гению; в жертву приносили им вино,
цветы и ладан, запрещено было притом проливать кровь и также при-
носить какое-нибудь животное на сию жертву. Царства, провинции,
города и народы имели своих особливых гениев.
268
уже действие. Великое то собрание людей стояли, изгото-
вясь во ожидании его выходу. Все они казались в великой
заботе, бледные их лица и сухощавый вид представляли
их такими, которые долговременно не вкушали пищи, и
смотрели все на него завистливыми и ядом преисполненны-
ми глазами, которые означали таковые же злые качества и
сердца их, зараженного ужасным, неистовым, нечестивым,
кровожаждущим, пронзающим оное ядовитыми своими
стрелами и мучащим души их пороком, то есть завистию.
Кидал, не презря их, но соразмерив несходство нрава их
со своим, миновал сие собрание, оказав им учтивость на-
клонением своей головы и приложением правой руки к
своему сердцу, также и головы, прежде зевавшие, а в то
время такими ж ядовитыми глазами на него смотрящие,
вступил с радостию в тот покой, в котором все прелести
природы судьба в собрании видеть ему определила.
Но каким он поражен был удивлением, когда усмотрел
встающую в то время с постели богиню не красоты и
любви, но богиню зависти и непримиримой злобы, жен-
щину страшную и престарелую, у которой голова обвита
была змеями, груди отвисли, глаза косые с бельмами и
в яме, кожа на ней вся иссохла, бледность и скаредность
изображены были на лице ее, зубы черные и нечистые,
сердце наполнено желчию, а язык покрыт ядом, казалась
она беспокойною и печальною. Ревнивое ее чело и по-
мертвелые губы показывали страх ее и заботу; бледное
лицо и непрестанно терзающаяся болезнию нутренность
изображали зараженную ее душу, которая всеминутно
чувствовала мучение Тризлино: ибо виющаяся около нее
змея беспрестанно уязвляла ее сердце; а из-под кровати
видна была семиглавая гидра1.
Пораженный таким видением, Кидал стоял долгое вре-
мя безмолвен; наконец природное сие безобразие прерва-
ло молчание и произнесло сии ужасные слова:
— Не удивляйся, счастливый смертный, странному
моему виду: я тебе вовсе незнакома и должной мне, так
как от других, жертвы и милости от тебя не уповаю; я
есмь богиня зависти, отец мой гордость, а мать безумство;
я ненавистница всех смертных и дня; меня ничто ни
1 Гидра — чудовище или змея преужасная, родилась от Пифона и
Ехидны и имела множество голов, и когда одное у нее срубят, то на
место ее в одну минуту вырастут две, ежели не приложат огня к ране;
яд сего чудовища был смертельный, и когда намазанной им стрелою
кого ранят, тот уже умрет непременно. Геркулес ее победил в то время,
когда опустошала она поля и стада лернейские.
20S
усладить, ниже просветить не может, а услаждает только
приключающееся людям несчастие, да притом приятны
мне беседы нечестивых, а смотря на благополучные про-
исшествия в свете, чахну с досады, мучусь непрестанно,
муча тем других, о себе не сожалея; питаюсь змеями,
и вместо крови в жилах моих обращается холодный яд,
от коего они и замерзают, и горячатся. Сон никогда глаз
моих не закрывает, и я никогда ж не смеюся, разве смотря
на какое-нибудь несчастие людское; а заслуги других мне
весьма тягостны. Жилище мое — подножие горы Гелико-
на1 в пропасти, где печальные тени пребывают; а на сем
месте пребывала я для того, что имела удовольствие близ-
ко двадцати лет услаждаться стенанием народа обшир-
ной области Олановой и болезнию Тризлы; их благопо-
лучный жребий произволением богов отдан был в мои ру-
ки, но минувшую ночь их же определением взят оный
от меня и находится уже в твоих руках.
При сем слове все ее члены задрожали, и она опер-
лась об стол, находившийся подле ее кровати, и, взглянув
ла перстень, бывший уже в его руках, вся помертвела и
тем прервала страшные ее изречения, а умолкнув, дышала
только злобою.
В ту минуту окружили ее все последователи ей, которых
вошло к ней множество, и различными представлениями
старались в отчаянности ее утешить, представляя ей
состоянии всех земнородных, ненависть их друг к другу,
жадность к чинам и богатству, разные гонения и притес-
нения бедных, несогласие целых народов, войны и моро-
вые язвы, чем она по восстановлении в Хотыне благопо-
лучия услаждаться еще может; но сия фурия по потеря-
нии власти над несчастным народом ничем, казалося,
удовлетворена быть не могла; она не преставала кипеть
злобою и скрежетать зубами.
Кидал хотя и преисполнен был добродетели и снис-
хождения к слабостям человеческим, но таковая злость
произвела в нем омерзение ко всему тому собранию и
отвратила глаза его на другие предметы, которые не мень-
шее произвели в нем удивление.
Неописанное великолепие здания, которое он прежде
видел, превращено было в сокрушенное глубокою древ-
ностию строение, величество и блеск его превратились в
вид угрюмый и ужас наводящий малодушным, все побоч-
1 Геликон — имя горы в Беоции, на которой имели пребывание свое
музы.
270
ные украшения исчезли, и осталось единое только осно-
вание огромного, но безо всякого вкуса построения; вы-
ступив из которого увидел он мраморное над собою небо,
и гневные над островом тучи закрывали вид блестящего
светила, угнетая влагою воздух; весь остров изменился,
земля открыла пропасти и горы, чем прервалися все
приятные равнины; деревья, увеселяющие взор, двигну-
лись и, пришед в беспорядок, оделись грубою корою,
уронив свои листья и потеряв благоухание, что привело
в великое смущение молодого ироя, понеже все сие было
ему неизвестно, да и то сокрыто, что с ним теперь вос-
последует.
В сем неведении облокотился он левою рукою на
одно дерево и лишь только сие учинил, во мгновение
ока сильный и неслыханный от века громовый удар разо-
рвал весь сей остров в мелкие части и превратил все
имевшееся на нем в пыль. Море почернело, и смесивший-
ся с пылью воздух закрыл остатки происходящего сквозь
мглу света, и во тьме сей ревел беспрестанно вихрь и
сверкали молнии. Потом погрязло все во глубине мор-
ской, даже и покрывающие остров тучи, и когда открыли-
ся лучи дневного светила, то Кидал увидел себя на по-
верхности моря, ничем не поддерживаемого, кроме сгу-
щенного под ним облака, которое находилось в беспре-
станном движении и влекло его в неизвестную дорогу,
над самою спокойною поверхностию моря, при ясном
солнечном сиянии и в тишине установившегося воздуха.
Путешествуя Кидал таким чрезъестественным и стран-
ным образом, мыслил по преждебывшему ему открове-
нию, что сила очарованного перстня истребила волшебст-
вом воздвигнутый остров и что он по предсказанию Пе-
кусиса путешествует, поддерживаем малыми насекомыми,
которые составляют несущее его облако и которых за
мелкостью различить не можно.
В сем размышлении видит он остров и на нем гору,
где терзаемая Тризла произносит стенание, и, прибли-
жался к оному, приходит в несказанное удивление, для
того что остров сей прежде был неприступен для смерт-
ных, а теперь путешественник видит на оном людей, со-
бравшихся на берегу оного и ожидающих, как ему каза-
лось, его пришествия, что по прибытии его и учинено.
При вступлении на остров встречен он первосвящен-
ником хотынским, кабалистом и Алимом при множестве
верноподданных Олановых, увенчанных зелеными ветвя-
ми в знак доселе неслыханной победы, при звуке музы-
271
кальных орудии и при радостном восклицании народном.
Первосвященник в жреческом, а кабалист в волшебном
одеянии приняли Кидала под руки и повели по дороге,
устланной ветвями и цветами. Восхищенный народ, пре-
следуя своему избавителю, с жадностию и с лиющимися
от радости слезами осматривали его, и зрением тем насы-
титься не могли, и, не имев смелости коснуться избавите-
лю своему или его одежде, вместо того лобызали друг
друга и сообщали тем радость горящих сердец их благо-
дар ностию к нему, предчувствуя избавления тиранства.
Следуя таким образом к горе, где находилася Триала,
подошли к жертвеннику, стоящему на дороге, который
окружали стоящие жрецы в белых долгих одеждах, в вен-
ках и препоясаниях ветвяных. Сей жертвенник украшен
был различными цветами, и на поверхности его лежал ту-
го натянутый лук и две стрелы. Первосвященник, при-
ближившись к нему, преклонил колено, что учинили жре-
цы и весь народ, и чтены были просительные молитвы к
Чернобогу, яко боку злых духов, дабы благоволил он от-
вратить от них все ненавистные силы демонского наваж-
дения. Потом встал первосвященник и, обратясь к Кида-
лу, говорил следующее:
— Боги, властители над нами, располагая судьбами
человеческими по произволению, вчерашний день, по
захождении солнечном, бывшу мне во храме на молитве,
в присутствии всех жрецов, благоволили учинить откро-
вение, дабы рука избавителя нашего посредством сего
оружия поразила адских фурий, терзающих тело Тризлы;
их всесильная воля избавляет поразителя от всех худых
следствий, от того другому произойти могущих.
О кончав сие, подал он лук и стрелы омарскому обла-
дателю, и следовали к горе в присутствии всего народа.
Тризла находилась тогда не в мучительном положении,
и две те адские птицы сидели подле нее без всякого дей-
ствия. Кидал, направив обе стрелы в тех адских жителей,
пустил их столь сильно, что во мгновение ока вместо тех
двух фурий поразили они Тризлу в самое ее сердце, и
она в ту ж минуту испустила свою душу.
Алим при сем действии не мог удержать в стройном
течении своих чувств, пришел он в беспамятство и упал
на руки его окружающих; Кидал ужаснулся и последовал
Алиму; все зрители пришли в движение, поражены бу-
дучи таковою неизвестностию. Первосвященник, кабалист
и прочие жрецы не были тронуты таковым приключени-
ем, ибо они чрез прорицание известными о том уже нахо-
272
дились, чего ради употребили все силы и старание воз-
вратить чувства двум молодым ироям; и когда некоторым
образом миновало их забвение, то первосвященник гово-
рил Кидалу так:
— Храбрый избавитель стенящего народа, не меткая
рука твоя тебя в том обманула, ниже какое намерение
твое могло к тому примесится, чтобы учинить таковую
прошибку ко унижению твоего иройства. Но тем испол-
нена воля богов, или учиненное предопределение; я и все
жрецы известны были о том чрез прорицание, глас вели-
кого Чернобога нам, предстоящим его кумиру, изрек сие
предопределение; но мы, зная сердце твое, преисполнен-
ное нежными и сострадающими несчастным чувствова-
ниями, удумали в совете не открывать тебе сего должен-
ствующего учинить тебе подвига, для того что воля бо-
гов должна без отлагательства быть исполнена, 4 чувстви-
тельное твое сердце без величайшего обременения при-
ступить к тому бы не могло. Человек по содеянным им
делам терпит наказание, правители ж вселенною справед-
ливы: то и должно-то оставлять предержащей их власти,
без всякого роптания смертных.
Неискорененное сожаление осталось в сердцах чув-
ствительных Кидала и Алима, но предлежащие подвиги
не позволяли оному вдаль распространиться. Тризла
испустила свою душу, которая под видом бабочки, в про-
вождении тех двух адских птиц, отлетела в неизвестную
всем зрителям дорогу. В скором потом времени гора сде-
лалась освещенною некоторым особенным светом и успо-
коившаяся осталась разрешенною от цепей, которыми
она близко двадцати лет одержима была.
Потом увидели на горе явление по двум сторонам
бездушного тела: стояли два обнаженные юноши, за пле-
чами которых видны были крылья; один из них держал
погашенный и еще дымящийся обращенный к земле фа-
кел, а в другой руке венец, из цветов сделанный; другой
в руках имел закрытую книгу. Оба они соболезновали
и печаль свою сообщали друг другу; пред ними сидели
два младенца у ног их: один имел песошные часы, а дру-
гой из небольшого сосуда соломинкою пускал в воздух
мыльные пузырьки. Наконец явился юноша светлообраз-
ный, ведущий с горы тень, покрытую от головы и до ног
тончайшим белым покрывалом, которому последовали и
те юноши и младенцы; но вдруг покрыла их мгла, по
прошествии которой не увидели более на горе, как одно
Тризлино тело.
273
Первосвященник и другие жрецы, восшед на гору, взя-
ли тело супруги их обладателя и с подобающею честию
снесли со оной; потом учинив древесный костер, покрыв
оный белым покрывалом и украсив по приличности цве-
тами, положили тело и при священнических обрядах
сожгли оное; пепел и кости которого положив в урну,
отнесли на гору и поставили на столбе.
По окончании сей церемонии кабалист предложил
первосвященнику и всему народу о прошении Кидала, да-
бы благоволил он на шлем возложить тот венец, который
дал он ему на острове по поражении буйвола.
— Ибо приступая ко освобождению от ига варваров
отечества нашего,— продолжал он,— без него обойтися не
можно; понеже несведомая вам сила, имеющаяся в нем,
соблюдает верноподданных от кровопролития и оградит
всех нас безопасностию.
Кидал приял от народа сие предложение с радостию,
и первосвященник возложил на него венец при возглаше-
нии народном; а потом и начали приготовляться в путь,
ко окончанию последнего подвига и ко освобождению
из рук варварских целого государства.
По пришествии к брегу сего острова увидел Кидал
изготовленный подле оного флот, украшенный великоле-
пнейшим образом и стоящий расположенным в таких ли-
ниях, как назначено было шествие его к Хотыню.
Как только Кидал ступил на пристань, то дан был знак
к путешествию флота поднятием алых флагов на всех су-
дах, и первое судно под разными вымпелами и флагами и
со множеством музыкальных орудий, при громогласном
игрании на оном пустилось в море. Второе за ним: вели-
кая ладья, испещренная лазурью и золотом, на носу кото-
рой утвержден был позлащенный орел с распростертыми
крыльями, держащий в правой лапе блестящий перун,
от коего яркие молнии, сделанные из чистого золота, по-
крывали всю переднюю часть судна, которая от сияния
солнечного затмевала зрение всех, на оное смотрящих. На
корме виден был распущенный флаг на высоком золотом
древке, около которого сверху и донизу обвилася змея,
сделанная из блестящих и разноцветных каменьев, и
блеск от оной при солнечном сиянии превосходил всякую
красоту, сделанную человеческими руками. На раздувае-
мом же легким ветром желтом флаге изображен был чер-
ный парящий орел, имеющий в правой лапе молоток,
что означало тогда самодержавие.
274
Посередине судна на возвышенном несколькими сту-
пенями столбе, или престоле, под балдахином стоял Пе-
рунов истукан — бога, производящего все воздушные дей-
ствия и явлении, как-то: грома, молнии, облаков, дождя
и прочего, держащий в руках блестящий камень, напо-
добие пылающей молнии. Сей истукан сделан был из чис-
того золота; а на голове его корона или венец из разно-
цветных драгоценных каменьев. Столб, или престол, воз-
вышающийся ступенями, сделан был из различных метал-
лов; древки под балдахином из золота, около которых
представлена извивающаяся молния в виде изменяющих
цвета огней, что составляли редкие и драгоценные ка-
менья. На краях судна, наподобие скоб или положенной
цепи, сделаны были уключины, осыпанные голубыми
прозрачными каменьями; веслы вызолочены, и гребцы —
в лазоревых одеждах.
Засим следовало судно, вмещающее в себя все добро-
ты, сокровища и преизящности света, все украшения при-
роды и отменные ее произведения. Вся сия ладия, или
учан, казалась вылитою из чистого и блестящего золота,
кругом которого, по краям, уключины сделаны были из
синего армянского камня. На носу сего неописанного
судна изображено было солнце, в виде восходящего на го-
ризонте, лучи которого представлены были из всех дра-
гоценных каменьев, находящихся в земных недрах, ко-
торым сей оживотворитель природы роздал разные блес-
ки, колера и виды. Итак, первый, происходящий от оно-
го луч, сделан был из разноцветной яшмы, или ясписа,
второй — из прозеленого аквамарина, третий — из зелено-
желтого хризолита, четвертый — из блестящего алмаза,
пятый — из голубо-желтого холкидона, шестый — из тем-
но-красного алмандина, седьмый — из кофейного турма-
лина, осьмый — из фиолетового аметиста, девятый —
из злато-желтого топаза, десятый — из кофейного ахата,
первыйнадесять — из темно-красного спинела, вторыйна-
десять — из розового баласа, третий надесять — из свет-
ло-зеленого смарагда, четвертый надесять — из светло-
алого рубина, пятыйнадесять — из темно-зеленого изум-
руда, шестьГйнадесять — из рудо-желтого гиацинта, седь-
мыйнадесять — из голубого сапфира, осьмыйнадесять —
из бирюзы прозеленой, девятыйнадесять — из красно-
желтого рубицела, двадесятый — из темно-зеленого ге-
лиотропа, двадесятьпервый — из огненного празера,
двадесятьвторый — из темно-красного граната, двадесять-
третий — из красно-кофейного и фиолетового порфира,
275
двадесятьчетвертый — из бледно-красного гранита, дваде-
сятьпятый — из опала молочного цвета, двадесятьшес-
тый — из прозеленого златого берила, двадесятьседь-
мый — из голубо-желтого оникса, двадесятьосьмый — из
красно-желтого карниола, или сердолика, двадесятьдевя-
тый — из тополевого малахита, тридесятый — из злато-
желтого кризопраса, тридесятьпервый — из желтого лин-
кура, тридесятьвторый — из лазоревой златовидной лазу-
ри, и так далее. Ударение солнечных лучей во оное произ-
водило зрелище, уму человеческому непостижимое.
На корме сего удивление наводящего судна распущен
был на игру ветров алый флаг, со изображением на оном
лука и стрелы, в таком смысле, что солнечные лучи с
стремлением на землю упадают. Посредине судна, на
возвышенном и украшенном таким ж каменьями престоле,
стоял кумир Световидов, бога солнца и войны, о четы-
рех лицах, держащий в левой руке лук, а в правой рог
изобилия; на голове его был венец, который от изящно-
сти металла и чистоты оного испускал лучи, наподобие
солнечных, и таковой же блеск происходил и от балдахи-
на, на древках коего изображены были трофеи, сложен-
ные из разных орудий. Гребцы на сем судне имели на се-
бе желтое одеяние.
Потом двигнулось чудное судно, покрытое все чер-
ною краскою, а уключины по оному сделаны были из
белых веревок. На носу виден был иссохший от древно-
сти старик с крыльями, имевший в руках весло, на кото-
рое он опирался; а в ногах его лежали два младенца. На
корме распущен был флаг черного цвета, со изображен-
ным на нем красным бичом, у коего на концах укреплены
были игловатые кистени.
Посредине судна, на возвышенном престоле, стоял
кумир Чернобога,— адского бога, держащий в руках клю-
чи, для показания, что врата жизни всегда бывают за-
перты для тех, которые вошли уже в царство его. На
голове имел он венец кипарисный. При ногах его лежали
две фурии, у коих головы обвиты были змеями. Престол,
на котором стоял сей истукан, сделан был из металла
пепловидного цвета, а древки у балдахина испещрены
были разными орудиями, коими во аде мучат безза-
конных. Гребцы на сем судне имели одеяние кровавого
цвета.
Подле пристани стояло судно, украшенное различны-
ми цветами; мачты и райны оного изувешены были гир-
ляндами и фестонами; посредине его, на устланном же
276
цветами престоле, стояли два кумира Белбога1 и Раде-
гаста1 2, первого яко подателя всех благ, а второго защит-
ника города Хотыня, и пред ними учрежден был жертвен-
ник со изготовленною на нем жертвою.
Первосвященник просил Кидала сойти во оное, чему
последовали и другие; и так по сожжении жертвы, при
гласе трубном и народном восклицании отправилися в
путь, а за сим судном и весь народ, поместившись на
имевшиеся тут, прежде еще сего заготовленные суда, про-
должая беспрестанно радостные восклицания.
Первосвященник с глазами, исполненными слез, и с
сердцем, не вмещающим радости и восхищения, говорил
беседующему с ним Кидалу:
— Мы приступаем ко освобождению целого государ-
ства из-под ига многочисленного и сильного варварского
народа, но нас дружина весьма малая, и мы безоружны.
Все наше воинство составляет непостижимая нами сила,
то есть предшествующие нам кумиры, которых мы не мог-
ли бы и из храмов наших изнести к нам на помощь, ежели
бы не учинил нам в том вспоможение почтенный каба-
лист; его высокою наукою могли мы выйти утаенно от
стражи из города; его предводительством собрали мы сей
флот и дерзнули ступить на «очарованный остров. Все
спасение наше и надежда состоит в наших истуканах;
а сила и преодоление неприятелей наших в тебе, избран-
ный от богов смертный. Мы никак не известны, что
последует с нами по прибытии нашем в Хотынь, но
творим волю прорицания.
В продолжении сих слов увидели они легкое судно,
плывущее к ним с великою поспешностию, по приближе-
нии которого взошел к ним на судно вестник из верно-
подданных Олановых, который в превеликой робости и
сердечном сокрушении уведомил их о совершенном паде-
нии государства следующею вестию:
— Как только учинилось ведомо в Хотыне, что неко-
торые знатные бояре, а с ними первосвященник и многие
1 Белбог, или Белцебуб — божество славян варяжских; истукан
сей имел кровавый образ, покрытый множеством мух; его почитали
они добрым богом; мухи означали его питателем тварей, жертвовали
ему, и подобным оному, веселием, играми и радостными пированиями.
2 Радегаст — славянский бог. Кумир сей держал пред грудью щит,
на котором изображена была воловья голова, в левой руке крпие, а
на шлеме изображен был петух с распростертыми крыламй; сему
богу приносили славяне плененных христиан на жертву и почитали его
защитником и покровителем городов.
277
жрецы, взяв с собою кумиры, скрылись из владений и
власти Нахаевой, то в ту ж минуту во всем городе удари-
ли сполох, во всех градских вратах опустили решетки и
утвердили все крепостные заклепы, войско Нахаево во-
оружилось и наполнило собой городские стены, во все
владение того же часа отправлены гонцы, дабы везде взя-
та была воинская предосторожность. Все темницы напол-
нили Олановыми боярами и приставили наикрепчайшие
стражи, у всех верноподданных наших взято всякое
оружие и положено в оружейные палаты, всякому вос-
прещен выход из дома его под страхом смертной
казни. Все затворены храмы и запечатаны Нахаевою
печатью. Народная молва рассеяна в Хотыне, что тиран
известился о прибытии Кидаловом на дельфине, и за
утаение того пред ним воспылал злобою на всех хотын-
цев, а более на бояр знатных, и предприял истребить
их всех острием меча, что завтрашний день, конечно,
исполнено будет.
Услышав сие, все предстоящие оцепенели и не знали,
что предприять в таком отчаянном приключении. Жрец
приказал уготовить жертву великому Чернобогу, дабы
умилостивить его и отвратить гнев, безвременно их пости-
гающий. Алим и Кидал, обнадеженные проречением бо-
гов, желали поспешать к стенам Хотыни для избавления
несчастного народа; а кабалист предложил им о принесе-
нии заготовляемой жрецами жертвы Чернобогу и потом
обещал уведомить их о судьбине верноподданных Олано-
вых, находящихся в Хотыне и во всем пространном его
владении.
Путешествуя по морю, хотынцы не имели у себя ни-
какой приуготовленной жертвы; чего ради все множество
народа, не исключая ни единого, резали конец правой по-
лы своего платья, и каждый сам часть сию полагал на
жертвенник Чернобогов. По произнесении приличных к
тому молитв и по зажжении жертвы в дыму, восходящем
от оных, в сомнительстве находящемуся народу открылось
явление: тень некоего воина, оболченная с головы до ног
рыболовною сетью, что подданные Олановы приняли для
себя наилучшим предзнаменованием.
Во время приношения жертвы кабалист находился на
судне Белбога и Радегаста и, производя кабалистические
исчисления и исследования, нашел, что несчастие хотын-
цев прекращено и власть Нахаева над оными уже мино-
валась, следовательно, вредить уже он не в силах, о чем и
уведомил все народное собрание.
278
Между тем увидели они стены города Хотыня, преис-
полненные множеством воинов и воинского снаряда, пред
которыми на берегу расположена была также многочис-
ленная армия, предводительствуемая самим Нахаем и
лучшими его полководцами. Как только торжественные
суда при громогласном музыкальных орудий согласии
достигли до берега на перестрел пращи или стрелы,
тогда из армии Нахаевой пущены были на оные стрелы,
толиким множеством, что затмили сияние солнца, напо-
добие густой нашедшей тучи; и как в рассуждении сего
воинского сопротивления невозможно было судам ближе
к городу следовать.
Тогда кабалист предложил Кидалу, чтобы оный, ски-
нув с руки волшебный перстень, кинул его в море, что
Кидал немедленно и учинил. Вдруг в глубине морской,
на дне неизмеримой бездны, растворилась обширная пу-
чина, извергающая на поверхность воды глыбами землю,
ил, песок и самые тяжелые камни; море воскипело, и из
спокойных вод учинилась темновидная клокочущая смола,
изливающаяся из среди пучины по всему Варяжскому
понту, и сии быстростремящиеся струи смесили песок и
влагу, наподобие обуреваемого окияна. Но все сие проис-
ходило без действия Борея и при самом тихом состоянии
воздуха, что привело народ, находящийся на судах, и во-
инство Нахаево в несказанное изумление, и каждая сторо-
на почла сие божеским гневом, знаменующим в пред-
приятиях их неудачу; а потому воинские сердца в армии
Нахаевой чувствительно уныли, но храбрость оных
против действия и сил волшебных имевшегося на голове
Кидаловой венца ни к чему уже служить не могла, как
то в скором времени и исполнилось.
По усмирении моря и по сокрытии черных и неприяз-
ненных струй под тяжестию водною явилось на поверхно-
сти спокойных вод блестящая колесница, запряженная
двумя играющими дельфинами. Основание ее составлено
было из большой морской раковины, которая, наподобие
распущенного павлиньего хвоста, снаружи и изнутри
украшена была разноцветными камнями; два позлащен-
ные колеса, у коих вместо спиц вставлены были извив-
шиеся рыбы, на которых чешуя сделана была из шлифо-
ванного восточного хрусталя; дельфины заложены были в
колесницу корольковыми припряжками, и в пенящиеся
их челюсти вложены голубые вожжи. Назади колесницы,
между двумя колесами, утверждены были две рыбы,
наподобие угрей, возвышающиеся над поверхностию
279
оной, и, перевиваясь между собою, держали в челюстях
лавровый венец, который по вмещении в колесницу всад-
ника зыблился над главою его. Рыбы сделаны были из
голубого и прозрачного хрусталя. Сия колесница, прибли-
жившись к судну Белбога и Радегаста, где Кидал нахо-
дился, остановилась.
Кабалист, встав с своего места, говорил омарскому
обладателю следующее:
— Всяк из нас откровенно видит, что мы ни сил, ни
искусства не имеем преодолеть нашего неприятеля, с то-
лико многочисленным воинством под стенами Хотыня
стоящего; следовательно, и несть мы способны не токмо
освободить отечество наше чуждой власти, но и высту-
пить на берег. А сия честь и слава произволением богов
предоставлена Кидалу, который один только без всякой
дружины долженствует сразиться с сим воинством; ему
поборствовать будут Святовид и Радегаст. Время уже
приспело! Иди на избавление отечества нашего! Сии
дельфины представят тебя к ставке самого Нахая, и что
потом воспоследует, о сем известны только боги, а от на-
шего понятия сокрыть им то за благо произволилось.
Первосвященник преклонил колено, и все люди, нахо-
дящиеся на всех суднах, по учиненному о том знаку то же
учинили; чтены были приличные к тому молитвы, с пла-
чем и с произнесением прошения от сокрушенных сердец
о сохранении ироя, предприявшего освободить их отече-
ство от чуждой власти; потом Кидал садится в колесницу
при плаче и неведении судьбы своей народа.
Дельфины, почувствовав тяжесть в колеснице, пусти-
лись быстро, ударив хвостами по волнам, прямо к берегу,
обремененному стенами Хотыня, а жрецы и народ на
суднах остались в теплой молитве с коленопреклонением.
Воинство незаконного обладателя Хотыня, усмотрев
плывущего к берегу человека на дельфинах, пришло в
крайнее отчаяние, по предсказанию, находящемуся в
надписи над Оланом. А блестящая его колесница пред-
ставляла его им богом, что и наводило на них ужас и тре-
петание; и сколько ни старался Нахай вселить в них обод-
рение, но слова его им были не внятны, и они час от
часу в большую приходили робость, отчего вскоре учини-
лась и расстройка во всех воинских распоряжениях;
многие из воинов возвращались в город, а другие, сходя
со стен, укрывалися в своих домах.
280
Полководец, усмотри таковый распорядок, послал тот-
час избранных бояр своих к берегу моря известиться о
прибывшем на оный человеке; по пришествии их пристал
и Кидал ко оному. Явившиеся вдруг два крылатые юноши,
то есть гении, приняли его из колесницы под руки и по-
вели к воинству Нахаеву.
Пришедшие бояре по повелению своего государя хо-
тели попросить его, но почувствовали все, что языки их
учинились без действия; они хотели следовать за Кида-
лом, но ощутили, что ноги их лишились движения и так
остались на берегу одушевленными статуями: ибо отселе
началось действие и волшебная сила данного Кидалу от
кабалиста венца.
Кидал вступил потом в ставку Нахаеву; и как с сим
предводителем, со всеми его окружающими и со всем во-
инством его учинилось то же, что и с боярами его на бе-
регу, то таковое приключение весьма удивило и самого
Кидала. Он торжественно посредине неприятельского
ополчения и в самой ставке их полководца преклонил
колено и воссылал на небо благодарственные молитвы за
ниспосланную от богов победу над многочисленным и
сильным воинством, без всякого от него сопротивления и
кровопролития.
В сем положении застали его первосвященник, Алим 0
кабалист, со всем прибывшим к берегу народом, ибо
кабалисту сила и действие венца прежде уже известны
были, и они по приказанию его вышли на берег. Все
сие пришедшее многолюдство преклонили колени пред
Кидалом и благодарили его за избавление их отечества
посреди и в глазах неприязненного воинства, которое,
впрочем, имев все чувства, не могло токмо иметь дви-
жения.
Потом отверсты были городские ворота и начался тор-
жественный в город ход; впереди несены были кумиры,
за ними шли жрецы; а им последовал избавитель их
отечества Кидал, сопровождаемый Алимом и кабалистом
со множеством народа. Шествие сие было во дворец Ола-
нов, и как скоро прибыли во оный, то Кидал приказал
супругу Нахаеву и всех ее окружающих переместить не-
медленно в другой определенный к тому дом, ибо силы
венца, данного от кабалиста, на женский пол не прости-
рались; воинству Оланову, вышед из города и на стенах,
принять оружие от армии Нахаевой и снять везде стражу;
заключенных в темницы знатных господ немедленно ос-
вободить, а предпочтительно и прежде Датиноя, брата
281
Оланова, под видом которого будет уже неистовый и
злобный Аскалон, непримиримый злодей Алима, или луч-
ше — всего смертного поколения, которые по несчастию с
ним знакомство возымеют. Но сия тайна ведома была ток-
мо одному извергу Аскалону, и одне токмо кости и кожа,
оставшиеся в нем от изнурения темничного, препятство-
вали распознать различие между добродетельным Дати-
ноем и злобным Аскалоном. Токмо сердечное чувствие
Алима отличало Аскалона от его дяди при самом первом
сем свидании; но сей справедливый и беспристрастный
вестник есть безмолвен.
Воинство Оланово было уже вооружено обезоруже-
нием Нахаева; бояре освобождены, и о наставшем благо-
получии государства уведомлены, и предстояли Кидалу в
торжественных одеждах. Первосвященник с дозволения
избавителя приказал во всем городе отверсти божеские
храмы и воскурить жертвы фимиама и всех благоуханий,
собранных из всех частей света, и во время оживотворе-
ния находящегося в смертном сне Олана всем жрецам
и народу произносить молитвы пред жертвенниками с ко-
ленопреклонением.
Наконец началось шествие в то обитание, где Олан
двадцать лет в числе мертвых находился. В начале восемь
человек жрецов несли на долгих древках престол, покры-
тый золотою парчою, искусства восточных народов, на ко-
тором стоял истукан Радегастов, яко защитника города;
засим шестнадцать жрецов на огромных носилках, покры-
тых аксамитом, несли престол, сделанный из металла и
украшенный сверкающею молниею, исходящею от камня,
держимого Перуном, сидящим на сем престоле; засим
столько же жрецов и на таких же огромных носилках,
покрытых поставом из битого золота, несли престол,
украшенный всеми драгоценными разноцветными ка-
меньями, на котором виден был кумир Святовида; за ним
несен был на престоле ж Чернобог, которого истукан
представлялся в виде раскаленной меди, и так далее;
за кумирами несли два боярина бархатную подушку с
золотыми кистями, на которой лежал княжеский венец,
осыпанный драгоценными каменьями; потом на такой же
подушке несли два боярина золотой молоток, такими ж
каменьями осыпанный; на третьей подушке несли цепь,
или гривну, украшенную каменьями ж, саму ту, которая
снята была с Олана и дана для подвигов Кидалу; за сею
несены были перчатки, зарукавие которых унизано было
бурмитскими зернами; потом меч и пояс со изображением
282
золотых львиных голов, а на мече орлинои; засим кинжал
и белый платок несли рынды; наконец, следовали пер-
восвященник, Кидал, Алим, кабалист, бояре и прочие по
порядку.
Как только передние жрецы с Радегастовым кумиром
достигли до того отверстия, по которому должно опус-
каться в подземное жилище, то внезапу ударил страшный
подземельный гром, и все то место, под коим находилась
Оланова гробница, потряслось с великим движением; по-
том черный густой дым, смрад и зловоние стремились
из отверстия подземного, как самая мрачная туча, долгим
столбом к зениту, в густоте которого мрака всем зрящим
тут видна была тень неизмеримой величины и огромно-
сти, исшедшая с дымом из подземельного жилища. Сие
страшилище, отходя в неизвестную дорогу, ужасным голо-
сом взревело; а в дикости звука, от него происшедшего,
слышалися всем следующие изречения:
БЕЗ НАСЫЩЕНИЯ ОСТАВЛЮ СЕЙ ПРЕДЕЛ,
КАК РОК ВЕЛЕЛ
Кабалист уведомил Кидала и всех, тут бывших, что
действием сим и видением прервалась волшебная власть
над сим очарованным местом, и злой дух, отлетая отселе,
объяснил, что произволением рока власть демонская пре-
кратилась.
По очистившемся зловонии и когда ужасное безобра-
зие адской тени, разорвавшись в воздухе, исчезло, тогда
жрецы принесенными кумирами оградили подземное от-
верстие, в которое первосвященник с некоторыми жреца-
ми и с домашними кумирами, Кидал, Алим, Аскалон, ка-
балист и некоторое число бояр вступили.
Стены сего здания, производя ужас, кажется, сами от
оного трепетали; вид их и расположения знаменовали
печаль, отчаяние и слезы; мрачность и каплющая беспре-
станно едкая влажность представляли их преддверием ада
и обитанием печальных теней; своды их, закрывшись зло-
вонным мхом, казалось, сами чувствовали отвращение от
нестерпимой сырости и смрада. Посредине сего отчаян-
ный стон производящего здания висела закоптелая лампа-
да, которая от сырости и беспрестанно падающих капель
поминутно казалась погасаемою. Пол пред софою обла-
дателя Хотыня преисполнен был болотной тины, ко-
торая от превеликой и едкой влажности, казалось, как
будто бы поминутно закисала. Все ж сие произошло от
283
того, что никто не дерзал вступить в сие жилище, еже-
ли не хотел так же усыплен быть вечным сном, и во все те
двадцать лет один токмо кабалист входил в сие здание для
снятия с Олана цепи и возложения ее на Кидала, что жре-
цам великой суммы, а ему еще большего ответа стоило.
По принесении домашним богам жертвы Кидал кос-
нулся перстом обоих глаз Олановых, и лишь только он
сие учинил, то аки все здание затрепетало, мрачность и
влага вся исчезла, и на место их явились свет и сухость,
стены уподобились белизною ярине, а на место тусклой
лампады отворились окна, получающие свет с земной
поверхности. Воины, сидевшие подле Олана, положив
мечи на землю, встали и со удивлением смотрели на
предстоящих. Вместо черной доски над Оланом явилась
тотчас белая со изображенными на ней золотыми слова-
ми, следующего содержания:
«За претерпение Тризле — покой.
Олану, Алиму, Плакете и два раза убитой от Аскалона
Асклиаде — благоденствие».
Потом отворил глаза Олан. Всех сердца воспылали ра-
достию, и покатились из глаз их горячие слезы, с которыми
совокупились и страдавшего Олана: ибо при получении
чувств представилось ему несчастное его состояние, о ко-
тором он воображал, что и. теперь в нем же находится,
понеже бывший его двадцатилетний сон представлялся
ему одною только нощию. Но первосвященник, уведомив
его кратко, предложил одежды, по возложении которых,
при громогласном от народа восклицании и целовании
рук его и одежды, следовали в храм Перунов, неся пер-
восвященник пред собою доску, явившуюся над Оланом,
яко знак благоденствия их, посланный от богов и начер-
танный всесильною их рукою, которую и поместили в том
храме в знак вечного возблагодарения.
По принесении жертвы и по возвращении из храма
держан был совет о бывшем обладателе Нахае и о его во-
инстве, в коем удумано отпустить его и воинство безо-
ружных, не учиня ни малейшего озлобления, в благодар-
ность к богам за учиненное от них милосердие; что того
ж дня и исполнено, и с сего часа правление и судопроиз-
водство в государстве объявлено бывшим при Алане по-
рядком.
По рассветании следующего дня первосвященник со
всею подробностию уведомил Олана, что происходило в
284
его государстве во время двадцатилетнего его сна и ка-
ким несносным игом обременены были его подданные;
что слушал Олан с прискорбием сердца своего, забывая
даже полученное им ныне благоденствие, для чего и пред-
приято было учреждением особого сословия восстановить
благополучие тех подданных, которые от Нахая лишены
были почестей и имения.
Кидал, окончав иройские подвиги, а Алим, узрев
оживотворенного родителя и восстановленное царство,
ему принадлежащее, почувствовали в сердцах своих, как
им казалось, большую прежней силу владеющей ими Лю-
бови. Плакета живо представлялась в воображениях
Кидаловых в неизвестном ее путешествии, а в сердце
Алимовом незаглаждаемое впечатление осталось изобра-
женных на доске слов:
«...два раза убиенной от Аскалона Асклиаде...»
Торжествуя восстановление царства, при всяком на-
родном благодарственном молении и на всяком пиршест-
ве находились они с Оланом, нося всюду с собою тяжесть
несносного бремени любовной страсти, которое некото-
рым образом помрачало их вид иройства, что вскоре за-
примечено было всеми, а особливо прозорливым Оланом,
чем чувствительное сердце его встревожилось во многом.
Ибо в первом из них видел он избавителя своего и
своих подданных, а во втором сердечно предчувствовал
иметь открывшегося сына, надежду будущих благополуч*
ных времен для своих верноподданных; но какое подать
им в том утешение или надежду, находился вовсе не из-
вестен, следовательно, и сам обременен будучи сею печа-
лию, казался не в полном удовольствии и ощущении
совершенного благоденствия, что видя, и окружающие
его верноподданные чувствовали некоторый род уныния.
Но источник щедрот благоволения богов ко всему племе-
ни Оланову и к его подданным находился уже отверстым
без покрова, из которого могли они почерпать все услаж-
дения, какие только от престола милосердия проистекать
могли во удовольствие, радость и восхищение сердец все-
го земнородного племени.
В некоторый день, при восхождении солнечном, объяв-
лено государю, что к берегам Хотыня прибыли два ко-
рабля, на коих начальствуют две женщины. Кидал и Алим
взялися учинить им встречу и, уведомясь о роде их и на-
добности быть в Хотыне, уведомить Олана.
285
Сей случай совершенно доказывает произволение бо-
гов, милующих Олана и ниспосылающих ему за претер-
пение всякое удовольствие, какое только смертный во
время жизни его вкусить может. Кого ж Кидал и Алим
увидели? Плакету и Асклиаду.
— Милосердые боги! — возопили они все вообще и
бросились совокупно все друг ко другу в объятия, будучи
уже Плакета и Асклиада обо всем происшедшем в Хоты-
не известными. И хотя в таком только случае гордость
девице в рассуждении Кидала приличествовала, но край-
няя к нему благодарность преодолела в ней установлен-
ные на таковые случаи обхождением обряды.
По миновении первых сих восхищений и по уведомле-
нии друг друга, сколько краткость времени дозволила,
спешили они к Олану, яко к общему их отцу, который
до сего времени ни о сыне, ни о дочери известен не был.
Представ пред него, стали они все на колени, чем нечаян-
но привели в незапное смущение чувствительного госу-
даря, сидящего вместе с самозванцем Датиноем.
— В докончание высоких милостей, ниспосылаемых
тебе ныне от всещедрых богов,— говорил так Алим, стоя-
щий на коленях, — ниспосылают тебе во мне сына, а в
ней,—указывая на Плакету,—дочь. Сия есть моя супру-
га,— говоря об Асклиаде.— А Кидал желает быть усынов-
лен совокуплением с ним дочери твоей Плакеты.
Олан, подняв к небу взор и длани, возносил в жертву
милостивым богам молитвы и фимиам горящего сердца
его благодарностию.
Мнимый Датиной стоял неподвижен; злобный образ
его покрылся синеватою бледностию, кровожаждущие
глаза, устремяся на Асклиаду, остенели, зверская страсть
его подвигла ядовитое сердце, зараженная желчь в нем
охладела, и паки устремил желание к достижению или
погублению невинной жертвы.
Олан принял их всех в свои объятия, что должно было
учинить и брату его Датиною, к которому как скоро,
следуя за другими, подошла Асклиада, то, вскричав от
ужаса неизъясненным голосом, лишилась всех чувств и
упала мертвою в руки предстоящих.
Таковое приключение произвело во всех предстоящих
неизреченное смятение; все видели ее лишенною чувств,
но причины тому никто, кроме Аскалона, не понимал.
Старались подать ей помощь, но ничто не успевало;
однако кабалист взялся привести ее в чувство, что по
миновании некоторого времени и исполнил. И так сие
286
первое открытие родства присутствием злобного Аскалона
и под образом добродетельного и убиенного в темнице
Датиноя попрепятствовало было ко излиянию всех чувств
сердец соединенных.
По получении Асклиадою чувств Алим, желая быть
о таком удивительном приключении известен, спросил о
том у оной, на что ответствовала Асклиада следующее:
— Возлюбленный мой супруг, известно тебе, коликое
гонение претерпела я от моего рока, сколько бед и на-
пастей приключила мне, соперничествуя, волшебница,
сколько чувствовала и преодолела я гонений и неблагово-
ления раздраженных богов: раз была убиенна, о котором
ты известен, а другой — о котором ты еще и сведения
не имеешь. Я сердечно желаю, чтоб мнением моим ошиб-
лась и чтобы узревшие глаза мои меня обманули, но
сердце и живейшее чувствие оного представили мне вме-
сто дяди твоего Датиноя — изверга Аскалона. Ехидный
его образ сколь, впрочем, ни изменился, но черты лица
его, изображающие ядовитость сердца его и злые намере-
ния, достоверно его обнаружили, и всей той радости,
какую я чувствовать должна при свидании с тобою, меня
лишили и вместо восхищения, довлеющего в сем случае,
исполнили меня ужаса и отчаяния.
Выслушав сие, Алим почувствовал в себе то ж самое
движение сердца своего, какое ощущала и его супруга; но
не имев к тому ни малейшего предусмотрения, должен-
ствовал остаться в неведении и, не видав и не зная от
рождения своего дядя Датиноя, предприял от знающих
уведомиться, что и учинил без дальнего труда: ибо перво-
священник, кабалист и все бояре на вопрос его уведоми-
ли, что они великое различие полагают между Датиноем и
видимою ими особою. А сего-то ради и предприял Алим
от самой той особы изустно и достоверно уведомиться обо
всем том, что благоденствию княжеского дома наносило
препону и замешательство. Но милующие уже их боги
предупредили Алимово намерение.
Того же дня, по зашествии солнечном, присланный
от самозванца Датиноя просил Алима навестить его в его
обитании, представляя необходимую в том надобность.
Алим, нимало не медля, спешил просьбу его и свое
желание исполнить. И как только вступил он в его покои,
то и увидел, что радость, торжество и благоденствие,
которыми преисполнен был в то время весь город Хо-
тынь, места сего не касались и чувствия восхищения
обитанию сему коснуться не смели, а вместо того водво-
287
рены были ужас, отчаяние и стенание сердечное. Стены
внутри покоев закрыты были черными завесами, и ника-
кого украшения во оных не находилось; в переднем углу
стояла софа, покрытая белым покрывалом, пред нею
стол с черною паволокою, на котором стоял домашний
кумир Чернобогов, пред которым лежал череп головы че-
ловеческой и несколько мучительных адских орудий, и го-
рела истомленно одна только свеча.
Датиной, или лучше Аскалон, при входе Алима сидел
на софе, облокотясь рукою на стол, и был в неизречен-
ном ужасе; лицо его покрыто было бледностию, и члены
все трепетали, так что истукан Чернобогов находился от
того в движении. Осиплым, страшным и прерывающимся
голосом просил Аскалон Алима сесть подле себя на
софу, что Алим тотчас и учинил, смотря со удивлением
на все ему представившееся. Трепещущий от ужаса
Аскалон начал говорить таким образом:
— Ты видишь пред собою беззаконника, пришедшего
в раскаяние при последнем конце своей жизни. Я не Да-
тиной, которого образ представляю, но есмь его убийца,
известный тебе Аскалон.
При сем слове Алим ужаснулся; но в трепет приве-
ден был большим и страшнейшим сего приключением.
В то ж время восколебался весь покой, софа и стол
потряслись, и произнес страшный голос, подобен грому
или реву огнедышущих гор, сии слова протяженно:
- ВРЕ МЯ, АС-КА-ЛОН!
И доколе Алим находился у Аскалона, то чрез каж-
дую минуту делалось такое потрясение здания и произне-
сение страшного такового приговора. В ужасном трепете,
раскаивающийся, но поздно, Аскалон продолжал дрожа-
щим и охриплым голосом:
— Жизнь мою препроводил я, не повинуяся никакому
закону, не признавал всемогущего Существа и подвергал
все случаю, не имел ближнего и желал всякому зла, был
много раз убийцею неповинных, в том числе дважды и
твоей супруги, пожелал убить отца моего и дал дияволу
кровью моею рукописание и клятву злодействовать
всему роду человеческому, не храня и самых священных
обрядов и не щадя своих родственников. Пребывание
мое на сем свете по произволению диавола уже окончи-
вается, и сей страшный глас, слышанный тобою, зовет ме-
ня из света во ад на определенные мне жесточайшие
мучения.
При сем слове залился он слезами и продолжал:
288
— Не смею призывать в помощь прогневанного мною
всевышнего Существа и просить отпущения грехов моих,
потому что пред престолом его предстоят с жалобою все
мною неповинно убиенные; не смею просить прощения и
у тех, кому я приключил все на свете злости; по делам
моим оставлен я от всех и предаюсь теперь в руки дия-
волов.
— ВРЕ-МЯ, АС-КА-ЛОН! — паки при восколебании
всего здания страшным и ужас самым ироям наводящим
голосом произнесены были сии слова.
Аскалон столь был объят смертельным ужасом, что
не токмо все члены его, но и софа, на которой он сидел,
в беспрестанном находилась движении. Злость из сердца
его исчезла, а робость его и отчаяние изъявляли слезы,
беспрестанно лиющиеся из глаз его, наподобие жены,
неизреченную ощущающей горесть. Он лобызал руки
Алимовы и просил, забыв все злости, причиненные им
ему и супруге его, подать, ежели есть к тому возмож-
ность, какую ни есть помощь против действия диявольско-
го и непреоборимой его силы.
Сердцам, исполненным добродетели, сродно великоду-
шие. Алим, отпустив ему все причиненные дому его зло-
деяния, советовал принести чистосердечное покаяние все-
могущему Существу и единое то призывать себе в по-
мощь; но робость, сродная подлым душам, произвела в
Аскалоне и в том уже отчаяние. Чего ради Алим пожелал
пригласить к нему Кидала и кабалиста, но послать за
ними не отыскал он ни единого служителя, которые от
ужаса, происходимого в покоях Аскалоновых произноше-
нием демонского голоса, все сокрылись; почему и при-
нужден был Алим с отчаянным и в трепете находящимся
Аскалоном препроводить всю ночь безо сна, чувствуя
и сам некоторое содрогание от неприязненной силы, ко-
торая во все мрачное время разными действиями и под
разными видами оказывала свое неистовство и власть над
добычею, адом приобретаемою.
Поутру, когда известился двор и весь город о превра-
щении Аскалоновом и народная молва рассеяла повсюду
все учиненные им злодеяния, то не отыскался ни единый
человек, который бы возымел сожаление о наступающей
ему злейшей демонской участи. Но Олан, Алим и Кидал,
пренебрегши презрительные дела, им произведенные,
предприяли учинить ему помощь; но как произвести в
10 Старинные дквевимм т. 3 мн. 2 289
действие, того не понимали. В чем и осталась одна только
надежда на кабалиста. По предложении которому получен
был следующий ответ: что главные правила таинственной
его науки состоят в том, дабы делать доброе и искоре-
нять злое; следовательно, наступающей участи ко истреб-
лению злобного Аскалона остановлять не должно, ибо
потерянием сего изверга спасены будут многие, невинно
от него пострадать могущие. Но Алим и Кидал просили
кабалиста, чтобы оный из единственного только сожале-
ния к неизъясненно страждущему человеку оказал свое
благодеяние с тем, однако ж, чтобы оставшийся на свете
Аскалон не мог вредить смертным и чтобы все способы
к тому отняты у него были, и чтобы сие произведено
было текущим днем, для того что в следующую ночь
истяжут душу его дияволы.
Кабалист объяснил им, что действие то стоить будет
ему толикого труда, какого он в жизни своей еще не
предпринимал и ни для кого б того сделать не похотел;
однако для избавления народного и настоящего торжест-
ва в угодность своего государя учинит он иройский под-
виг: отвлечением изверга на некоторое время от опреде-
ленной ему адской муки, избавив, однако ж, род челове-
ческий от яда, носимого оным извергом на сердце его,
языке и в глазах, и что к сему трудному и важному дей-
ствию приступит он в следующую ночь, у чиня к тому
приуготовление во весь текущий день.
По наступлении ночи Алим и Кидал прибыли к Аска-
лону, которого нашли лежащего уже без чувств, измучен-
ного наваждением диявольским, за которыми прибыл
вскоре и кабалист. Оный при первом на него взгляде
казался им выступившим из своего ума; глаза его преис-
полнены были яростию, а лицо покрыто образом зверства,
дыхание его поминутно остановлялось, грудь воздымалася,
и губы запекались, голова и руки в беспрестанном были
трясении, от чего легкое на нем платье непрестанно
трепетало, как будто раздуваемо будучи ветром. Положил
он на стол некакий черный камень, по одну сторону его
скипетр древнего мастерства и фигуры, сделанный из
пепловидного и непрозрачного камня, а по другую поста-
вил хрустальный сосуд, исполненный красною жидкою
матернею; а в заглавии поставил птицу ворона, пред-
ставляющегося живым, но сделанного, впрочем, из метал-
ла. Потом охриплым и прерывающимся голосом сказал
Алиму и Кидалу:
— Станьте к стене и во все время страшного сего дей-
290
ствия будьте безмолвны и неподвижны, бодрствуйте и не
страшитесь ужасного видения!
Наконец, очертив то место, на котором он стоял,
мелом, сделал три круга из оного и, положив на пол
большое зеркало, стал на оное, поднял взор и руки кверху
и закричал столь громким и столь страшным голосом, что
два молодые ироя, не страшась, впрочем, целого ополче-
ния неприятельского, пришли от того в превеликое
движение; лица их побледнели и сердца затрепетали, и
даже до того содрогнулись, что вселилось желание в них
выйти из сего очарованного покоя; но, пришед в себя и
исполнясь бодрости, остались тут во все сие страшное и
уму человеческому непостижимое волшебное действие.
Потом во громогласном сем произношении кабалиста
начали слышимы быть следующие заклинания:
— Глас освященного восторга, бурные вихри, проник-
нув хляби земные, внушите изобретателю таинственной и
величественной науки Зороастру1 и последователю его
Архимеду, и вы. достопочтенные тени, покоющиеся в по-
лях Елисейских1 2, предстаньте моему предприятию: подвиг
достоин вашего присутствия, и я властию, мне от вас дан-
ною, дерзаю вызвать вас из глубины неизвестной на по-
верхность земную.
При сем последнем слове охладел в покое воздух,
точно как при чувствительном морозе; поднялися вихри,
и шум, от них происходящий, подобен был многоспер-
шемуся льду в великом речном устье, которого трение в
далеком расстоянии слышимо. Отверзлись по сторонам
кабалиста две пропасти, из которых в густом дыму вы-
ступили две усопшие тени. Пропасти затворились, дым
исчез, и они стали обе по сторонам кабалиста. Роста были
они высокого, с коротенькими вьющимися бородами, в
белых долгих одеяниях, опоясаны фестонами; у одной го-
лова была не покрыта, а другая в белой вострой шапке
наподобие сахарной головы.
1 Зороастр — царь бактрианский. Он первый выдумал волшебную
науку, но другой Зороастр, который жил в Дариево время, переме-
нил некоторые обряды в персидском законе и сделал новую секту.
2Поля Елисейские, где души праведных наслаждались совершен-
ным спокойствием до тех пор, пока оне не возвращались для оживот-
ворения других тел; тогда пили они воду из реки Леты, имеющей в
себе силу приводить в забвение все, что видели оне в Плутоновом цар-
стве. Повествуют о сих полях, что они приятны и веселы, но где
находятся, неизвестно.
291
Кабалист сделал им самое униженное почтение накло-
нением головы и пренесением правой руки к своему
сердцу. Впрочем, тени стояли неподвижно, как сделанные
из мрамора, в тусклом только виде.
Ужас и в сем случае не оставил коснуться двум моло-
дым ироям, но ободрить друг друга и сообщить о том
свое мнение завещание кабалиста им не позволяло; и
так стояли они неподвижными и безмолвными, ожидая
не окончания еще, но страшнейших и ужаснейших быв-
ших до сего действий волшебных и очарованных пред-
приятий.
По сем, возвышая голос, продолжал кабалист вызы-
вание:
— Проклятый и ненавистный небом и всякою создан-
ною от него тварию, сильный князь злых духов Гомалис,
заклинаю тебя великим Чернобогом, сим камнем, отделен-
ным от его престола, и всем адом, державным скипетром,
царствующим над всеми прочими таинственными нашими
науками и сими высокопочтенными предстоящими здесь
тенями! Сей час предстань моему произволу и заклина-
нию для услышания назначения участи добровольно пре-
давшегосяхтебе Аскалона!
По окончании сего кабалист утих, положа правую ру-
ку на черный камень, и, потупя голову вниз, стоял не-
подвижен. Стоявшие ирои почувствовали в горнице ужас-
ный смрад и зловоние, к снесению которого едва терпи-
мости в них доставало; появился потом черный и густой
дым, сокрывший от них находящийся в горнице свет, ка-
балиста и тени; наконец, слышан был стон многоразлич-
ных свирепых и дико ревущих животных, отчаянные, тя-
желые, в трясение стены приводящие вздохи, подобные
Отверстым земным хлябям, изрыгающим из себя великое
изобилие огнепалимой материи, затем плач и вопль не-
воображаемого, множества народа, и дико ревущие голоса
подобны были происходящим от людей диких, обитаю-
щих на краю земном, питающихся сыростию и плотояд-
ством.
Адский их рев и стонание мучащихся фуриями1 заглу-
шали слова кабалиста; однако ирои хотя смутно, но могли
оные слышать.
1 Фурии — адские богини, дочери Ахерона и Ночи, служительни-
цы Плутоновы и мстительницы за беззаконие. Оне в Тартаре мучат
и бьют пламенными бичами тех, кои беззаконно на свете жили. Их
было три: Алекта, Мегера и Тизифона; имели они пламенные глаза,
на головах змеи, в руках зажженные пуки лучин, при них присутство
вали всегда ужас, неистовство и смерть.
292
— Сила сего камня, — говорил он Гомалису, стоящему
пред столом на коленах, и положив на голову его руку,—
самодержавный скипетр и присутствующие тени запре-
щают тебе ныне похитить во ад Аскалона, а определяют
продолжить жизнь его в другом только виде, без всякого
уже нанесения вреда роду человеческому, не воспрещая,
впрочем, власти твоей над оным: ибо предание его тебе
есть добровольное, то и ожидай похищения его в будущее
время и исчезни от сего места.
Вдруг слышны были под землею сильные громовые
удары, прерывая один другого беспрестанно; земля воско-
лебалась, и под зданием, в коем ирои находились, учи-
нилась беспрестанная зыбь. Горница шаталась, как ко-
рабль на волнующемся море, стены и все укрепления
трещали, и казалось, что разрушится все здание и превра-
тится в пыль. Рев, стон и вой неизъясненно усилились,
смрад и зловоние увеличились, дым и мгла, отняв прежде
еще свет, закрыли наконец и глаза ироям, которые, пре-
ступив уже повеление кабалистово, взялися за руки и
друг друга во время волнения здания поддерживали.
По миновании некоторого времени все сие страшное
привидение исчезло, то есть сокрылись тени, и адское
зловоние и стон пропали. Кидал и Алим увидели кабали-
ста, лежащего на полу во окружении, бесчувственного и
неподвижного, однако по довольном времени пришедшего
в память.
Он взял скипетр в правую руку и, простерши от себя
оную, говорил тако:
— Таинство неисследованное, глубина премудрости,
бездна сокровенных сведений превыше во многом поня-
тия человеческого, приобретенного трудом и прилежани-
ем,— все совокупно предстаньте мне теперь! Да учиню
подвиг, достойный самодержавной и преестественной
науки! Предстань власти и произволению моему, Аска-
лон!..
По сем увидели Аскалона, стоящего пред ним на коле-
нах, и кабалист, положив на голову его скипетр, про-
должал:
— Боги, которых ты пред Сатаною отрекся и предал
себя добровольно во власть диявола данною клятвою и
рукописанием, оставили тебя в добычу ада, и в сию ночь
богами проклятое тело твое и смрадная в нем душа дол-
женствовали взяты быть демонами, но за добродетель
293
Алима и Кидала остановляют твое низвержение на не-
которое время, отъемля, однако ж, у тебя половину че-
ловеческого образа и все человеческие чувства и понятия,
награждая тебя половиною образа скотского, а понятием
зверским!
Потом, положа скипетр, взял стоящий на столе сосуд,
из которого жидкою материею окропил Аскалона три
раза.
Вдруг из унылой подлой души представился молодой и
бодрый Полкан, от головы и по чрево имеющий образ
человеческий, а от оного — сложение конское, облое и
стройное. Бодрился и бил копытами в землю, не был
обуздан, порывался во все стороны, как молодой зверь,
изъявляя охоту к ристанию по непроходимым дебрям
и пустыням; для чего кабалист приказал приступить к
нему Алиму и Кидалу и воздержать от устремления,
доколе он окончает таинственные сии действия. Потом
поставя сосуд, взял паки скипетр и коснулся оным ворона,
который от того прикосновения сделался оживотворен
ным, распростер крылья свои и ожидал повеления от
кабалиста, который говорил ему следующее:
— Таинственный вестник, проникнув растворенные
хляби земные, достигни до ада и предстань престолу ве
ликого Чернобога, возвести ему здесь бывшее и внуши
заклятие Гомалиса и превращение Аскалоново, учиненное
для просящих особ, исполненных особливыми и высокими
качествами добродетели, силою самодержавной и таин-
ственной науки и властию моею, данною мне от высоко-
почтенных ее изобретателей к произведению добрых
Дел.
Ворон, выслушав сие, отправился в путь, а Полкана
приказал кабалист Алиму и Кидалу, выведя за градские
стены, пустить в открытом поле.
Таким образом отняты были все способы у неистово-
го Аскалона к повреждению ближнего, чем Алим и
Асклиада сделались вечно успокоенными, забыв все при-
чиненные им от сего изверга озлобления. А как Алим о
последнем приключении с Асклиадою был еще не изве-
стен, то и пожелал от оной уведомления.
Супруга его рассказала ему подробно до того времени,
как отдано было тело ее искусному египтянину для
бальзамирования, и потом продолжала так:
— Сей человек, как я после уже уведомилась, учинив
294
все приуготовления в присутствии всех до того меня
окружающих женщин, приступил ко исполнению; но
вдруг остановился и был в крайней задумчивости, а на
вопрос наперсницы моей ответствовал, во услышание
всех предстоящих, что оный по превосходному его зна-
нию и отменному от прочих искусству находит в теле
моем некоторую живость и кровь не совсем охлажден-
ною. Все бросились к его ногам и с неизреченным
воплем и слезами просили его употребить превосходное
его искусство к возвращению моей жизни, обещавая ему
такое награждение, какое он сам по произволению его
избрать может.
Египтянин, отложа бальзамирование до другого дня,
обещал поутру уведомить их решительно, может ли он
возвратить мне жизнь или нет. Во всю текущую тогда
ночь не оставляли согревать моего тела разными при-
кладываниями, а в наступающий день отменный сей
врач торжественно объявил, что он действительно уве-
рен стал по разным его примечаниям в возвращении мне
жизни; что действительно известными ему только одному
составами и учинил очевидно.
Окружающие ж меня от всех сие сохраняли в тайне;
а как получила я чувства, то и рассудила тайну их утвер-
дить во всей ее силе непременно, дабы простой народ не
мог вывесть из очевидности сей какого-нибудь очарован-
ного действия и не счел бы меня каким-нибудь волшеб-
ством преисполненную. А более причинствовал к тому
ужас, от изверга Аскалона мне причиненный.
Итак, учинив совершенное воздаяние лекарю и прика-
зав запереть и запечатать тот покой, в коем будто бы тело
мое находилось, до прибытия твоего предприяла я жить
во дворце сокровенно, что и продолжалось до пришествия
в отечество наше сестры твоей Плакеты.
Сия государыня, путешествуя по всему свету с отмен-
ным любопытством и изведыванием о тебе, могла полу-
чить совершенное о том сведение от жрецов наших, по
найдению тебя младенцем на берегу, а более по имевше-
муся тогда на тебе талисману, лежащему ныне на престо-
ле Перуновом. Она просила дозволения видеть тело мое,
что от бояр и получила; но вместо неодушевленного
тела пожелала я видеться с нею сама, а свидевшись,
условились ехать вместе для отыскания тебя. И так и до-
ныне в государстве нашем подданные остаются в том
мнении, что я нахожуся мертвою и тело мое сохраняется
в запечатанном покое; а известно только ближним,
295
окружающим меня женщинам, что я, путешествуя с Пла-
кетою, ищу моего супруга в его отечестве, что благоволе-
нием всещедрых к нам богов по желанию нашему и
исполнилось.
Первое потом старание было открыть кости невинно
убиенного Датиноя, брата Оланова, которые положили во
гроб, поставили в храме Чернобоговом и на другой
день с подобающею княжескою фамилии церемониею вы-
несли из города для погребения и учинения тризны, что
происходило следующим образом.
При рассветании дня от храма Чернобогова до места,
назначенного для тризны, усыпали дорогу крупным крас-
ным песком и молодыми ветвями можжевелового и елово-
го дерева, побросав местами на оную благоуханные цве-
ты. Каплицы храма и истукан Чернобогов занавесили чер-
ным сукном, утвердив по местам белые перевязи, а с
престола Чернобогова от подножия его протянули до
дверей храма черное ж сукно, на котором поставлен был
Датиноев гроб и стоял первосвященник.
В шествии на место погребения несен был, во-первых,
домашний кумир Чернобогов двумя жрецами в черном
одеянии, покрытый черным флером, протянувшимся назад
локоть на двадцать; за ним два боярина на черной подуш-
ке с белым гасом и кистями несли Датиноев талисман,
или досканец, возложенный на него по рождении. Потом
два воина в кольчугах и шлемах вели оседланного коня
под черною сетью, влекущеюся за ним локоть на пять; за-
тем следовал великорослый человек, облаченный в желез-
ные латы. По сем два боярина в ратных одеждах и на
такой же подушке несли стальную кольчугу, другие два —
серебряный с финифтью шлем, третьи два — меч и пояс,
осыпанный каменьями, четвертые — лук и стрелы. За сими
один путешествовал с копьем, а за тем на подушке двое
же несли гривну, или цепь; им последовали двадцать че-
тыре воина, державшие под мыецами копья, обращенные
острием в землю; за сими жрецы, поющие надгробные
стихи, в черных долгих одеяниях, у которых выше локтя
перевязаны были руки белым долгим флером. Гробу пред-
шествовали два жреца, имевшие в руках великие с жаром
урны, из коих благоухание во все пределы города разно-
симо было колеблющимся воздухом от собрания много-
численного народа.
Гроб везен был под балдахином десятью лошадями,
покрытыми черными сетями; на поверхности блестящего
златого балдахина утвержден был большой черный паря-
296
[ций орел в том знаменовании, что птица сия храбрых и
добродетельных ироев неустрашимые души относит в рай.
Гроб покрыт был аксамитным покрывалом, опущенным с
одра до земли, на котором изображены были гиерогли-
фами все те победы, которые Датиной одержал над
неприятелями; по сторонам которого воины несли за-
жженные пламенники. За гробом следовал первосвящен-
ник в белом одеянии и в венце, сделанном из ветвей
кипарисных; за ним Олан, Алим и Кидал, а потом бояре
два-два и множество народа.
В поле, вокруг ископанной могилы, в дальнем, одна-
ко ж, от оной расстоянии, поставлены были столы, по-
крытые белыми столетниками, увешанные из цветов на-
весками и обремененные различною пищею, подле кото-
рых в разных местах стояли огромные сосуды, исполнен-
ные пива и меду, а за ними по всей окружности насыпан
был великий бугор, или вал, рыхлый земли.
Пред могилою уготован был жертвенник, по пришест-
вии к которому и по заклании пяти великорослых и туч-
ных волов внутренность их возложили на жертвенник и
сожгли, а мясо употреблено было за столами в пищу;
потом опустили в землю тело, и как только первосвящен-
ник с серебряного блюда бросил в могилу три горсти
земли, то меньше нежели в десять минут узрели над
могилою бугор, или курган, огромной величины, наподо-
бие высокой горы, ибо все вышедшее из города воинство
и весь народ носили землю шлемами и шапками и во
мгновение ока очистили землю, находящуюся за приго-
товленными столами; а учинив сию громаду, все вдруг
бугру поклонились и обратилися к столам; и как скоро
государь сел за оные, то по данному знаку все помести-
лись и, насыщаясь всякий по мере и желанию, к вечеру
уже все возвратились в город.
По окончании таковых необходимостей Олан опреде-
лил быть совету для назначения в знак их благодарности
награждения Кидалу, ирою, предприявшему толикие под-
виги ко избавлению отечества их от ига неволи и тиран-
ства и к возвращению обладателю жизни, а подданным
покоя. Большая часть из собрания известны уже были,
в котором числе и Алим, какого награждения за то ожида-
ет от них Кидал, то есть увенчания любви его получением
Плакеты в супружество. Таковое награждение почитал
Олан божеским провидением, и не только что охотно же-
297
лал на то согласиться, но и чаять того не смел, чтобы он
того, кому жизнию своею обязан, мог присовокупить в
свое родство и тем достойно возблагодарить освободите-
ля отечества.
Определено было предложить Кидалу о роде и избра-
нии самим им того, что долженствовало им учинить, дабы
соразмерно было его услуге и чувствуемой ими всегдаш-
ней к нему благодарности, которое предложение взял на
себя Алим и в скором потом времени обрадовал госуда-
ря, своего отца, что Кидал за верх счастия и благополу-
чия своего почитает быть супругом дочери его Плакеты,
и ежели последует на то соизволение Оланово и жела-
ние Плакетино, то он сочтет себя выше услуг его награж-
денным. Для чего позвана была к отцу своему Плакета,
и на предложение от него о сем союзе ответствовала
так:
— Боги и ты, родитель мой, известен, коликою благо-
дарности обязана я сему молодому ирою; он оживотво-
рил моего отца, избавил подданных от ига чуждого раб-
ства, мне, изгнанной из отечества и странствовавшей
по всему свету, учинил пристанище; воля на сие государя
и отца моего последовала, я чувствую к нему беспредель-
ную благодарность, а потому и любовь; то провидение в
том богов, воле родительской и своей благополучной
участи; зная его добродетельное сердце, покоряюся бес-
прекословно.
И по сему благополучному с обеих сторон согласию
назначено быть в наступающий день торжеству обруче-
ния, которое при собрании всего двора и народа в Лади-
ном1 храме, со всеми услаждающими взор обрядами, ко
удовольствию соединенных сердец, не токмо обрученных
торжественно, но и всего государства благополучно ис-
полнено и назначено от сего дня устроивать с отменным
великолепием, иждивением и вкусом все принадлежащее
к обрядам бракосочетания.
А доколе оные приуготовляемы будут, покрытый по-
чтенною сединою, знаменитый глубокою старостию и
возвышенный таинственным познанием кабалист пред-
ложил государю и всему его высокому родству выслушать
от него все те приключения, которые учинились от нача-
ла падения их государства, относящиеся собственно к его
Лада — славенская богиня браков, любви и веселия. Каждые со-
четавшиеся приносили ей жертву, надеяся получать от нее счастие
в супружестве.
298
особе, к супруге его Тризле, Алиму, Плакете, особо его
подданным, вообще всему государству и ему, знаменитому
в отечестве их прорицателю; на что как государь, так и
другие согласились: ибо всякому нужно было услышать
обстоятельно о приключениях всего государства вообще и
частно о самом себе, что кабалист и начал таким образом.
СКАЗАНИЕ О ТРЕХ ЗЛАХ
— Благополучное Хотынское государство первый шаг
к бывшему падению своему учинило бракосочетанием
Олана и Тризлы. Государыня сия преисполнена была тре-
мя пороками, то есть гордостию, гневом и завистию,
а государь — к ней любовию, которая нимало не дозво-
ляла ему видеть ясно присовокупившиеся к правлению
его три зла, которые в непродолжительном времени учи-
нились причиною падения благополучного и сильного
государства.
В самый первый торжественный день бракосочетания
их, к несчастию верноподданных, открылись ее качества:
не удостоила она первейших бояр и их супруг никаким
благосклонным снисхождением, дню тому подобающим, и
на все их отменные для того торжества драгоценные
одежды смотрела завистливыми глазами, а определенные
к собственным ее услугам жестоко были бранены и
угрожаемы наказанием. Сие неудовольствие, почувство-
ванное при дворе, разглашено было по всему городу, а в
скором времени и по всему государству.
По сем правление изменило свой вид и древние зако-
ны почувствовали отмену. Следовали грамоты ко униже-
нию власти боярской, и за всякую прослугу, сколь бы,
впрочем, ни была она маловажна, предписываемо отнятие
имения. Прежние бояре, окружавшие государя и находив-
шиеся в совете правления государственного, отменены, и
на месте их произведены другие, не имевшие ни толиких
познаний, ни заслуг к отечеству, как прежние. Тризла,
в скором времени получив власть самодержавия от суп-
руга своего, употребила ее во зло, в рассуждении имения
верноподданных; цо повелению ее издан был закон, досе-
ле нигде не слыханный, определяющий всякому имение
по чинам, а у кого имение превосходило таковое уложе-
ние, немедленно отнято было в казну; дети лишены были
наследства и, кроме содержания своего, и то будучи еще
299
не в совершенных летах, ничего не получали; дочерям
назначено было самомалейшее приданое, и, словом, все
благополучие государства изменилось, казна государст-
венная бесчисленно умножилась и, находясь без всякого
обращения, приключила невозвратный общественный
убыток; по всем областям открылась бедность, и ремес-
ленный не мог найти себе пропитание в государстве та-
ком, которое до того изобиловало всяким благом. Все
ж таковые грамоты подписываемы были самим Оланом.
Первостепенные бояре отважились представить о том
государю, за что от супруги его получили гнев и гонение,
которое до того простерлось, что многие поколения
истреблены были казнию и ссылкою в вечное заточение,
где без всякого сожаления уморены гладом и другим
изнурением. По всем областям проливалась кровь непо-
винных верноподданных, и в каждом городе и селении
во всегдашнее время тысячи мучимы были на правеже, не
утаил ли кто своего имения и не учинился ли тем пре-
ступником законов, что и продолжалось столько времени,
доколе треть государства верных подданных Олановых,
невинно пострадавших, преселилась в царство Чернобога.
Около сего времени прибыл я из Индии в мое отече-
ство,— продолжал кабалист, — и, сделав чудный гроб отцу
моему, упражнялся во изыскании таинств природы, не
сведомых еще никому. И хотя находился я в самом без-
молвии и тишине, не входя ни в малейшее исследование
государственного правления, но стенание, вопль и несчас-
тие народа, а от того предвидимое падение сильного го-
сударства проникли и в место моего уединения; для
чего, троекратно сделав умовение телу моему, троекратно
учинив пост и успокоив тем все чувства, открыл книгу
ПРЕДВИДЕНИЯ, которая хотя в непроницаемом мраке,
однако открыла великие народные возмущения, казни, го-
нения, войну, падение государственное и наказание владе-
телю и его неистовой супруге.
Преклонив колено, закрыл я сию книгу и, открыв дру-
гую, называемую ОТВРАЩЕНИЕ БЕД, в таком же или
большем еще мраке в крайней отдаленности времени
увидел избавление государства. Но как обе сии книги
показали мне откровение во мраке, то из того по знанию
моему мог я легко заключить, что во учинившихся в госу-
дарстве переменах должно участвовать сверхъестествен-
ной силе, и для того с таким же преклонением колена,
закрыв сию, открыл книгу ЧРЕЗЪЕСТЕСТВЕННЫХ
ПРИКЛЮЧЕНИЙ. Оная показала мне откровенно злей-
300
шего духа Граногроба, начальника над домовыми1, леши-
ми1 2, кикиморами3, русалками4, Ягими бабами5, ведьмами6,
ходящими мертвецами7 и прочими злыми духами, обитаю-
щими на поверхности земной, которого держала за правую
руку иссохшая и безобразная зависть, а на другом листе —
Радегаста, держащего также за правую руку гения. И как
таковые откровения довольно вразумили меня о предле-
жащих злых несчастиях государства нашего, то, не упус-
кая времени, предстал я добродетельному Олану и, не
открывая виденного мною, предложил ему о спасении
государства, описав все его изнурение; но нашел его кро-
1 Домовые. Сии мечтательные полубоги у древних называлися ге-
ниями, у славян защитителями мест и домов, а у нынешних суеверных
простаков почитаются домашними чертями, на которых ссылаются все
недобрые слуги, ежели что в доме сделается худр, то сделали домо-
вые, которых нет и не бывало.
2 Лешие. Сии мнимые пугалища почиталися у славян лесными бо-
гами, которых чин имели у прочих язычников сатиры. Об них и поныне
в черни носится баснь, что они с верху до половины тела имеют стан
человеческий, с козьими на голове рогами, ушами и бородою, а от пояса
простираются у них козлиные ноги. Когда они ходят между травою,
то умаляются в подобие оной; а когда бегают по лесам, тогда срав-
ниваются высотою с оными, и кричат при том преужасно. Ходящих
по лесу людей обходят кругом, чем затмевая у них память, принуждают
заблуждать до ночи и после уносят их в свои жилища.
3 Кикимора — ночное славянское божество; качество его во веек
уподоблялося Морфееву, которого древние почитали богом сонных меч-
таний. Славенской же Кикимора представлялся наипаче страшным при-
видением или пугалищем ночным. Ныне же у простолюдинов призна-
ется за женщину, и ежели полюбит в доме хозяйку, то во время ночи
ей помогает в деле, а когда возненавидит, то все в доме бьет и ломает.
4 Русалки — славенские нимфы. Их почитали богинями вод и ле-
сов, может быть, находился их не один род, так, как у греков. Сла-
вяне поклонялися им и приносили жертвы. В простонародии и поныне
носится об них таковая баснь, что будто видают их иногда, при бе-
регах озер и рек моющихся и чешущих зеленые свои волосы, а иных
качающихся на деревьях. Как видно, то это древних предрассуждений
еще зараза.
5 Я гая баба. Сие страшилище описывает суеверие страшною, су-
хощавою и огромною бабою, наподобие остова с костяными ногами,
держащею в руке железную палицу, которою она действует, понуждав
катиться железную свою махину, то есть ступу, в коей она разъезжает.
По таковым приметам можно думать, что она у славян имела долж-
ность Беллоны, или какой ужасной адской богини.
6 Ведьмы — так называются суеверами волшебницы: они имели ис-
кусство превращать людей в разных животных, кои назывались оборот-
нями, портили людей, и прочая. Главные из них были в Киеве, по-
чему злейшая волшебница всегда называлась киевскою ведьмою.
7 Мертвецы. Суеверцы думали и ныне думают, что мертвецы
встают из могил и ходят, то есть те, кои были чернокнижники и не
сдали другому книги своей и искусства, то, вставая, ходят и ищут
такого человека, кому бы сдать чернокнижие, а между тем вредят лю-
дям, приводя их в ужас.
301
ме любви и беспредельной преданности жене своей ни-
чем другим не занятым, даже не думающим и о собствен-
ном своем достоинстве. На все то он мне ответствовал
коротко, а именно, чтоб сие мое предложение учинил я
супруге его Тризле, которая по чрезвычайно трудном к
ней доступе за то усердие мое наградила меня презрени-
ем и поносительными словами, назвав меня шалуном, а
науку — бреднями, прибавив к тому, чтоб вытолкали меня
вон и учинили под смертною казнию запрещение впредь
казаться мне пред нею.
Возвращаясь в мое обитание, преисполнен будучи
сокрушения о слабости своего государя и падении госу-
дарственном, увидел я множество поспешающих людей, и
на вопрос мой, куда, ответствовали они:
— Разве ты отлучался из города, что не известен о на-
ступающем плачевном позорище, подобного которому ни
в каком государстве еще не случалось? Дочь посланного
в заточение боярина Милована, известного по заслугам
отечеству и по многим взысканным им и награжден-
ным особам, будет казнена сего дня на общенародной
площади за то, что отказала Тризле выйти за того жениха,
которого она ей назначила, что причтено той девице во
оскорблении самодержавия, во ослушание власти и в воз-
мущение народное.
Такое отменное варварство понудило меня идти на ту
площадь, где при плаче всего народа прекрасной той и
знатной девице, в самых ее цветущих днях, отрублена бы-
ла катскими руками поноснейшим образом голова, а стоя-
щий подле сруба ее любовник такого ж знатного поко-
ления прекратил свою жизнь в то ж самое время кин-
жалом. Стон и плач народный возвышался до небес, но
оные гневное тогда лицо свое отвратили и не внимали
жалоб, от сокрушенных и страждущих сердец к ним воз-
носимых. Присовокупив и я слезы мои к народным, ибо
не было возможности воздержать оные, возвратился в жи-
лище мое оплакивать участь несчастного отечества на-
шего.
Превращая благополучие народа нашего в несчастие
наваждением неприязненной силы, предприяла Тризла
превратить храмы отечественных богов в чужеземные.
Она вознамерилась соорудить храмы иностранным боже-
ствам — Гневу, Гордости и Зависти — и поставить им
кумиры с должными их означениями. Чего ради всем жре-
цам учреждено было заседание, и сим учреждением, оста-
вя все прочие государственные дела, Тризла весьма дол-
302
гое время занималась, попущением от своего супруга,
которого разум и рассуждения казались отнятыми, ко вре-
ду его подданных и к наклонению падения государствен-
ного. Все видели и разумели, что сие предприятие суп-
руги княжеской ни с умом, ни с рассуждением челове-
ческим не согласовалось; и возможно ли было первое —
богов, праотцами почитаемых, истребить, а второе — по-
рокам воздавать честь богопочитания! Но некоторые жад-
ные к корыстолюбию жрецы, одержимые подобною сим
порокам лестию, подали Тризле описание, каким подоби-
ем соорудить назначаемые ею кумиры.
Первое — кумир Гордости изобразить в виде слепого
юноши, в богатом одеянии, стоящего одною ногою на
шаре и поднявшего вверх правую руку, а при ногах его
утвердить павлина.
Второе — кумир Гнева представить во образе младого
человека с блистающими глазами, с пожелтелым лицом,
во одеянии, цвета горящему углю подобном, держащего в
одной руке обнаженный меч, а в другой щит со изображе-
нием на оном львиной головы, при ногах же его поставить
льва и тигра.
Третье — кумир Зависти в виде престарелой женщины,
с виющимися около головы змеями, в руках держащую
сердце, которое она разрывает; а при ногах ее утвердить
собаку.
Но какую жертву и в какое время приносить сим но-
вым божествам, о том мнения свои обещали подать
впредь, каковые заседания происходили беспрерывно и
весьма продолжительное время.
Во всем государстве ни о чем больше не думано, как
о восстановлении новых капищ, о учреждении вновь
обрядов приношения жертвы, о назначении различных
праздников, о истреблении знатных бояр и богатых граж^
дан; подлые души упражнялись в доносах, а доброде-
тельные страдали лишением чести имения и жизни; госу-
дарство клонилось к падению, Тризла злодействовала;
а ослепленный любовию государь, находясь во внутрен-
них покоях своего дворца, подобен невольнику, ни о чем
не мыслил, услаждаясь плодом своей любви, то есть рож-
дением Алима, а потом Плакеты.
Подданные Олановы, лишившись всей надежды к бла-
гополучию и отчаявшись во всем, упражнялись в волшеб-
стве и гаданиях. Воинство, потеряв распоряжение, осла-
бело и, будучи рассеяно по всему государству без началь-
ства, пришло в совершенную ничтожность, о чем соседст-
303
венные храбрые и бранноносные народы извещены уже
были и начали мыслить о приобретении слабого государ-
ства своему владению.
В некоторый день объявили государю, что прибыли
к хотынским берегам военные суда, а на них послы от
Нахая, государя, кочующего в жарких пределах, с пред-
ложением Олану войны или мира. Принятие их, узнание
причины посольства и учинение на то ответа предано
было в произволение нашей государыни, по причине той,
что она уже всем государством издавна столь достохваль-
но управляла. Послы приняты были с должными обряда-
ми и пред престолом, на коем сидели Олан и Тризла в бо-
гатых княжеских одеждах, в присутствии двора своего
вельмож, говорили следующую речь:
— Нахай, обладатель многими царствами, государь
сильный и величественный, светлейшему князю Олану и бли-
стательной его супруге желает здравия, и чрез нас, его
вельмож, оное сообщая, соизволяет обещать сильное свое
покровительство Хоты ню против всех пожелавших поднять
оружие, за что и требует справедливой от Олана роты и
дани; и когда немедленное на то получим согласие, то
имеем вручить светлости вашей от лица могущественного
государя нашего достойные его и чести нашей дары;
в противном же случае соизволение его есть объявить вам
войну, и что он силою своего оружия учинит самое то
же, чего от светлости вашей добровольно требует, и от
сего часа примет мысли почитать вас неприятелями.
Вольность славенорусы обыкли почитать выше своей
жизни, а таковое от послов предложение клонилось к на-
рушению оной. Во всех предстоящих сердца воскипели
воинскою храбростию, хотя, впрочем, признавали они
государство свое обессиленным и изнуренным. Гордая
Тризла, от такового дерзкого предложения изменяясь
поминутно в лице и кипя злобою и отмщением, объявила
чрез своего вельможу, что послы в требовании иг удо-
вольствованы будут, а завтра, яко неожидаемые гости,
угощены будут в присутствии государя и его супруги, к
чему приглашены были и отпущены на их суда с тою же
честию.
В саду дворца Оланова находился обширный пруд,
сделанный фигурою рождающейся луны, посредине кото-
рого приказано было сделать плавающую огромную и
великолепную беседку, озлатив и обвесив оную в прилич-
ных местах различными благоуханными цветами, в кото-
рой Тризла вознамерилась потчевать своих гостей. Поут-
304
ру на берег к судам послано было множество коней в дра-
гоценном убранстве, на которых послы прибыли во дво-
рец, проезжая воинство, стоявшее по улицам в порядке,
с распущенными знаменами, при звуке воинской музыки.
Государыня, учинив им приветствие, говорила чрез
толмача:
— Вы почитаете отменно Луну, воздавая ей боже-
скую честь, а в саду нашего дворца сделан издавна пруд
наподобие ее фигуры; то принятие и угощение ваше, да-
бы сделать вам тем более удовольствия, как людям ино-
странным, учредила я сделать в увеселительной на оном
беседке, куда и прошу за нами следовать.
Как скоро прибыли к берегу обширного того пруда,
то великолепная беседка, находящаяся посредине оного,
неприметным образом подошла к берегу. Государь и го-
сударыня в нее ступили, за ними послы, а потом и бояре,
приглашенные к сему пиршеству. Беседка начала отплы-
вать на средину пруда, а на берегах оного загремела
огромная и согласная музыка, и послы толико отменною
сделанною им честию казалися быть довольными.
Потом сели за приуготовленные столы. Стол госуда-
рев стоял в передней стене посредине, боярский, начи-
нался от оного, делал полукружие, а посольский полу-
кругом же стоял в средине оного; всякие же ествы и
питья привозили с берегов на нарочно сделанных для
того судах разного изображения, украшенных цветами.
Пирование было светлое, и как послы, так и подданные
Олановы услаждались таковым увеселяющим взоры
учреждением.
В средине обеда большой боярин, взяв отличный ку-
бок, встал, что и прочие учинили, и начал пить за здравие
Олана и Тризлы. При сем возгремела воинская музыка,
и стоящие по берегам увеселительного пруда телохрани-
тели Олановы кричали «ура». По окончании сего тот же
боярин, налив кубок и встав со своего места, сказал:
— За здравие Нахая, государя, пожелавшего быть в
дружелюбии с пресветлейшим нашим государем Оланом!
Как только он сие выговорил, то во мгновение ока
стол посольский, их скамьи и они сами погружены были
в бездну водную и в то ж мгновение растворившееся
под ними место закрыл другой пол, выдвинутый искус-
ною рукою.
Все беседующие ужаснулись и пришли в смятение,
сам Олан содрогнулся, ибо он нимало о том известен не
был; а удоволившаяся тем Тризла сказала:
305
— Понесите угрозы ваши во владение царя морского1
и, предшествуя безрассудному обладателю вашему, скажи-
те праотцам вашим, чтобы ожидали оне в скором време-
ни и его туда же, ежели дерзнет он учинить нападение на
Хотынь: водою прибыв, в воде и погрязнет тяжестию
свинцового вещества, — так, как стол и скамьи посольские,
поставленные на свинцовой плите по учреждению от
Тризлы!
Тем сие пирование и кончилось, ибо началось морское
сражение между судами Олановыми и прибывшими с по-
сольством. Камни из пращей летали с обеих сторон
тучами, для того что бедствие рода человеческого, то есть
порох, тогда еще известен не был; сопротивление было
непреодолимое, хотя воины на посольских судах были к
тому и не приготовлены. Многие из судов взяты были
в плен, а прочие, отдалившись в море, понесли известие
Нахаю о угощении его посольства и о безрассудном на-
рушении прав народных гордою Тризлою, что и благо-
мыслящие хотынские вельможи не одобряли и, знав
совершенно ослабевшее свое отечество, по справедливо-
сти ждали истребления оного от огорченного сим и
разъяренного варвара Нахая; что после действительно и
сбылося весьма в скором времени. Но пришествие того
воинства и дикое оное распоряжение увидим мы в сле-
дующей, шестой части.
1 Царь морской. Сим именем назывался у славян бог — облада-
тель вод, который у римлян именовался Нептуном.
хя/ 2л
Михаил ПОПОВ % Старинные диковинки, или Удивительные приключения славе неких князей, содержащие историю храброго Светлосана; Вельдюзя, полотского князя; прекрасной Милославы, славенской княжны; Видостана, индийского царя; Остана, древлянского князя; Липоксая, скифа; Руса,Бориполка, Левсила и страшного чародея Карачуна
________________XJZ _____________-
__________________________________z*\_
Предуведомление
При первом издании сих сказок наименованы оне бы-
ли Славенскими древностями; сей титул подавал причину
некоторым особам ошибаться в рассуждении винословия
сей книги. Они чаяли найти в ней повсюду важные
исторические известия о наших древностях, вместо коих
царствуют здесь одни вымыслы забавных и чудесных при-
ключений старинных витязей, прикрашенные по местам
славенскими историческими и баснословными некоторы-
ми достопамятствами, что и было мне побуждением к
прежнему наименованию сего романа.
Благосклонность некоторых читателей, с каковою при-
няли они два первых издания сей книжицы, ободрила ме-
ня издать ее вновь, ласкаясь равномерным ее благопри-
нятием; а чтоб заслужить наиболее благоволения у охот-
ников до сего рода сочинений, то употреблено мною все
старание в исправлении находившихся в ней ошибок, как
в рассуждении языка, так и правописания; переменены
также формат, буквы и бумага, которыми читатели, упо-
ваю, будут теперь довольнее, нежели первыми. Старый
титул, как соблазнительный, превращен в Старинные
диковинки, по любимой некоторых присловице: Старина
что диво, и потому также, что действительно много
находится старинных наших диковинок в сей книге, а еще
более для того, дабы степенные и важные любители спра-
ведливой истории (которая равномерно бывает иногда
наполнена баснями) и не любящие веселиться невинными
забавами вымыслов не соблазнялись названием Древно-
стей и не покупали вместо оных новостей.
309
Прелестные игры забавных вображений
Суть отдых от забот и важных упражнений,
Противовесия печалей, скучных дней,
Которых не уйдет никто во жизни сей.
Славен, родоначальник и праотец первых славонских
князей, знаменитый именем и преславный делами, был
первый, по нашим древним летописцам, который пресе-
лился со своим народом из Азии в Европу и построил в
память имени своего города Славянск, поблизости того
места, где потом построен нынешний Новгород. Сей го-
сударь, утвердя новую свою столицу покорением соседст-
венных народов, получил имя великого воина и славного
обладателя. Неизвестно, имя ли его собственное или сла-
ва дел его снискала подданным его нарицание славян;
ведомо только это, что как при нем, так и при потом-
ках его храбрые славяне подтверждали имя свое множест-
вом преславных побед и подвигов.
Потомство сего князя процветало завсегда славою
храбрых дел и распространило свои завоевания наподо-
бие древних римлян. Все государи искали их союза и по-
читали Славянск таким городом, где самая храбрость
обитает.
Один из сих потомков славеновых, именем Богослав,
любя мир и ненавидя брани, прославился более всех сво-
их предшественников, ибо он был столь добродетелен,
что подданные его еще вживе начали его обожать, думая,
что человек не может иметь таких высоких качеств,
какие имел сей князь. Со вступления своего на престол
не пролил он ни одной капли крови подданных своих,
ниже воевал со своими соседами, почитая такое дело
зверством и думая, что человек более бесславится сим,
нежели прославляется. Благочестие его было примером
его подданным: он был со всеми искренен, кроток и при-
ветлив, но наипаче всего правосуден, щедр и страннопри-
310
емлив, любил науки и художества и украшал свою
столицу всякими великолепиями и достопамятностями,
награждал достоинства и заслуги щедро, а пороки и пре-
ступления человеколюбно наказывал; повседневно пекся
о пользе и тишине своих подданных, которых почитал не
невольниками, но чадами своими; и наконец до того до-
вел благоденствие их, что не находилось ни одного та-
кого человека во всей его державе, который бы жаловался
на скудость.
Ибо в государстве его заведено было премножество
разного рода заводов и фабрик, на коих делали всякие
вещи, какие только были в употреблении в тогдашнее
время. Инде ткали парчи, бархаты, штофы и другие шел-
ковые материи; там делали сукна, полотна и все то, что
человеку для одеяния потребно; в других местах выкапы-
вали из земных недр разные металлы и по очищении
их делали из оных всякие дорогие сосуды и орудия для
великолепия и пользы всенародной. Одним словом, не
было такого искусства, которое бы в сей благополучной
державе могло уйти от рук тщательных ее обитателей: и
малый и старый были тамо в деле, которое сходство-
вало с их силами и знанием. Все содержатели таких за-
водов и фабрик платили государю подать, которая весьма
увеличивала его сокровище, а им была нимало не отяготи-
тельна.
Люди там не имели нужды в чужестранных товарах,
ибо все нужное имели дома, а иностранцам тогда только
давали деньги, когда от них хотели научиться какому-ни-
будь новому мастерству. Мод и откупов между ними не
было, роскоши там не знали и также лености, ибо людей,
впадавших в сии пороки, жестоко там наказывали. И так
всякий у них, работая, наживал себе довольный хлеб и не
имел нужды в чужой помощи. Одни только увечные и
дряхлые прибегали ко княжеской щедрости и, получив
себе от него довольное пропитание, отсылалися в больни-
цы и пустынножительства.
Всякий житель сей благополучной страны любил Бого-
слава искренне и почитал его богом — подателем благ, а
он,судя их малые распри (ибо редко там, сказывают, слу-
чалися большие), становился им еще любезнее, разбирая
их ссоры, как отец, и старался их паче примирить,
промышляя им тем безмятежную и блаженную жизнь.
Сей добродетельный государь лишился своей жены на
десятом годе по браке своем с нею; он столь ее любил
и почитал ее память, что не хотел уже по смерти ее ни-
311
какой другой красавице дать места в своем сердце. Супру-
га его оставила ему сына и дочь; сын занимал все черты
его лица, а дочь сходствовала во всем с прекрасною
своею матерью. Богослав их столь любил, что просиживал
иногда по нескольку часов, смотря и любуяся на них.
Любви своей между ними он не разделял так, как делают
сие некоторые отцы и матери: они ему оба равно были
любезны, и он все свое старание в то только употреблял,
чтобы разными науками просветить их разум и понятие и
сделать их тем достойнейшими любви своей и подданных
своих.
Наконец сын его, именем Светлосан, достигнув сем-
надцатого года своего возраста, показал в себе совокупно
все те качества, которые в состоянии украсить витязя:
остроте его разума удивлялися все остроумнейшие мудре-
цы того времени; понятие его постигло почти все те нау-
ки, которые тогда известны были. Что ж касается до те-
лесных его достоинств, то стройность его стана, красота
его лица, осанка, взор и приятные телодвижения всякого
приводили в восхищение и заставляли, видя его, говорить:
— Вот прямо княжеский сын!
Напротив того, и Милослава, сестра его, не меньше
приводила в удивление смотрящих на нее: высокий и
стройный ее стан, украшенный княжескою багряницею;
самая прелестнейшая голова, поддерживаемая шеею, по-
добной в белизне снегу, которую украшали темно-
русые волосы, вьющиеся колечками и пущенные на игру
ветрам; цвет лица, белейший лилей, оживотворявшийся
восхищающим румянцем; ясные и быстрые глаза, блиста-
тельнейшие солнечных лучей и украшенные темными тон-
кими бровями, извившимися полукругом; и снятый с самых
приятностей нос, под которым блистали уста, наподобие
развивающихся нежнейших роз, и бесчисленные тьмы
прелестей, повсюду ее окружавших, не инако ее представ-
ляли зрителям, как самою Ладою, богинею любви. Разум
ее столь же был прелестен, как и красота ее; словом
сказать, Светлосан и Милослава почиталися чудом тог-
дашнего века.
Счастливый их отец несказанно утешался, видя у себя
таковых детей, которым во всем свете не сыскивалося
тогда подобных ни в красоте, ниже в разуме. Не остава?
лось ему иного счастия им пожелать, кроме приличного
и приятного союза. И едва только о сем дал он знать, что
желает сына своего женить, а дочь выдать замуж, то вдруг
из окрестных государств наехала к нему тьма царских и
312
княжеских детей, льстяся каждый получить за себя княж-
ну; напротиву того, для Светлосана навезли столько лице-
изображений красавиц разного рода, что наполнили ими
все стены кабинетов.
Богослав, пришед от того в недоумение, не знал, что
начать в таком обстоятельстве; наконец, велел кликать
клич, что тот из женихов получит себе Милославу в жену,
кто учинит такое дело, которое всех удивит и коего
никто другой превзойти не возможет. Обнародование
сие привело всех женихов в движение: каждый начал по-
мышлять из них, чем бы превзойти своего соперника,
дабы соделаться счастливым обладателем прелестей Ми-
лославиных.
Для сего важного случая был назначен день, в который
все требователи Милославины долженствовали съехаться
на княжеский двор, который был великого пространства
и украшен самыми разными истуканами; на оном должен-
ствовали они оказывать свое превосходство над прочими.
Накануне того дня провозвестник объявил всему городу,
что в будущий день станут препираться Милославины
женихи о первенстве и чтоб народ сходился на княжеский
двор их смотреть.
По наступлении назначенного дня почти весь город
стекся на определенные места к смотрению; вскоре при-
были и женихи Милославины, а за ними и Б ото-
слав, сопровождаемый Светлосаном, Милославою и мно-
гими вельможами своего двора. Когда все сели по
местам, тогда паки провозглашатель объявил препираю-
щимся в подтверждение прежнего, что Милославу полу-
чит тот, кто окажет себя достойнейшим прочих.
Тогда женихи, ободренные снова, составляют круг и со-
вещаются, какое им избрать действие к своему прослав-
лению. Многие были предложения, возражения и споры;
напоследок, по господствовавшей тогда повсюду страсти
к военным делам, положили препираться оружием и побе-
дителю уступить неоцененное обладание прекрасной Ми-
лославой.
Итак, разделясь на части, мечут жребий, кому начать
славное сие сражение; оный пал на Вельдюзя, полотско-
го князя, и на Лепозора, печенежского государя. Тогда
все прочие рыцари, раздавшись, оставили пространное
место сим противоборцам. Но они, сперва подъехав к
крыльцу, с которого смотрел Богослав на их препирание,
преклонили пред ним свои копья в знак своего к нему
почтения и преданности, а потом отъехали на место сра
313
жения. Все зрители устремили на них свои глаза и приго-
товилися восплескать победителю.
Рыцари, разъехавшись и отдав честь друг другу, при-
готовились защищать свое право на княжну до послед-
ней капли крови. Печенег первым начал сражение: взяв
от оруженосца своего дротик, пустил им в своего сопер-
ника сильным махом. Полотчанин, приняв его в стальной
свой щит безо всякого себе вреда, взял копье и, потрясая
им, грозил скорою смертию Лепозору, который, упреждая
свое несчастие, напряг лук и испустил из него вдруг три
стрелы. Но Вельдюзь, отразя и их своим щитом, поразил
печенега тяжелым своим копьем и одним ударом ниспро-
верг его в ад.
Все зрители заплескали в честь победителю и осыпали
его похвалами, но Богослав, увидя лиющуюся человечес-
кую кровь, вострепетал и отвратился от сего ужасного
позорища. Победитель между тем подъехал к княжескому
крыльцу для получения чаемых им похвал, которых он
несомненно себе надеялся. Но Богослав, встревоженный
сим зрелищем, дал знать рукою народу, чтоб оный
умолк.
— О храбрости твоей не можно сомневаться,—
сказал он потом, обратясь к полотскому рыцарю,—
сей несчастный печенег — ясный тому свидетель; но я не
могу терпеть при глазах моих убиения неповинных и
благородных сих князей. Совесть меня уже терзает, что
я допустил тебя до сражения с сим юным государем и
попустил тебе его умертвить. Ужасный Чернобог, конеч-
но, отомстит мне сие погрешение. Скипетр мой до сих
пор не обагрялся ничьею кровию, и боги за сие всегда ко
мне были щедры. Итак, храбрый князь! Ежели ты хочешь
показать себя достойнейшим прочих, так покажи таким
делом, которое бы другим не вредно было.
По окончании слов своих сделал знак, чтоб и другие
рыцари подъехали к нему, которых он увещевал подоб-
ным образом и советовал им явить свое достоинство не
вредным, а полезным человечеству действием.
Когда князь перестал говорить, тогда гордящийся
своею победою Вельдюзь, сняв свой шлем, начал так го-
ворить славенскому владетелю:
— Государь! Небезызвестно, я чаю, тебе, что славяне
с начала пришествия своего в полуночные страны сыска-
ли себе земли, богатства и славу одним своим оружием
и храбростию. Войною укрепили сии свои владения, вой-
ною укротили своих врагов и учинили из оных себе под-
314
данных. Храбрость их известна не токмо на пространной
России, но Греция и Рим трепещут их оружия. Не са-
мая ли сия храбрость укрепила и возвеличила предков
твоих державу? Когда б они уничтожили сию толь нуж-
ную добродетель, давно бы уже сей преславный город
свирепые угры превратили в пустыню. Да и в сем ли
железном веке, живя между дикими и хищными народами,
думать нам об оставлении оружия? Если ты мне противо-
положишь, что твое княжение течет без кровопролития,
то и на сие нетрудно мне тебе возразить. Держава твоя
предками твоими толико укреплена и возвеличена, что
трепещет ее весь Север; окрестные народы области твоей
все тебе покорны, дальние племена не имеют времени
тебя тревожить, ибо ведут они промеж собою кровопро-
литные брани и притом не избавились еще от ужаса, ко-
торый на них навели твои предшественники. Следственно,
ни с которой стороны государству твоему не грозят
опасности; итак, кровопролитие теперь тебе еще не нуж-
но. Но когда строптивые твои соседи брани свои окончат
и в праздности своей усмотрят изобилующее твое всем
государство, тебя, престарела и ненавидяща войны, то кто
мне поручится, что не дерзнут они помутить тишины
твоего владения и не прострут алчных своих рук на
твои сокровища? Кто тебя тогда защитит? Подданные ль
твои, которые в нынешней своей тишине позабыли, я чаю,
и название оружия, употребляемого во брани? Ново-
покоренные ль твои области? Но оные, помня прежнюю
свою свободу, конечно, не преминут при несчастии твоем
свергнуть с себя иго рабства и на тебя ж устремятся,
сколько для отомщения, столько и для утверждения.своей
вольности. Теперь остаются к защищению твоему союз-
ные тебе государи. Но ты сам ведаешь, много ли таких
людей на свете, которые счастливым противятся, а злопо-
лучным помогают! Вступяся за тебя, побоятся они поте-
рять своих венцов или бесполезно отяготить свои народы.
И что еще! Обольстяся добычею, не согласятся ль они
скорее с твоими неприятелями на совокупное княжества
твоего расхищение? Вот, миролюбивый князь, какое мое
мнение о нерадении оружия и храбрости, что в супоста-
тах наших может к нам родить презрение и навесть на
нас неожидаемые бедства. Итак, пока еще счастие твое
тебя не оставило, пока близкая твоя древность тебя не
застигла, соблаговоли храбрейшего из нас почтить твоим
свойством и именем зятя: сие титло заставит его
вечно защищать твои права, какие бы напасти судьба на
315
тебя ни послала. Кто ж из нас благоволения твоего
достоин, сие тебе покажет наша храбрость.
Сия речь, которую все слушали с превеликим внима-
нием, склонила всех на сторону Вельдюзеву: все ему
плескали, все его похваляли; и сам Богослав, будучи от
всех Милославиных женихов преклоняем, принужден
был мнение полотского князя подтвердить и дозволить
поединок.
Тогда паки юные ратоборцы, собравшись, кинули жре-
бий, кому из них противоборствовать храброму Вельдю-
зю, который ожидал противников своих храбро и готовил
им неминуемую смерть.
Тарарай, касожский князь, осужден был жребием поте-
рять в тот день надежду и жизнь, но, подкрепляемый еще
упованием, думал одним взглядом устрашить полртчанина,
который, ударом своего копья исторгнув у него жизнь,
прекратил его гордость.
За ним следовал Трухтрах, князь козарский, который,
будучи жребием принужден к сражению, трепетал и
предпочитал охотно бесславный мир славной драке, одна-
ко ж не хотел пред глазами всего народа показать
себя трусом, чего ради и поехал, приняв бодрый вид,
на ужасного своего соперника. Подъехав поближе к
Вельдюзю, изъяснился ему трепещущим голосом, что он
жизнь свою предпочитает Милославе и уступает ее ему
охотно, а в воздаяние за то хотел пощады своей жизни;
но чтоб не обесславить своего княжества трусостью, то
просил Вельдюзя ударить себя полегоньку тупым концом
копья, после чего хотел, признав себя побежденным,
отъехать на прежнее свое место и провозгласить его по-
бедителем.
— Ступай, ступай, — ответствовал ему с насмешкою
Вельдюзь, — ты действительно недостоин быть поражен
острием оного.— И в самое то время ударил его ратови-
щем, что в такую трусость вогнало козара, что он упал без
памяти с коня и вынесен был без памяти с княжеского дво-
ра. Все те, которые могли их слышать, захохотали и про-
водили с плеском храброго Трухтраха. После него
выступил Тарабан, брат его, который, горя негодованием
за насмешку его брату и чувствуя в себе более оного
сердца, хотел отмстить ужасному Вельдюзю, но, устре-
мяся на него, прекратил свой гнев вместе со своею
жизнию.
По таковым ужасным примерам его храбрости, мало
осталось ему противников, а которые еще осмелились на
316
него напасть, те заплатили жизнию за свою дерзость.
Напоследок, никто не смел больше ему противиться,
все согласно уступили ему право требовать руки Мило-
славиной. Сии многие победы снискали Вельдюзю не ток-
мо плескания, но и почтение от всего множества зри-
телей. Сам князь Богослав, несмотря на соболезнование
свое о смерти толиких князей, возымел к нему почтение,
удивляясь великой его храбрости.
Вельдюзь, усмотря к себе благосклонность от князя и
от всего его двора, благодарил всем учтивым и ласковым
образом за поздравления, которыми осыпали его со всех
сторон. Посем, подступя к Богославу, препоручил себя в
его милость, прося припомнить о том обещании, которым
он хотел почтить победителя. Богослав, выслушав благо-
склонно его просьбу, подтвердил ему паки свое соизво-
ление и приказал в то же время провозвестнику про-
возгласить его своим зятем, а торжествование брака его
с княжною Милославою отложил на месяц.
Весь народ, придворные и вельможи похваляли и радо-
вались сему выбору, ибо храбрость у древних славян по-
читалась высочайшим достоинством. Милослава не менее
прочих была довольна женихом своим, что показала она
ясно своим удовольствием, слушая весьма благосклонно
приветствия, которые делал ей по победе своей Вельдюзь.
Приметив оное, полотский князь старался еще более его
умножить, угождая ей при всяком случае, и наконец бес-
престанными своими ласканиями и неотступными прось-
бами получил от нее откровенное признание, что выходит
за него без всякого принуждения.
Напоследок, назначенный день к их браку настал. Двор
и город в великих были движениях, приуготовляяся к оно-
му; каждый наперерыв старался показать свое велико-
лепие в платье и прочих убранствах; наружность домов
украшена была картинами и коврами; улицы усыпаны
цветками; но храм Ладин и Полелин, в котором надле-
жало отправляться браку, был всего великолепнее укра-
шен.
Когда уже все было приуготовлено, тогда князь Бого-
слав, последуемый сыном своим Светлосаном и сонмом
вельмож и придворных, препроводил в храм жениха; за
ними вскоре приехала и невеста в препровождении
многих знатных девиц и госпож. Народ бежал со всех
сторон, чтоб насладиться зрением новобрачных; улицы и
кровли наполнены были всякого возраста людьми; все
возносили желания в пользу сочетающихся, и весь воздух
наполнен был обетами и мольбами. 31?
По таковым счастливым расположениям ничего не
можно было ожидать, кроме веселия; уже первые обряды
брака были совершены; сочетающиеся связаны были
брачным поясом, и залог их верности положен на
жертвенник. Первосвященник, прочтя приличные молит-
вы, изрек на них свое благословение, прося Ладу и Поле-
ля ниспослать им мирное и благоденственное супружество,
после чего готовился приступить к жертвоприношению.
О кропя жертву, состоявшую изо ста волов, чистительною
водою, ударил первого представленного ему быка священ-
ным топором; бык взревел преужасным голосом и, уда-
рясь о жертвенник, издох.
В тот самый миг Полелин истукан поколебался, воз-
гремел престрашный гром, молния возблистала со всех
сторон, небо покрылося претемными облаками, а волы все
пали мертвы. В то же мгновение Полелин кумир произ-
нес сии ужасные слова:
Ты к браку приступить, Вельдюзь, дерзнул свирепством;
В бедах тебе с княжной потоль быть рок судил,
Поколь ты не спасешь гонимых стольких бедством,
Колико ты князей невинных умертвил.
Сии престрашные слова поразили всех ужасом; весь
храм наполнился воплем и стенаниями. Все пали на коле-
на и готовилися умилостивлять разгневанное божество
плачем и воздыханиями, как вдруг нисшедший густой
облак, с громом и молниями, похитил Милославу; и в то
же время пораженный первосвященником вол превратил-
ся в ужасную химеру, подхватил Вельдюзя и унес у всех
из глаз. После того вострепетала вся земля: гром, мол-
ния, вихрь, град и дождь, совокупясь, такое движение
произвели в воздухе, что ни видеть, ни слышать ничего
невозможно было. Богослав и многие из народа упали без
чувства; другие бежали, не зная сами куда; иные, упав на
колени для принесения молитв, не могли ни слова выгово-
рить, ниже пошевелиться. Всех объял ужас и трепет,
и один только Светлосан стоял неколебимо, принося
молитвы Перуну, Чернобогу и прочим богам.
Напоследок, по нескольких минутах, землетрясение
окончилось, и небо утихло. Тогда мало-помалу начали все
приходить в чувство. Несчастный Богослав, пришед в себя
и вспомня, что лишился дочери и зятя, залился слезами
и, испуская стенания, приносил жалобы богам и челове-
кам. Светлосан, жрецы и вельможи старалися всячески
его утешить, представляя ему, что божественный глас не
совсем их лишал надежды и что со временем можно
318
надеяться увидеть погибших паки. К тому же Светло-
сан, утешая его, обещевал сам ехать повсюду для сыска-
ния их, но опечаленный Богослав лишением дочери от-
верг его предложение и не хотел ни для чего согласиться,
чтоб потерять в нем последнюю свою надежду и уте-
шение, отпустя его в неизвестный путь.
Юный князь, любя и почитая несказанно своего роди-
теля, согласился охотно на его желание: оставшися
при нем, пребывал с ним непрестанно и утешал его своим
собеседованием. В сем упражнении провел он целый год,
посещая между тем храмы и принося жертвы богам, раз-
давая милостыни и искупая пленных и заключенных в
темницы, тщася тем преклонить богов на милость и воз-
вратить помощию их Милославу и Вельдюзя. Чаще всего
посещал он капище Чернобогово и многочисленными
жертвами и подаяниями старался умилостивить сие бо-
жество, ибо сей бог почитался от древних мстителем зло-»
деяний и властителем над беззаконными и бедствующими
людьми.
Некогда жертвуя сему богу Светлосан и проливая
пред ним теплейшие молитвы, почувствовал в себе пре-
сильное волнение крови и дрожание жил: в то самое вре-
мя ощутил он, что бодрость и крепость его сил ум ножи-»
лися в нем. В восторге своем простерся он пред куми-
ром, принося ему благодарность и обращая к нему взоры,
увидел, что истукан окружен был блистательным сияни-
ем; угрюмый его вид пременен был в приятный и ласко-
вый; в самое то время он поколебался и произнес
следующие слова:
Моления твои прияты небесами,
И грех ваш заглажден моленьем и слезами;
Но в праздности ли ждут лаврового венца?
У смерти в челюстях ищи бедам конца.
Светлосан паки пал пред кумиром, принося благодаре-
ние за подание ему божественного сего совета, но, не
возмогши понять его совершенно, просил Чернобогова
первосвященника истолковать себе сие проречение. Нут-
розор, рассмотря внутренности принесенных жертв, объ-
явил, что божество советует ему самому искать сестру и
зятя, которых он непременно обретет по претерпении
многих трудностей. Младой князь повиновался его объяв-
лению, обещав ехать. После чего, од^ря жреца и учиня
обеты Чернобогу и прочим божествам, отбыл из храма
в княжеский свой дом.
319
Прибыв туда и призвав к себе своего любимца,
который имел при нем чин оруженосца, объявил ему сло-
ва Чернобоговы и жреца его. Бориполк, будучи усерден
к своему государю и опасался повергнуть в печать Бого-
слава, советовал ему не скоро полагаться на толкование
Нутрозорово, но ожидать вернейшего изъяснения от вре-
мени или от первосвященников прочих богов, славнейших
в прорицаниях. Притом представлял ему, что нечаянным
таким отъездом причинит он великое сокрушение своему
родителю. Сими и подобными представлениями склонил
он Светлосана отложить свое путешествие до времени.
Впрочем, не совсем советы его истребили из мыслей
молодого князя божеское изречение: до самого вечера
твердилось оно в уме его, и один Кикимора, божество сна
и ночи, пресек его о сем размышление. Но едва сомкнул
он свои глаза, как смущенному его воображению пред-
ставилось ужасное сновидение: явилася ему престрашная
гора, на которой вместо деревьев стояли копья и мечи
вверх острием. Промежду ними пресмыкалося бесчислен-
ное множество всякого рода змиев, которые испускали
ужасный свист и рев. Над сею горою летела блестящая
колесница, влекомая зияющими пламенем аспидами; в ней
сидела несчастная Милослава, испускающая прежалост-
ные вопли. Гнусный и престрашный Болот держал ее
в своих объятиях и угрожал ей скинуть ее на землю. На-
противу их летел на крылатом коне Вельдюзь и стремился
поразить сего чудовища копьем; но в самое то время ис-
полин зинул на него пламенем — конь от того исчез, а
Вельдюзь полетел стремглав на утыканную копьями и ме-
чами гору.
Сие ужасное позорище столь испужало и встрево-
жило Светлосана, что вдруг отогнало от него сон и при-
нудило его сильно вскричать. Бориполк, который спал в
другой от него комнате, пробудясь от сего крика, при-
шел к нему уведать того причину. Испужанный князь
рассказал ему свое сновидение трепещущим голосом и,
воздохнув, продолжал:
— Что мне сим сновидением возвещают боги? Не-
ужель объявляют они мне кончину сестры моей и зятя?
Праведные боги! Ежели сие истинно, так к чему вы нам
льстили, что со временем мы их еще увидим? О несчаст-
ливый родитель мой! Каким ударом поразит тебя сие сно
видение! О боги! Он умрет...
— Не сокрушайся, государь,—перехватил речь его
Бориполк, — еще сие не подлинно; может быть, боги сов-
320
сем другое сновидением сим тебе являют Но чтоб сомне-
ние тебя о сем не терзало, я тебе сыщу средство от него
избавиться. Недалеко живет отсюда пустынник, который
почитается ото всех великим прорицателем и искусней-
шим толкователем снов. К нему стекается со всех сторон
народ для испрошения в недоумительных делах совета и
объяснения, и приносят ему в дар стрелы, без чего, ска-
зывают, не исполняет он ничьего прошения. Итак, госу-
дарь, ежели угодно тебе испытать свою и сродников тво-
их судьбу, поедем к нему; я его жилище знаю; а чтоб
более ему угодить, постарайся сыскать для него стрелу
из металла, ибо он тем ни в чем не отказывает, которые
к нему такие стрелы приносят
— Я на все готов согласиться, — ответствовал князь,—
только чтоб узнать судьбу бедной моей сестры и зятя
что ж касается до стрелы, я ему дам золотую, которую
подарил мне древлянский князь, имевший нужду в помо-
щи моего родителя.
По окончании слов своих, нимало не медля, прика-
зал оседлать коней и, принеся молитвы богам и забрав
нужное для пути, пустился в оный с одним Борипол-
ком Путешествие их продолжалось до самого восхож-
дения багряной Зимцерлы; и когда уже Световид ис-
пустил первые свои лучи на землю, тогда они прибыли
к жилищу пустынника, которое находилось посередине
густого леса.
Светлосан и Бориполк, сошед с своих коней, при-
вязали их к дереву и пошли в пещеру, в которой жил про-
рицатель. Они его застали спяща; вид его представлял
самого древнейшего старика, коего седая борода прости-
ралася далее пояса; лицо его суше было самой мумии,
он опутан был весь цепями, которых один конец был
прикован к стене; пред постелею его стоял остов, ко-
торый имел вознесенную руку с кинжалом, а в другой
держал черную мраморную дощечку, на которой были
изображены блистающими буквами неизвестные письме-
на. Позорище сие привело Светлосана в превеликое
удивление; он спрашивал у своего спутника, что бы сие
все значило, но тот и сам не мог ему на то никакого
учинить изъяснения.
От разговоров их пустынник пробудился; тогда Свет-
лосан, подступя к нему, извинялся учтивым образом, что
нарушил его покой, и после, рассказав причины своего
приезда, вынул из колчана золотую стрелу, которую, под-
нося ему, просил его истолковать себе свой сон. Лишь
11 Старинные диковинки т 3 кн 2 221
только пустынник увидел стрелу, как, схватя ее поспешно,
вскричал:
— Ах, государь мой, ты мне возвратил мою жизнь! —
и в то ж время ударил стрелою в дощечку, держимую
остовом, который в тот же миг исчез. После чего цепи,
которыми был отягчен пустынник, тотчас с него спали,
длинная его борода пропала, ряса его превратилась в
лазоревое одеяние, а он сам в молодого прекрасного
человека.
Пока еще Светлосан с оруженосцем своим стоял
от удивительного сего приключения в недоумении, в то
время превратившийся пустынник, махнув стрелою, про-
говорил несколько странных слов, за которыми после-
довал преужасный шум и стук молотов, по окончании
коих пещера превратилась в великолепную колесницу,
запряженную шестью единорогами. Пустынник, обратясь
к славенскому князю и его наперснику:
— Не дивитесь,—говорил им,—сему чудному про-
исшествию; когда вы узнаете, кто я, то не станете более
ничему удивляться. Услуга,—продолжал он,—оказанная
мне вами, обязывает меня возблагодарить вам достойным
образом за оную, чего ради и везу вас теперь в преж-
нее мое жилище.
Между тем колесница столь быстро везена была, что
чрез несколько часов очутились они в Индии, посереди-
не великолепного замка, коего все здание было сооруже-
но из белого мрамора, а внешние украшения оного
состояли из чистого золота. Пустынник, вышед из колес-
ницы, просил их следовать за собою. Лишь только они
взошли на великолепное крыльцо оного здания, как за-
гремела вдруг преогромная музыка, и превеликая толпа
молодых людей обоего пола вышла к ним навстречу.
Все сии люди пали пред пустынником на колена и бро-
сились потом целовать его руки и платье, а он им ответ-
ствовал на то ласковым видом и поклонами. После чего
с беспрестанными и радостными восклицаниями препро-
водили они его в залу, в которой находился престол
из розового яхонта. Пустынник, восшед на оный, просил
Светлосана сесть по правую, а Бориполка по левую себя
сторону; потом, обратясь к предстоящим своим поддан-
ным:
— Вот кем,— говорил им, указывая на князя и оруже-
носца его,— возвращен я вам, любезные мои друзья! Их
благодеяние возвратило мне свободу и прежнее мое мо-
гущество и власть, которые похитил было у меня лютый
322
Карачун, сей гнусный карло, который все свое счастие и
силу получил от моей щедрости. Но дерзость его без
наказания не останется: все мои силы употреблю я на его
погубление, и никакая власть не удержит меня быть ему
вечным неприятелем. Но прежде всего,— продолжал он,
оборотясь к Светлосану,— обязан я тебе, великодушный
мой избавитель, благодарить так, как требует великое
твое одолжение.
После чего, приказав подданным своим торжествовать
день своего избавления, просил своих гостей следовать за
собою во внутренние покои дворца. Прошед несколько
комнат, которые всем тем были украшены, что только
природа и искусство могут произвести наилучшего, вошли
они наконец в удаленный чертог, который примыкал к
саду Стены сего покоя украшены были янтарными иерог
лифами; посередине оного стоял круглый стол, коего
доска вылита была из смешения всех металлов и поддер
живаемая гениями из эбенинового дерева; на оном стояла
сфера, земныи круг, зрительные трубы, несколько книг
и золотая скрына, украшенная дорогими каменьями
Подле стола стояли кресла из слоновой кости, а подле
стен софы и столики, на которых лежали блистательные
орудия, коих употребление одним волхвам известно.
— Это моя тайная комната,— сказал владетель замка,
обратясь к своим гостям, — где я прежде всегда упражнялся
и откуда могущество мое досязало во все концы вселенной,
пока неблагодарный ефиоп не лишил меня сей драгоцен
ной стрелы, в которой все мое счастие заключается и
которую щедрость твоя мне возвратила, прехрабрый
Светлосан, а с нею и все мое прежнее могущество. Я тебе
расскажу, любезный мой избавитель, сие приключение,
которое столь тебя удивляет; для сего-то и привел я вас
обоих в сие место, чтоб никто не нарушил нашей беседы.
Ибо никакая сила не может проникнуть сего чертога и
узнать, что здесь делается; сии неизвестные тебе пись
мена препинают всякому сюда вход, какую бы кто силу
ни имел, и защищение всего моего замка от сего одного
покоя зависит.
Потом, седши сам в кресла, а их попрося сесть на со-
фы, начал им рассказывать свои приключения следую-
щим порядком.
323
ИСТОРИЯ ВИДОСТАНОВА
— Я называюсь Видостан, отец мой был царь некото-
рой части Индии, царствование его текло весьма спокой-
но, и все его увеселения составляли книги, которых он
собрал превеликое множество, да еще я, ибо он любил
меня тем наипаче, что не имел других детей, кроме
меня. Охота моего родителя к чтению как будто бы по
наследству вселилась и в меня, но с большим его при-
страстием Некогда, будучи в нашем книгохранилище и
пересматривая книги, нашел я такую, коей письмена
были для меня незнакомы, хотя я и много знал языков.
Любопытство мое, будучи прельщено сею новизною,
понудило меня искать в других книгах ей изъясне-
ния. Я начал снова перебирать все книги и по счастью
моему нашел скоро другую в подобном ей переплете-
Развернув ее, увидел я, что это словарь ассирийско-
го языка, которого я не знал. Буквы его сходствовали
во всем с теми, коих я в объявленной книге не разумел.
Сей случай заставил меня искать такого человека, кото-
рый бы мог меня научить сему наречию, что мне в скором
времени и удалось.
При дворе отца моего находился один халдеянин, ко-
торый совершенно разумел этот язык, он охотно согла-
шался меня ему учить, но объявил мне притом, что сей
язык весьма труден и скучен для учения. Сие несчастное
объявление, хотя от желания моего меня и не отвратило,
но для охотнейшего в нем упражнения подало мне
мысль пригласить к тому сего мерзкого карла, которого
щедрость моя извлекла из бедности и из самого низ-
кого состояния в великолепнейшее, ибо он был сын коню-
ха моего двора; он мне понравился по причине малого
своего роста и черного цвета, ибо он был родом ефиоп-
Сей мурянин, став осыпан моими благодеяниями, запла-
тил мне наместо благодарности злом. Но я, любя его
чрезвычайно, не примечал злобных его склонностей и
старался его делать соратником во всех моих упражне-
ниях; и так начал с ним учиться вместе и ассирийскому
языку Я учился ему не более года и завсегда перестигал
Карачуна, который, от лености ль то или имея тупее
моего понятие, весьма учился медленно.
Первые плоды моего учения употребил я на прочтение
объявленной мною книги; и хотя по причине малого
моего в нем упражнения не мог я разуметь в ней всех
слов, но недостаток сей награждал я помощию найден-
324
ного мною словаря. Первые мои взгляды упали на при-
ложенный к сей книге лист, который различествовал от
прочих золотым начертанием букв; в оном предлагал пер-
вый книги сей хозяин, который, как видно по его изъяс-
нениям, был весьма добродетельный человек, что книгу
сию и с нею объявленный мною словарь нашел он в зем-
ле, копая колодезь, и, усмотря в ней великую важность,
скрыл ее и пользовался ею при нужных только случаях.
Напоследок, усмотря приближение своей кончины, не
рассудил за благо оставить ее своим детям, в которых ви-
дел он более пороков, нежели добродетели, опасаяся,
дабы они не употребили ее во зло, ибо она заключает в
себе науку кабалистику, которая владетелю ее подает
способы делать все то, что ему ни вздумается. Сия-то причи-
на и побудила было его сожечь ее, но, усмотря, что огонь
ее не вредил, бросил он ее в свинцовом ковчеге в море;
но когда и вода отказалась ее потопить, то он определил
ее, и с нею вместе словарь, закопать в пустом месте в
землю, присовокупя к ней свое завещание тому, кому по
случаю попадется она в руки, чтоб он не употреблял
ее во зло другим, а в противном случае угрожал наказа-
нием, которого просил ему от богов.
Сие объявление, — продолжал Видостан, — заставило
меня с жадностию и великим вниманием прочесть сию
книгу. Я нашел в ней наставления делать всякие не-
возможности, какие только можно вздумать, и покорять
природу своим хотениям. Узнав о сем, захотелось мне
учинить некоторые малые опыты; видя же, что все стихии
воле моей покоряются, уверился я совершенно в ста-
риковом объявлении. Сие понудило меня скрывать ее ото
всех; побуждение такое весьма спасительно для меня бы-
ло, но невоздержность моя и несозрелый разум в тайне
сей мне изменили.
Некогда вздумалось мне сделать из куска мрамора
обезьяну, которую, оживотворя, заставил я прыгать и за-
бавлять себя природными сим животным резвостями.
Шум, причиненный ею, побудил войти ко мне Карачуна,
который случился в другой от меня комнате. Прыгание
каменной обезьяны привело его в такое удивление, что он
остолбенел и спрашивал меня с трепетом о причине сего
чуда. Самолюбию моему приятно было видеть его в таком
удивлении, к чему присовокупившееся тщеславие заста-
вило меня сказать ему, что я ее творец. Сие объявление
привело его в пущее недоумение; он меня начал усиль-
ным образом просить, чтоб я ему открыл сию тайну. А я,
325
чтоб больше еще его удивить, приказал ей пред глазами
его превратиться в золотого попугая. Тут уже удивление
его пременилося в страх: закричал он благим матом и
побежал от меня вон, но я, его удержав, приказал
тайну сию скрывать от всех.
Между тем Карачун, лишаясь мало-помалу страха, на-
полнялся вместо того любопытством; желая ж от меня
уведать о сем таинстве, начал умножать ко мне свои лас-
кательства, кои почитал я истинными знаками его ко мне
любви. Вскоре лукавствами своими достиг он до своего
желания: объявил я ему мою тайну, да столь еще был
слаб, по любви моей к нему, что дозволил ему прочесть
несколько статей из той книги, которую надлежало было
мне всеми силами от него скрывать. Усмотря важность
ее, Карачун предприял пользоваться ее наставлениями,
но, дабы не показать мне своего намерения, притворил-
ся, что будто он не столько еще ассирийский язык узнал,
чтоб мог разуметь совершенно смысл прочитанного им.
Чего ради просил меня дозволить ему читать ее со сло-
варем и делать из нее для себя переводы, дабы лучше
мог успеть в оном языке. Сия его просьба вселила было
сперва в меня к нему подозрение, но лукавство его,сово-
купясь с моею щедростию, преклонили меня на его жела-
ние: я ему дозволил делать на себя оружие, то есть пере-
водить волшебную мою книгу, помощию коей приключил
он мне потом наилютейшие бедствия. Он бы воспользо-
вался ею и без моего позволения, если б не заключала
она заклятия на похитителей своих, что кражею своею
лишат они ее всей силы.
Получивши ж дозволение переводить ее, начал он вы-
писывать из нее все то, что могло удовольствовать
корыстолюбие его и злость, ибо он чрезвычайно был
скуп и зол, хотя казался чивым и кротким, и уже
списал он ее более половины, как пришло мне на мысль,
что он знание сие может употребить не токмо ко вреду
других, но и к моему собственному, ибо я проведал, что
он многие делал пакости тем, которые имели несчастье
хотя мало ему досадить. Сие побудило меня книгу мою
запереть, а ему выговорить суровым образом, что он дове-
ренность моей тайны употребляет во зло. Карачун старал-
ся предо мною оправдаться и лукавством своим дошел до
того, что уверил меня в мнимой своей невинности.
Впрочем, книги моей не дал уже я ему более списывать,
опасаясь от того худых последствий. Карачуну весьма
сие досадно было, однако ж он сокрыл от меня свое
326
огорчение. Притворство его долго бы, может статься, про-
должилось, если б не случилось вскоре после того сле-
дующее обстоятельство.
Отец сего бездельника впал в некоторое важное пре-
ступление, за которое родитель мой приказал его на-
казать. Сколько Карачун ни старался за своего отца,
однако ж не мог отвратить от него наказания, хотя
оно по просьбе его и уменьшено было. Сие столь огор-
чило карла, что он отважился мстить моему родителю
и умертвил его наилютейшим ядом Врачи, бывшие при
его кончине, объявили мне, что он отравлен. Я не знал, на
кого подумать, ведая то, что все родителя моего любили,
ибо он ко всем был милостив и к одним только законо-
преступникам являл гнев, наказывая их иногда строго.
Итак, в недоумении моем прибег я к помощи моей
книги, которая подтвердила мне, что родитель мой скон-
чался от яда, но что ядотворца не может она объявить,
ибо он наложил на нее молчание своим волшебством.
Сие объявление подало мне сомнение на Карачуна,
я приказал его тотчас к себе позвать, в намерении извлечь
от него признание в том муками. Однако гнев мой уже
был бесплоден, ибо не могли его нигде найти. Побег
его подтвердил мое подозрение и притом заставил меня
опасаться, чтобы злость его не простерлась и на меня.
Тогда-то раскаивался я, но уже поздно, что подал ему на
себя оружие, открыв ему мою тайну. А дабы не подверг-
нуть себя нечаянному от него нападению, принял я при-
бежище к драгоценной моей книге, которая научила меня
сделать сию бесценную стрелу, которой никакое волшеб-
ство противиться не может и коя владетеля своего за-
щищает от нападения духов и человеков, а притом не име-
ет она никакой силы в других руках и не можно ею
овладеть без моего согласия.
Таким способом сделав себя безопасным от зло-
умышлений Карачуновых, предприял я и книгу свою та-
кою же оградить безопасностию, дабы опять не попалась
она кому и не произвела нового мне супостата. Сия-то
самая причина побудила меня построить этот замок и в
нем сей кабинет, который обороняет весь сей дом и в нем
живущих, как я уже вам сказывал. Вскоре потом пресе-
лился я сюда и перенес сию драгоценную книгу, которая
теперь находится в сей скрыне. Переселил я также сюда
часть моих придворных, которых верность испытал я на-
перед таким образом: приказал им объявить,что преселя-
юсь я для житья в пустыню и что желающие следовать
327
за мною не могут ожидать ни чинов, ни награждений,
кроме спокойной жизни, а которые не последуют мне и
останутся в городе, тем определяю я вечное жалованье,
вдвое больше получаемого ими, и повышаю каждого чи-
ном, в чем уверяю их моим словом. Сия хитрость, по же-
ланию моему, имела свое действие: из десяти тысяч
придворных, которые при дворе моем находились, согла-
силось только сто человек за мною следовать, которых вы
давеча и видели. Сии честные люди верностию ко мне
своею ничего не потеряли, ибо довольствуются здесь
такою пищею и платьем, каких они сами пожелают,
а в увеселениях также не имеют недостатка и почитают
себя блаженнее сто крат богачей, живущих в мире. На-
против того, беглецы мои, хотя и получили по обещанию
моему все, но недолго оным пользовались, ибо лютый
Карачун, лишась способа мне вредить, но желая чем-ни-
будь мне отомстить, погубил их всех с прочими моими
подданными, превратя их город в ужасную гору, на коей
вместо деревьев растут копья и мечи, а обитают самые
наисвирепейшие змеи. Я сколько ни старался привесть в
прежнее состояние сих бедных людей, но только все мои
старания были бесполезны.
— Ах, государь мой! — вскричал в сем месте Светло-
сан.— Позволь мне прервать твою речь: никак, эту самую
гору и видел я во сне, о коей объявлял я тебе в пустыне,
и несчастного моего зятя...
— История его мне уже известна,— перехватил речь
его Видостан,— и ты об ней сей же час услышишь, не ме-
шай только мне рассказывать. Итак, сей свирепый урод,
сей лютый Карачун, недоволен будучи мщением над бед-
ными моими подданными, предприял стараться всеми
силами и о моей погибели. Но видя, что я от всех сторон
безопасен от его ухищрений, умыслил достичь до того
коварством, чего не мог совершить открытым образом.
Сделал он силою своего волшебства привидение, по-
добящееся ему во всем, которому приказал он пойти в
мой замок и раздражить меня до того, чтоб я его предал
смерти. Что, как он мыслил, так и совершилось: приви-
дение поражено было мною саблею и по поражении сво-
ем сохранило вид разрубленного Карачуна, коего мнимый
труп приказал я сожечь, и сочел тогда себя избавлен-
ным от всех гонений его. В таковом мнении пробыл я до
тех пор, пока несчастие мое не уверило меня, что он
еще жив.
Между тем по прошествии двух месяцев после сожже-
328
ния мнимого Карачунова тела случилось мне быть на охо-
те; пущенные гончие собаки в лес для поднятия из нор
пужливых зверей подняли в малом расстоянии от меня
большой лай, что, побудив меня и охотников моих
думать, что они нашли зверя, понудило нас к ним скакать.
Проехав несколько сажен, увидели мы на дереве
красного цвета мартышку, на которую смотря, лаяли мои
собаки. Таковой цвет на обезьяне показался мне чуд-
ным, а наипаче умножилось мое удивление, когда сей
зверек начал кидать на меня печальные взоры и телодви-
жениями своими старался мне показать, что он требует
моего покровительства. Будучи от природы жалостлив,
согласился я охотно помочь обезьяне, вследствие чего
приказал я собак отогнать, а ее снять с дерева. Когда ж
ее сняли и принесли ко мне, то начала она взглядами и
движениями своими изъяснять мне свою радость и благо*
дарение, что меня столь тронуло, что определил я
иметь ее первым моим увеселением. Получа такую хоро-
шую добычу, не хотел я продолжать более звериной лов-
ли и поехал в свой замок.
Приехав в оный, первое мое старание было велеть
ее накормить. Сия милость удвоила веселие ее и благодар-
ность, которые старалась она мне показать своими зна-
ками; при всем том казались мне оные принужденными, и
задумчивость ее, которая за ними последовала, дала мне
приметить ее грусть. Я старался ее утешить, но она, при-
жав лапы к своему сердцу, воздыхала и, показывая на
моих придворных, трепала себя по груди. Сии знаки
заставили меня рассуждать, что бы такое хотела она мне
ими изъяснить, и наконец, по многих размышлениях, при-
шло мне в голову испытать помощью моей книги, не
человек ли какой превращен в нее.
Сия мысль столь утвердилась в моем воображении, что
я тот же час предприял ей сделать опыт. Чего ради,
приведя ее в сей кабинет, взял я мою книгу и, сыскав в
ней ту статью, которая поучает, какими должно словами
разрушать очарование, прочел их над ее головою. Лишь
только я окончил чтение, как обезьяна исчезла, а вместо
ее предстал передо мною человек в подобном вашему
одеянии; он бросился к моим ногам, благодаря меня
наичувствительнейшими словами за подаяние ему преж-
него вида. Сие превращение весьма меня удивило и по-
будило любопытствовать, кто его привел в такое уничи-
жительное состояние. Он охотно согласился рассказать
мне свою повесть и объявил, что он Вельдюзь, по-
лотский князь. 329
— Как, государь мой! — вскричал с восхищением
Светлосан, прервав его речь. — Так это был мой зять?
— Он, точно, — ответствовал Видостан,— и вот что, по
унесению его химерою, с ним случилось.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВЕЛЬДЮЗЕВЫ
— Сие крылатое чудовище, — продолжал Видостан,—
подхватя его, поднялося столь высоко, что он потерял из
виду землю, и летело столь быстро, что скорое стрем-
ление воздуха и притом ужас захватили у него дыхание
и лишили чувств. Напоследок, когда он опамятовался,
то увидел себя на пространной каменистой степи,
коей конца не мог он усмотреть. Сие зрелище в таковой
привело его страх, что он опять упал в обморок. Нако-
нец, пришед паки в чувство, стал он рассуждать, что ему
зачать в сей крайности; сие размышление завело его в
глубокую задумчивость, из которой извлекло его стена-
ние. Он оглянулся туда, откуда оное происходило, но
только не мог ничего усмотреть, что страх его еще более
умножило. Между тем стенание продолжалося, к коему
мало-помалу Вельдюзь привыкая, осмелился напоследок
уведать его причину.
Чего ради, следуя на сей жалобный голос, пришел он к
зеленому камню, на котором сидела преужасной величи-
ны ядовитая жаба. Камень, который она покрывала,
трепетал под нею и, испуская стон, произносил иногда
жалобы человеческим голосом. Сие чудо опять привело в
ужас полотского князя, однако ж любопытство его одер-
жало над оным верх. Отважился он изведать сию тайну,
но не знал, каким образом то учинить; сомневался он
спрашивать о том у камня, думая, что он ему ответ-
ствовать не может, хотя и произносил некоторые слова на
персидском языке, но другой дороги к узнанию сего чуда
ему не оставалось. Персидский язык он разумел, и так не
трудно ему было на оном изъясниться, чего ради, при-
ступя к нему, спросил у него, что он такое и о чем при-
носит жалобы.
— Я был подобный тебе человек, — ответствовал ему
камень,—и жалуюсь на несчастное мое состояние, в ко-
торое привел меня лютый волшебник со всеми моими
подданными. Ежели сердце твое,— присовокупил он,—
удобно к жалости, если человеколюбие природна тебе,
незнакомец, так избавь несчастного владетеля от сего
330
ужасного бремени, которое его терзает и очарование его
удерживает.
— Как же я могу это сделать? — спросил его Вель-
дюзь, коего робость при каждом камневе слове усугубля-
лась.
— Это нимало не мудрено,— ответствовал ему ка-
мень,— вооружись только бесстрашием и сбрось с меня
ужасную сию жабу.
Просьба сия весьма поколебала смелость Вельдюзеву:
боялся он отважиться на толь опасное предприятие, ко-
торое самому ему угрожало смертию. Он бы скорее по-
кусился на оное, ежели б имел при себе оружие, но похи-
щение его случилося в такое время, когда он к браку, а не
ко сражению готовился; следственно, и вооружаться не
имел причины. Долго сожаление его боролось с ро-
бостию; выискивал он разные способы погубить лягуш-
ку; иногда хватался за камни, которыми усыпана была
степь, но и те отказывали ему в помощи, ибо не мог он
никак отделить их от земли.
Между тем камень не переставал его просить об
избавлении своем словами и стенанием, что в Вельдюзе
умножало сожаление и терзание совести, которая
укоряла его медлением во вспомоществовании несчаст-
ному. Приходило ему на мысль, что бедная его Мило-
слава и он сам могут подвергнуться подобному же
злоключению; вообразилось ему и то, что хотя он и не
подаст сему несчастному помощи, однако ж не избудет
смерти, которую бесплодная сия пустыня ему приуготов-
ляет; припомнилось ему и пророчество Полелино, кото-
рое по тех пор не обещало ему с невестою его благо-
получия, пока не спасет он столько же несчастных князей
от смерти, скольких лишил жизни своим свирепством.
Сии размышления начали напоследок укреплять его сме-
лость и ласкать надеждою, что он поступком сим может
несколько умилостивить разгневанных на него богов.
Утвердясь в сих мыслях и призвав на помощь Черно-
бога, подошел он смело к жабе, дабы сорвать ее с камня.
Лягушка, усмотрев его намерение, начала ужасным обра-
зом дуться и, бросая на него пламенные свои взгляды,
устрашала его изблеванием на него яда, которым она
вся была наполнена. Сие несколько было его поостанови-
ло, но белый его дух, приставленный к нему для побужде-
ния на добрые дела, умножая в нем сожаление, возбуждал
его к бесстрашному исполнению сего предприятия. Вос-
паленный поощрением его, Вельдюзь бросился без страха
331
на жабу и, схватя ее, начал тащить с камня, за который
она весьма крепко держалась. Сколько употреблял полот-
чанин силы на сорвание ее, столько она его грызла и зия-
ла на него пламенем, дабы его отогнать. Однако же
Вельдюзь, сколько ни был ею терзаем, не оставлял ее и
наконец, ополчася всеми силами, сорвал ее с камня.
Тогда лягушка, превратясь в превеликого слона, вскричала
к нему преужасным голосом:
— Ты победил, несчастный, и разрушил очарование
сего персиянина и его подданных, но за то сам от повели-
теля моего претерпишь месть, лютейшую сто крат его
наказания.
О кончав сии слова, слон схватил его своим хоботом и
помчался с ним весьма быстро.
Великодушный Вельдюзь хотя и обманулся в своем мне-
нии, что, спасая другого, уменьшит свое несчастие, одна-
ко ж не каялся, что избавил государя с целым его
владением от вечного стона, и соглашался охотно поте-
рять свою жизнь за спасение многих несчастных. Едва
сие он подумал, как услышал следующие слова, нисшед-
шие от пламенного облака:
— Злоба привлекает наказание, а добрые дела на-
граждение.— И в самое то время слон исчез, а он очу-
тился в прекрасной долине, которая усыпана была благо-
вонными цветами и окружена плодоносными деревьями.
При виде сего приятного позорища страх его исчез и
наступила радость; пал он на колена и приносил бла-
годарность свою всем богам, а наиболее тому, который
его толь чудесным образом исторгнул из челюстей
смерти.
По принесении своей молитвы сел он под дерево
для отдохновения и начал наслаждаться оного плодами;
вскоре после того застиг его сон, ибо солнце склонилося
тогда уже к морю. Отдохновение его продолжалось
спокойно до самой зари, и уже Фив начал показывать
блистательные свои лучи, как он почувствовал, что нечто
за пазухою у него шевелится; проснувшись от того,
увидел он, что это кролик, который искал у него спасе-
ния от волка, гнавшегося за ним и бывшего от них уже
недалеко. Храбрый Вельдюзь, почувствовав к сему малому
зверку сожаление, встал тотчас и вознамерился его защи-
щать, но, не имея оружия, принужден был схватить ка-
мень, который, по счастию, ему попался. Оным поразил
он столь сильно хищного зверя, что растянулся тот
мертв пред его ногами. В то самое время избавленный
332
кролик превратился в прекрасную девицу, имеющую зе-
леные волосы, а платье лазоревого цвета.
— Я чрезвычайно много тобою одолжена, великодуш-
ный иностранец, — сказала она полотскому князю, — и
потщусь за услугу твою тебе заплатить, представя тебя
моей тетке, которая недалеко отсюда живет; она волшеб-
ница и может услужить тебе при нужном случае.
— Я уже довольно заплачен, сударыня,— ответствовал
ей удивленный превращением ее Вельдюзь,— услужив та-
кой прекрасной особе, какова ты, и почту себе за большое
одолжение,ежели ты удостоишь мне сказать, кому я имел
счастие помочь, смертной или богине, ибо по виду твоему
нельзя тебя инако сочесть, как бессмертною.
— Ты не совсем ошибся,— отвечала она, — я русалка
недалеко текущего отсюда источника, а этот волк,
от которого ты меня избавил, был сатир здешних лесов.
Ты сам ведаешь, — продолжала она, — сколь сии животные
влюбчивы. Этот урод беспокоил не токмо одну меня, но и
всех моих подруг своею любовию, однако ж ни одной
из нас не мог прельстить гнусною своею харею; все его
презирали и ругалися козлиными его прелестями. Это
столько его рассердило, что он определил достать то си-
лою, чего не мог получить по склонности. Я была из
всех та несчастная, над которою вздумал он оказать свое
свирепство. Завсегда искал он случая найти меня одну,
что ему и удалось было сего дня, но храбрая твоя рука
спасла меня от его наглости.
По сих словах нимфа начала было снова благодарить
Вельдюзя, но он просил ее досказать ее приключение,
на что она в угодность его и согласилась.
— Сего дня проснувшись, я,— продолжала наяда,—
против обыкновенного очень рано, вздумала прогуляться,
пользуясь утренним воздухом, как сей мерзкий сатир,
который беспрестанно меня караулил, дав мне удалиться
от моего источника, напал на меня нечаянно. Я, дерзость
его заплатя наперед пощечиною, предприяла от него спа
саться бегством; а чтоб лучше от него скрыться, при-
няла я на себя вид кролика и бросилася в кустарник.
Но леший, приметя мою хитрость и превратяся сам в
волка, погнался за мною и, конечно б, меня поймал,
ежели б помощь твоя не предускорила его дерзости.
— Я очень рад, сударыня, — сказал ей Вельдюзь по
окончании ее повестц,— нашед случай тебе услужить,
только дивлюсь, какая сила помогла мне лишить жизни
сего полубога.
333
— Я и сама этому дивилась, — присовокупила ним-
фа,—да и теперь сего не постигаю.—Потом, подумав
несколько, спросила у Вельдюзя, не имеет ли он при себе
какой вещи, которая силу его умножает.
— Нет, никакой,— ответствовал полотчанин.
— Постой! — вскричала она, увидя на руке его пер-
стень.— Покажи мне свою руку. Вот он-то тебе помог,—
продолжала она, указывая на перстень,— Где ты его до-
стал?
— От матери моей, — ответствовал князь.
— Он мой прежде был,—сказала нимфа, осматривая
его прилежно.—Я не скажу тебе,—примолвила она, за-
красневшись,— откуда я его получила, а скажу только то,
что, играя в нашем источнике с моими подругами, урони-
ла я его с руки. В самое то время пришли к нам на берег
промышленники искать жемчужных раковин, кои в источ-
нике нашем родятся; они, видно, нашед мой перстень,
продали, который, переходя из рук в руки, достался на-
последок твоей матушке. Я бы от тебя стала его требо-
вать, ежели б ты не услужил мне столь много, ибо
перстень сей, кроме того, что подает чрезвычайную
силу тем, которые им владеют, имеет еще и другое даро-
вание. Обороти его к ладони своей камнем, — продолжала
она.
Вельдюзь ей повиновался и в самое то время увидел
пред собою крылатого коня, который его спрашивал, ку-
да прикажет он ему себя везти.
— Никуда теперь, — ответствовала ему нимфа, прося
притом полотского князя, чтоб он опять поворотил кам-
нем кверху, что когда было учинено, то конь паки стал
невидим.
— На этой лошадке довольно я поездила, — сказала
нимфа удивленному Вельдюзю, улыбаясь,— а теперь ты на
ней можешь разъезжать, сколько изволишь.
Полотчанин возблагодарил ее за толь важное для него
уведомление, на что нимфа отозвалась, что мало бы она
ему возблагодарила, если б одним только сим объявлени-
ем ограничила свою благодарность.
— Я хочу тебя познакомить с моею теткою, —
присовокупила она.— Поезжай ты теперь к ней на своем
крылатом коне, ибо он всюду сам дорогу знает, лишь
только назначь ему, куда ехать. Я тебя стану у нее дожи-
даться, ибо я прежде тебя к ней поспею.
Приговоря сие, наяда исчезла, а Вельдюзь, удивлялся
сему приключению, остался рассуждать, ехать ли ему к
334
волшебнице, которая была ему совсем незнакома. На-
конец, подумав, что нимфа не преминет его ей препо-
ручить и что волшебница может ему при нужном случае
помочь, вознамерился к ней ехать, чего ради оборотил
свой перстень камнем к ладони, как русалка его научила,
чтоб вызвать из него крылатого коня.
Конь тотчас явился и спрашивал у него, куда прика-
жет он себя везти.
— К тетке сей нимфы, — сказал Вельдюзь, — которой
ты прежде служил и которая давеча со мною разговари-
вала.
— Очень изрядно,—отвечал ему конь,—ты будешь
там в минуту.
Вельдюзь сколь удивлялся его разговорам, столь не
менее и виду, ибо цвет его шерсти подобился белиз-
ною своею снегу; стан имел он полный и статный,
голову гордую и украшенную густою гривою, состоящею
из золотых волосов и которая перевита была голубыми
лентами и по местам блистала дорогими каменьями;
хвост его из таких же был волосов, как и грива, и укра-
шен был подобно; крылья имел он весьма пространные,
состоящие из белых, розовых и золотых перьев, весьма
прекрасно расположенных; копыта были у него золо-
тые же; а глаза его блистали так, как звезды; узда,
чепрак и седло его усыпаны были крупным жемчугом и
бриллиантами.
— Скажи мне о своем происхождении, — спросил его
полотский князь. — В рассуждении твоего вида и свойства и
богатого убора, должно быть оно немаловажно.
— Ты не обманулся, — ответствовал ему конь. — Я внук
того славного коня, который родился из крови Медузи-
ной, когда Персей отрубил красавице сей голову. Музы
меня весьма возлюбили, чему позавидовав, Фортуна лиши-
ла меня их милости самым странным образом.
Некогда поехала на мне Каллиопа,—продолжал
конь,— к некоторому славному витязю на поклон с одою,
приказав мне как можно поскорее скакать, желая застать
его дома. По несчастию моему, дорога к нему была очень
крута и бугриста, на которой я, споткнувшись, упал и
сшиб с себя музу, которая, в падении своем вывихнув
себе ногу, не осмелилась поехать к своему ирою, бояся
быть осмеянною там. Сие столь ее рассердило, что
оду свою в тот же час она изорвала, а меня заключила
на вечное жилище в этот перстень. Вот сколь опасно и
малым раздражить рифмотворное животное! Сей перстень
335
подарила она потом своему любовнику, а тот этой нимфе,
которая давеча с тобою говорила. Далее истории своей
я не знаю, потому что с тех самых пор, как нимфа в
последний раз велела мне войти в сей перстень, не видал
я света до самого этого дня и не ведал, в чьих руках
я находился. Теперь я твой слуга, — продолжал он, — ибо
рок мой таков, что кто этот перстень имеет, тот мною
один и повелевает.
По окончании своей повести просил он Вельдюзя,
чтоб он на него сел и испытал его быстроту. Полотский
князь не умедлил желания его исполнить, а конь помчался
быстрее всякой стрелы и принес его чрез несколько
минут в волшебницын замок, который в красоте, по описа-
нию Вельдюзеву, — присовокупил к тому Видостан, — ма-
лым чем моему уступает.
Волшебница и племянница ее, которая тут уже была,
встретили его очень ласково и осыпали учтивостями за
храбрый его поступок с сатиром. Проводя в покои, ста-
рались они угостить его всем тем, что вкус и обоняние
могут изобресть наилучшего. После чего просили Вель-
дюзя, чтоб он объявил им, какому человеку одолжены они
толь великою услугою, каковую он им оказал, в чем он
их тотчас и удовольствовал. По выслушании его повести
изъяснили они ему свое сожаление о его несчастьях,
причем волшебница обещалась ему во всем том принимать
участие, что до него касаться ни будет. Во исполнение
чего тот же час разослала она сильфов для разведывания
о судьбе его невесты, и что ежели они ее найдут, то бы
принесли ее немедленно к ним в замок.
Сильфы тотчас полетели, а Вельдюзь остался благода-
рить Преврату за ее попечение, которое она о делах его
воспринимала.
— Благодарность моя очень бы умеренна была, — сказа-
ла на то волшебница,—ежели б я ее ограничила одною
сею услугою. Нет, я хочу тебе услужить так, чтоб по
крайней мере мог ты завсегда памятовать, что, услужа
моей племяннице, а тем и мне, услужил не неблагодар-
ным.
После того топнула она ногою, проговоря несколько
слов, отчего тотчас пол в комнате раздвинулся, а из
отверстия явился пред них арап, имея в руках вооруже-
ние из чистого золота, то есть броню, щит, копье, лук
и колчан со стрелами. Указывая на оное, Преврата:
— Вот чем, — сказала Вельдюзю, — хочу я свидетель-
ствовать тебе мою благодарность: это вооружение защи-
336
тит тебя от поражения всякого человека, если только
противник твой выше человеческой силы чего при себе
иметь не будет. Это все принадлежало бедному моему
мужу, которого погубил лютый волшебник, наш неприя-
тель. Этот злодей никогда б не мог одолеть моего супру-
га, ежели б у него не украли препоясания и меча
обвороженного, которые принадлежали к сему доспеху и
имели в себе чрезъестественную силу и сохраняли его
от всякого волшебства. Впрочем, не совсем еще воору-
жение сие лишилося своей силы: кроме того, что не прон-
зительно, возбуждает оно великую храбрость в том,
кто его на себе имеет, и притом умножает весьма силу.
Итак, пожалуй, прими его от меня, — продолжала волшеб-
ница, в знак моей к тебе благодарности и надень его
теперь же на себя для предосторожности от всякого
неожидаемого случая.
Вельдюзь, поблагодаря ее за подарок, надел на себя
вооружение, и когда они готовились описывать его в нем
пригожство, то в самое то время прилетевший один из по-
сланных сильфов привлек их на себя внимание.
По смущенному виду его заключили было они, что он
Милославы не нашел, чего ради волшебница начала уже
было ему и выговаривать за его неисправность, но от-
вет его привел их всех в такое удивление и ужас, каких
они не ожидали, ибо он объявил, что Милославу сыскал
было он на острове, узнав ее по тому описанию, какое
ему об ней сделали, и, рассказав ей о своем посольстве,
хотел было ее взять и к ним понести, как в самое то время
приехал к ним в колеснице, запряженной аспидами,
ужасный исполин, который, вырвав у него из рук Мило-
славу, увез ее с собою, а он, не имея силы ей пособить,
принужден был лететь назад, чтоб уведомить их о сем
печальном приключении.
Когда сильф окончил свое повествование, то Вельдюзь,
возбуждаемый любовию и негодованием, предприял
гнаться за сим похитителем. Волшебница старалась его
уговорить, чтоб он не вдавался без размышления в опас-
ность, и обещалась наперед разведать, кто таков сей
похититель, и потом уже употребить хотела приличные
способы к освобождению Милославину. Но полотчанин,
горя нетерпением, не внимал ее словами и, поблагодаря
ее приличным способом, пошел от нее. После чего, сев
на крылатого своего коня, приказал ему гнаться за испо-
лином, которого и нагнал он вскоре над сею ужасною
горою, в которую превращены мои подданные.
337
Неустрашимый сей князь, увидев любезную свою Ми-
лославу в руках у страшного сего Волота, устремился на
него с копьем, думая его оным сразить, но в самый тот миг
исполин зинул на него пламенем, которым обжег у него ту
руку, на коей был перстень. Вельдюзь, почувствуя боль,
отдернул ее к себе, отчего, повернувшись у него пер-
стень камнем вверх, принудил крылатого коня скрыться,
а всадник полетел стремглав на утыканную копьями и ме-
чами гору.
Стенание и вопль печальной Милославы, последовав-
шие за его падением, представили ему смерть ужасней-
шею: страшная гора готовила ему неизбежимую кончину,
которая бедную его невесту оставляла навек во власти у
лютого Волота. Низверженный Вельдюзь почал призы-
вать на помощь и богов и людей, но все его слова поги-
бали в воздухе бесполезно. Уже падение его оканчива-
лось; свирепые змеи подняли головы и разинули свои
пасти, чтоб его растерзать, уже коснулся он остриям
копий и мечей, как множество сильфов, подхватя его,
отнесли к волшебнице, его приятельнице, которая, увидя
его, стала ему выговаривать ласковым образом за его
стремление и дерзость, с каковою он отважился напасть
на такого врага, коего и сама она трепещет.
Едва окончала волшебница сии слова, как ужасный
гром и молния сорвали с покоя, в коем они находились,
крышку, и в то самое время с превеликим вихрем сле-
тел к ним исполин, который, обратясь к Вельдюзю,
сказал ему страшным голосом:
— Дерзновенный! ты осмелился отнимать у меня мою
невольницу и напасть на меня посередине воздуха, но,
будучи мною свержен, убоялся умереть. Ты не стоишь по
трусости твоей смерти, но за дерзость твою не стоишь и
жизни; и за то и другое должен ты претерпеть такое
состояние, которое заставит тебя ужасаться и живота, и
смерти.
По окончании сих речей засвистал он преужасно;
тогда предстало пред него шестеро премерзких карлов,
которым приказал он ободрать с него вооружение, а
перстень его взял к себе. После того, прошептав нечто,
взял Вельдюзя за ногу и бросил в отверстие покоя.
Устрашенный Вельдюзь, летя из покоя в рощу, коею
окружен был волшебницын замок, почувствовал в себе
легкость и, обратя на себя глаза, увидел, что он более
не человек, но обезьяна. Сие горестное превращение
столь его опечалило, что он охотно соглашался тогда по-
338
терять и жизнь свою, но животолюбие принудило его
схватиться за ветви дерев, между коих он упал. По
счастию его, схватился он за них так удачно, что падение
его они остановили. Свойство нового его состояния спо-
собствовало ему безвредно слезть с дерева на землю, на
которую сошед, вдался он в превеликую печаль, но страх
воспрепятствовал ему быть долго в таком месте, подле
коего находился ужасный его неприятель. Побежал он
оттуда, проклиная исполина и тужа о бедной своей при-
ятельнице, коей волшебник не преминет мстить за его
избавление.
Напоследок, бегая около двух месяцев по лесам,
добежал он до моего замка, где, напав на него, мои собаки
принудили его взлезть на дерево и дожидаться моей по-
мощи. Вот все приключения твоего зятя, — продолжал
Видостан, говоря Светлосану,— а окончание им я уже те-
бе рассказал прежде; теперь осталось мне досказать тебе
мою историю.
ОКОНЧАНИЕ ИСТОРИИ ВИДОСТАНОВОЙ
— Несчастия Вельдюзевы тронули меня и возбудили
во мне к нему любовь и сожаление. Я вознамерился
ему помочь, чего ради и прибегнул к кольцу, которое ты
видишь у меня на руке; я его сделал помощию моей
книги; оно заключает в себе такого духа, который уве-
домляет меня обо всем, о чем я ни спрошу. Сей дух,
будучи мною вопрошен о неприятеле твоего зятя, ответ-
ствовал мне, что, хотя об нем он и ведает, но не
смеет мне объявить. Я хотел уведать о сем от моей
книги, но и она мне то же ответствовала, прибавляя
к тому, что сделано на тайну сию такое заклятие, которо-
му и сам князь духов противиться не в силах. Не
мог я подумать на Карачуна, ибо привидение его, заколо-
тое и сожженное мною, обнадеживало меня, что нет его
более на свете, почему я и заключил, что это был дру-
гой какой-нибудь волшебник.
Между тем дни чрез три после моего приключения
некто из придворных моих объявил мне, что, прохажи-
ваясь в роще вне моего дворца, сошелся он с молодым че-
ловеком, который, выспрося у него о господине замка,
просил его уведомить меня о себе и испросить дозволе-
ния пред меня предстать, объявляя притом, что в помо-
339
щи моей имеет он превеликую нужду Человеколюбие
мое склонило меня тотчас согласиться на его просьбу,
я приказал его привесть к себе, что в тот же час и испол-
нено было.
Как скоро он ко мне вошел, то, повалясь ко мне в ноги,
просил себе моего покровительства. Я, его подняв, об-
надеживал моею дружбою и просил его сказать мне, в
чем ему могу услужить. На что он мне ответствовал, что
историю свою желает мне рассказать наедине, чего ради,
приведши его в свой кабинет, просил его вторично рас-
сказать мне свою повесть, в чем он меня тотчас и удо-
вольствовал.
ПОВЕСТВОВАНИЕ ХИТРАНОВО
— Я называюсь, — говорил он мне, — Хитран; отечест-
во мое Китай, а жизнию моею одолжен я богдыхану-
Я был один сын у моего отца и был бы завсегда бла-
гополучен, ежели б не имел у себя сестры, которая
всему моему несчастью причина. Не удивляйся, госу-
дарь,— примолвил он, — моим словам: последствие моей
повести докажет тебе, что я имею причину так говорить.
Сестра моя,— продолжал он,— именем и свойствами
Леста, имела у себя многих женихов подданных и союз-
ных нам государей, но только не хотела ни с кем из них
вступить в брак. Я вопрошал ее иногда о причине ее от-
вращения к замужству, на что она ответствовала мне
одними только слезами. Но некогда, вздыхая, мне говори-
ла, что она и сама любит, но не из тех кого-либо,
которые к ней сватаются, а такого, который о любви ее
к себе ничего не знает и, может быть, сам прельщен уже
другою. Я, не зная совсем, о ком она говорила, спра-
шивал ее, кто он таков и дозволяет ли его состояние
вступить ей с ним в супружество.
— О, я-то и причина моей горести,— отвечала она,—
что не могу я ласкаться иметь его моим мужем, но что
касается до его состояния, то он такого же знатного
рода, как и я, и столь прекрасен, как ты.
По сих словах она закраснелась и потупила глаза
свои в землю. Я старался дойти мысленно до того
предмета, которым сердце ее воспламенилось, но не мог
ни на кого помыслить по тому описанию, какое она мне
сделала.
Между тем проходил тот день, в который мысли ее, к
340
моему несчастию, открылись. Я был влюблен в дочь
первого министра моего родителя; любовь моя была до
тех пор тайна, но тогда открылась она к неблагополучию
нашего дома.
Некогда прохаживался я с моею любовницею в саду на-
шего дворца; наконец, походя довольное время и устав,
вошли мы в пещеру, которая разделялась на несколько
покоев. В одном из оных отдыхая, начал я любовнице
моей изъяснять жар моей любви: обыкновенные речи лю-
бовников, ласкающихся к своим любезным. Долго бы я
пробыл в сем упражнении, если бы причинившийся
стук в другом покое пещеры не пресек моих удоволь-
ствий и не принудил туда пойти, дабы уведать оного
причину. Немало я удивился, увидя сестру мою, лежащую
там в обмороке. Не приписывая ничему, кроме болезни,
сей ее припадок, стал я помогать ей и стараниями моими
привел ее вскоре в прежнее чувство. Когда она опамято-
валась, то, пролив наперед несколько слез, начала
мне выговаривать нежным образом за приключение ей
сего припадка, приписывая оный любви моей к такой
особе, которая недостойна моей горячности, имея ниже
моего состояние. Слова ее не инако я сочел, как действи-
ем ее честолюбия и гордости, но оные были действием
наипозорнейшей страсти, гнуснейшей обоих сих пороков.
Сие приключение принудило нас оставить сад и воз-
вратиться в покои нашего дворца, куда должен был я
проводить по благопристойности сестру мою. Во время
нашей дороги старалась царевна отвратить меня от моей
обладательницы всеми силами, то опорачивая любовь мою
к ней, то охуждая качества ее и поступки. Напосле-
док видя, что я не соглашаюсь с ее желанием, сказала
мне сердитым голосом, что она не потерпит, дабы я по-
срамил нашу породу толь низким союзом, и тот же день
откроет нашему родителю о моей любви. Сказав сие,
ушла она от меня поспешно и точно в самый тот день
объявила богдыхану о моей страсти. Но родитель мой,
призвав меня к себе и услыша о сильной моей любви,
смягчась притом моими слезами и просьбами, соизволил
на мое желание, чтоб я совокупился браком с моею
любезною, хотя и вознамерился было сперва женить меня
на дочери некоторого союзного нам государя.
Принеся ему тысячу благодарений, вышел я от него в
превеликом восхищении и побежал к моей любовнице
для сообщения ей сей радостной ведомости. Прецроводя
с нею несколько минут в беспрерывных восхищениях,
341
вздумалось мне пойти к моей сестре, чтоб огорчить ее
сею ведомостию и наказать за то, что она хотела меня
разлучить с моею любезною.
Пришед к ней, объявил я ей с радостным лицом соиз-
воление моего родителя. Весть сия столь ее поразила,
что она упала без памяти. Я старался ей помочь; сестра
моя, отворя смутные свои глаза, смотрела на меня долго,
проливая слезы. Потом, выслав своих служительниц из
комнаты, просила меня сесть подле себя и, пожимая мою
руку нежным образом, окропляла ее слезами, вздыхая
притом непрестанно.
— Ах,— вскричала она напоследок,— для чего твое
сердце не таково же, как и мое? Не тем ты мне, жесто-
кий, платишь, — продолжала она,—чего достойна любовь
моя к тебе! Я не пожалею пролить всей моей крови за
один твой взгляд, за одно твое ласковое слово, которыми
пользуется от тебя непрестанно недостойная твоя любов-
ница. Любовь моя к тебе такова, каковою никто и ни к
кому еще не воспламенялся. Постой! — продолжала она,
видя мое удивление и желание прервать ее речь.— Дай
мне выговорить тебе все, что чувствует моя душа. Так,
ты не обманываешься, ежели усматриваешь в словах моих
такую к себе любовь, каковую сестрам не позволено
иметь к братьям. Я ее чувствую к тебе, и столь сильну,
что ни сами боги не в силах вырвать ее из моего сердца.
Она одна составляет все мое в свете блаженство, без нее
и жизнь бы моя была мне несносна, и смерть мою оста-
новляет одна только надежда получить когда-нибудь твое
соответствие. Вот моя тайна, которую тебе никогда б я не
открыла, ежели б сам ты не принудил меня к этому. Те-
перь не остается мне иного тебе сказать, как просить
твоего ответа, который ты можешь учинить, вонзя в меня
сей кинжал — или в сердце недостойной моей сопер-
ницы.
Сие нечаянное ее открытие привело меня в такое не-
доумение, от коего долго не мог я освободиться; напо-
следок начал я ее уговаривать, чтоб она оставила сию
безумную страсть, которая, кроме стыда и бесчестия, ни-
чего не может принесть. Слова мои, которые лишили ее
всей надежды, привели ее в ужасное бешенство: она на-
чала рыдать, проклинать мою любовницу и делать все то,
что свойственно в таких случаях бешеным женщинам.
Напоследок, выхватив у меня кинжал, хотела пронзить
себе грудь, до чего, однако ж, я ее не допустил, сколь-
ко она ни старалась намерение свое исполнить. Я угрожал
342
ей, что позову ее служительниц и уведомлю родителя о
беззаконной ее страсти, ежели она предприятия своего не
оставит.
— Изрядно! — сказала она мне, бросая на меня ярост-
ные взоры. — Я его оставлю, но не для того, чтоб влачить
бесполезную и горестную жизнь, терзаясь мучительней-
шим пламенем к неблагодарнейшему из человеков, а
чтобы пронзить оружием сим ту, которая осмелилась от-
нять у меня такое сердце, коего сама недостойна.
Сказав сие, кликнула своих служительниц, а меня про-
сила удалиться. По желанию ее я вышел от нее вон, не
надеясь в тогдашнем состоянии привесть ее в рассудок.
На другой день, пришед к ней, чтоб повторить ей мои
советы, дабы она оставила беспутную свою страсть, нашел
ее совсем спокойну и согласну на все мои рассмотре-
ния. Толь скорую перемену ее чувствий нимало не
вздумал я тогда подозревать, сочтя оное действием ее
размышлений и страха, дабы не обесславиться таким по-
роком, который от всех человеков в презрении находит-
ся и почитается беззаконным. Обрадовавшись счастливой
сей перемене, хвалил ее, что она так разумно сделала,
победя такую страсть, которая, кроме позора и бесплод-
ного мучения, ничего ей не обещала. Потом, утвердя ее
в мыслях сих наиболее, пошел я от нее весьма спокоен,
не предвидя себе никаких напастей.
Вскоре после того женился я на моей любовнице.
Весь наш двор радовался сему браку, ибо первый министр
всеми был любим за добродетель свою и правосудие.
День нашего брака торжествован был со всевозможным
великолепием: все знатные бояре приглашены были к
столу, который продолжался до полуночи.
По окончании оного препровожден я был с молодою
моею супругою в брачную комнату и оставлен на произ-
вол любви и нежности. Какое ж было тогда мое веселие,
когда я увидел себя полным обладателем той, которая
любезнее мне была всего на свете! Будучи от радости
вне себя, бросился я пред нею на колена, целовал
стократно ее руки и клялся ей вечною верностию. Но в
самом жаре моих восхищений застучались у дверей; сей
стук произвел в моем сердце некое устрашительное вол-
нение: тайный страх и прервание удовольствия, вкушае-
мого мною тогда, встревожили всю во мне кровь и произ-
вели во всех моих жилах трепетание.
Подошед ко дверям, спрашивал я, кто стучится; на
вопрос мой ответствовано мне тихо, чтоб я отворил дверь,
343
ибо имеют до меня прекрайнюю нужду, которая не тер-
пит ни малейшего медления. Сие еще более встрево-
жило меня; я отпер тотчас двери и увидел вошедшую ко
мне мою сестру.
— Я пришла сюда,— говорила она мне с ласковым ли-
цом,— оказать тебе такую услугу, какую может сделать
такая токмо сестра, какова я.— Потом, отведя меня к сто-
роне, сказала мне, что она принесла такое питье, которое
предохраняет жен от неверности.— Сим напитком,— про^
должала она, — хочу я услужить молодой твоей супруге,
что предохранит ее от всяких соблазнов. Пускай она
теперь же его выпьет, — примолвила она, вынимая из
кармана сткляночку и подавая ее мне, — ибо завтра оно ни-
какого уже действия иметь для нее не будет.
Сказав сие, начала она ласковым образом принуждать
меня, чтоб я заставил мою жену выпить сей напиток,
предвещая мне от того непоколебимую ее верность. Сие
лестное обещание, побуждения ее и благопристойность с
моей стороны, дабы не огорчить толь ласковой сестры за
ее усердие ко мне, склонили меня ее просьбу испол-
нить, на что и жена моя согласилась.
Сестра моя, видя ее пьющую, метала на нее радостные
взгляды, кои толковал я тогда усердием ее ко мне.
— Теперь я торжествую! — вскричала она потом, уви-
дя, что жена моя все допила.— Напиток сей, конечно,
сохранит ее от вечного непостоянства, ибо это столь
лютый яд, что никакое лекарство не может его одо-
леть. А чтоб исполнить все то,— продолжала она ярост-
но,— чем я ей должна, так вот ей мой подарок на
свадьбу!
По сих словах вонзила она в грудь бедной моей суп-
руги кинжал, который она до тех пор в сокрытии дер-
жала.
— Рвись теперь, мучитель мой! — возопила она ко мне
в бешенстве. — И заплати терзанием за то мучение, кото-
рое ты мне причинил!
— Представь себе, государь, — говорил мне печально
незнакомец,— каково было тогда мое состояние. Я думаю,
что молния, нисшедшая с небес, не привела бы меня в
такое изумление и ужас, в каких тогда я находился.
Наконец, гнев, преодолев все прочие движения, объял ме-
ня; я не мог в тогдашнем состоянии ему воспротивиться
и поразил тем же кинжалом лютую мою сестру, которым
она умертвила несчастную мою супругу.
344
— Умри и ты, — вскричал я ей, — беззаконница! и сту-
пай во ад под область фурий, которых ты злобою своею
превосходишь!
На стук падения пораженных и крик наш вошло к
нам несколько людей, а за ними вскоре и родитель мой.
Два окровавленные трупа поразили всех удивлением и
страхом, а наипаче богдыхана. Я, бросясь пред него на
колена, рассказал ему все сие начальное происшест-
вие и, будучи объят горестию и отчаянием, просил его
лишить меня жизни как смертоубийцу.
— Ах! — сказал мне родитель мой, проливая слезы.—
Ты неповинен, хотя и лишил жизни свою сестру; всякий
брат это ж бы сделал, увидя погибающую свою супругу.
Несчастлив один твой отец,— продолжал он,— который и
к беззаконным детям не может истребить вдруг горяч-
ности, вселяемой в сердца наши природою.
Приближенные бояре старалися утешить как родителя
моего, так и меня и приказали вынести вон тела супру-
ги и сестры моей, дабы не умножать наших сокрушений
печальным сим зрелищем. Я, препроводя императора в
спальню, старался его утешить, хотя и сам не в меньшем
утешении имел нужду. Вся ночь почти прошла во взаим-
ных вздохах и стенаниях; наконец, уже на заре родитель
мой успокоился сном, что и мне советовали сделать.
Я бросился в постелю не столько для сна, как чтоб от-
даться свободнее моей горести, которой тогда ничем не
мог я преобороть.
Долго не мог я заснуть, терзаяся разными ужасными
воображениями, то представляя себе плачевную смерть
моей супруги, то воображая лютость моей сестры и мще-
ние мое, учиненное ей. В сих мыслях постиг, меня сон,
но не для успокоения, а для лютейшего моего страда-
ния. Приснилась мне сестра моя в таком точно виде, в
каком она лежала, будучи от меня поражена: платье ее
было всюду окровавлено, волосы растрепаны, на лице ее
присутствовали гнев и ярость. Она влекла за волосы не-
счастную мою супругу, испускающую стон и вопли, и
пронзала ее беспрестанно кинжалом. Я бросился к ней на
помощь и хотел поразить саблею ее мучительницу, как
сестра моя, поднявшись с нею на воздух:
— Нет, мучитель мой,— вскричала ко мне яростным и
ужасающим голосом,— ты не отнимешь у меня моей
жертвы, но сам страшись мщения моего, варвар! Ужас-
ная моя тень повсюду станет следовать за тобою и отом-
щевать тебе мое убийство.
345
По сих словах вонзила она в меня кинжал и стала
невидима. Сей удар так меня встревожил, что я про-
снулся и, не опамятовавшись еще совсем, осматривался,
где я ранен, но не видя никакого поражения, опомнил-
ся, что это во сне мне представилось. Однако же страх
мой нимало тем не уменьшился; я трепетал и ужасался,
думая, что сновидение сие грозит мне новым каким ни
есть несчастием. Одевшись поскорее, пошел я к моему
родителю и объявил ему о сей устрашительной мечте
Сон мой и его немало встревожил; он также думал, что
мечтание сие заключает в себе тайность, чего ради при
казал позвать к себе первосвященника, к советам коего
прибегал он обыкновенно во всяких недоумительных слу
чаях.
Хейхоам, так назывался сей первосвященник, по вы
слушании моего сновидения объявил причиною оного
неочищение мое от убийства, чего ради советовал поско
рее очистить меня по законным обрядам, что в тот же
день и исполнено было. Но мучение мое тем не умали-
лось: в наступившую ночь опять сестра моя мне явилась,
кляла, терзала меня и угрожала не давать мне вечно по-
коя. Сей ужасный сон и другие следовавшие за ним за
ставили моего родителя, коему об оных объявлял я и жа-
ловался, приносить моления и жертвы, но ничто не могло
отогнать от меня привидения. Напоследок стало оно му
чить меня уже и наяву, представляясь мне в ужасней-
ших видах. Все способы были употреблены к его ото-
гнанию, но ничто не могло освободить меня от сего при-
зрака. Наконец, присоветовал родителю моему Хейхоам,
чтоб он отпустил меня путешествовать и объехать все
славные прорицалища для истребования от оных сове-
та, как освободиться мне от устрашающего меня сновиде-
ния.
По получении дозволения от моего родителя поехал я
немедленно, и по довольном странствовании прибыл я в
Дельфы, желая узнать от Аполлона мою судьбу, о коей
все боговещалица темно изъяснялись. По очищении себя
и по принесении жертвы вошел я во храм, ожидая от-
вета от Пифии, которая, вскоре пришед за мною, села на
священный треножник и, наполнясь вдохновением, не-
истовясь и скрежеща, произнесла мне следующее про-
рицание:
Пришел ты, трепеща, отойдешь, ужасаясь,
И век свой повлачишь среди всегдашних зол,
346
Доколе не найдешь, по Индии скитаясь,
Из крепких вечных роз, блистающий престол.
Сие пророчество привело меня в недоумение: я не
знал, куда ехать и где искать престола из роз, от которого
прорицание обещало мне помощь; напоследок, не зная
лучшего средства к освобождению от привидения, пред-
приял ему повиноваться и проехать всю Индию для
сыскания обещанной помощи. Итак, взяв твердо сие наме-
рение, выехал я из Дельф, принеся еще жертву Аполло-
ну. Потом, приехав к морю, нанял я корабль, на котором
пустился в море, льстясь надеждою скорого освобождения
от беспрестанных моих устрашений.
Мореплавание наше было несколько дней спокойно,
но потом восстала преужасная буря, которая, продол
жаясь более месяца, носила наш корабль по своей воле и
наконец оный разбила. Тогда всякий из нас старался ток
мо спасти свою жизнь, как кому можно было; я схватил
доску, которая, по счастию моему, мне попалась, и,
держась за нее крепко, отдался на произвол волнам. Я не
помню, сколько времени меня носило на море, ибо ужас,
воспоследовавший по разбитии корабля, лишил меня всех
чувств, и я опамятовался уже на берегу, на который
меня выбросило.
Благодаря небу за сохранение моей жизни, пошел я
оттуда, желая сыскать какое-нибудь жилище. По счастию,
попалась мне вскоре деревня, в которой я отдохнув и
укрепясь пищею, отправился в ближний от того места го-
род. Пристав в оном у торгующего пряными кореньями
купца, спрашивал у него, не знает ли он такого госу-
даря, у коего престол сделан из роз.
— Нет, — ответствовал он,— об эдаком я не слыхивал,
хотя и путешествовал по всей Индии.
Я спрашивал о том у других, однако ж все неведе-
нием мне отзывались. Сие безызвестие лишало меня всей
надежды в искании моем, однако же предприятия
своего я не оставил, льстясь напоследок сыскать то, чего
искал. Долго путешествие мое продолжалось, ибо, будучи
лишен кораблекрушением всего, принужден был странст-
вовать пешком и, наконец, по многих трудностях достиг
до сего замка, в котором страдание мое надеюсь окон-
чить. Ибо я слышал, государь, — примолвил он, — от
твоего придворного, что у тебя находится престол из ро-
зового яхонта, на коем вырезаны цветки, упомянутые
прорицалищем.
347
— По окончании своей повести, — продолжал Видо-
стан,— бросился он опять мне в ноги, прося меня о по-
мощи. Я его поднял, обнадеживая моею приязнию и обе-
щая употребить все в его пользу, что только будет со-
стоять в моей власти. Сие обещание переменило печаль-
ный его вид в веселый; он просил меня поскорее ему
помочь, ибо «ужасное привидение моей сестры, — говорил
он, — завсегда лишает меня приятностей сна, а нередко и
наяву меня ужасает». Я согласился охотно на его жела-
ние и в тот же час, взяв мою книгу, сыскал в ней ту
статью, в коей описаны были заклинания на привидения,
и, выписав пристойное к его обстоятельству, отдал Хит-
рану, чтоб употребил оное в оборону от привидения.
Хитран, поблагодаря меня, просил дозволения жить в мо-
ем замке до тех пор, пока он совершенно освободится
от призрака. И я на то без всякого отрицания согласил-
ся. После чего, вышед с ним из кабинета, представил
его полотскому князю, который находился тогда в зале
с моими придворными. Все его приветствовали и полу-
чили от него равномерные ласки. Он столь нам раз-
говорами своими понравился, что сочли его все самым
честным и достойным человеком всякого почтения, хо-
тя он оказался напоследок обиталищем адской злобы и
всяких беззаконий.
Остаток того дня препроводил я с моими гостями
весьма весело, не предвещая себе никакого зла. На дру-
гой день Хитран, пришед ко мне, объявил, что он все
исполнил по предписанию моему, дабы прогнать привиде-
ние, но нимало в том не мог успеть и еще более раздра-
жил его на себя. Я весьма сему удивился, ибо до тех пор
книга моя никогда не обманывала меня в своем дейст-
вии. Сие побудило меня спросить в том изъяснения у
моего кольца, в котором заключенный дух ответствовал
мне нижеследующими словами, произнесенными с ужа-
сом и смятением:
Берегись, Видостан: мечтание хоть тщетно,
Но может навлещи напасти неприметно;
Храни свою стрелу: злодей ее дрожит,
А привидение заклятий не бежит.
Сии слова привели меня в недоумение: я никак не мог
доразуметься их смысла; слышал, что дух советовал мне
беречься и в то же время объявлял, что мечтание тщетно
и может навести беды, что есть у меня злодей, что на-
добно Хранить стрелу и что привидение от заклятий не
348
бежит. Сие побудило меня опять спрашивать у духа об
изъяснении его слов, на что ответствовал он мне сле-
дующее:
Едва мои уста бесплодно отверзаю,
Преслушаться его заклятий не дерзаю
За речь одну навек во ад могу ниспасть
Страшись его, страшись! Ты можешь сам пропасть
Сей ответ привел меня в пущее недоумение и ужас,
гость мой также встревожен был сим ответом, да и при-
чину имел к тому.
— Конечно, то, — говорил он, — не сестра моя пред-
ставляется мне привидением, а какая-нибудь адская
фурия, испущенная на меня богами за мое смерто-
убийство. Я бы не стал тебя, государь,— продолжал
он, — просить еще о помощи себе, слыша и о твоей
опасности, ежели б дельфисское пророчество не обнаде-
жило меня, что ты точно помочь мне можешь. Да и по
ответу твоего духа видно, что этот злодей, то есть при-
видение, которое не боится заклятий, страшится твоей
только стрелы Итак, сколько для моей, столько же и для
твоей собственной безопасности надобно это проклятое
страшилище прогнать опять во ад.
— Да как же это можно сделать, — сказал я ему,—
когда оно не боится заклятий?!
— Помощию твоей стрелы, — ответствовал он, — о
коей дух твой тебе говорил.
Слова его показались мне в тогдашнем моем смяте-
нии довольно справедливыми Я согласился действовать
моей стрелою, против которой никакая сила устоять не
могла.
Но понеже привидение являлося ему одному, то я не
знал, каким образом ему помочь. Китаец просил меня
вверить стрелу его рукам на одни токмо сутки, обещая
прогнать ею свое привидение, когда оно ему представит-
ся. Просьба его показалася мне справедлива: отдал я ее
ему, не воображая себе никаких от того бедствий.
Но едва он принял ее от меня, как схватил меня в
охапку, топнул ногою в пол, который от того расступил
ся, и бросился со мною в сие отверстие Во время нашего
падения вскричал он ко мне страшным и сердитым голо-
сом:
— Наконец я торжествую над тобою, гордый неприя-
тель! Познай по действиям сим Карачуна, которого ты
думал побежденным тобою, и научись наказанием своим
почитать сильнейших и разумнейших тебя?
349
По окончании слов его очутились мы в той пещере, в
коей вы меня нашли.
— Вот какое великолепное жилище тебе я пригото-
вил,— сказал мне карло, насмехаясь, прияв свой прежний
вид. — Ты в нем до тех пор будешь, пока твоя стрела воз-
вратится к тебе опять.
Проговоря сие, дунул на меня и исчез, а я превра-
тился в тот образ, в котором вы меня нашли, и увидел
себя прикованна к стене, под стражею у остова, коего
приставил ко мне Карачун и которому приказано было
всех тех умерщвлять, кто ни покусится меня освободить
из неволи. Вы, я чаю, приметили,— говорил Видостан
своим гостям, что остов держал мраморную дощечку,
на ней было написано заклятие, удерживавшее мое очаро-
вание; оно не могло ничем разрушиться, кроме моей
стрелы. Впрочем, ни оков моих, ни остова никто не мог
видеть, кроме тех, кои долженствовали принесть ко мне
сию стрелу.
— Представь себе, государь мой, — говорил индиец
Светлосану,— какое было тогда мое удивление, увидя жи-
вого Карачуна и низверженного себя в бездну, из коей
не имел я почти надежды выйти! Горесть и бешенство
овладели моим сердцем, что дал себя обмануть моему
злодею. В крайности моей не знал я, к чему прибегнуть,
все способы к избавлению моему были закрыты, и не
оставалося мне никакой помощи, кроме моего духа, нахо-
дящегося в моем кольце. Я пожал оное, ибо сим образом
вызывал я его из кольца. Дух предстал предо мною
в унылом образе, ожидая моего приказания. Я спраши-
вал его сердитым и с печалью смешанным голосом,
для чего он допустил обмануть меня Карачуну и не пред-
уведомил об его хитрости. Дух ответствовал мне на сие
следующей речью:
Несчастия сего ты сам себе причиной:
Ты легковерием обманут, не судьбиной
Не ясно ли тебе ответ мой объявил,
Чтоб ты стрелу свою со тщанием хранил?
Злодей твой вымыслил свое повествованье,
Чтоб лучше получить успех в своем желанье
Одна твоя стрела причиною была,
Что злость его тебя толь поздно пожрала
Ее боялся он, ее он ужасался
И всеми силами о том одном старался,
Чтоб волей от тебя ее себе достать,
Не могши кражею сей вещью завладать
Не можно было мне сказать тебе то ясно.
Что посещение его к тебе опасно*
350
Едва я вымолвил, чтоб ты стрелу хранил,
Как он на мой язык оковы наложил.
Заклятия его я должен был бояться,
Когда ему сам ад не смеет противляться.
Теперь молчание хранить я свобожден:
Уже его обман жестокий совершен.
Он и меня б своей подверг свирепой власти,
Когда б не сохранил меня от сей напасти
Преславный книги сей волшебныя творец,
Котору у тебя хотел похитить льстец.
Мой рок меня тому лишь только подвергает,
Кто сею книгою волшебной обладает.
Вовеки буду я под властию твоей,
Коль сам не подаришь кому ты книги сей,
Котора смерть твою теперь остановляет
И злобу твоего тирана притупляет.
Спокойся: скоро уж его минется власть,
Уж ближится его свирепая напасть,
Злодействами его разгневанные боги
К погибели его устроили дороги.
Младый ирой и князь, холодных житель стран,
Назначен сокрушать сей грозный истукан.
Тебе советую назвать себя пророком:
Ты можешь им прослыть при знании глубоком,
Которо мне судьбам угодно было дать
И коим я тебе потщуся помогать.
Пророчеством к себе ты привлечешь народы
И можешь ожидать от них себе свободы,
Которую тебе тот может возвратить,
Кто согласится сей стрелою подарить,
Котору погубив теперь, ты стал несчастен
И над которою тиран твой ныне властен;
Но вскоре сей стрелой престанет он владеть,
Престанешь бедствие и ты сие терпеть.
Послушай лишь сего спасительна совета.
Всем, вопрошающим от уст твоих ответа,
Вели себе стрелу за оный приносить,
Какою кто тебя возможет подарить.
Стрела твоя одним сим может возвратиться,
И благоденствие твое восстановится.
Сии его слова ободрили унылое мое сердце и наместо
ужаса и отчаяния вселили в него упование и радость.
Переспрашивал я его неоднократно о всем том, о чем он
мне ни говорил. Наконец, будучи удовольствовану во всем
его ответами, вздумалося мне узнать, для чего он говорил
все стихами, а не прозою. На сей вопрос дух мой улыб-
нулся и ответствовал мне так:
Пока еще твоей не предан был я власти,
Начальником я был людей немалой части,
У коих завсегда стихов исполнен рот,
И для того и сам я прозван Рифмоглот.
Сей род людей почтен названьем стихотворцев,
351
Провоз вещателем судеб, порокоборцев
Однако я нс тех начальник был умов,
Которы таинство нашли волшебных слов
Свирепство укрощать и претворять в иройство
Раздоры прогонять и водворять спокойство
Необходительных, свирепейших зверей
Собрать и укротить и претворить в людей
Владычество мое над теми простиралось,
У коих разума на пядь не протягалось,
Которы дар нашли, не думавши писать
И враками народ неирдно отягчать,
Гордиться больше всех прегнусными стихами
И похулитслсй их врак считать скотами,
Достойны сами чем назваться прежде всех
И заглаждать таким признанием свой грех
С такими обходясь жужжащими сверчками,
Привык я говорить на рифмах и стопами,
В чем также мне моя и должность помогла,
Котора в пущее их бешенство влекла.
Дыхания мои их кровь воспламеняли
И мрачную их желчь с безумьем съединяли
Негодные стихи и злобу в их позор
Являло их перо перед народный взор
Из рук их ничего вовек не выходило,
Которо б не смешно и не поносно было
Мне должно было их всечасно посещать
И к рассуждению их ум не допущать,
Вселять в них вздорные и злые воображенья
И возбуждать стихи марать без рассужденья
Но наконец их род, к несчастью моему,
Распространился так к позору своему,
Что, метя в нищего, бродягу, крючкотворца.
Попал бы уж всегда ты прямо в стихотворца.
Хоть был неутомим, досужей я и дух,
Но сладить не возмог с толпой сих гнусных мух,
Из коих многие, сколь мерзко ни пищали,
Название людей великих похищали.
За небрежение такое князь духов,
Другому власть отдав над шайкой сих скотов,
Подверг меня навек несчастной сей судьбине,
В которой нахожусь невольником я ныне
Повесть его весьма меня увеселила, я расспрашивал
его о других разных обстоятельствах, на что он мне также
стихами ответствовал. Таким образом утешал он меня до
самого того дня, в который вы, ко мне пришед, кончили
мою неволю возвращением моей стрелы, коею разрушил я
очарование, чему меня научил мой дух. Что же касается
до происшедшего шума и стука, по изречении мною неко-
торых волшебных слов, оный произошел от делания
духами колесницы, в коей вы очутились в то время,
когда исчезла пещера. Вот вся моя история, о которой
хотел я вас уведомить.
352
Светлосан и Бориполк, по оказании своего удивления,
возблагодарили его за повествование, после чего славен-
ский князь спросил его о своем зяте.
— Ах! — вскричал индиец. — Я хотел было сие от тебя
сокрыть, дабы не нанесть тебе сокрушения; я уведомил-
ся от моего духа, что по несчастии моем пропал он
из моего замка, и думаю, что похитил его Карачун,
но, впрочем, дух мой в сем меня не уверяет, ибо и сам о
том не ведает, сколь он ни проницателен; тайна
сия и от него сокрыта.
Ведомость сия весьма опечалила Светлосана и разру-
шила его надежду, которую было сперва он возымел.
Индиянин старался его утешать, обещая осведомиться
о его зяте в тот же день. Вследствие чего, взяв свою
книгу, прочел в ней нечто, отчего восстал пресильный
ветр, от коего отворилися в кабинете окны. В оные вле-
тел с превеликим шумом вихрь и, превратяся в ту ж
минуту в молодого крылатого человека, предстал пред
Видостаном. Индиец, поблагодаря его за поспешность,
приказал ему облететь весь круг земной и искать Вельдю-
зя, коего принести к нему в замок, ежели он его найдет.
Вихрь повиновался, а Видостан, попрося гостей своих
следовать за ним в столовую комнату, объявил им идучи,
что посланный им есть дух, имеющий под властию своею
ветры.
Стены столовой комнаты были украшены живописью,
представлявшею золотое время. На одной стороне изо-
бражена была роща, украшенная плодоносными де-
ревьями, коих плодами питалися первые человеки. В сто-
роне видима была небольшая горка, усыпанная цвет-
ками и по местам украшенная виноградом. На сей горке
сидела чета молодых людей разного пола, в самом цвете
их молодости; положение их и лица изображены были
лучше всей картины. Львы и тигры лежали у ног их, играя
с ягнятами и малыми зверками, изъясняя тем неповинность
первых времен. Робкие зайцы и олени мешалися между
слонов и медведей, не опасаясь от них ни малого себе
вреда
Другая стена изображала разные забавы тогдашнего
века людей: одни играли на дудках и свирелках, другие
пели, иные плясали и возбуждали друг друга к непорочно-
му веселию, некоторые из них наслаждалися плодами,
а прочие по уединенным местам утопали в любовных про-
хладах. Малые ребята резвились также между собою и с
такими зверями, коих лютость и самых наихрабрейших
устрашает ныне. 353
12 Старинные дижммимпв т 3 кн 2
Третья стена представляла конец золотого века и от-
шествие на небеса Астреи, а потолок украшен был
изображением Олимпа.
Видостан, приведши в сию комнату своих гостей, про-
сил их сесть за стол, на котором, кроме приборов и при
них книжек, ничего не было. Светлосан и Бориполк весь-
ма сему удивилися, но пришли в большее еще удивление,
когда волшебник, сев с ними за стол, просил их то ку-
шать, что им угоднее покажется. Между тем, разогнув
свою книгу и прочтя в ней нечто, кинул свою тарелку
в воздух; тарелка исчезла, а пред ним явилось самое
прелестнейшее кушанье.
— Я не удивляюсь, — говорил индиянин своим гос-
тям,—что вам приключение сие кажется странно; я
нарочно так сделал, чтоб вас удивить и показать могу-
щество моей власти и знания. Сии книги, предложен-
ные пред вас вместо кушанья, содержат в себе назва-
ния всего того, что вымыслила человеческая роскошь для
напитания людей богатых. Находятся в них и такие еще
кушанья и плоды, о коих и до сих пор не знает свет
и не будет известен. Ежели воображению вашему понра-
вится которое из них, то стоит вам только прочесть
название его и пожелать. Пожалуйте, — примолвил он,—
сделайте сему опыт, выбрав такую пищу, которая вам
наилучшей покажется.
Светлосан и оруженосец его, посмотря в свои книж-
ки и прочтя имена тех кушаний и плодов, которые им
наилучшими показались, пожелали их; в тот самый миг
пустые их тарелки исчезли, а вместо оных явились испол-
ненные того, чего они желали. Прикушав оного,
усмотрели они, что одно человеческое искусство не мо-
жет их столь изрядно приготовить, в рассуждении их
вкуса и вида. Удивление их возрастало при каждом их
пожелании. В напитках также недостатка не было, и вкус
их не уступал нимало нектару, питию богов. Напоследок,
когда голод их и жажда совершенно удовольствовались,
тогда Видостан ударил три раза об стол рукой — в тот
миг оный исчез, а они очутились в садовой беседке.
Сколь дворец великолепием своим и богатством
привлекал внимание, столь сад редкостью деревьев и
цветков и прочими украшениями приводил в удивление
зрителей. Не было в нем ни одного простого дерева:
абрикосовые, семеничные, миндальные, масличные, перси
ковые и прочие плодоносные деревья составляли его ро-
щи; кипарисы, лавры, мирты, пальмы; винограды составля-
354
ли просеки и чащи; цветники были наполнены всяки-
ми наилучшими цветками, какие только находятся в под-
небесной; истуканы, водометы, беседки и пещеры были
наилучшее подражание природы и достопамятность пре-
ния ее с искусством. Одним словом, вертоград сей
превосходил описанные стихотворцами Елисейские
поля.
Видостан, видя удивление своих гостей, старался умно-
жить оное, показывая им все редкости оного. В самое то
время водяные органы, птицы и. дриады, совокупя свои
голоса, составили такое пение, какое человеческому во-
ображению невместно. Тьма других разнообразных пред-
метов, в коих искусство казалось превосходящим при-
роду, приводили славян в приятное восхищение; казалось
им, что они находятся в царстве Нии, в жилище блажен-
ных теней, или в прелестном обиталище божественной
Лады. И когда старались они насыщать свои взоры
одною привлекавшей их редкостию, то красота других
отвлекала к себе их зрение и переводила их из удивления
в удивление.
Еще не могли они обозреть и сотой части удивитель-
ных украшений сего сада, когда вихрь, посланный Видо-
станом искать Вельдюзя, прилетел к ним, неся с собою
железную бочку.
— Вот где,— сказал он индиянину, положа свою ношу
на землю,— ваш Вельдюзь: он заключен в этой бочке,
я ее нашел на той страшной горе, в кою превращены
твои подданные.
Сей неожиданный случай привел всех в удивление
и ужас, кои приумножил еще голос, происшедший из боч-
ки в следующих словах:
— Избавь поскорее меня из сей вечной темницы, ве-
ликодушный Видостан! И возврати мне паки прежний
мой вид, которого лишил меня лютый Карачун. Избав-
ление мое обратится тебе самому в превеликую пользу,
ибо с освобождением моим соединена врага нашего по-
гибель. А сие тебе нетрудно: вонзи только, — продолжал
голос, — волшебную твою стрелу в очарованную сию боч-
ку, после чего увидишь такое действие, какого ты никак
не ожидал.
Видостан немедля ударил стрелою своею в бочку, ко-
торая в тот же миг превратилась в железную колесни-
цу, запряженную двумя зияющими пламенем саламандра-
ми, кои, ухватя Видостана, бросили в оную и помчали с
необычайною скоростию по воздуху.
355
Светлосан и Бориполк при виде ужасного сего при-
ключения оцепенели и в самое то время увидели пред
собою малорослого ефиопа (это был Карачун), одетого
пламенного цвета в одежду, на коей вышиты были золо-
том знаки небесного круга.
Вы освободили моего врага, сказал он им гроз-
ным голосом, — и за то должны претерпеть вечное наказа-
ние1
Проговоря сие, хотел он ударить Светлосана дубиною,
коею был вооружен, но в самое то время затрясся и,
пременя свой грозный вид на ласковый, сказал учтивым
образом славенскому князю.
Извини меня, государь, что я осмелился испытать
твою храбрость. Я вижу теперь, что никакая напасть по-
колебать ее не может Мое намерение было только уве-
риться, истинна ли та слава, которая о храбрости твоей
носится по всей подсолнечной; и теперь, к удовольствию
моему, познаю, что она не довольно еще возвеличила
твои достоинства. К великим людям имел я завсегда
почтение,—присовокупил он,—и всегда старался им
услуживать, а как ты заступаешь между ними первое место
так прошу мне сказать, чем могу тебе услужить. Не
сомневайся, государь, хотя бы это стоило погибели
всей вселенной, то и она по желанию твоему в сей же
час разрушится.
Удивленный приключением сим, князь не ведал, чему
приписать кротость сего страшного урода, и во время
Карачунова приветствия старался проникнуть сего причи-
ну. Думал он сперва, что ласковость его заключала в
себе какую ни есть кознь, но трусость, с каковою сей
злодей говорил свою речь, склонила его думать, что
скрывается тут какая-нибудь тайность которая защищает
его от наглостей сего волшебника. Ободрясь сими мысля-
ми, ответствовал он Карачуну твердым голосом, что он
согласится скорее потерять тьмократно жизнь свою, не-
жели приключить свету малейшую напасть, а ежели он хо-
чет ему услужить, то ничем ему более удовольствия не
сделает, как ежели возвратит ему его сестру, зятя и Видо-
стана. Во время Светлосановой речи Карачун стоял доту-
пясь, как будто бы ужасался чего, а при именах Мило-
славы, Вельд юз я и Видостана затрепетал пресильно и,
произнеся стенание, исчез.
Славяне, избавясь вида сего страшного чудовища,
ободрились и принесли благодарность свою богам за
толь удивительное их избавление от предстоявшей опас-
356
ности. В самое то время предстал пред них дух в обра-
зе юноши, одетого в лазоревое платье и вооруженного
пламенным копьем.
— Познай теперь,— говорил он Светлосану,— сколько
благочестие и праведное сердце приятны богам: ника-
кая сила не избавила бы тебя от лютости Карачуновой,
если б богобоязливость твоя и милосердие к бедным и
несчастным людям не преклонили богов поборствовать по
тебе.
Но наипаче всех покровительствует тебя сильный
Белбог, щедрый заступник милостивых и человеколюби-
вых людей. С младенчества неизменяемое твое усердие
к добродетели склонило его защищать тебя от всех на-
пастей. Он, видя твою опасность, послал меня к тебе на
помощь; сего пламенного оружия и претящего моего
взора устрашась, Карачун пременил свое свирепство на
робость и покорство и исчез для того, чтоб ты не при-
нудил его, вспомоществуем мною, исполнить твое при-
казание. Но сие не первое тебе благодеяние от богов,
они твою умножили силу и храбрость, возбудили тебя
к путешествию, послали к тебе сон, которым уведомили
тебя о бедствиях сестры твоей и зятя; они внушили
тебе мысль подарить волшебную стрелу Видостану, дабы,
избавя его оною от узилища, обрел ты в нем себе по-
мощника. Ступай теперь искать твою сестру, которую
ты вскоре найдешь и освободишь из плена ее тирана,
превозможешь все препятствия и победишь общего ваше-
го врага. Но притом помни всегда, что не инако ты
сие можешь учинить, как удовлетворение правде и добро-
детели.
Окончав сие, дух исчез, а князь и оруженосец его
пали на колена и принесли благодарение свое Белбогу
и прочим божествам.
По окончании молитвы начали они советоваться, куда
им ехать и где искать Милославу, ибо ни дух, ни Видо-
стан не открыли им о ее пребывании. В сем недоумении
согласились они положиться на счастье. Утвердясь на сем
мнении, пошли они к Видостановым придворным, чтоб
объявить им о несчастии их государя. Однако ж не сы-
скали из них ни одного, а наместо их нашли толикое ж
число хамелеонов, которые, увидя их, старались им вся-
чески изъяснить свою горесть. Славяне познали из сего,
что это несчастные Видостановы служители, приведенные
непременно Карачуном в сие жалостное состояние. Сей
предмет наипаче умножил их горесть. Между тем не мог-
357
ли они понять, как возмог Карачун пресилить очаро-
ванный Видостанов кабинет, который защищал, по объ-
явлению индийского государя, весь замок и жителей
его от всякого неприязненного нападения.
Сия причина возбудила в них любопытство пойти в
кабинет и посмотреть, нет ли в нем какой перемены.
Сомнение их было правильно: блестящие янтарные пись-
мена на стенах кабинета были черны, как уголь, а все
вещи, находившиеся в оном, были похищены. Сие жалкое
зрелище опечалило еще более славян: они подумали тог-
да, что приятель их погиб невозвратно. Соболезнования
сии продержали их долго в сем здании; наконец, по до-
вольном сетовании, определили они, ища Милославу и
Вельдюзя, стараться помочь и Видостану, ежели еще мож-
но будет подать ему какое вспоможение. После того
пошли они искать своих коней, которые также перенесе-
ны были в Видостанов замок; оседлав оных и запасшись
на дорогу съестным, дали коням своим на волю ехать ту-
да, куда они захотят.
Чрез несколько дней путешествия своего никаким при-
ключением не были они встревожены. Путь их продол-
жался по степям и лесам, коими замок Видостанов был
окружен. Напоследок в один день застигла их ночь в
густом миртовнике, посередине коего был небольшой
лужок. Светлосан и Бориполк, слезши со своих коней и
расседлав оных, пустили их на луг, а сами, поужинав и
помолясь богам — своим покровителям и защитникам тех
мест, отдалися в объятия М орфеевы для получения
сил к дальнейшему путешествию.
При окончании первой стражи сон их был прерван
печальным и ужасающим пением. Славяне встали и,
осматриваясь во все стороны, дабы увидеть, откуда оное
происходило, усмотрели они сквозь деревья сияние мно-
гих пламенников. Странное сие приключение возбудило
в них любопытство узнать оного причину. Взяв свое
оружие, пошли они к тому месту, откуда происходил свет;
подошед к оному, увидели они торжественное шествие
жрецов и нескольких последователей за ними; в руках у
всех у них были свечи и пламенники. Посередине
сей толпы шел человек в белом одеянии и в венке из
цветков; руки у него были загнуты назад и связаны.
Печальный его вид и воздыхания и прочие признаки
показывали его осужденным на жертвоприношение, что
и неложно было. За сею жертвою несены были
препоясание и меч, украшенные золотом и дорогими
358
каменьями, потом веден был конь, на коем лежало ва-
ряжское платье и оружие.
Светлосан и оруженосец его, дивяся странному сему
позорищу и желая узнать его окончание, шли за ним до
того времени, пока шествие остановилось при некото-
рой пещере, в коей, по освещении ее, увидели они вели-
колепную гробницу, а на оной истукан, представляв
ший молодого индиянина. Пред гробницею стоял укра-
шенный цветками жертвенник. Жрецы, вошед в пещеру и
положа на жертвенник дрова, развели огонь, окурили
истукан благовониями, окропили пещеру и предстоявших
священною водою, поя между тем гимны в честь богам.
Потом первосвященник, взяв осужденного на жертву,
привел к жертвеннику и, постановя пред оным на колена,
прочел над ним молитвы, окропил его чистительною
водою и, окуря благоуханием, вознес жертвенный нож,
чтоб им пронзить его. Тогда Светлосан, исполнен буду-
чи человеколюбия и желания спасти сего неповинного,
бросился к жрецу и вырвал у него нож
Сие великодушное его действие привело жрецов и
народ, пришедший с ними, в великое смятение: первое,
потому, что они его не приметили и не ожидали
от него такого нападения; второе, что они сочли сие дело
ужаснейшим злочестием, чего ради в превеликой ярости
бросились на него все с кинжалами. Светлосан,
нимало не устрашась их свирепства, обнажил свой меч
в сопротивление им и начал отвращать нападения их бес-
численными ударами, причем присовокупился к нему и
Бориполк. Немного стоило им труда разогнать сию кро-
вожадную толпу, из коей перерубили и переранили они
большую часть.
Оставшись победителями, первое их старание было,
чтоб разрешить от уз осужденника, который, получа сво-
боду, пал им в ноги и приносил свою благодарность
наичувствительнейшими словами. По изъяснению его
узнал Светлосан, что он варяг, чего ради почувствовал
к нему большую приязнь, по причине соседства их земель
и некоторым образом единоплеменства, спросил у него,
кто он таков и каким образом попался в руки сих
свирепых людей. Варяг с охотою согласился в том его
удовольствовать и начал повесть свою следующим
образом
359
ПРИКЛЮЧЕНИЯ РУСОВЫ
— Я называюсь Рус, отечество мое Винетта; родитель
мой приобрел себе в сем городе довольную славу, обучая
молодых людей словесным наукам; наипаче всего искусен
он был в истории, которая вселила в меня охоту к
странствованию. Я просил дозволения у моего отца пу-
тешествовать, но он, имея во мне одного у себя сына, не
хотел на то никак согласиться; однако ж желания моего
нимало тем не уменьшил. Я вознамерился уехать от него
тайно, что и учинил, запасшись деньгами, кои у него по-
хитил.
Сей краже и недозволению родителя моего на тайный
мой побег приписываю я все несчастья, которые со мною
потом случились. По выезде моем из Винетты пустился я
наперед в Славянск, оттуда в Киево владение, потом в зем-
ли Чеха и Леха, а наконец в Грецию. В сей стране
пробыл я довольное время, не более для приятности сей
земли, как для научения себя словесным наукам. Нашел
я в ней довольно разумных людей, однако ж не менее
и глупцов, из коих один принудил меня оставить сию
страну, славную семью мудрецами. Оттуда пробрался я в
Вавилон и принужден был в сем городе быть мертвым,
с прочими его жителями, немалое время. Сие непремен-
но вам странно покажется, — примолвил Рус, — велико-
душные мои избавители, и для того расскажу вам об этом
приключении, пропущая другие маловажные, дабы не на-
скучить вам моею повестью.
Государь сей страны назывался Вараран; он, будучи
человек молодой, жертвовал нередко любви. Сераль его
содержал в себе более трехсот красавиц, но наипаче всех
одна полоненная италиянка привлекла на себя его взоры
и владычествовала над ним более, нежели он над своими
подданными. Она была маленькое его божество, коего
прихотям жертвовал он всем, делал для нее беспрестан-
ные пиршества, маскарады, концерты, всенародные игры ,и
прочее. Словом, не было такое увеселения, какого бы он
для нее не выискал, хотя б оно стоило годовых его до-
ходов.
Некогда сей владетель в день ее именин представил
городу позорище, на коем и сам присутствовал с нею;
великолепие оного привлекло великое множество народу
отвсюду. Все устремили на него свое внимание, но в самом
жаре оного разрушило его ужаснейшее приключение
Вдруг появилось на небе густое облако, которое лете
360
ло по горизонту с необыкновенной скоростию; поравняв-
шися с позорищем, начало оно спущаться на землю и,
вдруг разверзнувшись, представило нашим глазам самого
гнусного карла, одетого в великолепную и странную
одежду. Пока сие явление, объяв всех умы, привлекало
на себя народные взоры, в то время карло, принесен бу-
дучи облаком к тому месту, где сидел Вараран со своею
любовницею, схватя ее, поднялся с нею на воздух, про-
изнеся многие ругательства и насмешки персидскому
государю. Язвительные его слова и похищение любовни-
цы, утушив страх и удивление в Вараране, возбудили в
нем великий гнев; схватив у одного из стражей копье,
поразил он им карла в лядвию, чему последуя, придвор-
ные и народ начали в него бросать всем тем, что кто
имел в руках.
Сие нападение столь разъярило воздушного путника,
что он обратил нас всех в камни, а город со всем уездом
в степь, сказав притом, что по тех пор не отделимся
мы от земли и не получим прежнего своего вида, пока не
снимет кто с Варарана, обращенного также в зеленый
камень, голыми руками ядовитой жабы, родившейся от
плевка, изверженного сим гнусным волшебником на
персидского владетеля.
— Но сего вы вечно не дождетесь, — примолвил кар-
ло,— ибо сего не может учинить одна человеческая
сила.
Да и действительно осталися бы мы навек в сем го-
рестном состоянии, ежели б не послали боги к нам изба-
вителя, которому сие стоило, я чаю, жизни, ибо когда он
сорвал с Варарана жабу, то оная, превратясь в великого
слона, унесла его тотчас у нас из виду. Вараран и
подданные его, получа прежний свой образ, принесли
общую благодарность богам, а избавителю своему в честь
воздвигли золотой изваян, ибо ничем другим, кроме сего,
не могли они засвидетельствовать ему своей благодар-
ности.
— Ах! — вскричал при сих словах Светлосан.—Это
был несчастный мой зять, который, возвратя вам жизнь,
лишился, может быть, своей от лютого Карачуна!
Сие восклицание вселило в Руса любопытство; он
просил славенского князя рассказать ему о себе, кто он
таков. Светлосан, уведомя его о том в коротких словах,
просил его доканчивать свою повесть, на что Рус, с охо-
тою согласясь, продолжал ее следующим порядком.
— Получив паки жизнь, старался я поскорее выехать
361
из Персии, опасаясь вторичного превращения. Слыша
много похвального об Индии, поехал я в нее, желая
узнать о стране сей обстоятельно. Объезжая многие
места, достойные любопытства, наехал я наконец на та-
кое, которое паки лишило бы меня жизни. Некогда в
весьма жаркий день, проезжая лавровую рощу, захоте-
лось мне под тенью ее отдохнуть, чего ради, привязав
моего коня к дереву, лег сам на траву и, отды-
хая на ней, нечаянно заснул.
В самом почти начале моего сна пробудился я от рева
и треска ветвей; проснувшись, увидел я, что преужасной
величины барс нападал на моего коня, который от него
всеми силами отбивался. Желая помочь ему и себя спасти
от опасности, схватил я копье и поразил им хищного
зверя, коего удвоившаяся тем ярость обратилась на меня.
Сколько храбрость и досужство мое ни употреблял я
себе в помощь, однако ж не возмог себя защитить от
всех его нападений и наспоследок непременной стал бы
его жертвой, если б не помог мне Левсил, славный
страны той волшебник, который случился тогда на ловле
подле самого того места. Барс был тотчас убит, а я
отнесен в его замок для излечения от ран.
Искусством его был я в тот же день от оных осво-
божден и хотел было от него поехать, принесши на-
перед мою благодарность за вспоможение его; однако ж
был им удержан. Вид мой и образ моих изъяснений
столь ему понравились, что захотел он меня иметь при
себе вечно и разделять со мною все выгоды своего со-
стояния, а я, видя его к себе приязнь и полюбя его также,
согласился на то охотно. Напоследок, познакомившись
более и сделавшись тесными приятелями, не стали мы
скрывать друг от друга ничего: я ему рассказал мои при-
ключения, а он мне свои, кои состояли в следующем.
Природою был он армянин и сын богатого купца;
искусству волхвования научился он от своей бабки, ко-
торая была родом из Египта. Оставшись после отца
своего весьма молод, получил он богатое наследство и
употребил его на изучения себя совершенной кабалистике,
для которой странствовал он по всем частям света и достал
себе помощию ее преудивительные вещи, из коих пре-
поясание и меч, которые вы здесь видите, были всего
важнее.
Прибыв в Индию и проезжая теми местами, в которых
напоследок построил себе замок, влюбился он по случаю
в нимфу, увидав ее спящую подле источника, мимо коего
362
проезжал. Приятный его вид и ласки, к чему, может быть,
наиболее послужило его искусство, склонили ее скоро на
его желание, с таким притом условием, чтоб он женился
на ней и остался жить в той стране, ибо она ее оста-
вить не хотела. Левсил на все с радостию согласил-
ся: женился на ней и построил великолепный замок
поблизости от того места, где обитала прежде нимфа.
По любви их и согласию надлежало жизни их про-
длиться ввек благополучною: любили они друг друга, как
любовники, искренни были, как друзья, и верны, как
супруги. Левсил открыл ей все свои таинства и сделал ее
столько ж искусною в чернокнижии, сколько был и сам.
Согласие их и любовь можно б было поставить примером,
ежели б они жили в нынешние веки, а в древние вре-
мена оных довольно было. Жизнь свою провождали они
в беспрерывных веселиях и забавах, всякая малость делала
им удовольствие; одним словом, век бы их пролетел, как
одна минута, если б ненависть и злоба лютого волшеб-
ника не дала им почувствовать горестей сего мира.
Волшебник сей был Карачун, и самый тот, который
превратил Варарана и всех его подданных в камни. Он
был весьма влюбчив и корыстолюбив: всех прекрасных
женщин похищал он в свой сераль, а дорогие и редкие
вещи собирал отовсюду в свои сокровища. Об этом
известился я от Левсила, ибо он по причине с ним
ссоры и также по искусству своему знал о нем обстоя-
тельно, а ненависть его навлек он на себя от следующего
приключения.
Построив свой замок и желая великолепным образом
торжествовать свой брак с нимфою, позвал Левсил на
оный всех знаемых ему волшебников, которые одарили
новобрачных редкими и важными вещами по их науке.
Свадьба их торжествована была великолепно и весело;
уже сопирствующие, наполнившись вином, запели песню
в честь новобрачным и, утопая в веселии, ни о чем ином
не помышляли, кроме роскоши, как вдруг огненный клуб,
провождаемый громом и молниями, влетев к ним в ком-
нату, пресек их восхищения и обратил на себя взоры
всех.
Это был Карачун; сделавшись из огня человеком, по-
дошел он к Левсилу и сказал ему с надменным и на-
смешливым видом:
— Я очень сожалею, что ты сочел меня ниже всех и не
удостоил меня иметь своим гостем; однако ж, я чаю, ты
ведаешь, что знание мое и власть могут поколебать все-
ленную и с самим твоим замком. 363
- Милостивый государь! — перехватил речь его Лев-
сил.— Это не от презрения произошло, а оттого, что я,
не имея чести быть тебе знаком, не осмелился тебя прось-
бою моею трудить, не надеясь притом, чтобы ты удостоил
меня своим посещением.
— Извинение не худо вздумано,— вскричал Кара-
чун,— однако уже поздно да и несправедливо, потому
что я и незваный сюда приехал, дабы доказать тебе, что
я не горд и не сердит.
Левсил, вспомоществуемый прочими волшебниками,
старался всячески пред ним извиниться и напоследок,
казалось, умягчил его совершенно, как то изъявлял тогда
Карачун притворным своим видом.
Левсил посадил его в первое место, а прочие гости
сели по своим. Веселие опять повсюду разлилося, и всяк
думал об одном вине и пировании. Карачун также пока-
зывался следующим общему желанию, однако ж непре-
станно задумывался, почасту взглядывая на нимфу. Про-
чие, быв отягощены вином, сего не примечали, но Лев-
сил, будучи трезв и приемля в том больше всех
участия, не пропускал ни одного его взора, коих частые
и страстные обороты уверили его вскоре, что он имеет
себе в нем соперника. Чего ради получив на него по-
дозрение, предприял его остерегаться, опасаясь от него
себе нападения. Однако ж Карачун, сколь был ни дер-
зостен, не отважился ничего тогда предприять при со-
брании волшебников, коих совокупная сила превышала
его могущество. Чего ради, по окончании стола, поблаго-
даря с притворною ласкою Левсила, поднялся на воздух
и исчез от всех в минуту.
Левсил, оставшись один со своими гостями, изъяснил
им свои подозрения на Карачуна и просил их всех помочь
себе в таком опасном для него обстоятельстве. Волшеб-
ники, будучи им угощены, охотно согласились на его
просьбу и сделали между собою совет, каким образом
отвратить от новых супругов нападения Карачуновы. По
довольном их о том рассуждении придумали наконец
сделать такое ожерелье для Левсиловой жены, что когда
она будет иметь его на себе, то всяк, кто бы к ней ни при-
коснулся, ожжется от нее так, как от раскаленного желе-
за. А чтоб и муж ее не претерпел того ж, прикасался
к ней, то положили сделать ему золотую цепь, на кото-
рую повесить из такого ж металла талисман, на коем
начертанные волшебные слова учинят прикосновение
его к нимфе невредным.
364
Выдумка сия весьма показалась новобрачным; они про-
сили волхвов исполнить ее поскорее самим делом, что они
и учинили совокупными силами в тот же час и вооружи-
ли ими молодых супругов. После чего, по учинении с
обеих сторон учтивостей, расстались. Волшебники разъ-
ехались по своим жилищам, а новобрачные отдалися в
объятия любви и сна.
Карачун, заразяся любовию к нимфе, предприял ее
похитить, вследствие чего, вооружась всеми своими сила-
ми, и полетел к ним под вечер, уповая их исплошить
и найти неспособными к обороне. Вид принял он на себя
семиглавой гидры, дабы страшнее показаться, и в сем
образе примчался в Левсилов замок.
Молодые супруги находились тогда в саду, наслаждал-
ся приятностию воздуха, а более своими нежностями. Ма-
лорослый чародей, увидя их в сем расположении,
воскипел сильнейшею завистию и бросился на нимфу,
дабы ее похитить из рук нежного ее супруга. Но лишь
только прикоснулся к ней, то взревел, как леший, будучи
уязвлен пламенем, происшедшим от волшебного оже-
релья, которое на ней было. В ярости своей хотел было
он растерзать Левсила, думая, что он сему был причиною,
но армянин, имея на себе волшебное препоясание и
меч, коих силе ничто не могло противиться, поразил его
сим оружием и отсек ему одну голову, что так взбесило
Карачуна, что, бросясь всем своим телом на Левсила, хо-
тел его разорвать в куски, но, получа еще себе удар, ко-
торый лишил его другой головы, принужден был ярость
свою удержать и прибегнуть к отступлению. Чего ради,
приняв прежний вид и вспомоществуем будучи злыми
духами, поднялся на воздух, крича притом Левсилу:
— Ты победил теперь, бездельник! Однако ж недол-
го станешь гордиться своим злодейством: праведная моя
месть вскоре тебя накажет и уверит тебя, что Кара-
чун больше имеет силы армянина!
Левсил, будучи ободрен своею победою, смеялся его
угрозам, однако ж положил с тех пор завсегда ходить в
сем спасительном препоясании и иметь при себе меч, а
супруге своей советовал носить также завсегда ожерелье.
На ночь заграждал он свою спальню волшебными слова-
ми, коим научили его волхвы, а днем защищал его
меч; и так от всех сторон находился он безопасен от
Карачуна. Но от чего не можно ему было ожидать не-
счастия, от того оно ему приключилось — то есть от меня, от
наилучшего его приятеля. Сим именем могу я величать-
365
ся, ибо подлинно был я ему искренний друг и причинил
ему бедствие не с умысла, но будучи обманут кознями
лютого Карачуна.
Вскоре после победы моего друга над сим чародеем
приехал я в Индию и вошел в Левсилов замок объявлен-
ным мною образом. Подружась с сим любезным челове-
ком, не отставал я от него ни на минуту — так, как и он
от меня. Все увеселения, какие можно было найти в
замке, служили к нашему удовольствию; чаще всего езди-
ли мы на охоту, кою весьма страстно любил мой
приятель и которая напоследок учинилась нам бедствен-
ною, а наипаче Левсилу.
Некогда будучи на оной и гоняя довольное время
зверей, разбилися мы все по разным местам: иной гонял из
нас вепря, другой барса, а мне попался олень, какого ни
я, ни кто другой отроду не видывал. Рога у него были
золотые, ноги железные, на шее блистало жемчужное
ожерелье, в ушах бриллиантовые серьги, а станом столь
был пригож, что не всякий бы живописец мог верно по-
ложить на картину его красоту. Таковой удивительный
олень всякого бы зрителя склонил к вниманию, а я такое
почувствовал желание к овладению им, что поскакал за
ним в ту ж минуту и положил не возвращаться прежде,
пока его не поймаю или не застрелю. Мне весьма хоте-
лось похвастаться пред Левсилом сею добычею, каковой
не случалося ему никогда и видать.
В сих мыслях проскакав за ним довольное время по
долинам, горам и лесам, пригнал его напоследок к весь-
ма крутой и каменистой горе, в коей находилось мно-
жество пещер. В одну из оных вбежал гонимый мною
олень, а я, надеясь способнее его в оной поймать, оставил
мою лошадь и вошел за ним в пещеру. Она разделя-
лась на многие другие вертепы, в коих, заблуждая не-
сколько времени, увидел я наконец в недалеком от меня
расстоянии свет и блистание металлов и камней. По-
буждаем любопытством, пошел я туда, откуда зрение мое
они поражали; чем ближе я к ним подходил, тем более
они увеличивались; и напоследок, по приближении моем
туда, представилась моим глазам великолепная зала,
украшенная серебром, золотом и драгоценными камнями.
Освещена она была многими хрустальными паникадила-
ми, от которых сияние разливалося повсюду Напро-
тив дверей стоял престол из чистого золота, усыпанного
бриллиантами, на нем сидела девица в белой, розами
усеянной одежде. Красота ее столь была велика, что
366
затмевала все украшения, находившиеся в пещере. Руки
и ноги ее скованы были алмазными цепями, кои при-
креплены были к престолу.
Сие удивительное зрелище столь мне поразило,—
продолжал Рус,—что я, пришед в изумление и в неко-
торый род боязни, не мог ни одного выговорить слова
и только что смотрел на окованную красавицу. Она
первая прервала молчание.
— Ты удивляешься, Рус, — сказала она мне, — сему чуд-
ному позорищу, но еще более удивишься, когда узнаешь
мою историю. Я царская дочь; в несчастное сие состоя-
ние приведена я Карачуном: он меня похитил от моего
родителя и заключил в свой сераль, желая иметь меня
своею любовницею. Все богатства света отдавал он в мою
власть, все хотел покорить моей воле, но ничем не воз-
мог снискать склонности моей к себе. Угрозы его также
нимало не подействовали надо мною, ибо способом неко-
торого моего знания в кабалистике умела я отвращать все
его насильства. Сие столь его огорчило, что, заключа
меня в вертепе, оковал сими волшебными цепями, коих
ничто пресечь не может, кроме волшебного Левсилова
меча, и никто другой, кроме тебя. Первому причиною за-
клятие Карачуново, а другому мое соизволение, — про-
должала она, закрасневшись. — Ты вина сей моей неволи,
жестокий! Для тебя я презрила критского царя, для тебя
возгнушалась Карачуном и ввержена в сии оковы. Вспом-
ни Лакедемон и в нем несчастную царевну Гориаду,
на которую зрение твое навлекло на тебя от ревнивого
моего жениха несколько ударов и принудило тебя оста-
вить Грецию. Я самая та Гориада, прельщенная тобою:
я за тебя поссорилась с критским царем и, будучи потом
похищена Карачуном, отвергла его предложение и осуж-
дена за то в вечную неволю. Терзаяся любовию к тебе
всякий час, послала я искать тебя по всем местам сего оле-
ня, сотворенного моим искусством, который и привел тебя
в сию пещеру. Теперь желание мое исполнилось: я вижу те-
бя, а о любви твоей ко мне стану судить по твоему
ответу. Но знай наперед: ежели ты из оков моих меня
освободишь, то Карачун тебе мстить не будет, он мне
клялся в этом, заключая меня в цепи, князем духов и
всеми богами. Сверх того, будешь ты обладать вечно
мною, ежели только любовь моя тебе приятна; будешь
царствовать со мною на престоле и поведешь спокойную
и приятную жизнь в моих объятиях.
По сих словах она умолкла, ожидая моего ответа. А я,
367
будучи поражен прелестями ее и словами, пришел
в пущее недоумение и не знал, что говорить. Серд-
це мое наполнилось снова к ней любовию, которую
почувствовал я в Лакедемоне, а удовольствие, слыша ее к
себе любовь и лестные ее обещания, помутило все мои
мысли. В восторге моем бросился я пред нею на колена и,
будучи вне себя, схватил ее руку и, целуя ее страст-
но, вскричал:
— Ах, прекрасная Гориада! Возможно ли, чтоб Рус
был столь счастлив? И льзя ли, чтоб наипрекрасней-
шая особа в свете удостоила толь бедного человека
почтить своим взором и согласилась для него претерпе-
вать напасти? Нет, я скорее сам тьмократно умру,
нежели допущу тебя страдать еще в сем подземном жи-
лище. Но ах, желание мое освободить тебя есть боль-
ше, нежели способы его исполнить. Меч, от коего, по
словам твоим, зависит твое освобождение, в руках Левси-
ла, моего приятеля, который, как я ему ни друг, не сме-
ет и мне его ни на минуту поверить, опасаяся Кара-
чуна, лютого твоего похитителя, который беспрестан-
но ищет случая его исплошить без волшебного сего
меча.
— Как! — перехватила Гориада.— Когда я для тебя
презрила царя, лишилася всех утех света, подверглася
с радостию вечным оковам, ты не находишь тогда средства
освободить меня от уз, отрекаешься быть моим супругом
и сидеть со мною на престоле? Неблагодарный! Сего ли
я от тебя ожидала? Таковой ли цены горячность моя сто-
ит? Я бы, для освобождения твоего из подобного не-
счастия, предала жизнь мою всем мучениям, пожертво-
вала бы тебе отцом, матерью, всем моим родом и наилуч-
шею моею приятельницею. Ты не находишь средства
освободить меня, и для того только, что твой приятель
обладает сим мечом и что он тебе не вверит его, опа-
саясь Карачуна. Я согласна на сие, но разве нет других
способов его получить? Неужели ты не находишь в себе
столько досужства, чтоб похитить его тайно для спасения
той, которая тебя обожает?
— Ах, государыня,— вскричал я, — могу ли я сие учи-
нить, не подвергая себя презрению всего света, отва-
живая моего приятеля нападкам Карачуновым?
— Нет,— перехватила окованная красавица,— себя ты
презренным не учинишь, избавляя от вечной темницы
несчастную царевну, тебя любящую и впадшую для тебя в
толь недостойное состояние своего сана. Жестокий!
368
Смотри на лиющиеся мои слезы, на томление мое и тре-
пет; вообрази лютое страдание моего сердца, пылающего
к тебе неограниченною любовию! Освобождением моим не
одной ты мне учинишь благодеяние — ты избавишь от го-
рести двух несчастных родителей, которые непрестанно
о мне сокрушаются и изрывают себе гроб ежечасными
воздыханиями. Ежели ты пресечешь мои оковы и воз-
вратишь меня им, то какою благодарностию не воздадут они
за твое благотворение, какою похвалою не возвеличат они
твое деяние! Они тебя поставят выше смертных, отдадут
тебе престол свой, учинятся твоими рабами, божеством
тебя своим поставят и живого почтут тебя жертвами,
а я, пылающая уже и к жестокому, каким тебя почту
в моем сердце, когда ты учинишься моим избавителем?
Ты мне священнее Олимпа будешь, ты мне будешь...
— Государыня! — вскричал я тогда, став ею чрезвы-
чайно тронут,— Я готов тебя избавить от сей неволи, но
научи меня, как мне сие учинить. Ты ведаешь, конечно,—
присовокупил я,— по своему искусству, что Левсил пре-
поясание свое и меч имеет при себе непрестанно, а ночью
спальню свою, в которой их хранит, заграждает волшеб-
ными словами, которых никакая сила победить не может.
— Я знаю это, — сказала мне с приятностию моя пре-
лестница,— но неужели любовь твоя ко мне не может
обрести какого средства к получению их? Левсил тебя
любит; изыщи какую-нибудь хитрость, которая бы тебе
вспомоществовала овладеть его мечом. Хитрость сия бу-
дет тебе простительна, и Левсилу никакой от того погибе-
ли не приключится, ибо как скоро ты меня избавишь,
то я сама, вместе с моею благодарностью, потщуся
возвратить ему его оружие. Любезный мой Рус, поспеши
освободить страждущую твою супругу от пленения; я те-
бя инако уже не считаю, — примолвила она, кидая на меня
страстные взоры, — как любезным моим супругом, ибо
коль скоро ты меня освободишь, ту ж минуту и я, и пре-
стол отца моего тебе принадлежать будут.
Что же касается способа, — продолжала она, каким
тебе достать Левсилов меч, то я тебя оному научу, ежели
ты сам не хочешь приять на себя труда вымыслить его.
Вот,— говорила она, подавая мне малую золотую коро-
бочку,— сия волшебная вещь может тебе послужить в
предприятии сем самым легчайшим способом. Она имеет
силу, когда ее раскроют, приводить природу в рас-
строение, возбуждать бурю, гром, молнию, град и вихрь.
Возьми ее и ступай в Левсилов замок. Когда настанет
369
вечер, то ты, имея ее завсегда у себя в кармане, рас-
крой ее: от сего единого действия смутится вся приро-
да, восстанет пресильная буря с беспрестанным громом и
молниею. Ты их не страшись внутренне, ибо они ни-
какого тебе зла не приключат, но притворись пред Лев-
силом, будто ты сего весьма боишься; таким образом
дай пройти целой ночи и следующему дню. По прошест-
вии их и по наступлению вечера скажи Левсилу,
прияв на себе испужанный вид, что ты весьма стра-
шишься сей непогоды и не можешь ночевать в своей
спальне; примолви, что ты и прошедшую ночь не спал,
находясь в повсеминутном страхе от беспрестанного гро-
ма и блистания. И по сем проси Левсила, чтоб он по-
зволил тебе ночевать в своей спальне, огражденной
волшебными словами, которые сохраняют ее не токмо от
насилия человеков, но от огня, железа и бурь и не
допускают никого в нее войти без его позволения.
Когда же он дозволит тебе в ней переночевать, то
уже нетрудно будет тебе овладеть его оружием: ты мо-
жешь во время ночи его похитить и приехать сюда для
моего освобождения. Ибо трудно только войти в его
спальню, а выйти из нее никакого уже труда тебе не бу-
дет стоить. Вот как тебе надобно поступить, любезный
мой Рус, — продолжала она говорить, кидая на меня лас-
ковые и распаленные взоры.— Не отринь просьбы пы-
лающей к тебе Гориады, извлеки меня из ужасной сей
темницы и, возврата моим родителям, учинися нашим ца-
рем и повелителем храбрых спартян.
Последовавшие за сим ласкательства ее и слезы в
такое колебание привели мой дух, что я склонился бы
тогда предать и Левсила, и самого себя Карачуну, лишь
бы только освободить ее от уз и темницы, не токмо
похитить меч у моего приятеля. Возвращая ей за ее ласки
тьмою равномерных ласканий и бесчисленными колено-
преклонениями, обещал ей с клятвою исполнить ее по-
веление. Вследствие чего, простясь с нею, и поехал от нее
к Левсилову замку, поблизости коего упражнялися в
ловитве наши охотники.
Я их нашел всех собравшихся уже в одно место и
между ними Левсила, заботящегося о моем отсутствии
и приказывающего искать меня. Прибытие мое весьма его
обрадовало; он спрашивал меня о причине отдаления
моего от них, а я, желая скрыть от него настоящее при-
ключение, принужден был ему лгать, что будто, гонясь
за зверем, заплутался и насилу мог найти прежний
370
путь. Левсил, почитая меня искренним своим другом, ни-
мало не вздумал подозревать меня во лжи и поверил
всем моим словам охотно. После чего поехали мы в за-
мок, ибо начало уже смеркаться.
А я между тем, спеша начать порученное мне от Го-
риады дело, раскрыл в моем кармане волшебную коро-
бочку и как только сие учинил, то и начал воздух коле-
баться и мало-помалу восставать вихрь. Вскоре показалися
темные облака, которые, совокупляясь между собою, по-
крыли над нами небо и, будучи понуждаемы ветром,
начали спираться друг с другом и напоследок произве-
ли такой сильный гром, молнию, дождь и град, каковых
ни я, ни Левсил отроду не видывали. Сие принудило
нас убираться поскорее в замок.
Следуя Гориадину учению, приял я на себя вид боя-
щегося человека и движениями моими и словами старался
уверить моего приятеля и Преврату, его жену, что я весь-
ма сей бури устрашаюсь. Они старалися мне доказать,
что она ничего страшного в себе не имеет и что сие
естественно и не должно так устрашать разумного чело-
века. Я и сам это ведал, но желая умысл мой произвести
в действо, не давался им на уговор и час от часу при-
творялся боязливейшим. Представляя таким образом ро-
беющего лицо, весьма мало ел во время ужина, вскаки-
вая и содрогаясь при всяком ударе грома.
По окончании стола простился я с ним гораздо ранее
обыкновенного, поставляя причиною робость мою, для
уменьшения которой, говорил я им, хотел зарыться в мою
постелю. Они охотно склонились на мое желание и,
простясь со мною, пошли в свою спальню, а я побежал
в мою.
Без всякого притворства провел я без сна большую
часть ночи: образ моей прелестницы повсеминутно
упражнял мои мысли; все ее слова и взгляды прёд-
ставлялися моему воображению; наипаче обещания ее
услаждали мое честолюбие; я воображал себя, что будто
уже сижу на лакедемонском престоле и повелеваю спар-
танскими народами Но высокомерию моему не доволь-
но и сего было: я предприял учиниться обладателем
всей Греции и напоследок хотел окончить власть гор-
дых персов. По недолгом наслаждении себя сими минны-
ми победами вздумал я показать силу моего оружия
индиянам Подвергнув их моему игу, предприял я увели
чить державу мою покорением Африки. Но может ли
удовольствовать великий дух толь малое пространство
371
земель! Я видел не повинующихся еще моему скипетру
целую Европу и бесчисленные острова океана. Чего ради
вознамерился я и их всех подвергнуть моему оружию
и учиниться единодержавным обладателем всей подсол-
нечной. Так заблуждаясь моими помышлениями, радовал-
ся я несказанно, воображая себе, как я стану величаться,
когда все части света будут предстоять моему престолу и
с каким трепетом станут внимать все мои слова. При сем
общем повиновении всей земли одни только планеты
не признавали моей власти, но я бы и их, конечно,
уже покорил себе, когда б немилосердый Кикимора, бо
жество сна и ночи, не исторг у меня скипетра и не око-
вал тягостными своими оковами обладателя вселенной,
или, лучше сказать: сон пресек глупые мои размышления.
На другой день, по пробуждении моем, одевшись,
пошел я к Левсилу, который находился уже в зале, раз-
говаривал со своею женою о чрезмерности бури, коя час
от часу умножалась. Хотя он и был искусен в угадыва-
нии причин, однако ж не мог постигнуть моей тайны,
готовившей ему погибель. А я, прияв на себя вид устра-
шенного и обеспокоенного человека, объявил им, что
будто не спал всю ночь, в повсеминутном находясь
страхе от молнии. Старался им выразить, как можно
наилучше, боязни мои и трепетания и напоследок довел
их до того, что они сами начали изыскивать средство к
безопасности моей от бури и наконец, не сыскав доволь-
ного к ободрению мнимой моей робости, согласились,
по просьбе моей, дозволить мне ночевать в их спальне.
В благосклонности сей наипаче утвердили их мои благодар-
ности, которые, однако ж, не из того проистекали источ
ника, из коего мнили их они. Весь остаток того дня
препроводил я с ними, притворялся непрестанно пу-
жающимся и прося их о сдержании своего обещания.
Наконец настал вечер, и по окончании ужина пошли
мы все трое в Левсилову спальню, куда приказали
перенесть мою постелю Искренняя приязнь и собеседо-
вание моего друга чрезмерно терзали мою совесть; я
покушался несколько раз, повергнувшись к нему в ноги,
открыть ему мой умысел и отказаться совсем от моей пре
лестницы, но воображение о красоте ее и о спартанском
престоле, совокуплялся с глупою надеждою завоевать все
части света, утушали в ту ж минуту мои угрызения
и утверждали меня паки в беззаконном моем предприя-
тии. Недолго я ожидал его исполнения, приятель мой
вскоре заснул со своею женою, а я, пользуясь их успокое-
372
нием и темнотою ночи, похитил роковое препоясание его
и меч и ушел из спальни, определяя в тот же час ехать к
Гориаде, дабы удобнее от всех скрыть мое похищение.
В самом деле, нимало я и не медлил: того ж часа по-
шед в конюшню и оседлав моего коня, поехал я из замка,
не будучи никем усмотрен, ибо сон и сильная буря, объ-
явшие замок, скрывали мой отъезд от взоров каждого.
Выехав из замка, поскакал я во всю конскую прыть
для освобождения от уз моей прелестницы и для восшест-
вия моего на спартанский престол. Во время продолжения
сего пути размышлял я, радуясь наперед, сколь удивлю
Левсила и Преврату, когда явлюсь им в порфире и венце,
ибо я принял тогда намерение наперед воцариться, а по-
том уже показаться моим приятелям. Сими и подобными
услаждаясь мыслями, к чему также способствовала и тем-
нота, сбился я с дороги, ведшей меня к пещере, и при-
нужден был проездить целую ночь, хотя напоследок и
закрыл волшебную коробочку, дабы утишилась буря и
воздух принял прежний свет, но со всем тем не мог
сыскать горы, в коей находилась Гориада, прежде сол-
нечного восхода.
Наконец, при помощи солнечных лучей нашел ее, но
какое было мое удивление, когда я вместо отверстия,
ведшего во внутренность горы, нашел только не весьма
широкую расщелину, в которой увидел картину в челове-
ческий рост, на коей был изображен деревянный истукан,
точно похожий на меня, с ослиными ушами, в дурац-
кой шапке и с детскою побрякушкою в руках. Я остолбе-
нел при сем виде и устремил удивленные мои глаза на
картину, на коей изображенное мое подобие окружено бы-
ло малыми ребятами, представлявшими разные пороки,
и точно те, которые показал я в себе при измене моему при-
ятелю. Они все представлены были указывающими и
ругающимися моему изображению, над которым начертаны
были следующие слова:
Прелестник Гориадин,
Премудрый Рус,
Спартанский обладатель,
Исторгнувший у всех земных владык венец,
Завоеватель всех небесных звездных стран,
И наконец
Всем титлам сим даст толк вот эта образина.
На подножии коей,— продолжал, воздыхая и стыдясь,
Рус, — написаны были красными буквами следующие стро-
ки, соответствующие на верхние стихи:
373
Невольник Ладин,
Лукавый трус,
Предатель,
Льстец,
Болван,
Глупец,
Скотина.
По сему двойственному изображению,— говорил ва-
ряг,— нетрудно мне было узнать самого себя, и то, что я
был обманут и одурачен и что это был Карачун, враг моего
приятеля, который сыграл со мною сию шутку. Досада,
стыд и угрызение совести привели меня в бешенство;
ярость моя, понуждавшая меня к отмщению моего позо-
ра, возбудила меня первее всего пожертвовать моему гневу
предметом моего посрамления. Я выхватил меч, чтоб из-
рубить в куски сию проклятую картину, как в самое то
мгновение изображенные на ней ребяты поднялись на
воздух и, смеясь изо всей силы, ухали мне и кричали:
- Э, брат, взял! Э! Э! А! О! У!
А болван, представивший мое лицо, в то же самое время
повалился с картины на меня и чуть было не сшиб меня с
ног, между тем, пока удивление мое и ужас держали меня,
как окамененна, он вскочил и погнал меня взашей своею
побрякушкою, приговаривая притом:
— Не прелыцай Гориады! Не воюй на планете! Не
побеждай света!
Сей одушевленный урод прибил бы меня до смерти,
ежели бы не было при мне волшебного меча, коего помощь
употребил я к своей обороне и тем принудил исчезнуть
сие мое привидение. Сии насмешничества утвердили наи-
более мои подозрения, что я обманут Карачуном под
видом Гориады и что послужил ему орудием для погубле-
ния моего друга. Горесть и стыд, объявшие мое сердце,
склонили бы, может быть, меня тогда покуситься на
жизнь мою, ежели б опасность, в каковой я чаял тогда быть
моего приятеля, не понудила меня поспешить ему на по-
мощь. Сыскав моего коня, поскакал я к Левсилову замку
изо всей силы и приехал к оному весьма скоро, но уже
прибытие мое было бесполезно.
Лютый ефиоп, воспользуясь моим отсутствием, напал
на обезоруженного мною Левсила без всякого себе опасе-
ния. И уже при возвращении моем сей гнусный чародей
летел из замка на ужасном аспиде, влача за собою любез-
ного моего приятеля, окованного цепями и терзаемого
множеством ястребов. Бедная его жена, окруженная слу-
жителями своими, бегала по средине замка с растрепан-
374
ними волосами, имея развращенное печалью лицо, вопия
и терзаяся отчаянно и призывая на помощь богов-мстите-
лей, но все ее моления погибали втуне: свирепый карло
вскоре увлек у всех из вида несчастного Левсила. Сие при-
вело бедную Преврату вне себя: она упала на землю без
памяти. Я хотел бежать к ней на помощь, но, вспомня, что
я всему сему злу причина, не осмелился пред глаза ее
показаться и поехал прочь от замка, терзаяся угрызениями
совести и проклиная Карачуна, а наипаче себя, что причи-
нил погибель наилучшему моему приятелю, ослепяся
вредною страстию и прельстясь суетным привидением.
Будучи волнуем раскаянием, горестию и сожалением,
воображая себе печальное приключение моего друга и от-
чаяние бедной его супруги, дал я коню моему волю и не
помнил сам, куда ехал. Конечно б, не опомнился я во весь
тот день, ежели бы, споткнувшись, моя лошадь не сронила
меня с себя. Падение сие возвратило мне память, но горесть
моя пущую оттого получила надо мною силу, к чему также
присовокупилась и болезнь, ибо в падении моем ушиб-
ся я весьма больно о камень. Сие понудило меня
искать поскорее жилища, на которое, по счастию моему,
вскоре я и наехал. Это была небольшая деревенька, в коей
не мог я сыскать хорошего лекаря, который бы поль-
зовал меня, и по сей причине принужден я был про-
быть в оной весьма долгое время, потому что по-
лученный мною при падении удар, присовокупясь к горести
моей и скуке, произвел во мне весьма сильную горячку,
от которой насилу в год возмог я оправиться.
Во время пребывания моего в сей деревне пришло
мне некогда на мысль несчастие моего приятеля и про-
клятая хитрость, употребленная на то Карачуном,
причем вспомнилась мне и золотая коробочка, послужив-
шая к тому наиболее. Я было о ней совсем позабыл,
однако вздумалось мне при тогдашнем случае рассмотреть
ее получше, а притом же, помогая тогдашней великой
моей бедности, вознамерился было я продать ее кому-
нибудь из проезжавших мимо сего места купцов; и
для того приказал я вынуть ее из кармана моего
платья, в котором она лежала, радуясь, что по крайней
мере, по лишении моего друга и по потерянии с ним
всего моего благоденствия, осталась у меня сия дра-
гоценная вещь. Но каким поражен я был удивлением
и стыдом, когда наместо ее принесли ко мне кусок дикого
камня, кляняся мне, что ничего больше, кроме сего, в
карманах моих не нашли! Долго я не мог поверить
375
ни им, ни собственным моим чувствам. Но поворачивая
камень, увидел начертанные на нем письмена; с жадностию
принялся я их читать и вот что, к посрамлению моему,
нашел ими изображенно:
Не льстись корыстию от беззаконных дел
И благодарен будь, что сам остался цел.
Сии справедливые слова поразили меня, как громом,
и произвели во мне лютейшее терзание: измена моя
представилась мне во всей своей гнусности, и я почитал
себя наипозорнейшим из смертных, изменя такому при-
ятелю, каковых ныне чудом почитают. Сии сокрушитель-
ные размышления растравили весьма сильно мою болезнь,
от коей начал уже было я выздоравливать, и едва не поверг-
ли меня в гроб. Но, может быть, болезнь моя и лишила бы
меня жизни, если б не избавил меня от нее сильный
Белбог, которому обещался я, что по выздоровлении
моем употреблю все старания подать помощь Левсилу,
ежели он еще жив.
Для исполнения моего обета, по выздоровлении моем,
пред приял я объездить все части света, наведываясь о
Карачуне и о приятеле моем. Странствование мое про-
должалось более двух лет, в которые, однако ж, весьма
мало достопамятного со мною приключилось. Напоследок
приехал я в Агру, столицу Индии, где бытие моего тела
совершенно бы исчезло, ежели б помощь ваша не исторг-
нула меня из рук бесчеловечных жрецов. Случай сей до-
стоин вашего внимания; и для того расскажу я вам о
нем обстоятельнее.
По прибытии моем в сей город спросил я у одного
мимоидущего, где могу найти гостиницу, в которой бы
я мог переночевать.
— А ты разве не здешний? — спросил меня индиянин.
— Так, я иностранец, — ответил я ему.
— Изрядно! — вскричал он с восхищением.—Я тебя
провожу в такую, коею ты совершенно доволен будешь.—
По сем, взяв моего коня за узду, провел меня чрез
несколько улиц и напоследок, остановясь пред великолеп-
ным домом. — Вот здесь, — сказал мне, — самая наилучшая,
где ты можешь не токмо одну ночь, но целый год ноче-
вать и всем будешь доволен.
Я благодарил его наилучшим образом за сие, не ведая
того, что он мне сим погибель устраивал, а не благодеяние
показывал. Между тем коварный сей услужник, постучав-
шись у ворот, которые тотчас ему отперли, просил меня
въехать на двор, на котором встретило нас несколько
376
людей и, осведомись обо мне, кто я таков и зачем при-
ехал, просили меня слезть с лошади и войти в покои,
обещая мне всякие удовольствия.
Я повиновался их просьбе и последовал за ними, из
коих один пошел наперед, чтоб уведомить обо мне хо-
зяина того дома. Оный был первосвященник в сем городе,
что я в тот же день от самого его узнал. Сей коварный
святоша вышел ко мне навстречу и, приняв меня весьма
ласково, просил следовать в покои. По приходе нашем
в оные старался он угостить меня наилучшим образом,
а между тем выспрашивал меня обо всем, что до обстоя-
тельств моих ни касалось. Я, будучи от природы открове-
нен и притом же им обласкан, рассказал ему обо всем,
о чем он ни желал узнать. Ответами моими казался он
быть доволен и, обласкав меня снова, начал предо мною
извиняться, что он не может иметь удовольствия долее
разговаривать со мною, будучи отзываем своею долж-
ностию для некоторых важных дел; того ради чтоб я от-
пустил ему его неучтивость и пробыл до тех пор один,
пока он отправит свои дела. А я, нимало не понимая
из сего, что он шел сговариваться с подобными ему
бездельниками о моей погибели, воздавал ему за притвор-
ные его учтивости искренними ласканиями и, оставшись
один в комнате, употребил его отсутствие на отдохновение.
Будучи утружден путешествием, лег я на софу и про-
спал до самой ночи. По наступлении оной меня разбудили,
прося от имени первосвященника отужинать с ним.
Я тотчас встал и пошел туда, куда меня звали. Ужин
был уже готов, и хозяин ожидал меня за ним с двумя
жрецами, которых он, видно, нарочно пригласил. Стол
был весьма великолепен, и ни в чем не было недостатка,
а наипаче в вине, которым хозяин старался всех употчевать.
Напоследок, когда увидел он, что я охмелел, то, поднеся
мне кубок вина, просил меня выпить его весь, обнадежй-
вая, что я ему сделаю великую тем угодность, ежели его
выпью. Я повиновался его просьбе и выпил оный до дна.
Но как скоро я сие учинил, то и начал клонить меня сон и
по прошествии немногих минут столь меня одолел, что я,
не выходя из-за стола, заснул.
Я не помню ничего, что сделалось со мною во время
моего сна, но когда я проснулся, то увидел себя окованна
цепями и в сем одеянии, в котором вы меня теперь видите.
Я весьма сему удивился и спрашивал вокруг стоящих меня
служителей, какое учинил я преступление, что сделали
меня невольником из свободного человека и иностранца.
377
На вопрос мой ответствовано мне, что сие учинейо
по приказу первосвященника, который сам мне объявит
причину сего со мной поступка.
Вскоре пришел к нам и первосвященник в богослу-
жительном одеянии, провождаемый многими жрецами,
одетыми в подобные же одежды.
— Злодей! — сказал он, приступая ко мне — Ты
умертвил наследника нашей державы и похитил младую
нашу государыню, его супругу; возврати нам их обоих
или сию же ночь окаянное твое тело поест и попалит
священный огнь.
Грозный его вид и возводимое на меня беззаконие,
о котором я ниже помышлял, привели меня почти в без-
умие. Целую минуту стоял я вне себя и не знал, что ему
ответствовать; напоследок, вышед несколько из моего смя-
тения, спросил его, мне ли он сие говорит.
— Ибо ты довольно знаешь,— продолжал я,— по изуст-
ному моему тебе повествованию, что я ниже когда-либо
видал вашего наследника державы и его невесту, не
токмо чтоб учинить над ними приписуемое мне зло-
действо.
— Нечестивый! — вскричал на то первосвященник —
Твое извинение не оправдит тебя, когда небесный глас
в том тебя изобличает. Зиан,— сказал он по сем, оборотясь
к одному жрецу,— прочти ему описание плачевного
сего приключения, воспоследовавшее на то божеское
изречение и указ Великого Могола, повелевающий пре
давать огню всех злочестивых сюда пришельцев, кото-
рые под видом странствования приключают здесь
вопиющие на небо злодеяния.
Жрец повиновался ему и прочел указ Моголов, в ко-
тором описано было сие приключение, воспоследовавшее
на то пророчество и государское повеление сожигать
чужестранцев. Содержание оного было следующее:
«Индийский государь имел у себя сына, именем Селина,
весьма изрядных качеств и превосходного разума. Сего
юного князя вознамерился было он женить на Чердане,
девице, украшенной всеми прелестями ее пола и одаренной
многими добродетелями, к тому ж дочери некоторого
подвластного Моголу владетеля. Уже брак сих юных
супругов был совершен и торжествовал; но на другой
день, когда пришли их поздравить с благополучным окон-
чанием их союза, то младого князя нашли без чувств
лежаща, а Черданы и совсем не обрели. И сколь-
ко потом ни прилагали стараний, чтоб юного сего князя
378
привесть в прежнее его состояние и возвратить ему дыха-
ние и жизнь, а супругу его сыскать, однако ж ни в том, ни
в другом не успели. Моголов сын остался бездыханен,
хотя и казался сохраняющим в себе жизнь, а Чердана
осталась неизвестно погибшею. Сего ради возымели
прибежище свое к славному индийскому боговещалищу,
чтоб испросить у него изъяснение в сем недоумительном
приключении. Пророчество изрекло им следующий
ответ, который,— говорил Рус, — остался у меня в памяти,
как я тогда ни испужан был:
Когда вонзится в грудь иноплеменну нож,
Алкающий огонь поест злодейски члены,
Разрушатся тогда мечты, коварства, ложь,
А бедствующих дни получат перемены,
Черданин минет плен, восприймет жизнь Селин,
Увидит мир посем, кто был творец сих вин:
Неверный то пигмей, коварный исполин.
Сие проречение,— продолжал Рус, — означало, как вид-
но по всему, какого ни на есть волхв а-иностранца, кото-
рому боги предсказывали казнь, а по ней освобождение
всем бедствующим от него, но ясно сего не объявляли,
конечно, по воле высочайшей их судьбы. Хитрые индий-
ские жрецы сие поняли, но, будучи лукавы и корыстолю-
бивы, кто как растолковал Моголу сие проречение, дабы
воспользоваться имением несчастных иностранцев. Что по-
неже сей причинитель смерти государева сына и хищник
его супруги должен быть иностранец и волхв и что не
прежде окончится очарование юного князя и возвраще-
ние Черданы, пока не истребится железом и огнем сей
злотворец, того ради всякого приезжающего к ним ино-
странца предавать, по священному обряду, железу и огню
пред истуканом молодого князя, пока не сыщется настоя-
щий виновник и смертию своею не возвратит наследника
государству.
Прельщенный словами их, Могол согласился на сие
варварство по любви к своему сыну и повелел сему не-
честивому первосвященнику, который, как видно, в умыс-
ле сем был первый, чтобы всякого иностранца предавал
он в сей пещере, созданной для сего нарочно, железу и
огню, а имение их брал на собор жрецов, которые про-
клятую сию должность отправлять станут.
После, как окончил жрец сие чтение,— продолжал ва-
ряг,— то первосвященник паки начал меня увещевать,
чтоб я оживил Селина и возвратил его супругу, но когда я
отрекся, что никак сего учинить не могу, не будучи сему
злу причастен, тогда бесчеловечный сей жрец приказал
379
готовиться к жертвоприношению, которое определено
было производить ночью, для того что несчастие импе-
раторского дома произошло в такое время. Шествие и
обряд оного,— говорил варяг славянам, — я чаю, вы сами
видели; и я бы непременно в сию ночь погиб, ежели б
боги не послали вас ко мне на помощь, великодушные
мои избавители. Вот вся моя история, о которой вам
угодно было от меня уведать. Теперь не остается мне
иного вам сказать, как представить мой совет, чтоб оста-
вили вы наискорее сии страшные места, ибо разгнанные
вами жрецы не преминут нам мстить, объявя в городе
о разбитии своем, и, конечно, собрав воинов, погонятся
за нами и предадут нас всех смерти.
— Нет, — сказал ему Светлосан,— совету твоему не
могу я последовать: возможно ли мне без угрызения со-
вести оставить человеческий род в опасности, когда имею
способ ему помочь? В словах твоих нашел я неоспори-
мое доказательство, которым легко могу разрушить за-
блуждение Великого Могола и вывесть наружу жреческое
корыстолюбие, проливающее неповинных кровь. Я наме-
рен теперь же поехать к индийскому государю и пред-
ставить ему ясно его лютость. Ежели же он несмотря
на истины, кои я ему предложу, вздумает еще и нас пре-
дать несправедливому своему осуждению, то я употреблю
тогда на отмщение гостеприимства и правосудия данную
мне от Чернобога силу и Левсилов меч, который про-
шу тебя мне вверить и оставить его у меня потуда, пока
мы найдем несчастного твоего друга.
Сказав сие, приказал он Бориполку сыскать своих ко-
ней, а Русу одеться в прежнее свое платье; между
тем сам скинул с себя свой меч и отдал варягу, а Лев-
силов препоясал на себя. Когда Рус переоделся, а Бори-
полк привел коней, то, не медля нимало, поехали они все
трое в Агру. Во время их пути освобожденный от пламе-
ни варяг, удивлялся Светлосановой храбрости и велико-
душию, обещался вечно за ним последовать и принимать
вкупе беды и трудности. Славенский князь со своей сто-
роны обнадеживал его своею дружбою и обещал ему раз-
делить с ним равномерно и счастие свое, ежели окончит
благополучно сво^ предприятие и взойдет на престол
своего родителя. Обещание сие усугубило к нему пре-
данность Русову и вселило в него великое желание
прилепиться навеки к Светлосану. В сих и подобных
сим уверениях проехали они большую часть дороги, и
380
когда солнце испустило седмицветные свои лучи на поло-
вину земного круга, тогда подъезжали уже они к столице
индийской, из предместья коей выходила насупротив им
превеликая толпа вооруженных людей луками и копьями.
Это была погоня, посланная за ними от Могола и
предводимая жрецами, которых славяне разогнали. Сия
толпа окружила вскоре северных жителей и хотела было
употребить наглость, чтоб принудить их к сдаче, но
Светлосан объявил сей дерзновенной куче, что он никого
не оставит из нее жива, ежели осмелятся малое сделать
им огорчение, но что своею волею поедут они сами в го-
род и предстанут пред их государя. Индийцы немедленно
согласились на его предложение и, окружа отвсюду
славян, пошли за ними в Агру.
По вступлении их в сей город народ сбегался со
всех сторон, чтобы увидеть таких особ, которые вдвоем
одолели и разогнали великое число людей. Наиболее
всех привлекал к себе народные взоры славенский
князь, благородный его вид и величественная осанка не
инако его им представляли, как богом, начальствующим
в бранях Индияне с первого на. него взгляда почув-
ствовали к нему великую любовь и почтение и внутрен-
не желали иметь его Своим государем. До самого
Моголова дворца проводили они Светлосана, не спущая с
него глаз, прося богов покровительствовать его и умяг-
чить в пользу его Моголово сердце.
До приезда славян ко дворцу уже индийский государь
предуведомлен был об их прибытии и повелел пред-
ставить их пред себя. Он назывался Абубекиром; нрава
был кроткого, но легковерного; разгорячался за ничто и
ничем также и смягчался; впрочем, был любитель до-
стоинства и добродетели. Когда славяне предстали пред
него, тогда сей император, осматривая их одного за дру-
гим, ощутил к Светлосану подобные народным чувствова-
ния, ибо внешние сего князя качества представили ему
оного витязем, и таковым, каковых он между человеками
не видывал, а разве знал по описаниям бытейским. Сие
удивление и любовь, которые чувствуем мы к достоинст-
вам, пременили его гнев, которым было он сначала рас-
палился, в приязнь к славенскому князю и в сладостное
удовольствие на него взирать. Пребыв таким образом
некоторое время в рассматривании его, напоследок, пре-
секши молчание, сказал ему:
— Иностранец! Какое ты имел право прервать свя-
щенный порядок жертвоприношения, исторгнуть от по-
381
требления жертву, коей заклание ласкало меня оживле-
нием моего сына и возвращением его супруги, а сверх
того, уничтожая почтение к священному сану, указы-
вая на предстоящих жрецов,—разогнать дерзновенно
сих богослужителей и умертвить из содружества их ве-
ликое число?
По сем он умолк, ожидая ответа у славенского князя,
который, нимало не будучи смешан его вопросом, ответ-
ствовал ему бодрственно следующей речью.
— Великий обладатель Индии! Многие случаи являют
отвне совсем противный вид, нежели каковой имеют во
внутренности своего существа; наше приключение сего
есть рода. Но я потщуся явить его твоему правосудию
таковым, каково оно есть в самой вещи. Я не имел ника-
кой причины досадовать на сих священнослужителей и не
с тем проезжал пространную твою державу, чтобы на-
несть тебе в особе их оскорбление; но бесчеловечное
их зверство раздражило мое терпение и неволею исторг-
ло мой меч на защищение неповинно умерщвляемого
моего единоземца. Ты бы сам, государь, будучи на моем
месте, учинил то же, ибо какое варварское сердце может
спокойно смотреть на умерщвление неповинного челове-
ка и не подвигнуться на сожаление и гнев? Вот сия
несчастная и непорочная жертва, которую стремилося
предать пламени корыстолюбие сих святош Не удивляйся
изречению сему, государь! Чистосердечие мое докажет
тебе ясно все их коварство и лицемерие, какими
исторгли они у тебя соизволение на погибель неповин-
ных, дабы утучнять себя корыстями с оных Ты сам
представь, государь, свойственно ль быть богам лютее че-
ловеков? И возможно ль, не погружаяся в беззаконие,
приписывать божеству такое повеление, чтоб для сыска-
ния единого беззаконника умерщвлять тьмы неповинных
людей? А ежели без воли их предавать человека смерти,
не имея на него ни малейшего подозрения в злодей-
стве, и для единой токмо надежды обрести в нем, по
погублении его, виновника злу, то какая уже несправед
ливость может превзойти адское сие неправосудие?
Но ты в этом неповинен, государь! Извиняет тебя в сем
родительская твоя горячность к сыну и хитросплетенное
жреческое коварство, скрывающееся под видом твоей
пользы и облекшееся силою мнимого божеского повеле-
ния, чтоб истреблять неповинных иностранцев Всему
этому виною есть сей варвар, указывая на первосвя-
щенника, - и нечестивые его сообщники их алчность к
382
собранию имения употребила во зло неповинным чело-
векам несчастие твоей породы, божеское проречение и
твое чадолюбие. Не сомневайся в истине моих слов,
государь: извет мой окажет тебе ясно, что небесное про-
речение иной заключает в себе смысл, нежели каковой
ему дало гнусное их любоимение. По сему их адскому
коварству и поносной к тебе верности и о прочих
суди их поступках. Но чтобы долее не подвергать не-
повинных неправедному умерщвлению и душу твою из-
бавить от обольщения сих ненасытимых гарпий, так
ведай, государь, что божеский глас изобличает в
умерщвлении твоего любезного сына и в похищении пре-
красной его супруги гнусного чародея ефиопа, лютого
и коварного Карачуна, а в яснейшее доказательство моих
слов прочти заглавные буквы прореченных седми строк
боговещалищем, которые изображают точно имя Кара-
чуна.
Пораженный истиною сих слов индийский государь
и проклятым коварством своего первосвященника и его
сообщников обратился к ним, чтоб истребовать от них
оправдания в сем ясном на них доказательстве, но уже
более не увидел из них никого. Сии злодеи, почувство-
вав всю опасность, какую угрожала им Светлосанова
речь, ушли тайно друг за другом из дворца, дабы не
подвергнуться в ту ж минуту раздраженному правосудию
и чтобы предупредить оное новыми коварствами. Отбы-
тие их открыло наиболее глаза императору и уверило
его совершенно в точности их плутовства. Воспылал он
гневом и повелел в ту ж минуту начальнику своей стражи
забрать под караул первосвященника и сообщников его.
— Злодеи! — вскричал он по сем.— Они не довольны
были умерщвлением толикого числа неповинных людей,
но хотели еще, продолжая мое ослепление, пожертво-
вать своему неистовству и сего премудрого иностран-
ца, без спасительного уведомления коего не престал бы
я никогда обагрять моего скипетра неповинною кровию
и учинять моего царствования примером наилютейшего
тиранства!
По сем восклицании обратился он к Светлосану и,
благодаря ему наичувствительнейшим образом за истол-
кование толиких важностей, просил его объявить, кому
он одолжен толь великим благодеянием. Когда ж славен-
ский князь объявил ему, что он родом и саном ему
равен, тогда Могол в пущее пришел воспаление противу
злокозненных своих жрецов, описавших ему Светлосана
383
самым злочестивеишим человеком и старавшихся его уве-
рить, что он учинит самое богоугоднеишее дело, ежели
повелит умертвить сего иностранца самым мучительней-
шим образом.
— О, как несчастлив государь, — возопил он, — окру-
женный толикими чудовищами! Прости мне, знаменитый
князь, — говорил он, обратяся к Светлосану,— варварство,
к которому привели меня сии беззаконники; я потщуся
его омыть пролитием всей их крови.
Так говоря, старался он оправдать себя пред славен-
ским князем и учтивостями, оказуемыми славянам, за-
гладить несправедливость поступка противу чужестран-
цев. А к совершению доказательства своей невинности
и истинного раскаяния повелел сей день включить в число
торжественных и праздновать его повсегодно. Между тем,
желая наградить причиненную славянам досаду веселием,
приказал учредить в тот день великий пир, к которому
приглашены были все знатные вельможи его двора.
Между тем Могол, говоря непрестанно со Светлосаном,
просил его паки рассказать свою историю обстоятельнее,
в рассуждении его путешествия в Индию. Славенский
князь во всем его удовольствовал, объявя ему подробно
все обстоятельства своей жизни, похищение сестры своей
и зятя и ужасные злодейства малорослого чародея.
Император весьма был удовлетворен его повествоват
нием и восприимал к нему час от часу более любви и
почтения. А в доказательство своей к нему приязни
повелел принесть богатые и великолепные дары для
Светлосана и для. спутников его; однако ж сей князь от
них отрекся учтивым образом, представляя Абубекиру,
что в рассуждении его путешествия будут они для него
отяготительны. Во время препирания их о сем донесли
Моголу, что первосвященник и сообщники его не по-
винуются его указу и, сверх того, возмущают на него на-
род и что уже великая оного часть приведена ими к
бунтованию. Сие объявление привело императора в вели-
кую ярость на первосвященника.
— Неблагодарный и дерзновенный раб! — возопил
он.— Вот как он платит мне за неисчетные мои к нему
щедроты? Но сие его злодейство не останется без нака-
зания; я вскоре заставлю его раскаяться в сем беззаконии!
Силостан,— продолжал он говорить, обратясь к стражена-
чальнику, — сей час вооружи всех моих телохранителей и
верных мне распутов и накажи немедленно безумную
чернь, дерзнувшую на меня восстать, а неверных жрецов
384
потщися поймать живых. Я хочу казнию их показать
пример мучениям, каковым должны предаваться таковые
изменники, которые дерзают восставать на своего госу-
даря.
Силостан со тщанием повиновался повелению Могола
и отбыл произвести оное в действо, а индийский вла-
детель продолжал говорить так, обратясь к Светлосану:
— Ты не поверишь, любезный мой гость, коль велики
были мои благодеяния к сему неверному жрецу, а коль
безмерна его ко мне неблагодарность, сие ты видишь
теперь сам. Он был бедный ученик и понравился мне спо-
собом своего красноречия, коим владеет он довольно в
нарочитой степени. Сие побудило меня возвесть его в
некоторый духовный сан и отверсти ему мои милости,
которые напоследок открыли ему путь к первосвящен-
ничеству. Обманчивое его красноречие извлекало ему
повседневно мои благодеяния; однако ж я и во время
оных примечал в нем нередко такое сердце, в котором
царствовали властолюбие и корысть. По благости моей
к нему не старался я выводить следствий из сих моих
примечаний, хотя иногда и доходили до меня жалобы на
чрезмерную его жадность к любоимению и власть.
Лукавое его красноречие всегда исторгало сего лицемера
от моего правосудия. И могу сказать, что при всех его
злых намерениях он бы еще и ныне пользовался моими
щедротами, если бы его коварство в рассуждении ино-
странцев и теперешнее его бунтование не открыли мне
ясно, что он злодей, стремящийся похитить, может быть,
самый мой венец.
Едва успел он окончить последние сии слова, как крик
поражающих и поражаемых возбудил во всех внимание
и принудил обратиться туда, откуда оный происходил.
Они увидели в окна, которые были на площадь, окру-
жающую дворец, что народ в ярости гнал и побивал
стражу, посланную от императора на утишение бунта.
Первосвященник и сообщники его, сидя на конях, держа-
ли священные знамена и побуждали неистовящуюся чёрнь
к кровопролитию. Сие ужасное зрелище привело Абубе-
кира и всех его придворных в великое устрашение.
— Ну,—вскричал он—теперь мы погибли! Лютый
жрец достиг до желания своего; теперь я вижу ясно, что
он предприял похитить у меня жизнь мою и венец.
Спасайся, любезный мой князь, — сказал он потом с то-
ропливостию Светлосану.— Пускай я один погибну, а ты
не должен принять участия в моем злополучии.
13 Старинные диковинки т 3 кн. 2
385
Проговоря сие, приказал он принесть себе отраву и
вооружение, чтоб употребить к своему спасению то или
другое, смотря по обстоятельствам.
— Постой! — вскричал к нему тогда Светлосан. — Вен-
ценосцу не отравою надлежит оканчивать свою жизнь и
не унывать в крайности так, как и не подвергать себя
прельщениям в благополучии. Пребудь в чертогах сих,
государь! — продолжал он ему говорить. — Мы одни сего
возмущения причиною, так мы его и окончать должен-
ствуем.
Проговоря сие, повелел он Бориполку и Русу следо-
вать за собою.
Как пущенная стрела из лука сильною рукою летит
визжа, пронзает все и не находит себе нигде в течении
своем препон, так и славенский князь, по исшествии
своем из чертогов, бросясь в кучу яростной черни, прони-
цал повсюду, как молния, пронзал все, как перун, и по всем
местам отверзал себе пространный путь. Вскоре дошел он
до бунтующего первосвященника, который при виде пла-
менных его очей затрясся и побледнел.
— Помогите! — возопил он к народу.— Вот сей волхв,
прельстивший императора и желающий воцариться над
нами!
— А, бездельник! — вскричал ему Светлосан. — Я по-
знаю твое коварство, но оно последнее в жизни твоей бу-
дет: сей же миг освободится Индия от заражающего ее
чудовища и опустошающего вселенную! — Проговоря сие,
бросился он на трепещущего жреца и пересек его на-
полы.— Ну, индияне! — вскричал он по сем громоглас-
но.— Тиран, возмущавший спокойствие ваше, уже по-
гиб, а вы воспользуйтесь его погибелью и возвратитеся
к должности вашей и повиновению, которыми обязаны вы
Великому Моголу. Что ж касается до меня, я не волхв,
так, как видно, облыгал меня пред вами коварный сей
жрец, и нимало ничем не прельщал императора, но только
истолковал ему пророчество, гласящее о Селине и Черда-
не, и доказал ему ясно, что сей злотворец есть гнус-
ный ефиоп Карачун, похитивший и у меня сестру й зятя.
А сей коварный первосвященник обнес меня вам и искал
моей смерти для того только, что я исторг из несытых его
челюстей неповинных иностранцев, которых он предавал
напрасно огню, а имением их бессовестно наполнял свои
сокровища и делился ими с сообщниками своими. Он, уви-
дя, что Великий Могол ясно разобрал нашу неповинность,
а его коварство, ушел тайно из дворца со своими
386
соумышленниками и, опасался себе достойного наказания,
возмутил вашу против меня храбрость сим нелепым
обманом, дабы тем избыть своей казни. А хочу ли я над
вами царствовать, так, как он старался вас в сем уверить,
то это вы теперь сами видите, ибо, поражая сего безза-
конника, не себе я вас покоряю, но законному вашему
государю. Впрочем же, хотя бы вы и сами пожелали во-
царить меня над вами, то и тогда бы я не согласился,
потому что великие боги не простым человеком на свет
меня произвели, но сыном сильного владетеля над храб-
рыми славянами. А в доказательство истины моих слов
допросите сами сих бездельников,— говорил он, указывая
на жрецов,—они вам ясно объявят все свое злодейство
так, как и первоначальника своего.
Во время сей речи народ внимал его спокойно и, бу-
дучи поражен его видом, храбростию и истиною его
слов, весьма удобно преклонился к вероятию и бросился
на жрецов, которые хотели было предаться бегству.
Индияне, поймав их всех, привязали пред Светлосана
и принуждали их признаться в их грехе, в котором обли-
чал их славенский князь. Устрашенные и терзаемые со-
вестию, жрецы недолго в сем колебались, но, бросясь
на колени пред князем и народом, признались во всем,
в чем их Светлосан ни обличал, и только просили себе
единой пощады их жизни. Но народ, раздраженный их
злодействами и тем, что они его преклонили к бунтова-
нию противу Могола, бросился на них с остервенением
и растерзал их на мелкие части.
По сем кровопролитном действии возгласили индияне:
— Да здравствует наш Великий Могол и да живет не-
исчетные лета!
Славенский князь, обрадованный толь скорым утише-
нием бунта, похвалил чернь, что она толь скоро вышла из
заблуждения своего и обратилася к должности. Народ, ей
своей стороны, благодарил его, что он разрешил его
ослепление и наказал причинителя всего сего смятения,
причем просил униженно Светлосана, дабы он предста-
тельствовал за него у Великого Могола, что он ему
охотно и обещал, обнадеживая всех государскою ми-
лостию. Также присовокупил к сему увещание, чтобы
впредь и народ остерегался от подобных сему возмуще-
ний и пребывал непоколебим в верности к своему го-
сударю.
Прельщенные храбростию и разумом его индияне пре-
проводили его со плесканием и похвалами до император-
387
ского дворца и остановилися пред оным, ожидая себе от
Могола милости или казни. Между тем Светлосан,
последуемый своими сопутниками и лучшими людьми из
народа, пошел во дворец, на крыльце коего стоял уже
Могол, дабы встретить победителя. Как скоро вошел на
оное Светлосан, то и бросился в его объятия Абубекир
и, проливая радостные слезы, возопил к нему:
— Непобедимый защитник мой! Чем воздам тебе за
великую твою мне услугу? И какими похвалами возвели-
чу тебя за высокие твои подвиги? Царства моего тебе
мало, ибо я не токмо его, но и жизнь мою от тебя ныне
получаю. Разве назову тебя по старости лет моих сыном,
но и сим не тебе, а себе учиню я славу. По толь знамени-
тых твоих подвигах остается мне единое сие, чтоб, соору-
дя тебе жертвенник, воскурить на нем фимиам, яко бо-
жеству, спасшему престол и жизнь мою.
— Государь! — ответствовал ему смиренномудренно
Светлосан. — Не мне приписуй славу за усмирение бунтую-
щих твоих подданных, но богам, действовавшим моею ру-
кою.
— О добродетельная душа! — возопил император в
восхищении.— Неложно я сказал, что ты более царства
моего стоишь, но ради богов, продолжи благодеяния
твои ко мне и хотя из единой милости удостой меня
называться твоим отцом и иметь честь оставить тебе мой
престол.
При сем слове восплескал весь народ и, бросясь на ко-
лена, возопиял:
— Да здравствует наш юный Могол Светлосан и да
живет к благоденствию нашему многие лета!
Услышав сие, Абубекир продолжал говорить с при-
язнию славенскому князю:
— Ты слышишь глас народа — он есть глас божий;
преклонися хотя бессчетными его желаниями и воцарись
со мною. Я знаю, что ты великодушен и не захочешь
лишить моего сына его наследия; но, может быть, судьба
навеки его от меня похитила, а ежели, по счастию
моему, возвратится он к жизни, то он и тем весьма до-
волен будет, когда ты отдашь ему половину моего царства
и будешь ему вместо отца, защищая и наставляя его,
как сына.
Во время сего предложения Светлосан стоял смирен-
но, потупя в землю свои очи, по окончании ж Абубеки-
ром речи ответствовал ему так:
— Желание твое и народа твоего, государь, делают
388
мне более чести, нежели стоят мои дела, ибо я уже тебе
объявил, что усмирение бунтующих не моею силою учи-
нено, но промыслом всесильных богов, и так все по-
хвалы за сие принадлежат им, а не мне. А за доброжела-
ния твои и твоего народа ко мне потщусь я во всю мою
жизнь воздавать всем тем, чем силы мои мне дозволят. Но
скипетра твоего себе я не желаю: хотя земля твоя вели-
колепствует всеми щедротами природы, а мое наследие
отдано в жертву жестоким хладам, но оно мне приятнее
всякой страны. Весьма я счастлив буду, когда научуся
и оным управлять достойно. Итак, государь, собрегай
великолепную сию страну любезному твоему сыну, кото-
рого боги, конечно, тебе возвратят, а премудрость твоя
наставит его, как оною править.
Сие бескорыстие наипаче восхитило индиян, которые,
услышав его отрицание, наиболее воспламенилися жела-
нием иметь его своим государем. Абубекир равномер-
ные имел с народом мысли и неотступно просил Светло-
сана, чтоб он хотя до оживления его сына пробыл в
Индии и царствовал с ним совокупно. Но славенский
князь противополагал ему на то непреоборимый свой
долг, повелевающий ему искать сестру и зятя. Сими и
прочими убеждениями склонил он наконец Могола согла-
ситься на его отъезд, но чернь, будучи во всем при-
страстнее и нерассуднее просвещенных умов и во всем
чрезвычайка, возопияла к императору, что она откажет-
ся от повиновения ему, ежели он отпустит славенского
князя и не воцарит с собою, а Светлосана убеждала
тем, что ежели он добровольно не склонится на желание
народное, то приставят к нему стражу и принудят не-
вольно над ними воцариться.
Сие обстоятельство смутило Абубекира и Светлосана:
первый принужден был убеждать другого согласиться на
желание индиян, а другой уговаривать народ, который,
однако ж, на все его рассмотрения был непреклонен.
Сие принудило славенского князя склониться на то
притворно, не возмогши иначе от сего освободиться.
Соизволение его наполнило всех радостию: все пали
пред ним на землю, принося ему тьмы благодарений и
воссылая за него богам неисчетные моления. По сем
всяк из народа пошел в свой дом, дабы провести тот
день с домашними и приятелями своими в веселии
и пировании, обещали себе наперед благоденствие под
областию добродетельного сего князя. Но придворному
празднеству ничто не могло сравниться: подобного
389
великолепия и веселия никто из индиян два раза в
жизни своей не видывал, ибо оное походило не на обык-
новенное, но на волшебное. Все вельможи и знатное
дворянство имели в нем участие. Продолжалось оно до
самой почти утренней зари и кончилось для того
только, что уже пирствующие не в силах были вкушать
его веселия.
Во время сего пира славяне, по приказанию Светло-
санову, старалися во всем наблюдать умеренность, и ког-
да, отбыв, прочие гости предалися сну, тогда они,
переодевшись в индийское платье, которое нарочно для
того заготовили, вышли вон из города, не будучи ни от
кого примечены в своем намерении, но, быв пешие, неда-
леко бы могли они уйти, ежели бы, по счастию их, не по-
пался им купец, торгующий конями, коих он вел в город
для продажи. Славяне, купив их тотчас, пустились от
столицы по проселочной дороге, дабы в случае погони не
быть паки возвращенными в город.
Путешествие их несколько дней было нарочито спо-
койно. Они уже не весьма далеко были от персидских
пределов, как остановило их путь следующее приклю-
чение. Подъезжая к пространному лесу, увидели они над
оным летающего ворона, который как скоро их увидел,
то и устремился к ним лететь, каркая притом непре-
станно, а полетав около них некоторое время, возвратил-
ся опять на поверхность леса. Путешественники несколь-
ко были сим удивлены, однако ж не остановили своего
пути и продолжали оный. Но как скоро поравнялись с
лесом, то ворон паки к ним возвратился, каркая изо всей
силы, и, летая около славян, делал такие повороты, кото-
рыми нечто старался изъяснить, и после опять полетел от
них в лес. Славяне, пришед от сего в большее удивле-
ние, начали рассуждать о сем приключении, продолжая,
однако ж, свой путь. Приметя сие, ворон опять к ним воз-
вратился и уже не только летал вокруг них, но, подлетая
к ним, щипал их за платье и старался всячески вразу-
мить их, чтоб они возвратились по его следам. Светло-
сан понял, что скрывается тут некая тайность и что птица
желает их возвратить в лес; он сообщил о том свои мысли
сопутникам своим, которые охотно согласились увидеть
окончание сего приключения.
Как скоро ворон понял их желание, то и полетел по-
тихоньку пред ними; славяне последовали за ним и
въехали в лес по небольшой тропинке. Недолго следовали
они за ним в густоту леса, как усмотрели вдали привя-
390
занного к дереву человека. Ворон в самое то время закар-
кал и, обращаясь то к славянам, то к привязанному чело-
веку, вдруг повалился с воздуха на землю, как бы такое
животное, которое не имеет крыльев, и когда путешест-
венники ожидали с падением его убоя, тогда птица, упав
на землю, превратилась в зайца и тотчас от них сокры-
лась.
Сие приключение в большее привело их удивление;
и когда они находились от сего почти в недоумении,
тогда привязанный к дереву человек вскричал к ним:
— Помогите несчастному, великодушные незнакомцы!
Славяне, возбужденные его просьбою, немедленно
подъехали к нему, дабы избавить его от уз. Как скоро
Светлосан поближе к нему подъехал, то и узнал в нем
того древлянского князя, который подарил ему золотую
стрелу, принадлежащую Видостану. Он слез тотчас со
своего коня и, отвязывая его, сказал ему:
— Я очень рад, любезный мой князь, что нашел слу-
чай отслужить тебе несколько за твой подарок.
Удивленный древлянин сими словами осматривал жад-
но Светлосана и сам познал его вскоре.
— Ах, государь! — вскричал он, будучи уже отвязан
и обнимая Светлосана.— Подарок мой гораздо меньше
теперешнего твоего благодеяния.
— Никак, — ответствовал другой,— он для меня очень
был важен, и стрела твоя, возвратя свободу Видостану,
снискала мне притом такие сведения, каких бы я никогда
без нее не получил. Но прежде, нежели узнаешь ты от
меня о сем, оставим поскорее сии места, которые
жизни твоей были столь опасны... Бори полк,—сказал он
потом своему оруженосцу,— отдай князю твоего коня, а
ты можешь ехать с Русом вместе, пока попадется нам и
для тебя купить лошадь.
Оруженосец исполнил по его приказанию, и Светлб-
сан просил древлянина сесть на оставленного ему коня,
после чего оставили они немедленно лес и пустились по
той дороге, которая вела их к Персии. Во время пути
славенский князь, желая узнать о всех приключениях
древлянина, просил его рассказать подробно свою исто-
рию, к чему и прочие присовокупили свои просьбы.
Древлянский князь, помолчав немного и вздохнув, начал
так свою повесть.
391
ИСТОРИЯ ОСТАНОВА
— Начало печальной моей жизни ты довольно ве-
даешь, государь, — сказал он Светлосану,— но сии госпо-
да, может быть, о том не знают, чего ради и начну ее
с самого ее происхождения. Я называюсь Останом,
продолжал он, — и происхожу от древнего поколения
древлянских князей, которых княжество находится в
Червонной России между Днепром и Припятью, про-
странными водою реками. Я родился от последнего кня-
зя нашего рода, именем Любослава; и едва я увидел
свет, как смерть моей матери, приключившаяся ей от
моих родов, возвестила мне несчастную жизнь, на кото-
рую сужден я роком. Родитель мой, любя свою супругу
весьма страстно, вскоре за нею последовал, препоруча
меня в опеку ближнему своему боярину, от которого
все несчастие моей жизни устроилось.
Обыкновенно неблагодарность неистовствует наибо-
лее тогда, когда присовокупляется к ней любочестие
и корысть. Сей вельможа, именем и нравами Презол,
пользовавшийся паче всех милостями моего родителя
и снискавший ласкательствами своими его доверенность,
употребил ее во зло, прияв по нем во власть правление
княжества, и позабыл вскоре, чем он был должен сыну сво-
его благодетеля. Сияние венца ослепило его очи; он пред-
приял не токмо лишить меня оного, но даже отнять у
меня и жизнь мою, чтоб безопаснее потом воспользо-
ваться плодом своего злодейства. Вследствие адского
сего предприятия начал он истреблять, под разными
предлогами, приятелей нашего дома, а своих ласкателей
и любимцев возвышать на их места, отдая им всю власть в
государстве. Напоследок, укрепясь таким образом на пре-
столе, повелел меня, еще младенца бывша, отравить
тайно ядом. Но кормилица моя, узнав о сем варварском
намерении и будучи верна родителю моему и по смерти
его, возгнушалася неслыханным сим злодейством, пре-
зирая и обещанное ей за сие великое награждение, и от-
несла меня тайно к Славомыслу, Чернобогову перво-
священнику, который равномерно сохранял великое усер-
дие к нашему дому.
Сей добродетельный муж сокрыл меня и с кормили-
цею моею в тайнике Чернобогова храма, куда никто,
кроме него и старого его служителя, не ходил и где сей
первосвященник получал вдохновения и пророчества от
сего божества. В сем жилище пробыл я по пятнадцати
392
лет моего возраста, в которые Славомысл старался на-
учить меня всему тому, что может человека моего со-
стояния просветить и наставить в добродетели. В долж-
ности сей мог он успеть тем наипаче, что сам был весьма
учен, чем и снискал себе сан первосвященничества. По
вступлении моем на шестнадцатый год верная моя
кормилица умерла, а за нею вскоре и первосвящен-
ник скончался. Тогда-то прямо остался я несчастным че-
ловеком, о коем ни солнце, ни земля не ведали.
Пред смертию своею первосвященник открыл мне
род и сан мой и все мои несчастия, надеяся сим воз-
будить во мне ревность к благочестию и добродетели.
— Сими одними средствами,— говорил он мне, — мо-
жешь ты возвратить себе погибший твой престол; благо-
честием твоим боги, а добродетелью человеки подвигнут-
ся к тебе на сожаление; старайся об них паче и
жизни твоей, ибо ежели и жизнь твоя для них прекратит-
ся, то земные твои имения останутся долу, а душевные
вознесутся с тобою горе. Но прежде, нежели,— продол-
жал он, — отыду я ко праотцам моим, хочу тебя награ-
дить наследием отцов моих так, как сына и питомца
моего, ибо, кроме тебя, нет по мне наследника. Желаю
только того, чтоб сие наследие употреблял ты во благо,
а не во зло и во спасение твоей жизни так, как употреб-
ляли отцы мои и тому же и меня научили. А тебе оно бу-
дет потребнее нас всех: ты имеешь себе врагом сидящего
здесь на престоле, который не преминет искать твоей
смерти, когда узнает о тебе,что ты жив. Сего ради сове-
тую тебе удалиться по смерти моей из отечества твоего
и просвещать твой разум познаниями света, пока боги,
по усмотрении в тебе достойного венценосца, соблаго-
волят возвратить тебе престол твоих предков. Сие вещаю я
тебе, — примолвил он, — по повелению самих богов.
Сказав сие, взял он меня за руку и повел во святилище
храма; оное было четвероугольно, сооружено из черного
мрамора; на стенах оного изображены были всякого рода
мучения и казни, коим подвергаются во аде беззаконники.
Посередине святилища стоял на медном подножии Чер-
нобогов кумир, сотворенный из Эбенинового дерева; глава
его была златая, украшена алмазным венцом; он был пре-
поясан змеею и покровен черною епанчою с пламенными
пятнами; лицо имел свирепое и грозящее казнию; в пра-
вой руке держал меч и скорпию, а в левой весы; десною
ногою попирал увенчанную голову, зияющую пламенем, а
шуею городскую стену, усыпанную деньгами.
393
Вошед в святилище, Славомысл пал ниц пред кумиром,
чему и я последовал; потом, прочтя потихоньку молитву,
отпер он потаенную дверь у подножия божеского истука-
на и вынял оттуда сандалии и кошелек с деньгами.
— Вот наследие моих праотцов, — сказал он, обратясь
ко мне. — Прими его и употребляй в единых только
нуждах, могущих тебе случиться; сии сандалии имеют
силу носить человека по водам и воздуху, а кошелек
сей хотя немного содержит в себе златниц, однако ж
вовеки не будет истощим, ежели ты станешь из него брать
на единые твои нужды и на спомоществование неимущих
и страждущих неповинно. Храни сии вещи и не вверяй
их никому, ниже поведай.
Посему, обратясь к Чернобогу, простерся пред ним
паки и, встав на колена, что и мне также повелел
учинить, возгласил к нему:
— Мстительное и защитительное божество! Призри
сего знаменитого сироту; способствуй ему, ежели будет
он добродетелен, и накажи его, ежели он порокам пре-
дастся и наследие сие станет употреблять во зло.
Таким образом добродетельный сей муж, вручив мне
летающие сандалии и неистощимый кошелек, отвел меня
паки в прежнее мое жилище. Вскоре после сего он скон-
чался: о сем уведомил меня старый его служитель, кото-
рый, как я уже объявил, о тайне нашей ведал и приносил
мне пищу. Сие печальное известие ввергло меня в неизре-
ченную горесть и недоумение: я не знал, что мне с собою
начать и каким образом явиться свету, коего я не знал.
Сие мое недоумение открыл я сему усердному служите-
лю, который, сообразуяся с увещаниями моего благоде-
теля, советовал мне удалиться поскорее в другие славен-
ские области и путешествовать по оным, сколько для нау-
чения моего, столько и для сокрытия себя от изменника,
похитившего мой престол, пока милосердые боги не воз-
вратят мне оного. Я охотно последовал его мнению и
просил его сотовариществовать мне в сем моем стран-
ствовании, на что Добрыня, ибо так он назывался, охотно
и согласился.
Таким образом, положа на мере наше путешествие,
определили мы выйти ночью из храма и Искореста1,
столицы нашего княжества. Произведение сего пред-
приятия благополучно было окончено; вышед в рощу,
1 Сей город называется также Коростенем — в летописи преподоб-
ного Нестора. (Здесь и далее примеч. автора.)
394
окружающую сей город, рассуждали мы, в которую сторо-
ну прежде всего нам отправиться. Разговаривая о сем,
пришли мы в середину сей рощи, которую освещало
тогда сияние луны; помощию сего света увидел я не-
сколько стоящих тут столпов, из дикого камня весьма
искусно сооруженных, и на оных поставленные сосуды
из черного мрамора.
— Остановимся здесь, государь,— сказал мне Добры-
ня. — На сих столпах опочивают прахи твоих родителей;
я нарочно привел тебя сюда, дабы ты, прежде отшествия
твоего из сей страны, простился с ними и воздал им
поклонение, когда уже не можешь им отправить тризны.
Я пал на колена и вместо воспоминовения принес
им жалобы и слезы. По довольном моем пред ними
сетовании препровождавший меня Добрыня советовал
мне оставить сие место и искать убежища до восхожде-
ния Зимцерлы. Во время пути сопутник мой старался
меня развеселить, рассказывая мне о приключениях своей
жизни, которые состояли в том, что в молодости своей он
учился вместе с покойным первосвященником, которому
понравясь и будучи бедным человеком и сиротою, со-
гласился всю жизнь препроводить при нем и по сей при-
чине жил завсегда в его доме не так, как служитель, но
как домашний. При сем также объявил мне он и о других
обстоятельствах своей жизни, которые довольно означили
грубость и зверство древлян и их соседей. Обычай
сожигать усопших тела и, прах их полагая в сосуды,
ставить на столпах при больших дорогах и вместо по-
рядочного бракосочетания хватать девиц у вод и иметь
оных себе вместо жен переняли древляне, по сказкам
его, от соседов своих радимичей, кривичей, вятичей и
северян.
Таким образом, повествуя мне о нравах древлян, ста-
рался он уклоняться от Искореста в сторону и при во-
сходе зари привел меня в небольшую деревню, в которой
мы отдохнув и купя себе коней, пустились в путь.
Добрыня советовал мне прежде всего ехать в область
дулебов и бужан, у коих в стране было славное проро-
чество, зовомое Золотою Бабою.
— Сие прорицающее божество, — говорил он мне,—
должно тебе вопросить о успехе нашего путешествия и
о будущей твоей судьбе.
Я охотно последовал сему его совету, желая узнать
о себе предбудущее, к чему все почти пристрастны
человеки.
395
Итак, направя путь наш в сию страну, чрез несколько
дней прибыли мы в нее, и еще издалека увидели
мы в оной стоящий великолепный храм Золотой Бабы,
сооруженный из чистого белого мрамора и обнесенный
такою же оградою. Чем ближе подъезжали мы к сему
храму, тем более увеличивалось его великолепие в наших
глазах. Ограда оного содержала в себе покойные
и приятно расположенные жилища для жрецов сего
божества; по обеим сторонам ворот построены были
гостиницы для приезжающих, изобилующие всем тем, что
к пропитанию, одежде и уврачеванию человеков по-
требно.
Как скоро объявили мы приворотнику желание наше
поклониться и жертвовать богине, так скоро и отпер он
нам железные вороты, которые непрестанно были заперты
для опасности от разбойников, ибо в сем храме сохра-
нялось великое сокровище, возросшее от щедрых прино-
шений молебщиков, потому что, из почтения к сему бо-
жеству, не дерзал ни един приходящий отойти от него
без принесения ему какой-либо вещи, а ежели ничего не
имел, то, вырвав из платья своего волос, приносил оный в
дар, кланяяся в землю.
По въезде нашем в монастырь, нижние служители
храма с великою учтивостию помогли нам слезть с лоша-
дей; одни из них повели их в конюшни, а другие
препроводили нас самих в гостиницу, где мы угощены
были по-княжески. Чрез несколько часов объявили нам,
что первосвященник сего храма желает нас видеть. Мы
тотчас пошли к нему и уговорились на дороге сказаться
купцами из Коростеня. Первосвященник принял нас весь-
ма ласково и, угощая, вопрошал о вине нашего прибытия.
Мы ему объявили, что желаем принести жертву и вопро-
сить о нашей судьбе великую матерь богов. Жрец с охо-
тою обещался со своей стороны удовлетворить наше же-
лание, спрашивая нас притом, какую мы хотим избрать
жертву, чтоб почтить богиню. Я, вы ня в десять золотых,
просил его, чтоб он избрал за сии деньги такую, какую
ему заблагорассудится. Предложением сим Жирослав
(так он назывался) наипаче был доволен.
Тотчас после сего, позвав своего служителя и приказав
ему привесть для жертвоприношения непорочную юницу,
овна и двух агнцев, просил нас следовать с ним во
храм. Оный был осажден кедрами и буками, украшен
отовсюду мраморными багряными столпами, коих главицы
вылиты были из меди и позлащены весьма крепко; при-
396
твор храма, где приносили жертву, сооружен был также
из мрамора и украшен подобными столпами. Жертвенник,
на коем сожигали жертву, и другой, на котором жарили
некоторые ее части для пожрания, были стальные и по
местам украшены серебряными с золотом цветками. По
сторонам их стояло на таганах несколько медных котлов,
в которых варили также некоторую часть жертв. Секиры,
ножи и другие жертвенные орудия состояли из блиста-
тельного и крепкого камня и серебра; также сосуды,
умывальницы и другие подобные сему вещи были все из
драгоценного вещества и преизбраннейшей работы.
Вскоре привели к нам жертву, украшенную венками
из цветков. Первосвященник и вспомоществующие ему
жрецы, облекшиеся в богослужительные ризы, начали
службу пением и молитвами, по окончании коих Жиро-
слав, возлагая на каждую жертву свою руку, приказывал
их убивать и приуготовлять к жертвоприношению. По
повелению его вскоре все было уготовано: лучшие части
были оставлены для трапезы жрущих, а прочие сожжены
в честь богини.
По совершении таким образом жертвоприношения
Жирослав уверял нас, гадая по колебанию огня и по тече-
нию дыма, что жертва благоприятна богине и что можем
мы ожидать благополучного события нашим желаниям.
Посем повел он нас во внутренности храма. Стены его
украшены были живописью, представляющею дела и при-
ключения богини. Кумир ее, вылитый из чистого золота,
стоял посередине храма; на руках у нее сидела маленькая
девочка, которую почитали ее внукою. На богине и внуке
ее были венцы из дорогих каменьев самой высокой
работы и цены. Подножие их изваяно состояло из
чистого серебра и украшено было вылитыми из золота
цветками и разноцветными каменьями. Стоящий пред ни-
ми жертвенник был подобно сооружен и украшен. Исту-
кан сей окружен был отовсюду разнообразными музы-
кальными орудиями.
По вшествии нашем во храм первосвященник прика-
зал нам пасть пред жертвенником на колени и пред-
ложить на нем то, чем мы обреклися богине. Повеле-
ние его немедленно мы исполнили; я, став с Добрынею
на колена, положил несколько горстей златниц на жерт-
венник, а Добрыня несколько пенязей. В тот миг все му-
зыкальные орудия, окружающие кумир, возгремели и про-
извели во храме превеличайший шум; богинин истукан
поколебался, а мы, быв устрашены сим действием, пали
397
ниц на землю. После сего шум мало-помалу начал ути-
хать, и при конце оного услышали мы глас богинин,
подобный трубному гласу:
Как твоя невинность страждет,
Как его злодейство жаждет,
Боги видят то давно:
Вскоре злых не наказуют,
Косно добрых испытуют
И пос ем делят равно.
Сие проречение жрецы тотчас записали и подали мне
оного список, за что Ответствовал я им некоторым
числом червонцев. После сего просил нас к себе перво-
священник на вкушение жертвы со всеми бывшими при
том жрецами. Мы за ним последовали, а Жирослав, обра-
щая ко мне речь, говорил мне так:
— Богиня наша правосудна, приятный гость! Она не-
винных защищает и поборает по них, а злодеям завсегда
противится и рано или поздно наказует их. Я тебе при
трапезе нашей расскажу о происхождении и делах ее.
Я не испытую,— продолжал он,— о состоянии твоей
жизни, но токмо вижу по изречению божества, что ты
добродетелен и несчастлив; но как злодейство гнать
тебя ни станет, не ослабляй своего терпения: боги с
удовольствием взирают на борющуюся добродетель с
несчастиями и напоследок увенчивают ее.
При продолжении им подобного сему нравоучения
прибыли мы в его обитель. Стол уже был уготован, Жи-
рослав просил нас за него сесть; и когда несколько
уже насытилися, тогда он, паки обращая ко мне речь, ве-
щал мне следующее:
— Я обещал тебе рассказать о начале и происхожде-
нии нашего божества, зовомого чернью Золотою Бабою,
по причине златого ее изваяния. Вот каковое повествова-
ние о том нам предано: первоначальное существо Ефир,
совокупяся с нестройностию стихий, произвели на свет
великую нашу богиню, царицу земли и матерь всех богов,
а она, сочетавшись со Световидом, или солнцем, равным
ей по древности божеством, породила миру Перуна,
строителя громостреляний и всех воздушных явлений;
потом Волоса, бога скотов, по нем Купала, бога всяко-
родных плодов древесных и земных, и прочих богов и бо-
гинь, как-то: Ладу, Зимцерлу, Белбога, Чернобога, Нию,
Похвистщ Догоду, Услада, Кикимору и им подобных.
Сын ее Перун, совокупяся с сестрою своею Ладою,
398
богинею любви, произвел Сиву, богиню жит и растений.
И сию-то любезную внуку, питательницу человеков,
держит богиня наша непрестанно в своих объятиях и
любит ее жарче всех своих детей и внучат; а наши пра-
отцы, желая означить свойство и достоинства сих богинь,
изобразили их златыми, украсив венцами из драгоценных
камней, ибо от них проистекают нам и злато, и сребро,
и вся благая сей жизни. А окружение музыкальными
орудиями образа нашей матери богов уставлено в знак
того, что восставшую между детьми ее распрю о державе
земли она пресекла и восстановила между ними согласие
правосудным оной разделом, и для того еще, что она мно-
гие из сих орудий изобрела сама и любит ими услаж-
даться и завсегда свои пророчества произносит во гласе
трубном.
— Посем Жирослав, — продолжал Остан, — рассказы-
вал мне о многих ее чудесах и о делах ее чад, о чем, одна-
ко ж, я умалчиваю, как о таких вещах, о которых и ты,
государь, я чаю, ведаешь, а приступлю теперь к повест-
вованию других моих приключений.
Я пробыл несколько дней в священном жилище, на-
слаждался собеседованиями первосвященника, которому
подарил я пятьдесят червонных и еще сто дал на содер-
жание их гостиницы. Посем, совещавшися с сопутником
моим, поехал я в державу полян, у коих столицею был
Киев, построенный сего же имени князем. Полянами
владел тогда князь Ковар; у него вознамерился я про-
сить себе помощи противу похитителя моего престола.
Путь наш даже до сего города был благополучен;
мы нашли Ковара, не доезжая до города, в бору, окру-
жающем Киев, забавляющегося с придворными своими
звероловительством. По прошению моему я был ему пред-
ставлен; ласковый его прием обнадежил меня открыться
ему в моей нужде. На просьбу мою отозвался он благо-
склонно да и столько еще явил мне благоприятства, что
просил меня жить во своем дворце во все то время,
которое пробуду я в Киеве. Таковые ласки совсем поколе-
бали мое легковерие, и я уже почитал себя сидящим на
престоле моего родителя. Но увы! как мало я разумел
политику властолюбивых государей, внемлющую более
своим прибыткам, нежели человеколюбию!
Несколько дней старалися забавлять меня пустыми
надеждами, как между тем пересылалися с моим злодеем,
коему дали знать о моем пребывании в Киеве и просили
от него себе уступки некоторых городов, если не желает
399
он зреть себя воюема в мою пользу. Похититель моего
венца, желая отвратить от себя сию бурю, охотно на тре-
бование их согласился с таким, напротив, варварским
условием, чтоб меня ему выдали мертва или жива. Судя
по коварству киевского князя и его вельмож, может
быть, и был бы я несчастною жертвою властолюбия
Презолова, ежели б некто из Коваровых бояр не продал
мне сей тайны за некоторую сумму денег.
Как скоро я известился о сем проклятом ухищрении,
так скоро и уехал из Киева. По совету Добрынину,
слыша о добродетелях и благостыне твоего родителя, го-
сударя,— говорил древлянин Светлосану,— вознамерился
я ехать в Славенск, дабы пасть к ногам великодушного
Богослава для испрошения у него той милости, о коей
тщетно умолял я Полянского князя. Во время сего моего
путешествия занемог я сильно огневицею, чего ради и
остановился в столице кривичей, где находился храм Зни-
ча, сего священного огня, подающего болящим исцеление
и советы на уврачевание болезней. Я послал Добрыню
к первосвященнику сего божества, дабы он, вруча ему от
меня сто златниц, попросил его принесть жертву сему
неугасимому пламени для испрошения от него мне увра-
чевания. Жрец, повелев ему прийти наутрие, дал такой
ответ Добрыне, который, по словам его, само божество
изрекло ему нощью:
Обуй в сандалии трепещущие ноги
И безбоязненно ступай во все дороги:
Ни воздух, ни вода тебя не повредит,
Ни самый Тартар в них тебя не победит.
Сей глас боговещалища возвратил мне память о забвен-
ных мною сандалиях, данных мне в наследство Славо-
мыслом, первосвященником Чернобоговом, моим воспита-
телем. Я приказал Добрыне вынять их из сумки, в кото-
рую они мною были спрятаны, и обуть меня. Как скоро
он на меня их надел, так скоро и начал я чувствовать
распространяющееся по всем моим жилам стремление
крови, с окончанием коего жар стал во мне утухать
и силы мои чувствительно стали приходить в прежнее
состояние. Одним словом, чрез час сделался я так здоров,
как будто не бывал никогда болен. В тогдашнем моем
восхищении бросился я на землю и принес священному
Зничу благодарственное моление, сопровождаемое ра-
достными слезами. После сего пошел я в храм оного, же-
лая принести ему великолепную жертву.
400
Храм его стоял на высокой горе, сооружен из дикого
камня и огражден высокою и крепкою стеною напо-
добие замка. Стены его состояли из двух ярусов неболь-
ших покойцев; в нижних содержалися пленники и скоты,
определенные на заклание в жертву сему священному
огню, а в верхних жили служители храма и некоторые
жрецы. По входе моем в сию ограду слух мой поражен
был стоном пленных, испрашивающих себе от богов и
мимоидущих свободы от напрасной смерти. Жалость
объяла мое сердце: я не мог понять причин сему звер-
скому обыкновению, чтоб предавать огню неповинных
человеков, в жертву такому божеству, которое подает
нам исцеление и печется о нашем здравии.
— О боже! — вскричал я тогда.— Конечно, не ты ви-
ною варварскому сему уставу, но жадность и корысто-
любие немилосердых твоих жрецов.
Сия мысль заглушила во мне почтение, которое было
возымел я к первосвященнику сего божества. Я вознаме-
рился с ним увидеться и употребить всю мою возмож-
ность к освобождению невольников и к уничтожению
адского сего обыкновения.
Жреца сего нашел я готовящимся к приношению сей
кровавой и бесчеловечной жертвы. Поблагодаря его за
предстательство о мне у божества, просил я его принесть
от меня благодарственную жертву.
— Изрядно, — ответствовал он,— сие я охотно учиню
по принесении законной жертвы.
Я его вопросил о ее роде и услышал, что она-то и
состоит из сих несчастных пленников, возмутивших толи-
ко мои чувства.
— Честный отец! — сказал я ему. — Неужель и боги
столько ж мстительны и жестокосерды, как и мы, челове-
ки? И какая причина побуждает их желать толь вар-
варской жертвы? Нельзя статься, чтоб они услаждались
человеческим мучением и кровию. И разве не о всех лю-
дях равно они пекутся и не равно их любят?
Жрец ответствовал мне весьма смятно на сии вопросы,
из коих ничего другого я не понял, кроме пустых его
отговорок. Я употребил все силы моего смысла, чтоб
доказать ему бесчеловечие и беззаконное заблуждение
сей службы. Но он противополагал мне на то, что
сие заведено издревле и что сею жертвою божество их,
конечно, услаждается.
— О человеки! — возопил я тогда. — Вы и зверей в
ярости и невежестве своем превосходите. Отче чест-
401
ный! — говорил я ему.— Будь ты первый исправителем
сего варварского и адского злоупотребления: боги, ко-
нечно, не требуют от нас толь проклятой жертвы, но
отвращаются и мерзятся ею!
Лютый жрец не внимал моим рассмотрениям и гото-
вился исполнить сие верварское дело. Но я, отозвав его
на сторону, обещал ему дать за всякого пленника по
сто червонцев, ежели он освободит их от заклания и
отпустит на волю.
При сем обещании корыстолюбивый жрец улыбнулся
и умягчил суровый свой вид и голос.
— Чадо мое, — сказал он мне,— я вижу, что великий
Знич, подав тебе здравие, хочет тебя прославить щедро-
тою; воле его я повинуюся; исполняй его желание,
а я сего же вечера освобожу пленников, когда ему сие
угодно. Но не поведай сего народу,— продолжал он,—
сему неумолимому чудовищу, которого единые чудеса к
покорству преклоняют.
Я обещал ему содержать сие тайно и в тот же
день принесть ему цену на искупление неповинных.
По сему нашему условию жрец пошел во храм и,
по совершению некоторых жертвенных обрядов, притво-
рился вдруг ужаснувшимся и дрожащим голосом, крив-
ляя глазами и устами, возопил к народу:
— О неизреченного божия к нам милосердия! При
самой пропасти великий Знич воспящает нас от падения.
Народ, обладающий кривическими землями! Священный
огнь освобождает тебя от истребления, которое соедине-
но было со смертию сих плененных тобою врагов. Он
мне открыл теперь, что коль скоро прольется кровь
сих печенегов, то чрез три дни, по непременному опре-
делению всемогущей судьбы, падет наше государство
и искоренится невозвратно нашими врагами, и что для
избежания сего бедства нет другого способа, кроме осво-
бождения сих пленников.
По сих словах он умолк, а народ, ввергнутый им во
смятение и стрех, возопиял и требовал их освобождения
немедленно. Хитрый жрец, радуясь успеху своего обмана,
обещал народу освободить их в следующую ночь, ибо,
присовокупил он, «сего требует само божество, дабы они
во тьме оставили нашу страну, ибо тьма сия послужит им
омрачением во всех их предприятиях на нашу землю».
Но сие значило, — продолжал древлянин, — что он хотел
наперед увериться в деньгах, обещанных ему мною, преж-
де нежели освободит сих печенегов. Народ на все согла-
402
сился, чего ни желал от него первосвященник, который,
по принесении обыкновенных жертв, возвратился в свою
обитель, а я пошел к себе на постоялый двор, дабы
приготовить ему деньги.
Дорогою встретился со мною Добрыня, который
отлучился от меня для некоторой нужды и ничего не
ведал о переговорах моих с жрецом. Я ему рассказал
сию историю и не мог с ним надивиться жадности сего
первосвященника, которая побуждает его не токмо народ
обманывать, но и проливать человеческую кровь под
предлогом благочестия и богопочитания.
— Ах, государь! — сказал мне тогда Добрыня. — Так,
никак, и ответ, данный им тебе от имени Знича, его же
коварства есть вымысл, ибо я признаюсь тебе, что он
ласкательством своим выведывал от меня несколько о
нашей тайне и о сандалиях, врученных тебе Славомыслом.
А что они помогли тебе освободиться от болезни, так
сие, конечно, произошло от сокрытия в них для сего
силы, а не от Знича, коему приписывает жрец исцеление
болезней.
Рассуждение сие почел я справедливым, соображая его
с жреческим коварством. Познавши же тогда всю цену
удивительных моих сандалий, предприял я носить их на
себе всегда, а Добрыне приказал не объявлять впредь
никому о сей нашей тайне.
Между тем, желая спасти неповинных пленников,
вынул я из неистощимого моего кошелька деньги, по
числу пленников, которых было около двадцати человек,
и пошел под вечер к корыстолюбивому жрецу, которому
вручив сей выкуп, просил его исполнить свое обещание,
что он в тот же час и учинил, приказав их освободить.
После чего ласкательства его доказали мне ясно, сколь
подла была его душа. Я оставил его скоро, возымев к
нему презрение больше еще прежнего. Идучи на мое
подворье, рассуждал я, как праведные боги таких
гнусных и беззаконных тварей оставляют без наказа-
ния, но, вспомянув произречение Золотой Бабы, что бес-
смертные медленно наказуют злодеев, оставил сие на
промысл небесный, который наутро же мне доказал, что
он справедлив. Ибо на другой день Добрыня, ходивший
за нуждою на рынок, объявил мне, пришед, что сего
первосвященника зарезали воры, в числе которых был его
келейник, и пограбили все его имение. Услышав сие,
воздал я хвалу небу за избавление земли от сего чудо-
вища, пожиравшего человечество, и просил прощения в
моем роптании на его правосудие. 403
После сего приключения вскоре оставил я сей город
и продолжал мой путь в Славенск. На сем пути
скончался добродетельный мой сопутник. По обыкно-
вению нашему, тело его я сожег и, собрав в сосуд оного
пепел, поставил в храме того села, в котором приключи-
лась ему смерть. По совершении над ним тризны, отпра-
вился я паки в мой путь, который даже до Валдайских
гор был довольно спокоен, но на оных разрушило его
следующее приключение. Не доезжая несколько до сего
урочища, наехал я на приказного человека, ехавшего
также в Славенск с молодою своею женою, с коею ездил
он для свидания к ее родителям и возвращался в столицу
славян, имея в оной свое жилище. Мы оба весьма были
рады, что наехали в пути своем сотоварища; он со мною
тот час познакомился и рассказал мне о себе, кто он
таков, а я объявил ему о себе, что я древлянин и, желая
видеть достойные примечания места, путешествую. Таким
образом разговаривая, уменьшали мы скуку, соединенную
с путешествием, даже до объявленных мною гор.
По въезде нашем на оные и по продолжении некото-
рого по них пути переломилась ось у его коляски, что
и принудило его и жену его из оной выйти. Я также со-
шел с моего коня, дабы им сотовариществовать, и,
между тем как люди его старались привесть в прежнее
состояние коляску, мы все трое пошли вперед для про-
гулки.
Взошед на стоящую пред нами гору, превосходив-
шую высотою все прочие, удивлялись мы природе, аки бы
игравшей в сем месте собранием в совокупность толикого
числа гор, наметанных одна на другую. Во время сего на-
шего удивления увидели мы летящее к нам облако от пре-
делов славенских; летение его было весьма быстро, и ка-
залося нечто на нем сидящее. Позорище сие привлекло
на себя наши взоры; по приближении его к нам уви-
дели мы на нем сидящего малорослого ефиопа в китай-
ском платье; сие наипаче удвоило удивление и любопыт-
ство наше, которое нам всем троим причинило бы пагубу,
ежели б не имел я на себе преудивительных моих сан-
далий. Ибо, коль скоро сей карло, подобный лицом своим
и злостию дияволу, увидел нас, то и устремился к нам
лететь. Сие его стремление столь испужало молодых
супругов, что Милостана (так называлась сия женщина)
упала в обморок в руки своего супруга, а Завид, ее муж,
в такую пришел робость, что ни слова не мог выговорить
и стоял как изумленный.
404
Между тем ефиоп, спустившись к нам, выхватил ее из
рук ее мужа, который, упав от страха, закричал из всей
силы:
— Ах, помилуй, помилуй, государь мой! Пусти душу
на покаяние!
Но карло ему не внимал и, посадя женщину на обла-
ко, устремился от нас с нею лететь; но я, будучи не столь
робок, как ее муж, и подвигнувшись сожалением, возна-
мерился отнять у волшебника несчастную сию женщину,
которая, испуская стенание и вопль, призывала меня и
мужа своего на помощь. Итак, имея на себе летающие
сандалии, погнался я за карлом и достиг его вскоре, ибо
сандалии мои несли меня быстрей птицы. Мурянин, уви-
дя меня бегущего за собою, бросил в меня золотою
стрелою, коею был он вооружен, но я, от удара сего увер-
нувшись и поймав его стрелу, устремился паки за ним,
дабы самого его поразить ею. Уже вознес я руку мою на
поражение его, как гнусный сей чародей, видно устра-
нись сего удара и почтя меня сильнейшим себя, бросил
бедную Милостану долой с облака, а сам устремился от
меня лететь.
Желание мстить ему не столь было во мне сильно, как
стремление помочь сей бедной женщине, которая с окон-
чанием своего падения ожидала себе смерти. Я бросился
за нею и едва успел предускорить ее падение, схватив
ее за одежду. Между тем проклятый ее похититель от нас
исчез. Завид, лежавший во все время полумертвым,
услыша подле себя шум, происшедший от нас, паки за-
кричал: «Ай! Ай! Помилуй!», но я его начал уверять,
что враг его уже исчез и Милостана благополучно от
оного избавлена. Тогда он, приподняв немного голову
и увидя нас одних, сказал:
— Ах, проклятый чародей! Как он меня испугал!
Однако ж,— продолжал он, прибодрившись,— ежели б у
меня давеча что-нибудь случилось в руках, то я бы до-
казал ему себя!
В спокойнейшее время расхохотался бы я его храб-
рости, но тогда старался я только помогать бедной его
жене, которая не могла еще оправиться от ужаса, при-
чиненного ей волшебником. Наконец, по старанию моему
и ее мужа, получила она паки спокойствие духа. После
чего принялись и муж и жена осыпать меня благодар-
ностями, просили меня усердно не токмо сотоварищест-
вовать им в пути, но и по приезде в Славенск жить в
их доме во все то время, которое пробуду я в сем городе.
405
На учтивости их ответствовал я подобными ж учтивостя-
ми и согласился охотно на их желание.
Между тем прибежали к нам Завидовы служители,
которые весьма довольно были от нас отделены. Они
усмотрели издали случившееся с нами приключение и
бежали нам помочь по своей возможности, но уже дело
окончено было до них. Любопытство побуждало их всех
тогда просить меня, чтоб я им рассказал, каким средством
возмог я победить толь страшного врага и летать, подоб-
но ему, по воздуху. По неосторожности моей открыл я
им, что это учинилось помощию моих сандалий, имеющих
силу носить по воздуху и воде и притом еще и от болез-
ней излечивать.
Сие объявление возбудило во всех моих слушателях
немалое удивление, которое напоследок произвело в
одном из слуг Завидовых вредное для меня желание. Он
вознамерился похитить у меня драгоценный залог моего
воспитателя, что в следующую ночь и произвел он в
действо на ночлеге, обокрав со мною вместе и господ
своих во время нашего сна.
По пробуждении нашем на другой день узнали мы о
сем злодейском его поступке, и я еще благодарил небо
за сохранение неистощимого моего кошелька, о коем ни-
кто не ведал и который и во время сна хранил я у
себя в кармане, и по. сей-то причине грабитель наш не
мог его у меня похитить. Бедные мои сопутники тем бо-
лее горевали о сем несчастье, что не имели больше чем
доехать до Славенска, ибо вор украл у них все деньги;
но я их скоро вывел из сей грусти, обещав им помо-
гать во всех их нуждах. Сие наипаче умножило ко мне
усердие их и приязнь: они осыпали меня тьмою благода-
рений и даже привели меня в стыд своими учтивостя-
ми.
— О сем странном с нами приключении,— продолжал
Остан, обращая слово к Светлосану,— не имел я случая
ни тебе объявить, государь, ни твоему родителю, ниже ко-
му-нибудь другому во время пребывания моего в Славен-
ске и не ведаю поднесь, забвению ль сие приписать
я должен или волшебным хитростям сего же чародея,
которого с посрамлением обратил я в бегство.
— Я скорее это припишу ему,— ответствовал на то
Светлосан,— ибо по стреле познаю я в нем Карачуна,
сего лютого волшебника, который по всему свету при-
чиняет великие бедствия многим людям, в числе которых
находятся сестра моя и зять, что я тебе по окончании
406
твоей повести подробнее объявлю. Итак, я думаю, что
сей волхв, надеясь отбыть коварством от достодолжной
себе казни, старается все свои злодейства сокрывать от
человеков, но только от всемогущих богов сего утаить
он не в силах, которые непременно показнят его когда-
нибудь за неисчетные его беззакония.
Сказав сие, просил он паки Остана продолжать свое
повествование, что древлянин и учинил следующим по-
рядком.
— После сего случая, — продолжал Остан,— путь наш
был уже успокоен до самого Славенска, коего велико-
лепие превышало все виданные мною города; красота
храмов его и башен издалече поразила мои очи и удо-
стоверила меня о подлинности славы, носящейся о нем
по отдаленным странам. По въезде в оный глаза мои
не знали, куда обратиться: всюду встречалися здания,
достойные особливого рассмотрения; удивление мое про-
должалося по пространству всего города, который обшир-
ностию своею, занимающею несколько верст, не менее
удивляет, как и огромностию прекрасных своих зданий;
и не прежде успокоилось мое внимание, как уже
по приезде в Завидов дом, стоящий почти по конец го-
рода.
По некотором отдохновении в сем доме пошел я во-
дворец, чтоб исходатайствовать себе счастие предстать
пред твоего родителя, коего человеколюбие прославлялося
по всем славенским странам. По благости его вскоре
получил я к нему доступ: я ему объявил мои несчастья,
прося его о покровительстве и о помощи себе. Доброде-
тельный сей князь, умилясь на мое злополучие, но нена-
видя брани, проливающей без всякого сожаления чело-
веческую кровь и расторгающей спокойствие цветущих
областей, обещал исходатайствовать мне то миротвор-
ством, чего другие доискиваются кровопролитием. Во
исполнение своего обещания послал он вскоре посоль-
ство в Искорест с таким приказанием, чтоб оное стара-
лося преклонить хищника моего престола уступить мне
без расторжения мира принадлежащий мне венец; а еже-
ли в требовании сем не успеет, то хотя бы преклоняло
его уступить мне половину древлянской земли с таким
условием, чтобы другую оставил он мне по своей кончи-
не. Но сей злодей не токмо не склонился на сие миро-
любное и выгодное для него требование, но предпри-
ял еще отнять у меня и жизнь, каким бы то способом
ни было. Для сего варварского исполнения избрал он
407
самых наипозорнеиших людей из своих прислужников,
от которых едва нечаянный случай возмог спасти мой
живот.
Известно тебе, государь, — продолжал древлянин,—
что по милости твоего родителя перешел я жить из
Завидова дома во дворец, где ни в содержании, ни в
удовольствиях не имел я никогда недостатка; но оскорб-
ленное мое сердце злополучием не могло иногда ими
услаждаться и погружало меня в глубокое уныние.
В сии печальные для меня часы любил я прогуливаться
по прекрасным долинам Славенска или по берегам реки
Мутной, прозванной Волховом, в память Славенова сына
Волхва, или Волховца, который по сей реке разбойничал,
превращаясь в лютого крокодила.
Некогда в вечернее время прохаживался по берегам
сей реки, довольно далеко от города, увидел я на реке
сидящего в лодочке престарелого человека, упражняюще-
гося в ловлении рыбы. Упражнение его привлекло на
себя мои очи; я впал в приятную задумчивость, пред-
ставившую мне состояние рыболова и стоящего человека
на высокой степени, гоняющегося за счастием; единого
из них беспечную и сладкую свободу и другого обман-
чивый блеск, совокупленный с беспрестанными заботами
и с изнуряющею тягостью его звания. Посреди сих дум
происшедший вопль исторг меня из моих размышлений;
я обратил мои глаза туда, откуда оный происходил, и
увидел бедного старика утопающа. Не медля нимало,
бросился я в реку и, хотя с великим для меня тру-
дом, однако ж освободил его напоследок от утопления,
воспоследовавшего ему от собственной неосторожности
и от вертлявости его лодки; и он бы непременно погиб
без моей помощи, ибо, по несчастию сего рыбака, ни
одного человека, кроме меня, не случилось тогда на бе-
регу.
Бедный сей старик лишился при сем случае лодки
своей и снастей, принадлежащих к его промыслу, но он
об них тогда не сожалел, освободясь от неминуемой себе
смерти, и, бросясь ко мне в ноги, приносил мне наичувст-
вительнейшую благодарность. Состояние его показалось
мне жалостно; я подал ему десять червонцев на исправу
его надобностей, которых он при потоплении лишился.
Сия малая щедрота привела его в неописанное восхище-
ние, он паки хотел повергнуться к моим ногам, но я его
до сего не допустил, советуя ему поскорее возвратиться
в свое жилище для успокоения, а чтоб более не возму-
408
щать его моим присутствием, то пошел от него сам
той же минуты.
Что небо воздает нам со вторицею и вяще за щедроты
наши к бедным, сие познал я тогда же опытом, ибо, по не
скольких днях после сего приключения, когда я, по
обыкновению моему, прогуливался по берегу Волхова,
то сей самый старик, увидя меня, просил отойти с ним от
людей в сторону, обещавая возвестить мне важную тай-
ность; я его желание удовольствовал.
— Скажи мне, государь, — спросил он, отведши ме-
ня,— не ты ли сей древлянский князь, за которого
вступясь, добродетельный обладатель славян послал в
Искорест посольство?
— Так, — ответствовал я ему, — это я.
— Милости твои, оказанные мне с толикою щедро-
тою,— сказал мне на то престарелый рыболов,— побуж-
дали меня всечасно воздать тебе за них какою ни
на есть услугою, и благодарю богов, что они услышали о
сем мою молитву. Жизнь твоя находится в опасности,
государь, — продолжал он, — хищник твоего княжества хо-
чет тебя лишить оной; видишь ли ты сих людей? —
присовокупил он, указывая мне на троих прохаживаю-
щихся.— Они древляне и присланы сюда твоим злодеем,
чтоб отнять у тебя жизнь тайным образом. Мне удалось
сию тайну у них самих подслушать, ибо они пристали в
моей хижине, опасаясь явиться в городе, дабы предприя-
тие их как не открылося. Во время ночи, когда не мог я
уснуть по причине моей хворости, перешептывалися они
о сем, и притом еще говорили, что пославший их пред-
приял развратить деньгами послов и вельмож здешнего
двора, чтоб как-нибудь устроить здесь твою погибель.
Так я, — продолжал старик,— памятуя к себе твои милости
и видя твое доброе сердце, советую тебе, государь,
как наивозможно скорее удалиться из сей страны и ожи-
дать себе помощи от единых небес. Не мни избыть здесь
пагубы от твоего злодея: хоть бы объявишь о смерто-
убийцах твоих добродетельному Богославу и казнию их
отвратишь на несколько от себя ударов, но враг твой
другие составит на тебя ковы и напоследок непременно
погубит тебя. Злые в желаниях своих упорствуют и
пронырствами своими достигают скорее успехов, нежели
добродетельные. Хотя здешний государь окружен почтен-
ными и добродетельными людьми, но в великой толпе
придворных и народа довольно сыщется бездельников, ко-
торые не ужаснутся пролить неповинную кровь за ко-
409
рысть. Не возгнушайся моего совета, государь, — примол-
вил он, — хотя я теперь не что иное, как бедный рыболов,
но был некогда знаменитый вельможа между болгарами,
от которых, будучи весьма долго игралищем судьбы и
изнурен превратностями лживого счастия, удалился я в
сию страну, отрекшись от суетных пышностей сего мира
и страшася предаться паки его треволнению, и теперь
веду хотя убогую жизнь, но зато спокойную и безопас-
ную от нападков льстивого счастия, которому нечего боль-
ше у меня ныне похитить, кроме моей жизни.
— Сие неожидаемое бедствие поразило меня, как
громом,— говорил Остан, — и возмутило наипаче тревож-
ные мои мысли, но добродетельный сей старик, увидя
мое смущение и страх, старался меня утешить, подавая
мне полезные советы и наставления. Он-то присоветовал
мне оставить тайно Славенск, представляя, что ежели я
открою твоему родителю причину моего отъезда, то не-
пременно буду им воспрепятствован и не возмогу без
грубости отказать его желанию, чтоб пребыть под его
защитою; а между тем враг мой сыщет средство устроить
неминуемую мне погибель. При сем случае уведомил он
меня, что, восходя на восток, между Азиею и Европою
есть страна, называемая Великою Булгариею, или Волга-
риею, лежащая при великой реке Волге, от коей и имя
свое получила. Сей страны народы,— говорил он, — едино-
племенны славянам; они, пришед от краев Варяжского
моря, расположили свои жилища при плодоносных реках
Каме, Волге и Яике, построив многие и крепкие города,
из которых главнейший называется Боогорд. Жители
сей земли славны сколько оружием своим, столько ж
купечеством и хитростными своими рукоделиями. Они
ведут беспрестанные войны с вышедшими из китайских
стран народами, и от сего упражнения приобыкли они
столько к воеванию, что почитаются между славянами
бойчивейшими ратоборцами.
К сим-то народам советовал он мне ехать и искать их
помощи противу моего злодея. Они охотно предпринима-
ют дальние походы, — говорил он мне,— когда только на-
деются получить от них себе славу и прибыток. На совет
его охотно я преклонился, и тем наипаче, что таковыми
путешествиями уповал научиться, рассматривая нравы,
законы, обыкновения и достопамятности разных племен.
За спасительное его объявление и благой совет хотел бы-
ло я паки возблагодарить ему деньгами, но он от подая-
ния моего отрекся и ответствовал мне, что он никогда
410
еще не продавал за мзду ни советов своих, ни остереже-
ний от смертоносной погибели и что и так уже одолжен
мною ни за что. Толикое его бескорыстие восхитило
мою душу так, что ежели бы не предстояла мне грозя
щая смертию опасность, то я тогда же бы согласился
водвориться с ним, дабы научиться его терпению и добро
детели.
Итак, следуя спасительному его совету, выехал я в сле-
дующую же ночь из Славенска, оставя письмо государю,
твоему родителю, прося его в оном простить меня в ско-
ропоспешном моем отъезде из его столицы, к чему меня
побудили, прилагал я, тайные и важные причины. Таким
образом извиняся, сколько мне возможно было лучше, вы-
ехал я из города и направил путь свой к Великой Болга-
рии. Я умалчиваю о небольших приключениях, случив-
шихся со мною в дороге. По нескольких трудностях,
прибыл я напоследок в Боогорд, столицу болгарских
князей. Город сей пространством своим и зданиями едва
уступает Славенску. По всем местам видимо в нем
достойное похвал искусство болгарских художников;
наипаче сияет оно в украшении храмов и княжеских
чертогов. Сей город стоит верстах в тридцати ниже
устья Камы, а от Волги отделен верст на седмь.
Приезд мой и в сей город был бесполезен, ибо я же-
ланной мною помощи не мог и в нем получить, понеже
болгарский князь, именем Тревелий, находился тогда на
войне противу неприятелей государства, из коей не упо-
вали возвратиться ему скоро. Обманут будучи повсюду
надеждою, рассудил я, вспомнив последние слова моего
воспитателя, что, никак, сами боги препятствуют мне
получить человеческою силою то, что долженствую я при-
обресть единою добродетелью и достоинством. Размыш-
ляя так, отложил я попечение о получении моего престо-
ла по тех пор, пока сами бессмертные не соблаговолят
мне возвратить оного, усмотря меня того достойным.
В ожидании того определил я, странствуя по свету,
наслаждаться рассматриванием вселенной и ее обитате-
лей. Расположась таким образом, старался я разогнать
смущение моих мыслей, колебавшее меня повсюду, и
вдался в рассматривание всего того, что очам моим ни
представлялось достойным любопытства и примечания.
Наипаче же всего старался я научиться и вспомощест-
вовать несчастным и бедным людям, поставляя себе то
главнейшим правилом и должностию честного человека.
Прияв сие начертание моим поступкам и обозрев
411
достопримечаемые места, горы и веси славенских болга-
ров, поехал я к хвалиссам, народу, происхождением
славенскому ж, живущему близ Хвалы некого моря,
около славного и богатого города Тмутаракани. Пробыв
у оных несколько времени, отправился я морем в Персию,
а оттуда в сию страну, в которой, по неожиданному
моему счастию, обрел тебя, государь, избавителем себе
от неизбежной мне погибели, которая следующим обра-
зом мне приключилась.
Я ехал в столицу здешнего государства, по восприято-
му мною намерению, чтоб осмотреть везде достойное
примечания. По обыкновению моему, сегодня, во время
самого жарчайшего сияния солнца, склонился я с дороги в
лес, дабы под тенью древ пробыть по тех пор, пока
умерится солнечный зной. Во время сего моего отдохно-
вения напала на меня шайка разбойников; они меня со-
всем ограбили и, не довольствуясь тем, привязали меня
к дереву, по своему обыкновению опасаясь, чтоб я, по
отбытии их, не собрал за ними погони. Один из сих зло-
деев, будучи недоверчивее и лютее прочих, хотел меня
умертвить испущением на меня стрелы, но в самое то вре-
мя, вскричав преужасно, пал мертв. Я и товарищи его
весьма сему удивились, и, обозревшись, увидели мы скор-
пию, которая его в самый тот миг ужалила, когда он на-
тягивал на меня свой лук. Сия пресмыкающаяся, от-
ползши потом от нас несколько шагов, вдруг встрепену-
лась и, превратясь в ворона, от нас улетела. Устрашась
сего чудного приключения и услышав едущих шум, раз-
бойники меня оставили и той же минуты от меня сокры-
лись. Но при всем том я бы остался тут жертвою либо
зверей, либо глада, когда б сей самый ворон, избавив-
ший меня под видом скорпии от смертоубийцы, не
привел тебя ко мне на избавление, великодушный князь,
ибо я приметил, что он непрестанным своим летанием
туда и сюда привлек вас всех в пагубное сие для меня
место. Вот вся моя история, — сказал он по сем Бого-
славову сыну, — о которой тебе угодно было от меня
уведать.
После сего Остан паки принялся благодарить Светло-
сана и объятиями своими доказывать ему усердие свое
и приязнь, напротиву чего и другой равномерным обра-
зом старался ему ответствовать. По сказании друг другу
равных учтивостей, просил древлянин славенского князя
рассказать ему подробно и о своих приключениях, кото-
рые были ему виною путешествия его в Индию, в чем
412
Светлосан немедленно его и удовольствовал. По оконча-
нии его истории рассуждали они все совокупно, куда им
надлежит прежде ехать, и по нескольких словопрениях
усоветовались они побывать у всех славных прорицалищ,
дабы от них уведать, где сыскать и как победить Кара-
чуна. По низложении ж сего страшного врага обещал
славенский князь Остану возвратить древлянский престол
вооруженною рукою, но неисповедимое в судьбах своих
небо инако случай сей расположило.
Во время сих их рассуждений и предприятий солнце
начало спущаться в океан, а небо покрываться мрачными
и пространными облаками, которые угрожали путеше-
ственникам престрашною бурею. Чего ради, желая от-
вратить от себя ее нападки, понудили они коней своих
поскорее бежать, дабы заблаговременно, сыскав ночлег,
укрыться от сей непогоды. Но, однако ж, намерения своего
совершить они не успели: буря предупредила оное и
ужасными ветрами и мраком, соединенными с престраш-
ным громом, с беспрестанным сверканием молний, с пре-
сильным дождем и градом, сокрыла от очей их дорогу. Йс-
пужанные их кони сим беспримерным волнением приро-
ды весьма рассвирепели и помчали всадников своих туда,
куда влекло их стремление и страх. Сколько славяне сил
своих ни прилагали, дабы удержать устрашенных сих
животных, но они, закуся удилы, разбежалися с седо-
ками своими в разные стороны. Наипаче Светлосанов
конь, будучи прочих сильнее и упрямее, умчал его тот-
час у прочих из вида и, заблуждая с ним в темноте, но-
сил его по долинам, горам и лесам, будучи непрестанно
подстрекаем ударами грома и блистаниями молний.
Напоследок, по прошествии уже целой ночи, когда бу-
ря стала утихать и солнечные лучи освещать и согре-
вать землю, конь его остановился в пространной долине,
будучи весьма утомлен. Светлосан, лишась подобно сил
своих, слез с коня и пустил его, стреножа, пастися по
полю, а сам бросился на траву, чтоб получить себе между
тем некое отдохновение. Однако ж весьма долго не мог
заснуть, будучи тревожим мыслию о своих сопутниках
и страшась потерять их в такое время, когда они были
ему весьма нужны. Напоследок восшедшее солнце, на-
чав испущать жарчайшие лучи и ослабив утомленные
его члены, склонило нечувствительно ко сну, который
был ему весьма нужен, по толиком его изнеможении.
На сем пустом месте, окруженном отвсюду лесами,
проспал бы он, может быть, до вечера, ежели бы не
413
прервало его покоя следующее сновидение: представи-
лось ему, будто бы он шел по пространному полю, укра-
шенному цветами и тернием, во храм славы, который сто-
ял на конце сего поля; и когда уже он оканчивал к не-
му свой путь, тогда вылетевшее вдруг из оного чудови-
ще, наподобие изображающейся смерти, застановило ему
в оный вход и бросилось на него с остервенением; но в
самое то время Вельдюзь, зять сего князя, отдернув его
в сторону, поразил сие чудовище своим мечом. От сего
тревожного видения Светлосан проснулся и увидел около
себя бегущего зайца, который, посмотрев на него не-
сколько, побежал от него прочь и в ту ж минуту, пре-
вратясь в соловья, улетел у него из глаз. Светлосан,
обратясь в другую сторону, по причине происходив-
шего оттуда рева, увидел коня своего терзаема двумя
львами, из которых один, усмотря славенского князя,
бросился на него стремительно, чтоб его растерзать по-
добно, но Светлосан, вооружась Левсиловым мечом, укро-
тил вскоре его стремление, пересекши его наполы. Дру-
гой лев, усмотря сражение своего товарища, кинулся ему
на помощь, но князь умертвил и оного по недолгом его
сопротивлении.
Избавясь таким образом от предстоявшей себе опас-
ности, размышлял он долго о сем приключении и не мог
надивиться, каким образом заяц, будучи толь робок и дик,
осмелился ему помочь, но, вспомнив о вороне, превратив-
шемся в сего рода зверка, начал он думать, не человек ли
уже какой в толь странных видах помогает людям, бу-
дучи сам гоним, может быть, лютостию какого-нибудь ча-
родея. Сие размышление привело ему на мысль бедного
Вельдюзя, Видостана и прочих бедствующих от злобного
Карачуна. При воспоминании их горесть объяла его серд-
це, он пал ниц на землю, принося молитвы отечествен-
ным своим богам, и наипаче Белбогу, своему покрови-
телю. Во время сей его молитвы услышал он следующий
к себе глас:
— Мужайся и дерзай!
Сей божественный глас вселил в него паки ослабшую
его бодрость, он паки простерся на землю и принес бла-
годарение ниспославшему сии слова.
По окончании своей молитвы пошел он в ту сторону,
в которую полетел соловей, превратившийся из зайца.
Целый день он шел, не евши ничего, кроме нескольких
попадшихся ему на пути древесных плодов. Ночь препро-
водил он в лесу, тревожим будучи непрестанно лютыми
414
зверями. И так, препроводя ее весьма худо, шел он на
другой и на третий день без всякой почти пищи. Нако-
нец, на четвертый уже день, будучи весьма утомлен и
обессилен, усмотрел он вдали замок и весьма был тому
рад, уповая в нем найти себе спокойное отдохновение
от претерпенных им трудов.
Подошед поближе к оному, увидел он на воротах се-
го замка того же самого светозарного духа, который его
избавил от Карачуна. При виде оного Светлосан
пал ниц пред ним на землю, а дух изрек к нему следую-
щее:
Здесь смерти одр,
Жилище при;
Будь, смертный, бодр
Или умри.
Проговоря сие, дух стал невидим, а Светлосан остал-
ся рассуждать о его проречении. Он был в недоумении
о словах его, которые грозили ему смертию в сем замке,
ежели не будет он бодр, из чего заключил он, что дол
жно тут скрываться важной тайности, которую весьма же-
лалось любопытству его уведать. Приходило ему на
мысль, что могут тут быть заключены родственники его
либо друзья; вспомнилось ему и проречение Чернобогово,
что он не инако достигнет до окончания бедств, как
по пути напастей и предводительством неустрашимости.
И так вообразя все сие и вооружась всею своею храбро-
стию, предприял он вступить в замок и познать его таинст-
ва, во что б то ему ни стало.
По входе его в оный, медные ворота замка затвори-
лись за ним сами с превеликим скрыпом и стуком, после
чего увидел он по всему двору премножество людей из
разных земель, в разнообразных положениях: иные из них
были удивлены, другие испужаны, третьи той и другой
страсти имели на лице своем знаки, а некоторые каза-
лись призывающими небо к себе на помощь.
Светлосан, подошед к первому из них, хотел от него
уведать причину странного сего зрелища, но нашел его
окамененна. Он обратился к другому, но и того увидел в
таком же состоянии; и напоследок усмотрел, что они все
были камни, сохранявшие человеческий вид. Сие его
удивило, однако ж не привело в робость. Но когда он
прошел несколько по двору, то все сии окамененные лю-
ди учинили за ним превеликий крик и гарк: иные из
них плакали, другие смеялись над ним, а третьи вопили:
415
«Постой! постой! остановись! ах! погиб, бедный!» Инде
кричали: «У! у! э! а!»— и ругали его всякими бранями,
осмехая и устрашая. Однако ж все сии вопли не могли
его совершенно устрашить, хотя и дали ему видеть, что
он находится в ужасном месте.
Он остановился на несколько и, принеся молитву бо-
гам, обнажил свой меч и продолжал свой путь в пред-
стоявшие палаты, вознамерясь на все отважиться, ежели
потребует нужда. К сему его побуждало наиболее сие,
что он надеялся сыскать в сем замке сестру свою или
зятя либо кого-нибудь из своих приятелей.
По приближении его к крыльцу услышал он исходя-
щее из покоев стенание и вой и вскоре за ними свист
и вопль преужасный; когда же вступил он на крыльцо,
то в двери, ведущие с оного в покои, повалил на него
густой и смрадный дым. Светлосан, призывая непрестанно
Белбога и Чернобога, простер свой меч и вступил в пер-
вую комнату; оная вся наполнена была премножеством
разнообразных уродов с прегнусными харями. Как скоро
они его увидели, то и завыли все престрашными и ска-
редными голосами, крича ему со всех сторон:
— Куда ты, несмышленый, идешь? Возвратись назад:
здесь преддверие ада. Ежели ты осмелишься пойти еще
далее, то ниспадешь в пылающую геенну. Беги скорее
отсюда!
Выговорив сие, бросились они на него со всех сторон
и начали теребить и уязвлять отвсюду; сначала пришел
было Светлосан в робость, но уязвления их возвратили
ему сердце и смелость: он начал поражать своим мечом
окружавших его уродов, которые, мало-помалу от него рас-
сыпаясь, вдруг все исчезли.
Сие возвратило ему прежнюю его бодрость; он увидел,
что меч его может всему сопротивляться, чего ради, при-
неся паки молитву богам, пошел далее.
По растворении второй комнаты увидел он, что все ее
стены и потолок увешаны были змиями и чудовищами,
а пол усыпан пеплом и полусгоревшими человеческими
костями. Как скоро чудовища его усмотрели, то и начали
на него все зиять пламенем, подняв преужасный скрежет,
рев и свист, наподобие клокота и журчания огнедыша-
щей горы. Славенский князь, имея в руках обнаженный
Левсилов меч и надеясь и сих разогнать подобно, вошел
безбоязненно и в сию комнату, но едва не лишился он
тут своей жизни. Пламя, которое испустили на него
змии и страшилища, охватило его со всех сторон, и он
416
отвсюду начал гореть; и ежели бы в сем опасном при-
ключении храбрость его хотя на минуту совсем его ос-
тавила, то погиб бы он тут от пламени их мгновенно.
Но по счастию его и помощию Белбога, сохранил он и в
сем ужасном случае колеблющуюся свою бодрость и,
будучи терзаем отвсюду огнями, не переставал поражать
мечом нападавших на него чудовищ и, несмотря на преве-
ликую их силу, наконец их разогнал. Тогда-то познал он
прямо, что ежели б не одарен был от Чернобога силою
и храбростию и не вооружен Левсиловым мечом, то погиб
бы тут, конечно.
Сии два побоища, присовокупясь к тридневному его
гладу, весьма ослабили его силы и уменьшили его бод-
рость: он уже начал было и сомневаться в преодолении
сих адских стражей и хотел возвратиться назад, но в са-
мое то время услышал глас, ободряющий его на довер-
шение предпринятого им дела. Сей небесный глас ожи-
вотворил унылое его сердце: бодрость его укрепилась,
и полученные им раны не стали ему чувствительны.
Он воздал благодарение подкрепляющему его божеству и
обещал безропотно ему повиноваться.
Вследствие чего, приняв паки твердое намерение до
конца исследовать сию тайну, отворил он безбоязненно
двери третьей комнаты. Стены ее и пол были железные и
раскалены наподобие горящего угля. Как только Светло-
сан, отворя ее и не рассмотря ее совершенно, занес ногу,
чтобы в нее вступить, то в самое то мгновение пол об-
рушился и на место оного выступило зияющее пламя, по-
добно исходящему из огнедышащей горы, и в тот же миг
вылетевший из глубины сей пропасти пламенный кроко-
дил, разинув широкие свои челюсти, устремился на Свет-
лосана и хотел его проглотить одним зевом. Но ободрен-
ный сей князь небесным гласом в самый тот миг вонзил
ему в пасть свой меч; страшилище застенало и исчезло,
а комната из самой страшной учинилась весьма велико-
лепно украшенною. При сем приятном виде Светлосан
наиболее еще ободрился и, отдохнув в ней несколько,
без всякой уже робости пошел в четвертую палату.
Сия была всех прочих несказанно пространнее и пре-
ужаснее: она заключала в себе несметное множество
стращилищ, на которых одно взирание навлекало смотря-
щему неизбежную смерть; но всех их ужаснее был пре-
грозный исполин, вооруженный претяжкою железною
дубиною с шипами. Как скоро сей изверг естества уви-
дел идущего в палату славенского князя, то, возопив
15 Старинные диковинки т 3 кн. 2 417
преужасно и приподняв ужасную свою палицу, хотел ею
сразить Светлосана, но юный князь, предускорив сей
удар, вонзил самому ему в сердце свой волшебный меч.
Страшилище упало и исчезло, и все с ним вместе окру-
жавшие его чудовища; ужасная палата в ту ж минуту
превратилась в великолепную залу, а на место прегнусно-
го исполина предстала прекрасная женщина в белом
одеянии.
Она, постояв несколько в молчании, как будто б со-
бирала рассеянный свой рассудок, бросилась потом пред
Светлосаном на колена и, проливая радостные слезы, во-
зопила к нему:
— Великодушный и неустрашимый витязь! Чем мне
воздать за великое твое благодеяние? Ты освободил меня
от такого очарования, над которым целый ад, я чаю, тру-
дился.
— Государыня моя, — ответствовал ей князь, подымая
ее, — не мне, а богам должна ты благодарить за сие из-
бавление, ибо ежели бы не их рука и меня в сем деле
предводила, то и я бы погиб здесь невозвратно. Но ска-
жи мне, государыня, — продолжал он, — кто тебя заключил
в ужасное сие жилище?
— Карачун, — ответствовала она.
— Карачун! — возопил удивленный князь. — Правед-
ные боги! Доколе попустите вы сему чудовищу тиран-
ствовать над бедными человеками? Сей же самый злодей,
сударыня,— продолжал он к ней,— и меня лишил сестры и
зятя, которых я ищу уже весьма давно.
— А как называется сей зять? — спросила его поспеш-
но женщина.
— Вельдюзь, полотский князь, — отвечал ей Светло-
сан.
— Ах, государь! — вскричала она. — Он-то и приклю-
чил мне сию напасть, от коей ты меня избавил; но я
на него не жалуюсь: он сам в этом не виноват и постра-
дал, может быть, жесточее еще и меня от нашего зло-
дея.
— Так ты супруга Левсилова?— перехватил речь ее
князь.
— Так, — отвечала Преврата,— но ты почему знаешь,
государь, несчастного моего мужа?
Тогда Светлосан рассказал ей вкратце историю Руса
и свои приключения, соединенные с оною.
— Ах, государь! — сказала тогда Преврата. — По сло-
вам твоим, хотя и не столь виноват Рус, как я мнила,
418
но только он всем нашим напастям причина; однако ж я
ему проступок его прощаю; может статься, был он толь-
ко орудием божеского на нас гнева.
В сем месте их разговора прервала их беседу толпа
оживленных людей, вошедших в комнату; они все пали
на землю пред Светлосаном, принося ему свою благодар-
ность за избавление их от очарования. Они были все раз-
ного состояния и разных земель люди, и по случаю пу-
тешествия своего зашли они в сей замок, надеяся сыс-
кать в нем гостиницу, но вместо оной обрели было себе
смерть. По объявлению их, как только кто из них входил
на двор замка и, будучи устрашен шумом, происходив-
шим от очарования, хотел бежать назад со двора, то в
самое то время становился окамененным. По сказкам их
весьма немногие из них доходили до второй комнаты, а
которые были столь дерзки, то погибали бедственно от
зиявших пламенем чудовищ.
— Мы всечасно претерпевали мучение, — говорили
они,—хотя были и окамененны, ибо мы сохраняли в се-
бе всю чувствительность, хотя и не могли оказывать на-
ших чувств. Лютые страшилища сего замка повсеночно
мучили нас жесточайшим образом, и мы всечасно молили
богов послать нам либо смерть, либо избавителя. Теперь
они молитву нашу исполнили, послав тебя к нам на
избавление, неустрашимый незнакомец. Сей милости
твоей, — продолжали они, — вовеки мы не забудем.
После сего бросились они опять к ногам Светло-
сановым, который, со своей стороны, обласкав их, сколько
возможно наилучше, просил госпожу замка, чтоб она за
участие их в ее злоключении угостила их и поправила,
сколько возможно ей, понесенные ими убытки. Преврата
с великою охотою на предложение его согласилась и
приказала своим служителям, которые подобно были оча-
рованы и предстали пред нее совокупно с прочими людь-
ми, приготовить для всех изобильный стол.
Между тем просила она своих гостей, чтоб они в ожи-
дании обеда успокоились, где кому угодно будет, а Свет-
лосану предложила удалиться с нею в особливую ком-
нату, обещая рассказать ему приключение своего очаро-
вания, а от него узнать об его повести. Славенский князь
охотно на желание ее согласился и последовал за нею
в ее кабинет, где и начала она сперва рассказывать ему
свои приключения от начала их, упоминая кратко объяв-
ленное уже об ней Русом и Вельдюзем. После чего про-
должала она следующим порядком.
419
— По свершении лютого своего мщения, — говорила
она Светлосану,— над несчастным твоим зятем Карачун,
сей гнусный изверг природы, сказал, обратясь ко мне:
— А ты, неблагодарная, претерпишь от меня сто крат
лютейшее сего наказание, но не за вспоможение твое
сему бедному полотчанину, а за презрение любви моей к
тебе. Недостойного твоего мужа наказал уже я так, как
должно за его гордость и дерзость противу меня, а тебя
оставлял в покое до сих пор для того только, что не имел
еще в руках у себя способа прикоснуться к проклятому
твоему ожерелью; а теперь, отмстя творцам оного, вы-
мучил из них способ прикасаться к нему безвредно.
Проговоря сие, схватил он меня с остервенением за
ожерелье и, приподняв, ударил об пол, сказав сии слова:
— Превратись в образ ужаснейший и сего, каковой
теперь я имею, и пребудь в нем до тех пор, пока не
умертвит тебя лютое оружие твоего мужа. Имей неисто-
вое желание убивать всех приходящих на избавление к
тебе; а чтоб мучение твое сравнялось моему, какое я от
тебя чувствовал, то да превратится веселое твое жилище в
образ адских пещер, коего жителям препоручаю я сие
дело. Вот как люто, — примолвил он, — отмщевает себя
раздраженная любовь.
О кончав свою речь, топнул он в пол ногою и, засвис-
тав преужасно, провалился сквозь со всеми своими при-
служниками. После чего из отверстия, учиненного им,
поднялся густой дым, смешанный с пламенем и неисчет-
ным множеством чудовищ, о каких я ниже слыхивала, ни-
же воображала. Сие смешение адских страшилищ, изму-
чив меня наилютейшим образом, помешало весь мой ра-
зум; тогда превращенной Карачуном в прегнусного ис-
полина дали мне в руки палицу, вселя в меня бешенство
убивать всех попадающихся мне. По сем адском дей-
ствии наполнили они весь мой дом преужаснейшими при-
видениями и страшилищами, заграждая таким образом ко
мне путь всем смертным. Но моя комната наполнена бы-
ла ими столько, сколько, я чаю, и в самой бездне их не
скоплялось. Они меня терзали всякий день наимучитель-
нейшим образом и жизнь мою соделали мне лютее са-
мой смерти.
Вот, неустрашимый князь, — продолжала Преврата,—
от каких напастей избавила меня твоя храбрость.
Одолжение твое почитаю я больше всякого благодеяния:
ты меня освободил от свирепостей целого ада, который,
я чаю, над первою мною совершил такие лютости.
420
Светлосан, по оказании своего удивления о толиких
чудесностях и по возблагодарении богам за ее избавле-
ние, рассказал ей потом, по ее просьбе, и свои приклю-
чения, по окончании коих присовокупил он свое сожа-
ление о сопутниках своих, прося Преврату послать не-
скольких людей по разным дорогам для сыскания их. Она
весьма охотно обещалась ему в том услужить и того ж
часа, позвав некоторых из своих служителей, приказала
им ехать по разным путям и искать славян.
— Я уже теперь, подобно прочим людям,— примолви-
ла Преврата князю,— принуждена естественно и по-
мощию человеков исправлять все мои дела и нужды, ибо
лютый Карачун, по очаровании моем, отнял у меня все
способы к произведению чего-нибудь чрезъестественного.
Но я о сем не сокрушаюсь,— присовокупила она, — зна-
ние мое в кабалистике употребляла я к единому только
моему удовольствию и к вспомоществованию несчастным,
что и ныне могу я делать, имея к тому довольно естест-
венных способов.
— Желания твои весьма похвальны, государыня, — ска-
зал на то ей князь.— А кто, имея и сильное могущество,
но употребляет его во зло человекам, тот не токмо оного,
но и жизни недостоин и непременно наконец постраж-
дет лютою казнию, готовимою ему небесами.
По окончании их разговора пришли им объявить, что
стол уже готов. Преврата, встав, просила Светлосана сле-
довать с нею в столовую комнату, чтобы с прочими из-
бавленными им окончить пированием претерпенные ими
бедствия. Князь ей последовал, и по приходе их в столо-
вую нашли они всех гостей готовых уже к праздно-
ванию своего воскресения. По первой просьбе сели они
все за стол, за которым всякий из них старался дока-
зать, что он весьма долгое время не ел и не пил. Стол про-
должался немалое время и окончился веселым пением
сопиршествующих. При окончании стола Преврата пред-
ложила своим гостям отужинать и ночевать у нее и ехать
уже на другой день куда кому потребно. Все они с охо-
тою на сие согласились, и ужин их был веселее еще и
обеда. На другой день Преврата, одарив их всех весь-
ма щедро, отпустила их от себя чрезвычайно доволь-
ными.
Славенский князь остался у нее в замке, ожидая своих
сопутников, которые чрез несколько дней с посланными
за ними и возвратились. Светлосан весьма был обрадован
их возвращением; он их всех представил Преврате, пре-
421
поручая их в ее дружбу, а наипаче прося ее простить
Руса в погрешении его пред нею и Левсилом. Тогда варяг
пал ей в ноги, присовокупляя и свои просьбы и извинения
к Светлосановым.
— Я уже сказала тебе, — молвила Преврата Светлоса-
ну,— что я ему все прощаю, потому что он не от зло-
действа к нам это учинил, но от ослепления и еще более
хитростию коварного обмана мрачного чародея.
По примирении ее таким образом с варягом начали
они потом все совокупно веселиться так, как наилучшие
приятели. Веселие их продолжалось несколько дней, по
окончании коих Светлосан предложил своим сопутникам,
что время уже им отправиться в предлежавший путь, что
они все и подтвердили. Напротив того, Преврата на-
мерением сим весьма была опечалена; она видела в них,
а наипаче в Светлосане, искренних себе друзей, но, впро-
чем, не могла она справедливо противиться законной при-
чине, побуждавшей их к тому. С великим сожалением на-
конец согласилась она на их отъезд, прося славенского
князя вспомнить об ней и ее муже, когда он будет в сос-
тоянии им помочь. Светлосан со своей стороны обещал ей
приложить все свои старания подать помощь Левсилу
ежели он в живых еще находится, прося притом не по-
ставить ему в худо, что он не возвратит ей волшебного
меча ее супруга, который в предприятии его весьма ему
нужен. Преврата, напротив того, выговаривала ему с лас-
кою, что он, возвратя ей жизнь, драгоценнейшую тыся-
чу крат всех мечей на свете, извиняется пред нею в такой
малости, которая ей ни к чему уже более не нужна. По
сем дружеском словопрении они расстались, обещав друг
другу вечную дружбу.
Выехав из ее замка, направили они путь свой к Индий-
скому морю, по которому вознамерилися они ехать в Аф-
рику и Египет и в прочие оттуда места, в коих находи-
лись славные боговещалища. Во время своего путешест-
вия рассуждали они о всех тех приключениях, которые
с ними случились, и не могли надивиться, как боги, бу-
дучи толь правосудны и показнившие добродетельного
Богослава за единое позволение поединка, а Вельдюзя
за показание бесчеловечной своей храбрости, опускают
без наказания гнусного Карачуна, мучащего всех попада-
ющихся ему в глаза. Долго бы они о сем и еще прого-
ворили, ежели бы Светлосанов конь, споткнувшись, не
сронил его с себя и не пресек тем их размышлений. Все
сопутники сего князя бросились ему помогать, и все
422
вместе увидели камень, о который запнулся его конь, и на
коем следующее начертано было наставление:
О слабый смертных ум, покрытый вечным мраком,
Взирающий на все пристрастным бренным зраком!
Тебе ль испытывать судьбы владык небес,
Коль умствований ты своих не постигаешь
И буйство в них твое явит всегда превес!
Смирися и оставь, чего не понимаешь!
Прочитав сие, славяне пали ниц на землю, прося про-
щения у небес в преступных своих размышлениях, после
чего облобызали они камень, почитая его священным и
мня, что небесная рука нарочно для них начертала сие
наставление, дабы научить их безропотно повиноваться
своему пределу.
Посем паки сев на коней, продолжали свой путь,
говоря уже о таких вещах, которые не касалися до про-
мысла судеб. Напоследок, по нескольких днях своей езды,
приехали они к небольшому городку, стоявшему подле
моря. По приближении их к оному увидели они мяту-
щуюся толпу людей на берегу морском, из коей неко-
торые приготовляли судно. Когда индияне увидели при-
ехавших к себе славян, то и начали их просить усильно
подать им помощь к погоне, которую сбирались они учи-
нить за морским разбойником, похитившим у главного
судьи сего городка дочь, которая вышла со своими по-
другами служительницами на берег прогуляться.
Славяне, а наипаче Светлосан, охотно склонились на
их просьбу и, сев в приготовленный стружок, погнались
за похитителем. Чрез несколько часов настигли они раз-
бойническое судно и учинили на него нападение. Раз-
бойники сделали храбрый отпор, а особливо их атаман,
который превышал всех их своею дерзостию: он бросался
с остервенением на славян, старавшихся поймать его жи-
вого, дабы учинить над ним лютейшую казнь в пример
прочим, подобным ему злодеям. Как скоро Остан на него
взглянул, то и узнал в нем того самого вора, который
похитил у него сандалии.
— А, злодей! — вскричал он к нему.— Наконец я тебя
нашел, чтоб воздать тебе достойную казнь за бездельни-
ческий твой с нами поступок!
Разбойник, обращенный сими словами на Остана, и
сам узнал его и, будучи угрызен совестию и страхом при
его зраке, пришел в пущее остервенение (обыкновенное
следствие движений беззаконных душ) и напустил на
древлянина, мня успокоить угрызение своей совести
423
умерщвлением свидетеля своего преступления. Но присо-
вокупившиеся к Остану прочие славяне учинили бешен-
ство его тщетным, и один только бедный Рус от него
пострадал, будучи поражен саблею и свержен в море от
сего удара.
Наконец сей варвар, видя изнеможение своих сото-
варищей и не надеясь успеха в своей обороне, бросил-
ся в каюту, где заключена была похищенная им девица,
и, схватя ее в беремя, поднялся с ней на воздух, будучи
вспомоществуем украденными у Остана сандалиями, и
весьма в короткое время убежал у всех из вида, ©став-
шие разбойники, видя побег своего начальника и лишась
надежды отбиться, сдались нападающим, прося помилова-
ния своей жизни. Но раздраженные индийцы злодейством
их атамана, унесшего девицу, перерубили без милосердия
их всех и покидали в воду.
Учинив таким образом кровавое отмщение злодеям
и причалив их стружок к своему, возвратилися они со
славянами в городок. Отец похищенной девицы, который,
по причине глубокой своей старости, не мог за разбой-
никами гнаться, ожидал их на берегу со всеми своими
родственниками, волнуяся между страхом и надеждою.
При виде привязанного разбойнического стружка все они
закричали радостным голосом, который, по привалении
судна к берегу, пременился в плач и рыдания, когда
объявлено было следствие погони. Светлосан старался,
сколько возможно было, утешить бедного старика, ко-
торый паче всех рвался о похищении своей дочери; но
таковые несчастия единое токмо время приводит в заб-
вение.
По сем печальном приключении недолго пробыл Свет-
лосан в сем месте, но, наняв порядочное судно для море-
плавания, пустился в море с последователями своими. Пла-
вание их даже до равноденственной черты довольно благо-
получно было, но при подъезде к оной тихая погода пе-
ременилась и ветры начали возмущать гладкие воды. Вско-
ре Похвист, божество бурливых ветров, явился на воздух,
гоня стадами мрачные и густые облака, которые, распро-
стираясь по горизонту, затмили сияние блестящего Свето-
вида и преобразили день в ночь. Ужасный гром и бес-
престанные молнии приумножали свирепость бури и
страх пловцов, а разъяренные волны, вздымая их к небе-
сам, низвергали до жилища Нии, подземного царя. Седая
пена, вияся клубами, окружала корабль со всех сторон и,
ввергаясь в него с валами, угрожала плывущим неиз-
424
бежным утоплением. К довершению же напасти неукро-
тимые сыновья ветра, сломив щеглы и оторвав кормило, по-
несли корабль по пространству моря, крутя и порывая его
по глубоким и высокомерным валам. Ужас и темнота
отняли присутствие разума, бодрость и силы у кормщика
и мореходцев: все кричали и повелевали, но никто не
исполнял повелеваемого. Один Светлосан и сопутники
его сохраняли бодрость, вспомоществуя повсюду и обод-
ряя мореплавателей. Но наконец последний и свирепей-
ший всех вал отнял последнюю у всех надежду, поверг-
нув корабль на подводный камень и раздробив его нароз-
но об оный.
В сию ужасную минуту несчастливейшие погрязли тот-
час в глубине морской, а прочие, ухватясь за разломан-
ные части корабля, предалися волнам, полагаясь на волю
провидения. В сем числе спасшихся находился и Светло-
сан: при расторжении корабля попался ему в руки боль-
шой оного обломок, за который он ухватясь, предался
свирепости моря. Разъяренные волны понесли его с вели-
ким стремлением по пространству вод и напоследок,
утомив его несказанно, привели в беспамятство и почти
окаменение. В сем жалостном состоянии выбросили его
воды на пустой и каменистый остров, в самую глухую
полночь. От причиненного удара сим извержением Свет-
лосан несколько опамятовался, но, избавясь от страшного
зрелища свирепствующего моря, не на приятнейшее по-
пал он место. Посредством блиставшей молнии увидел он
престрашные высотою и положением горы, покрытые дре-
мучими лесами, полуголую землю, усыпанную всю ка-
меньями, причем рев и вой свирепых зверей, совокупясь
с пресильным визжанием ветров, ломавших и исторгав-
ших с кореньями деревья, представил ему сию страну
ужаснее и самого моря.
Изнеможение сил и хлад, страх от плотоядных чудо-
вищ, ужас от беспрестанных сверканий и грома и лише-
ние отвсюду помощи поколебали всю его бодрость. Он
бросился на колена, чтоб принести молитву богам, на ко-
их ему тогда последняя оставалась надежда, но в самое
то время оторванный вихрем камень с висевшей над ним
стремнины поразил его столь сильно, что он упал без па-
мяти.
Погруженный сим жестоким ударом Светлосан в бес-
памятство и почти в смертное бесчувствие пролежал на
сем каменистом береге до совершенного восхождения
солнца, которое благотворными своими лучами мало-по-
425
малу возвратило ему напоследок чувства. Он растворил
смутные свои глаза и, осматривался во все стороны, на-
силу мог вспомнить, где он находится. Сие воспоминове-
ние, представляя ему тогдашнее печальное его состояние
и постепенно потом все бедственные приключения с ним
и его родственниками, погрузило его в глубокое размыш-
ление и напоследок начало было приводить в отчаяние.
Князь, приметив, что сей яд разливается весьма быстро
по его жилам, вооружился всеми оставшими силами своей
бодрости и, принеся молитву небесам, восстал и, предал
себя их воле, вознамерился все бедствия свои сносить ве-
ликодушно. В сем намерении будучи, предприял он ос-
мотреть весь остров, ласкаясь некоторою тайною надеж-
дою, что получит на нем счастливое окончание своему
странствованию.
Ободренный сими мыслями, прошел он великий округ
каменистого берега и пришел напоследок на плодоносное
место, коего приятный вид бодрость его приумножил.
Луг, покровенный многоразличными и благовонными цве-
тами, деревья, обремененные прелестными плодами, при-
нимали к себе его взоры; он сорвал несколько плодов,
которых приятный вкус и запах, услаждая его чувства,
подали ему новые силы. Светлосан, получа от сего на-
иболее надежды к лучшему впредь, возблагодарил богам
и, увеселяясь сим лестным упованием, начал прохаживать-
ся по сей благоуханной долине, наслаждался веселыми
ее предметами.
По нескольких минутах его прогуливания пришел он
на прелестнейшее и того место, и когда взоры его по
нем обращались, то представилось ему зрелище, весьма
несовместное с приятностями места. Это был человек,
лишь только растерзанный зверем; стенания его привлек-
ли к нему Светлосана и побудили его подать ему по-
мощь, ежели осталось какое к тому средство. Но сколь
велико было его удивление, когда он в сем человеке уви-
дел того разбойнического атамана, который, будучи ра-
бом, украл у Остана сандалии и с коим он сражался на
море за похищенную им девицу! Но при плачевной учас-
ти сего бедняка гнев его уступил место сожалению:
Светлосан начал ему помогать перевязыванием его ран.
— Великодушный незнакомец! — сказал ему разбой-
ник томным голосом. — Труды твои напрасны: смерть мою
ничто уже остановить не может; сами боги ею меня на-
казуют за мои злодейства. Но благодарю их, что при по-
следнем моем конце послали они ко мне тебя свидетелем
426
моего раскаяния. Сними с меня, — промолвил он,— дра-
гоценные сии сандалии, которые похитил я у древляни-
на, и возврати ему их, а меня оставь пожранию моей
смерти.
По сих словах, умноживших его изнеможение, начал
он ослабевать смертельно и вскоре лишился жизни.
Светлосан, удивляяся правосудию неба, воздал благо-
словение неиспытанным его судьбам и посем приступил
к исполнению завещания умершего. В снятые с него сан-
далии рассудил он сам обуться, для всякого нечаянного
случая, предприяв возвратить их Остану, ежели небо
соблаговолит еще его увидеть жива. Потом, сыскав яму,
положил в нее мертвое тело и заметал всем тем, что ему
способное к тому попалось. Воздав таким образом по-
следний долг человечеству, предприял он с помощию
сандалий обойти несколько островов в надежде обрести
на них своих сопутников, которые, чаял он, может быть,
подобно ему, были выброшены морем. В сем намерении
предприял он наперед обойти сей остров, на коем сам на-
ходился, что немедленно он и начал.
Прошед несколько расстояния, увидел он весьма вы-
сокую гору, которая показалась ему весьма способною
для рассмотрения всего острова, чего ради и пошел он на
нее, в таком будучи мнении, что не увидит ли чего с нее
достойного примечания или кого из своих сотоварищей.
Взошед на гору, долго он осматривался по всем сторо-
нам, но за множеством гор и лесов не мог хорошенько
рассмотреть пологой земли и берегов. Таким образом об-
манувшись в своей надежде, хотел уже было он сойти
с горы, как вдруг его взорам представилось следующее
позорище. Превеликое сборище львов и тигров в долу,
подле горы, гналось за молодым человеком и готово было
оного растерзать. Светлосан, пораженный жалким его сос-
тоянием, нимало не размышляя о собственной своей опас-
ности, бросился к нему на помощь, надеясь посредством
своих сандалий выхватить его из среды плотоядных сих
зверей. Но едва он к ним спустился по воздуху и, ухватя
юношу, хотел с ним подняться, как несколько львов, схва-
тя его за одежду, повергли на землю и, растворя жадные
свои пасти, хотели его растерзать.
Светлосан, обманувшись в успехе своего предприятия,
готовился уже на мучительную себе смерть, как в самый
тот миг избавленный им юноша поверг нечто в толпу
лютых зверей. Едва они почувствовали сие, как, бросясь
все к тому месту, начали между собою преужасную ссору,
427
грызя друг друга и удаляясь от того места, где был по-
вержен Светлосан. Между тем молодой человек, ухватя
его в беремя, понесся с ним, как вихрь, и в одну почти
минуту принес его в пещеру весьма ужасной горы, об-
росшей камнями и дремучим лесом.
Принеся его в пещеру и посадя на сделанную из
дерна лавку, сказал ему следующее:
— Ты учинил такое дело, какое редкий из смертных
предприять отважится и которое ласкает меня сыскать в
тебе того витязя, от коего храбрости зависит мое осво-
бождение.
Проговоря сие, прошептал он несколько слов и в ту
же минуту превратился в преужасный предмет, который
представлял безобразнейшего человека, какого ниже бы-
стрейшее воображение вымыслить может. Он был обреме-
нен претягостными оковами, на которых были положены
неизвестные знаки.
— Вот мой точный вид, — продолжал он говорить кня-
зю,— каковой мне дан, в наказание мое, от подземного
царя. Я хочу, — примолвил он,—рассказать тебе мою по-
весть, которая подаст тебе ясное обо мне понятие и о
коей никто еще из смертных не знает.
Сказав сие, сел он на земле против Светлосана и начал
ее следующим порядком.
ПОВЕСТЬ ЛИПОКСАЯ СКИФА
— Я один из трех сынов Таргитая, скифа, происшед-
шего от Перуна и дочери реки Днепра. Дед мой, по во-
зрасте моего родителя, отдал ему во владение всю ту
землю, коею ныне обладают славяне и чудь, из коих
последние произошли от нашего рода и присовокупили-
ся потом к славенским племенам. Родитель мой, получа
сей дар, начал себе собирать отвсюду подданных, которых
напоследок скопилося довольное множество, и соделалось
из того небольшое царство. Великое плодоносие нашей
земли немало способствовало к размножению в ней наро-
да. Царствование моего родителя продолжалося весьма
спокойно до глубокой его старости, и напоследок скон-
чался он нечаянно, не чувствуя никаковой скорби, при-
веден будучи к своему концу единственно истощением
природы, а не сластолюбивым житием, как то бывает в
нынешнем веке.
Сия его нечаянная смерть была нам причиною к расп-
428
ре о державе нашей страны. Нас было три брата, как я
уже сказал: средний именовался Арлоксай, младший Ко-
локсай, а я был старший и называюсь Липоксай. Дед наш
Перун, желая разрушить наш спор своим благоволением,
избрал достойным к державе младшего из нас брата. Из-
брание свое утвердил он следующим чудом. Когда мы
вышли из столичного нашего города Гелона на поле, чтоб
решить наш спор превосходством наших сил (ибо мы уго-
ворились, чтоб тому, кто далее из нас выстрелит из лука,
осталось населенное царство, а прочим пустая земля),
то в самое то время, когда хотели мы к сему лишь
приступить, упали с неба соха, ярмо, топор и чаша, все
из чистого золота. При сем приятном позорище все мы
оборотили на них свои глаза. Желание толь богатой ко-
рысти привлекло меня к ним первого, но едва я к од-
ной из сих вещей прикоснулся, как исшедшее от оной
пламя так меня ожгло, что я, закричав преужасно, с ве-
ликим стремлением отскочил от нее прочь. Арлоксай,
средний наш брат, равную мне имел участь. Меньший из
нас (могла ль сие помыслить наша гордость?) лишь только
подошел к сим драгоценным вещам, как в то же мгнове-
ние пламя их оставило, и он учинился счастливым их
обладателем, а с ними совокупно и нашего царства.
Сие огорчительное для нас и славное для Колоксая
приключение преклонило к нему народные сердца, а мы
принуждены были выйти из его державы. Арлоксай уда-
лился в северные страны и учинился родоначальником
чудских поколений, из коих следующие славны потом
учинились: весь на Бело-озере, меря в ростовской и переяс-
лавской земле, по Клещину озеру, также мордва, печора
и другие многие, о которых для краткости я умалчиваю.
По смерти его чудские народы, а наипаче белозерцы,
обоготворили Арлоксая за его добродетель и преизящное
его царствование. Соделали ему истукан из драгоцен-
ного дерева, возложили на него богатое ожерелье и дали
ему в руки серебряную чашу, в которую все приходив-
шие к нему для молитвы клали деньги. Подле велико-
лепного его храма соорудили кладбищи, в которых по-
гребалися все знатные и богатые люди с великими со-
кровищами. Память его и доныне между ими осталась
под именем Иомалы.
По крайней мере, судьбу его почитаю я блаженною,
что он, лишась своего отечества, учинился инде счастли-
вым родоначальником и обоженным государем. А я, не-
счастный, лишась отеческого престола и гордяся моим
429
старшинством, впал в отчаяние и удалился в покрытые
вечным льдом земли, прилежащие к Хвалынскому и Чер-
ному морю. Совокупя несколько диких народов с убежав-
шими со мною скифами, учинился я малым владетелем
и родоначальником происшедших потом угров и обрей.
Но не доволясь сим малым владением и сокрушаяся
всегда об отеческом престоле и о предпочтении моего
брата, старался я сыскать в чем-нибудь другом мое про-
славление, и напоследок вдался я в розыскание трав и
бегов небесных и наконец так пристрастился к сему, что,
оставя попечение о малом моем княжестве моим детям,
препроводил я всю мою жизнь в изобретении и сыскании
кабалистики, попросту называемой чернокнижием.
Неусыпными моими стараниями и прилежанием учи-
нился я напоследок великим кабалистиком: нашел таин-
ство с помощью трав, камней и минералов производить
всякие невозможные дела и повелевать духами. Посред-
ством богов небесных научился я угадывать прошедшее,
настоящее и будущее. Все сии знания описал я в преве-
ликой сочиненной мною книге, которая заключала в себе
науку и наставления, как производить всякие чрезъестест-
венные дела. Книгу сию и к ней словарь сочинил я на
ассирийском языке, которому научился я в молодости
моей от одного ассириянина, пришедшего поселиться в
Скифию к моему родителю, куда его завели несчастия,
изгнавшие оного из Ассирии. Сие я учинил для того,
чтоб не всякий мог ею пользоваться, ибо она заключала в
себе всю глубину чародейного знания.
Гордясь толь великими успехами моего рачения, сде-
лал я несколько волшебных вещей, которых действие уди-
вило моих поданных и вселило в них обо мне высокое
мнение. Вскоре слава моего искусства распространилася
по соседственным державам; превеликое число людей на-
чали ко мне стекаться отвсюду, иные желая удостове-
риться, другие научиться. Стечением сим государство мое
приобрело себе в короткое время размножение, богатство
и сияние, каких дотоле не имело. Ободренный сими вы-
годами, старался я утвердить мою славу новыми изобре-
тениями и чудесами моего знания. Сведения моего не
не скрывал я от иностранцев, но дозволял им все видеть
и всему от меня учиться за некоторые прибытки, ко-
торые были полезны новому моему государству. Одним
словом, я начал продавать все, и чертоги мои соделалися
училищем волхвования для всех приезжавших и хранили-
щем волшебных вещей, которые раздавал я всем жела-
430
ющим за великие цены и подарки, не мысля нимало о
том, что некоторые из сих вещей служили не токмо к
пользе человеческой, но и ко вреду, что потом вскоре
и воспоследовало.
Наконец раздраженный Перун сими злыми моими
изобретениями поразил меня громом и тем закончил даль-
ние мои в чародействе изыскания, но, однако ж, не пре-
сек тем волшебства, которое, посредством моих наставле-
ний и вещей, по всему свету распространилось, а наипаче
в подвластной мне земле, в Скифии и в чудских стра-
нах.
Оставшиеся по мне дети и подданные мои, оплакав
меня весьма довольно, учинили мне погребение по скиф-
скому обряду следующим порядком: сперва вскрыв мое
чрево и вычистя оное, наполнили нарезанным галгантом,
курительным порошком, семенами травы петрушки и ани-
сом и потом зашили, а тело мое все облепили воском.
После сего, положа меня в гроб, поставили оный на одр
и так вынесли на кладбище; поставя его на оном, вот-
кнули со всех сторон копья, на кои возложа шесты, по-
крыли их прутьями около гроба. Притом в честь мою
положили со мною вместе, задушив наперед, наложницу
мою, кравчего, повара, конюшего, служителя, судо-
строителя и коня, присовокупя к тому золотую чашу и
прочие любимые мною вещи, также волшебную мою кни-
гу и с нею словарь. По сем действии всякий, кто толь-
ко ни провожал мое тело, старался принести наиболее
земли, дабы оною засыпать мой гроб и положенных со
мною, и наконец насыпали надо мною толь великий бу-
гор, что оный походил более на холм. Сие обыкнове-
ние, чтоб насыпать бугры над могилами,— примолвил
Липоксай,— и вы от нас переняли.
Душа моя,— продолжал он,— по исшествии своем из
тела, предстала совокупно с прочими погребенными со
мною пред подземного царя, ожидая с трепетом от него
себе осуждения. Ния, воззрев на меня свирепым взгля-
дом, сказал мне грозно:
— Недостойный сын добродетельного Таргитая! Тако
ли следовал ты его примерам? Наместо добродетельного и
попечительного правления ты употребил жизнь свою на
изыскания таинств, сокрытых от человеков небесами; ты
хотел уподобиться богам запрещенными тебе средствами
и силою духов, тебе служивших; но на место блага
приключил ты вселенной неведомые ей несчастия.
Приговоря сие, повелел он фурии представить пред
431
меня зеркало, в котором я увидел великое множество
людей, мучимых разнообразно моими учениками. Иные
из них были превращаемы в разные гнусные животные,
другие томимы ядом или очарованиями, третьи лишаемы
любимых ими вещей; и одним словом, усмотрел я тут
всякие лютости, содеваемые от учеников моих над про-
чими смертными. При сем ужасном зрелище содрогся
я паки, познав всю мою несправедливость и безумие; я
пал пред Ниею, надеясь моим уничижением и мольбами
преклонить его к себе на милость.
— Напрасно ты стараешься, — закричал он мне гроз-
но,— склонить меня своими мольбами: преступление твое
столь велико, что не может его ничто загладить, кроме
моего наказания.
По сем ужасном изречении повелел он адским страши-
лищам меня окружить и наложить мне все те мучения,
каковым подвергла моя наука живущих во вселенной. О
небо! — возопил при сем Липоксай,— каких не испытал я
тогда лютостей! Беспрестанное мое превращение в раз-
нообразные и гнусные животные было меньшее из тех му-
чений, какими я томим был от фурий: яд, огонь, железо
повсеминутно меня терзали, и напоследок уже сам неми-
лосердый Ния тронулся моими мучениями, продолжавши-
мися несколько годов, и повелел меня пред себя пред-
ставить.
— Не. дела твои, — сказал он мне суровым образом,—
исходатайствовали тебе оставление мучений, а сожаление
мое; но злодейства твои таковы, что требуют дол-
жайшего очищения. По определению судьбины до тех
пор не получишь ты себе успокоения, пока, пребыв
несколько лет во власти у богопротивных чародеев то-
бою произведенных, не будешь ты наконец освобожден
от некоторого лютого волхва юным князем из рода Сла-
венова и покуда не уничтожатся с оным чародеем, по-
средством сего витязя, все волшебные вещи, тобою на
свет произведенные.
Едва он сие проговорил, как мрачное и густое об-
лако, подхватя меня, понесло с великим стремлением и
напоследок, поставя меня в пустой Аравийской степи, ос*
тавило меня моему отчаянию. Долгое время пробыл я на
пустом месте и наконец, по некотором моем плутании
по оному, пришед ненароком к чистому источнику, взгля-
нул я в оный и увидел в нем все мое безобразие, каким
меня наказал подземный царь. С превеликим ужасом от-
скочил я от источника, мня видеть в нем некое страши-
432
лище, пришедшее паки меня мучить, но, не видя ни-
кого, опять я подошел к воде и, увидя паки то же пу-
галище, делающее сообразные моим движения, уверился
я напоследок, что это было мое собственное лицо. О
небо! Какая грусть тогда меня объяла! Я бы охотно
лишил себя жизни в тогдашнем моем унынии, ежели б
естество духа, которое поднесь я сохраняю, могло чем
лишиться своего бытия, по примеру человеческого. Но,
однако ж, после я узнал, что могу, в отраду мою, при-
нимать на себя каждый день на один час такой вид, ка-
ковой сам я изберу.
После сего приключения недолго я пробыл, шатаяся:
страшный адский глас, происшедший ко мне вскоре после
того, определил меня к некоторому вавилонскому чаро-
дею, который, научась от последователей моих волхвова-
нию и узнав о месте моей книги, вырыл ее из бугра, под
которым она с телом моим была зарыта. Посредством
сей книги и других волшебных вещей принудил он ад
дать себе в услужение духов, в числе которых и я к нему
был послан. Сей гнусный чародей за сие требование обя-
зался предать себя по смерти на вечное мучение аду. Он
сие учинил с умысла, надеясь посредством духов достать
себе бессмертие, но всемогущие боги сие его намерение
уничтожили. Сей волшебник не знал ничего обо мне и
почитал меня просто духом; напоследок, желая от других
сотоварищей моих получить некоторые важные услуги,
известился от них, что один я могу его в том удоволь-
ствовать, а в доказательство рассказали они ему мое при-
ключение. Без сомнения, учинено было сие ими по пове-
лению Нии, дабы совершить надо мною мой рок. По
сему известию и возложил он на меня должность ис-
полнять все его приказания, но необычность и бесче-
ловечность оных заставили меня от того отрещися. За
сие непослушание, по власти, данной ему надо мною, на-
чал он меня мучить наилютейшим образом, дабы при-
нудить меня к повиновению, однако ж я всю его ярость
постоянно претерпел, уповая тем окончить вскоре мое
страдание. Но определение богов отложило весьма на да-
лечайшее время срок моего бедствия.
Таким образом стенал я под жестокостию его ударов
до самой смерти сего чародея. По отшествии души его
в Тартар, получил я паки мою свободу, но, однако ж
немногие годы ею пользовался и достался опять во власть
некоторому добродетельному вавилонянину вместе с мо-
ею книгою, которую нашел он в земле, копая себе ко-
433
лодезь, ибо прежний волхв зарыл ее в оную, опасаясь,
чтобы кто ее у него не похитил, но и храня ее в земле,
столь боялся ее потерять, что написал в ней на по-
хитителей заклятие. Новый и добродетельный мой пове-
литель не принуждал меня ни к какому беззаконному де-
лу, ниже хотел полученные в книге моей сведения обра-
тить во зло своим ближним, как то делывал лютый его пред-
шественник, но еще избавлял смертных и от прочих ча-
родеев и за то приобрел себе спокойную жизнь и мир-
ную кончину, пред которою зарыл он паки книгу мою
в землю, приложа к ней объявленное тебе Видостаном
завещание.
По кончине добродетельного сего человека пробыл я
несколько лет на свободе, но наконец книгу мою, с коею
совокуплена была моя вольность, вырыл некоторый бед-
ный человек и, не зная ее употребления, продал ее
индийскому купцу, а от сего досталася она Видостанову
отцу. О прочем же ты сам ведаешь, и мне остается
только рассказать теперь о том, что тебе неизвестно.
Видостан, получа ее в свои руки, — продолжал дух,—
и познав ее важность, весьма учинил неосторожно, что
открыл о том неверному своему любимцу, который,
употребив знание ее в свою пользу, соделался страш-
ным повелителем своему благодетелю, мне и всему све-
ту. Первое его старание было покорить своей власти
духов, между коими и я ему достался. После сего на-
учился он разным превращениям и очарованиям, дабы, ог-
раждая себя от всех сторон, учиниться страшным всем
людям. Вскоре после сего учинил он опыт знания своего
и лютости над отцом своего благодетеля, отравя его
наилютейшим ядом. Учинив сие, он сокрылся и, избрав
своим пребывалищем один из здешних островов, прину-
дил нас построить себе на оном замок. Из сего-то ужас-
ного замка выходя, причиняет он свету ужасные зло-
счастия, какие только выдумать может. О злодейских его
поступках с Видостаном и прочими известными тебе
людьми ты сам довольно ведаешь, а о прочих его злоде-
яниях скажу тебе коротко.
Сей гнусный чародей, получа во власть свою меня и
прочих духов, вознамерился овладеть нашею помощию це-
лым светом и учиниться бессмертным, но великие боги
суетному и высокомерному его желанию посмеялись, по-
казав ему в нас слабых исполнителей его гордости, ибо
сие его желание удовлетворить мы отказались, сколько он
ни принуждал нас к тому наказаниями. Карачун, лишася
434
в том своей надежды, вознамерился к тому достигнуть
сам собою: он начал выискивать всех волхвов и лишать
их волшебных их вещей, надеяся сими средствами учи-
ниться сильнее всех, в чем он действительно и успел. Ибо
сколько ни обреталося волшебников во вселенной, он
всех их победил разными пронырствами и овладел их ве-
щами и тем учинился столь силен и страшен, что сам
Ния не смел иногда сопротивляться его воле. Таковою
его властию раздражась боги и опасаясь его лютости,
лишили его силы умерщвлять всякого человека и опреде-
лили ему скорую казнь, что я узнал от прочих духов,
моих сотоварищей.
Долго бы рассказывать мне, — продолжал Липок-
сай,— о всех его злодействах, ежели б описывать их под-
робно, но я скажу тебе о том вообще. С тех пор как
овладел он моею книгою и духами, не приключилось в
свете никакого важного несчастья, коего бы не был он ви-
ною. Сей мерзкий ефиоп, лишася власти умерщвлять лю-
дей, терзает их, напротив того, всякими лютейшими муче-
ниями и лишает их своими очарованиями естественного
их вида. Причем употребляет он такую хитрость, что все
очарованные им по тех пор неизвестны бывают свету,
покамест продолжается их очарование, и одни боги могут
человекам открывать его козни. Он построил еще себе на
некотором здесь острове замок и определил его на свои
увеселения, но однако ж, кроме досад и огорчений, ни-
чего в нем более не находит, понеже похищенные им
отвсюду в сей замок красавицы, какие он ни употребляет
пронырства для прельщения их, все до единой презирают
его и гнушаются им, ибо правосудные боги, в наказание
ему и для предосторожности неповинных красот, лишили
его власти являться к ним в другом виде, кроме его соб-
ственного, а собственное его гнусное лицо неудобно
прельстить и самой наипозорнейшей женщины. Вот како-
во его изображение!
Теперь осталось мне сказать тебе окончание собствен-
ной моей повести. Я нашел, будучи еще вживе, лютое
средство умерщвлять людей разнообразно, хотя б и сами
боги смерти их сопротивлялись. Но сего варварского
таинства не включил я в мою книгу, ниже кому о том
поведал, опасаяся худых от того следствий. Сия-то воз-
держность и спасла меня в аде от конечного моего по-
губления, и сие есть причиною теперешнего моего заклю-
чения. Ибо сей лютый волхв, уведав от сотоварищей моих
о сей моей тайне, хотел от меня об ней узнать, но я ему
435
твердо в том отказал, что и навлекло мне от него самое
варварское мучение и темницею сей остров. Но я на-
деюсь, что милосердое небо за претерпенные мною стра-
дания вскоре избавит меня от власти сего тирана челове-
ческого рода. Ибо ты, государь, — продолжал он,—точно
мне кажешься тем витязем, от коего боги определили
мое избавление. Я уже весьма давнее время нахожусь на
сем острове, вседневно ожидая с тобою моей свободы.
Напоследок, увидев здесь тебя, предприял я испытать
твое добродушие и тем увериться, что ты будешь мой
избавитель от лютого Карачуна. Для сего-то точно и прев-
ратился я в молодого человека и силою моего знания
обратил на себя толпу лютых зверей; и когда доброе
твое сердце склонило тебя вдаться для меня в опасность,
тогда я бросил в толпу сих животных некоторый приуго-
товленный мною состав, который, возбудя в них бешенст-
во, обратил их на самих себя.
Едва только Липоксай окончил свою повесть, как пре-
сильное землетрясение взорвало в пещере пол и учинило
великое отверстие, из коего с превеликим пламенем и
сгущенным дымом выскочил к ним исполин, вооружен-
ный саблею.
— Умри, — вскричал он Светлосану, замахнувшись на
него оружием,— и прекрати надежду сего неверного духа
и свою собственную!
Но Липоксай в самый тот миг отхватил князя от
поражения и вынес его вон из пещеры.
— Дерзновенный! — вскричал исполин духу.—Ты ос-
меливаешься защищать лютейшего моего врага, но ведай,
что ты сим усугубил только свои и его мучения. Ничто
вас не избавит от мщения Карачунова!
Проговоря сие, кинулся он за Светлосаном, который,
лишась волшебного своего меча при потоплении, при-
нужден был спасаться бегством, не имея к защите своей
другого способа. Помощию летающих сандалий, прибе-
жал он вскоре на поверхность моря, но великан, который
был точно Карачун, не оставил за ним гнаться и по морю,
будучи поддерживаем духами.
Конечно бы от руки его погиб тогда славенский
князь, ежели б нечаянный случай, который, казалося, го-
товил ему единую погибель, не спас его жизни. От про-
должительного бежания дух у него начал уже заниматься
436
и лишать его всей надежды к спасению; отчаяние ов-
ладело его мыслями; он возвел глаза свои на небо для
испрошения себе помощи свыше, но в самое то время, за-
пнувшись, упал и мнил уже себя потопшим, как в самый
тот миг почувствовал у себя в руках нечто такое, ко-
торое падение его остановило. Он встал тотчас опять на
ноги и увидел под собою превеликого дельфина, держа-
щего во рте своем волшебный Левсилов меч. Обрадован-
ный князь сим приключением едва осмелился поверить
своим глазам; воздав благодарение бессмертным, ухватил
он свой меч и с превеликою храбростию обратился на
гонящегося за ним Карачуна, который весьма уже близко
от него находился. Сей гнусный волхв, сколь ни нагл
был и ни дерзостен, но, усмотря Левсилов меч в Свет-
лосановой руке, вострепетал и обратился в бегство. Но
не возмог бы он избежать достойной себе казни тогда
же, ежели б не спасся от того своим коварством, ибо,
превратяся в рыбу, повергнулся он в море и тем изба-
вился от неминуемой себе смерти.
Светлосан, лишась таким образом своей победы, при-
нужден был возвратиться на остров, дабы посоветовать
с Липоксаем, каким образом может он достигнуть до
окончания своего предприятия, в рассуждении ниспровер-
жения сего коварного врага.
— Желание твое весьма похвально и велико, — сказал
ему Липоксай,— оно избавляет мир и меня от наилютей-
шего тирана, и сколько мне ни будет стоить подать тебе
о сем мое мнение, ибо чародей сей не упустит нало-
жить мне за сие наижесточайших мучений, однако ж, не-
взирая на все то, хочу тебя в сем удовольствовать. Я уже
тебе объявил, — продолжал он,— что Карачун имеет у се-
бя два замка: один из них украшен всеми нежностями
и приятствами великолепия и пышности, а другой имеет
вид самого ада, по причине ужасных своих предметов. В
сем последнем замке обитает Карачун, и всякому из
смертных вход в него запрещен, под лишением за то жи-
вота. Кроме сего, окружен он отвсюду преужасными за-
граждениями, которых, кроме богов и духов, никто пре-
одолеть не может, не подвергая жизни своей неминуемой
смерти. В сем замке хранит Карачун все похищенные им
волшебные вещи, под стражею наиужаснейших чудовищ.
Никак нельзя покуситься взойти открыто силою в сей за-
мок или напасть на самого сего чародея и победить его
явно. Надобно изыскивать случай, чтоб исплошить его в
замке, в коем обитают у него красавицы, ибо он лишает-
437
ся тут почти всей своей силы, либо же при помощи богов
войти тайно и без него в обитаемый им замок и на-
пасть на него сонного. Кроме сего совета, — продолжал
дух,— никак помочь тебе я не могу, ибо Ния запретил
мне вспомоществовать тем, которые пожелают разрушить
мою неволю.
Сказав сие, он исчез, а Светлосан, оставшись один,
вознамерился искать Карачуновых замков.
Принеся наперед молитву богам, пошел он, вспомо-
ществуемый сандалиями, на поверхность моря и опреде-
лил на нем до тех пор странствовать, покамест не най-
дет Карачунова жилища. Но сие путешествие было бы
ему гробом, ежели бы не помогло ему доброе его счастие,
которое по справедливости бывает иногда лучше храб-
рости и досужства.
По отдалении его от острова, небо переменило яс-
ность свою на мрак, порывистые ветры возмутили тихие
воды и не оставили Светлосану иного пути, кроме опас-
ной середины между волновавшеюся бездною и блистав-
шим горизонтом. К довершению напасти темнота окру-
жила все пространство понта и не оставила ни малого
средства к разделению предметов. В сей крайности князь
принужден был бежать то по ярящимся волнам, то по
бунтующему воздуху.
Таким образом путешествовал он двои сутки, находясь
в беспрестанной опасности от моря и грома. Наконец
последовала ясность, но которая не принесла ему ни ма-
лого облегчения; глад и утомление, объявшие Светло-
сана, лишили его почти всех сил. Уже изнеможенные
его ноги едва ему служили, и он начал уже от великой
усталости спотыкаться и приходить в некоторый род об-
морока, который бы его навеки погрузил в море, как в
самое то время увидел он превеликий отломок разбитого
корабля. С великою радостию пошел он к нему, бла-
годаря небо за толь очевидную помощь. Дошед с немалым
трудом до сего отломка, сел он на него и, отдохнув до-
вольное время, почувствовал в себе изнуряющий голод
и жажду. Весьма долгое время боролся он с ними, но
напоследок побуждающая его к насыщению природа на-
чала изнемогать и лишать его чувств.
В сие время притупленные его взоры, едва уже об-
ращающиеся по поверхности вод, ласкаясь надеждою об-
рести на них нечто к утолению алча и жажды, увидели
вдали плывущее животное, которое несло нечто во рту.
Некая надежда обновилась в сердце Светлосанове; он
438
поднял голову, чтоб рассмотреть получше сие животное,
которое приплывало к нему час от часу ближе, и с ве-
ликою радостью увидел наконец, что это был морской
лев, который нес во рте своем превеликий куст с коко-
совыми орехами. Как скоро подплыл он к Светлосану,
то, оставя при ногах его свою ношу, нырнул в воду и по
нескольких минутах, вынырнув от него в немалом рассто-
янии, поднялся на воздух в виде превеликой птицы.
Но Светлосан в тогдашнем своем состоянии не весь-
ма старался то приметить и все свое попечение обратил
к кокосовой ветви. При ослаблении своих сил едва он вы-
волок ее из воды и напоследок, разрезав один орех сво-
им мечом, выпил из оного сок, который показался ему
тогда настоящим нектаром. Таким образом сия неожидан-
ная помощь возвратила ему жизнь, толь много крат быв-
шую подверженну смерти. Сие счастливое приключение
привело его в состояние путешествовать далее: снабдясь
сим приятным плодом и принеся молитву небесам, вдался
он паки своему путешествию, и, по счастию своему, чрез
несколько дней увидел он остров, окруженный отвсюду
дремучим лесом и каменистыми утесами.
С превеликим трудом пробрался он сквозь чащу оного,
в надежде сыскать несколько плодов, способных в пищу.
По прошествии им сей густоты увидел он превысокие
кремнистые горы, покрытые льдом и снегом и на которые
никоим образом человеку не можно было взойти. Однако
же Светлосан, вознамерясь осмотреть остров, превозмог
сию трудность, вспомоществуем будучи сандалиями. Но
какое было его удивление, когда он, по восшествии на
сии горы, увидел с них дол, изобилующий плодоносными
древами и благовонными цветами, а далее того велико-
лепный замок, наподобие превысокой горы, украшенной
разновидными цветами. При сем приятном виде славен-
ский князь пал на колени и, воздев руки к небу, про-
изнес сию молитву:
— Великий Перун и ты, многомощное божество бед-
ствующих людей! Внемлите молению смертного, обо-
жающего вас нелицемерно: если я не обманываюсь, то
сие великолепное здание есть творение гордого Карачу-
на; вспомоществуйте мне прейти безбедственно все остав-
шиеся трудности, споборствуйте моему подвигу и, ус-
трояя мою руку на отмщение мучимого человечества,
сопроводите ее в сердце нечестивого тирана вселенной.
Я обещаюсь принести вам тучную жертву и вспомоще-
ствовать всеми моими силами и во весь мой век страж-
дущему человечеству. 439
По совершении Светлосаном молитвы гром возгремел
в десной его стране, и блеснувшая молния казалася стре-
мящеюся на здание замка. Князь паки пал на землю,
благодаря богов за толь явственное предвозвещание их
благоволения. После чего, наполнясь несомненным наде-
янием на помощь бессмертных, пошел он прямо к зам-
ку. Чем ближе он к нему подходил, тем больше умно-
жалося великолепие оного. Чертоги его, подобящиеся вы-
сокой и утесистой горе, были сооружены из разноцвет-
ных блистающих камней; злато и сребро были последние
стен их украшения; преизящнейшие истуканы изобилова-
ли на них повсюду; крыльцы, переходы и теремки явля-
ли на себе вид неподражаемого художества. Одним сло-
вом, здание сие походило на некий священный храм, пре-
восходящий красотою и великолепием своим все те пре-
узорочные достопамятности, которые греками седмью чу-
десами именовались.
Но сколь замок сей был великолепен, столь при-
ступ к нему был труден: стены его, сооруженные из
крепчайшего мрамора, утыканы были наподобие щети-
ны острыми рожнами, а вороты его состояли из непро-
ницаемого булата. Кроме сей твердой заграды, окружала
замок глубокая и быстрая река, наполненная преужасны-
ми чудовищами, которые, всплывая на поверхность вод,
произносили страшный свист и рев^ являя огромные и
гнусные свои тела. Сверх того, находился на берегу же-
лезный истукан, вооруженный всеми орудиями, какие
только изобрела кровавая война для отнятия жизни у че-
ловеков. Сей грозный истукан, произнося престрашные
завывания и вопли, обегал быстрее вихря берег, окружа-
ющий замок, и грозил умертвить всякого, кто б ни от-
важился в оный вступить, ибо силе его ничто противить-
ся не могло.
Славенский князь, усмотря сего стража, обнажил свой
меч и, надеясь помощию его крепости одолеть сие стра-
шилище, пошел к нему безбоязненно. Железный страж,
увидя идущего на себя Светлосана, бросился к нему с
ужасною свирепостию и, подняв медную свою палицу,
хотел его сразить ею нарозно, как вдруг, посмотрев на
сего князя, возопил томным голосом и отскочил от него
весьма поспешно. Толь нечаянный случай привел Свет-
лосана в некоторый род недоумения робости: он не
ведал, что ему о сем приключении мыслить; между тем
подходил он к нему ближе, желая получше его рас-
смотреть и, ежели можно, уведать от него о всем, о чем
440
ему нужно было узнать. Но истукан, усмотря его к себе
приближение, побежал к мосту, ведущему чрез реку, ко-
торый состоял весь из железных пружин, сплоченных
совокупно, и встал на конце оного; и как только Свет-
лосан к нему подошел, то железный сей муж топнул в
мост ногою, проговоря несколько слов, отчего оный тот же
миг съежился. Сие удивительное приключение еще в
большее привело удивление славенского князя.
Между тем истукан то отдалялся от Светлосана, то
приближался к нему на железном своем мосте; во время
отдаления своего делал он разные телодвижения и знаки
и весьма печальные и смешные рожи, которыми старался
он нечто дать знать славенскому князю, а приближался
к берегу, хотел его поразить. Сие чудное действие при-
вело в вящее недоумение Светлосана: он не знал, что
начать, ибо знаками своими испрашивал у него истукан
некоей милости, а нападениями своими приводил его в
раздражение.
Но в самое то время, когда юный князь о сем раз-
мышлял, а железный муж подплыл к нему на мосте,
делая нападения, налетел на Светлосана от стороны зам-
ка и почти из-за самого истукана превеликий морской
орел, как будто бы желая на него напасть и с ним сра-
зиться. Возбужденный сею нечаянною опасностию князь
устремил на него свой меч, но вместо оного поразил им
железного стража, который в самый тот миг превратил-
ся в средолетнего человека, одеянного в армянское
платье, а орел между тем от них скрылся.
Превратившийся из истукана армянин пал в ноги Свет-
лосану и, объемля его колена:
— Государь, — сказал ему, — я не обманулся, с самого
первого на тебя взора почтя тебя витязем и любимцем
богов, ибо хотя способом сего прежде принадлежавшего
меча и избавил ты меня, но, не вспомоществуемый вы-
шеестественными силами, не мог бы ты дойти до сего
неприступного места.
— Как! — перехватил речь его князь.— Разве ты Лев-
сил?
— Так, государь,—отвечал он,—я муж несчастной
Превраты; лютый Карачун, вспомоществуемый предатель-
ством неверного моего друга, разлучил меня с нею и,
лишив всего, превратил меня в то ужасное состояние,
из коего храбрость твоя меня извлекла, ибо окончание
моего очарования состояло в поражении меня моим ме-
чом.
441
После чего рассказал он ему подробно все свое
похождение и распрю с Карачуном.
— Сей ужасный чародей, — присовокупил он, — ис-
плоша меня в моем замке и изблевав на меня тьму руга-
тельств, повелел оковать меня тяжкими цепями и, окружа
бесчисленною стаею мрачных духов, увлек меня из пре-
лестного моего жилища в сии места, исполненные плача
и стенания. И когда мы поравнялися над поверхностию
сей реки, тогда нежалостливый мой похититель, схватя
меня в преогромные свои руки (ибо он имел тогда образ ис-
полина), кинул на сей железный мост, произнеся сии
слова:
— Восприими свойство и крепость сего моста и из лю-
тейшего моего врага соделайся ужасным стражем сего
места по тех пор, пока не поразит тебя опасное твое
оружие!
Слова его раздались с ужасным громом и треском по
всему горизонту и низошли до врат свирепого ада. А я,
летя с превеликим стремлением, ударился об мост, кото-
рый от удара сего съежился, произнеся томный и пронзи-
тельный звон. Падение сие долженствовало бы естествен-
но лишить меня жизни, но злодей мой устроил так, что
я в самый миг моего удара превратился в железный
истукан и, потеряв прежнюю свободу моих мыслей, на-
полнился неистовым алканием убивать всех попадающих-
ся мне в глаза. Получа сие варварское стремление, ско-
чил я с моста на берег и помчался быстрее вихря вокруг
замка; пояадшиеся мне звери и птицы вскоре почувство-
вали неистовую мою ярость: я их всех перестрелял мо-
ими стрелами и в один день учинил пустым и неприступ-
ным сей берег. С тех самых пор до сего часа, обегая
повсеминутно сей берег, не видал я никого из живущих
до самого твоего прихода, который возвратил мне преж-
ний мой вид.
Окончав свою повесть, бросился было армянин паки к
Светлосану в ноги, но князь до того его не допустил и,
прияв в свои объятия, уверил его в своей дружбе, бла-
годаря притом за угощение себе от его супруги.
— Как, государь, — вскричал удивленный Левсил, — не-
ужели жена моя имела счастие угостить у себя толь вели-
кого витязя? А я ее почитал уже равно погибшею от
наглости нашего злодея.
— Она бы действительно и теперь еще от ударов его
442
страдала,— ответствовал князь, — ежели бы боги не осво-
бодили ее посредством моей руки от сего страшного
тирана.
Посем рассказал он ему вкратце свои и ее приклю-
чения.
— О небо! — возопил тогда армянин.— Кого же тебе
осталося поражать, ежели ты оставляешь без казни и
такового злодея! Государь, — продолжал он говорить Свет-
лосану,— я думаю, однако ж, что он недолго уже будет
пользоваться плодами своих злодейств. Повсеместные жа-
лобы ежечасно призывают богов к отмщению, и, ежели
я не обманываюсь, то и сам Карачун предузнает скорую
свою погибель: я его ныне зрю всегда уже смущенна
и робеюща. Редкие его посещения в сей замок доволь-
но доказывают его беспокойство. Он беспрестанно окру-
жает как сей, так и собственный свой замок ужаснейши-
ми страшилищами, мня ими заградить всякому в них вход,
но может ли он ими воспрепятствовать мщению на себя
бессмертных? Тебя, государь,— продолжал он,— познаю я
орудием и исполнителем праведного их гнева, и ежели
сие истинно, так, вооружася их покровительством, сту-
пай наказать тирана и избавить несчастных от сего люто-
го изверга природы!
Таким образом говоря, побуждал он вступить Светло-
сана на железный мост, но едва занес на него князь но-
гу, как мост, восшумя престрашным образом, съежился,
а наполняющие реку чудовища, вынырнув все из воды,
разинули свои пасти и, произнося престрашный вой,
свист и рев, угрожали Светлосану пожранием, ежели ос-
мелится он переправляться чрез реку. Но сей неустраши-
мый князь, возлагая надежду на богов и призывая их на
помощь, начал поражать своим мечом приближивших-
ся к нему страшилищ. При всяком ударе мужество его
получало награждение, ибо на каком месте ни поражал
он чудовищ, то в мгновение ока становилось оное твер-
дым, а вода со страшилищами исчезала. Ободренный сим
успехом, Светлосан подвигался все далее, поражая уродов
и очищая тем путь за собою Левсилу. Таким образом
вскоре дошел он до другого берега и лишь только на
оный вступил, то вся река, окружавшая замок, провали-
лась сквозь землю с превеликим шумом и треском. Свет-
лосан и Левсил, познавая в сем чуде ясно божескую к
себе помощь, пали на землю, принося благодарение не-
божителям.
По таковых успехах славенский князь не сомневался
443
уже более преодолеть заград, препинавших ему вход в
замок. Ополченный бодростию и надеянием, подошел он
к воротам замка, чтоб попытаться и оные себе отверсти,
но едва он к ним приступил, как стальные их вереи пре-
вратились в преужасных волотов, зияющих пламенем, а
двери — в престрашную огненную хлябь, преисполненную
разнообразных чудовищ. Все сии страшилища, увидев
идущего к себе князя, приготовилися к совокупному на
него нападению, но Светлосан, призвав на помощь бес-
смертных и возвысив свой меч, пошел на них без всякой
боязни.
По нескольких его ударах почувствовал он себя
угрызенна в лядвию; сие угрызение воспалило еще более
его храбрость; горя отмщением за сие ему оскорбление
и собрав все свои силы, поразил он своим мечом в самое
отверстие зиявшей на него хляби, желая одним ударом
сокрушить всех ее страшилищ. Напряжение его столь бы-
ло сильно, что он упал, но как он удивился, когда по
восстании своем увидел себя уже внутри замка! По-
следовавший ему Левсил вывел его тотчас из сего удив-
ления, объявив ему следующее (ибо он все сие действие
приметил, следуя за ним издалека): что когда Светлосан
поражал пламенных чудовищ, то оные поминутно от него
помалу исчезали; между тем одна преужасная саламандра,
исторгнувшись из самой глубины хляби, хотела его стрем-
лением своим опровергнуть, но в самый тот миг порази-
ла ее нисшедшая с небес огненная стрела; чудовище ис-
чезло, а князь, воспаленный гневом, поразил мечом во
хлябь, которая в ту ж минуту сокрылась, и Светлосан,
увлеченный своим напряженим, принужден был упасть во
внутренность замка.
Сия очевидная божеская помощь извлекла радостные
слезы из очей славенского князя; он принес благода-
рение бессмертным, в чем и Левсил ему последовал.
Наполнясь вящею надеждою, пошли они к палатам, сто-
явшим посередине замка. По нескольких шагах почувство-
вали они нечто остановившее их, и хотя осматривались
они по всем сторонам, однако ж не могли ничего та-
кого увидеть, что бы их остановило. Недоумевающемуся
о сем князю вскричал Левсил, что он мнит познавать
и в сем хитрость Карачунову.
- Это, конечно, — говорил он, — невидимая стена, ко-
торая препинает нам путь в чертоги, но я думаю, — при-
молвил он, — что и она не постоит от грозного твоего
оружия.
444
И в самом деле, лишь только Светлосан махнул своим
мечом, то невидимая препона потеряла свою силу и ос-
тавила им свободный ход. Но едва они от нее освободи-
лись, как наместо ее предстала другая: превеликая тол-
на молодых и прекрасных девушек, одетых наипрелестней-
шим образом, в самую ту минуту их окружила. Иные из
них пели, другие плясали, некоторые играли на разных
музыкальных орудиях, а прочие имели в руках самые
изящнейшие плоды в корзинках и бутылки с вином. Сии
приманчивые машинки, оступя Светлосана и Левсила, ста-
ли им предлагать свои услуги, и всякая из них напре-
рыв старалася прельстить юного князя и его сопутника.
Добродушный Светлосан, видя к себе таковые ласки от
столь прелестного рода смертных, уже хотел соответст-
вовать им равномерными учтивостями и согласиться на
их предложение, как благоразумный Левсил, охватя его
своими руками, вскричал ему:
— Берегись, государь, паче всего сих опасных сирен:
это еще козни лютого Карачуна!
При сих его словах Светлосан остановился, будучи
приведен в недоумение, а окружавшие их прелестницы
подняли превеликий смех и хохот над Левсилом, на-
зывая его трусом и невежею, и в самое то время лаская
наиболее князя и стараяся всеми силами склонить его на
свое предложение, чтоб он согласился вкусить предла-
гаемой ему забавы. Но Светлосан, подкрепляемый уве-
щаниями Левсила и тревожимый неотступными ласка-
ниями сих прелестниц, понял ясно Карачуново коварство.
Он начал отталкивать от себя сих обманщиц и поспе-
шать войти в покои, однако ж сим не мог от них из-
бавиться. Они, окружа его со всех сторон и ухватя за
руки и платье, старались увлечь его за собою. Между тем
армянин, окруженный другою их стаею, весьма уже дале-
ко был от него оттащен, но при всем том не переставал
он кричать Светлосану, чтоб он как можно старался от
них освободиться.
В сие самое время одна из прелестниц, ухватя у князя
меч, хотела вырвать, но Светлосан, приметя сие и пред-
видев от того всю опасность, пришел в подлинный страх
и, наполнясь негодованием, вырвал у нее из рук сие дра-
гоценное оружие. Стремление, с каковым он в сем случае
поступил, принудило его исторгнуть меч совсем из ножен.
И лишь только сияние оного блеснуло им в глаза, как в
то же мгновение все сии прелестные обманщицы разлете-
лись от него в виде преужасных гарпий.
445
Между тем Левсил, отвлеченный сими привидениями
весьма далеко, находился в опасности своей жизни, и еже-
ли бы князь хотя еще минуту не ускорил от него про-
гнать сих опасных сирен, то бы армянин погиб, конеч-
но. Избавясь таким образом от последней и опаснейшей
Карачуновой козни, воздали они благодарение небесам
и пошли в предстоявшие палаты, не встречая уже более
себе никакого препятствия.
Крыльцо сих великолепных чертогов, по которому
надлежало им восходить в покои, кроме других бесчис-
ленных и драгоценных редкостей, было украшено исту-
канами из восточного хрусталя, опала и сапфира, ко-
торые представляли следующие мирские божества: Лю-
бочестие, Любоимение, Властолюбие, Пышность, Гор-
дость, Любострастие, коварное Самолюбие, многовидную
Роскошь и другие бесчисленные их отрасли, а при самом
входе в сени стояли на возвышенных подножиях четыре
стальные изваяна, кои казались быть повелителями прочих.
Первый из них представлял высокомерное и злопагубное
Безверие, другой мрачное и толико ж вредное Суеверие,
третий изображал отца их, закоснелое и упрямое Неве-
жество, а четвертый — богомерзкое их исчадие, свире-
пую и нечувствительную Бесчеловечность.
Светлосан, взглянув мимоходом на сии истуканы, по-
шел далее, но едва только вступил он в сени, как за-
гремела в них преогромная музыка и наподобие вихря
раздалась и потекла по всем покоям великолепного сего
здания, и вскоре от слуха их умолкла. Славенский князь
и сопутник его весьма приключению сему удивились и,
к великому соболезнованию, вскоре узнали, что оно зна-
чило, ибо, по вшествии своем в первую комнату, увидели
они двух девиц, без чувств стоящих, хотя они и сохра-
няли всю свою живность. Это было новое коварство
бесчеловечного Карачуна, о чем они потом от самых сих
девиц узнали. Сей гнусный волхв устроил так, что как
скоро победятся внешние ограждения сего замка, то что-
бы злое его очарование, под образом музыки, пролилося
по всем покоям и отняло чувства у всех живущих в них
красавиц, дабы никто не возмог ими овладеть.
Светлосан и Левсил, проходя великолепные покои се-
го замка, повсюду находили в разных положениях ли-
шенных чувств красавиц. Сие печальное зрелище извлек-
ло из глаз их многие слезы, наполнив их сердца пре-
острым сожаленим, но славенскому князю собрегалося
тут плачевнейшее позорище. Опечаленное его сердце си-
446
ми жалостными предметами предавалось уже воздыханию
и жалобам, как вдруг слезящим его взорам предстала
несчастная Милослава, его сестра, лежащая на коленах
у красавицы, коей прелести помрачили все украшения
замка и обитавших в оном девиц. Лютая горесть, изоб-
ражавшаяся на ее лице, не могла помрачить ни малей-
ших приятностей ее красоты. Это была самая Лада, бо-
гиня любви. Какое ж чувствование долженствовали про-
извести сии два предмета в Светлосановом сердце? Вдруг
две жарчайшие чувственности воспламенили его душу: со-
жаление и любовь, родившиеся вместе с удивлением. Но
родство превозмогло тогда над его нежностию: он бро-
сился к бедной Милославе, стараясь подать ей помощь.
Он употребил все усилия, чтоб произвесть в ней некое
чувство, но все его старания были бесплодны. Милослава
и подруга ее так, как и все прочие девицы, сохраняя
ествественную живность тела, пребыли бездыханны.
Тогда-то ярость и сожаление, овладевшие сердцем
славенского князя, принудили его выступить несколько из
порядка благоразумия: произнеся тьму проклятий и руга-
тельств на злобного Карачуна, начал он разрушать непре-
одолимым своим мечом все украшения бедственных сих
чертогов, в ожидании подобной казни гнусному их зда-
телю. Ничто не спаслось от ярости его гнева: преизящ-
ные истуканы, драгоценные картины, великолепные све-
тильники, зеркалы и все пышности сих палат в ничто
обращены были праведным его мщением.
Но не одна бешеная ярость к сему его побудила: он
мнил, разрушая сии украшения, разрушить и очарование
любезных ему особ. Левсил стоял во все то время без-
молвен; но когда усмотрел он, что гнев его гораздо уже
поутишился, тогда, подступая к нему, сказал:
— Непобедимый витязь! Не сим надлежит тебе по-
беждать Карачуна: надобно самого его ниспровергнуть,
исторгнув из него сим железом вредоносную его жизнь.
Светлосан, возвращенный сими словами в прежние
свои чувствования, обратился паки к сестре своей и ее
собеседнице; он стоял долго, не спущая с них глаз; на
лице его являлися попеременно умиление и нежность.
— О небо! возопил он напоследок.— Возможно ли
подумать, чтоб наилучшее и наипрекраснейшее творение
твоих рук было так уничижаемо?
Воздыхания прервали его слова, и слезы, смешанные
с нежными взорами, каковые кидал он на красавицу, си-
девшую подле его сестры, показывали ясно его чувствова-
447
ние. Но он и сам не скрыл оного: обратясь к Левсилу,
сказал он, воздыхая страстно, что к претерпению всех
бедств, которым он вдавался, дабы сыскать и победить
Карачуна, побуждала его сперва одна добродетель, а те-
перь присовокупилась к оной и любовь, которая, гово-
рил он, еще более произведет в нем мужества, дабы от-
важиться на сражение с врагом, коего целая вселенная
трепещет. Левсил, обрадованный его словами, начал его
наиболее побуждать к сему предприятию и наконец бла-
горазумными своими советами и просьбами склонил его
более не медлить, хотя князь, тронутый сожалением и
любовию, не весьма спешил отстаивать толь любезные
ему предметы.
Препроводя в замке несколько времени в бесплод-
ных изысканиях средств, дабы разрушить очарование
красавиц, и не сыскав никого, определил наконец Свет-
лосан пуститься паки в путь. При исшествии своем из
замка сожалел он весьма, что не мог быть сопровождаем
Левсилом, ибо хождение по морю одному ему было воз-
можно, по причине летающих его сандалий, а Превра-
тин муж не имел никакого к тому средства, потому он
лишен был Карачуном всех своих волшебных вещей, ко-
ими мог нечто произвесть. Чего ради положили они, чтоб
Левсил остался в сем замке по тех пор, пока не возвра-
тится в оный князь, а ежели судьба определит ему в сем
путешествии смерть, то б он спасался из ужасного сего
места так, как ему поможет счастие, или б великодушно
умер, когда богам так удобно будет.
В сих и подобных сему разговорах прошли они даже
до морского берега; при сем рубеже своего пути Левсил,
сколь бы ни мужествен, но восстенал и залился слеза-
ми. В сию ужасную минуту представились ему вкупе все
случаи, которые могут лишить его навсегда обхождения
со светом и нежных ласк любезной его супруги. Сла-
венский князь употребил все к утешению и наконец, уве-
ря его в непременной богов защите и принеся оным свою
молитву, простился со своим другом и вступил на жид-
кую и непостоянную стихию.
Сколько взор Левсилов мог простираться по понту и
пока мог видеть идущего по нему Светлосана, потуда не
спущал с него глаз, и когда он сокрылся уже совсем от
его очей, тогда стенящий армянин, воссылая на небо мо-
ления в его пользу, возвратился паки в замок.
Между тем славенский князь, побуждаемый надеждою
найти и победить Карачуна, летел более, нежели шел. Он
448
вдался в приятную задумчивость, которую произвела в
нем прелестная незнакомка: нежность ее и красота, впе-
чатлившиеся в его сердце, наполнили все его воображе-
ние и перепроводили его душу из страсти в страсть; то,
воспаляясь наисильнейшею любовию, клялся он вовек ее
любить и обожать, то, воспоминая ее очарование, при-
ходил он в ужасную ярость и, призывая на помощь богов
и смертных, бежал, обнажа своей меч, мня постигать Ка-
рачуна и поражать его.
В сем волновании страстей пробыл он по самую тем-
ноту ночи, но и она бы не разрушила его задумчивости,
когда б не извлек его из оной сильный треск, подъявший-
ся на воздухе. Светлосан остановился и, озираяся повсю-
ду, увидел на воздухе престрашное облако, которое сос-
тавлено было из всех стихий: вода ярилась в нем от пре-
ужасного огня, коим вся сия громада была наполнена;
земля и спершийся в ней воздух, угнетаемый разными
металлами и минералами, будучи разжигаемы пла-
менем, производили между собою пресильную борьбу,
гром и треск, подобный прегрозному трясению земли.
Одним словом, это был вид истинного хаоса, о коем по-
вествуют нам стихотворцы. Сия ярящаяся туча, летя пря-
мо на славенского князя, готова была его сжечь и пре-
творить в небытие; уже она на него ниспадала, и один миг
оставался его жизни, как неустрашимый сей князь, лишен-
ный всякой помощи и долженствовавший умереть от еди-
ного ужаса, выхватил свой меч и, ополчася всею силою,
поразил им в сие облако, которое в тот же миг лопнуло
и исчезло, а вместо него явился на воздух гнусный Кара-
чун, в виде престрашного исполина.
— Ты не избежишь от моей казни, злодей! — вскричал
он Светлосану.— Искусство мое преодолеет наконец твое
бесстрашие!
Сказав сие, скрылся он из виду в образе ужасной
кометы. Славенский князь, ввергнутый сим видением в
превеликое удивление, стоял несколько минут, чудясь
сему приключению. Напоследок, усматривая в сем случае
ясно божескую себе помощь, воздал он благодарение не-
божителям и, предая себя их защите, отправился паки
в свой путь, держа в руке обнаженный свой меч, думая
сим предостеречь себя впредь от внезапных Карачуновых
нападений.
И в самом деле, меч сей имел такую силу, что от бли-
стания его исчезало всякое привидение; и уже Светлосан
не имел на себя явного нападения. При усмотрении на
16 Старинные диковинки т. 3 кн. 2 449
пути своем острова взошел он на него и провел на нем
спокойно всю ту ночь, не смея, однако ж, сомкнуть сво-
их очей. На другой день, будучи томим жаждою и гладом,
сыскал он в лесу несколько кокосовых орехов, которые
алчь его утолили. Он их взял несколько с собою и от-
правился паки в путь, прося богов препроводить его по-
скорее к Карачунову замку. Таким образом странствовал
он с месяц, дни препровождая в беспрестанном шествии,
а ночи на островах в тревожном сне, ибо опасность от
Карачуна прерывала его сон почти поминутно.
Все сии трудности, беспрестанное шествие, голод и
жажда, зной и хлад и беспокойный сон не токмо не
ослабили бодрости славенского князя, но паче еще при-
умножили оную надеждою сыскать и победить Кара-
чуна.
В один вечер, когда он подходил к некоторому боль-
шому острову, чтоб, по обыкновению своему, на оном пе-
реночевать и запастись плодами на дорогу, вдруг вода, по
которой он шел, начала под ним кипеть, так что жара,
происходившего от нее, не мог он стерпеть и принужден
был подняться на воздух, откуда он увидел, что лежащий
пред ним остров находился весь в дыме и в пламени. По-
дошед к оному поближе, усмотрел он, что остров сей
колеблем был преужасным замлетрясением, которое ум-
ножалося повееминутно; вдруг превеличайшие его горы с
громом и треском провалилися сквозь землю и оставили
на место свое глубочайшие пропасти, исполненные дыма
и огня; в других местах долины, обремененные претол-
стыми древами, взрывало на воздух с превеличайшим сту-
ком, треском и лопаньем, и поднявшиеся оттого песок
и пыль, затмевая свет, летели по всем сторонам с облом-
ками дерев и каменьев. Вой и рев животных, присово-
купившиеся к сим ужасам, представляли тогда сей час
последним часом и истинным преставлением света.
Светлосан при виде сего нестроения природы остано-
вился, мня себя долженствующим уклониться от сего ос-
трова и искать другого, ибо песок, щебень и каменья,
затмевавшие свет, летели даже до него и начали при-
чинять ему беспокойствие и вред, а далее следовать и
совсем невозможно казалось, потому что на всяком месте
острова делалися то пропасти, то взрывы, а вода вкруг
оного кипела, как в котле. Итак, славенский князь пово-
ротил от него вправо, увидя в сей стороне другой остров.
Но лишь только зачал от него идти прочь, то и почувство-
вал в себе некую тягость, которая пригнетала его к морю,
450
и как только спустился он на поверхность воды, то и
начал в оной вязнуть и тонуть.
Сие неожидаемое приключение привело его в превели-
чайшее недоумение: он не мог понять сему причины и
не знал, что делать. В сем его недоумении вынырнув-
ший пред ним престрашный аллигатор так его испужал,
что он кинулся от него назад и, к великому своему удив-
лению, нашел, что вода за ним так же была для него
тверда, как и прежде. Сей случай паки заставил его раз-
мышлять: он стал испытывать воду то назади, то напереди
и напоследок увидел, что вода, ведшая к острову, была
для него тверда, а назади так жидка, что не мог на ней
держаться. Сей случай подал ему мысль думать, что не
боги ли сие чудо делают для понуждения его идти впе-
ред, изобразуя, может быть, сим, что он найдет впереди
Карачуна, а ежели обратится назад, то станет от него от-
даляться.
Сия мысль так вкоренилась в него, что он предприял
ей следовать; итак, поблагодаря сперва богов за сие вну-
шение и призвав их в помощь, обратился назад. Однако
ж пошел он не прямо к острову, колебавшемуся от зем-
летрясения, а влево от оного, но лишь только, поравняв-
шися с ним, хотел от него отдалиться, то опять стал
вязнуть.
Сей случай паки привел его в недоумение; он начал
испытывать воду по всем сторонам и нашел напоследок,
что она повсюду была для него вязка, кроме той полосы,
которая вела к колеблющемуся острову. Сие паки ввергло
его в размышление, которого не мог он разобрать, но, в
сем сомнении будучи, увидел он нисходящую молнию с
небес, которая стремилась прямо на остров, и лишь толь-
ко на оный низошла, то трясение его и уменьшилось
вполы. Сей случай заставил его мыслить, что на острове
сем скрывается для него какая-нибудь тайность, к отры-
тию коей сами боги его привлекают. Утвердяся в сей
мысли, пошел он к острову и по твердости пути удо-
стоверился в том наиболее.
Но по приближении его к сему острову наипаче
оный воспламенился, и горящая пыль, обломки, каменья и
целые глыбы полетели на Светлосана больше прежнего.
Будучи в сей крайности, старался он всячески от них
уклоняться, но, не возмогая успеть в том совершенно,
по причине множества летевших на него камней, вздумал
он отвращать их от себя волшебным своим мечом и
лишь только учинил оным первое по них движение, то к
451
несказанной своей радости увидел, что сия сыплющаяся
на него туча очевидно стала умаляться. Ободренный
сим успехом, начал он поскорее идти к острову и мечом
своим отвращать и поражать сыплющийся на него щебень,
каменья и глыбы, которые по мере его поражений час от
часу умалялись. Таким образом дошед до самого берега
по воздуху, увидел он, к своему огорчению, что никак не
можно было вступить на остров, по причине умножив-
шегося безмерного его трясения.
Он остановился опять при сем рубеже и не знал, что
зачать: назад не пускала его жидкость воды и воздуха,
а на берег вступить он опасался, дабы не провалиться;
но, вообразя, что к сему его побуждают сами боги, при-
нял он отважное намерение последовать их воле, и в сем
первом движении своей бодрости вскочил он на берег, ко-
торый, восколебавшись оттого сильнее, уронил его на
землю. Тогда князь подумал, что он совсем погиб, но,
к превеликой своей радости, увидел, что берег стал тря-
стися тише, будучи поражен при его прикосновении вол-
шебным его мечом. Восстав от земли, принес он теплые
моления богам, благодаря их за покровительство и прося
продолжать к нему свое защищение. Между тем колеб-
лющийся остров не преставал возметать на него пла-
менеющие камни и глыбы, которые Светлосан принужден
был повсеминутно отвращать своим мечом, подвигался,
однако ж, беспрестанно вперед. Во время сего трудного
его шествия усмотрел славенский князь, что превеликий
раскаленный камень, поднявшийся из одной пропасти, ле-
тел на него прямо и угрожал ему неминуемою смертию.
Чего ради Светлосан, принеся паки бессмертным свою
молитву, остановился и, прицелясь на него своим мечом,
поразил его столь сильно, что по ударе своем спотыкнул-
ся и упал. Камень рассыпался с превеликим треском вдре-
безги, а Богославов сын, восстав на ноги, был поражен
неожидаемым предметом.
Остров, колебавшийся престрашно до сей минуты, сде-
лался по восстании его неподвижен и наместо пламени,
дыма и пропастей был покрыт превысокими горами, оде-
янными снегом и льдом, посередине которых явился за*
мок, сооруженный весь из стали, блестящейся наподобие
лучезарного камня. Вид его столь был ужасен, что он
походил более на обиталище Нии, прямой ад, в котором
сохраняются казни для беззаконных человеков.
— О небо! — вскричал, увидя его, князь. — Вот, конеч-
но, жилище ужасного Карачуна, к которому благоволило
452
ты меня само препроводить, несмотря на все его ухищ-
рения! И когда ты явилося в сем толико для меня щедро,
то пробави ко мне и в сей ужасный час свою благость
и помоги мне низложить сего престрашного врага челове-
ческого рода!
При окончании его молитвы гром возгремел пресиль-
ным образом, и тьма молний ниспала на блистающий за-
мок, который в ту ж минуту лишился всего своего сия-
ния.
Увидя сие чудо, славенский князь познал из того яс-
но, что само небо поборает по нем и уменьшает ему тру-
ды и опасности. Он пролил от радости слезы и, бросясь
на колени, воздал небожителям усерднейшие благодаре-
ния и мольбы.
О кончав же свои моления, пошел он прямо к замку,
в твердом будучи намерении или погибнуть, или победить
Карачуна. Но чем ближе подходил он к сему зданию, тем
более изъявлялися все его ужасности; все оного стены и
кровли покрыты были такими престрашными чудовищами,
что одно смотрение на них могло умертвить простого
человека. Но Светлосан, имея с подобными им страши-
лищами многие сражения, из которых завсегда выходил
победителем, уповал и сих с помощию богов преодолеть.
Чего ради, не сомневался нимало, поднялся он на воздух,
ибо инако чрез стены не можно было перейти, а ворот
нигде у оных не было.
Но лишь только поднялся он вровень со стенами и
хотел чрез них перелететь в замок, то вдруг все покры-
вавшие оный страшилища с преужасным ревом, скреже-
том и пламенным зиянием устремилися к нему в таком
множестве, что затмили весь около него свет. Какою бод-
ростию и мужеством ни был вооружен Светлосан и как
проворно ни защищался своим мечом, но наконец мно-
жество их начало его преодолевать. Вскоре потом дра-
гоценный его меч вышибся у него из рук, и, к доверше-
нию его несчастия, одно из наилютейших сих страшилищ
сорвало у него с ноги сандалию, коей лишася князь не
мог более держаться на воздухе и полетел стремглав на
землю, которую увидел он разверзшуюся наподобие ужас-
ной хляби и из коей выходило пламя, готовое пре-
творить его мгновенно в прах.
При виде сей близкой смерти славенский князь ли-
шился всей своей бодрости и столько лишь сохранил в се-
бе мужества, чтобы предать безбоязненно душу свою бо-
гам. Напротив чего Карачун, имевший тогда вид гнусней-
453
шего и ужаснейшего страшилища, возрадовался и восплес-
кал своей победе и, в пущее посрамление Светлосану,
приняв на себя точный свой вид и приказав скрыться
всем следовавшим за ним чудовищам, погнался один с саб-
лею за Богославовым сыном, чтоб иметь лютое удоволь-
ствие умертвить его самому во время его падения и мерт-
вого уже низринуть в приготовленную сему князю про-
пасть.
Он догнал его вскоре, крича ему и ругаяся:
— Постой, любимец бессмертных! Постой и вос-
приими от меня достойное награждение за свою дер-
зость!
Но разгневанные боги лютостию сего злодея обратили
самому ему во зло его надменность. Ибо, где ни взяв-
шись, превеликий крылатый змий, держащий во рте своем
предлинный каменный нож, подхватил летящего Светло-
сана к себе на спину и тем самого его привел в состо-
яние напасть на Карачуна. Князь, видя к себе толь явную
божескую помощь, выхватил нож из змеиной пасти и,
не упуская нимало времени, напал на своего злодея, не
ожидавшего отнюдь сего нападения, и, вонзив ему оный
нож в грудь, поверг его мертва.
По сем его храбром деянии вострепетала вся земля;
гром, тьма молнии, вихрь и сгущенный мрак возмутили
всю природу и не оставили нигде ни малого света и спо-
койства. Устрашенный внезапностию сей бури Светлосан
не знал, что о том помыслить и что начать, как вдруг, по
недолгом продолжении сего нестроения, увидел себя на
пространной и испещренной благоуханными цветами до-
лине и подле себя зятя своего Вельдюзя. Он обомлел
от радости при виде толь любезного человека; несказан-
ное восхищение объяло его душу; он бросился к нему в
объятья и от радости насилу мог промолвить слово. Вель-
дюзь равномерно объят был чувствием в рассуждении его
и не мог порядочно изъяснить ему своих мыслей в пер-
вом движении своего восторга. Наконец, облобызав друг
друга и изъявя все ласки дружбы и родства, сели они
потом на траву, чтоб удовольствовать себя взаимо рас-
сказанием своих приключений. Сперва Светлосан уведо-
мил о своих похождениях, а потом начал рассказывать
Вельдюзь свои приключения следующим порядком,
объявя вкратце о том, о чем уже ведал его шурин.
454
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВЕЛЬДЮЗЕВЫ
— Когда лютый Карачун,— говорил он,— обманув бед-
ного Видостана под образом китайца, похитил его из зам-
ка, тогда я и все его придворные, искав его повсюду тщет-
но так, как и мнимого богдыханова сына, не знали, что
о том и заключить, как вдруг увидели на полу в зале,
в которую тогда все мы собралися, начертанное золо-
тыми буквами имя Карачуново. При виде сего все мы воз-
гласили сие проклятое имя и не сомневались уже более,
чтоб не им был похищен великодушный наш Видостан.
К горести, объявшей тогда наши сердца, присовокупил-
ся страх и опасность, чтоб и нам самим не попасть под
власть сего ужасного чародея. Чего ради положили мы все
совокупно, чтоб не выходить вон из замка, пока не уз-
наем чего о Видостане, ибо мы уверены были, что в зам-
ке нам Карачун ничего не сделает, по причине заворожен-
ного Видостанова кабинета. Но, однако ж, безопасность
моя в сем случае была мне бесполезна, как ты теперь сам
услышишь.
Спустя две недели по похищении Видостанова случил-
ся я сидеть в комнатах и вздумал прогуляться в саду, что
я и учинил той же минуты, не объявив о том никому из
придворных. Это случилось под вечер. Благорастворен-
ность воздуха и прельщающие предметы Видостанова са-
да произвели во мне приятную задумчивость, в которой
будучи ходил я очень долго и наконец был из нее ис-
торгнут приятным пением колибрии. Я оглянулся туда,
откуда слышал ее голос, и увидел, что она сидела от
меня недалеко на земле. Вид ее столь мне прелестен
показался, что я вознамерился ее поймать, чего ради и по-
шел за нею, чтоб, исплоша, ее схватить. Но чем ближе
я к ней подходил, тем больше она от меня отдалялась,
перепрыгивая вперед помаленьку. Напоследок дошел я с
нею до стены сада, разделяющей его с полем; птичка
вскочила на стену и запела, а я между тем, подкрав-
шись потихоньку, схватил ее за хвост. Но лишь только сие
учинил, как с превеликою силою был ею поднят на воз-
дух и вытащен вон из сада, и малая колибрия превра-
тилась в тот же миг в превеликого строуса. Тогда-то, в
чрезвычайном моем удивлении и ужасе, познал я, что по-
пался в руки к страшному моему врагу.
И в самом деле это был Карачун. Он принял тотчас
любимый свой вид престрашного и прегнусного волота и,
455
схватя меня в преогромные свои руки, поднялся со мною
на воздух. Он отомчал меня в минуту весьма далеко от
замка и, поравнявшись со мною над каменною горою,
сказал мне свирепым голосом:
— Слабый и дерзновенный враг! Неужели ты думал,
что Карачун оставит тебя спокойна по претерпении от
тебя обиды? Нет, такого подлого чувствования я чужд,
и великой моей душе едино мщение пристойно и угодно.
Избавитель твой уже наказан,— прибавил он, — а теперь
познай и ты в свой ряд действие моего гнева! — Вы-
говора сие, бросил он меня с воздуха на каменную гору,
произнося сии слова: — Когда уже по власти неми-
лосердых богов не можно мне моих врагов умерщвлять,
так по крайней мере превратить в такое гнусное живот-
ное, чтоб жизнь твоя в оном была тебе горчее смерти,
и пребудь в странном виде до самой моей кончины!
Ад голос его услышал, и боги, за несправедливое мое
убиение неповинных князей, на зложелание его соизво-
лили. Я упал на объявленную мною гору и, разбившися
почти вдребезги, превратился в скорпию.
— Представь себе, любезный мой Светлосан, — про-
должал говорить полотский князь,— какая горесть дол-
женствовала тогда объять мое сердце. Я охотно соглашал-
ся в то время умереть, чтоб избавиться токмо от толь
гнусного вида, но, не имея силы того исполнить, при-
нужден был повиноваться злому моему року. Чувствуя же,
что сами небожители на сие попущают, предприял я по-
виноваться их воле и по предписанию их помогать не-
счастным, если взмогу найти к тому случай. И в самом
деле, недолго я опять искал, ибо по нескольких днях
пресмыкания моего по лесам набрел я некогда на шайку
разбойников, кои, ограбя известного тебе древлянского
князя, привязали его к дереву, и один, наилютейший
из них, хотел его застрелить, то я в самое то время ужа-
лил его смертельно в ногу и тем одного наказал за бес-
человечие, а другого избавил от смерти. Сие мое деяние
не оставили милосердые боги без награждения: я получил
тогда же вид ворона и в сем образе потщился совершен-
но освободить от смерти Остана, привлекши тебя к нему.
Боги не оставили меня и за сие без воздаяния: я превра-
тился в зайца и в сем новом виде имел счастие спасти
тебя от львов, растерзавших твоего коня.
Как мне желалось тогда соделаться паки человеком,
чтоб облобызать тебя и разделить с тобою все твои труды,
дражайший мой свойственник! Но судьба моя тому еще
456
Противилась и, превратя меня в соловья, увлекла меня на
помощь той девице, которую похитил сказанный тобою
разбойник. Вот как это происходило: по превращении
моем в сию птичку почувствовал я в себе некое стрем-
ление лететь на Индийское море; направил я туда мой по-
лет и по некоем времени прилетел на один из островов.
Сев на дерево и начав осматривать сию прекрасную
страну, услышал я вдруг визг, происходивший недалеко
от того места, где я находился. Я, обратив туда глаза,
увидел, что мужчина свирепого вида держал в своих ру-
ках прекрасного лица девицу и хотел силою похитить то,
что свойственно снискивать одними только услугами и
ласками или полновесными червонцами, смотря по свойст-
ву красавицы. Девушка кричала из всей силы и рвалась
у него из рук, однако ж силы ее соответствовали ее не-
винности, и разбойник, конечно бы, ее преодолел, ежели б
не послали боги меня к ней на помощь. Ибо, будучи
тронут слезами и несчастием сей неповинной красавицы,
пожелал я от всего сердца ей помочь и вдруг увидел
себя превращенна, несомненно по воле всемогущих богов^
в свирепого тигра.
Лишь только принял я сей вид, то и кинулся на раз-
бойника и, не дав ему времени оправиться, растерзал его
почти до смерти. Девушка между тем убежала на морской
берег, находившийся недалеко от того места, устрашась
меня и боясь и себе подобной же участи, каковую имел
разбойник; но свойство и образ тигра даны мне были
для наказания токмо злодейства, а не для озлобления не-
винности. Я побежал за нею, чтоб сохранить ее от опас-
ностей, могших ей приключиться, а она, увидя меня бе-
гущего за собою, испужалася того пуще и бросилась
в отчаянии своем в море; я кинулся туда за нею и увидел
себя опять превращенна в дельфина. Получа сей вид,
подплыл я тотчас к сей девице и, подхватя ее к себе
на спину, понес ее по морю, будучи влеком неведойою
мне силою, и чрез несколько часов принес ее к берегу
ее отчизны.
Как только она вышла на оный, то и была тотчас окру-
жена знакомцами и сродниками своими, ибо город их
стоял подле самого берега. А я, не имея нужды больше
тут медлить, погрузился в море и, плавая несколько вре-
мени в глубине оного, нашел твой меч; я тотчас его узнал
и, думая, что ты каким-нибудь случаем находишься на сем
море, или, лучше сказать, влеком будучи силою вышних,
поднялся я на поверхность вод и в самое то время паки
457
имел счастие спасти тебя от гнавшегося за тобою Кара-
чуна. Едва ты выхватил у меня свой меч, как погрузил-
ся я паки в глубину и, почувствовав в себе некоторую
перемену, увидел, что я уже не дельфин, но морской
лев. Не странна мне была сия перемена, ибо к чудным
сим превращениям имел уже я привычку. Я возблагодарил
богам, что они способствовали мне избавить столько лю-
дей от напастей, и просил их и впредь меня употреблять
к таковым же помощам. Молитва моя была не тщетна,
любезный мой шурин,— говорил Вельдюзь Светлосану,—
я тебе опять помог, промыслив тебе куст кокосовых оре-
хов. После чего, превратяся в морского орла и будучи
побуждаем вышнею силою, способствовал я тебе разру-
шить очарование Левсила; потом, по таковому же по-
буждению, вынырнув пред сим островом в виде аллига-
тора, принудил тебя следовать к сему острову и напосле-
док, превратяся в крылатого змия и нашед на здешнем
острове каменный нож, полетел к тебе на помощь и имел
последнее и наивеличайшее всех удовольствие помочь
тебе против общего нашего врага и злодея.
Сказав сие, паки бросился он лобызать Светлосана,
который, услышав, сколько раз помогал он ему и спасал
его от смерти, еще более был тем тронут; он не возмог
порядочно ему за то возблагодарить, будучи восхищен
таковыми его благодеяниями к себе, но только проливал
радостные слезы, лобызая его и превознося, что было для
Вельдюзя сладостнее всякого витийства. Оба вкушали они
тогда величайшую радость, видя и лобызая друг друга,
как были вдруг приведены в сугубейший восторг, увидя
идущего к себе Видостана. Все трое возгласили они име-
на один другого и бросилися ко взаимному облобыза-
нию. Чистейшая радость объяла их души; они все сово-
купно вещали друг к другу, изъясняя восхищения свои
и восторги. Сие смешение гласов было для них тогда
наиприятнейшим согласием и превосходнейшим всякой
музыки, исчадия скуки и роскоши.
Но не успели еще они насытиться взаимным сим ли-
цезрением, как Вельдюзь и Видостан вскричали вдруг,
будто б чего испужавшись; Светлосан обратил туда очи,
откуда, казалось, происходит их страх, и увидел иду-
щего к себе Липоксая в том безобразном виде, в каковом
узрел он его в пещере. Князь обрадовался ему чрезвы-
чайно и пошел к нему навстречу, между тем как полот-
чанин и индиец стояли в удивлении. Дипоксай бросился
в ноги к славенскому князю, благодаря его за освобож-
458
дение свое от уз и мучения. Светлосан, чтоб не оста-
вить Видостана и Вельдюзя долее в безвестии, рассказал
им вкратце его историю и тем лишил их всякого страха,
ибо они подумали было сперва, что это был Карачун,
оживленный силою своих чародейств. Но Липоксай их
уверил, что он погиб точно, ибо с поражением его от
Светлосана соединена была конечная его пагуба и вечное
злострадание.
По сем приятном уверении пали они все на землю,
принося благодарственную молитву бессмертным за из-
бавление свое и всего света от страшного Карачуна.
После чего начали они вопрошать друг друга, что с кем
случилось во время их разлуки, и когда Светлосан и Вель-
дюзь рассказали свои приключения, тогда Видостан
объявил им о своих следующее.
— Моя история не очень долга, — говорил он. — Когда
в последний раз обманул меня в саду злоковарный
ефиоп и злые его прислужники, бросив в железную ко-
лесницу, помчали меня по воздуху с необычайною ско-
ростию, то вдруг очутился я на сем страшном острове,
посреди бесчисленного множества прегнусных чудовищ.
Минуту спустя явился и Карачун; он имел испужанный
и свирепый зрак.
— Злодей! — сказал он мне,— Ежели бы сила моя была
равна моему мщению, то сего же бы мгновения ты и
опасные твои друзья были от меня преданы наимучи-
тельнейшей казни; но когда сего удовольствия неправед-
ная судьба меня лишает, то по крайней мере восприими
вид единого из сих чудовищ и пребудь в оном до моего
издыхания!
По сих ужасных словах ударил он меня своею дуби-
ною и превратил в самое мерзкое страшилище. Вы можете
себе представить, государи мои,— говорил индиянин слу-
шателям своим,— сладостно ли мне было влачиться в толь
гнусном виде по сему ужасному острову, воспоминая пер-
вое великолепное мое состояние! Повсеминутно воссылал
я молитвы к богам, чтоб они или отняли жизнь мою,
или бы возвратили мне прежний мой вид и состояние;
однако ж долго принужден я был сего ждать и, может
быть, никогда бы сего не дождался, ежели б победа твоя,
любезный Светлосан, лишив жизни общего нашего врага,
не возвратила мне прежнего вида и свободы. А каким
459
образом получил я их паки и какие обстоятельства пред-
шествовали, сие также достойно вашего любопытства, и
для того расскажу вам о том обстоятельно.
За день до пришествия твоего сюда, — продолжал
он говорить, обратясь к Светлосану,— предстал пред меня
Карачун в свирепом и отчаянном виде, препровожда-
емый шестью единоглазыми исполинами, которые держали
в руках своих тяжелые железные цепи. Не говоря мне
ни слова, приказал он последователям своим оковать
меня ими и тащить на высочайшую гору, стоявшую
прямо противу его замка. И когда мы на оную прибыли,
тогда сей волхв приказал меня к оной приковать.
— Ты участник моего злодея,— сказал он мне по-
том,— который приближается сюда для нападения на ме-
ня. Судьба определила одному из нас завтра умереть,
и ежели буду я побежден, то ты восприимешь паки
свой вид и я погибну невозвратно со всем моим зна-
нием. Но ежели буду я столь счастлив, что хитрости
мои превозмогут силу моего врага, то непременно умрет
он от моей руки, со всеми своими единомышленниками,
в числе коих находишься и ты, ибо так определила
владычествующая над богами судьба. В теперешней моей
крайности,— присовокупил он, — принужден я и тебя опа-
саться, слабый враг, дабы не подал ты какой помощи
моему супостату, и для того пребудешь ты в сих оковах
по тех пор, пока твоя или собственная моя смерть не
избавит тебя от оных.
Сказав сие, он исчез, и купно с ним страшные его
прислужники, а я остался в превеликой горести и бояз-
ни, не столько о своих днях, сколько о жизни того ви-
тязя, который шел, по словам Карачуновым, наказать его
за тиранство.
Весь остаток того дня и наибольшую часть следующе-
го провел я в беспрестанном страхе о будущей моей
судьбе и в принесении неусыпных молитв бессмертным.
Напоследок, на другой день, когда солнце начало скло-
няться к своему захождению, усмотрел я страшную пере-
мену на острове: замок Карачунов от глаз моих сокрыл-
ся, а наместо оного увидел я обширное облако пламени
и дыма, стремящееся на высоту и будто б изрыгаемое
землею. После чего весь остров пришел в превеликое
движение: горы его исчезали, а долы воздымалися, — одним
словом, глазам моим представилось преужасное землетря-
сение, хотя в самом деле было сие не что иное, как
обман Карачунов, дабы тебя устрашить и не допустить
460
до своего жилища, о чем я после совершенно и узнал:
когда боги, вспомоществуя тебе, дражайший мой Светло-
сан, ниспустили тьму молний на сей остров, то в самый
тот миг нестроение его исчезло, и он паки восприял
прежний свой вид.
В тот самый час и тебя я увидел на острове,—
продолжал он говорить Светлосану,— приносящего мо-
литву бессмертным и готовящегося напасть на замок.
Между тем Карачун собирал всех своих лютых прислуж-
ников, которые имели прегнусные и престрашные виды.
О, как тогда,—примолвил индиянин,—трепетало мое
сердце, волнуяся между страхом и надеждою! Чем ближе
подходил ты к замку, тем больше увеличивалась моя
боязнь и тем сильнее вооружался на тебя ефиоп. На-
последок, когда ты поднялся на воздух, дабы вступить
в замок, тогда Карачун, имевший вид прелютейшего чудо-
вища, бросился на тебя со всеми своими прислужниками
и окружил тебя со всех сторон. Я бросился на землю,
проливая слезы и умоляя богов ниспослать тебе свою
помощь, не спущая, однако, глаз с тебя и твоих врагов.
Рассуждая по лютой их ярости, силе и множеству, не
мог я ласкаться твоею победою; да и, конечно бы, ты
погиб, ежели б сами боги тебе тогда не помогли ни-
спосланием бессчисленных молний, кои, поражая чудо-
вищей, приводили их в бессилие.
Наконец, к превеликой моей горести и ужасу, увидел
я, что нисшедшая громовая стрела вышибла у тебя из рук
меч, который в падении своем превратился в длинный
нож, и вскоре после того тебя, упадшего и полетевшего
стремглав на низ. Я обмер от страха, увидя сие, и поду-
мал, что сами боги согласились на твою погибель, но вско-
ре усмотрел мою ошибку, увидя преславную тебе их
помощь. Ибо коль скоро усмотрел Карачун, что ты ни-
спадаешь в приготовленную им тебе пропасть, то, возгор-
дясь заранее своею победою, восприял истинный свой вид
и погнался за тобою с саблею, чтоб иметь удовольствие
самому тебя умертвить, но боги сию его гордость вскоре
посрамили, послав тебе на помощь крылатого змия, сыс-
кавшего превращенный твой меч в нож, которым ты, во-
оружась, поразил гнавшегося за тобою Карачуна и с
жизнию его окончил все его злодейства и злоумышления.
Коль же скоро ты его пронзил, — продолжал инди-
янин,—то тьма молний, нисшедших с небес, сожгли его
тело на воздухе в прах, а замок его со всеми чудовища-
ми провалился сквозь землю с великим шумом, отчего
461
поднявшаяся пыль и дым от молнии затмили весь воздух
и скрыли тебя от глаз моих. В тогдашней моей радости
пал я на землю, принося жарчайшее благодарение бес-
смертным за дарование тебе победы над общим нашим
врагом. После чего, почувствовав в себе легкость, встал
я от земли и увидел себя, к несказанному моему удоволь-
ствию, без оков и в прежнем моем человеческом виде.
Я паки повергся ниц, воссылая благодарственное моление
небесам, сотворившим со мною сие чудо.
Между тем прочистившийся от мрака воздух явил
очам моим наместо Карачунова замка и его ужасов пре-
красную долину и тебя, сидящего на оной сам-друг.
Я бросился к вам бежать, чтоб облобызать тебя, любезный
мой Светлосан, и возблагодарить тебе, яко виновнику, за
мою свободу и разрешение от очарования. К довершению
же моего восхищения нашел я с тобою и любезного
моего Вельдюзя, которого я мнил давно уже погибшим.—
Сказав сие, бросился он паки их лобызать, изъявляя
им наичувствительнейшим образом искренность своего
дружества.
— А я,— сказал тогда Липоксай,— воссылаю бес-
смертным тем вящую славу и благодарение, что они, из-
бавя меня от лютого моего тирана, истребили с ним вку-
пе и вину моего злодеяния, ибо в замке его, погибшем
с ним совокупно, находились все произведенные мною
волшебные вещи, которые коварством своим собрал он
отвсюду. Теперь уже я уповаю,—примолвил он,—что
праведные боги вскоре соделают конец моему наказанию
и упокоят меня в жилище усопших с моими предками.
После чего рассказал он Светлосану, как его тиранил
Карачун после неудачного своего нападения на сего кня-
зя и что месть его нес он по самый тот час, когда Свет-
лосан лишил жизни сего чародея.
— О сем узнал я потому, — присовокупил он, — что,
услышав в моей пещере пресильный гром и стук, уви-
дел себя вдруг освобожденна от цепей, в которых я давно
уже находился. Я не мог ничему иному сего причесть,—
говорил он славенскому князю,— кроме победы твоей
над Карачуном и его смерти, которую знаменовали не-
беса пресильным толь громом. Тогда возрадуясь и возбла-
годаря бессмертным, помогшим тебе низложить сего пре-
страшного злодея, пошел я тебя искать прямо на сей
остров, думая тебя, конечно, здесь найти, в чем я и не
ошибся.
— Ах,— вскричал тогда Видостан, — к совершенному
462
моему благополучию ничего иного теперь недостает,
кроме оживления моих подданных, и я бы блаженнейшим
себя почел, ежели б и они, подобно мне, получили преж-
нюю свободу и вид.
— Не сомневайся и в этом,— сказал ему безобразный
дух,— они, конечно, оживлены, ибо не думаю я, чтоб ми-
лосердые боги попустили Карачуну очаровать их навек.
Но ежели ты хочешь уведать о сем подлиннее,— при-
молвил он, — то я тебя отнесу в твой замок или столицу
сей же час, если сие тебе угодно.
— Ах, любезный мой Липоксай,— возопил к нему
индиец,— ты бы сим меня несказанно одолжил, и как
мне ни горестно будет расстаться с сими любезными
князьями, но скажу искренно, что чувствую в себе боль-
ше желания увидеть моих подданных так, как чад моих
и ближних, дабы иметь удовольствие подавать им помощь
во всех их нуждах, каковых могут они ожидать от сво-
его самодержца.
Славенские князья, одобрив добродетельное его жела-
ние, просили духа обещание свое исполнить и, возбла-
годаря сему государю за угощение, каковое они от него
имели, простилися с ним в слезах, обещав друг другу
вечную дружбу и воспоминание. После чего Липоксай,
взяв его в свои объятия, понесся с ним по воздуху и
скрылся от них в минуту, ибо наступавшая тогда ночь
воспрепятствовала им далеко следовать за ним глазами.
Светлосан и Вельдюзь, оставшись на острове одни,
имели свободу изъяснять друг другу свои чувствия; пер-
вое Вельдюзево слово было о Милославе.
— Я ее нашел в Карачуновом замке,— ответствовал ему
князь,— но увы, любезный друг, она без чувств; лютый
волхв лишил ее так, как и всех ее подруг, всякого
движения.
При сем известии полотский книзь обомлел от ужаса;
он переспрашивал многократно о сем и не мог уте-
шиться, пока Светлосан, хотя и сам о том сокрушался,
не подал ему некоей отрады, обещав просить Липоксая,
чтоб он приложил все свои силы для приведения ее
в прежнее чувство. Посем объявил он ему и о своей
любви, которую почувствовал он к прекрасной незнаком-
ке. Сии два обстоятельства подали им случай говорить
весьма долго, так что в разговорах сих застал их Ли-
поксай.
Сей дух уведомил их, что Видостан действительно на-
шел в замке и в столице подданных своих оживленными
463
и в прежнем их виде и принят был от них с чрезвы-
чайнейшею радостию и что он сожалел о том только,
что не имел сих двух князей участниками и свидетелями
своего удовольствия. Сия ведомость обрадовала славенских
князей; они воздали благодарение богам, моля их совер-
шить и свое благополучие, возвратя им сродников их
и друзей.
После чего предложили они Липоксаю, чтоб и их пе-
ренес в замок похищенных Карачуном красавиц, причем
изъяснили они ему, что и они опасаются в свой ряд,
дабы очарование их любезных не пребыло вечно.
— Не опасайтесь сего,—сказал им скиф,—при отне-
сении Видостана путь мой был чрез сей замок, и я дей-
ствительно приметил в оном движение людей и в комна-
тах огонь, потому что уже тогда гораздо смерклось.
Сия приятная весть в несказанное восхищение привела
князей; они ни минуты не хотели медлить на пустом
острове и просили одушевленного скифа отнести их туда
поскорее. Липоксай с охотою им повиновался и, подхва-
тя их обоих на свои руки, понесся с ними быстрее вихря.
Немедленно перелетели они разделявшее их от замка рас-
стояние и прибыли на остров, обитаемый красавицами.
Они действительно увидели все покои освещенными ог-
нями и получили оттого твердейшую надежду. Нимало
не медля, вошли они в комнаты и в третьей из оных, к
несказанному своему удовольствию, увидели ходящего и
разговаривающего Левсила с Милославою и с прекрасною
незнакомкою, окруженных толпою других девиц.
Светлосан, побуждаемый родством, а Вельдюзь лю-
бовию, бросились к Милославе, дабы облобызать ее, но
нечаянный их приход и страшный вид Липоксаев при-
вели всех в смятение и страх; многие из девиц лишились
чувств от ужаса, почтя Липоксая Карачуном. Смятенные
случаем сим князья кинулись к ним на помощь, прося
сопутника своего духа удалиться из комнаты, пока не
приведут в прежнее чувство девиц и не уверят их о бе-
зопасности. Липоксай удалился, а Светлосан и Вельдюзь,
вспомоществуемые Левсилом, познавшим вскоре князя,
приложили все свои силы по приведению в чувство Ми-
лославы и прочих девиц, в чем и успели наконец совер-
шенно.
Не можно изобразить радости, каковую почувствовала
Милослава, увидя брата своего и жениха: едва она паки
не обмерла от объявшего ее восхищения при виде толь
любезных ей особ. Бросаяся в объятия своего брата, про-
464
лила она источник слез, лобызая его и трепеща от ра-
дости; равномерное чувствие показала она и к Вельдю-
зю, который сам от восхищения чуть не умер.
Наконец, когда первые их восторги несколько поутих-
ли, Светлосан уверил свою сестру и прочих девиц, что
Карачун точно погиб, объявя притом вкратце свою, Вель-
дюзеву и скифову историю; тогда совершенно все об-
надеялись и позволили призвать в комнату Липоксая.
Вид его никому уже не причинил ужаса, но, напротив
того, Милослава и прочие девицы с нею, воздавая богам
бесчисленные благодарения, не имели радости своей пре-
дела, освободясь от ужасного и наилютейшего своего ти-
рана. После чего, окружа Светлосана со всех сторон и
называя его избавителем своим и благодетелем, припи-
сывали они ему тьму похвал и благодарений, а он со сво-
ей стороны, отвечая им ласками и учтивостями на их
благодарности, обещал всех возвратить в их домы. Сие
обещание наипаче умножило их радость и веселие, коих
восторги продержали их без сна во всю ту ночь.
Между тем славенские князья просили Милославу рас-
сказать, что с нею приключилось во время ее с ними
разлуки, в чем она тотчас и удовольствовала их следу-
ющими словами.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ МИЛОСЛАВИНЫ
— Когда по воле всесильных богов нисшедшее густое
облако, похитив меня из брачного храма, понесло по го-
ризонту с необычайною скоростию, то страх и быстроте-
кущий воздух, лишив меня дыхания и чувств, привели в
такое беспамятство, что я ничего не чувствовала по самую
ту пору, пока, принесена будучи на некоторый пустой
остров, не освобождена была от моего беспамятства хо-
лодным ветром, который дул тогда с моря. Отворя смут-
ные мои глаза, увидела я себя на морском берегу, окру-
женном отвсюду густым лесом. Наступавшая тогда ночь
представила сие место глазам моим гораздо ужаснейшим,
нежели каково оно было в самом деле. Я обмирала от
ужаса и не знала, что зачать в таком бедственном об-
стоятельстве. Первое мое прибежище было к небесам,
но когда небо не соответствовало моему молению, то
вдалась я в слезы и рыдание. Весь берег наполнен был
моим воплем, но никакого не нашлось мне на нем по-
мощника. В сей жестокой крайности хотела я броситься
465
в море, но трясущиеся мои ноги отказались мне довесть
меня до оного; я хотела лишить себя жизни руками, но и
слабые мои руки не имели тогда силы подняться. На-
последок, по бесплодном моем покушении на жизнь, по
горьких слезах моих и стенании, так я обессилела, что,
повалясь на землю без памяти, пробыла в сем жалком
состоянии до другого дня.
По восхождении солнца опамятовалась я опять, и сле-
зы паки полились из глаз моих; напоследок, поплакав
довольно, встала я и пошла, не зная сама, куда иду; ноги
мои завели меня в приятный лесок, коего благовонные
плоды приманили на себя мои глаза; и наконец любо-
пытство и голод склонили меня сорвать их несколько
и утолить мою алчь. По сем слабом утешении моей го-
рести проходила я весь тот день туда и сюда, льстясь
сыскать себе некое утешение. Таким образом препроводи-
ла я день, а при наступлении ночи, будучи объята страхом
от лютых зверей, коих мнила быть на сем острове, ста-
ралась я найти себе некое убежище и, наконец, по
счастию моему, нашла пещеру, в которой и ночевала, в
беспрестанном находясь страховании. Подобно сему пре-
провождала я и другие дни на сем острове.
Напоследок, чрез несколько времени, была я обрадова-
на прибытием сильфа, посланного Превратою меня сыс-
кать, как вы это сами знаете,— примолвила она князьям,
слушавшим ее. — Я сочла сей день наиблаженнейшим, но
вскоре учинился он для меня наимучительнейшим в моей
жизни. Вы ведаете уже,— продолжала она, вздохнув,— как
отнял меня тогда у сильфа лютый волшебник, налетевший
на нас на зияющих аспидах, и как он потом ниспровер-
гнул тебя, любезный мой князь,— говорила она, обращая
слово к Вельдюзю.—Увы! — продолжала она.—Тогда-то
мнила я, что истинно умру, лишася всякой ко свободе
надежды и чая тебя мертва. Я обмерла от ужаса и го-
рести и в сем состоянии принесена была в здешний
замок. Гнусный мой похититель старался подать мне по-
мощь и возвратил мне вскоре прежнее чувство посред-
ством своих чародейств. После чего, встав предо мною
на колена, открыл мне свою любовь, жеманяся из всей
силы и стараясь меня прельстить, ласкал мне наиподлей-
шим образом и обещал меня сделать владычицею целой
вселенной. Представьте себе, любезные мои князья,—
продолжала Милослава,— с каким духом могла я тогда
принять такое объявление, видя пред собою прескаред-
ного арапа, и притом еще карла. Ежели бы находилась
466
я в прежнем благополучном моем состоянии, то непре-
менно бы расхохоталась на сей скаредный предмет, но
в тогдашней моей горести смех мне на ум не пришел,
а наместо его отчаяние и ярость.
— Злодей! — вскричала я ему.— С какими глазами ос-
меливаешься ты мне это говорить, погубя мучительнейшим
образом любезного моего супруга? Нет, варвар, не жди
от меня ничего, кроме непримиримой ненависти и мще-
ния!
Посем, произнеся ему тьму ругательств, побежала я в
другую комнату, мня от него уйти. Но где бы возмогла
я сокрыться от него злобы,— примолвила она, — ежели бы
праведное небо не положило пределов его варварству?
Ибо я проведала напоследок от живущих здесь девиц,
что он ни одной из них не осмеливался учинить ни ма-
лейшего насилия, из чего мы и заключили, что само небо
защищало нашу неповинность от сего ужасного чародея.
Сей мерзкий урод, не надеясь уговорить меня в первый
раз, отложил сие до другого времени и провалился тогда
же из замка. А я, оставшись на свободе и ходя по вели-
колепным здешним комнатам, вошла наконец в одну укра-
шенную больше всех прочих. Осматривая удивительные
ее украшения, увидела я вдруг спящую на софе девицу;
вид ее столь мне мил показался, что я с самой той ми-
нуты почувствовала к ней великую любовь и дружбу и
вознамерилась искать всеми силами и с ее стороны к се-
бе того же. Я остановилась, сколько желая на нее на-
глядеться, столько и для того, чтобы не потревожить
приятного ее сна. Но я недолго ожидала ее пробуда: она
вскоре проснулась сама и, усмотря меня, изумилась, видя
во мне себе незнакомую. Я, желая ее вывесть из ее
смущения, подошла к ней и, извиняя мой приход, про-
сила ее простить меня в неумышленном нарушении ее
сна. Она ответствовала мне на то весьма ласково и учти-
во. По оказании же друг другу взаимных вежливостей
сели мы с нею и вскоре разговорились о наших приклю-
чениях. Я ей рассказала мои, а она о себе объявила, что
она афинянка, именем Асияда, и происходит от древнего
рода царей, коих колено от самых баснословных вре-
мен ведет свое начало. Похищение ее Карачуном слу-
чилося ей во время прогуливания в саду, и что и она
испытала от сего гнусного карла множество любовных на-
падений, но всегда от него освобождалась ругательства-
ми, или, лучше сказать, помощию всесильных небес. Она
присовокупила к тому, что когда он осмеливался далее
простирать любовные свои нахальства, то всякий раз ста-
новился недвижим или объемлем ужасным колотьем,
что всегда принуждало его удаляться от нее того ж часа.
Таким образом разговаривая, познакомилась я с нею и
наконец так подружилась, что не разлучалась уже с нею
ни на минуту, что и сам ты, я чаю, приметил, любез-
ный мой брат, — говорила княжна Светлосану, — когда за-
стал нас здесь совокупно лишенных чувств; и сия лю-
безная моя подруга есть самая эта особа, — продолжала
она говорить, указывая на прелестную незнакомку.
Восхищенный сим известием Светлосан, что любовница
его была приятельницею его сестре, получил оттого новую
себе надежду. Он сделал ей при сем случае весьма учти-
вое приветствие, на которое Асияда отвечала равномер-
ным образом. По окончании ж с обеих сторон взаимных
вежливостей Милослава продолжала свою повесть следу-
ющим порядком.
— И так препровождали мы с нею вместе все время
пребывания нашего здесь. Когда приходил к нам Карачун,
то заставал нас всегда обеих совокупно; он старался нас
разлучить, но только все его ухищрения были тщетны.
И когда пытался он склонять нас к соответствию на свою
любовь, но мы, напротив того, старались его упрашивать
о возвращении нас в наши домы, но завсегда как его,
так и наши просьбы оставались бесплодными. Он не мог
склонить ни одной здесь девицы к своей любви, а на-
против того, ни одна из нас не могла испросить у него
себе свободы. Но напоследок так мы ему наскучили,
что он стал к нам весьма редко ездить, чему мы не-
сказанно были рады.
Наконец, в некоторый день сидя с прекрасною
Асиядою и прогоняя нашу скуку разговорами, вдруг мы
услышали в передних комнатах преогромную музыку; мы
сему весьма удивились и пожелали узнать тому при-
чину, которую и узнали мы немедленно, однако ж не к
удовольствию нашему. Ибо коль скоро музыка сия дошла
до нашей комнаты, то вдруг, почувствовав в себе чрез-
мерно слабость, обе мы обмерли и пробыли в сем сос-
тоянии до той поры, как ужасный гром возвратил нам
всем прежнюю память. В сие самое время увидели мы
пред собою незнакомого человека; мы подумали сперва,
что это Карачун, приявший на себя другой вид, но он ско-
ро вывел нас из сего мнения, объявя вкратце свою исто-
рию и что он освобожден от своего очарования славен-
ским князем, который пошел искать Карачуна, дабы его
468
истребить. О, как мы сему обрадовались, любезный мой
брат! — говорила Милослава Светлосану.—А особливо я,
как ты сам можешь сие вообразить. Я начала тотчас рас-
спрашивать Левсила о его избавителе и наконец уверилась
совершенно, что сей славенский князь есть самый ты. Во-
образи себе, дражайший мой Светлосан, какое должен-
ствовало быть мое восхищение! Я побежала по всем ком-
натам, чтоб созвать всех моих сообитательниц и расска-
зать им, что мой любезный брат пошел искать лютого
Карачуна, чтоб истребить его и освободить нас всех от
его тиранства. Сия ведомость привела их всех в неска-
занную радость; мы окружили все Левсила, чтоб расспро-
сить у него о тебе подробнее, в чем он нас и удоволь-
ствовал, присовокупя еще к тому, что надеется уже и по-
бежденна быть Карачуна, приводя в доказательство тому
наше оживление и слышанный им сильный гром и бес-
численный блеск молний, что он приписывал помощи все-
сильных богов.
Обрадованы будучи сею вестию, воздали мы благода-
рение бессмертным и, надеясь твоего сюда прибытия,
определили не спать всю нынешнюю ночь и, к дополне-
нию совершенной нашей радости, дождались тебя дей-
ствительно, дражайший наш избавитель.— Сказав сие,
бросилась она паки его обнимать со всею нежностию
сестры, приписывая ему тьму похвал и благодарений.
Князь ответствовал ей со всеми знаками братней горяч-
ности, уверяя ее, что она одна была причиною его пу-
тешествий и всех понесенных им трудов.
В сих и подобных сим разговорах застал их восхо-
дящий Световид. Утомленные князья и девицы, поговоря
еще несколько, согласились наконец разойтися для отдох-
новения, что и учинили немедленно. Девицы разошлись
по своим спальням, а князья и Левсил легли в зале на
софах, коими она была украшена, но Липоксай, яко дух,
пребыл без сна и, вознамерясь учинить Светлосану новую
услугу, вышел вон из комнат во время их спанья.
Светлосан, Вельдюзь и Левсил проспали почти до са-
мого вечера, по приближении коего были они разбужены
Милославою. Сделав им обыкновенное приветствие, пред-
ложила она им прогуляться в саду, на что они с охотою
и согласились. Прошед великое число комнат, украшен-
ных наивеликолепнейшим образом, пришли они напосле-
док в одну, установленную подле стен покоевыми широ-
кими креслами. Милослава просила своих последователей
сесть на оные и стукнуть в пол ногою. Лишь только они
469
сие учинили, то и поднялись все наверх и очутились
вдруг в прекраснейшем саде, который находился на по-
верхности покоев. Удивленные сим славяне спрашивали
княжну, каким образом сие учинилось.
— Самым простейшим,— отвечала она,— как вы сами
это видели; что же касается до устроения сих машин,
то это не мое, а Карачуново дело, который не хотя вы-
пустить нас из замка, устроил все сии великолепия и
гульбищи для нас, и нам стоит только ударить в пол,
чтоб быть в саду, а как мы получаем там пищу, это вы
теперь же увидите.
После чего просила их следовать за собою; они ей
повиновались и, прошед несколько накрытых древесами
дорог, пришли напоследок в пространную беседку, коей
стены украшены были благовонными и прелестнейшими
цветками. Последователи Милославины нашли в ней всех
девиц, которые находилися в замке. Сии красавицы, позд-
равя их наивежливейшим образом, просили их сесть за
стол, который находился уже в готовности, однако ж не
было еще на нем ни одного кушанья. Как скоро сели все
за оный, то девицы захлопали в ладоши, и вдруг пре-
великое множество явилось на столе разного наивкусней-
шего кушанья и напитков.
— Вот как потчевал нас всегда Карачун,— сказала
Милослава своим гостям.— Нам стоило только захлопать
в ладони и пожелать, то все то представлялось нам в ту
же минуту. Таким образом,— продолжала она, — получали
мы и другие всякие потребности.
Сказав сие, просила она своего брата, Вельдюзя и
Левсила отведать, чем их потчевал Карачун. При воспо-
минании имени сего волхва зашла у них речь о всех его
злодейных делах; все из сопирствующих старались на-
перерыв его ругать и клясть, причем каждая из красавиц
рассказала, как была похищена сим лютым чародеем. На-
последок в числе похищенных сыскалась и Чердана; она
не могла без слез вспомнить о своей разлуке с любезным
своим Селином, но Светлосан вскоре ее утешил, обещав
отослать ее немедленно в ее отечество. Сие обещание
подало ему мысль вспомнить о Липоксае; он начал о нем
спрашивать у всех, но никто не мог его в том удовольство-
вать. Славенский князь весьма сим опечалился, но в самое
то время увидел его вошедшего в беседку с Борипол-
ком; Светлосан закричал от радости и удивления и бро-
сился к ним навстречу. Он обнял дружески своего любим-
ца и просил его сказать, какое неожидаемое счастье
470
возвратило его к нему. Бориполк, по оказании ему со
своей стороны равномерной радости, увидев паки благо-
детеля своего и государя, начал так говорить.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ОСТАНА И БОРИПОЛКА
— Возвращением моим к тебе, государь, одолжен я
сему благоприятствующему тебе духу; что ж надлежит
до прочих моих приключений, то и в сем тебе сию же
минуту удовольствую.— После чего, будучи приглашен к
столу и сев за оный, продолжал повествование свое
таким образом: — Когда мы яростию свирепой бури ли-
шились нашего корабля и погрузились в море, то, по
счастию нашему, я и Остан ухватились за большой от-
ломок от сокрушенного нашего корабля и тем спасли
живот наш. Как нас ни били ярящиеся воды, однако ж
мы на нем усидели и добрались до некоторого острова,
у коего стоял на якоре корабль, принадлежавший персид-
скому купцу, который пристал к сему берегу по причине
бури. Жалкое наше состояние склонило корабельщика
принять нас на свое судно, на коем и отправились мы
немедленно, как скоро утихла погода. Плавание наше бы-
ло поспешно и благополучно; мы прибыли наконец в
Персию, в которой немного помешкав, отправились пеш-
ком, по причине нашей бедности, в Болгарию, где мы
надеялись сыскать кого-нибудь из наших одноземцев и
помощию их съехать в Славенск. Но сих трудов вскоре
мы избавились нечаянным и весьма благополучным для
нас приключением.
На пути нашем из Персии, пристав в одной корчме,
нашли мы путешественников, одетых и говорящих по-
славенски; сей случай побудил нас осведомиться об них
хорошенько. Мы завели с ними разговор, объявляя о себе,
что мы также славяне. Один из них, который казался ста-
рее и почтеннее прочих, весьма ласково с нами обошелся:
он начал разговаривать с нами весьма учтиво, пригласил
нас к своему столу и старался узнать о нашем состоянии.
Мы ответствовали ему сначала коротко и глухо, но после,
будучи преклонены искренностью его ласк и увещаний,
сказали ему всю правду, кто мы таковы. Коль скоро вы-
слушал он Останову историю, то, встав той же минуты,
пал пред ним в ноги и, поздравя его князем древлянской
земли, объявил, что тиран, завладевший его престолом,
471
за ужасные свои свирепости к народу свержен с оного
и умерщвлен позорною смертию, после чего древлянский
народ, узнав об Остане, что он еще жив, учинил всеоб-
щий приговор, чтоб разослать по всем землям нарочных
для его сыскания, из которого числа посланных находился
и он с прочими своими последователями.
Обрадованный Остан толь неожидаемым себе счасти-
ем воздал благодарение и хвалу небесам и того же дня по-
ехал в свою державу, прося меня ему сотоварищество-
вать и обещая после отправить меня в Славенск, на
что я и согласился. Путь наш до самого Искореста не был
ничем задержан, и мы весьма скоро приехали в сию сто-
лицу древлян. Ничего нельзя представить лестнее для
государя, как любви его подданных: сие испытал тогда
Остан самым делом. Как только известились в Искоресте,
что он прибыл, то все градские жители выбежали к
нему на сретение, и одни только немощные остались в
домах. Глас народного вопля и плесканий восколебал
весь воздух, так что и птицы не могли над оным лететь,
не упадая. Юного князя препроводил народ в княжеский
дом, и на третий день, в продолжение беспрерывных
пирований, увенчали его в храме Перуна венцом его
предков. Таким-то образом учинился Остан из несчастли-
вого князя благополучнейшим государем.
По окончании торжеств, обыкновенных при таковых
случаях, принес Остан тучную жертву богам, народу об-
легчил подати, почтенных и заслуженных древлян награ-
дил чинами и имением — одним словом, не оставил он ни-
кого недовольным и показал в себе достойного венценос-
ца. По исполнении таким образом первых своих должнос-
тей хотел он и мне исполнить свое обещание, чтоб от-
править меня в Славенск, как в самый тот день, когда я
находился наедине с сим князем, предстал пред нас сей
благоприязненный дух. Мы было сперва его испужались,
но он тотчас вывел нас из страха и сомнения, рассказав
вкратце свою и твою, государь, историю. Мы воздали
хвалу и благодарение небесам за избавление твое от
потопления и за побеждение тобою Карачуна, и неска-
занно оба сему порадовались. После чего предложил мне
Липоксай, не хочу ли я тебя, государь, увидеть. Я вос-
хитился сим чрезвычайно и усердно стал его об этом про-
сить, напротиву чего Остан изъявил мне при сем случае
свое прискорбие, что не мог тебя увидеть в твоем счастии
и с тобою разделить своего. В крайности сей удоволился
он написанием к тебе письма, которое просил меня тебе
472
вручить. После чего простился он со мною в слезах, а мы,
нимало не медля, и отправились в наш путь, который в
несколько часов и кончили.— Сказав сие, Бориполк вынул
Останово письмо и вручил его Светлосану.
Сей добродетельный князь, прочтя оное, воздел очи и
руки на небо, воздая хвалу бессмертным за увенчание
добродушного своего друга. После чего, для стечения
толь многих радостных обстоятельств, предался он ве-
селию, в чем последовали ему и все прочие. Пирование
их продолжалось далее полуночи, в торжественных пе-
ниях и дружеских разговорах, в коих, припоминая про-
шедшие свои несчастия, вкушали от того живейшее ве-
селие, что избавились от них толь благополучно. На-
конец, будучи утомлены сим продолжительным веселием,
разошлись все для успокоения.
На другой день Светлосан, уведомясь, что в замке
находится великое число драгоценных вещей, предложил
похищенным красавицам, чтобы всяка брала из оных себе
то, что ей угоднее покажется и что потом всякая из
них с сими подарками может возвратиться в свой дом.
После сего предложения все девушки, кроме Милославы,
Асияды и Черданы, принялись разбирать Карачуновы со-
кровища, благодаря князя за сие позволение. Они на-
грузили себя оными весьма довольно, ибо все они были
весьма из посредственных богатством домов и рады были,
что нашли случай обогатиться на всю свою жизнь. Свет-
лосан нимало их от сего не отвращал, но еще побуждал
их к тому; и когда уже они удовольствовались ими со
избытком, то просил он Липоксая сделать последнюю ему
услугу, отнеся всех сих девиц в их отчизны.
Скиф с охотою на сие согласился и, по прошению
Черданы, взяв ее первую и письмо от Светлосана к Мо-
голу, полетел с нею в Индию, откуда на другой день и
возвратился и принес с собою от Абубекира письмо к
славенскому князю, в котором сей император чрезвычай-
но много благодарил его за возвращение ему Селина и
Черданы, ибо уведомлял он его в оном, что сын его за
несколько дней пред тем вдруг ожил, произнеся имя
Светлосаново, почему он и заключил, что, конечно, по-
средством его боги возвратили жизнь Селину, показнив
рукою славенского князя злобного Карачуна, что ему по-
том подтвердил и Липоксай, принеся к нему Чердану.
Скиф со своей стороны объявил, что император пред-
приял принесть за сие богам тучную жертву и торжество-
вать паки брак сына своего с Черданою и праздновать
473
их возвращение целый месяц. Славенский князь и все
прочие весьма сему порадовались, помышляя при сем слу-
чае и о своем возвращении в отечество. Но чтобы сдер-
жать слово первее всего девицам, то князь просил паки
Липоксая разнести их немедленно, куда которой по-
требно, что он и учинил и разнес их всех в несколько
дней в их отчизны и домы, в котором числе был и Лев-
сил.
Между тем славенский князь, горя любовию к пре-
красной Асияде, но не смея ей о том открыть из почте-
ния к оной, объявил о страсти своей Милославе, прося
ее предложить прелестной ее подруге о любви его к ней
и что он, пылая к оной чистейшим огнем, не бесславия
ее ищет, но хочет совокупить судьбу свою с ее священ-
ным союзом. Княжна, любя своего брата, немедленно со-
гласилась на его просьбу и того же дня объявила о том
Асияде. Прекрасная афинянка при сем объявлении по-
крылась прелестным румянцем и, мало помолчав, сказа-
ла следующее Милославе, начав речь свою глубоким
вздохом:
— Я пред тобою не должна скрываться, любезная моя
приятельница, а наипаче, когда ты сама искренна со мною.
Твой достойный брат равномерно и мое пленил сердце,
и я бы наисчастливейшею себя почла, когда бы возмогла
назваться его супругою, но жестокая моя судьба великую
препону между нами учинила. Я имею отца и мать, отяг-
ченных великою древностию, почитающих во мне все
свое благополучие, и которых оставить почитаю я наиве-
личайшим беззаконием.
— Ты их не оставишь, — сказал, вошед к ним, Свет-
лосан и став пред нею на колена. — Ты их не оставишь,
прекрасная Асияда! Они последуют нам в Славенск и
будут там первые по моем родителе.
К сим словам присовокупил он столько просьб и убеж-
дений, что Асияда не могла более сопротивляться и обе-
щала ему любовь свою и руку. После чего и предложил
ей князь, чтоб не самой ей к ним отбыть, помощию Ли-
поксая, но послать его к ним одного и, объявя им все
обстоятельства, согласить их на прибытие к ним в замок
или поехать в Славенск и ожидать их там, на что афинян-
ка охотно и согласилась.
Итак, коль скоро Липоксай окончил все свои путе-
шествия, то Светлосан, рассказав ему все дело, просил
его отправиться в Афины для сыскания родителей
Асиядиных, чтоб склонить их на желание любящихся.
474
Скиф с охотою обещался сие исполнить и полетел той
же минуты. Он недолго находился в своем пути и, вскоре
возвратясь, принес весьма печальную весть для Асияды.
Он объявил ей, что ее родители, пораженные нечаянным
ее лишением, вскоре по похищении ее скончались и что
все оставшееся после них имение разграблено алчными их
сродниками и знакомцами. Сие ужасное известие неска-
занно опечалило Асияду: она вдалася в слезы и воздыха-
ния и пребыла в оном непреклонна, сколько ее от того
ни отвращали; и по нескольких уже днях умерила она
несколько свою печаль, к чему наипаче способствовали
просьбы и ласки ее любовника и подруги.
Между тем в некоторый день, когда Светлосан нахо-
дился один, явился ему светозарный дух, тот самый, ко-
торый некогда избавил его от Карачуна. Князь, увидя его,
пал пред ним на колени, а дух произнес к нему следу-
ющие слова:
— Наконец бедствия рода твоего ©кончались, по
твоему желанию и по воле небожителей уже общий ваш
враг побежден тобою. Однако ведай, что сие учинено не
твоею рукою: непреоборимые силы бессмертных помогли
тебе о всех твоих трудностях и сотворили тебя победите-
лем. О смертный! Воспоминая все твои и сродников твоих
предшедшие бедствия, не забудь никогда, коль жесто-
ко наказуется бесчеловечие и колико человеколюбие на-
граждается славою и благоденствием. Отныне никакое
бедствие не оскорбит твоего рода, если оный сам не огор-
чит бессмертных каким беззаконием. Тебе же последнее
осталось теперь учинить благодеяние человечеству: раз-
реши Липоксая от заклятия, каковым наказан он от все-
могущей судьбы. Произведенные им волшебные вещи по-
гибли все совокупно с Карачуном, и не осталось уже в
свете ни единого волшебника, могущего приключать не-
кое бедствие человекам. Итак, возврати успокоение Ли-
поксаю, что ты можешь учинить, брося в него оставшуюся
у тебя сандалию. А о возвращении своем в Славенск
не беспокойся: ты будешь завтра же в оном с сестрою
твоею и со всеми прочими.
Сказав сие, дух исчез, а наместо его предстал Липок-
сай; он повергся в ноги Светлосану, прося его испол-
нить то, что повелено ему от вестника бессмертных, о
чем и он от оного был также извещен. Князь, нимало не
медля, сыскал сандалию, которая у него была спрятана, и,
возвратясь к Липоксаю, поверг ее в него. Лишь только
она ему коснулась, то в самое то время одушевленный
475
скиф вострепетал и в тот же миг рассыпался весь пра-
хом и с сандалиею. Тогда Светлосан, пад ниц на землю,
принес хвалу богам за скорое разрешение от мучений
сего несчастного и за бесчисленные благодеяния, како-
вые сам он от них получил посредством сего скифа. Пос-
ле чего побежал он к сестре своей, которую нашед вмес-
те с Асиядою, Вельдюзем и Бориполком, рассказал им
подробно о явлении ему вестника богов и о разрешении
Липоксаевом. Услышав сие, воздали они все благодарение
небесам, радуяся о скором своем возвращении в отечест-
во, о чем обнадежил их светозарный дух чрез Светло-
сана.
Весь остаток того дня провели они в несказанной ра-
дости, восхищаясь будущим своим счастием, но наконец
сон прекратил их восторги. И когда наслаждались они
приятностями оного, тогда славенский князь поражен был
следующим сновидением. Ему представилось, что он ле-
тит на густом облаке по горизонту и видит пред собою
блистающего от всех сторон мужа, покровенного белыми
одеждами, и который следующее изрек к нему слово:
— Возлюбленный богами смертный! Познай всю их к
тебе щедроту, познай Белбога, покровителя добродетель-
ных людей и страждущих напрасно. Не один Чернобог
помогал тебе в трудных твоих предприятиях, я паче и его
старался повсюду тебя защищать, и лучезарный дух, мой
вестоносец, по моему желанию тебе являлся. Хотя я и
вечную имею с Чернобогом во всем распрю, но тебе по-
могал я с ним совокупно. Я утешил твоего отца в печали,
объявя ему о всех твоих обстоятельствах и уверя его о
несомненном твоем возвращении. Я тебя направлял во
всех твоих предприятиях, благополучно тобою окончан-
ных, и напоследок, при сражении твоем с Карачуном и
его чудовищами, я превратил волшебный твой меч в жер-
твенный нож, коего поражение соделал несравненно силь-
нее всякого волшебного оружия. Твоя добродетель меня к
тебе преклонила, и отныне буду я навсегда твой защит-
ник и рода твоего покровитель. Познавай истину моих
слов по теперешнему моему деянию: ты преносишься
теперь по моему велению, со всеми твоими ближними,
в столицу твоего отечества и завтра узришь твоего ро-
дителя и народ твой. Но помни завсегда, что одна истин-
ная добродетель снискивает смертным божеское благо-
воление, а злое сердце погубляет их и в животе, и по
смерти. Ты видел сему пример в твоем роде, а паче над
лютым волхвом, страждущим теперь в геенне. Дела не-
476
честивых суетны,— присовокупил он.— Смотри на остав-
ленный тобою замок, построенный Карачуном для утех
своих: в жизни его был он ему уничижением и мукою,
а по смерти, да вся его слава погибнет с шумом, ниспро-
вергается он по воле судьбы в единую с ним бездну,
и ваше токмо пребывание в оном удерживало его на
земле.
Проговоря сие, стал он невидим, а Светлосан про-
снулся и увидел действительно, что он несется по возду-
ху с Милославою, Асиядою, Вельдюзем и Бориполком и
что оставленный ими замок с превеликим треском и шу-
мом проваливается сквозь землю. Славенский князь,
встревоженный сим чудом, хотел принести благодарение
бессмертным, но вдруг глаза его отягчилися сном, кото-
рый паки привел его чувства в приятное забвение.
В сем состоянии принесен он был со всеми прочими в
Славенск, в дворец княжеский, и когда первые лучи солн-
ца озарили землю, тогда проснувшийся сей князь, вспо-
мня о своем сновидении, начал осматриваться по всем сто-
ронам, чтоб увериться в истине оного. И действитель-
но познал он тотчас, что видение его было не мечтатель-
но: он увидел из окон город Славенск и познал чертоги
своего родителя. Восхищенный радостию, пал он на коле-
на, принося благодарственные молитвы бессмертным.
После чего разбудя сестру свою, невесту, зятя и оруже-
носца, которые перенесены с ним были в одну комнату,
объявил им о своем сновидении и действительности оно-
го. Сие известие равномерное произвело и в них дей-
ствие: в чрезвычайной своей радости воздали они бесчи-
сленные благодарения небесам и предприяли немедлен-
но идти к Богославу, чтоб и его обрадовать своим при-
бытием.
Но лишь только отворили они двери своей комнаты,
как увидели идущего к себе почтенного князя. Он был
предуведомлен, подобно им, Белбогом той ночи об их
прибытии и, желая в том удостовериться, пошел их ис-
кать в своем дворце. Не можно изобразить радости и
восхищения, каковыми они объяты стали при виде друг
друга. Добродетельный Богослав, обливаясь радостными
слезами, восприимал каждого из них в свои объятия, ло-
бызая в уста и в очи, а наипаче сына своего и дочь, коих
не мог почти выпустить из своих рук. Он принес богам
восхитительнейшие благодарения и, расспрося каждо-
го подробно о его приключениях, рассказал им и о своей
печали, каковою он терзался по разлуке с ними, и что
477
лишился бы он от нее жизни, когда бы благодетель-
ный Белбог, явясь ему во сне, не уверил его об их здра-
вии и о скором возвращении.
Светлосан, пользуясь сим благоприятным случаем,
объявил своему отцу о любви своей к Асияде и просил
его покорно дозволить ему с нею сочетаться священным
союзом, на что Богослав охотно и согласился, похваляя
притом изрядный его выбор.
Между тем как сей добродушный отец наслаждался
веселием, увидев паки своих чад, весть об их прибы-
тии разнеслася тотчас по всему городу. Все оного вель-
можи приехали тотчас во дворец; народ сбежался также
отвсюду на княжеский двор, желая увидеть детей своего
государя, толь долго пропадавших безвестно. Вельможи
имели удовольствие первее всех их увидеть и принесть
им свое поздравление. После чего Богослав, желая удов-
летворить и народному желанию, и принести богам
достодолжное благодарение, приказал учредить в тот
день великолепнейшую жертву в Перуновом храме, куда
со всеми своими детьми вознамерился идти пешком, дабы
народ мог насладиться их зрением. И как скоро донесли
ему, что все к жертвоприношению было готово, то и по-
шел он в храм, сопровождаем будучи своими детьми и
всем двором.
Лишь только усмотрел их народ, то тьмы тем радост-
ных гласов и плесканий наполнили весь воздух смешан-
ным шумом, так что и слышать ничего не можно было.
Всяк из народа старался подойти ближе к князьям, чтоб
лучше увидеть сих высокоименитых особ, от чего такая
сделалась теснота, что насилу могли дойти до храма.
Сколь сей храм пространен ни был, но не мог вмес-
тить всего народа, ибо одни почти токмо младенцы и не-
мощные остались в домах, а прочие все сбежались на
смотрение княжеских детей. Наконец, по прочтении пер-
восвященником благодарственных молитв, сопрово-
ждаемых гласом труб и бубнов, приведена была жертва,
состоявшая изо ста белых волов, увенчанных цветками,
и из тысячи овец и агнцев. Первосвященник, окропя их
чистительною водою и ударив священным топором первог
го представленного ему вола, приказал оного и прочих
с ним приуготовить к жертвоприношению. По вскрытии
внутренностей осмотрел он их прилежно и, увидев в
оных самые благополучнейшие знаки божеского благово-
ления, поздравил с тем Богослава и его чад. По совер-
шении же всей жертвы истукан Перунов озарился не-
478
удобозримым сиянием, и глас грома поколебал весь храм,
после чего произошел от кумира следующий глас:
В проступке я твоем казнил тебя коль строго,
Толико награжу тебя я ныне много:
Твой род княжити здесь пребудет навсегда,
И не разрушится престол твой никогда.
Залогом в том тебе прехрабрые потомки,
Которых подвиги повсюду будут громки;
Промчится слава их во все земны концы,
И власть прострется их на многие венцы.
Сей божественный глас наполнил всех несказанною
радостию; тронутый Богослав сею щедротою небес обе-
щался повсегодно приносить богам равномерную сей жер-
тву, что потом и исполнял точно. После чего, будучи по-
здравлен от всех жрецов и вельмож, отбыл во дворец в
провожании всего двора и народа. По прибытии в оный
повелел он учредить великолепный пир для вельмож и
всего двора, а для народа приказал поставить на многих
улицах столы, изобилующие всяким кушаньем и питьем.
Подобное сему пиршество продолжалось целый месяц,
во время коего торжествован был брак Светлосана с
Асиядою и Мило славы с Вельдюзем, ибо прежнее сих
последних сочетание было не докончено и прервано гне-
вом небес.
Добродетельный Богослав, обрадованный толь многи-
ми благоприятными случаями, по претерпении долговре-
менной печали, восхотел, чтоб и подданные его восчув-
ствовали подобно ему его радость, чего ради указал вы-
пустить из темниц всех невольников и народу своему
оставил подати за целый год. Желая ж совершенно за-
гладить свое согрешение пред богами, не оставлял он ни
единого способного случая для оказания подданным
своим всякого блага. В сем спасительном попечении про-
вел он в радости всю оставшуюся свою жизнь, дожил
благополучно до чад детей своих и наконец скончался
в мире, завещав начертать на своей гробнице следующую
надпись:
«О смертный! Соображаясь со обстоятельствами моей
и твоей жизни, соображаясь со священными, естественны-
ми и гражданскими законами, не забудь никогда любить
ближнего, яко сам себя».
По кончине сего почтенного князя вступил по нем
на престол Светлосан и, последуя всем его добродетелям,
прилагал все свое попечение о соделании своего народа
блаженнейшим во вселенной. Старание его было не тщет-
479
но: подданные его учинилися счастливейшими из смерт-
ных, и ни один народ не дерзал помыслить, чтобы вос-
стать на них войною, говоря следующее:
«Кто может восстати на богов и на великий Сла-
венск!»
Тако правя мирно, добродетельный Светлосан учинил-
ся страшным всем своим соседам и приумножил свою
державу, между прочим, и полотским княжеством, по смер-
ти зятя своего и сестры, ибо наследников по них никого
не осталось.
Напоследок, дожив до глубокой старости, разделил он
обширное свое владение своим детям и скончался бла-
гополучно, почти в одно время со своею супругою, бу-
дучи оплакан горестно не токмо чадами своими, но и
самыми последнейшими из своих подданных.
Летопись неистовых волшебств
1. «КУДА ТЫ СКАЧЕШЬ, ВЕРНЫЙ КОНЬ?..»
Слившийся навеки с медным конем и медным змием, куда не-
сется сей властелин Сенатской площади? Сей кощунник, глумившийся
над верою предков на «всешутейших соборах» — и бивший исступлен-
но земные поклоны пред святыми образами? Сей хладнокровный
убийца, не пощадивший жизней полутора сотен тысяч своих под-
данных, на чьих костях и крови утвердился град в честь святаго Петра
(да что там простолюдины: с ледяным спокойствием позволивший
умертвить собственного сына),— и бросившийся в ледяную воду, дабы
спасти погибающих матросов. Безусым отроком принявший власть над
неустроенной, раздираемой смутами землей,— и зрелым мужем
предъявивший миру могучую империю от Тихого океана до Варяжско-
го моря. Куда он скачет?
Он скачет на Полдень, на Полночь, на Заход и на Восход
во все стороны света.
Он терзаем манией освоения мирового простора, ему, флотострб-
ителю, далеко видно во все концы планеты. Ему мало Черного моря и
проливов турецких. Он слышит шум прибоя на брегах Индийского
океана — и снаряжает дорогостоящую Великую Северную экспеди-
цию,— затея безумная по тем временам. Он предощущает величие
Русской Америки — от Аляски вниз, вниз по меридиану вдоль всего
пенобурунного берега. Он предчувствует, как обогатилась бы русская
культура, начав взаимодействовать с древними культурами «поганоязыч-
ных» народов — буддийской, индуистской, мусульманской.
17 Старинные диковинки т. 3 кн. 2
481
Но что заставило великодержавного демона вздыбить скакуна,
от чего отшатывается он,заслоняясь медною десницей?
От ужасов несбывшегося и от сбывшихся ужасов.
Четверо его потомков-престолонаследников взойдут на трон после
насильственных переворотов, шестеро умрут насильственной смертью.
И ни один не услышит зов мировых ветров, ни у одного не запуль-
сирует в характере океанического размаха воображения. Будут бездарно
биться с Турцией за проливы, бездарно проигрывать Цусиму, без-
дарно продавать за полушку Аляску. Бездарно направят Россию по
уныло-прусскому пути, расцвеченному блестками «французистости»,
спуская природные богатства за раззолоченные кареты и напудренные
парики.
Император... В этом слове сплавлены блеск коротких римских
мечей и дворцовое византийское кознедейство. Но заметить орлиным
взором со шпиля Адмиралтейства двуглавого орла на цитадели Кон-
стантинополя и убедиться, что перепорхнул оный и на Российский
императорский герб - малоубедительно. Потребны подобающие пре-
дания о многовековом величии. В Риме — Колизей, форум импера-
тора Траяна, Аппиева дорога, развалины сотен дворцов. А что у нас —
нет, не на месте Санкт-Петербурга, тут все ясно, — хотя бы на месте
Москвы, Ярославля, Смоленска? Что здесь было три тысячи лет тому
назад?
Там, на брегах Тибра, - скрижали истории, римское право, длин-
ный перечень античных словесных творений. А здесь что? Неужели
до Нестора-летописца нет никаких свидетельств имперского величия?
И ежели впрямь византийские хронисты упоминают деяния славян,
начиная с пятого века до Рождества Христова,— неужели у нас за пол-
тора тысячелетия — ни строки? И ежели ходил вещий Олег под стены
Царьграда, так, может быть, мы и с римскими легионами в древнос-
ти сходились на бранных полях?
Там — стройный пантеон языческих божеств, злых и добрых ду-
хов, а у нас — где оные? Разве что мелькнет то какой-то Лад в песне,
то безызвестный Чур в присловице, то водяной в сказке, то русалка,
то леший...
Медный исполин скачет во все стороны Времени, не в силах
воплотить имперские посягновения в приличествующие образы и
формы.
482
Ах, кабы знал Петр Великий, кабы ведал, что самые тайные его
помыслы отзовутся в следующим за ним поколении. Отзовутся и даже
воплотятся но не в трагедиях, увы, не в подносных одах, увы, не в
творениях историков наподобие появившейся в 1767 году «Российской
истории» Федора Эмина, где доказывалось, что славянские посланни-
ки вели переговоры с самим Александром Македонским. Воплотятся
гротескно, ирреально, несуразно в фантастических сочинениях
одного мелкопоместного дворянина и двух честолюбивых разночин-
цев.
2. ДВА ВЕКА ЗАБВЕНИЯ
Вглядываясь в вереницу причудливых фигур, порожденных вообра-
жением Левшина, Чулкова, Попова, современный читатель удивляется
и недоумевает. Европа, заполоненная в древности славянскими племе-
нами,—ладно, такое еще можно понять- В конце концов, балтийские
славяне и впрямь населяли обширные пространства, включая современ
ную Германию (лужицкие сорбы и поныне обитают там). О славянских
обычаях и нравах оставили бесспорные свидетельства и Саксон Грам-
матик, и Адам Бременский, и Гельмольд, и другие почтенные авторы
Но псевдоисторический антураж в «Русских сказках», в «Пересмеш
нике», в «Старинных диковинках», но мешанина из названий племен,
реально существовавших — и выдуманных, но смещение в простран-
стве и времени имен, фактов, событий — как понять сие? Почему ав-
торы пересказывают ситуации то из «Тысячи и одной ночи», то из
«Похождений Гаруна аль-Рашида», то из рыцарских средневековых ро-
манов — и не боятся, видимо, упреков в плагиате? А чего стоят все
эти расхожие пираты, кораблекрушения, переодевания, роковые не-
чаянные встречи. Все эти бесконечные бутафорские волшебства, где
герои, побывав под личиною жабы или стряхнув с себя кору дуба,
вцепляются друг в дружку, жаждая немедля рассказать каждый свою
одиссею превращений?
Потомки — и в веке девятнадцатом, и в двадцатом — сурово от-
неслись к волшебно-богатырским писаниям нашей троицы. Николай По-
левой в трехтомной «Истории русской литературы» их даже не за-
метил. Иван Сахаров в «Обозрении русских народных сказок» осудил
485
как «произвольные выдумки» (хотя и сам грешил «подновлениями»
сказок). Владимир Савченко в замечательном труде «Русская народная
сказка» попросту от них отмахнулся.
И в результате — двухсотлетнее забвение «старинных диковинок».
Но справедлив ли был суд потомков? Думается, несправедлив.
Во-первых, потому, что понятие авторства в веке восемнадцатом еще
только намечалось, тем более в таком «низком» жанре, как проза для
купцов, крестьян, мастеровых. Не осуждаем же мы ныне Пушкина
за то, что поэма «Руслан и Людмила» соткана по канве левшинских
«Русских сказок». Или Грибоедова, «перетянувшего» к себе в «Горе от
ума» и Чацкого, и Фамусова, и Молчалина из романа «Семейство
Холмских» Бегичева (там есть еще и героиня Хлестова!)
Во-вторых, большинство авторов только еще складывающейся рус-
ской прозы вообще не выставляло своих фамилий на титул. И «Пе-
ресмешник», и «Русские сказки» выходили безымянными, их авторов
путали еще и в нашем столетии.
В-третьих, наши творцы волшебно-богатырских фантазий на тему
российской и всемирной истории не скрывали, что источник их вдох-
новение — европейская, прежде всего французская литературная сказ-
ка эпохи Просвещения, то есть сказка, где уже господствовал причуд-
ливый мир восточных сказаний, вернее, подражаний оным, достаточно
упомянуть «Историю персидского султана и его визирей» (1707), «Ты-
сячу и один день» (1710—1712), «1001 четверть часа, татарские сказки»
(1712), «Чудесные приключения мандарина Фум-Хоама, китайские сказ-
ки» (1723), «1001 час, перуанские сказки». Эти чудеса наложились на
«стремление к литературной игре, литературному маскараду, самопа-
родирование, в принципе характерное для салонной культуры», как
подметил недавно. А. Строев в предисловии к сборнику «Французская
литературная сказка XVII—XVIII веков». Если учесть, что и для Рос-
сии, и для Европы понятия перевод — пересказ — оригинальное со-
чинение, как правило, совпадали, то легко заключить: упреки в
адрес Левшина, Чулкова, Попова были несостоятельны. Гораздо полез-
ней уяснить суть их творчества применительно к вехам жизненного
пути.
484
3. КОЕ-ЧТО О ПОПУТЧИКЕ БУРЖУАЗИИ
Василий Левшин, появившийся на свет в 1746 году по Рождеству
Христову, был младше Попова на четыре года, Чулкова — на двенад-
цать, но пережил обоих на целое поколение и закончил счастливую
жизнь уже при Николае I. Был он мелкопоместным дворянином, ро-
дословие вел, как было модно в описываемые времена, от «иностран-
ного князя Су вола», пожаловавшего на Русь в 1365 году. Деток у счаст-
ливца было аж шестнадцать, и для их услаждения и возвеличения
сочинил он сначала «Родословную книгу благородных дворян Левши-
ных» (179'1), а позднее «Историческое сказание о выезде, военных
подвигах и родословии благородных дворян Левшиных» (1812) В пер-
вой книге величественный фамильный герб увенчан масонскою шести-
конечной звездой, во второй — поскольку времена изменились — уже
пятиконечной.
Величайшим тружеником был этот член санкт-петербургского Воль-
ного экономического общества и Италианской Академии наук, сочинив-
шим не менее 90 книг,— по большей части необходимых для житей-
ского обихода. В эпоху нынешних экономических расстройств и не-
урядиц даже заголовки левшинских книг звучат как гимны нашим пра-
прапрадедам: «Словарь коммерческий, содержащий познание о товарах
всех стран, и названиях вещей главных и новейших, относящихся до
коммерции, также до домостроительства; познание художеств, рукоде-
лий, фабрик, рудных дел, красок, пряных зелий, трав, дорогих камней
и проч.», «Ручная книга сельского хозяйства всех состояний», «Полное
наставление, на гидростатических правилах основанное, о строении
мельниц каждого рода: водяных, также ветром, горячими парами, скот-
скими и человеческими силами в действие приводимых», «Книга для
охотников до звериной, птичьей и рыбной ловли», «Карманная книж-
ка скотоводства», «Красильщик, или Настоятельное наставление о
искусстве крашения сукон, разных шерстяных, шелковых, хлопчато-
бумажных и льняных тканей, пряжи и проч.». За эти-то и прочие рабо-
ты, заметим в скобках, Левшин удостоился в 30-е годы нашего несенти-
ментального века звания «технического консультанта мелкопоместного
дворянства» и «попутчика буржуазии», звания, возложенного на него,
яко венок на надгробие, литератором В Б. Шкловским*.
* Подробнее см.: Шкловский В. Б. Чулков и Левшин. Л., 1933.
485
Левшинские естественнонаучные труды столь основательны и мно-
гочисленны, что никому и в голову не могла прийти мысль о его ав-
торстве книги «Русские сказки» (1780—1783), и их продолжении
«Вечерние часы, или Древние сказки славян древлянских» (1787 1788)
Только утонченный стилист мог бы выявить взаимосвязь этих двух со
чинений с интонациями переводчика трехтомной «Библиотеки немец-
ких романов» (переведена, как значится на титуле, «с Берлинского
1778 года издания, ВСЛ. ЛВШНМ»). Равно как и со стилистикой пе-
реводов «Чудес натуры» (1788), «Слова натуральной магии» (1795),
«Открытых тайн древних магиков и чародеев» (1798—1804). Но в ека-
терининскую эпоху понятия стиля и интонации в прозе только еще
нарабатывались. Впрочем, свет не без мудрых обличителей безнрав-
ственности. В 1786 году архиепископ Платон объявил «сумнительными
и могущими служить к разным вольным мудрствованиям, а потому к
заблуждениям и разгорячению умов:
...18. Русские сказки, содержащие древнейшие повествования о
славных богатырях... 10 частей.
19. Сказки духов. 6 частей.
20. Библиотека немецких романов. 3 части—»
Ежели учесть, что «Сказки духов» перевел тоже Левшин, то можно
токмо удивляться: ведь в самое яблочко попал стрелою владыка!
Так и остался Василий Алексеевич в памяти современников вы-
дающимся экономистом, сторонником Русско-американского торгово-
го альянса (эх, и по селе не сбылось!) — и никому не известным бел-
летристом. И лишь в наши времена выясняется, что Левшин — ос-
нователь русской исторической прозы, что он первым придал ей эпи-
ческое начало, обратив взор на былинные времена времен Владимира
Красное Солнышко (см., например, предисловие Е. А. Костюхина
«Древняя Русь в рыцарском ореоле» к сборнику «Приключения сла-
вянских витязей: Из русской беллетристики XVIII века»).
Левшин гордился, что принадлежит к сословию, кое дало Рос-
сии Державина, Сумарокова, Хераскова, потешался над выскочками-
разночинцами, пытавшимися всеми правдами и неправдами «вырастить»
древо родословия, обзавестись гербом и мундиром. Нр описания пан-
теона языческих божеств он заимствовал у сына солдатского Михайлы
Чулкова и сам кое-что сюда добавил. Но его повесть «Досадное про-
буждение» — предшественница гоголевской «Шинели». Но писал он для
486
разночинцев, для простого люда. Недаром же в десяти частях «Рус
ских сказок» есть и бытовые сказки, и притчи, и любовный роман
(«Приключения Любимира и Гремиславы»). Писатель тонко чувство-
вал духовные запросы народа. И народ инстинктом ощутил значение
левшинских фантазий: «Русские сказки» переиздавались четыреж-
ды — успех по тем временам небывалый! — и после многажды воспро-
изводились в лубке.
4. «КОГО СЕЙ ПАМЯТНИК ПЕЧАЛЬНЫЙ
ПОКРЫВАЕТ...»
Теперь, читатель, настало время раскрыть вторую книгу третьего
тома «Библиотеки» там, где воспроизведен портрет молодого Михайлы
Чулкова, сына Дмитриева.
Это красавец с тонким нежным лицом и проницательными глазами,
этот сын солдатский, сумевший пробиться в разночинную гимназию
при Московском университете (была еще и гимназия благородная)
этот честолюбец, который выслужит себе дворянский мундир, этот
актеришко придворного театра,— как он чувствует себя, подав в 1765
году прошение всепресветлейшей, державнейшей, всемилостивейшей
государыне, в коем умоляет сделать его камер-лакеем? Кем он себя
ощутит, когда по прошествии нескольких недель получит «вседнев-
ную лакейскую годовую ливрею, да трехгодовую епанчу, да шляпу пу-
ховую с позументом золотым широким»? Холуем, умеющим вползти
в доверие господ? Лизоблюдом, наловчившимся хранить державные
тайны? О, не так все просто, не так Пользуясь положением двор-
цового слуги, он хочет напечатать первые две части своего «Пере-
смешника». Причем напечатать с посвящением гофмаршалу двора
К. Е. Сиверсу, благодетелю, в чьих руках был придворный театр,
однако рассчитывает сочинитель на успех среди всех слоев обще
ства.
Замысел Чулкова вполне удался. Он и года не протомился в ла
кеях, а уж «пересмешник» выпорхнул на свет, о книжке заговорили
повсеместно. Да и как не заговорить, если повествование затеяли два
молодых повесы, по очереди рассказывающие диковинные истории
один житейские, бытовые, игривые, порою в духе «Декамерона», дру
гой — волшебные, где герои то и дело сталкиваются с чудовищами
487
и, разумеется, одолевают оных. О, Чулков не зря зачитывался в юности
и Бовою Королевичем, и Петром Златых Ключей, и Ерусланом, и Фро
лом Скобеевым, не зря, по его собственному утверждению, 40 раз пе
реписал Бову
Успех «Пересмешника» был ошеломляющим. И Чулков увольняет
ся из лакеев, сдает на склад ливрею, епанчу, шляпу с позументами
Ан нет! Вскорости выясняется, что опять надо тянуть служебную лям-
ку, на сей раз в должности придворного квартирмейстера, в коей он
пребывал до 1770 года. Подневольные, конечно, два с половиною года,
но и благословенные тож. Опубликованы еще две части «Пересмеш-
ника» и написана последняя, пятая. Произвел фурор в обществе ро-
ман «Пригожая повариха, или Похождения развратной женщины». При
думаны и выпускаются еженедельник «И то и се» и ежемесячник
«Парнасский щепетильник» - сатирические издания, высмеивающие по-
роки общества и литературных недругов Чулкова Василия Лукина,
Василия Майкова, Федора Эмина. Отдано в печать «Собрание разных
песен» (до конца столетия оно будет трижды переиздано) И что не
менее важно — в типографии Академии наук оттиснуты 600 экзем-
пляров «Краткого мифологического лексикона» (1767).
Робкую попытку населить русский Олимп на манер греческого
предприял еще в «Синопсисе» Иннокентий Гизель. То было во вто-
рой половине XVII века. «Древнее многобожие России, сходствую-
щее с греческим и римским» разрабатывал Михайло Ломоносов.
А закончил эту работу Михайло Чулков, опубликовав после лексико-
на за двадцать последующих лет «Весьма краткое известие о мифо-
логии», «Словарь русских суеверий», «Абевегу русских суеверий» (см.
«Сказания о чудесах») Эти работы были встречены при дворе бла-
гожелательно. Дочери Петра уже мало было убедиться, «что может соб-
ственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля
рождать». Хотелось, чтобы русские герои стали вровень с героями
скандинавской «Старшей Эдды», германских «Нибелунгов», старинных
английских баллад.
В 1770 году Чулков бесповоротно решил продолжать карабкаться
вверх по служебной лестнице, начиная с должности канцеляриста
правительствующего сената. Через два года он станет секретарем
Коммерц-коллегии, еще через десять лет выпустит 21 том «Истори-
ческого описания российской коммерции». И наконец, наконец-то
488
сбылось, надворный советник Чулков стал коллежским ассесором и
внесен в Дворянские книги Московской губернии. Да, стал тем самым
«новомодным» дворянином — с правом ношения «кафтана красного
с воротником и обшлагами железного цвета». Это случилось за две-
надцать лет до его кончины, увенчанной эпитафией:
Кого сей памятник печальный покрывает?
Увы! Чулкова прах под сим опочивает.
Чулкова — друга Муз, защитника сирот:
Кто кроткая души, трудов бессмертных плод
Принесши, облетел, как древо сил лишенно.
Но где награда?.. Там... Здесь все мечта, все тленно.
Каков же вклад этого противоречивого человека в отечествен-
ную литературу? Парнасского щепетильника, сиречь торговца мелоч-
ным товаром, который, ерничая, обзывал себя «животным сокращен-
ным», жалкою лягушкою, а то вдруг, как Петр Великий, единым взо-
ром оглядывал все мировые порты, судьбы народов, империй, мате-
риков. Он первым осознал всерьез значение мифотворчества. Пер-
вым, хотя и в формах гротескных, пародийных, заговорил о русской
старине, опередив кое в чем даже Левшина, хотя явно уступал ему в
сюжетосложении... Наконец, первым начал тяготеть к нравоописатель-
ству, к психологизму. Вспомним историю юного злосчастного Асколона,
наказанного за попытку кровосмешения и долгим пребыванием в тюрь-
ме, и превращением в кентавра: некоторые описания его характера
заставляют вспомнить Достоевского.
5. «ЛИЦЕ, КАК БЕДНАЯ РАСКОЛЬНИЧЬЯ ИКОНА...»
Портрета Михайлы Попова, сына Иванова, до сих пор не обна-
ружено. Сведения об нем чрезвычайно скудны. О наружности можно
судить по вынесенной в подзаголовок строке из стихотворения Чулкова,
посвященного своему приятелю-разночинцу. Тот имел «чахотный
образ», росточком был чуть поболе полутора метров, но в этом сла-
бом теле жил могучий дар сочинительства! Он подготовил сборник
«Российская Эрата, или Выбор наилучших новейших российских пе-
сен, поныне сочиненных». Был автором первой русской комичес-
кой оперы «Анюта». Дерзнул вступить в единоборство даже с божест-
489
венным Торквато Тассо, переведя его поэму «Освобожденный Иеру-
салим».
Как и Чулков, Попов был придворным комедиантом, затем помо-
гал старшему наставнику заполнять страницы еженедельника и ежеме-
сячника, пока те не отдали Богу душу, сочинил «Краткое языческое
баснословие». Перевод с французского сборника «персидских сказок»
с нехитрым названием «Тысяча и один день» помог Попову в со-
чинительстве волшебно-богатырской повести «Славянские древности»
(второе издание названо «Старинные диковинки»). Если Чулков мог
ни с того ни с сего отставить в сторону главного героя, того же Си-
лослава, то у Попова такое решительно невозможно. Он зорко следит
за поддержанием необходимых кондиций в сюжете, выставляет не од-
ного, а нескольких героев, переносит действие в разные концы света.
Но главное, он замахивается не на чудовищ, но на вселенское зло,
олицетворяемое злодеем-волшебником Карачуном. Тема эта всерьез
зазвучит лишь спустя столетие,— вон как далеко заглядывал умерший
в пушкинском возрасте Михайло Попов.
6. ВО ВСЕ КОНЦЫ ПРОСТРАНСТВ И ВРЕМЕН
Шесть столетий русская фантастика была рукописной, а это значит,
неведомой широким народным массам. Переосмыслив европейский ры-
царский роман, расцветив его дивными соцветиями из отечественного
вертограда выдумки и мечты, Левшин, Чулков и Попов вручили на-
роду сборники фантастики печатной, еще пахнущие типографской крас-
кою. Вручили летопись неистовых волшебств.
Под занавес зададимся вопросом: встречались ли при жизни Чул-
ков вкупе с Поповым — и Левшин? Мемуаров они не оставили, тут кро-
мешная тьма.
Одно известно: о заочной встрече Левшина и Чулкова позаботил-
ся... все тот же архимандрит Платон. Нумером двадцать первым в
суровом его документе значится «Собрание российских песен» —
замечательный труд Чулкова, изданный Новиковым.
Но вот уж где наверняка встретилась наша троица — так это на
открытии памятника Петру в 1782 году. К этому сроку не вышла лишь
пятая часть «Пересмешника», все остальные «диковинки» были опубли-
кованы и зачитаны народом до дыр.
490
Дул свежий ветер с Невы. Над Сенатскою площадью, запруженной
нарядной публикой, катился гром оркестров, пушки ухали, взрывались
петарды.
Вот здесь-то наверняка и повстречалась наша троица — и друг с дру-
гом, и с Его Императорским Величеством всемилостивейшим госуда-
рем Петром Великим, императором и самодержцем Всероссийским,
скачущим во все концы пространств и времен.
Юрий Медведев
Примечания
Все произведения книги II тома 3 печатаются по изданиям XVIII
столетия. Орфография, пунктуация и строфика старой печати прибли-
жены к нормам современности. Подстрочные примечания в тексте
принадлежат авторам. Некоторые разночтения (облак — облако, касо-
ги — косого, славянский — славенский и т. д.) обусловлены особен-
ностями стиля и эпохи. В конце книги приведены словарь старинных
слов и словарь мифологических имен и названий.
М. Д. Чулков
ИЗ КНИГИ «ПЕРЕСМЕШНИК,
ИЛИ СЛАВЕНСКИЕ СКАЗКИ»
Текст печатается по изд.: Чулков М. Пересмешник, или Сла-
венские сказки. 3-е изд., с поправ.— М., 1789.
Кроме деления на главы в каждой из пяти частей, «Пересмеш-
ник» разделен еще и на 100 «вечеров». В нашем издании вся эта нуме-
рация не воспроизводится. Опущены также формальные концовки «ве-
черов» («сим кончается вечер...»).
С. 8. ...человек ...животное смешное...— по преданию, так определил
сущность человека древнегреческий философ Демокрит (ок. 460—
361 гг. до н. э.)
492
С. 9. Кафтан с французскими борами — подобие фрака со склад-
ками в поясе.
С. И. ...город именем Винета...— древний славянский город на
острове Рюген, в устье Одры, впервые описанный в XI веке Гельмоль-
дом в «Славянской хронике». Чулков перенес Винету в устье Невы.
С. 31. ...презрила свое совещание...— поступила вопреки своей со-
вести.
С. 43. ...опушенное багряницею...— тканью багряного цвета.
С. 44. ...черная с городками шапка...— т. е. шапка с зубцами в
узорах.
Знак Сатурнов— изображение крылатого старца, олицетворяющего
римского бога времени Сатурна.
С. 50. ...расположить порядочно...— надлежащим образом, в должном
порядке.
С. 53. ...в блаженных Елисейских полях...— см. сноску Чулкова
на с. 291.
С. 59. Ниево жилище — подземное царство. О его боге Ние повест-
вует М. Попов в «Старинных диковинках».
С. 69. ...в вольном доме — в публичном доме.
С. 73. ...был к тому неудобен — здесь: несклонен.
С. 77. ...главного греческого бога Дия...— Очевидно, речь идет о
Демиурге, мифологическом персонаже, созидающем мироздание.
С. 82. Я спрашивал его о причине — то есть о случившемся.
С. 84. ...смотреть противного ей сражения — наблюдать сражение,
разыгравшееся напротив.
„.рвалась уже не о том... — то есть беспокоилась.
„.к превеликому ужасу...— здесь: к сильному изумлению.
С. 97. ...уведомился в их неописанной доброте... — убедился в их
привлекательности.
С. 98. ...представиться тебе важною требующей уважения.
С 99. ...разделили... понятие... — лишили рассудка.
С. ПО. ...послал к надзирателю, именем Азата... — от имени Азата.
С. 111. ...жестокий рок превращает мое желание — препятствует ис-
полнить задуманное.
С. 122. ...взят я из славы Перуновой...— здесь: из свиты, окру-
жения.
С. 124. „нежели оные возымеют... — если жертвы будут угодны
богам.
493
С. 124. ...в таком моем развратном состоянии... — здесь, в тревоге,
беспокойстве.
С. 126. ...из паросского белого мрамора... — из мрамора, добывае-
мого на острове Парос в Эгейском море.
...три Ахелоевы дочери...— пожирающие людей сладкогласие си-
рены, дочери бога Ахелоя и музы Мельпомены.
...под водою сделанные органы представляли точно...— Речь идет
о внешнем обмене помянутых сирен.
С. 127. ...повелитель морями и зиждитель стен Троянских...—
Посейдон, один из главных богов греческого Олимпа, владыка моря.
Он ненавидит троянцев и засылает на Трою ужасное морское чудовище
(см. «Илиаду»).
...осень в виде бахайки... — здесь: в виде собирательницы
плодов.
С. 128. Систр — древний египетский ударный инструмент.
С. 129. ...Борей, сын Астреев и Герибрин...— Греческий бог север-
ного ветра был сыном Астрея (звездного неба) и Эос (утренней
зари). Согласно мифу Борей похитил Орифию, дочь афинского царя
Эрехтея.
..Лапландец — житель северной части Финляндии.
С. 130. ...0 правой руке держала она Скорпиона... — то есть знак
зодиака.
...стоял левамец...— здесь: житель Ближнего Востока.
С. 131. ...виден был царь и отец богов...— Речь идет о Зевсе, главе
олимпийской семьи богов. Второй его законной супругой была Феми-
да (Фемиса, Темиса), олицетворявшая правопорядок.
...богиня тьмы, старшая Хаосова дочь...— Согласно греческой
мифологии беспредельный хаос порождает ночь.
С. 132. ...брат смерти, сын ночи и бог сна...— греческое божество
Гипнос.
...нежная любовница Витанова...— то есть славянского бога
войны Вита (Руевита).
С. 134. ...оправляли мое платье и хотели, придать ему внешность...—
то есть подобающий вид.
С. 148 ...и сами отпрали нас губами... — то есть обслуживали в бане
в качестве мойщиков.
494
С 163. ...уже получила она несколько прежней памяти...— еще
не совсем опамятовалась.
С. 171. ...виден был Гимен...— Имеется в виду Гименей, греческое
божество брака.
С. 178. ...в превеликом развращении... — Здесь: в замешательстве.
С. 180. ...пол, стены и потолок убитыми мехами... обтянуты, обиты.
Кавалерии — носители высших орденских знаков.
С. 185. ...образ... имел нечто отменитое в себя...—особенное,
отличающееся от прочих.
С. 225. ...каждый год обмывает ее смирную... — обдает дымом паху-
чей древесной смолы.
С. 230. .„отпращиться его ответом... — то есть изумиться.
С. 232. ...просит... принять его в сообщение...— принять в сотоварищи,
установить дружеские отношения.
С. 241. ...сие подобие взято было из небесных знаков.— Имеется
в виду зодиакальное созвездие Телец.
С. 249. Рыбий плюс — хвост.
С. 251. „.зажечь всю Вселенную, по примеру безрассудного солнцева
сына.— Речь идет о Гелиосе и его погибшем сыне Фаэтоне.
С. 253. ..о которых и хины не имели еще сведения... — Имеются в
виду китайцы, чья цивилизация — одна из самых древних на Земле.
С. 256. ...и около нее спали Алкионы,— Речь идет о птицах зи-
мородках (в переводе с греческого «алкион» — «зимородок»). В гре-
ческой мифологии Алкиона либо одна из плеяд, возлюбленная Посейдо-
на, либо дочь Эола, бросившаяся в море, когда муж не вернулся из
странствий.
С. 259. ...поднялся сей страшный бегемот на воздух...— здесь
«бегемот» понимается иносказательно: страшное существо.
С. 281. ...бояре... хотели попросить его... — то есть порасспрашивать.
С. 282. ...покрытых поставом из битого золота... — то есть позо-
лоченных.
...зарукавье... унизано было бурмитскими зернами... — обшивка
по рукаву унизана была крупными жемчужинами.
С. 283. ...а на мече орлиной...— то есть клеймо с изображением орла.
С. 286. ...глаза... остенели... — здесь: застыли неподвижно.
С. 296. ...локоть двадцать... Локоть на пять...—Локоть — старинная
мера длины, около 14 вершков (465 мм).
495
С. 297. ..л за ним, бояре два-два... — попарно.
...столы, покрытые белыми столетниками... — скатертями.
...вокруг ископанной могилы...— то есть вырытой.
С. 304. ...требует справедливой роты... — то есть обязательства,
подтвержденного письменно.
М. И. Попов
СТАРИННЫЕ ДИКОВИНКИ,
ИЛИ УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ
СЛАВЕНСКИХ КНЯЗЕЙ,
СОДЕРЖАЩИЕ ИСТОРИЮ ХРАБРОГО
СВЕТЛОСАНА;
ВЕЛЬДЮЗЯ, ПОЛОТСКОГО КНЯЗЯ;
ПРЕКРАСНОЙ МИЛОСЛАВЫ, СЛАВЕНСКОЙ
КНЯЖНЫ;
ВИДОСТАНА, ИНДИЙСКОГО ЦАРЯ;
ОСТАНА, ДРЕВЛЯНСКОГО КНЯЗЯ; ЛИПОКСАЯ,
СКИФА; РУСА, БОРИПОЛКА, ЛЕВСИЛА
И СТРАШНОГО ЧАРОДЕЯ КАРАЧУНА
Текст печатается по изд.: Попов М. Старинные диковинки,
или Удивительные приключения славенских князей, содержащие исто-
рию храброго Светлосана; Вельдюзя, полотского князя; прекрасной
Милославы, славенской княжны; Видостана, индийского царя; Остана,
древлянского князя; Липоксая, скифа; Руса, Бориполка, Левсила и
страшного чародея Карачуна. Новое, исправленное издание.— Ч. 1—2.—
М. 1793.
С. 323. ...гении из эбенового дерева...— фигурки духов-покровителей,
вырезанные из черного дерева.
С. 343. ...на все мои рассмотрения — здесь: соображения.
С. 358. ...по довольном сетовании... — излив жалобы.
С. 378. Великий Могол — титул владык Могольской империи —
государства на территории Индии, которое возникло в XVI веке.
С. 384. ...и верных мне распутов...— здесь: спутников, сподвиж-
ников.
496
...в нарочитом степени - здесь: отменно.
С. 387 ...обратилася к должности — вернулась к своим прежним
обязанностям.
С. 394. ...положа на мере маше путешествие...— намереваясь от-
правиться в путешествие.
В летописи преподобного Нестора.— В «Повести временных лет»
Нестора-летописца (см. «Сказания о чудесах»).
С. 396. ...привесть... непорочную юницу... то есть телку.
С. 428. Повесть Липоксая, скифа. — В повести использованы мотивы
и эпизоды из «Истории» Геродота (IV, 5 — 7).
С. 430. Хвалынское море — название Каспия в русских летописях.
С. 446. ...князю собречалося... позорище... — представилось зрелище.
С. 453. ...поборает по нем само небо — помогает в борьбе.
Словарь
мифологических имен и названий
Аврора (рим.) - богиня утренней зари, подобно греческой Эос
Адонис (греч.) - прекрасный юноша, возлюбленный богини любви
Афродиты.
Алкион (греч.) — один из семи сыновей Эола, родоначальника
племени эолийцев.
Амвросий (амброзия) (греч.)— пища бессмертных богов; в пере-
носном смысле — благоухание.
Аполлон (Феб) — бог солнца, покровитель искусств
Аспид (греч.) — мифический змей.
Астрей (греч.) — титанид, олицетворявший звездное небо.
Астрея (греч.) — богиня Справедливости, сестра Стыдливости.
Ата (греч.) — дочь Зевса, богиня безумия.
Атлант (греч.) — титаническое божество, поддерживающее небес-
ный свод.
Ахелой (греч.)—бог одноименной реки, сын Океана и Тефиды.
Бельбог (Белобог) (славян.) — божество, олицетворявшее добро.
Беллона (рим.) — богиня подземного мира.
Борей (греч.).— бог северного ветра.
Василиск (рим.) — чудовище, убивающее взглядом.
Веста (рим.) — богиня священного очага.
Вит (Руевит) (славян.) — бог вероломной войны, подобно римско-
му Марсу и греческому Аресу. Его истукан на острове Руе был сделан
из огромной дубовой колоды, с семью головами, покрытыми одним
головным убором. За поясом у Вита было семь мечей, восьмой он дер-
жал в правой руке. В дуплах колоды вили гнезда ласточки.
Волот —«Сии страшилища были великаны и значили у славян то
же, что у греков Гиганты, им приносили жертвы» (Чулков М. Д.
Абевега русских суеверий).
498
Вулкан (рим.) бог огня и кузнечных дел, подобно греческому
Гефесту
Гений (рим.) - прародитель рода, бог мужской силы. Считалось,
что каждый мужчина имеет своего Гения.
Гименей (грея., римск.) — бог брака.
Главк (греч.) — морское божество с рыбьим хвостом,, синими рука-
ми и зеленоватой бородой.
Грации (рим.). - богини женской радости, прелести, юности.
Дафна (греч.) — нимфа, давшая обет безбрачия. Преследуемая Апол-
лоном, была превращена богами в лавровое древо.
Дельфы (греч.) — место, где близ священного источника было
прорицалище (отсюда «дельфийский оракул»).
Ескулапий (рим.) Эскулап, бог врачевания.
Ехидна (Эхидна) (греч.) — прекрасноликая полудева, полузмея, ро-
доначальница чудовищ.
Зефир (греч.) —бог западного ветра; в переносном смысле
легкий ветерок.
Изида (Исида) (егип.) — богиня плодородия и мореплавания,
символ семейной верности и женственности.
Каллиопа (греч.)— муза, покровительница эпической поэзии и
науки.
Кикимора (славян.) — злой дух дома в образе маленькой женщины
невидимки.
Клотона (Клото) (греч.) — одна из трех сестер, прядущая нить
жизни.
Купидон (рим.) божество любви, подобно греческому Эросу.
Лада (славян.) богиня любви и брака.
Лета (греч.) — олицетворение забвения, дочь богини раздора Эри-
ды. Ее именем названа река в царстве мертвых, испив воды из которой
души умерших забывают земное бытие.
Мегера (греч.) — одна из трех эриний, или эвменид, богинь мести.
Мелитта (Мелисса) (греч.) — дочь Посейдона, нимфа — прароди-
тельница пчел.
Мельпомена (греч.) — муза, покровительница трагедии.
Мом (греч.) — божество злословия, сын Сна и Ночи.
Морфей (грея.) крылатое божество, сын бога сна Гипноса, на-
сылающий сновидения.
Музы (греч.) — девять дочерей Зевса и Мнем оз ины, богини поэзии,
искусств и наук.
499
Нарцисс (греч.) - самовлюбленный юноша, в наказание об-
ращенный богами в цветок.
Наяды (греч.) — нимфы ручьев и родников.
Нереиды (греч.) — пятьдесят морских божеств, благожелательных к
людям.
Нимфы (греч.) божества живительных сил природы — морей,
озер, болот, гор, рощ, деревьев и т. д.
Океан (греч.) — божество одноименной реки, омывающей Землю,
отец трех тысяч нимф — океанид и трех тысяч сыновей речных пото-
ков.
Олимп (греч.) — священная гора, место пребывания богов
Пан (греч.) — божество стад, лесов и полей.
Пегас (греч.) — крылатый конь, символ поэтического вдохновения.
Пифон (греч.) — чудовищный змей, охранявший древнее прорица-
лище в Дельфах.
Плеяды (греч.)— семь дочерей титана Атланта и океаниды Плей-
оны. Зевс вознес их в виде созвездия на небо.
Плутон (греч.) — одно из имен бога — владыки царства мертвых.
Посейдон (греч.) — бог — владыка моря.
Прове (Проно) — «славенский бог, кумир его стоял на великом
и кудрявом дубе, а около него на земле наставлено было до тысячи
или более идолов, о двух, о трех и больше лицах. Перед Проно сто-
ял жертвенник для приношения жертвы» (Чулков М. Д. Абевега...).
Современная наука определяет Прове как высшее божество балтий-
ских славян.
Саламандра — мифическое животное, способное жить в огне.
Сатурн (римск.) — первоначально бог посевов, впоследствии — бог
времени.
Сильфа, Сильф (греч.) — олицетворение воздушной стихии.
Сирены (греч.) — демонические существа, полуженщины-полуптицы,
заманивающие людей волшебным пением и обрекающие своих жертв
на смерть.
Стикс (греч.) — божество одноименной реки в царстве мертвых,
дочь Ночи и Эреба.
Тартар (греч.) — самые дальние пределы космоса.
Тефида (греч.) — титанида, дочь Геи и Урана, супруга Океана.
Тритон (греч*) — морское божество, сын Посейдона.
Фаэтон (греч.) — сын бога солнца Гелиоса. Пытаясь доказать свое
божественное происхождение, завладел колесницей отца, но не спра-
вился с управлением и погиб в пламени, едва не погубив все живое
на земле.
500
Фемида (греч.) — богиня правосудия.
Фетида (греч.) — одна из нереид, мать Ахилла.
Фив то же, что Феб (Аполлон).
Форк (греч.) — морское божество, олицетворение морской бездны.
Хаос (греч.) — «величественный, трагический образ космического
первоединства, где расплавлено все бытие, из которого оно появляется
и в котором оно погибает... Он — мировое чудовище, сущность ко-
торого есть пустота и ничто» (Лосев А. Ф. Мифологический словарь,
М., 1990. С. 569)
Химера (греч.)— изрыгающее пламя чудовище с тремя головами:
льва, козы и змеи и туловищем: спереди — льва, в середине — козы,
сзади — змеи.
Циклопы (киклопы) (греч.) — сыновья Урана и Геи, великаны
с одним глазом посредине лба.
Эвмениды (эринии) (греч.) — богини мести, старухи с извива-
ющимися змеями вместо волос, с пылающими факелами в руках.
Эол (греч.) — владыка ветров, который обитал на острове Эолия.
Юнона (рим.) — богиня женской производительной силы, брака,
материнства. Подобно тому как у каждого мужчины был свой Гений,
у каждой женщины — своя Юнона.
Юпитер (рим.) — верховное божество, подобно греческому Зевсу.
Словарь старинных слов
Акатистый (окатистый, окатный) - круглый и крупный
аксамит — узорный бархат
а л ч ь — голод
аспидный — тускло-черный
Вдруг — сразу, одновременно
вежды — веки
вервь— веревка
верея —столб, на который навешены ворота
вертоград — сад
вивлионика — библиотека
виктория — победа
винный — виновный
вл и я т ь — содействовать; брать нравственный перевес
внука— внучка
волна — овечья шерсть
впоследние — в последний раз
восхитить — похитить; увлечь в высоту; вознести духом
Бреющий — кипящий, бьющий ключом
вспасть — приходить на ум
в ы я — шея
вящий — больший, более сильный
Геб ан — черное эбеновое дерево
горячность — сильное влечение, любовь
гривна — медальон, носимый на цепи
Д е с н ы й — правый
д и в и й — дикий
довлеть — следовать
досканец — ларец
502
досязающий — достигающий, доходящий
Е п а н ч а — широкая накидка, плащ
Живот — жизнь
Запон — фартук, передник
зараз, зараза — увлечение, прельщение, обаяние
здатель — созидатель
зинуть — расширить зев, зевнуть; сглазить
зодиак - лента с изображением созвездий
Изрядно — отлично, прекрасно
и каков ы й — иной
и н д е — в каком-либо месте, местами
ир о й — герой
исплошить — застать врасплох
истомленный — слабый, вялый; истлевший
Каплица — молельня
кистень — ручное оружие
клятвы — проклятие
ковы — заговор, коварное намерение
кормило — руль
к о р ол ь к о в ы й — коралловый; красивый и редкий
корысти — добыча
кроваты — хорваты
ку фа — бочка
Ласкательства — угодливость
льститься — надеяться; прельщать; ублажать
любовник — возлюбленный
любоимение — стяжательство
л я д в е и — бедра
Маргариты — жемчужины
мереть — отживать; тяжко болеть
мнимый — призрачный
мурянин — негр, арап
муст — виноградный сок
м ы с ц а — рука; сила
Нажить— прибыль, доход
назнаменовать — назначить, назвать, обозначить
наипаче — особенно, всего более; тем более
н а п о л ы — надвое
накр — перламутр; раковина и изваяние
503
н a p о з н о — на части
невместный — недоступный воображению
нечаянно — неожиданно
ниже — нисколько, отнюдь не, ни даже
никак — никоим образом
нутр— утроба, внутренности
Облый — круглый; толстый
оболченный — запеленутый, облаченный
обослаться — обменяться
обручник — жених
огневица — лихорадка
остов — скелет, костяк
опинаться — упираться, спотыкаться
ополченный — вооруженный
отменитый — особенный, отличный
отверсти (отверзти) — открыть, отомкнуть
охота — желание, страсть
охуждать — порочить, уничижать
Паки— вновь, опять
п е н я з ь — деньга, монета
перестрел — длина полета
перуны — молнии
питомец — воспитанник
пл еж ить — ползти на брюхе, пресмыкаться; подличать
плескания (плески) — аплодисменты, рукоплескания
поборник — соратник
пожать — потеснить
позорище- зрелище
полоть — половина туши
полсть— войлок, плотная ткань
полукафтанье — короткий кафтан
понеже — ибо, потому что, так как, поскольку
поносный — бесславный, никчемный
понт — море
поспешить — помочь
правёж — истязание (обычно за неуплаченные долги)
предбудущее — грядущее, предстоящее
представление — предложение
препираться — спорить
препона — помеха, задержка, преграда
преслушаться — не повиноваться,ослушаться
претящий — запрещающий
призреть — приютить
504
про бавля ть — продолжать
проникать — постигать
прошибка — промашка
п р я — несогласие, раздор, распря
пустынь (пустыня) — уединенное место, обитель отшельника
Развращенный — искаженный
раждаться — произрастать
рамена — плечи
р ато в и ще — древко копья
риза— одежда, платье; одеяние священника
ристалища — площадь для боевых представлений конных скачек
ристать (рыстать)— быстро бегать, скакать
рожны — заостренные колья; железные вилы
рота — клятва, присяга
рудый — рыжий, жарко-красный
рында— телохранитель, оруженосец
Сам друг — вдвоем
сени— покров
скаредный — скверный, отвратительный
с к р ы н а (скрыня) — сундук
снаряд — снаряжение
смешенный — беспорядочный, спутанный
говместница — соперница
соглашенность — взаимная дружба, кротость
соответствие — ответ
сполох — набат, тревога
с п о р и к — помощник
сретающий — встречающий
сродник — родственник
стремление — течение, развитие
сугубый — удвоенный; особенный
сход — понижение, склон, спуск; сошествие
Тал ан — удача, счастье
тал ан т — денежная единица
токмо — только
тол и ко — столь, столько; до такой степени
тьма — десять тысяч
Фестоны — округлые зубцы, вышивка, вырезка
флер — прозрачная ткань
Хлябь — пропасть, бездна; глубь, глубина, пустота
505
Червчатый - червленый, багряный
ч и в ы й - щедрый
чтиться - почитаться
чудный - чудесный
Ш у и й - левый
щ е г л а - мачта
Ярина (арина) - белая шерсть молодых овец
СОДЕРЖАНИЕ
Михаил Чулков Из книги «Пересмешник, или Славенские сказки» 5
Михаил Попов. Старинные диковинки, или Удивительные приключения
славенских князей, содержащие историю храброго Светлосана,
Вельдюзя, полотского князя; прекрасной Милославы, славенской
княжны, Видостана, индийского царя; Остана, древлянского князя
Липоксая, скифа, Руса, Бориполка, Левсила и страшного чародея
Карачуна 307
Ю Медведев Летопись неистовых волшебств 481
Примечания 492
Словарь мифологических имен и названий 498
Словарь старинных слов 502
Старинные диковинки: Т. 3.— Кн. II: Вол-
С77 шебно-богатырские повести XVIII века/Сост.,
послесл. и примеч. Ю. М. Медведева.—М.: Сов.
Россия, 1992.- 512 с., 8 л. ил.— (Б-ка русской фан-
тастики; В 20 т.).
В книгу вошли волшебно-богатырские повести писателей XVIII столетии
Михаила Чулкова (1744—1792) и Михаила Попова (1742 1790)
На вклейке представлены живописные работы Генриха Сенирадского
Виктора Васнецова, Николая Рериха, Константина Васильева, Виталия Лукьян
ца, посвященные теме языческой древности.
„ 4702010101-013
С М-105 (03 )92 ~ДОД- 92
84Р1
ISBN 5-268-00951-6 (т. 3 кн. 2).
ISBN 5-268-01070-0
Библиотека русской фантастики
Том 3
Книга II
СТАРИННЫЕ ДИКОВИНКИ
Редактор
Л. В. Сидорова
Художественный редактор
Л. Е. Безрученков
Технический редактор
И. И. Павлова
Корректоры
М. Е. Козлова
Т. Б. Лысенко
И Б № 6262
Сдано в набор 16.04.91 Подл, в печать 21.11.91 Формат 84X 108*732. Бумага
кн.-журн. № 2. На вкл. офсетная № 1 Гарнитура банниковская Печать
высокая. Усл. п. л. 27,72. (в т. ч. вкл. —0,84) Усл. кр.-отт 30,66. Уч.-изд.
л 30,63 (в т ч вкл. - 0 76) Тираж 300 000 экз Заказ № 697 Цена 8 р
Изд. инд. ЛХ—405
Ордена «Знак Почета» издательство «Советская Россия» Министерства пе-
чати и массовой информации РСФСР 103012, Москва, проезд Сапунова, 13/15
Тверской ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбинат детской ли-
тературы им. 50-летия СССР Министерства печати и массовой информации
РСФСР 170040, Тверь, проспект 50-летия Октября, 46
В 1991 г. в издательстве «СОВЕТСКАЯ РОС
СИЯ» вышла в свет:
Е Ю Кузьмина-Караваева (мать Мария)
«Избранное».
Книга является первым изданием ее произве-
дений, предпринятом на родине за все послерево
люционное время. Сюда вошли стихи, статьи, воспо-
минания, письма.
В 1991 г. в издательстве «СОВЕТСКАЯ РОС
СИЯ» вышли в свет:
Стихи духовные.
В книге представлен один из своеобразнейших
жанров устной народной поэзии, практически неиз-
вестной современному читателю: стихи на библей-
ские и евангельские темы, а также на сюжеты из
истории старообрядчества и стихи сектантов-мисти-
ков.
Н. Рерих. Святогор
Н. Рерих. Ветций Боян
Н. Рерих. Заморские гости
В. Васнецов. Гамаюн
В. Васнецов. Кащей бессмертный
нннннн
В. Васнецов. Бой Ивана-царевича с трехглавым змеем. Фрагмент
В. Васнецов. Ковер-самолет
Г. Семирадский. Похороны Руса
В. Лукьянец. Княгиня
В. Лукьянец. Битва
К. Васильев. Богатырь Дунай
К. Васильев. Богатырша
К. Васильев. Микула Селянинович
К. Васильев. Влюбленные
к. Васильев. Северный орел
Г'? ft
е г ’Й
Библиотека
русской
фантастики
Л)