/
Автор: Медведева Ю.М.
Теги: язык языкознание лингвистика литература художественная литература повесть русская литература фантастические рассказы
ISBN: 5-268-00137-X
Год: 1997
Текст
I
7
_____________ >!< ___________
--------------------------------
Библиотека
русской
фантастики
Библиотека
русской
фантастики
6
том
Косморама
Фантастические повести
первой половины XIX века
Москва
«Русская книга»
1997
УДК 882
ББК 84Р
К71
Составление, послесловие, примечания
и подбор иллюстраций
Ю. М. Медведева
Художник Г. И. Метченко
Редакционная
коллегия:
А. И. КАЗАНЦЕВ
Ю. М. МЕДВЕДЕВ (отв. секретарь)
М. Ф. НЕНАШЕВ
С. И. ПАВЛОВ
М. С. ПОТАПОВА
В. И. СЕВАСТЬЯНОВ
С. Г. СЕМЕНОВА
В. И. ЩЕРБАКОВ
Косморама: Т. 6: Фантастические повести
К 71 первой половины XIX века/Сост.» послесл.» примем,
и подбор ил. Ю. М. Медведева. — М.: Русская книга,
1997.— 528 с., 8 л, ил.— (Б-ка русской фантастики).
В том вошли сочинения первооснователей мировой научно-
фантастической литературы — князя Владимира Одоевского и
Фаддея Булгарина. В «Приложении» представлены образчики
народного фантастического эпоса из книги А. В. Бурцева
«Народные легенды».
На вклейке воспроизведены иллюстрации к русским сказ-
кам художника Бориса Васильевича Зворыкина, умершего в
изгнании в Париже.
„4702010101-034
К M-10S(O3)96 6/06
ISBN 5-268-00137-Х (т. 6)
ISBN 5-268-01070-0
© Медведев Ю. М., 1997 г., составление, послесловие, примечания.
882
84Р
Из книги
«Пестрые сказки с красным словцом,
собранные Иринеем Модестовичем
Гомозейкою, магистром философии
и членом разных ученых обществ,
изданные В. Безгласным»
(1833)
СКАЗКА
о мертвом теле,
неизвестно кому принадлежащем
Правда, волостной писарь, выходя
на четвереньках из шинка, видел, что
месяц ни с сего ни с того танцевал на
небе, и уверял с божбою в том все
село; но миряне качали головами и
даже подымали его на смех.
Гоголь, в «Вечерах на хуторе»
По торговым селам Реженского уезда было сделано
от земского суда следующее объявление:
«От Реженского земского суда объявляется, что в ве-
домстве его, на выгонной земле деревни Морковкиной-
Наташиной тож, 21-го минувшего ноября найдено неиз-
вестно чье мертвое мужеска пола тело, одетое в серый
суконный ветхий шинель; в нитяном кушаке, жилете су-
конном красного и отчасти зеленого цвета, в рубашке
красной пестрядинной; на голове картуз из старых пест-
рядинных тряпиц с кожаным козырьком; от роду покой-
ному около 43 лет, росту 2 арш. 10 вершков, волосом
светло-рус, лицом бел, гладколиц, глаза серые, бороду
бреет, подбородок с проседью, нос велик и несколько на
7
сторону, телосложения слабого. По чему сим объявля-
ется: не окажется ли оному телу бывших родственников
или владельца оного тела; таковые благоволили бы уве-
домить от себя в село Морковкино-Наташино тож, где
и следствие об оном, неизвестно кому принадлежащем,
теле производится; а если таковых не найдется, то и
о том благоволили б уведомить в оное же село Морков-
кино».
Три недели прошло в ожидании владельцев мертвого
тела; никто не являлся, и наконец заседатель с уездным
лекарем отправились к помещику села Морковкина в гос-
ти; в выморочной избе отвели квартиру приказному Се-
вастьянычу, также прикомандированному на следствие.
В той же избе, в заклети, находилось мертвое тело,
которое назавтра суд собирался вскрыть и похоронить
обыкновенным порядком. Ласковый помещик, для утеше-
ния Севастьяныча в его уединении, прислал ему с бар-
ского двора гуся с подливой да штоф домашней желудоч-
ной настойки.
Уже смерклось. Севастьяныч, как человек аккуратный,
вместо того чтоб, по обыкновению своих собратий, взоб-
раться на полати возле только что истопленной печи,
рассудил за благо заняться приготовлением бумаг к зав-
трашнему заседанию, по тому более уважению, что хотя
от гуся осталися одни кости, но только четверть штофа
была опорожнена; он предварительно поправил светиль-
ню в железном ночнике, нарочито для подобных случаев
хранимом старостою села Морковкина,— и потом из ко-
жаного мешка вытащил старую замасленную тетрадку.
Севастьяныч не мог на нее смотреть без умиления: то
были выписки из различных указов, касающихся до зем-
ских дел, доставшиеся ему по наследству от батюшки,
блаженной памяти подьячего с приписью,— в городе
Реженске за ябеды, лихоимство и непристойное поведе-
ние отставленного от должности, с таковым, впрочем,
пояснением, чтобы его впредь никуда не определять и
просьб от него не принимать, — за что он и пользовался
уважением всего уезда. Севастьяныч невольно вспоминал,
что эта тетрадка была единственный кодекс, которым ру-
ководствовался Реженский земский суд в своих действи-
ях; что один Севастьяныч мог быть истолкователем та-
инственных символов этой Сивиллиной книги; что по-
средством ее магической силы он держал в повиновении и
исправника и заседателей и заставлял всех жителей око-
лодка прибегать к себе за советами и наставлениями;
8
почему он и берег ее как зеницу ока, никому не по-
казывал и вынимал из-под спуда только в случае край-
ней надобности; с усмешкою он останавливался на тех
страницах, где частию рукою его покойного батюш-
ки и частию его собственною были то замараны, то вновь
написаны разные незначащие частицы, как-то: не, а, и
проч., и естественным образом Севастьянычу приходило
на ум: как глупы люди и как умны он и его батюшка.
Между тем он опорожнил вторую четверть штофа и
принялся за работу; но пока привычная рука его быстро
выгибала крючки на бумаге, его самолюбие, возбужден-
ное видом тетрадки, работало: он вспоминал, сколько раз
он перевозил мертвые тела за границу соседнего уезда
и тем избавлял своего исправника от излишних хлопот;
да и вообще: составить ли определение, справки ли на-
вести, подвести ли законы, войти ли в сношение с про-
сителями, рапортовать ли начальству о невозможности
исполнить его предписания, —везде и на все Севастьяныч;
с улыбкою вспоминал он об изобретенном им средстве:
всякий повальный обыск обращать в любую сторону; он
вспомнил, как еще недавно таким невинным способом
он спас одного своего благоприятеля: этот благоприятель
сделал какое-то дельце, за которое мог бы легко совер-
шить некоторое не совсем приятное путешествие; учинен
допрос, наряжен повальный обыск,— но при сем случае
Севастьяныч надоумил спросить прежде всех одного гра-
мотного молодца с руки его благоприятелю; по словам
грамотного молодца написали бумагу, которую грамотный
молодец, перекрестяся, подписал, а сам Севастьяныч при-
ступил к одному обывателю, к другому, к третьему с
вопросом: «И ты тоже, и ты тоже?» — да так скоро начал
перебирать их, что, пока обыватели еще чесали за ухом и
кланялись, приготовляясь к ответу,— он успел их пере-
спросить всех до последнего, и грамотный молодец
снова, за неумением грамоты своих товарищей, под-
писал перекрестяся, их единогласное показание.
С не меньшим удовольствием вспоминал Севастьяныч,
как при случившемся значительном начете на ис-
правника он успел вплести в это дело человек до пятна-
дцати, начет разложить на всю братию, а потом всех
и подвести под милостивый манифест.
Словом, Севастьяныч видел, что во всех знаменитых
делах Реженского земского суда он был единственным
виновником, единственным выдумщиком и единственным
исполнителем; что без него бы погиб заседатель, погиб
9
исправник, погиб и уездный судья, и уездный предводи-
тель; что им одним держится древняя слава Реженского
уезда,— и невольно по душе Севастьяныча пробежало
сладкое ощущение собственного достоинства. Правда, из-
дали — как будто из облаков — мелькали ему в глаза сер-
дитые глаза губернатора, допрашивающее лицо секретаря
уголовной палаты; но он посмотрел на занесенные ме-
телью окошки; подумал о трех стах верстах, отделяющих
его от сего ужасного призрака; для увеличения бодрости
выпил третью четверть штофа — и мысли его сделались
гораздо веселее: ему представился его веселый режен-
ский домик, нажитый своим умком; бутыли с наливкою
на окошке между двумя бальзаминными горшками; шкап
с посудою и между нею в средине на почетном месте
хрустальная на фарфоровом блюдце перешница; вот идет
его полная белолицая Лукерья Петровна; в руках у ней
сдобный крупичатый каравай; вот телка, откормленная к
святкам, смотрит на Севастьяныча; большой чайник с
самоваром ему кланяется и подвигается к нему; вот теп-
лая лежанка, а возле лежанки перина с камчатным одея-
лом, а под периною свернутый лоскут пестрядки, а в
пестрядке белая холстинка, а в холстинке кожаный книж-
ник, а в книжнике серенькие бумажки; — тут вообра-
жение перенесло Севастьяныча в лета его юности, ему
представилось его бедное житье-бытье в батюшкином
доме; как часто он голодал от матушкиной скупости;
как его отдали к дьячку учиться грамоте, — он от души
хохотал, вспоминая, как однажды с товарищами забрался
к своему учителю в сад за яблоками и напугал дьячка,
который принял его за настоящего вора; как за то был
высечен и в отмщение оскоромил своего учителя в самую
страстную пятницу; потом представлялось ему: как на-
конец он обогнал всех своих сверстников и достиг до
того, что читал апостол в приходской церкви, начиная
самым густым басом и кончая самым тоненьким голос-
ком, на удивление всему городу; как исправник, заметив,
что в ребенке будет прок, приписал его к земскому суду;
как он начал входить в ум; оженился с своею дражайшею
Лукерьей Петровной; получил чин губернского регистра-
тора, в коем и до днесь пребывает да добра наживает;
сердце его растаяло от умиления, и он на радости опо-
рожнил и последнюю четверть обворожительного напитка.
Тут пришло Севастьянычу в голову, что он не только
что в приказе, но хват на все руки: как заслушиваются
его, когда он под вечерок в веселый час примется расска-
10
зывать о Бове Королевиче, о похождениях Ваньки Каина,
о путешествии купца Коробейникова в Иерусалим,—
неумолкаемые гусли, да и только! — и Севастьяныч начал
мечтать: куда бы хорошо было, если бы у него была сила
Бовы Королевича и он бы смог кого за руку — у того
рука прочь, кого за голову — у того голова прочь; потом
захотелось ему посмотреть, что за Кипрский таков остров
есть, который, как описывает Коробейников, изобилен
деревянным маслом и греческим мылом, где люди ездят на
ослах и на верблюдах, и он стал смеяться над тамошними
обывателями, которые не могут догадаться запрячь их в
сани; тут начались в голове его рассуждения: он нашел,
что или в книгах неправду пишут, или вообще греки
должны быть народ очень глупый, потому что он сам рас-
спрашивал у греков, — приезжавших на реженскую ярмар-
ку с мылом и пряниками, и которым, кажется, должно
было знать, что в их земле делается,— зачем они взяли
город Трою, — как именно пишет Коробейников, — а
Царьград уступили туркам! и никакого толка от этого
народа не мог добиться: что за Троя такая, греки
не могли ему рассказать, говоря, что, вероятно, выст-
роили и взяли этот город в их отсутствие; — пока
он занимался этим важным вопросом, пред глазами
его проходили: и арабские разбойники; и Гнилое
море; и процессия погребения кота; и палаты царя
Фараона, внутри все вызолоченные; и птица Стро-
фокамил, вышиною с человека, с утиною головою, с
камнем в копыте...
Его размышления были прерваны следующими сло-
вами, которые кто-то проговорил подле него:
— Батюшка, Иван Севастьяныч! я к вам с покор-
нейшею просьбою.
Эти слова напомнили Севастьянычу его ролю
приказного, и он, по обыкновению, принялся писать
гораздо скорее, наклонил голову как можно ниже
и, не сворачивая глаз с бумаги, отвечал протяжным
голосом:
— Что вам угодно?
— Вы от суда вызываете владельцев поднятого в Мор-
ковкине мертвого тела.
— Та-ак-с.
— Так изволите видеть — это тело мое.
— Та-ак-с.
— Так нельзя ли мне сделать милость, поскорее его
выдать?
— Та-ак-с.
И
— А уж на благодарность мою надейтесь...
— Та-ак-с.— Что же покойник-та, крепостной, что ли,
ваш был?..
— Нет, Иван Севастьяныч, какой крепостной, это
тело мое, собственное мое...
— Та-ак-с.
— Вы можете себе вообразить, каково мне без тела...
сделайте одолжение, помогите поскорее.
— Все можно-с, да трудновато немного скоро-то это
дело сделать, — ведь оно не блин, кругом пальца не обвер-
нешь; справки надобно навести... Кабы подмазать не-
много...
— Да уж в этом не сомневайтесь,—выдайте лишь
только мое тело, так я и пятидесяти рублей не пожалею...
При сих словах Севастьяныч поднял голову, но, не
видя никого, сказал:
— Да войдите сюда, что на морозе стоять.
— Да я здесь, Иван Севастьяныч, возле вас стою.
Севастьяныч поправил лампадку, протер глаза, но, не
видя ничего, пробормотал:
— Тьфу, к черту! — да что я, ослеп, что ли? — я вас
не вижу, сударь.
— Ничего нет мудреного! как же вам меня видеть?
я — без тела!
— Я, право, в толк не возьму вашей речи, дайте
хоть взглянуть на себя.
— Извольте, я могу вам показаться на минуту... только
мне это очень трудно...
И при этих словах в темном углу стало показываться
какое-то лицо без образа; то явится, то опять пропадет,
словно молодой человек, в первый раз приехавший на
бал,—хочется ему подойти к дамам и боится, выставит
лицо из толпы и опять спрячется...
— Извините-с,—между тем говорил голос,—сделайте
милость, извините, вы не можете себе вообразить, как
трудно без тела показываться!., сделайте милость, отдайте
мне его поскорее, — говорят вам, что пятидесяти рублей
не пожалею.
— Рад вам служить, сударь, но, право, в толк не возь-
му ваших речей... есть у вас просьба?..
— Помилуйте, какая просьба? как мне было без
тела ее написать? уж сделайте милость, вы сами потру-
дитесь.
— Легко сказать, сударь, потрудиться, говорят вам, что
я тут ни черта не понимаю...
12
— Уж пишите только, — я вам буду сказывать.
Севастьяныч вынул лист гербовой бумаги.
— Скажите, сделайте милость: есть ли у вас по
крайней мере чин, имя и отчество?
— Как же?.. Меня зовут Цвеерлей-Джон-Луи.
— Чин ваш, сударь?
— Иностранец.
И Севастьяныч написал на гербовом листе крупными
словами:
«В Реженский земский суд от иностранного не-
доросля из дворян Савелия Жалуева, объясне-
ние».
— Что ж далее?
— Извольте только писать, я уж вам буду сказы-
вать; пишите: имею я...
— Недвижимое имение, что ли? — спросил Севастья-
ныч.
— Нет-с: имею я несчастную слабость...
— К крепким напиткам, что ли? о, это весьма непо-
хвально...
— Нет-с: имею я несчастную слабость выходить из
моего тела...
— Кой черт! — вскричал Севастьяныч, кинув перо,—
да вы меня морочите, сударь!
— Уверяю вас, что говорю сущую правду, пи-
шите, только знайте; пятьдесят рублей вам за одну
просьбу да пятьдесят еще, когда выхлопочете де-
ло...
И Севастьяныч снова принялся за перо.
«Сего 20 октября ехал я в кибитке, по своей надоб-
ности, по реженскому тракту, на одной подводе, и
как на дворе было холодно, и дороги Реженского уезда
особенно дурны...»
— Нет, уж на этом извините, — возразил Севастья-
ныч,— этого написать никак нельзя, это личности,
а личности в просьбах помещать указами запреще-
но...
— По мне, пожалуй; ну, так просто: на дворе было
так холодно, что я боялся заморозить свою душу, да и
вообще мне так захотелось скорее приехать на ночлег...
что я не утерпел... и, по своей обыкновенной привычке,
выскочил из моего тела...
— Помилуйте! — вскричал Севастьяныч.
— Ничего, ничего, продолжайте; что ж делать, если
такая у меня привычка... ведь в ней ничего нет про-
тивозаконного, не правда ли?
— Та-ак-с, — отвечал Севастьяныч,— что ж далее?
— Извольте писать: выскочил из моего тела, уклал его
хорошенько во внутренности кибитки... чтобы оно не вы-
пало, связал у него руки вожжами и отправился на
станцию в той надежде, что лошадь сама прибежит на
знакомый двор...
— Должно признаться, — заметил Севастьяныч,—
что вы в сем случае поступили очень неосмотри-
тельно.
— Приехавши на станцию, я взлез на печку отогреть
душу, и когда, по расчислению моему, лошадь должна
была возвратиться на постоялый двор... я вышел ее про-
ведать, но, однако же, во всю ту ночь ни лошадь, ни тело
не возвращались. На другой день утром я поспешил на то
место, где оставил кибитку... но уже и там ее не было...
полагаю, что бездыханное мое тело от ухабов выпало из
кибитки и было поднято проезжим исправником, а ло-
шадь уплелась за обозами... После трехнедельного тщет-
ного искания я, уведомившись ныне о объявлении Режен-
ского земского суда, коим вызываются владельцы найден-
ного тела, покорнейше прошу оное мое тело мне выдать,
яко законному своему владельцу... к чему присовокупляю
покорнейшую просьбу, дабы благоволил вышеписанный
суд сделать распоряжение, оное тело мое предварительно
опустить в холодную воду, чтобы оно отошло; если же
от случившегося падения есть в том часто упоминаемом
теле какой-либо изъян или оное от мороза где-либо
попортилось, то оное чрез уездного лекаря приказать
поправить на мой кошт и о всем том учинить как законы
повелевают, в чем и подписуюсь.
— Ну, извольте же подписывать,— сказал Севастья-
ныч, окончив бумагу.
— Подписывать! легко сказать! говорят вам, что
у меня теперь со мною рук нету — они остались
при теле; подпишите вы за меня, что за неимением
рук...
— Нет! извините,—возразил Севастьяныч, —этакой и
формы нет, а просьб, писанных не по форме, указами
принимать запрещено; если вам угодно: за неумением
грамоты...
— Как заблагорассудите! по мне все равно.
И Севастьяныч подписал: «К сему объяснению за не-
умением грамоты, по собственной просьбе просителя, гу-
бернский регистратор Иван Севастьянов сын Благосердов
руку приложил».
14
— Чувствительнейше вам обязан, почтеннейший Иван
Севастьянович! Ну, теперь вы похлопочите, чтоб
это дело поскорее решили; не можете себе вообра-
зить, как неловко быть без тела!., а я сбегаю покуда
повидаться с женою, будьте уверены, что я уже вас не
обижу.
— Постойте, постойте, ваше благородие! — вскричал
Севастьяныч, — в просьбе противоречие. Как же вы без
рук уклались или уклали в кибитке свое тело? Тьфу к
черту, ничего не понимаю.
Но ответа не было. Севастьяныч прочел еще раз прось-
бу, начал над нею думать, думал, думал...
Когда он проснулся, ночник погас и утренний свет
пробился сквозь обтянутое пузырем окошко. С досадою
взглянул он на пустой штоф, пред ним стоявший; эта
досада выбила у него из головы ночное происшествие;
он забрал свои бумаги не посмотря и отправился на бар-
ский двор в надежде там опохмелиться.
Заседатель, выпив рюмку водки, принялся разбирать
Севастьянычевы бумаги и напал на просьбу иностранного
недоросля из дворян.
— Ну, брат Севастьяныч,— вскричал он, прочитав
ее, — ты вчера на сон грядущий порядком подтянул; экую
околесную нагородил! Послушайте-ка, Андрей Игнатье-
вич,— прибавил он, обращаясь к уездному лекарю,— вот
нам какого просителя Севастьяныч предоставил.— И он
прочел уездному лекарю курьезную просьбу от слова до
слова, помирая со смеху.
— Пойдемте-ка, господа,—сказал он наконец,—
вскроемте это болтливое тело, да если оно не отзо-
вется, так и похороним его подобру-поздорову, в город
пора.
Эти слова напомнили Севастьянычу ночное проис-
шествие, и как оно ни странно ему казалось, но он
вспомнил о пятидесяти рублях, обещанных ему просите-
лем, если он выхлопочет ему тело, и серьезно стал требо-
вать от заседателя и лекаря, чтоб тело не вскрывать, пото-
му что этим можно его перепортить, так что оно уже
никуда не будет годиться, а просьбу записать во входя-
щий обыкновенным порядком.
Само собою разумеется, что на это требование Се-
вастьянычу отвечали советами протрезвиться, тело вскры-
ли, ничего в нем не нашли и похоронили.
После сего происшествия мертвецова просьба стала
ходить по рукам; везде ее списывали, дополняли, украша-
15
ли, читали, и долго реженские старушки крестились от
ужаса, ее слушая.
Предание не сохранило окончания сего необыкновен-
ного происшествия: в одном соседнем уезде рассказы-
вали, что в то самое время, когда лекарь дотронулся до
тела своим бистурием, владелец вскочил в тело, тело
поднялось, побежало и что за ним Севастьяныч долго
гнался по деревне, крича изо всех сил: «Лови, лови по-
койника!»
В другом же уезде утверждают, что владелец и до
сих пор каждое утро и вечер приходит к Севастьянычу,
говоря: «Батюшка Иван Севастьяныч, что ж мое тело?
когда вы мне его выдадите?» — и что Севастьяныч, не
теряя бодрости, отвечает: «А вот собираются справки».
Тому прошло уже лет двадцать.
1833
СКАЗКА
о том, по какому случаю коллежскому советнику Ивану
Богдановичу Отношенью не удалося в Светлое воскре-
сенье поздравить своих начальников с праздником
Во светлой мрачности блистающих ночей
Явился темный свет из солнечных лучей.
Кн. Шаховской
Коллежский советник Иван Богданович Отношенье,—
в течение сорокалетнего служения своего в звании пред-
седателя какой-то временной комиссии,— провождал
жизнь тихую и безмятежную. Каждое утро, за исключе-
нием праздников, он вставал в 8 часов; в 9 отправлялся
в комиссию, где хладнокровно — не трогаясь ни сердцем,
ни с места, не сердясь и не ломая головы понапрасну,—
очищал нумера, подписывал отношения, помечал входя-
щие. В сем занятии проходило утро. Подчиненные под-
ражали во всем своему начальнику: спокойно, бесстраст-
но писали, переписывали бумаги и составляли им реестры
и алфавиты, не обращая внимания ни на дела, ни на
просителей. Войдя в комиссию Ивана Богдановича, мож-
но было подумать, что вы вошли в трапезу молчальни-
ков,—таково было ее безмолвие. Какая-то тень жизни
появлялась в ней к концу года, пред составлением годо-
вых отчетов; тогда заметно было во всех чиновниках
16
особенного рода движение, а на лице Ивана Богдановича
даже беспокойство; но когда по составлении отчета Иван
Богданович подводил итог, тогда его лицо прояснялось
и он — ударив по столу рукою и сильно вздохнув, как
после тяжкой работы, — восклицал: «Ну, слава Богу! в ны-
нешнем году у нас бумаг вдвое более против прошло-
годнего!» — и радость разливалась по целой комиссии, и.
назавтра снова с тем же спокойствием чиновники прини-
мались за обыкновенную свою работу; подобная же ак-
куратность замечалась и во всех действиях Ивана Богда-
новича: никто ранее его не являлся поздравлять начальни-
ков с праздником, днем именин или рожденья; в Новый
год ничье имя выше его не стояло на визитных реестрах;
мудрено ли, что за все это он пользовался репутациею
основательного, делового человека и аккуратного чинов-
ника.
Но Иван Богданович позволял себе и маленькие на-
слаждения: в будни едва било 3 часа, как Иван Богдано-
вич вскакивал с своего места,— хотя бы ему оставалось
поставить одну точку к недоконченной бумаге,— брал
шляпу, кланялся своим подчиненным и,— проходя мимо
их, говорил любимым чиновникам — двум начальникам от-
делений и одному столоначальнику: «Ну... сегодня...
знаешь?» Любимые чиновники понимали значение этих
таинственных слов и после обеда являлись в дом Ивана
Богдановича на партию бостона; и аккуратным поведени-
ем начальника было произведено столь благодетельное
влияние на его подчиненных, что для них — поутру
явиться в канцелярию, а вечером играть в бостон — каза-
лось необходимою принадлежностию службы.
В праздники они не ходили в комиссию и не играли в
бостон, потому что в праздничный день Иван Богданович
имел обыкновение после обеда,—хорошенько расправив
свой Аннинский крест,— выходить один или с дамами на
Невский проспект; или заходить в кабинет восковых
фигур или в зверинец, а иногда и в театр, когда давали
веселую пьесу и плясали по-цыгански. В сем безмятеж-
ном счастии протекло, как сказал я, более сорока лет,—
и во все это время ни образ жизни, ни даже черты лица
Ивана Богдановича нимало не изменились; только он стал
против прежнего немного поплотнее.
Однажды случись в комиссии какое-то экстренное
дело, и, вообразите себе, в самую страстную субботу;
с раннего утра собрались в канцелярию все чиновники,
и Иван Богданович с ними; писали, писали, трудились,
17
трудились и только к 4 часам успели окончить экстренное
дело. Устал Иван Богданович после девятичасовой рабо-
ты; почти обеспамятел от радости, что сбыл ее с рук, и,
проходя мимо своих любимых чиновников, не утерпел,
проговорил: «Ну... сегодня... знаешь?» Чиновники нимало
не удивились сему приглашению и почли его естествен-
ным следствием их утреннего занятия, —так твердо был
внушен им канцелярский порядок; они явились в урочное
время, разложились карточные столы, поставились свечи,
и комнаты огласились веселыми словами: шесть в сюрах,
один на червях, мизер уверт и проч. т. п.
Но эти слова достигли до почтенной матушки Ивана
Богдановича, очень набожной старушки, которая имела
обыкновение по целым дням не говорить ни слова, не
вставать с места и прилежно заниматься вывязыванием
на длинных спицах фуфаек, колпаков и других произ-
ведений изящного искусства. На этот раз отворились
запекшиеся уста ее, и она, прерывающимся от непри-
вычки голосом, произнесла:
— Иван Богданович! А! Иван Богданович! что ты...
это?., ведь это... это... это... не водится... в такой день... в
карты... Иван Богданович!., а!.. Иван Богданович! что ты...
что ты... в эдакой день... скоро заутреня... что ты...
Я и забыл сказать, что Иван Богданович, тихий и
смиренный в продолжение целого дня, делался львом за
картами; зеленый стол производил на него какое-то оча-
рование, как Сивиллин треножник,— духовное начало
деятельности, разлитое природою по всем своим произве-
дениям; потребность раздражения; то таинственное чув-
ство, которое заставляет иных совершать преступления,
других изнурять свою душу мучительною любовию,
третьих прибегать к опиуму, — в организме Ивана Богда-
новича образовалось под видом страсти к бостону; мину-
ты за бостоном были сильными минутами в жизни Ивана
Богдановича; в эти минуты сосредоточивалась вся его ду-
шевная деятельность, быстрее бился пульс, кровь скорее
обращалась в жилах, глаза горели, и весь он был в каком-
то самозабвении.
После этого не мудрено, если Иван Богданович почти
не слыхал или не хотел слушать слов старушки: к тому
же в эту минуту у него на руках были десять в сюрах,—
неслыханное дело в четверном бостоне!
Закрыв десятую взятку, Иван Богданович отдохнул
от сильного напряжения и проговорил:
— Не беспокойтесь, матушка, еще до заутрени далеко;
18
мы люди деловые, нам нельзя разбирать времени, нам и
Бог простит — мы же тотчас и кончим.
Между тем на зеленом столе ремиз цепляется за реми-
зом; пулька растет горою; приходят игры небывалые,
такие игры, о которых долго сохраняется память в изуст-
ных преданиях бостонной летописи; игра была во всем
пылу, во всей красе, во всем интересе, когда раздался
первый выстрел из пушки; игроки не слыхали его; они не
видали и нового появления матушки Ивана Богдановича,
которая, истощив все свое красноречие, молча покачала
головою и наконец ушла из дома, чтобы приискать себе
в церкви место попокойнее.
Вот другой выстрел — а они все играют: ремиз цепля-
ется за ремизом, пулька растет, и приходят игры небы-
валые.
Вот и третий, игроки вздрогнули, хотят приподнять-
ся,— но не тут-то было: они приросли к стульям; их руки
сами собою берут карты, тасуют, раздают; их язык сам
собою произносит заветные слова бостона; двери комна-
ты сами собою прихлопнулись.
Вот на улице звон колокольный, все в движении, го-
ворят прохожие, стучат экипажи, а игроки все играют, и
ремиз цепляется за ремизом.
«Пора б кончить!» — хотел было сказать один из гос-
тей, но язык его не послушался, как-то странно пере-
вернулся и, сбитый с толку, произнес:
— Ах! что может сравниться с удовольствием играть
в бостон в страстную субботу.
«Конечно! — хотел отвечать ему другой,— да что поду-
мают о нас домашние?» — но и его язык также не послу-
шался, а произнес:
— Пусть домашние говорят что хотят, нам здесь го-
раздо веселее.
С удивлением слушают они друг друга, хотят проти-
воречить, но голова их сама нагибается в знак согласия.
Вот отошла заутреня, отошла и обедня; добрые
люди,—а с ними матушка Ивана Богдановича, — в весе-
лых мечтах сладко разговеться залегли в постелю; другие
примеривают мундир, справляются с адрес-календарем,
выправляют визитные реестры. Вот уже рассвело, на
улицах чокаются, из карет выглядывает золотое шитье,
треугольные шляпы торчат на фризовых и камлотных
шинелях, курьеры навеселе шатаются от дверей к дверям,
суют карточки в руки швейцаров и половину сеют на
улице, мальчики играют в биток и катают яйца.
19
Но в комнате игроков все еще ночь; все еще горят
свечи; игроков мучит и совесть, и голод, и сон, и уста-
лость, и жажда; судорожно изгибаются они на стульях,
стараясь от них оторваться, но тщетно: усталые руки
тасуют карты, язык выговаривает «шесть» и «восемь»,
ремиз цепляется за ремизом, пулька растет, приходят
игры небывалые.
Наконец догадался один из игроков и, собрав силы,
задул свечки; в одно мгновение они загорелись черным
пламенем; во все стороны разлились темные лучи, и белая
тень от игроков протянулась по полу; карты выскочили у
них из рук: дамы столкнули игроков со стульев, сели на
их место, схватили их, перетасовали,— и составилась це-
лая масть Иванов Богдановичей, целая масть начальников
отделения, целая масть столоначальников, и началась
игра, игра адская, которая никогда не приходила в голову
сочинителя «Открытых таинств картежной игры».
Между тем короли уселись на креслах, тузы на дива-
нах, валеты снимали со свечей, десятки, словно толстые
откупщики, гордо расхаживали по комнате, двойки и
тройки почтительно прижимались к стенкам.
Не знаю, долго ли дамы хлопали об стол несчастных
Иванов Богдановичей, загибали на них углы, гнули их в
пароль, в досаде кусали зубами и бросали на пол...
Когда матушка Ивана Богдановича, тщетно ожидавшая
его к обеду, узнала, что он никуда не выезжал, и вошла
к нему в комнату,— он и его товарищи, усталые, изму-
ченные, спали мертвым сном: кто на столе, кто под сто-
лом, кто на стуле...
И по канцеляриям долго дивились: отчего Ивану Бог-
дановичу не удалось в Светлое воскресенье поздравить
своих начальников с праздником?
1833
СКАЗКА
о том, как опасно девушкам ходить толпою по
Невскому проспекту'
«Как, сударыня! вы уже хотите
оставить нас? С позволения вашего
попровожу вас». —«Нет, не хочу,
чтоб такой учтивый господин потру-
дился для меня».— «Изволите шу-
тить, сударыня».
Manuel pour la conversation
par madame de Gerlis, p. 3751 2
Русское отделение
Однажды в Петербурге было солнце; по Невскому
проспекту шла целая толпа девушек; их было одинна-
дцать, ни больше, ни меньше, и одна другой лучше; да
три маменьки, про которых, к несчастию, нельзя было
сказать того же. Хорошенькие головки вертелись, ножки
топали о гладкий гранит, но им всем было очень скучно:
они уж друг друга пересмотрели, давно друг с другом
обо всем переговорили, давно друг друга пересмеяли и
смертельно друг Другу надоели; но все-таки держались
рука за руку и, не отставая друг от дружки, шли монас-
тырь монастырем; таков уже у нас обычай: девушка
умрет со скуки, а не даст своей руки мужчине, если он
не имеет счастия быть ей братом, дядюшкой или еще
более завидного счастия — восьмидесяти лет от рода; ибо
«что скажут маменьки?». Уж эти мне маменьки! когда-
нибудь доберусь я до них! я выведу на свежую воду их
старинные проказы! я разберу их устав благочиния, я до-
кажу им, что он не природой написан, не умом скреплен!
Мешаются не в свое дело, а наши девушки скучают-ску-
чают, вянут-вянут, пока не сделаются сами похожи на ма-
менек, а маменькам то и по сердцу! Погодите! я вас!
Как бы то ни было, а наша толпа летела по проспекту
и часто набегала на прохожих, которые останавливались,
чтобы посмотреть на красавиц; но подходить к ним никто
не подходил — да и как подойти? Спереди маменька,
сзади маменька, в середине маменька — страшно!
1 Мыслящие люди не обвинят автора в квасном, патриотизме
за эту шутку. Кто понимает цену западного просвещения, то-
му понятны и его злоупотребления. (Примеч. В. Ф. Одоев-
ского.)
2 Руководство для разговора, составленное мадам Жанлис, стр. 375
21
Вот на Невском проспекте новоприезжий искусник
выставил блестящую вывеску! сквозь окошки светятся
парообразные дымки, сыплются радужные цветы, золотис-
тый атлас льется водопадом по бархату, и хорошенькие
куколки, в пух разряженные, под хрустальными колпака-
ми кивают головками. Вдруг наша первая пара остано-
вилась, поворотилась и прыг на чугунные ступеньки; за
ней другая, потом третья, и, наконец, вся лавка напол-
нилась красавицами. Долго они разбирали, любовались —
да и было чем: хозяин такой быстрый, с синими очками,
в модном фраке, с большими бакенбардами, затянут,
перетянут, чуть не ломается; он и говорит и продает,
хвалит и бранит, и деньги берет и отмеривает; беспрес-
танно он расстилает и расставляет перед моими красави-
цами: то газ из паутины с насыпью Бабочкиных крылы-
шек; то часы, которые укладывались на булавочной го-
ловке; то лорнет из мушиных глаз, в который в одно
мгновение можно было видеть все, что кругом делается;
то блонду, которая таяла от прикосновения; то башмаки,
сделанные из стрекозиной лапки; то перья, сплетенные из
пчелиной шерстки; то, увы! румяна, которые от духу
налетали на щечку. Наши красавицы целый бы век оста-
лись в этой лавке, если бы не маменьки! Маменьки
догадались, махнули чепчиками, поворотили налево кру-
гом и, вышедши на ступеньки, благоразумно принялись
считать, чтобы увериться, все ли красавицы выйдут из
лавки; но, по несчастию (говорят, ворона умеет считать
только до четырех), наши маменьки умели считать только
до десяти: не мудрено же, что они обочлись и отправи-
лись домой с десятью девушками, наблюдая прежний по-
рядрк и благочиние, а одиннадцатую позабыли в мага-
зине.
Едва толпа удалилась, как заморский басурманин тот-
час дверь на запор и к красавице; все с нее долой:
и шляпку, и башмаки, и чулочки, оставил только, окаян-
ный, юбку да кофточку; схватил несчастную за косу,
поставил на полку и покрыл хрустальным колпаком.
Сам же за перочинный ножичек, шляпку в руки и с
чрезвычайным проворством ну с нее срезывать пыль, на-
летевшую с мостовой; резал, резал, и у него в руках очу-
тились две шляпки, из которых одна чуть было не взлете-
ла на воздух, когда он надел ее на столбик; потом он
так же осторожно срезал тисненые цветы на материи, из
которой была сделана шляпка, и у него сделалась еще
шляпка; потом еще раз — и вышла четвертая шляпка, на
22
которой был только оттиск от цветов; потом еще — и
вышла пятая шляпка простенькая; потом еще, еще — и
всего набралось у него двенадцать шляпок; то же, окаян-
ный, сделал и с платьицем, и с шалью, и с башмачками,
и с чулочками, и вышло у него каждой вещи по дюжине,
которые он бережно уклал в картон с иностранными
клеймами... и все это, уверяю вас, он сделал в несколько
минут.
— Не плачь, красавица, — приговаривал он изломан-
ным русским языком,— не плачь! тебе же годится на
приданое!
Когда он окончил свою работу, тогда прибавил:
— Теперь и твоя очередь, красавица!
С сими словами он махнул рукою, топнул; на всех
часах пробило тринадцать часов, все колокольчики зазве-
нели, все органы заиграли, все куклы запрыгали, и из
банки с пудрой выскочила безмозглая французская голо-
ва; из банки с табаком чуткий немецкий нос с ослиными
ушами; а из бутылки с содовою водою туго набитый
английский живот. Все эти почтенные господа уселись в
кружок и выпучили глаза на волшебника.
— Горе! — вскричал чародей.
— Да, горе! — отвечала безмозглая французская голо-
ва,— пудра вышла из моды!
— Не в том дело,— проворчал английский живот,—
меня, словно пустой мешок, за порог выкидывают.
— Еще хуже, — просопел немецкий нос,—на меня
верхом садятся, да еще пришпоривают.
— Все не то! — возразил чародей,— все не то! еще
хуже; русские девушки не хотят больше быть заморскими
куклами! вот настоящее горе! продолжись оно — и рус-
ские подумают, что они в самом деле такие же люди.
— Горе! горе! — закричали в один голос все басур-
мане.
— Надобно для них выдумать новую шляпку,— гово-
рила голова.
— Внушить им правила нашей нравственности,—
толковал живот.
— Выдать их замуж за нашего брата,—твердил чут-
кий нос.
— Все это хорошо! — отвечал чародей,— да мало! Те-
перь уже не то, что было! На новое горе новое лекар-
ство; надобно подняться на хитрости!
Думал, долго думал чародей, наконец махнул еще ру-
кою, и пред собранием явился треножник, мариина
23
баня и реторта, и злодеи принялись за работу.
В реторту втиснули они множество романов мадам
Жанлис, Честерфильдовы письма, несколько заплесневев
лых сентенций, канву, итальянские рулады, дюжину но-
вых контрадансов, несколько выкладок из английской
нравственной арифметики и выгнали из всего этого
какую-то бесцветную и бездушную жидкость. Потом ча-
родей отворил окошко, повел рукою по воздуху Невского
проспекта и захватил полную горсть городских сплетней,
слухов и рассказов; наконец из ящика вытащил огромный
пук бумаг и с дикою радостию показал его своим това-
рищам; то были обрезки от дипломатических писем и
отрывки из письмовника, в коих содержались уверения в
глубочайшем почтении и истинной преданности; все это
злодеи, прыгая и хохоча, ну мешать с своим бесовским
составом: французская голова раздувала огонь, немецкий
нос размешивал, а английский живот, словно пест, утап-
тывал.
Когда жидкость простыла, чародей к красавице: вынул,
бедную, трепещущую, из-под стеклянного колпака и при-
нялся из нее, злодей, вырезывать сердце! О! как страдала,
как билась бедная красавица! как крепко держалась она
за свое невинное, свое горячее сердце! с каким славян-
ским мужеством противилась она басурманам. Уже они
были в отчаянии, готовы отказаться от своего предприя-
тия, но, на беду, чародей догадался, схватил какой-то
маленький чепчик, бросил на уголья — чепчик закурился,
и от этого курева красавица одурела.
Злодеи воспользовались этим мгновением, вынули из
нее сердце и опустили его в свой бесовский состав. Дол-
го, долго они распаривали бедное сердце русской краса-
вицы, вытягивали, выдували, и когда они вклеили его в
свое место, то красавица позволила им делать с собою
все, что было им угодно. Окаянный басурманин схватил
ее пухленькие щечки, маленькие ножки, ручки и ну пе-
рочинным ножом соскребать с них свежий славянский
румянец и тщательно собирать его в баночку с надписью
rouge vegetal;1 и красавица сделалась беленькая-беленькая,
как кобчик; насмешливый злодей не удовольствовался
этим; маленькой губкой он стер с нее белизну и выжал
в сткляночку с надписью: lait de concombre2, и красавица
сделалась желтая, коричневая; потом к наливной шейке
1 Растительные румяна (фр.).
2 Огуречное молоко (фр.).
24
он приставил пневматическую машину, повернул — и шей-
ка опустилась и повисла на косточках; потом маленькими
щипчиками разинул ей ротик, схватил язычок и повернул
его так, чтобы он не мог порядочно выговорить ни одного
русского слова; наконец затянул ее в узкий корсет, наки-
нул на нее какую-то уродливую дымку и выставил краса-
вицу на мороз к окошку. Засим басурмане успокоились;
безмозглая французская голова с хохотом прыгнула в
банку с пудрою; немецкий нос зачихал от удовольствия
и убрался в бочку с табаком; английский живот молчал,
но только хлопал по полу от радости и также уплелся в
бутылку с содовою водою; и все в магазине пришло в
прежний порядок, и только стало в нем одною куклою
больше!
Между тем время бежит да бежит; в лавку приходят
покупщики, покупают паутинный газ и мушиные глазки,
любуются и на куколок. Вот рдин молодой человек по-
смотрел на нашу красавицу, задумался, и как ни смеялись
над ним товарищи, купил ее и принес к себе в дом. Он
был человек одинокий, нрава тихого, не любил ни шума,
ни крика; он поставил куклу на видном месте, одел,
обул ее, целовал ее ножки и любовался ею, как ребенок.
Но кукла скоро почуяла русский дух: ей понравилось
его гостеприимство и добродушие. Однажды, когда моло-
дой человек задумался, ей показалося, что он забыл о ней,
она зашевелилась, залепетала; удивленный, он подошел к
ней, снял хрустальный колпак, посмотрел: его красавица
кукла куклою. Он приписал это действию воображения
и снова задумался, замечтался; кукла рассердилась: ну
опять шевелиться, прыгать, кричать, стучать об колпак, ну
так и рвется из-под него.
— Неужели ты в самом деле живешь? — говорил ей
молодой человек, — если ты в самом деле живая, я тебя
буду любить больше души моей; ну, докажи, что ты жи-
вешь, вымолви хотя словечко!
— Пожалуй! — сказала кукла,— я живу, право
живу.
— Как! ты можешь и говорить? — воскликнул молодой
человек,— о, какое счастие! Не обман ли это? Дай мне
еще раз увериться, говори мне о чем-нибудь!
— Да об чем мы будем говорить?
— Как о чем? на свете есть добро, есть искусство!..
— Какая мне нужда до них! — отвечала кукла,— это
все очень скучно!
— Что это значит? Как скучно? Разве до тебя еще
25
никогда не доходило, что есть на свете мысли, чувства?..
— А, чувства! чувства? знаю,—скоро проговорила
кукла,—чувства почтения и преданности, с которыми
честь имею быть, милостивый государь, вам покорная к
услугам...
— Ты ошибаешься, моя красавица; ты смешиваешь
условные фразы, которые каждый день переменяются, с
тем, что составляет вечное, незыблемое украшение че-
ловека.
— Знаешь ли, что говорят? — прервала его красави-
ца,— одна девушка вышла замуж, но за ней волочится
другой, и она хочет развестися. Как это стыдно!
— Что тебе нужды до этого, моя милая? подумай
лучше о том, как многого ты на свете не знаешь; ты
даже не знаешь того чувства, которое должно составлять
жизнь женщины; это святое чувство, которое называют
любовью; которое проникает все существо человека; им
живет душа его, оно порождает рай и ад на земле.
— Когда на бале много танцуют, то бывает весело,
когда мало, так скучно, — отвечала кукла.
— Ах, лучше бы ты не говорила! — вскричал молодой
человек,— ты не понимаешь меня, моя красавица!
И тщетно он хотел ее образумить: приносил ли он ей
книги — книги оставались неразрезанными; говорил ли ей
о музыке души — она отвечала ему итальянскою руладою;
показывал ли картину славного мастера — красавица по-
казывала ему канву.
И молодой человек решился каждое утро и вечер
подходить к хрустальному колпаку и говорить кукле:
«Есть на свете добро, есть любовь; читай, учись, мечтай,
исчезай в музыке; не в светских фразах, но в душе
чувства и мысли».
Кукла молчала.
Однажды кукла задумалась, и думала долго. Молодой
человек был в восхищении, как вдруг она сказала ему:
— Ну, теперь знаю, знаю; есть на свете добродетель,
есть искусство, есть любовь, не в светских фразах, но в
душе чувства и мысли. Примите, милостивый государь,
уверения в чувствах моей истинной добродетели и пла-
менной любви, с которыми честь имею быть...
— О! перестань, Бога ради,— вскричал молодой чело-
век,—если ты не знаешь ни добродетели, ни любви, то
по крайней мере не унижай их, соединяя с поддельными,
глупыми фразами...
— Как не знаю! — вскричала с гневом кукла,— на
26
тебя никак не угодишь, неблагодарный! Нет, — я знаю,
очень знаю: есть на свете добродетель, есть искусство,
есть любовь, как равно и почтение, с коими честь имею
быть...
Молодой человек был в отчаянии. Между тем кукла
была очень рада своему новому приобретению; не прохо-
дило часа, чтоб она не кричала: есть добродетель, есть
любовь, есть искусство, —и не примешивала к своим сло-
вам уверений в глубочайшем почтении; идет ли снег —
кукла твердит: есть добродетель! — принесут ли обе-
дать — она кричит: есть любовь! — и вскоре дошло до
того, что это слово опротивело молодому человеку. Что
он ни делал: говорил ли с восторгом и умилением, до-
казывал ли хладнокровно, бесился ли, насмехался ли над
красавицею — все она никак не могла постигнуть, какое
различие между затверженными ею словами и обыкно-
венными светскими фразами; никак не могла постиг-
нуть, что любовь и добродетель годятся на что-нибудь
другое, кроме письменного окончания.
И часто восклицал молодой человек: «Ах, лучше бы
ты не говорила!»
Наконец он сказал ей:
— Я вижу, что мне не вразумить тебя, что ты не
можешь к заветным, святым словам добра, любви и искус-
ства присоединить другого смысла, кроме почтения и
преданности... Как быть! Горько мне, но я не виню тебя
в этом. Слушай же, всякий на сем свете должен что-
нибудь делать; не можешь ты ни мыслить, ни чувствовать;
не перелить мне своей души в тебя; так занимайся
хозяйством по старинному русскому обычаю, —смотри за
столом, своди счеты, будь мне во всем покорна; когда
меня избавишь от механических занятий жизни, я — прав-
да, не столько тебя буду любить, сколько любил бы
тогда, когда бы души наши сливались, — но все любить
тебя буду.
— Что я за ключница? — закричала кукла, рассерди-
лась и заплакала, — разве ты затем купил меня? Купил —
так лелей, одевай, утешай. Что мне за дело до твоей
души и до твоего хозяйства! Видишь, я верна тебе, я не
бегу от тебя, —так будь же за то благодарен, мои ручки
и ножки слабы; я хочу и люблю ничего не делать, не
думать, не чувствовать, не хозяйничать, —а твое дело за-
бавлять меня.
И в самом деле, так было. Когда молодой человек
занимался своею куклою, когда одевал, раздевал ее, когда
27
целовал ее ножки — кукла была и смирна и добра, хоть и
ничего не говорила; но если он забудет переменить ее
шляпку, если задумается, если отведет от нее глаза, кукла
так начнет стучать о свой хрустальный колпак, что хоть
вон беги. Наконец не стало ему терпения: возьмет ли
он книгу, сядет ли обедать, ляжет ли на диван отдох-
нуть,— кукла стучит и кричит, как живая, и не дает ему
покоя ни днем, ни ночью; и стала его жизнь — не жизнь,
но ад. Вот молодой человек рассердился; несчастный не
знал страдания, которые вынесла бедная красавица, не
знал, как крепко она держалась за врожденное ей приро-
дою сердце, с какою болью отдала его своим мучителям,
или учителям,—и однажды спросонья он выкинул куклу
за окошко; за то все проходящие его осуждали, однако
же куклу никто не поднял.
А кто всему виною? сперва басурмане, которые портят
наших красавиц, а потом маменьки, которые не умеют
считать дальше десяти. Вот вам и нравоучение.
1833
ТА ЖЕ СКАЗКА, ТОЛЬКО НАИЗВОРОТ
Мне все кажется, что я перед
ящиком с куклами; гляжу, как дви-
жутся передо мною человечки и ло-
шадки; часто спрашиваю себя, не
обман ли это оптический; играю с
ними, или, лучше сказать, мною
играют, как куклою; иногда, забыв-
шись, схвачу соседа за деревянную
руку и тут опомйюсь с ужасом.
Гете. Вертер. — Перевод Рожалина.
Хорошо вам, моя любезная пишущая, отчасти читаю-
щая и отчасти думающая братия! хорошо вам на высоких
чердаках ваших, в тесных кабинетах, между покорными
книгами и молчаливой бумагой! Из слухового окошка, а
иногда, извините, и из передней вы смотрите в гостиную;
из нее доходят до вас непонятный говор, шарканье,
фраки, лорнеты, поклоны, люстры, и только; за что ж вы
так сердитесь на гостиные? смешно слушать! вы, опять
извините за сравнение, право я не виноват в нем, — вы
вместе с лакеем сердитесь, зачем барин ездит четвернею
в покойной карете, зачем он просиживает на бале до
четырех часов утра, зачем из бронзы вылитая ртрасбург-
28
ская колокольня считает перед ним время, зачем Рафаэль
и Корреджио висят перед ним в золотых рамах, зачем
он говорит другому вежливости, которым никто не верит;
разве в том дело? Господи, Боже мой! Когда выйдут
из обыкновения пошлые нежности и приторные мудро-
вания о простом, искренном, откровенном семейственном
круге, где к долгу человечества причисляется: вставать в
7 часов, обедать в 2*/2 и ложиться спать в 10? Еще раз ска-
жу: разве в том дело? Что может быть отвратительнее
невежества, когда оно начинает вам поверять тайны своей
нелепости? когда оно обнажает перед вами все свое безо-
бразие, всю низость души своей? Что может быть неснос-
нее, как видеть человека, которого приличие не застав-
ляет скрывать свою щепетильную злость против всего
священного на свете; который не стыдится ни глупости,
ни своих бесчестных расчетов, словом, который откро-
венно глуп, откровенно зол, откровенно подл и проч,
и проч.? Зачем нападаете вы на то состояние общества,
которое заставляет глупость быть благоразумною, неве-
жество — стыдливым, грубое нахальство — скромным, спе-
сивую гордость — вежливою? которое многолюдному соб-
ранию придает всю прелесть пустыни, в которой спо-
койно и бессмысленно журчат волны ручья, не обижая
души ни резко нелепою мыслию, ни низко униженным
чувством? Подумайте хорошенько: все эти вещи, заклей-
менные названием приличий, может быть, не сами ли
собою родились от непрерывающегося хода образован-
ности? не суть ли они дань уважения, которую посредст-
венность невольно приносит уму, любви, просвещению,
высокому смирению духа? Они не туман ли пред светом
какого-то нового мира, который чудится царям людских
мнений, как некогда, в другие веки, чудились им открытие
новой части земного шара, обращение крови, паровая
машина и над чем люди так усердно смеялись?
Нет, господа, вы не знаете общества! вы не знаете его
важной части — гостиных! вы не знаете их зла и добра,
их Озириса и Тифона. И оттого достигают ли ваши
эпиграммы своей цели? Если бы вы посмотрели, как
смеются в гостиных, смотря мимоходом на ваши сражения
с каким-то фантомом! смотря, как вы плачете, вы него-
дуете, до истощения издеваетесь над чем-то несущест-
вующим! О! если бы вы положили руку на истинную
рану гостиных, не холодный бы смех вас встретил; вы бы
грустно замолкли, или бы от мраморных стен понесся
плач и скрежет зубов.
29
Попались бы вы в уголок между двумя диванами, где
дует сквозной перекрестный студеный ветер, от которого
стынет грудь, мерзнет ум и сердце перестает биться! Хо-
тел бы я посмотреть, как бы вы вынесли эту простуду!
достало ли бы у вас в душе столько тепла, чтобы заметить,
как какая-нибудь картина Анджело, купленная тщесла-
вием, сквозь холодную оболочку приличий невзначай на-
веяла поэзию на душу существа по-видимому бесцвет-
ного, бесчувственного; как аккорды Моцарта и Бетховена
и даже Россини проговорили утонченным чувствам яснее
ваших нравоучений; как в причуде моды перенеслись в
гостиную семена какой-нибудь новой мысли, только что
разгаданной человечеством, как будто в цветке, которую
пришлец из стран отдаленных небрежно бросил на почву
и сам, не ожидая того, обогатил ее новым чудом природы.
Но где я?., простите меня, почтенный читатель: я обе-
щал вам сказку и залетел в какие-то заоблачные мудрова-
ния... то-то привычка! точно, она хуже природы, которая
сама так скучна в описаниях наших стихотворцев и рома-
нистов! Простите и вы меня, моя любезная пишущая
братия! я совсем не хотел с вами браниться; напротив,
я начал эти строки с намерением сказать вам комплимент,
дернул же меня лукавый, простите, Бога ради простите,
вперед не буду.
Я начал, помнится, так: хорошо вам, моя любезная
пишущая братия, на высоких чердаках ваших, в теплых
кабинетах, окруженная книгами и бумагами и проч., и
проч.; вслед за сим я хотел вам сказать следующее:
Я люблю вас, и люблю потому, что с вами можно
спорить; положим, что мы противных мнений, ну, с вами,
разумеется за исключением тех, с которыми говорить
запрещает благопристойность, с вами потолкуешь, поспо-
ришь, докажешь, вы знаете, что против логики спорить
нельзя — и концы в воду, вы согласитесь; в гостиных не
то; гостиная, как женщина, о которой говорит Шекспир,
что с нею бьешься три часа, доказываешь, доказываешь —
она согласилась, вы кончили, вы думали убедить ее? ни-
чего не бывало: она отвечает вам — и что же? опять то ж,
что говорила сначала; начинай ей доказывать сызнова!
такая в ней постоянная мудрость. В подобных случаях, вы
сами можете рассудить, спорить невозможно, а надлежит
слепо соглашаться. Так поступил и я; лукавый дернул
меня тиснуть предшедшую сказку в одном альманахе и
еще под чужим именем, нарочно, чтобы меня не узнали:
так нет, сударь, догадались! Если бы вы знали, какой шум
30
подняли мои дамы и что мне от них досталось! хором
запели мне: «Мы не куклы; мы не хотим быть куклами,
прошло то время, когда мы были куклами; мы понимаем
свое высокое значение; мы знаем, что мы душа этого
четвероногого животного, которое называют супругами».
Ну так, что я хоть в слезы—однако ж слезы радости,
мой почтенный читатель! Этого мало: вывели на справку
всю жизнь красавицы, не хуже моего Ивана Севастьяныча
Благосердова, собрали, едва ли не по подписке, следую-
щую статью и приказали мне приобщить ее к таковым же;
нечего делать, должно было повиноваться; читайте, но
уже за нее браните не меня, а кого следует; потому что
мне и без того достанется за мои другие сказки; увы!
я знаю, не пощадят причуд воображения за горячее, не-
подкупное, но горькое чувство. Читайте ж:
ДЕРЕВЯННЫЙ ГОСТЬ,
ИЛИ СКАЗКА ОБ ОЧНУВШЕЙСЯ КУКЛЕ
И ГОСПОДИНЕ КИВАКЕЛЕ
Итак, бедная кукла лежала на земле, обезображенная,
всеми покинутая, презренная, без мысли, без чувства, без
страдания; она не понимала своего положения и твердила
про себя, что она валяется на полу для изъявления
глубочайшего почтения и совершенной преданности...
В это время проходил прародитель славянского племе-
ни, тысячелетний мудрец, пасмурный, сердитый на вид,
но добрый, как всякий человек, обладающий высшими
знаниями. Он был отправлен из древней славянской
отчизны — Индии к северному полюсу по весьма важному
делу: ему надлежало вымерить и математически опреде-
лить, много ли в продолжение последнего тысячелетия
выпарилось глупости из скудельного человеческого сосу-
да и много ли прилилось в него благодатного ума. Задача
важная, которую давно уже решила моя почтенная бабуш-
ка, но которую индийские мудрецы все еще стараются
разрешить посредством долгих наблюдений и самых утон-
ченных опытов и исчислений — не на что им время те-
рять!
Как бы то ни было, индийский мудрец остановился
над бедною куклою, горькая слеза скатилась с его седой
ресницы, канула на красавицу, и красавица затрепетала
какою-то мертвою жизнию, как обрывок нерва, до кото-
рого дотронулся магический прутик.
Он поднял ее, овеял гармоническими звуками Бетхо-
вена, свел на лицо ее разноцветные, красноречивые краски,
31
рассыпанные по созданиям Рафаэля и Анджело, устре-
мил на нее магический взор свой, в котором, как в
бесконечном своде, отражались все вековые явления чело-
веческой мудрости,— прахом разнеслись нечестивые цепи
обезьянного чародейства вместе с испарениями старого
чепчика, и новое сердце затрепетало в красавице, высоко
поднялась душистая грудь, и снова свежий славянский
румянец вспыхнул на щеках ее; наконец мудрец произнес
несколько таинственных слов на древнем славянском язы-
ке, который иностранцы называют санскритским, бла-
гословил красавицу поэзией Байрона, Державина и Пуш-
кина, вдохнул ей искусство страдать и мыслить, и про-
должал путь свой.
И в красавице жизнь живет, мысль пылает, чувство
горит; вся природа улыбается ей радужными лучами; нет
китайских жемчужин в нити ее существования, каждая
блещет светом мечты, любви и звуков...
И помнит красавица свое прежнее ничтожество; с
стыдом и горем помышляет о нем и гордится своею но-
вою прелестию, гордится своим новым могуществом, гор-
дится, что понимает свое высокое назначение.
Но злодеи, которых чародейская сила была поражена
вдохновенною силою индийского мудреца, не остались в
бездействии. Они замыслили новый способ для погубле-
ния славянской красавицы.
Однажды красавица заснула; в поэтических грезах ей
являлись все гармонические видения жизни: и причудли-
вые хороводы мелодий в безбрежной стране эфира; и
живая кристаллизация человеческих мыслей, на которых
радужно играло солнце поэзии, с каждою минутою все
более и более яснеющее; и пламенные, умоляющие взоры
юношей; и добродетель любви; и мощная сила таинствен-
ного соединения душ. То жизнь представлялась ей тихими
волнами океана, которые весело рассекала ладья ее, при
каждом шаге вспыхивая игривым фосфорическим светом;
то она видела себя об руку с прекрасным юношею,
которого, казалось, она давно уже знала; где-то в незапа-
мятное время, как будто еще до ее рождения, они были
вместе в каком-то таинственном храме без сводов, без
столпов, без всякого наружного образа; вместе внимали
какому-то торжественному благословению; вместе пре-
клоняли колена пред невидимым алтарем любви и поэзии;
их голоса, взоры, чувства, мысли сливались в одно су-
щество; каждое жило жизнию другого, и, гордые своей
двойною гармоническою силою, они смеялись над пусты-
32
ней могилы, ибо за нею не находили пределов бытию
любви человеческой...
Громкий хохот пробудил красавицу,— она просну-
лась,— какое-то существо, носившее человеческий образ,
было пред нею; в мечтах еще не улетевшего сновидения
ей кажется, что это прекрасный юноша, который являлся
ее воображению, протягивает руки — и отступает с ужа-
сом.
Перед нею находилось существо, которое назвать че-
ловеком было бы преступление; брюшные полости по-
глощали весь состав его; раздавленная голова качалась
беспрестанно, как бы в знак согласия; толстый язык шеве-
лился между отвисшими губами, не произнося ни единого
слова; деревянная душа сквозилась в отверстия, занимав-
шие место глаз, и на узком лбе его насмешливая рука
написала: Кивакель.
Красавица долго не верила глазам своим, не верила,
чтобы до такой степени мог быть унижен образ челове-
ческий. Но она вспомнила о своем прежнем состоянии,
вспомнила все терзания, ею понесенные, подумала, что
чрез них перешло и существо, пред нею находившееся;
в ее сердце родилось сожаление о бедном Кивакеле,
и она безропотно покорилась судьбе своей; гордая ис-
кусством любви и страдания, которое передал ей мудрец
Востока, она поклялась посвятить жизнь на то, чтобы во-
звысить, возродить грубое, униженное существо, достав-
шееся на ее долю, и тем исполнить высокое предназна-
чение женщины в этом мире.
Сначала ее старания были тщетны: что она ни делала,
что ни говорила — Кивакель кивал головою в знак согла-
сия — и только: ничто не достигало до деревянной души
его. После долгих усилий красавице удалось как-то
механически скрепить его шаткую голову, но что вышло?
Она не кивала более, но осталась совсем неподвижною,
как и все тело: Здесь началась новая долгая работа: кра-
савице удалось и в другой раз придать тяжелому туловищу
Кивакеля какое-то искусственное движение.
Достигши до этого, красавица начала размышлять, как
бы пробудить какое-нибудь чувство в своем товарище:
она долго старалась раздразнить в нем потребность на-
слаждения, разлитую природой по всем тварям; представ-
ляла ему все возможные предметы, которые только могут
расшевелить воображение животного; но Кивакель, уже
гордый своими успехами, сам избрал себе наслаждение:
толстыми губами стиснул янтарный мундштук, и облака
2 Косморама
33
табачного дыма сделались его единственным, непрерыв-
ным поэтическим наслаждением.
Еще безуспешнее было старание красавицы вдохнуть
в своего товарища страсть к какому-нибудь занятию; к
чему-нибудь, о чем бы он мог вымолвить слово, по чему
он мог бы узнать, что существует нечто такое, что назы-
вается мыслить; но гордый Кивакель сам выбрал для себя
и занятие: лошадь сделалась его наукою, искусством,
поэзиею, жизнию, любовью, добродетелью, преступлени-
ем, верою; он по целым часам стоял, устремивши благо-
говейный взор на это животное, ничего не помня, ничего
не чувствуя, и жадно впивал в себя воздух его жилища.
Тем и кончилось образование Кивакеля; каждое утро
он вставал с утренним светом; пересматривал восемьдесят
чубуков, в стройном порядке пред ним разложенных;
вынимал табачный картуз; с величайшим тщанием и
сколь можно ровнее набивал все восемьдесят трубок; са-
дился к окошку и молча, ни о чем не думая, выкуривал
все восемьдесят одну за другою: сорок до и сорок после
обеда.
Изредка его молчание прерывалось восторженным, из
глубины сердца вырвавшимся восклицанием при виде
проскакавшей мимо него лошади; или он призывал своего
конюшего, у которого после глубокомысленного молча-
ния с важностию спрашивал:
— Что лошади?
— Да ничего.
— Стоят на стойле? не правда ли? — продолжал гос-
подин Кивакель.
— Стоят на стойле.
— Ну то-то же...
Тем оканчивался разговор, и снова господин Кивакель
принимался за трубку, курил, курил, молчал и не думал.
Так протекли долгие годы, и каждый день постоянно
господин Кивакель выкуривал восемьдесят трубок, и каж-
дый день спрашивал конюшего о своей лошади.
Тщетно красавица призывала на помощь всю силу
воли, чувства, ума и воображения; тщетно призывала на
помощь молитву — души вдохновение; тщетно старалась
пленить деревянного гостя всеми чарами искусства; тщет-
но устремляла на него свой магнетический взор, чтобы
им пересказать ему то, чего не выговаривает язык челове-
ка; тщетно терзалась она; тщетно рвалась; ни ее слова, ни
ее просьбы, ни отчаяние, ни та горькая язвительная на-
смешка, которая может вырваться лишь из души глубоко
34
оскорбленной, ни те слезы, которые выжимает сердце
от долгого беспрерывного томительного страдания —
ничто даже не проскользнуло по душе господина Кива-
келя.
Напротив, обжившись хозяином в доме, он стал смот-
реть на красавицу как на рабу свою; горячо сердился за
ее упреки; не прощал ей ни одной минуты самозабвения;
ревниво следил каждый невинный порыв ее сердца, каж-
дую мысль ее, каждое чувство; всякое слово, непохожее
на слова, им произносимые, он называл нарушением зако-
нов божеских и человеческих; и иногда в свободное от
своих занятий время, между трубкою и лошадью, он
читал красавице увещания, в которых восхвалял свое сми-
ренномудрие и осуждал то, что он называл развращением
ума ее.
Наконец мера исполнилась. Мудрец Востока, научив-
ший красавицу искусству страдать, не передал ей искус-
ства переносить страдания; истерзанная, измученная
своею ежеминутною лихорадочною жизнию, она чахла,
чахла — и скоро бездыханный труп ее Кивакель снова
выкинул из окошка.
Проходящие осуждали ее больше прежнего.
...И все мне кажется, что я перед ящиком с куклами;
гляжу, как движутся передо мною человечки и лошадки;
часто спрашиваю себя, не обман ли это оптический;
играю с ними, или, лучше сказать, мною играют как
куклою; иногда, забывшись, схвачу соседа за деревянную
руку и тут опомнюсь с ужасом...
1833
у" _
История о петухе, кошке и лягушке
(Рассказ провинциала)
Дмитрию В. Путяте
Критик. Какая цель вашей
сказки?
Автор (униженно кланяясь).
Рассказать ее вам.
В бытность свою в городе Реженске покойная моя
бабушка была свидетельницею одного странного проис-
шествия: будучи уверен, что публике необходимо знать
все, что касается до меня или до моих родственников и
знакомых, я расскажу это происшествие со всею подроб-
ностью, как мне его рассказывали, и, по моему обыкно-
вению, не прибавляя от себя ни единого слова.
Много лет тому назад находился в нашем городе в
звании городничего отставной прапорщик Иван Трофи-
мович Зернушкин. Давно уже исправлял он эту долж-
ность,— да и не мудрено: все так им были довольны —
никогда он ни во что не мешался; позволял всякому
делать, что ему было угодно; зато не позволял никому
и в свои дела вмешиваться. Некоторые затейники, по-
бывавшие в Петербурге, часто приступали к нему с раз-
ными, небывалыми у нас и вредными нововведениями;
они, например, толковали, что не худо бы осматривать,
хоть изредка, лавки с съестными припасами, потому что
реженские торговцы имели, не знаю отчего, привычку
продавать в мясоястие баранину, а в пост рыбу, да такую;
прости господи! — что хоть вон беги с рынка; иные при-
бавляли, что не худо бы хотя песку подсыпать по улицам
и запретить выкидывать на них всякий вздор из домов,
ибо от того будто бы в осень никуда пройти нельзя, и
будто бы от того заражается воздух; бывали даже такие,
которые утверждали, что необходимо в городе завести
хотя одну пожарную трубу с лестницами, баграми, топо-
36
рами и другими вычурами. Иван Трофимович на все сии
неразумные требования отвечал весьма рассудительно,
остроумно и с твердостию. Он доказывал, что лавочники
никому своего товару не навязывают и что всякой сам
должен смотреть, что покупает; что одни лишь пустодомы
да непорядочные люди могут требовать от городничего
наблюдения за таким делом, которое должна знать по-
следняя кухарка. Касательно мостовой он говорил, что
Бог дает дождь и хорошую погоду, и, видно, уж такой по-
ложен предел, чтобы осенью была по улицам грязь по
колено: сверх того добрые люди сидят дома и не шатают-
ся по улицам, а когда русскому человеку нужда, так он
везде пройдет. Если бы, прибавлял он, на улицу ничего
не выкидывали, свиньям бедных людей нечего было бы
есть в осеннее и зимнее время. Что касается до воздуха,
то воздух не человек и заразиться не может. Относитель-
но пожарной трубы Иван Трофимович доказывал, что
таковой и прежде в городе Реженске не имелось, а
ныне, когда три части оного уже выгорели, для четвертой
нечего уже затевать такие затеи; что, наконец, он, караби-
нерного полка отставной прапорщик Иван Трофимов сын
Зернушкин, уже не первый десяток на сем свете живет
и сам знает свою должность исправлять, городом управ-
лять и начальству отвечать. Такие благоразумные и неод-
нократно повторенные рассуждения скоро закрыли уста
затейникам, особенно, когда однажды, в сердитый час,
Иван Трофимович присовокупил, что его, городничего,
должность не за грязью на мостовых и не за гнилою
рыбою смотреть, а за теми, которые учнут в фортеции
злые толки распускать и противу службы злое умышлять.
Все в городе похвалили Ивана Трофимовича за его
твердый нрав и обычай, и, благодаря Бога, у нас, в Режен-
ске, и до сих пор все осталось по-прежнему: на улицах
грязь по колено, по рынкам пройти нельзя. Та только
разница, что вместо пожарной трубы в последнее время
у нас заведена прекрасная зеленая бочка с двумя также
зелеными баграми, но, по завещанию Ивана Трофимови-
ча, на пожар они никогда не вывозятся, ибо иначе легко
могли бы испортиться, а хранятся за замком, в нарочно
для того определенном сарае. Время оправдало благора-
зумное распоряжение Ивана Трофимовича: скоро потом
проезжавший чиновник долгом почел донести губернато-
ру об отличном устройстве пожарных инструментов в
городе Реженске.
Как бы то ни было, Иван Трофимович, избавившись
37
от докуки реженских затейников, обратился к своим лю-
бимым занятиям, которых у него было два,— а именно:
чай и кошка. Да, милостивые государи! Иван Трофимович
очень любил чай и даже в нем был большой знаток.
По сей-то причине он часто хаживал по лавкам соби-
рать у купцов чайные пробочки, чтоб не ошибиться. Та-
ким образом, у Иван Трофимовича набиралось когда чет-
верть, когда полфунтика. Не то чтоб он все пробочки
мешал вместе: нет! Как настоящий знаток, он выпивал
каждую поодиночке, и которого чай он похвалит, тот
купец и несет ему гостинец. Говорят, однако же, к чести
Ивана Трофимовича,— такая была у него добрая душа! —
что он при этом случае руководствовался не столько
качеством чая, сколько или очередью между купцами, или
разными случавшимися обстоятельствами: так, например,
тот, у кого что-нибудь было на душе, уже наверное знал,
что Иван Трофимович придет к нему за пробочкою. Не
то чтоб это можно было назвать взяткою! Нет! Наши
реженские лавочники так любили Ивана Трофимовича,
что носили к нему все из чести! Да не для чего было
и взятки давать: дел таких, как нынче, не было. Разумеет-
ся, и тогда в городе было не без ссор, не без зависти, не
без злости,— только тогда обычай был другой; придут,
бывало, к Ивану Трофимовичу тяжущиеся: оба говорят,
говорят,— кто кого перекричит; а Иван Трофимович по-
слушает, послушает,—да одному толчок, другому дру-
гой: — никого не обидит, покойник, и вот тяжущиеся
потолкуют между собою, потолкуют, много что поде-
рутся,—душеньку отведут, да тут же в питейном дому и
помирятся,— да еще за здравие Ивана Трофимовича
выпьют. Счастливое тогда времечко было!
Любил кушать чай Иван Трофимович, но не менее
того любил он и кошку. Не то чтоб он кошку любил,—
нет! — а любил, чтоб кошка у него вокруг шеи ходила,
ластилась, терлась да на ухо ему шептала. Правду сказать,
да что и за кошка! Нынче уж нет таких кошек! Большая,
лоснистая, черная, а мордка, душка и лапки белые, как
снег, словно в перчатках. Уж нечего и говорить: у Ивана
Трофимовича мышей и в заводе не бывало. Да какие у ней
были милые привычки! Говорю вам, что нынче уж нет
таких кошек. Бывало, Иван Трофимович проснется, а
кошка прямо к нему на постелю, то вытянется, то сог-
нется дугою, то замурлычет, то замяучит,— а зеленые
глазки у ней так и катаются, словно изумруды. Тогда
Иван Трофимович вставал, разводил огонь, ставил чайник
38
в печку, надевал фризовую шинель, брал кулечек и от-
правлялся на рынок, а кошка вслед за ним. Тут и собаки
лают, и возы везут, и народ кричит, а ей горя мало:
только что через лужицы перепрыгивает да лапки отряха-
ет. Куда в лавку Иван Трофимович, туда и его кошка,—
удивленье всему городу! — и вот ей где рыбку, где све-
жинки: она знай кушает да мурлычет! Возвратится Иван
Трофимович, возьмет чайник, сядет к столику возле
окошка, а кошка даром, что сыта: не думайте, чтоб она,
как нынешние кошки, свернулась в кружок да захрапе-
ла,— нет! — она на столик проберется, между чашки и са-
харницы, ничего не заденет, или сядет на окошке на
солнышко, или на плечо к Ивану Трофимовичу, и мурлы-
кать не мурлычет, а утрется, трется вокруг шеи, и шепчет-
шепчет на ухо Ивану Трофимовичу; Иван же Трофи-
мович то погладит ее, то чайку прихлебнет... Так проте-
кали долгие дни.
Один из новейших сочинителей описал эти немые
минуты семейственного счастия, когда в голове не прохо-
дит ни одной мысли, в душе рождается какое-то тихое,
невыразимое чувство; но кто опишет счастие Ивана Тро-
фимовича в этом уединении! Теплая избушка, теплый
тулуп, пестрые обои, мыши кота погребают во всю стену,
треугольная шляпа, шпага; солнышко светит, от чаю пар
столбом, мимо окошка всякой кланяется, вокруг шеи теп-
лая Васькина шкурка, и больше никого — ни детей, ни
жены, ни кухарки, и триста верст от губернского города!
И это тихое, невыразимое счастие повторяется каждый
день; и не один раз в день, а два, поутру и после обеда;
иногда же и в промежутках! Две были цели в жизни
Ивана Трофимовича: напиться чаю и молча держать
Ваську на шее. Эта мысль не оставляла его ни на минуту:
он засыпал с нею, видел ее во сне и с нею просыпался;
к этой мысли были привязаны все его поступки, все же-
лания, все малейшие движения его души, —других в ней
не было. Приставал ли к нему кто-нибудь с делом, случа-
лось ли что важное в городе, он отлагал все, чтоб не
пропустить положенного часа для чаю. Говорили ли о ре-
визоре,— он боялся его только потому, что к нему нелов-
ко будет явиться вместе с Ваською.
Но нет вечного счастия в этой жизни! У Ивана Тро-
фимовича была однофамилица, и даже несколько сродни,
из дворян,— вдова Марфа Осиповна Зернушкина. Случись
у ней какое-то дело в городе Реженске: никак, кто-то
у ней мельницу околдовал, ртути в плотину напустил.
39
Марфа Осиповна была женщина бойкая, умная, скопи-
домка, и хотя грамоте не умела, но тяжебные дела знала
лучше иного приказного: потому решилась она хлопотать
о делах сама, своею особою, а Иван Трофимович был ей
нужен, чтоб за нее по родству руку прикладывать. Она
въехала к нему прямо в дом. Соблазна тут никакого
быть не могло, потому что им обоим вместе было лет
сотня с лишком: добрый Иван Трофимович с радушием
отвел ей у себя каморку. Вот, разумеется, при свидании
родные обрадовались. Пошли толки о том, о сем, о ста-
рине, о новизне, об урожае, — Васька тут же, то ластится,
то трется, то замурлычет, то замяучит, то посмотрит на
них прищуренными глазками...
— Э! Да какая у тебя товарка! — сказала Марфа Оси-
повна,—давно ли, батюшка, завелся?
— Да давно уж, матушка! лет восемь; с тех пор как
мы с тобою не видались...
— Да где, батюшка, и видеться! Ведь восемьдесят
верст не шутка! Ты человек служебный, а мне уж не
под лета. Три дня, батюшка, к тебе тащилась: ведь на
своих!.. Чуть было в грязи не утонула, а еще все большой
дороги держалась; ты знаешь, у нас новую дорогу сдела-
ли! Кисанька! Кисанька!.. Экая славная!.. Ну, вижу я, ты,
право, домком позавелся! Уж не жениться ли хочешь? На
дворе я у тебя видела матерого петуха, а здесь кота
заморского: а ведь, по нашему, по бабьему реченью, кот
да петух что жена, милый друг!
— Ну уж, матушка Марфа Осиповна: что до петуха
касается, то его хоть бы не было. Такой крикун,— провал
его возьми! — глаз свести не даст. Я, пожалуй, вам его
хоть даром отдам...
— Благодарствую, батюшка Иван Трофимович. Да за-
чем это?
— И! ничего, матушка! свои люди, сочтемся. А уж
Васька-то мой! То уж подлинно сказать, Марфа Осиповна,
что мой Васька милее иной жены. Кабы вы знали, какой
затейник, какой забавник! Не только что на охоту ходит,
да песни поет, да старую шею у меня греет; нет, матушка:
ведь от меня он крохи не получает, а сам со мною по го-
роду бродит да с лавочников оброк берет!..
— Неужели в самом деле!
Невозможно описать всех рассказов Ивана Трофимо-
вича и всех расспросов Марфы Осиповны, и я, подобно
сочинителям чувствительных романов, когда дело доходит
до страшной завязки, предоставляю читателям дополнить
40
воображением все, что было сказано, недосказано и пере-
сказано при этом свидании.
Прошло несколько дней. Однажды после обеда, сидя
за чайным столиком, Марфа Осиповна сказала Ивану
Трофимовичу:
— Смотрю я на тебя, батюшка!..
— Да! — отвечал Иван Трофимович.—Так что же?
— А то, что нехорошо!
— Что нехорошо?
— Да так! нехорошо...
— Да что оно такое нехорошо, матушка?
— А то, зачем ты позволяешь кошке себе на ухо шеп-
тать!
— На ухо шептать?
— Да, вон видишь: ты, батюшка, ее отогнал, а она
тебе опять в ухо лезет.
— Признательно вам сказать, Марфа Осиповна, что
же тут дурного? Оно тепло и приятно.
— Да то тут дурного, Иван Трофимович, что она
тебе жабу в голове нашепчет.
— Как жабу нашепчет?
— Да так, что у тебя, ни с того ни с сего, жаба в
голове заведется.
— Что ты, матушка, говоришь? Уж жаба в голове заве-
дется!.. Да как она туда зайдет?
— Как хочешь, Иван Трофимович! верь или не верь:
я тебе не свои слова говорю, а что от родителей слыхала.
Ты помнишь батюшку, покойника: он, бывало, слова да-
ром не проронит; а он частенько — царство ему небес-
ное! — толковал, что если кому кошка на ухо шепчет, у
того непременно в голове жаба заведется.
«Что эта баба мелет? — думал про себя Иван Трофи-
мович, ложась в постелю и поглаживая Ваську.— Вишь,
кошка жабу может нашептать! Чего эти бабы не выду-
мают!»
Однако ж у Ивана Трофимовича в голове и один и два.
Врт кажется Ивану Трофимовичу, что его что-то в голову
стукнуло и будто голова у него заболела. И он думает:
«Болит она аль нет? болит, точно болит!.. Нет, не болит,
точно не болит!..»
Вставши поутру, Иван Трофимович, как человек бла-
горазумный, рассудил, что в таких случаях лучше всего
спросить человека знающего. Был у него задушевный
приятель, Богдан Иванович, уездный лекарь. Давно они
уже с ним не видались. «Дай-ка зайду к Богдаше,— сказал
41
Исаи Трофимович,—да спрошу: он человек искусный и
верно мне всю правду скажет». Сказано — сделано.
Не хотелось Ивану Трофимовичу признаться, что он
поверил бабьим сплетням, но, как человек тонкий, завел
речь стороною.
После обыкновенных приветствий Иван Трофимович
сказал лекарю:
— Что это, батюшка, Богдан Иванович? У нас в горо-
де все головой жалуются. Отчего бы это?
— Да не мудрено, Иван Трофимович! — отвечал ле-
карь.— Теперь пора осенняя, а в эту пору обыкновенно
усиливается геморрой.
— А разве только что от геморроя и может болеть
голова?
— Нет; она может болеть и от разных причин: от
простуды, от угару, от несварения пищи.
— А от каких ни есть других причин может болеть
голова?
— Да от каких же это?
— Ну, примером сказать, правда ли это, батюшка, что
будто бы иногда у человека жаба заводится в голове?
— Мало ли чудес в теле человеческом! Бывали и такие
примеры.
— Как! Бывали?
— Да, но, к счастию, очень редко.
— Какие чудеса на свете бывают! Да как же помочь
в таком несчастном случае?
— Ну, тут уж надобно делать операцию!
— Операцию!
— Да! И очень трудную. Вскрывают голову.
— Вскрывают голову? Да как же это?
— Да вот, видишь: есть такой инструмент; он словно
крышка с чайника, только кругом его острые зубчики, как
у пилки.
- Ну?
— Вот на голове выбреют волосы, кожицу подрежут
кругом, да и приймутся вертеть этот инструмент на чере-
пе: он и выпилит из него кружочек.
- Ну?
— Ну, кружочек снимут: если лягушка или что другое
на том месте, то...
— Как, если на том месте!.. А если на другом?
— Ну, так еще вертят череп.
Ноги оледенели у Ивана Трофимовича; однако ж он
собрался с силами и выговорил:
42
— Как же это, батюшка! этак всю голову как тыкву
изрежут!.. Да что ж с человеком-то в это время бывает?
— Чему быть с человеком! Он лежит без памяти.
— И живут еще после этакого мучения?
— Признательно сказать, Иван Трофимович, так поч-
ти всегда умирают.
В раздумье пошел Иван Трофимович от лекаря. «Не
соврала баба! — сказал он дорогою,— не соврала! Экая
беда какая!» И, пришедши домой, он увидел, что Марфа
Осиповна уже собирается в путь.
— Куда спешишь, матушка?
— Да что, Иван Трофимович, время терять! Спасибо
тебе, все дела мои покончила; какие хвосты остались, ты
и без меня их заправишь. Благодарим за хлеб, за соль...
— Не на чем, матушка, не на чем!
Когда Марфа Осиповна собралась совсем уже садиться
в кибитку, Иван Трофимович скрепя сердце сказал ей:
— Послушай, матушка: подарил я тебе петуха... возь-
ми уж... и кошку!
Марфе Осиповне того только и хотелось.
— И, зачем это! — отвечала она. — Ведь у тебя Васька
единое утешение...
— Нет, матушка! Я вот, видишь, человек холостой,
прибирать в доме некому, а ведь кошка блудница; прыг-
нет неравно куда да заденет, разобьет... У тебя же в
деревне простор большой.
— И подлинно так, Иван Трофимович! Давай, давай;
а я тебе за то к великому посту пришлю медку к чаю да
грибков сушеных... Ведь ты, чай, постничаешь?..
Почти слезы навернулись у Ивана Трофимовича, когда
пришлось расставаться с Ваською; но делать было нечего.
Петуха усадили в лукошко, Ваську в мешок, Марфу Оси-
повну в кибитку, и все тряхнулось и покатилось.
С тех пор жизнь опостылела Ивану Трофимовичу.
Все ему грустно, все холодно вокруг шеи; даже чай ему
казался горьким, сколько он ни прикусывал сахару. Вой-
дет ли в комнату,— ему чудится, что Васька мурлычет;
пойдет ли по городу — все оборачивается полюбоваться
на него: то схватится за холодную шею,— и нет Васьки!..
Однажды, когда Иван Трофимович сидел за чайным
столиком и перед ним стыла налитая чашка, зашел к нему
приятель.
— Здравствуй, батюшка Иван Трофимович! Подобру
ли, поздорову поживаешь?..
— Нет, почтеннейший!., нездоровится! Даже чай в
горлышко не идет.
— Да что ж такое с вами, Иван Трофимович?
— Да бог весь что!.. И голова побаливает, да и что-то
грустно все; ни на что глядеть не хочется.
— И, батюшка, Иван Трофимович! Хотите, я вас ле-
карству научу?
— Удружи, почтеннейший!
— Прибавляйте кизлярской водочки к чаю,— так не то
заговорите.
— Что ты, почтеннейший! Я сроду хмельного в рот не
брал и вкусу в нем не знаю.
— Попробуйте. Ведь вам уж пьяницею не сделаться!..
А кизлярская водка с чаем, скажу вам, лучшее лекарство
от всех болезней. Лекаря обыкновенно ее отсоветывают
оттого, что это лекарство отнимает у них барыши, а его
действительность я сам на себе испытал. Вот, онамнясь,
у бугорья мост у меня под кибиткою провалился: кучер
еще как-то удержался, а меня отбросило в промоину,—
по уши в воду, батюшка! — Нитки сухой не осталось!
Приехал домой,— день-то был морозный, — такая меня
проняла трясовица, что свету божьего невзвидел: в голову
бьет, зубы стучат, руки и ноги ходенем ходят. Что ж
я? — Жена! давай чаю, давай водки! Да как вытянул ста-
канчика два, на другой день как рукою сняло. Ведь это
уж видимый опыт!.. Какое бы лекарство так скоро по-
действовало? Послушайтесь, Иван Трофимович, попро-
буйте: право, благодарить меня будете! Ведь есть у вас
кизлярская?..
— Держу для приятелей.
— Ну, попробуйте! Ведь раз — ничего не стоит!
Иван Трофимович послушался, попробовал; сперва
было поморщился, но потом он сказал: «Странное дело!..
Водка лучше вкус придает чаю! Посмотрим, какая-то
будет польза».
После двух чашек в самом деле Ивану Трофимовичу
сделалось гораздо веселее. Это наслаждение он повторил
и на другой день, и на третий, и на четвертый, и так
далее.
Однажды сильная головная боль разбудила Ивана Тро-
фимовича: он вскочил с постели как угорелый. Скорей
к кизлярке: выпил — помогло. Через несколько времени
другой толчок, и сильнее первого: опять к кизлярке,—
и опять помогло. Потом еще третий, — и кизлярка уже не
помогла. Тщетно Иван Трофимович увеличивал прием
своего лекарства: ему все было хуже да хуже. Иван Тро-
фимович струсил; ему уже кажется, что у него в голове
44
что-то шевелится и царапается: беда, и только!
И с этого времени страшные сны пошли у Ивана Тро-
фимовича. То ему кажется, что у него череп снимают, как
крышку, а в черепе-то целое гнездо лягушек и всяких
гадов. То ему кажется, будто он сам обратился в огром-
ную и толстую жабу: и горько и стыдно ему!.. Хочет
надеть сюртук, чтоб прикрыться, а сюртук не застегива-
ется! — Лишь рукава по воздуху болтаются!.. То, наконец,
ему кажется, что у него в голове целый город Реженск,—
крик, шум, скрип от возов... а по улицам все ходят не
люди, а лягушки на Задних лапах и с ножки
на ножку переваливаются!..
Не на шутку испугался Иван Трофимович! И стыд
прочь, и бросился он к лекарю.
— Батюшка, Богдан Иванович! помогите, спасите!
— Что с вами случилось, Иван Трофимович? Дайте-ка
пульс пощупать...
— И! полно, батюшка!., какой тут пульс! Помните,
мы с вами недавно разговор имели об одной странной
болезни?..
— Ну, помню. Так что же?
— Ну, батюшка! Эта самая болезнь со мною, греш-
ным, и приключилась...
— Я вас не понимаю, Иван Трофимович...
— Чего тут не понимать, батюшка! Жаба у меня в
голове завелась. Да!., жаба, понимаете? Жаба в голове...
— Бог с вами, Иван Трофимович! Да с чего вы это
взяли?
— Как с чего взял? Я перед вами, батюшка, как перед
отцом духовным, таиться не буду; все вам расскажу.
Пристрастился я к кошке... Помните, у меня кошка была,
такая славная, теплая, — провал ее возьми! — черная, лос-
нистая... Вот и повадилась она, окаянная, мне на ухо шеп-
тать: шептала, шептала да жабу и нашептала...
Лекарь захохотал во все горло.
— Помилуйте, Иван Трофимович! С вашим умом, и
верить такому вздору?..
— Смейся, батюшка, смейся, как хочешь! — вскричал
Иван Трофимович сквозь слезы.— Ведь ты не знаешь, что
у меня в голове делается, а я так знаю; я ведь чувствую,
как в ней кто-то, проклятой, царапается,— индо голова
трещит; а уж болит-то она, болит-то,— едва рассудка не
т^ряю! Что за беда такая! Уж шестой десяток живу на
свете, на службе уже сороковой год, всегда верой и прав-
дой служил, и под турку ходил, и под картечью бывал,
45
дошел до звания городничего, и никогда со мною таковой
оказии не бывало, а теперь, под старость лет, Бог меня
посетил таким позором!.. Помоги, батюшка, помоги как
хочешь, не то я сам на себя руки наложу!..
Лекарь, видя, что все его увещания будут тщетны в
эту минуту, решился более не противоречить старику и
сказал:
— Ну, слушайте ж, Иван Трофимович! Если подлинно
в вас есть такая болезнь, то возьмите несколько тер-
пенья: я уже вам, кажется, сказывал, что я только мельком
слыхал о такой странной болезни, но, признательно вам
откроюсь, никогда в глаза не видывал, ни в книгах не чи-
тывал. Дайте мне время немножко подумать да в книжках
справиться. Я сам не замедлю к вам ответ принести, а
теперь вот примите этот прохладительный порошок да
привяжите к голове капустных \истьев, а там, даст Бог,
увидим, что надобно делать.
По выходе Ивана Трофимовича лекарь задумался.
В нем невольно взволновалась старая студенческая кровь;
он невольно вспомнил то восхищение, с каким, бывало,
он и его товарищи узнавали о поступлении в клинику
какого-нибудь странного больного или странного мертво-
го. «Что за несчастие! — говаривали они,— зима уже дав-
но началась, а еще так мало к нам привозят заморожен-
ных кадаверов!» — «Какое счастие! — кричали они друг
другу, — целых шесть славных кадаверов привезли!»
А если между кадаверами попадался какой-нибудь урод
с шестью пальцами, с сердцем на правой стороне, с двой-
ным желудком: то-то радость!., то-то восхищение!.. Но-
вое знание! надежда открытия! пояснение наблюдений!
новые толки профессора! новые системы!
Давно уже этот род наслаждения потерялся для на-
шего уездного лекаря; уже пятнадцать лет, как он оставил
столицу: до него не дошло почти ни одного из наблюде-
ний, сделанных в продолжение этого времени, в продол-
жение пятнадцати лет,— этого медицинского века! Близ
него ни академии, ни журналов, ни библиотеки, а одна
почти механическая работа, одна нужда доставать себе
пропитание посреди людей необразованных: не с кем по-
верить даже самого простого наблюдения; нет минуты,
чтобы привести в порядок свои опыты! все двадцать четы-
ре часа в сутки расходуются на разъезды, на следствия,
на самые мелочные занятия жизни. С отчаянием врач
посмотрел на свою скудную библиотеку: Лаврентия
46
Гейстера «Анатомия», изданная в 1775 году; какой-то
«Полный Врач», того же времени; школьная диссертация
его приятеля, «О нервном соке»; его собственная дис-
сертация на степень лекаря, в свое время наделавшая
много шуму: «О пристойном железы наименовании», с
эпиграфом из Гейстера:
Железо, какая часть, чтоб сказал врач, трудно;
Ибо доктора в том все учили скудно,—
несколько нумеров «Московских ведомостей», школьные
тетрадки, — вот и все!..
С чем справиться? Где найти не только средство лече-
ния, но даже описание болезни своего пациента?..
В досаде, в уверенности ничего не найти, он берет
своего руководителя Гейстера, отыскивает главу «О голо-
ве», читает: «Содержимые части (contentae partes) суть:
мозг (cerebrum)... Около мозга головного жестокая мать
(dura mater), или твердая оболочка над мозгом, из воло-
кон сухожильных состоящая...»
Он бросил от себя книгу: все это было им читано,
перечитано, учено и переучено!..
Тут ему пришла на мысль еще книга, которую некогда
получил он в университете в награду за прилежание,
которую тщательно завертывал он в бумажку и бережно
хранил особо от других книг, по причине ее дорогого
переплета: то был перевод книги «О предчувствиях и
видениях», только что тогда появившейся в свет.
Развернув эту книгу, он напал на то место, где опи-
сывается известный поступок знаменитого Бургава в Гар-
лемском сиротском доме. Одна из воспитанниц дома впа-
ла в судороги: на нее смотря, другая, третья, четвертая,
и таким образом почти все до последней. Бургав, видя,
что это было действие одного воображения, приказал
принести в комнату жаровню с угольями и щипцы и объя-
вил, что у первой, которая впадет в судороги, станут жечь
руку раскаленными щипцами. Это лекарство так устраши-
ло больных, что все они в одну минуту выздоровели.
Прочитав это описание, Богдан Иванович задумался.
Продолжая читать, он встретил описание больного, кото-
рый воображал, будто у него ноги хрустальные, и кото-
рого излечила служанка, уронив ему на ноги вязанку
дров. Потом нашел он еще описание больного, который
воображал, будто у него на носу сидит муха, и беспре-
станно махал рукою, тщетно желая согнать ее. «Остроум-
ный врач, — сказано было в книге,— уверив больного, что
он имеет средство излечить его, ударил его по носу лан-
47
цетом, и в ту же минуту показал больному приготовлен-
ную прежде для того муху».
Слова «остроумный врач, знаменитый Бургав» неволь-
но остановили Богдана Ивановича.
— Что! — сказал он сам себе,— если бы и мне удалось
произвести в действие подобное лечение! Я бы описал
подробно темперамент моего пациента, его мономани-
ческие припадки, средство, мною придуманное для его
излечения, полный успех мой, и слава обо мне пролилась
бы во всем мире, мое описание послал бы я в Академию...
даже в иностранных газетах возвестили бы миру о том,
как редки и замечательны в летописях науки подобные
случаи, какую трудность представлял Иван Трофимович
для излечения, как «остроумный» врач искусно восполь-
зовался состоянием нервного сока в своем пациенте, и
прочая, и прочая: и, может быть, за это бы вызвали меня
в Петербург, приняли бы в Академию?.* О, радость! о,
счастие!.. Решено!
И Богдан Иванович поспешно собрал все находив-
шиеся у него инструменты, — кривые и прямые ножницы,
кривые и прямые ножички; присоединил еще к ним все,
что только могло найтися в его скудном хозяйстве: вер-
тела, пирожные загибки, обломки невинных щипцов,—
все пошло впрок! Засим в ближнем болоте он поймал
огромную лягушку, согнул ей лапки, положил ее в карман
камзола и с этим запасом, нахмурив брови как можно
грознее, явился к Ивану Трофимовичу. Не говоря ни сло-
ва, он разложил на столе возле самого окошка, где обык-
новенно сиживал Васька, все свои военные снаряды. Иван
Трофимович побледнел.
— Что это? — вскричал городничий с ужасом.
— Я долго размышлял, рылся в книгах о вашей болез-
ни, Иван Трофимович, —сказал лекарь с величайшею важ-
ностию,— и нахожу, что единственное средство для ваше-
го спасения есть операция... правда, ужасная.
— Операция! — вскричал Иван Трофимович, — то есть
провертеть мне голову!.. Нет, ни за что на свете! Уж
лучше так умереть, нежели под твоими ножами.,.
— Но это единственное средство.
— Нет! Ни за что на свете!
— Но вы чувствуете в голове нестерпимую боль,
которая будет усиливаться все больше и больше...
— Нет! Ничего не бывало!., теперь уж все прошло...
— Но за два часа перед сим?..
— Прошло, говорят тебе! Совсем прошло!
48
Тщетны были все усилия лекаря: ой видел, что цель
его испугать больного была слишком достигнута, и рассу-
дил, что надобно несколько отдалить ее.
— Но послушайте! — сказал он. — Ведь эта операция
совсем не так опасна, как вы думаете...
— Нет, отец родной! Меня не перехитришь: я сам че-
ловек лукавый. Я помню все ужасти, которые ты мне рас-
сказывал. Я как подумаю о том, то едва голова с плеч не
валится.
— Но уверяю вас, что я сделаю так искусно, так осто-
рожно, что вы и не почувствуете...
— Какое тут искусство поможет, как начнешь мне
череп сверлить!.. Дурак, что ли, я тебе дался?
Лекарь был в отчаянии. Он к Ивану Трофимовичу и с
вертелом, и с ланцетом, и с щипцами: Иван Трофимович
не дается. Наконец городничий рассердился, лекарь так-
же; минута была решительная: от нее зависели и будущая
слава Богдана Ивановича, и богатство, и Академия, и
статьи в газетах, и завидная участь его ученого поприща.
Вооруженный ланцетом, он в отчаянии бросается на
своего пациента, стараясь хотя дотронуться до его головы
и показать ему успех операции; но Иван Трофимович
вдруг вспомнил прежнюю молодецкую силу... они борют-
ся: стол вверх ногами; чашки, чайник, все вдребезги:
для обоих дело о жизни и смерти!.. И в самую эту мину-
ту... холодная свидетельница и невинная участница проис-
шествия, пользуясь одним из движений лекаря, изо всех
сил шлепнулась на пол.
— Это что? — вскричал удивленный Иван Трофимо-
вич.— Злодей! окаянный! Ты не только хотел умертвить
меня, но и посадить мне в голову какую-то гадину!..
Вон отсюда, окаянный!., вон, говорю тебе!..
И с сими словами Иван Трофимович, понатужившись,
выкинул Богдана Ивановича из окошка...
Доныне в архиве Реженского земского суда хранится
«жалоба отставного прапорщика пехотного карабинер-
ного полка, реженского городничего, Ивана Трофимова
сына Зернушкина, на такового же уезда лекаря Богдана
Иванова сына Горемыкина, о разбитии фаянсовых чашек
и чайника, о явном умысле предать его, Зернушкина,
умертвию и посадить ему в голову некую гадину».
Старики говорят, однако же, что с того времени Иван
Трофимович освободился навсегда от своего припадка.
1834
Из книги «Русские ночи»
(1844)
OPERE DEL CAVALIERE GIAMBATTISTA PIRANESI1
Пред отъездом мы пошли проститься с одним из на-
ших родственников, человеком пожилым, степенным, все-
ми уважаемым; у него во всю его жизнь была только
одна страсть, про которую покойница жена рассказывала
таким образом: «Вот, примером сказать, Алексей Степа-
ныч, уж чем не человек, и добрый муж, и добрый отец,
и хозяин — все бы хорошо, если б не его несчастная
слабость...»
Тут тетушка останавливалась. Незнакомый часто спра-
шивал: «Да что, уж не запоем ли, матушка?» —и гото-
вился предложить лекарство; но выходило на деле, что
эта слабость — была лишь библиомания. Правда, эта
страсть в дяде была очень сильна; но она была, кажется,
единственное окошко, чрез которое душа его заглядывала
в мир поэтический; во всем прочем старик был — дядя
как дядя, курил, играл в вист по целым дням и с наслажде-
нием предавался северному равнодушию. Но лишь дохо-
дило дело до книг, старик перерождался. Узнав о цели
нашего путешествия, он улыбнулся и сказал: «Моло-
дость! молодость! Романтизм, да и только! Что бы обер-
нуться вокруг себя? уверяю вас, не ездя далеко, вы бы
нашли довольно материалов».
— Мы не прочь от этого,— отвечал один из нас,—
когда нам удастся посмотреть на других, тогда, может
быть, мы доберемся и до себя; но начать с чужих, кажется,
учтивее и скромнее. Сверх того, те люди, которых мы
имеем в виду, принадлежат всем народам вместе, многие
1 Труды кавалера Джамбаттисты Пиранези (ит.).
50
из наших или живы, или еще не совсем умерли: чего
доброго — еще их родные обидятся... Не подражать же
нам тем господам, которые заживо пекутся о прославле-
нии себя и друзей своих, в твердой уверенности, что по
их смерти никто о том не позаботится.—«Правда,
правда! — отвечал старик.—Уж эти родные! От них, во-
первых, ничего не добьешься, а во-вторых, для них заме-
чательный человек не иное что, как дядя, двоюродный
братец, и прочее тому подобное. Ступайте, молодые
люди, померьте землю: это здорово для души и для тела.
Я сам в молодости ездил за море отыскивать редкие кни-
ги, которые здесь можно купить вполовину дешевле. Кста-
ти о библиографии. Не подумайте, чтоб она состояла из
одних реестров книг и из переплетов; она доставляет
иногда совсем неожиданные наслаждения. Хотите ли, я
вам расскажу мою встречу с одним человеком в вашем
роде? — Посмотрите, не попадет ли он в первую главу
вашего путешествия!»
Мы изъявили готовность, которую рекомендуем нашим
читателям, и старик продолжал: «Вы, может быть, видали
карикатуру, которой сцена в Неаполе. На открытом воз-
духе, под изодранным навесом, книжная лавочка; кучи
старых книг, старых гравюр; наверху Мадонна; вдали Ве-
зувий; перед лавочкой капуцин и молодой человек в
большой соломенной шляпе, у которого маленький лаза-
рони искусно вытягивает из кармана платок. Не знаю, как
подсмотрел эту сцену проклятый живописец, но только
этот молодой человек — я; я узнаю мой кафтан и мою
соломенную шляпу; у меня в этот день украли платок, и
даже на лице моем должно было существовать то же глу-
пое выражение. Дело в том, что тогда денег у меня было
немного и их далеко не доставало для удовлетворения
моей страсти к старым книгам. К тому же я, как все
библиофилы, был скуп до чрезвычайности. Это обстоя-
тельство заставляло меня избегать публичных аукционов,
где, как в карточной игре, пылкий библиофил может в
пух разориться; но зато я со всеусердием посещал ма*
ленькую лавочку, в которой издерживал немного, но кото-
рую зато имел удовольствие перерывать всю от начала до
конца. Вы, может быть, не испытывали восторгов библио-
мании: это одна из самых сильных страстей, когда вы да-
дите ей волю; и я совершенно понимаю того немецкого
пастора, которого библиомания довела до смертоубийст-
ва. Я еще недавно, — хотя старость умерщвляет все стра-
сти, даже библиоманию,— готов был убить одного моего
51
приятеля, который прехладнокровно, как будто в библио-
теке для чтения, разрезал у меня в эльзевире единст-
венный листок, служивший доказательством, что в этом
экземпляре полные поля1, а он, вандал, еще стал удивлять-
ся моей досаде. До сих пор я не перестаю посещать ме-
нял, знаю наизусть все их поверья, предрассудки и улов-
ки, и до сих пор эти минуты считаю если не самыми
счастливыми, то по крайней мере приятнейшими в моей
жизни. Вы входите: тотчас радушный хозяин снимает
шляпу — и со всею купеческою щедростию предлагает
вам и романы Жанлис, и прошлогодние альманахи, и
«Скотский лечебник». Но вам стоит только произнести
одно слово, и оно тотчас укротит его докучливый энту-
зиазм; спросите только: «где медицинские книги?» — и
хозяин наденет шляпу, покажет вам запыленный угол,
наполненный книгами в пергаментных переплетах, и спо-
койно усядется дочитывать академические ведомости про-
шедшего месяца. Здесь нужно заметить для вас, молодых
людей, что еще во многих наших книжных лавочках вся-
кая книга, в пергаментном переплете и с латинским загла-
вием, имеет право называться медицинскою; и потому
можете судить сами, какое в них раздолье для библиогра-
фа: между «Наукою о бабичьем деле, на пять частей
разделенной и рисунками снабденной, Нестора Максимо-
вича Амбодика» и «Bonati Thesaurus medicopracticus
undique collectus»2 вам попадается маленькая книжонка,
изорванная, замаранная, запыленная; смотрите, это «Advis
fidel aux veritables Hollandais touchant ce qui s’est passe
dans les villages de Bodegrave et Swammerdam»3, 1673,—
как занимательно! Но это, никак, эльзевир! эльзевир!
имя, приводящее в сладкий трепет всю нервную систему
библиофила. Вы сваливаете несколько пожелтевших
«Hortus sanitatis», «Jardin de devotion», «Les Fleurs de
bien dire, recueillies aux cabinets des plus rares esprits
pour exprimer les passions amoureuses de 1’un et de Г autre
sexe par forme de dictionnaire»4, — и вам попадается ла-
1 Известно, что для библиоманов ширина полей играет важную"
роль. Есть даже особенный инструмент для измерения их, и несколько
линий больше или меньше часто увеличивают или уменьшают цену
книги на целую половину. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
2 «Полный медико-практический словарь Бонатуса» (лат.).
3 «Верные сведения о настоящих голландцах, касающиеся проис-
шедшего в деревнях Бодеграве и Сваммердам» (фр.),
4 «Сад здоровья» (лат.), «Сад благоговения», «Цветы красноречия,
собрание из кабинетов редчайших умов для выражения любовных
страстей одного и другого пола, в форме словаря» (фр.).
52
тинская книжка без переплета и без начала; развертывае-
те: как будто похожа на Виргилия,— но что слово, то
ошибка! ...Неужели в самом деле? не мечта ли обманывает
вас? неужели это знаменитое издание 1514 года: «Virgi-
lius, ex recensione Naugerii»?1 И вы не достойны назвать-
ся библиофилом, если у вас сердце не выпрыгнет от ра-
дости, когда, дошедши до конца, вы увидите четыре
полные страницы опечаток, верный признак, что это
именно то самое редкое, драгоценное издание Альдов,
перло книгохранилищ, которого большую часть экземпля-
ров истребил сам издатель, в досаде на опечатки.
В Неаполе я мало находил случаев для удовлетворения
своей страсти, и потому можете себе представить, с каким
изумлением, проходя по Piazza Nova2, увидел груды пер-
гаменов; эту-то минуту библиоманического оцепенения и
поймал мой незваный портретист... Как бы то ни было, я
со всею хитростию библиофила равнодушно приблизился
к лавочке и, перебирая со скрытым нетерпением старые
молитвенники, сначала не заметил, что в другом углу к
большому фолианту подошла фигура в старинном фран-
цузском кафтане, в напудренном парике, под которым
болтался пучок, тщательно свитый. Не знаю, что заста-
вило нас обоих обернуться,— в этой фигуре я узнал
чудака, который всегда в одинаковом костюме с важно-
стию прохаживался по Неаполю и при каждой встрече,
особенно с дамами, с улыбкою приподнимал свою изно-
шенную шляпу корабликом. Давно уже видал я этого
оригинала и весьма был рад случаю свести с ним зна-
комство. Я посмотрел на развернутую перед ним книгу:
это было собрание каких-то плохо перепечатанных
архитектурных гравюр. Оригинал рассматривал их с боль-
шим вниманием, мерил пальцами намалеванные колонны,
приставлял ко лбу перст и погружался в глубокое раз-
мышление. «Он, видно, архитектор,—подумал я,—чтоб
полюбиться ему, притворюсь любителем архитектуры».
При этих словах глаза мои обратились на собрание ог-
ромных фолиантов, на которых выставлено было: «Ореге
del Cavaliere Giambattista Piranesi». «Прекрасно!» — по-
думал я, взял один том, развернул его; но бывшие в нем
проекты колоссальных зданий, из которых для построе-
ния каждого надобно бы миллионы людей, миллионы
червонцев и столетия, — эти иссеченные скалы, взнесен-
1 Вергилий, изданный Наугерием (лат.).
2 Новой площади (ит.).
53
ные на вершины гор, эти реки, обращенные в фонтаны,—
все это так привлекло меня, что я на минуту забыл о
моем чудаке. Более всего поразил меня один том, почти
с начала до конца наполненный изображениями темниц
разного рода; бесконечные своды, бездонные пещеры,
замки, цепи, поросшие травою стены — и, для украшения,
всевозможные казни и пытки, которые когда-либо изобре-
тало преступное воображение человека... Холод пробежал
по моим жилам, и я невольно закрыл книгу. Между тем,
заметив, что оригинал нимало не удостоивает внимания
зодческий энтузиазм мой, я решился обратиться к нему с
вопросом: «Вы, конечно, охотник до архитектуры?» —
сказал я. «До архитектуры? — повторил он, как бы ужас-
нувшись.— Да,— промолвил он, взглянув с улыбкой през-
рения на мой изношенный кафтан,—я большой до нее
охотник!» — и замолчал. «Только-то? — подумал я.— Это-
го мало». «В таком случае,—сказал я, снова раскрывая
один из томов Пиранези, —посмотрите лучше на эти
прекрасные фантазии, а не на лубочные картинки, кото-
рые лежат перед вами». Он подошел ко мне нехотя, с
видом человека, досадующего, что ему мешают заниматься
делом, но едва взглянул на раскрытую передо мною
книгу, как с ужасом отскочил от меня, замахал руками
и закричал: «Бога ради, закройте, закройте эту негодную,
эту ужасную книгу!» Это мне показалось довольно любо-
пытно. «Я не могу надивиться вашему отвращению от
такого превосходного произведения; мне оно так нравит-
ся, что я сей же час куплю его»,— и с сими словами
я вынул кошелек с деньгами. «Деньги! — проговорил мой
чудак этим звучным шепотом, о котором мне недавно
напомнил несравненный Каратыгин в «Жизни игрока».—
У вас есть деньги!» — повторил он и затрясся всем телом.
Признаюсь, это восклицание архитектора несколько рас-
холодило мое желание войти с ним в тесную дружбу;
но любопытство превозмогло. «Разве вы нуждаетесь в
деньгах?» — спросил я.
— Я? очень нуждаюсь! — проговорил архитектор.—:
И очень, очень давно нуждаюсь,—прибавил он, ударяя
на каждое слово.
— А много ли вам надобно? — спросил я с чувством.—
Может, я и могу помочь вам.
— На первый случай мне нужно безделицу — сущую
безделицу, десять миллионов червонцев.
— На что же так много? — спросил я с удивлением.
— Чтоб соединить сводом Этну с Везувием, для три-
54
умфальных ворот, которыми начинается парк проектиро-
ванного мною замка, — отвечал он, как будто ни в чем не
бывало.
Я едва мог удержаться от смеха.
— Отчего же,— возразил я,—вы, человек с такими
колоссальными идеями, —вы приняли с отвращением про-
изведения зодчего, который по своим идеям хоть несколь-
ко приближается к вам?
— Приближается? — воскликнул незнакомец.— При-
ближается! Да что вы ко мне пристаете с этой прокля-
тою книгою, когда я сам сочинитель ее?
— Нет, это уж слишком! — отвечал я. С этими слова-
ми взял я лежавший возле «Исторический словарь» и
показал ему страницу, на которой было написано: «Жи-
амбатиста Пиранезе, знаменитый архитектор... умер в
1778...»
— Это вздор! это ложь! — закричал мой архитектор.—
Ах, я был бы счастлив, если б это была правда! Но я
живу, к несчастию моему живу, — и эта проклятая книга
мешает мне умереть.
Любопытство мое час от часу возрастало.
— Объясните мне эту странность, — сказал я ему,—
поверьте мне свое горе: повторяю, что я, может быть,
и могу помочь вам.
Лицо старика прояснилось: он взял меня за руку.
«Здесь не место говорить об этом; нас могут подслушать
люди, которые в состоянии повредить мне. О! я знаю
людей... Пойдемте со мною; я дорогой расскажу вам мою
страшную историю». Мы вышли.
— Так, сударь, — продолжал старик, — вы видите во мне
знаменитого и злополучного Пиранези. Я родился челове-
ком с талантом... что я говорю? теперь запираться уже
поздно, — я родился с гением необыкновенным. Страсть к
зодчеству развилась во мне с младенчества, и великий
Микель-Анджело, поставивший Пантеон на так назы-
ваемую огромную церковь Св. Петра в Риме, в старости
был моим учителем. Он восхищался моими планами и
проектами зданий, и когда мне исполнилось двадцать лет,
великий мастер отпустил меня от себя, сказав: «если ты
останешься долее у меня, то будешь только моим под-
ражателем; ступай, прокладывай себе новый путь, и ты
увековечишь свое имя без моих стараний». Я повиновался,
и с этой минуты начались мои несчастия. Деньги
становились редки. Я нигде не мог найти работы; тщетно
представлял я мои проекты и римскому императору, и
55
королю французскому, и папам, и кардиналам: все меня
выслушивали, все восхищались, все одобряли меня, ибо
страсть к искусству, возжженная покровителем Микель-
Анджело, еще тлелась в Европе. Меня берегли как чело-
века, владеющего силою приковывать неславные имена к
славным памятникам; но когда доходило дело до построй-
ки, тогда начинали откладывать год за годом: «вот попра-
вятся финансы, вот корабли принесут заморское золо-
то» — тщетно! Я употреблял все происки, все ласкатель-
ства, недостойные гения,— тщетно! я сам пугался, видя,
до какого унижения доходила высокая душа моя, — тщет-
но! тщетно! Время проходило, начатые здания оканчива-
лись, соперники мои снискивали бессмертие, а я — ски-
тался от двора к двору, от передней к передней, с моим
портфелем, который напрасно час от часу более и более
наполнялся прекрасными и неисполнимыми проектами.
Рассказать ли вам, что я чувствовал, входя в богатые
чертоги с новою надеждою в сердце и выходя с новым
отчаянием? — Книга моих темниц содержит в себе изо-
бражение сотой доли того, что происходило в душе моей.
В этих вертепах страдал мой гений; эти цепи глодал я,
забытый неблагодарным человечеством... Адское наслаж-
дение было мне изобретать терзания, зарождавшиеся в
озлобленном сердце, обращать страдания духа в страда-
ние тела, — но это было мое единственное наслаждение,
единственный отдых.
Чувствуя приближение старости и помышляя о том,
что если бы кто и захотел поручить мне какую-либо по-
стройку, то недостало бы жизни моей на ее окончание, я
решился напечатать свои проекты, на стыд моим совре-
менникам и чтобы показать потомству, какого человека
они не умели ценить. С усердием принялся я за эту рабо-
ту, гравировал день и ночь, и проекты мои расходились
по свету, возбуждая то смех, то удивление. Но со мной
сталось совсем другое. Слушайте и удивляйтесь... Я узнал
теперь горьким опытом, что в каждом произведении, вы-
ходящем из головы художника, зарождается дух-мучитель;
каждое здание, каждая картина, каждая черта, невзначай
проведенная по холсту или бумаге, служит жилищем та-
кому духу. Эти духи свойства злого: они любят жить,
любят множиться и терзать своего творца за тесное жи-
лище. Едва почуяли они, что жилище их должно ограни-
читься одними гравированными картинами, как вознегодо-
вали на меня... Я уже был на смертной постели, как
вдруг— Слыхали ль вы о человеке, которого называют
56
вечным жидом? Все, что рассказывают о нем,— ложь:
этот злополучный перед вами... Едва я стал смыкать глаза
вечным сном, как меня окружили призраки в образе двор-
цов, палат, домов, замков, сводов, колонн. Все они вместе
давили меня своею громадою и с ужасным хохотом про-
сили у меня жизни. С той минуты я не знаю покоя; духи,
мною порожденные, преследуют меня: там огромный свод
обхватывает меня в свои объятия, здесь башни гонятся за
мною, шагая верстами; здесь окно дребезжит передо
мною своими огромными рамами. Иногда заключают они
меня в мои собственные темницы, опускают в бездонные
колодцы, куют меня в собственные мои цепи, дождят на
меня холодною плесенью с полуразрушенных сводов,—
заставляют меня переносить все пытки, мною изобретен-
ные, с костра сбрасывают на дыбу, с дыбы на вертел,
каждый нерв подвергают нежданному страданию,— и
между тем, жестокие, прядают, хохочут вокруг меня, не
дают умереть мне, допытываются, зачем осудил я их на
жизнь неполную и на вечное терзание,— и наконец,
изможденного, ослабевшего, снова выталкивают на землю.
Тщетно я перехожу из страны в страну, тщетно высмат-
риваю, не подломилось ли где великолепное здание, на
смех мне построенное моими соперниками. Часто в Риме
ночью я приближаюсь к стенам, построенным этим счаст-
ливцем Микелем, и слабою рукою ударяю в этот прокля-
тый купол, который и не думает шевелиться, — или в
Пизе вешаюсь обеими руками на эту негодную башню,
которая, в продолжение семи веков, нагибается на землю
и не хочет до нее дотянуться. Я уже пробежал всю Евро-
пу, Азию, Африку, переплыл море: везде я ищу разрушен-
ных зданий, которые мог бы воссоздать моею творческою
силой; рукоплескаю бурям, землетрясениям. Рожденный с
обнаженным сердцем поэта, я перечувствовал все, чем
страждут несчастные, лишенные обиталища, пораженные
ужасами природы; я плачу с несчастными, но не могу не
трепетать от радости при виде разрушения... И все тщет-
но! час создания не наступил еще для меня — или уже
прошел: многое разрушается вокруг меня, но многое еще
живет и мешает жить моим мыслям. Знаю, до тех пор не
сомкнутся мои ослабевшие вежды, пока не найдется мой
спаситель и все колоссальные мои замыслы будут не на
одной бумаге. Но где он? где найти его? Если и найду,
то уже проекты мои устарели, многое в них опережено
веком,— а нет сил обновить их! Иногда я обманываю
моих мучителей, уверяя, что занимаюсь приведением в
57
исполнение какого-либо из проектов моих; и тогда они
на минуту оставляют меня в покое. В таком положении
был я, когда встретился с вами; но пришло же вам в
голову открыть передо мною мою проклятую книгу: вы
не видали, но я... я видел ясно, как одна из пиластр храма,
построенного в средине Средиземного моря, закивала на
меня своей косматой головою... Теперь вы знаете мое
несчастие: помогите же мне, по обещанию вашему. Толь-
ко десять миллионов червонцев, умоляю вас! -Ис сими
словами несчастный упал предо мною на колени.
С удивлением и жалостию смотрел я на бедняка, вы-
нул червонец и сказал: «Вот все, что могу я дать вам
теперь».
Старик уныло посмотрел на меня.
— Я это предвидел, — отвечал он,— но хорошо и это:
я приложу эти деньги к той сумме, которую сбираю
для покупки Монблана, чтоб срыть его до основания;
иначе он будет отнимать вид у моего увеселительного
замка.— С сими словами старик поспешно удалился...»
1831
БРИГАДИР
Жил, жил и только что в газетах
Осталось: «выехал в Ростов».
Дмитриев
Недавно случилось мне быть при смертной постели
одного из тех людей, в существование которых, как ка-
жется, не вмешивается ни одно созвездие, которые уми-
рают, не оставив по себе ни одной мысли, ни одного чув-
ства. Покойник всегда возбуждал мою зависть: он жил на
сем свете больше полувека, и в продолжение сего време-
ни, пока цари и царства возвышались и падали, пока
открытия сменяли одно другое и превращали в развали-
ны все то, что прежде называлось законами природы и
человечества, пока мысли, порожденные трудами веков,
разрастались и увлекали за собою вселенную, — мой по-
койник на все это не обращал никакого внимания: ел,
пил, не делал ни добра, ни зла, не был никем любим и не
любил никого, не был ни весел, ни печален; дошел, за
выслугу лет, до чина статского советника и отправился на
тот свет во всем параде: обритый, вымытый, в мундире.
5&
Неприятно, тягостно это зрелище! В торжественную
минуту кончины человека душа невольно ожидает сильно-
го потрясения, а вы холодны; вы ищете слез, а на вас на-
ходит насмешливая, едва ли не презрительная улыбка!..
Такое состояние неестественно, ваше внутреннее чувство
нагло обмануто, растерзано; а что всего хуже, это зрели-
ще заставляет вас обратиться на зрелище еще более не-
сносное — на самого себя, возбуждает в вас докучливую
деятельность, разлучает вас с тем сладким равнодушием,
которое в гладкую ледяную кору заключало для вас все
подлунное. Прощай, свинцовая дремота! Прежде с сладо-
страстием самоубийцы вы прислушивались к той глухой
боли, которая мало-помалу точит организм ваш; а теперь
вы боитесь этого верного, неизменного наслаждения; вы
начинаете по-прежнему считать минуты, раскаиваться;
снова решаетесь на новую борьбу с людьми и с самим
собою, на старые, давно уже знакомые вам страдания...
Так было со мною. Покойника холодно отпели, хо-
лодно бросили на него горсть песку, холодно совсем за-
крыли землею. Нигде ни слезы, ни вздоха, ни слова.
Разошлись; я вместе с другими... мне было смешно, груст-
но, душно; мысли и чувства теснились в душе моей, пере-
бегали от предмета к предмету, мешали размышление с
безотчетностию, веру с сомнением, метафизику с эпиг-
раммой; долго волновались они, как волшебные пары над
треножником Калиостро, и наконец мало-помалу образо-
вали предо мною образ покойника. И он явился — точь-в-
точь как живой: указал мне на свои брюшные полости,
вперил в меня глаза, ничего не выражающие. Тщетно
хотел я бежать, тщетно закрывал лицо руками; мертвец
всюду за мною, смеется, прядает, дразнит мое отвращение
и щеголяет передо мною каким-то родственным со
мною сходством...
«Ты смотрел холодно на мою кончину!» — сказал мне
мертвец, и вдруг лицо его приняло совсем иное выра-
жение: я с удивлением заметил, что во взоре его место
бесчувственности заступила глубокая, неистощимая
грусть; черты бессмыслия выразили лишь холодное, об-
жившееся отчаяние; отсутствие вдохновения преврати-
лось в выражение беспрестанного горького упрека...
«Ты даже с насмешкою, с презрением смотрел на мои
последние страдания,—продолжал он уныло.—Напрас-
но! ты не понял их: обыкновенно жалеют, плачут об
умершем гении, бросившем плодоносную мысль на почву
человечества; о художнике, оставившем в звуках и крас-
59
ках все царство души своей; о законодателе, в себе
одном заключившем судьбу миллионов; и о ком жалеют?
о ком плачут? — о счастливцах! Над их смертною по-
стелью витает все прекрасное, ими созданное; им разлуку
с миром услаждает их право на гордость, от которого
так свежо душе человека; они в последнюю минуту,
больше нежели когда-нибудь, вспоминают о делах, ими
совершенных; в эту минуту и похвалы, ими слышанные и
предполагаемые, и их тяжкие, таинственные страдания,
даже самая неблагодарность людей — все сливается для
них в громкий благодарственный гимн, который чудною
гармониею отдается в их слухе! — А я и мне подобные?
Мыв тысячу раз более достойны слез и сожаления! Что
могло усладить мою последнюю минуту, что? разве беспа-
мятство, то есть продолжение того же состояния, в
котором я находился во всю мою жизнь? Что я оставляю
по себе? мое все со мною! — А если то, что я говорю
тебе* теперь, пришло мне в голову в мою последнюю
минуту; если что-либо шевелилось в душе моей в продол-
жение моей жизни; если последнее, судорожное потрясе-
ние нерв внезапно развернуло во мне жажду любви,
самосвёдения и деятельности, заглушенную во время
жизни, — буду ли я тогда достоин сожаления?»
Я содрогнулся и проговорил почти про себя: «Кто же
мешал тебе?»
Мертвец не дал мне окончить, горько улыбнулся и
взял меня за руку.
«Посмотри на эти китайские тени,— сказал он,— вот
это я. Я в доме отца моего. Отец мой занят службою,
картами и псовою охотой. Он меня кормит, поит, одева-
ет, бранит, сечет и думает, что меня воспитывает. Матуш-
ка моя занята надзором за нравственностию целого око-
лодка, и потому ей некогда присмотреть ни за моею, ни
за своею собственною: она меня нежит, лелеет, лакомит
потихоньку от отца; для приличия заставляет меня при-
творяться; для благопристойности говорить не то, что я
думаю; быть почтительным к родне; выучивать наизусть
слова, которых она не понимает, — и также думает, что
она меня воспитывает. В самом же деле меня воспитыва-
ют челядинцы: они учат меня всем изобретениям неве-
жества и разврата, и — их уроки я понимаю!..
Вот я с учителем. Он толкует мне то, чего сам не
знает. Никогда не думавши о том, что есть у понятий
естественный ход, он перескакивает от предмета к пред-
мету, пропуская необходимые связи. Ничего не остается
60
и не может остаться в голове моей. Когда я не понимаю
его — он обвиняет меня в упрямстве; когда я спрашиваю
о чем — он обвиняет меня в умничанье. Школа мне
мука, а ученье не развертывает, а только убивает мои
способности.
Мне еще не исполнилось 14 лет, а уж конец ученью!
Как я рад! я уж затянут в сержантский мундир; днем
хожу в караул и на ученье, а больше езжу по родне и
начальникам; ночью завиваю пукли, пудрюсь и танцую до
упада. Время бежит, и подумать физически некогда. Ба-
тюшка учит меня ходить на поклоны и подличать; матуш-
ка показывает мне богатых невест. Когда я осмеливаюсь
сделать какое-нибудь возражение — это называют непови-
новением родительской власти; когда мне случайно удаст-
ся выговорить мысль, которую я не слыхал ни от батюш-
ки, ни от матушки, — это называют вольнодумством. Меня
бранят и грозят мне за все, за что бы должно хвалить,
и хвалят за все, за что бы должно бранить. И естествен-
ное состояние души моей превратилось: я запуган, закру-
жен; к тому же природа, совсем некстати, снабдила меня
слабыми нервами, и я — оторопел па всю жизнь: на все
мои душевные способности нашло какое-то онемение;
нечему развернуть их: они еще в почке, а уж раздавлены
всем, меня окружающим; нет предмета для мыслей; может
быть, мог бы я думать, да не с чего начать и не умею;
я также не могу вообразить, что можно о чем-нибудь
думать, кроме моих ботфортов, как глухонемой не может
себе вообразить, что такое звук... Между тем я пью и
играю, ибо иначе меня назовут дурным товарищем, что
бы мне было очень прискорбно.
Все женятся. Надобно жениться и мне. Вот я женат.
Жена мне под пару. А я все тот же: в голове у меня до
сих пор одни батюшкины мысли; если как-нибудь при-
дет мне в голову мысль, непохожая на батюшкину, то я
от нее отмаливаюсь, как от бесовского наваждения; боюсь
быть дурным сыном, ибо хоть не понимаю, в чем состоит
добродетель, но мне по инстинкту хочется быть доброде-
тельным. Вот почему утром мы с женою сводим разные
счеты — ибо батюшка, пуще совести, наказал мне не рас-
терять имение; а потом — потом туалет, обед, карты,
танцы. Мы живем очень весело; время бежит, и очень
скоро. Когда мне по инстинкту захочется переменить
что-нибудь в нашем образе жизни — жена мне грозит
названием дурного мужа, и я продолжаю ей покоряться,
потому что мне хочется сохранить уже приобретенное
61
мною название истинного христианина и человека с пра-
вилами. Этому много помогает то, что я усердно езжу
к родне и не пропускаю ни одних именин и ни одного
рождения.
Вот у меня дети; я очень рад; говорят, что их надоб-
но воспитывать,— почему не так! В чем состоит воспита-
ние — мне некогда было подумать, и потому я счел за
лучшее воспользоваться батюшкиными советами и стал
детей точно так же воспитывать, как меня воспитывали,
и говорить им точно те же слова, которые мне батюшка
говорил. Так гораздо покойнее! Правда, многие из его
слов я повторяю так, по привычке, кстати и некстати, не
присоединяя к ним никакого смысла,—но что нужды! —
очевидно, что отец не мог мне желать худого, и потому
все-таки его слова принесут моим, детям пользу, и опыт-
ность отцов не будет потеряна для детей. Иногда от
такого повторения чужих слов у меня краска вспыхивает
в лице; но чем другим, если не таким беспрестанным
памятованием отцовских наставлений, можно лучше до-
казать сыновнее почтение и что мне, в свою очередь,
может доставить больше прав на такое же почтение детей
моих? — не знаю.
По инстинкту мне захотелось отдать детей в общест-
венное заведение; но вся родня мне сказала, что в школе
мои дети потеряют приобретенные ими в доме правила
нравственности и сделаются вольнодумцами. Для сохране-
ния семейного спокойствия я решился учить их дома и,
не умея выбрать учителей, выбираю их и плачу дорого;
вся родня моя за то мною не нахвалится и уверяет, что
на детей моих сошло божие благословение, потому что во
всем на меня похожи, как две капли воды. Но это не
совсем правда: жена мне много мешает.
Я жены моей никогда не любил, и что такое любовь
я никогда не знал; я сначала не замечал этого; пока нам
говорить было некогда и не о чем, мы как-то уживались;
теперь же, как народились дети и мы стали меньше выез-
жать,—беда моя приходит! мы ни в чем с женою не
согласны: я хочу одного, она другого; начнем ни с того,
ни с сего; оба говорим; друг друга не понимаем, и — сам
не знаю — всякий спор обратится в спор о том, кто из
нас умнее, а этот спор длится всегда 24 часа; и так,
только мы вместе, то или молчим да скучаем, или — содом
содомом! она закричит — я уговаривать; она завизжит —
я кричать; она в слезы, потом больна — я ухаживать. Так
проходят целые дни; время бежит, и очень скоро.
62
Отчего происходят наши ссоры — право, не понимаю:
мы оба, кажется, смирного нрава и люди (все говорят)
нравственные; я почтительный сын, она почтительная
дочь; я уже сказал, что учу детей своих тому, чему меня
сам отец учил, а она учит, чему ее сама мать учила,—
чего бы лучше? Но, к несчастию, мой батюшка и ее
матушка противоречили друг другу; оттого мы свято ис-
полняем родительский долг, а сбиваем детей с толку: она
их держит в хлопках, я вожу на мороз,— дети мрут; за
что Бог меня наказывает?
Мне уж приходит невтерпеж — и, хоть для спасения
детей, я хотел было пустить мою жену на все четыре
стороны; но как я покажусь на глаза людям, подавши
такой пример безнравственности? Нечего делать! видно,
век терпеть муку; утешительно, что хоть чужие люди нас
за то хвалят и называют примерными супругами, потому
что хотя друг друга терпеть не можем, да живем вместе
по закону.
Между тем время все бежит да бежит, а с ним растут
и мои чины; по чинам мне дают место; по инстинкту я до-
гадываюсь, что не могу занимать его,— ибо от непривычки
к чтению я, читая, ничего не понимаю. Но мне сказали,
что я буду дурным отцом, если не воспользуюсь этим
местом, чтоб пристроить детей; я не захотел быть дурным
отцом и потому принял место; сначала посовестился,
стал было читать, да вижу, что хуже, а потом отдал все
бумаги на попечение секретаря, а сам принялся подписы-
вать да пристраивать детей — чем и заслужил название
доброго начальника и попечительного отца.
А время бежит да бежит; вот я уже переступил через
4-й десяток; период жизни, в котором умственная дея-
тельность достигает высшей точки своего развития, уже
прошел; мои брюшные полости раздвигаются все больше
и больше, и я начал, как говорится, идти в тело. Когда
уже прежде, до сего периода, ни одна мысль не могла
протолкаться мне в голову — чему же быть теперь? Не
думать сделалось мне привычкою, второю природой. Ког-
да от ослабления сил нельзя мне выехать — мне скучно,
очень скучно, а отчего? — сам не знаю. Примусь расклады-
вать гранпасиянс — скучно. Бранюсь с женою — скучно.
Пересилю себя, поеду на вечер — все скучно. Примусь
за книгу — кажется, русские слова, а словно по-татарски;
придет приятель да расскажет, я как будто пойму; стану
читать — опять не понимаю. От всего этого на меня нахо-
дит, что говорится, хандра, за что жена меня очень
63
бранит; она спрашивает меня: разве чего мне недостает
или я в чем несчастен? — я приписываю все это гемор-
рою.
Вот я болен, в первый раз в жизни; я тяжело болен,—
меня уложили в постель. Как неприятно быть больным!
Нет сна, нет аппетита! как скучно! а вот и страдания!
чем заглушить их? Как приедут люди поговорить,— ибо
вся моя родня свято наблюдает родственные связи,—
то как будто легче, а все скучно и страшно. Но что-то
родные начинают чаще приезжать; они что-то шепчутся с
доктором,— плохо! Ахти! говорят уж мне о причастии, о
соборовании маслом. Ах! они все такие хорошие хрис-
тияне,— но ведь это значит, что я уже при последнем
конце. Так нет уже надежды? Должно оставить жизнь —
все: и обеды, и карты, и мой шитый мундир, и четверку
вороных, на которых я еще не успел поездить, — ах, как
тяжело! Принесите мне показать новую ливрею; позовите
детей; нельзя ли еще помочь? призовите еще докторов;
дайте какого хотите лекарства; отдайте половину моего
имения, все мои имение: поживу, наживу — только помо-
гите, спасите!..
Но вдруг сцена переменилась: страшная судорога по-
трясла мои нервы, и как завеса упала с глаз моих. Все,
что тревожит душу человека, одаренного сильною дея-
тельностию: ненасытная жажда познаний, стремление
действовать, потрясать сердца силою слова, оставить по
себе резкую бразду в умах человеческих, — в возвышен-
ном чувстве, как в жарких объятиях, обхватить и природу,
и человека, — все это запылало в голове моей; предо
мною раскрылась бездна любви и человеческого самосвё-
дения. Страдания целой жизни гения, не утолимые ни-
каким наслаждением, врезались в мое сердце — и все
это в ту минуту, когда был конец моей деятельности.
Я метался, рвался, произносил отрывистые слова, кото-
рыми в один миг хотел высказать себе то, на что недоста-
точно человеческой жизни; родные воображали, что я в
беспамятстве. О, каким языком выразить мои страдания!
Я начал думать! Думать — страшное слово после шестиде-
сятилетней бессмысленной жизни! Я понял любовь! лю-
бовь — страшное слово после шестидесятилетней бесчув-
ственной жизни!
И вся жизнь моя предстала мне во всей отвратитель-
ной наготе своей!
Я позабыл все обстоятельства, встретившие меня с
моего рождения; все неумолимые условия общества, кото-
64
рые связывали меня в продолжение жизни. Я видел одно:
посрамленные мною дары провидения! И все минуты
моего существования, затоптанные в бессмыслии, прили-
чиях, ничтожестве, слились в один страшный упрек и
жгучим холодом обдавали мое сердце!
Тщетно искал я в своем существовании одной мысли,
одного чувства, которыми б я мог прикрыться от гнева
вседержителя! Пустыня отвечала мне, и в детях моих я
видел продолжение моего ничтожества; ах! если бы я мог
говорить, если бы я мог вразумить меня окружающих,
если б мог поделиться собою с ними, дать ощутить им
то чувство, которым догорала душа моя! Тщетно я прости-
рал мои руки к людям,— хладные, загрубелые,— они хоте-
ли познать дружеское пожатие; но человечество чужда-
лось немеющего трупа, и я видел лишь одного себя перед
собою — себя, одинокого, безобразного! Я жаждал взора,
который бы отрадою сочувствия пролился в мою душу,—
и встретил лишь насмешливое презрение на лице твоем!
Я понял его, я разделил его! И с страшною, неотвра-
тимою, вечною горечью оставил земную оболочку!.. Те-
перь, если хочешь, не сожалей обо мне, не плачь обо мне,
презирай меня!»
Кровавые слезы покатились по синим щекам мертвеца,
и он исчез с грустною улыбкой... Я возвратился на его
могилу, преклонил колени, молился и долго плакал; не
знаю, поняли ли проходящие, о чем я плакал...
1832
БАЛ
Gaudium magnum nuntio vobis1 * 3
1
Победа! победа! читали вы бюллетень? важная победа!
историческая победа! особенно отличились картечь и раз-
рывные бомбы; десять тысяч убитых; вдвое против того
отнесено на перевязку; рук и ног груды; взяты пушки с
1 «Великую радость возвещаю вам»,— обыкновенная формула,
которою в Риме объявляется об избрании папы. (Примеч. В. Ф. Одоев-
ского.)
3 Косморама 65
бою; привезены знамена, обрызганные кровью и мозгом;
на иных отпечатались кровавые руки. Как, зачем, из-за
чего была свалка, знают немногие, и то про себя; но что
нужды! победа! победа! во всем городе радость! сигнал
подан: праздник за праздником; никто не хочет отстать
от других. Тридцать тысяч вон из строя! Шутка ли! все
веселится, поет и пляшет...
Бал разгорался час от часу сильнее; тонкий чад волно-
вался над бесчисленными тускнеющими свечами; сквозь
него трепетали штофные занавесы, мраморные вазы, золо-
тые кисти, барельефы, колонны, картины; от обнаженной
груди красавиц поднимался знойный воздух, и часто, ког-
да пары, будто бы вырвавшиеся из рук чародея, в быст-
ром кружении промелькали перед глазами,— вас, как в
безводных степях Аравии, обдавал горячий, удушающий
ветер; час от часу скорее развивались душистые локоны;
смятая дымка небрежнее свертывалась на распаленные
плечи; быстрее бился пульс; чаще встречались руки,
близились вспыхивающие лица; томнее делались взоры,
слышнее смех и шепот; старики поднимались с мест
своих, расправляли бессильные члены, и в полупотухших,
остолбенелых глазах мешалась горькая зависть с горьким
воспоминанием прошедшего,— и все вертелось, прыгало,
бесновалось в сладострастном безумии...
На небольшом возвышении с визгом скользили смыч-
ки по натянутым струнам; трепетал могильный голос вал-
торн, и однообразные звуки литавр отзывались насмешли-
вым хохотом. Седой капельмейстер, с улыбкой на лице,
вне себя от восторга, беспрестанно учащал размер и взо-
ром, телодвижениями возбуждал утомленных музыкантов.
«Не правда ли? — говорил он мне отрывисто, не остав-
ляя смычка. — Не правда ли? я говорил, что бал будет на
славу,— и сдержал свое слово; все дело в музыке; я ее
нарочно так и составил, чтобы она с места поднимала...
не давала бы задуматься... так приказано... в сочинениях
славных музыкантов есть странные места — я славно по-
добрал их — в этом все дело; вот, слышите: это вопль
Доны-Анны, когда Дон-Жуан насмехается над нею; вот
стон умирающего командора; вот минута, когда Отелло
начинает верить своей ревности,— вот последняя молитва
Дездемоны».
Еще долго капельмейстер исчислял мне все челове-
ческие страдания, получившие голос в произведениях
славных музыкантов; но я не слушал его более, — я за-
метил в музыке что-то обворожительно-ужасное: я заме-
66
тил, что к каждому звуку присоединялся другой звук,
более пронзительный, от которого холод пробегал по жи-
лам и волосы дыбом становились на голове; прислуши-
ваюсь: то как будто крик страждущего младенца, или
буйный вопль юноши, или визг матери над окровавлен-
ным сыном, или трепещущее стенание старца, и все го-
лоса различных терзаний человеческих явились мне раз-
ложенными по степеням одной бесконечной гаммы, про-
должавшейся от первого вопля новорожденного до по-
следней мысли умирающего Байрона; каждый звук выры-
вался из раздраженного нерва, и каждый напев был судо-
рожным движением.
Этот страшный оркестр темным облаком висел над
танцующими,— при каждом ударе оркестра вырывались
из облака: и громкая речь негодования; и прерываю-
щийся лепет побежденного болью; и глухой говор отчая-
ния; и резкая скорбь жениха, разлученного с невестою;
и раскаяние измены; и крик разъяренной, торжествующей
черни; и насмешка неверия; и бесплодное рыдание гения;
и таинственная печаль лицемера; и плач; и взрыд; и хо-
хот... и все сливалось в неистовые созвучия, которые
громко выговаривали проклятие природе и ропот на про-
видение; при каждом ударе оркестра выставлялись из
него то посинелое лицо изможденного пыткою, то смею-
щиеся глаза сумасшедшего, то трясущиеся колена убий-
цы, то спекшиеся уста убитого; из темного облака капали
на паркет кровавые капли и слезы,— по ним скользили
атласные башмаки красавиц... и все по-прежнему верте-
лось, прыгало, бесновалось в сладострастно-холодном
безумии...
Свечи нагорели и меркнут в удушливом паре. Если
сквозь колеблющийся туман всмотреться в толпу, то иног-
да кажется, что пляшут не люди... в быстром движении с
них слетает одежда, волосы, тело... и пляшут скелеты,
постукивая друг о друга костями... а над ними под ту же
музыку тянется вереница других скелетов, изломанных,
обезображенных... но в зале ничего этого не замечают...
все пляшет и беснуется, как ни в чем не бывало.
2
Долго за рассвет длился бал; долго поднятые с посте-
ли житейскими заботами останавливались посмотреть на
мелькающие тени в светлых окошках.
Закруженный, усталый, истерзанный его мучительным
67
весельем, я выскочил на улицу из душных комнат и впи-
вал в себя свежий воздух; утренний благовест терялся в
шуме разъезжающихся экипажей; предо мною были раст-
воренные двери храма.
Я вошел; в церкви пусто, одна свеча горела пред
иконою, и тихий голос священника раздавался под свода-
ми: он произносил заветные слова любви, веры, надежды;
он возвещал таинство искупления, он говорил о том, кто
соединил в себе все страдания человека; он говорил о
высоком созерцании божества, о мире душевном, о мило-
сердии к ближнему, о братском соединении человечества,
о забвении обид, о прощении врагам, о тщете замыслов
богопротивных, о беспрерывном совершенствовании души
человека, о смирении пред судьбами всевышнего; он
молился об убиенных и убийцах, он молился об оглашен-
ных, о предстоящих!
Я бросился к притвору храма, хотел удержать бес-
нующихся страдальцев, сорвать с сладострастного ложа
их помертвелое сердце, возбудить его от холодного сна
огненною гармониею любви и веры,— но уже было позд-
но! все проехали мимо церкви, и никто не слыхал слов
священника...
1833
ИМПРОВИЗАТОР
Es mochte kein Hund so langer leben!
D’rum hab’ ich mich der Magie ergeben...
Gothe
По зале раздавались громкие рукоплескания. Успех
импровизатора превзошел ожидания слушателей и собст-
венные его ожидания. Едва назначали ему предмет,— и
высокие мысли, трогательные чувства, в одежде полно-
звучных метров, вырывались из уст его, как фантасмаго-
рические видения из волшебного жертвенника. Художник
не задумывался ни на минуту: в одно мгновение мысль
и зарождалась в голове его, и проходила все периоды
своего возрастания, и претворялась в выражения. Разом
1 Так пес не стал бы жить!
Вот почему я магии решил предаться...
Гете (нем.; перевод Н. Холодковского).
68
являлись и замысловатая форма пьесы, и поэтические об-
разы, и щегольской эпитет, и послушная рифма. Этого
мало: в одно и то же время ему задавали два и три пред-
мета совершенно различные; он диктовал одно стихотво-
рение, писал другое, импровизировал третье, и каждое
было прекрасно в своем роде: одно производило восторг,
другое трогало до слез, третье морило со смеху; а между
тем он, казалось, совсем не занимался своею работою,
беспрестанно шутил и разговаривал с присутствующими.
Все стихии поэтического создания были у него под рука-
ми, как будто шашки на шахматной доске, которые он
небрежно передвигал, смотря по надобности.
Наконец утомилось и внимание и изумление слушате-
лей, они страдали за импровизатора; но художник был
спокоен и холоден,— в нем не заметно было ни малейшей
усталости, — но на лице его видно было не высокое на-
слаждение поэта, довольного своим творением, а лишь
простое самодовольство фокусника, проворством удив-
ляющего толпу. С насмешкою смотрел он на слезы, на
смех, им производимые; один из всех присутствующих
не плакал, не смеялся; один не верил словам своим и с
вдохновением обращался как холодный жрец, давно уже
привыкший к таинствам храма.
Еще последний слушатель не вышел из залы, как
импровизатор бросился к собиравшему деньги при входе
и с жадностию Гарпагона принялся считать их. Сбор был
весьма значителен. Импровизатор еще отроду не видал
столько монеты и был вне себя от радости.
Восторг его был простителен. С самых юных лет же-
стокая бедность стала сжимать его в своих ледяных объя-
тиях, как статуя спартанского тирана. Не песни, а болез-
ненный стон матери убаюкивали младенческий сон его.
В минуту рассвета его понятий не в радужной одежде
жизнь явилась ему, но хладный остов нужды неподвиж-
ною улыбкой приветствовал его развивающуюся фанта-
зию. Природа была к нему немного щедрее судьбы. Она,
правда, наделила его творческим даром, но осудила в поте
лица отыскивать выражения для поэтических замыслов.
Книгопродавцы и журналисты давали ему некоторую пла-
ту за его стихотворения, плату, которая могла бы доста-
вить ему достаточное содержание, если б для каждого
из них Киприяно не был принужден употреблять бес-
конечного времени. В те дни редко тусклая мысль, как
едва приметная звездочка, зарождалась в его фантазии;
но когда и зарождалась, то яснела медленно и долго теря-
69
лась в тумане; уже после трудов неимоверных достигала
она до какого-то неясного образа; здесь начиналась новая
работа: выражение отлетало от поэта за мириады миров;
он не находил слов, а если и находил, то они не клеи-
лись; метр не гнулся; привязчивое местоимение хваталось
за каждое слово; долговязый глагол путался между имена-
ми, проклятая рифма пряталась между несозвучными сло-
вами. Каждый стих стоил бедному поэту нескольких
изгрызенных перьев, нескольких вырванных волос и обло-
манных ногтей. Тщетны были его усилия! Часто хотел он
бросить ремесло поэта и променять его на самое низкое
из ремесл; но насмешливая природа, вместе с творческим
даром, дала ему и все причуды поэта: и эту врожденную
страсть к независимости, и это непреоборимое отвраще-
ние от всякого механического занятия, и эту привычку
дожидаться минуты вдохновения, и эту беззаботную не-
способность рассчитывать время. Прибавьте к тому всю
раздражительность поэта, его природную наклонность к
роскоши, к этому английскому приволью, к этому малень-
кому тиранству, которыми, наперекор обществу, природа
любит отличать своего собственного аристократа! Он не
мог ни переводить, ни работать на срок или по заказу;
и между тем как его собратия собирали с публики хоро-
шие деньги за какое-нибудь сочинение, случайно возбуж-
давшее ее любопытство,— он еще не мог решиться при-
няться за работу. Книгопродавцы перестали ему заказы-
вать; ни один из журналистов не хотел брать его в со-
трудники. Деньги, изредка получаемые несчастным за
какое-нибудь стихотворение, стоившее ему полугодовой
работы, обыкновенно расхватывали заимодавцы, и он
снова нуждался в самом необходимом.
В том городе жил доктор по имени Сегелиель. Лет
тридцать назад его многие знали за довольно сведущего
человека; но тогда он был беден, имел столь малую
практику, что решился оставить медицинское ремесло
и пустился в торги. Долго он путешествовал, как гово-
рят, по Индии, и наконец возвратился на родину со слит-
ками золота и множеством драгоценных каменьев, по-
строил огромный дом с обширным парком, завел много-
численную прислугу. С удивлением замечали, что ни лета,
ни продолжительное путешествие по знойным климатам
не произвели в нем никакой перемены; напротив,
он казался моложе, здоровее и свежее прежнего, также
не менее удивительным казалось и то, что растения всех
климатов уживались в его парке, несмотря на то,
70
что за ними почти не было никакого присмотра.
Впрочем, в Сегелиеле не было ничего необыкновенно-
го: он был прекрасный, статный человек, хорошего тона,
с черными модными бакенбардами; носил просторное,
но щегольское платье; принимал к себе лучшее общество,
но сам почти никогда не выходил из своего огромного
парка; он давал молодым людям денег взаймы, не требуя
отдачи; держал славного повара, чудесные вина, любил
сидеть долго за обедом, ложиться рано и вставать поздно.
Словом, он жил в самой аристократической, роскошной
праздности. Между тем он не оставлял и своего врачеб-
ного искусства, хотя принимался за него нехотя, как чело-
век, который не любил беспокоить себя; но когда при-
нимался, то делал чудеса; какая бы ни была болезнь,
смертельная ли рана, последнее ли судорожное движе-
ние,—доктор Сегелиель даже не пойдет взглянуть на
больного: спросит об нем слова два у родных, как бы
для проформы, вынет из ящика какой-то водицы, велит
принять больному — и на другой день болезни как не бы-
вало. Он не брал денег за лечение, и его бескорыстие,
соединенное с чудным его искусством, могло бы при-
влечь к нему больных всего мира, если бы за излечение
он не назначал престранных условий, как например:
изъявить ему знаки почтения, доходившие до самого
подлого унижения; сделать какой-нибудь отвратительный
поступок; бросить значительную сумму денег в море; раз-
ломать свой дом, оставить свою родину и проч.; носился
даже слух, что он иногда требовал такой платы, такой...
о которой не сохранило известия целомудренное пре-
дание. Эти слухи расхоложали усердие родственников, и
с некоторого времени уже никто не прибегал к нему с
просьбою: к тому же замечали, что когда просившие не
соглашались на предложение доктора, то больной умирал
уже непременно; та же участь постигала всякого, кто
или заводил тяжбу с доктором, или сказал про него что-
нибудь дурное, или просто не понравился ему. От всего
этого у доктора Сегелиеля набралось множество врагов:
иные стали доискиваться об источнике его неимоверного
богатства; медики и аптекари говорили, что он не имеет
права лечить непозволенными способами; большая часть
обвиняли его в величайшей безнравственности, а неко-
торые даже приписывали ему отравление умерших людей.
Общий голос принудил наконец полицию потребовать
доктора Сегелиеля к допросу. В доме его сделан был
строжайший обыск. Слуги забраны. Доктор Сегелиель
71
согласился на все без всякого сопротивления и позволил
полицейским делать все, что им было угодно, ни во что
не мешался, едва удостоивал их взглядом и только что
изредка с презрением улыбался.
В самом деле, в его доме не нашли ничего, кроме
золотой посуды, богатых курильниц, покойных мебелей,
кресел с подушками и рессорами, раздвижных столов с
разными затеями, нескольких окруженных ароматами кро-
ватей, утвержденных на деках музыкальных инструмен-
тов,—вроде кроватей доктора Грема, за позволение про-
вести ночь на которых он некогда брал сотни стерлингов
с английских сластолюбцев; словом, в доме Сегелиеля
нашли лишь выдумки богатого человека, любящего чувст-
венные наслаждения, лишь все то, из чего составляется
приволье (comfortable) роскошной жизни, но больше
ничего, ничего могущего возбудить малейшее подозре-
ние. Все бумаги его состояли из коммерческих переписок
с банкирами и знатнейшими купцами всех частей света,
нескольких арабских рукописей и кипы бумаг, сверху
донизу исписанных цифрами. Сначала эти последние
очень обрадовали полицейских чиновников: они думали
найти в них цифрованное письмо; но по внимательном
осмотре оказалось, что то были простые черновые счета,
накопившиеся, по словам Сегелиеля, от долговременных
торговых оборотов, что было весьма вероятно. Вообще на
все пункты обвинения доктор Сегелиель отвечал весьма
ясно, удовлетворительно и без всякого замешательства; во
всех словах его и во всех поступках видна была больше
досада на то, что его беспокоят из пустяков, нежели
боязнь запутаться в своих ответах. Для объяснения богат-
ства он сослался на свои бумаги, по которым можно было
видеть всю историю его торговли; торговля эта, правда,
ведена была им с каким-то волшебным успехом, но, впро-
чем, не заключала в себе ни одного преступного дейст-
вия; медикам и аптекарям отвечал он, что докторский
диплом дает ему право лечить, кого и как он хочет; что он
никому не навязывается с своим лечением; что не обязан
объявлять составление своего лекарства и что, впрочем,
они могут разлагать его лекарство, как им угодно; что,
не предлагая никому своих услуг, он был вправе назна-
чать какую ему угодно плату; и что если он часто назна-
чал странные условия, которые всякий был волен принять
или не принять, то это для того только, чтоб избавиться
от докучливой толпы, нарушавшей его спокойствие —
единственную цель его желаний. Наконец, при пункте об
72
отравлении доктор возразил, что, как известно всему го-
роду, он большею частию лечил людей, ему совершенно
неизвестных; что никогда не спрашивал ни об имени
больного, ни об имени того, кто приходил просить об
нем, ни даже о месте его жительства; что больные, когда
он отказывался лечить, умирали оттого, что прибегали к
нему тогда уже, когда находились при последнем изды-
хании; наконец, что враги его, вероятно, умирали по
естественному ходу вещей; причем он доказал очевид-
ными свидетельствами и доводами, что ни он и никто из
его дома не имел ни малейшего сношения с покойни-
ками. Люди Сегелиеля, допрошенные поодиночке со все-
ми судейскими хитростями, подтвердили все его показа-
ния от слова до слова.
Между тем следствие продолжалось; но все, что ни от-
крывали, все говорило в пользу доктора Сегелиеля. Уче-
ный совет, подвергнув химическому разложению Сегелие-
лево лекарство, по долгом рассуждении объявил, что это
славное лекарство было не иное что, как простая речная
вода, и что действие, будто бы ею производимое, должно
отнести к сказкам или приписать воображению больных.
Сведения, собранные о болезнях людей, в смерти кото-
рых обвиняли Сегелиеля, показали, что ни один из них
не умер скоропостижно; что большая часть из них умерли
от застарелых или наследственных болезней; наконец,
при вскрытии трупов людей, об отравлении которых
существовали сильнейшие подозрения, не оказалось и
тени отравления, а обнаружились только известные и
обыкновенные признаки обыкновенных болезней.
Этот процесс, привлекший многочисленное стечение
народа в тот город, долго длился, ибо обвинителями была
почти половина его жителей; но наконец, как судьи ни
были предупреждены против доктора Сегелиеля, принуж-
дены были единогласно объявить, что обвинения, на него
взнесенные, не имели никакого основания, что доктора
Сегелиеля должно освободить от суда и от всякого подо-
зрения, а доносчиков подвергнуть взысканию по законам.
По произнесении приговора Сегелиель, наблюдавший до
тех пор совершенное равнодушие, казалось, ожил; он
немедленно внес в суд несомненные доказательства об
убытках, понесенных им от сего процесса, по его обшир-
ной торговле, и просил, чтоб они взысканы были с его
обвинителей, с которых, сверх того, требовал удовлетво-
рения за бесчестие, ему нанесенное. Никогда еще не
видали в нем такой неутомимой деятельности: казалось,
73
он переродился; исчезла его гордость; он сам ходил от
судьи к судье, платил несчетные деньги лучшим стряпчим
и рассылал гонцов во все края света; словом, употребил
все способы, которые находил и в законах, и в своем
богатстве, и в своих связях, для конечного разорения
своих обвинителей, всех членов их семейств до последне-
го, родственников и друзей их.
Наконец он достиг своей цели: многие из его обвини-
телей лишились своих мест — и с тем вместе единствен-
ного пропитания; целые имения нескольких семейств от-
суждены были в его владение. Ни просьбы, ни слезы
разоренных не трогали его души: он с жестокосердием
изгонял их из жилищ, истреблял дотла их домы, заведе-
ния; вырывал с корнями деревья и бросал жатву в море.
Казалось, и природа и судьба помогали его мщению;
враги его, все до одного, их отцы, матери, дети умирали
мучительною смертию,— то в семействе являлась зарази-
тельная горячка и пожирала всех членов его; то возобнов-
лялись старинные, давно уснувшие болезни; малейший
ушиб в младенчестве, бездельное уколотье руки, незнача-
щая простуда — обращались в болезнь смертельную, и
скоро самые имена целых семейств были стерты с лица
земли. То же было и с теми, которые избегли от наказа-
ния законов. Этого мало: поднималась ли буря, восставал
ли вихрь,—тучи проходили мимо замка Сегелиелева и
разражались над домами и житницами его неприятелей, и
многие видали, как в это время Сегелиель выходил на
террасу своего парка и весело чокался стаканом с своими
друзьями.
Это происшествие навело сначала всеобщий ужас, и
хотя Сегелиель после своего процесса переселился в го-
род Б..., где снова начал вести столь же роскошную
жизнь, как и прежде, но многие из жителей его родины,
знавшие подробно все обстоятельства процесса и раздра-
женные поступками Сегелиеля, не оставили своего пла-
на — погубить. Они обратились к старикам, помнившим
еще прежние процессы о чародействе, и, потолковав с
ними, составили новый донос, в котором изъясняли, что
хотя по существующим законам и нельзя обвинить докто-
ра Сегелиеля, но что нельзя и не видеть во всех его дейст-
виях какой-то сверхъестественной силы, и вследствие того
просили: придерживаясь к прежним законам о чародейст-
ве, снова разыскать все дело. К счастию Сегелиеля,
судьи, к которым попалась эта просьба, были люди про-
свещенные: один из них был известен переводом Локка
74
на отечественный язык; другой — весьма важным сочине-
нием о юриспруденции, к которой он применил Кантову
систему; третий оказал значительные услуги атомисти-
ческой химии. Они не могли удержаться от смеха, читая
эту странную просьбу, возвратили ее просителям, как
недостойную уважения, а один из них, по добродушию,
прибавил к тому изъяснение всех случаев, казавшихся
просителям столь чудесными; и — благодаря европей-
скому просвещению — доктор Сегелиель продолжал вести
свою роскошную жизнь, собирать у себя все лучшее
общество, лечить на предлагаемых им условиях, а враги
его продолжали занемогать и умирать по-прежнему.
К этому страшному человеку решился идти наш буду-
щий импровизатор. Как скоро его впустили, он бросился
доктору на колени и сказал: «Господин доктор! господин
Сегелиель! вы видите пред собою несчастнейшего чело-
века в свете: природа дала мне страсть к стихотворству,
но отняла у меня все средства следовать этому влечению.
Нет у меня способности мыслить, нет способности выра-
жаться; хочу говорить — слова забываю, хочу писать —
еще хуже; не мог же Бог осудить меня на такое вечное
страдание! Я уверен, что мое несчастие происходит от
какой-нибудь болезни, от какой-то нравственной натуги,
которую вы можете вылечить».
— Вишь, Адамовы сынки,—сказал доктор (это была
его любимая поговорка в веселый час),— Адамовы детки!
Все помнят батюшкину привилегию; им бы все без труда
доставалось! И получше вас работают на сем свете. Но,
впрочем, так уж и быть,— прибавил он, помолчав, — я тебе
помогу; да ты ведь знаешь, у меня есть свои условия...
— Какие хотите, господин доктор! — что б вы ни
предложили, на все буду согласен; все лучше, нежели
умирать ежеминутно.
— И тебя не испугало все, что в нашем городе про
меня рассказывают?
— Нет, господин доктор! хуже того положения, в ко-
тором я теперь нахожусь, вы не выдумаете. (Доктор за-
смеялся.) Я буду с вами откровенен: не одна поэзия, не
одно желание славы привели меня к вам; но и другое
чувство, более нежное... Будь я половчее на письме, я бы
мог обеспечить мое состояние, и тогда бы моя Шарлотта
была ко мне благосклоннее... Вы понимаете меня, госпо-
дин доктор?
— Вот это я люблю, — вскричал Сегелиель, — я, как
наша матушка инквизиция, до смерти люблю откровен-
75
ность и полную ко мне доверенность; беда бывает только
тому, кто захочет с нами хитрить. Но ты, я вижу, чело-
век прямой и откровенный; и надобно наградить тебя по
достоинству. Итак, мы соглашаемся исполнить твою
просьбу и дать тебе способность производить без труда:
но первым условием нашим будет то, что эта способность
никорда тебя не оставит: согласен ли ты на это?
— Вы шутите надо мною, господин Сегелиель!
— Нет, я человек откровенный и не люблю скрывать
ничего от людей, мне предающихся. Слушай и пойми
меня хорошенько: способность, которую я даю тебе, сде-
лается частию тебя самого; она не оставит тебя ни на ми-
нуту в жизни, с тобою будет расти, созревать и умрет
вместе с тобою. Согласен ли ты на это?
— Какое же в том сомнение, г. доктор?
— Хорошо. Другое мое условие состоит в следующем:
ты будешь все видеть, все знать, все понимать. Согласен
ли ты на это?
— Вы, право, шутите, господин доктор! Я не знаю,
как благодарить вас... Вместо одного добра вы даете мне
два, — как же на это не согласиться!
— Пойми меня хорошенько: ты будешь все знать, все
видеть, все понимать.
— Вы благодетельнейший из людей, господин Се-
гелиель!
— Так ты согласен?
— Без сомнения; нужна вам расписка?
— Не нужно! Это было хорошо в то время, когда не
существовало между людьми заемных писем; а теперь
люди стали хитры; обойдемся и без расписки; сказанного
слова так же топором не вырубишь, как и писанного.
Ничто в свете, любезный приятель, ничто не забывается
и не уничтожается.
С этими словами Сегелиель положил одну руку на
голову поэта, а другую на его сердце и самым торжест-
венным голосом проговорил:
«От тайных чар прийми ты дар: обо всем размышлять,
все на свете читать, говорить и писать, красно и легко,
слезно и смешно, стихами и в прозе, в тепле и морозе,
наяву и во сне, на столе, на песке, ножом и пером, рукой,
языком, смеясь и в слезах, на всех языках...»
Сегелиель сунул в руку поэту какую-то бумагу и по-
воротил его к дверям.
Когда Киприяно вышел от Сегелиеля, то доктор с
хохотом закричал: «Пепе! фризовую шинель!» —
76
«Агу!» — раздалось со всех полок докторской библиотеки,
как во 2-м действии «Фрейшюца».
Киприяно принял слова Сегелиеля за приказание ка-
мердинеру; но его удивило немного, зачем щеголеватому,
роскошному доктору такое странное платье; он заглянул
в щелочку — и что же увидел: все книги на полках были
в движении; из одной рукописи выскочила цифра 8, из
другой арабский алеф, потом греческая дельта; еще,
еще — и наконец вся комната наполнилась живыми циф-
рами и буквами; они судорожно сгибались, вытягивались,
раздувались, переплетались своими неловкими ногами,
прыгали, падали; неисчислимые точки кружились между
ними, как инфузории в солнечном микроскопе, и старый
халдейский полиграф бил такт с такою силою, что рамы
звенели в окошках...
Испуганный Киприяно бросился бежать опрометью.
Когда он несколько успокоился, то развернул Сегелие-
леву рукопись. Это был огромный свиток, сверху донизу
исписанный непонятными цифрами. Но едва Киприяно
взглянул на них, как, оживленный сверхъестественною
силою, понял значение чудесных письмен. В них были
расчислены все силы природы: и систематическая жизнь
кристалла, и беззаконная фантазия поэта, и магнитное
биение земной оси, и страсти инфузория, и нервная си-
стема языков, и прихотливое изменение речи; все высокое
и трогательное было подведено под арифметическую про-
грессию; непредвиденное разложено в Ньютонов бином;
поэтический полет определен циклоидой; слово, рождаю-
щееся вместе с мыслию, обращено в логарифмы; не-
вольный порыв души приведен в уравнение. Пред Кип-
рияно лежала вся природа, как остов прекрасной жен-
щины, которую прозектор выварил так искусно, что на
ней не осталось ни одной живой жилки.
В одно мгновение высокое таинство зарождения мысли
показалось Киприяно делом весьма легким и обыкновен-
ным; чертов мост с китайскими погремушками протя-
нулся для него над бездною, отделяющею мысль от выра-
жения, и Киприяно — заговорил стихами.
В начале сего рассказа мы уже видели чудный успех
Киприяно в его новом ремесле. В торжестве, с полным
кошельком, но несколько усталый, он возвратился в свою
комнату; хочет освежить запекшиеся уста, смотрит —
в стакане не вода, а что-то странное: там два газа борются
между собою, и мирияды инфузорий плавают между
ними; он наливает другой стакан, все то же; бежит к
77
источнику — издали серебром льются студеные волны —
приближается — опять то же, что и в стакане; кровь под-
нялась в голову бедного импровизатора, и он в отчаянии
бросился на траву, думая во сне забыть свою жажду и
горе; но едва он прилег, как вдруг под ушами его раз-
дается шум, стук, визг: как будто тысячи молотов бьют об
наковальни, как будто шероховатые поршни протираются
сквозь груду каменьев, как будто железные грабли цеп-
ляются и скользят по гладкой поверхности. Он встает,
смотрит: луна освещает его садик, полосатая тень от са-
довой решетки тихо шевелится на листах кустарника,
вблизи муравьи строят свой муравейник, все тихо, спо-
койно; прилег снова — снова начинается шум. Киприяно
не мог заснуть более; он провел целую ночь, не смыкая
глаз. Утром он побежал к своей Шарлотте искать покоя,
поверить ей свою радость и горе. Шарлотта уже знала о
торжестве своего Киприяно, ожидала его, принарядилась,
приправила свои светло-русые волосы, вплела в них розо-
вую ленточку и с невинным кокетством посматривала в
зеркало. Киприяно вбегает, бросается к ней, она улыбает-
ся, протягивает к нему руку,— вдруг Киприяно останав-
ливается, уставляет глаза на нее...
И в самом деле было любопытно! Сквозь клетчатую
перепонку, как сквозь кисею, Киприяно видел, как трех-
гранная артерия, называемая сердцем, затрепетала в его
Шарлотте; как красная кровь покатилась из нее и,
достигая до волосных сосудов, производила эту нежную
белизну, которою он, бывало, так любовался... Несчаст-
ный! в прекрасных, исполненных любви глазах ее он ви-
дел лишь какую-то камер-обскуру, сетчатую плеву, каплю
отвратительной жидкости; в ее миловидной поступи —
лишь механизм рычагов... Несчастный! он видел и желч-
ный мешочек, и движение пищеприемных снарядов...
Несчастный! для него Шарлотта, этот земной идеал, пред
которым молилось его вдохновение, сделалась — анатоми-
ческим препаратом!
В ужасе оставил ее Киприяно. В ближнем доме нахо-
дилось изображение Мадонны, к которой, бывало, прибе-
гал Киприяно в минуты отчаяния, которой гармонический
облик успокаивал его страждущую душу; он прибежал,
бросился на колени, умолял; но увы! для него уже не
было картины: краски шевелились на ней, и он в творе-
нии художника видел — лишь химическое брожение.
Несчастный страдал до неимоверности; все: зрение,
слух, обоняние, вкус, осязание, — все чувства, все нервы
78
его получили микроскопическую способность, и в извест-
ном фокусе малейшая пылинка, малейшее насекомое, не
существующее для нас, теснило его, гнало из мира; ще-
бетание бабочкина крыла раздирало его ухо; самая глад-
кая поверхность щекотала его; все в природе разлагалось
пред ним, но ничто не соединялось в душе его, он все
видел, все понимал, но между им и людьми, между им и
природою была вечная бездна; ничто в мире не сочувст-
вовало ему.
Хотел ли он в высоком поэтическом произведении за-
быть самого себя, или в исторических изысканиях набрес-
ти на глубокую думу, или отдохнуть умом в стройном
философском здании — тщетно: язык его лепетал слова,
но мысли его представляли ему совсем другое.
Сквозь тонкую пелену поэтических выражений он ви-
дел все механические подставки создания: он чувствовал,
как бесился поэт, сколько раз переламывал он стихи,
которые казались невольно вылившимися из сердца; в
самом патетическом мгновении, когда, казалось, все
внутренние силы поэта напрягались и перо его не успева-
ло за словами, а слова за мыслями,— Киприяно видел, как
поэт протягивал руку за «Академическим словарем» и
отыскивал эффектное слово; как посреди восхититель-
ного изображения тишины и мира душевного поэт драл
за уши капризного ребенка, надоедавшего ему своим
криком, и зажимал собственные свои уши от действия
женина трещоточного могущества.
Читая историю, Киприяно видел, как утешительные
высокие помыслы об общей судьбе человечества, о его
постоянном совершенствовании, как глубокомысленные
догадки о важных подвигах и характере того или другого
народа, которые, казалось, сами выливались из истори-
ческих изысканий, —в самом деле держались только искус-
ственным сцеплением сих последних, как это сцепление
держалось за сцепление авторов, писавших о том же пред-
мете; это сцепление — за искусственное сцепление лето-
писей, а это последнее — за ошибку переписчика, на ко-
торую, как на иголку, фокусники поставили целое здание.
Вместо того чтоб удивляться стройности философской
системы, Киприяно видел, как в философе зародилось
прежде всего желание сказать что-нибудь новое; потом
попалось ему счастливое, задорное выражение; как к
этому выражению он приделал мысль, к этой мысли це-
лую главу, к этой главе книгу, а к книге целую систему;
там же, где философ, оставляя свою строгую форму, как
79
бы увлеченный сильным чувством, пускался в блестящее
отступление,—там Киприяно видел, что это отступление
только служило прикрышкою для среднего термина сил-
логизма, которого игру слов чувствовал сам философ.
Музыка перестала существовать для Киприяно; в вос-
торженных созвучиях Генделя и Моцарта он видел толь-
ко воздушное пространство, наполненное бесчисленными
шариками, которые один звук отправлял в одну сторону,
другой в другую, третий в третью; в раздирающем сердце
вопле гобоя, в резком звуке трубы он видел лишь меха-
ническое сотрясение; в пении страдивариусов и амати —
одни животные жилы, по которым скользили конские
волосы.
В представлении оперы он чувствовал лишь мучение
сочинителя музыки, капельмейстера; слышал, как на-
страивали инструменты, разучивали роли, словом, ощущал
все прелести репетиций; в самых патетических минутах
видел бешенство режиссера за кулисами и его споры с
статистами и машинистом, крючья, лестницы, веревки и
проч, и проч.
Часто вечером измученный Киприяно выбегал из
своего дома на улицу: мимо его мелькали блестящие
экипажи; люди с веселыми лицами возвращались от
дневных забот под мирный домашний кров; в освещенные
окна Киприяно смотрел на картины тихого семейного
счастия, на отца и мать, окруженных прыгающими малют-
ками,— но он не имел наслаждения завидовать сему
счастию; он видел, как чрез реторту общественных
условий и приличий, прав и обязанностей, рассудка и
правил нравственности — вырабатывался семейственный
яд и прижигал все нервы души каждого из членов се-
мейства; он видел, как нежному, попечительному отцу
надоедали его дети; как почтительный сын нетерпеливо
ожидал родительской кончины; как страстные супруги,
держась рука за руку, помышляли: чем бы поскорее отде-
латься друг от друга?
Киприяно обезумел. Оставив свое отечество, думая
спастись от самого себя, пробежал он разные страны, но
-везде и всегда по-прежнему продолжал все видеть и все
понимать.
Между тем и коварный дар стихотворства не дремал
в Киприяно. Едва на минуту замолкнет его микроскопи-
ческая способность, как стихи водою польются из уст его;
едва удержит свое холодное вдохновение, как снова вся
природа оживет перед ним мертвою жизнию — и без
80
одежды, неприличная, как нагая, но обутая женщина,
явится в глаза ему. С каким горем он вспоминал о том
сладком страдании, когда, бывало, на него находило ред-
кое вдохновение, когда неясные образы носились перед
ним; волновались, сливались друг с другом!.. Вот образы
яснеют, яснеют; из другого мира медленно, как долгий
поцелуй любви, тянется к нему рой пиитических созда-
ний; приблизились, от них пышет неземной теплотою, и
природа сливается с ними в гармонических звуках —
как легко, как свежо на душе! Тщетное, тяжкое воспоми-
нание! Напрасно хотел Киприяно пересилить борьбу
между враждебными дарами Сегелиеля: едва незаметное
впечатление касалось раздраженных органов страдальца,
и снова микроскопизм одолевал его, и несозрелая мысль
прорывалась в выражение.
Долго скитался Киприяно из страны в страну; иногда
нужда снова заставляла его прибегать к пагубному Сеге-
лиелеву дару: дар этот доставлял избыток, а с ним и все
вещественные наслаждения жизни; но в каждом из нас-
лаждений был яд, и после каждого нового успеха умножа-
лось его страдание.
Наконец он решился не употреблять более своего
дара, заглушить, задавить его, купить его ценою нужды
и бедности. Но уж поздно! От долговременного борения
расшаталось здание души его; поломались тонкие связи,
которыми соединены таинственные стихии мыслей и
чувствований, —и они распались, как распадаются крис-
таллы, проржавленные едкою кислотою; в душе его не
осталось ни мыслей, ни чувствований: остались какие-то
фантомы, облеченные в одежду слов, для него самого не-
понятных. Нищета, голод истерзали его тело,— и долго
брел он, питаясь милостынею и сам не зная куда...
Я нашел Киприяно в деревне одного степного поме-
щика; там исправлял он должность — шута. В фризовой
шинели, подпоясанный красным платком, он беспрестан-
но говорил стихи на каком-то языке, смешанном из
всех языков... Он сам рассказывал мне свою историю и
горько жаловался на свою бедность, но еще больше на
то, что никто его не понимает; что бьют его, когда он,
в пылу поэтического восторга, за недостатком бумаги,
изрежет столы своими стихами; а еще более на то, что
все смеются над его единственным сладким воспомина-
нием, которого не мог истребить враждебный дар Сеге-
лиеля,— над его первыми стихами к Шарлотте.
/Ш
81
НАСМЕШКА МЕРТВЕЦА
Ревела осенняя буря: река рвалась из берегов; по
широким улицам качалися фонари; от них тянулись и ше-
велились длинные тени; казалось, то подымались с земли,
то опускались темные кровли, барельефы, окна. В городе
еще все было в движении; прохожие толпились по
тротуарам; запоздавшие красавицы, как будто от бури, то
закрывали, то открывали свои личики, то оборачивались,
то останавливались; толпа молодежи их преследовала и,
смеясь, благодарила ветер за его невежливость; степенные
люди осуждали то тех, то других и продолжали путь свой,
жалея, что им самим уже поздно за то же приняться;
колеса то быстро, то лениво стучали о мостовую; звук
уличных рылей носился по воздуху; и из всех этих разно-
образных, отдельных движений составлялось одно общее,
которым дышало, жило это странное чудовище, складен-
ное из груды людей и камней, которое называют много-
людным городом. Одно небо было чисто, грозно, непод-
вижно — и тщетно ожидало взора, который бы поднялся
к нему.
Вот с моста, вздутого прибывшей волною, вихрем ска-
тилась пышная, щегольская карета, во всем похожая на
другие, но в которой было нечто такое, почему прохожие
останавливаются, говорят друг другу: «Это, верно, мо-
лодые!» — и с глупою радостью долго провожают карету
глазами.
В карете сидела молодая женщина; блестящая перевяз-
ка струилась между ее черными локонами и перевивалась
с нераспустившимися розами; голубой бархатный плащ
ожимал широкую блонду, которая, вырываясь из своей
темницы, волновалась над лицом красавицы, как те воз-
душные занавески, которыми живописцы оттеняют порт-
реты своих прелестниц.
Подле нее сидел человек средних лет, с одним из тех
лиц, которые не поражают вас ни телесным безобразием,
ни душевной красотою; которые не привлекают вас и не
отталкивают. Вас бы не оскорбило встретиться с этим
человеком в гостиной; но вы двадцать раз прошли бы
мимо, не заметив его, но вы не сказали б ему ни одного
сердечного слова, но при нем бы вы побоялись того
чувства, которое невольно вырывается из бездны душев-
ной и терзает вас, пока вы не дадите ему тела и обра-
за. Словом, в минуту сильной умственной деятельности
вам было бы неловко, беспокойно с этим человеком; в
82
минуту вдохновения — вы бы выкинули его за окошко.
Испуганная валами разъяренной реки, грозным завыва-
нием ветра, красавица невольно то выглядывала в окошко,
то робко прижималась к своему товарищу; товарищ
утешал ее теми пошлыми словами, которые издавна изо-
брело холодное малодушие, которые произносятся без
уверенности и принимаются без убеждения. Между тем
карета быстро приближалась к ярко освещенному дому,
где в окнах мелькали тени под веселый ритм бальной
музыки.
Вдруг карета остановилась: раздалось протяжное
пение; улица осветилась багровым пламенем; несколько
человек с факелами; за ними гроб медленно двигался
через улицу. Красавица выглянула; сильный порыв ветра
отогнул оледенелый покров с мертвеца, и ей показалось,
что мертвец приподнял посинелое лицо и посмотрел на
нее с той неподвижной улыбкой, которою мертвые на-
смехаются над живыми. Красавица ахнула и, в беспамят-
стве, прижалась ко внутренней стенке кареты.
Красавица некогда видала этого молодого человека.
Видала! она знала его, знала все изгибы души его, пони-
мала каждое трепетание его сердца, каждое недоговорен-
ное слово, каждую незаметную черту на лице его; она
знала, понимала все это, но на ту пору одно из тех
людских мнений, которое люди называют вечным, необхо-
димым основанием семейственного счастия и которому
приносят в жертву и гений, и добродетель, и сострада-
ние, и здравый смысл, все это на несколько месяцев,—
одно из таких мнений поставляло непреоборимую пре-
граду между красавицею и молодым человеком. И краса-
вица покорилась. Покорилась не чувству,— нет, она за-
топтала святую искру, которая было затеплилась в душе
ее, и, падши, поклонилась тому демону, который раздает
счастье и славу мира; и демон похвалил ее повиновение,
дал ей «хорошую партию» и назвал ее расчетливость —
добродетелью, ее подобострастие — благоразумием, ее
оптический обман — влечением сердца; и красавица едва
не гордилась его похвалою.
Но в любви юноши соединялось все святое и прекрас-
ное человека; ее роскошным огнем жила жизнь его, как
блестящий, благоухающий алоэс под опалою солнца;
юноше были родными те минуты, когда над мыслию про-
ходит дыхание бурно; те минуты, в которые живут века;
когда ангелы присутствуют таинству души человеческой и
таинственные зародыши будущих поколений со страхом
внимают решению судьбы своей.
83
Да! много будущего было в этой мысли, в этом чувст-
ве. Но им ли оковать ленивое сердце светской красавицы,
беспрерывно охлаждаемое расчетами приличий? Им ли
пленить ум, беспрестанно сводимый с толку теми судья-
ми общего мнения, которые постигли искусство судить о
других по себе, о чувстве по расчету, о мысли по тому,
что им случилось видеть на свете, о поэзии по чистой
прибыли, о вере по политике, о будущем по прошедшему?
И все было презрено; и бескорыстная любовь юноши,
и силы, которые она оживляла... Красавица назвала свою
любовь порывом воображения, мучительное терзание
юноши — преходящею болезнью ума, мольбу его взо-
ров — модною поэтическою причудою. Все было презре-
но, все было забыто. Красавица провела его через все
мытарства оскорбленной любви, оскорбленной надежды,
оскорбленного самолюбия...
Что я рассказал долгими речами, то в одно мгновение
пролетело через сердце красавицы при виде мертвого:
ужасною показалась ей смерть юноши,— не смерть тела,
нет! черты искаженного лица рассказывали страшную по-
весть о другой смерти. Кто знает, что сталось с юношей,
когда, сжатые холодом страдания, порвались струны на
гармоническом орудии души его; когда изнемог он, заму-
ченный недоговоренною жизнию; когда истощилась душа
на тщетное борение и, униженная, но не убежденная, с
хохотом отвергла даже сомнение, —последнюю, святую
искру души —умирающей. Может быть, она вызвала из
ада все изобретения разврата; может быть, постигла сла-
дость коварства, негу мщения, выгоды явной, бесстыдной
подлости; может быть, сильный юноша, распаливши серд-
це свое молитвою, проклял все доброе в жизни! Может
быть, вся та деятельность, которая была предназначена
на святой подвиг жизни, углубилась в науку порока,
исчерпала ее мудрость с тою же силой, с которою она
некогда исчерпала бы науку добра; может быть, та дея-
тельность, которая должна была помирить гордость
познания с смирением веры, слила горькое, удушающее
раскаяние с самою минутою преступления...
Карета остановилась. Бледная, трепещущая красавица
едва могла идти по мраморным ступеням, хотя насмешки
мужа и возбуждали ее ослабевшие силы.— Вот она вошла;
она танцует; но кровь поднимается в ее голову; деревян-
ная рука, которая увлекает ее за танцующими, напоми-
нает ей ту пламенную руку, которая судорожно сжима-
лась, прикасаясь до ее руки; бессмысленный грохот баль-
84
ной музыки отзывается ей той мольбою, которая выры
валась из души страстного юноши.
Между толпами бродят разные лица; под веселый на-
пев контрданса свиваются и развиваются тысячи интриг
и сетей; толпы подобострастных аэролитов вертятся во-
круг однодневной кометы; предатель униженно кланяется
своей жертве; здесь послышалось незначущее слово,
привязанное к глубокому, долголетнему плану; там улыб-
ка презрения скатилась с великолепного лица и оледе-
нила какой-то умоляющий взор; здесь тихо ползут темные
грехи и торжественная подлость гордо носит на себе
печать отвержения...
Но послышался шум... вот красавица обернулась,
видит — иные шепчут между собою... иные быстро побе-
жали из комнаты и трепещущие возвратились... Со всех
сторон раздается крик: «Вода! вода!»; все бросились к
дверям: но уже поздно! Вода захлестнула весь нижний
этаж. В другом конце залы еще играет музыка; там еще
танцуют, там еще говорят о будущем, там еще думают о
вчера сделанной подлости, о той, которую надобно сде-
лать завтра; там еще есть люди, которые ни о чем не ду-
мают. Но вскоре всюду достигла страшная весть, музыка
прервалась, все смешалось.
Отчего ж побледнели все эти лица? Отчего стиснулись
зубы у этого ловкого, красноречивого ритора? Отчего так
залепетал язык у этого угрюмого героя? Отчего так забе-
гала эта важная дама, эта блонда пополам с грязью?
О чем спрашивает этот великолепный муж, для которого
и лишний взгляд казался оскорблением?.. Как, милости-
вые государи, так есть на свете нечто, кроме ваших
ежедневных интриг, происков, расчетов? Неправда! пус-
тое! все пройдет! опять наступит завтрашний день!
опять можно будет продолжать начатое! свергнуть своего
противника, обмануть своего друга, доползти до нового
места! Послушайте: вот, некоторые смельчаки, которые
больше других не думали ни о жизни, ни о смерти, уве-
ряют, что опасность не велика и что вода сейчас начнет
убавляться: они смеются, шутят, предлагают продолжать
танцы, карточную игру; они радуются случаю остаться
вместе до завтрашней ночи; вы в продолжение этого
времени не потерпите ни малейшего неудовольствия.
Смотрите: в той комнате приготовлены столы, роскошные
вина кипят в хрустальных сосудах, все произведения
природы сжаты для вас на золотых блюдах; нет дела, что
вокруг вас раздаются стоны погибающих; вы люди муд-
85.
рые, вы приучили свое сердце не увлекаться этими слабо-
душными движениями. Но вы не слушаете, но вы трепе-
щете, холодный пот обдает вас, вам страшно. И подлин-
но: вода все растет и растет; вы отворяете окошко, зовете
о помощи: вам отвечает свист бури, и белесоватые
волны, как разъяренные тигры, кидаются в светлые
окна. Да! в самом деле, ужасно. Еще минута, и взмокнут
эти роскошные, дымчатые одежды ваших женщин! Еще
минута, и то, что так отрадно отличало вас от толпы,
только прибавит к вашей тяжести и повлечет вас на хо-
лодное дно. Страшно! страшно! Где же всемощные
средства науки, смеющейся над усилиями природы?.. Ми-
лостивые государи, наука замерла под вашим дыханием
Где же великодушные люди, готовые на жертву для спа-
сения ближнего? Милостивые государи,— вы втоптали их
в землю, им уже не приподняться. Где же сила любви,
двигающей горы! Милостивые государи, вы задушили ее в
ваших объятиях. Что же остается вам?.. Смерть, смерть,
смерть ужасная! медленная! Но ободритесь: что ж такое
смерть? Вы люди дельные, благоразумные; правда —
вы презрели голубиную целость, зато постигли змеиную
мудрость; неужели то, о чем посреди тонких, сметливых
рассуждений ваших вы никогда и не помышляли, может
быть делом столь важным? Призовите на помощь свою
прозорливость, испытайте над смертию ваши обыкновен
ные средства: испытайте, нельзя ли обмануть ее льсти-
вою речью? нельзя ли подкупить ее? наконец, нельзя ли
оклеветать? не поймет ли она вашего многозначительного
неумолимого взгляда?.. Но все тщетно! Вот уже колеб-
лются стены, рухнуло окошко, рухнуло другое, вода хлы-
нула в них, наполнила зал; вот в проломе явилось что-то
огромное, черное... Не средство ли к спасению? Нет,
черный гроб внесло в зал,— мертвый пришел посетить
живых и пригласить их на свое пиршество! Свечи за-
трещали и погасли, волны хлещут по паркету, всё подни-
мают и опрокидывают, что ни встретится; картины,
зеркала, вазы с цветами,— все смешалось, все трещит, все
валится; иногда из-под хлеста волн вынырнет испуганное
лицо, раздастся пронзительный крик, и оба исчезнут в пу-
чине; лишь поверху носится открытый гроб, то бьется об
драгоценные остатки уцелевшей статуи, то снова отпря-
нет на средину зала...
Тщетно красавица просит о помощи, зовет мужа—
она чувствует, как облипло на ней платье, как отяжелело,
как тянет ее в глубину... Вдруг с треском рухнулись сте-
86
ны, раздался потолок, — и гроб, и все бывшее в зале волны
вынесли в необозримое море... Все замолкло; лишь ревет
ветер, гонит мелкие дымчатые облака перед луною, и ее
свет по временам как будто синею молниею освещает
грозное небо и неумолимую пучину. Открытый гроб
мчится по ней; за ним волны влекут красавицу. Они
одни посредине бунтующей стихии: она и мертвец, мерт-
вец и она; нет помощи, нет спасения! Ее члены закос-
тенели, зубы стиснулись, истощились силы; в беспамятст-
ве она ухватилась за окраину гроба,— гроб нагибается,
голова мертвеца прикасается до головы красавицы, холод-
ные капли с лица его падают на ее лицо, в остолбенелых
глазах его упрек и насмешка. Пораженная его взором, она
то оставляет гроб, то снова, мучась невольною любовью к
жизни, хватается за него, — и снова гроб нагибается и
лицо мертвеца висит над ее лицом,— и снова дождит на
него холодными каплями,— и, не отворяя уст, мертвец
хохочет: «Здравствуй, Лиза! благоразумная Лиза!..» — и
непреоборимая сила влечет на дно красавицу. Она
чувствует: соленая вода омывает язык ее, с свистом нали-
вается в уши, бухнет мозг в ее голове, слепнут глаза;
а мертвец все тянется над нею, и слышится хохот: «Здрав-
ствуй, Лиза! благоразумная Лиза!..»...
Когда Лиза очнулась, она лежала на своей постели;
солнечные лучи золотили зеленую занавеску; в длинных
креслах муж, сердито зевая, разговаривал с доктором.
— Изволите видеть,— говорил доктор,— это очень яс-
но: всякое сильное движение души, происходящее от
гнева, от болезни, от испуга, от горестного воспоминания,
всякое такое движение действует непосредственно на
сердце; сердце в свою очередь действует на мозговые
нервы, которые, соединясь с наружными чувствами, нару-
шают их гармонию; тогда человек приходит в какое-то
полусонное состояние и видит особенный мир, в котором
одна половина предметов принадлежит к действитель-
ному миру, а другая половина к миру, находящемуся
внутри человека...
Муж давно уже его не слушал. В то время на подъ-
езде встретились два человека.
— Ну, что княгиня? — спросил один другого.
— Да ничего! дамские причуды! Только что испор-
тила наш бал своим обмороком. Я уверен, что это было не
что иное, как притворство... хотелось обратить внимание.
— Ах, не брани ее! — возразил первый.— Бедненькая!
я чай, и без того ей досталось от мужа. Впрочем, и
87
всякому будет досадно: он отроду не бывал еще в таком
ударе; представь себе, он десять раз сряду замаскировал
короля, в четверть часа выиграл пять тысяч, и если бы
не...
Разговаривающие удалились.
С год спустя после этого обморока, на бале у Б***, че-
ловек пожилых лет говорил одной даме:
— Ах, как я рад, что встретился с вами! у меня есть
до вас просьба, княгиня. Вы будете завтра вечером
дома?..
— На что вам это?
— Меня просят вам представить одного, как говорят,
очень замечательного молодого человека...
— Ах, Бога ради,—возразила дама с негодованием,—
избавьте меня от этих замечательных молодых людей с
их мечтами, чувствами, мыслями! Говоря с ними, надобно
еще думать о том, что говоришь, а думать для меня и
скучно и беспокойно. Я уж об этом объявила всем моим
знакомым. Приводите ко мне таких, которые без претен-
зий, которые прекрасно говорят о сплетнях, о бале, о
рауте, и только; я им буду очень рада, и для них мои
двери всегда отворены...
Я долгом считаю заметить, что эта дама была княгиня,
а говоривший с нею мужчина — муж ее...
Оскорбленный, измученный юноша вырвался из свет-
ского вихря и думал забыть свое страдание в прежних
трудах своих, в прежних цифрах, но сердце его, раздра-
женное чувством любви, уже не было согласно с его
рассудком; оно не могло и победить его, ибо инстинкт
сердца едва начинал развиваться; мало-помалу юноша
разуверился во всем, даже в бытии науки, даже в совер-
шенствовании человечества; но логический, положитель-
ный ум действовал со всею силою и облекал собственные
страдания юноши в формы силлогизмов, и все то, что
прежде казалось ему легко преодолимою трудностию,
явилось в виде страшного, всепожирающего диалектичес-
кого сомнения. Чтобы поразить это чудовище, нужно
было нечто другое, кроме выкладок; он вполне ощутил
все их бессилие, но, привыкший к сему орудию, не знал
другого. С этой минуты, кажется, началось расстройство
ума его; болезнь оскорбленной любви слилась с болезнию
неудовлетворенного разума, и это страшное состояние
организма излилось на бумагу в виде чудовищного созда-
ния, которому он сам дал название «Последнего само-
убийства». Это вместе и горькая насмешка над нелепыми
88
выкладками английского экономиста, и вместе образ
страшного состояния души, привыкшей почитать веру де-
лом, необходимым лишь в политическом отношении. Вы
не соблазнитесь некоторыми резкими выражениями бед-
ного страдальца, но пожалеете о нем; его чудовищное
создание может служить примером, до чего могут до-
вести простые опытные знания, не согретые верою в про-
видение и в совершенствование человека; как растлевают-
ся все силы ума, когда инстинкт сердца оставлен в
забытьи и не орошается живительною росою откровения;
как мало даже одной любви к человечеству, когда эта
любовь не истекает из горнего источника! Это сочинение
есть не иное что, как развитие одной главы из Мальтуса,
но развитие откровенное, не прикрытое хитростями диа-
лектики, которые Мальтус употреблял как предохрани-
тельное орудие против человечества, им оскорбленного.
1834
ПОСЛЕДНЕЕ САМОУБИЙСТВО
{ Отрывок)
Наступило время, предсказанное философами XIX ве-
ка: род человеческий размножился; потерялась соразмер-
ность между произведениями природы и потребностями
человечества. Медленно, но постоянно приближалось оно
к сему бедствию. Гонимые нищетою, жители городов
бежали в поля, поля обращались в селы, селы в города, а
города нечувствительно раздвигали свои границы; тщетно
человек употреблял все знания, приобретенные потовыми
трудами веков, тщетно к ухищрениям искусства присоеди-
нял ту могущественную деятельность, которую порождает
роковая необходимость,— давно уже аравийские песчаные
степи обратились в плодоносные пажити; давно уже льды
севера покрылись туком земли; неимоверными усилиями
химии искусственная теплота живила царство вечного
хлада... но все тщетно: протекли века, и животная жизнь
вытеснила растительную, слились границы городов, и весь
земной шар от полюса до полюса обратился в один об-
ширный, заселенный город, в который перенеслись вся
роскошь, все болезни, вся утонченность, весь разврат, вся
деятельность прежних городов; но над роскошным градом
89
вселенной тяготела страшная нищета и усовершенные
способы сообщения разносили во все концы шара лишь
вести об ужасных явлениях голода и болезней; еще воз-
вышались здания; еще нивы в несколько ярусов, освещен-
ные искусственным солнцем, орошаемые искусственною
водою, приносили обильную жатву,— но она исчезала
прежде, нежели успевали собирать ее: на каждом шагу,
в каналах, реках, воздухе, везде теснились люди, все кипе-
ло жизнию, но жизнь умерщвляла сама себя. Тщетно
Люди молили друг у друга средства воспротивиться всеоб-
щему бедствию: старики воспоминали о протекшем, об-
виняли во всем роскошь и испорченность нравов; юноши
призывали в помощь силу ума, воли и воображения; муд-
рейшие искали средства продолжать существование без
пищи, и над ними никто не смеялся.
Скоро здания показались человеку излишнею рос-
кошью; он зажигал дом свой и с дикою радостию утуч-
нял землю пеплом своего жилища; погибли чудеса искус-
ства, произведения образованной жизни, обширные кни-
гохранилища, больницы, — все, что могло занимать какое-
либо пространство, — и вся земля обратилась в одну об-
ширную, плодоносную пажить.
Но не надолго возбудилась надежда; тщетно зарази-
тельные болезни летали из края в край и умерщвляли
жителей тысячами; сыны Адамовы, пораженные роковыми
словами Писания, росли и множились.
Давно уже исчезло все, что прежде составляло счастие
и гордость человека. Давно уже погас божественный
огонь искусства, давно уже и философия, и религия
отнесены были к разряду алхимических знаний; с тем
вместе разорвались все узы, соединявшие людей между
собою, и чем более нужда теснила их друг к другу, тем
более чувства их разлучались. Каждый в собрате своем
видел врага, готового отнять у него последнее средство
для бедственной жизни: отец с рыданием узнавал о рож-
дении сына; дочери прядали при смертном одре матери;
но чаще мать удушала дитя свое при его рождении, и отец
рукоплескал ей. Самоубийцы внесены были в число ге-
роев. Благотворительность сделалась вольнодумством, на-
смешка над жизнию — обыкновенным приветствием, лю-
бовь — преступлением.
Вся утонченность законоискусства была обращена на
то, чтобы воспрепятствовать совершению браков; малей-
шее подозрение в родстве, неравенство в летах, всякое
удаление от обряда делало брак ничтожным и бездною
90
разделяло супругов. С рассветом каждого дня люди,
голодом подымаемые с постели, тощие, бледные, сходи-
лись и обвиняли друг друга в пресыщении или упрекали
мать многочисленного семейства в распутстве; каждый
думал видеть в собрате общего врага своего, недосягае-
мую причину жизни, и все словами отчаяния вызывали
на брань друг друга: мечи обнажались, кровь лилась, и
никто не спрашивал о причине брани, никто не разнимал
враждующих, никто не помогал упавшему.
Однажды толпа была раздвинута другою, которая гна-
лась за молодым человеком; его обвиняли в ужасном
преступлении: он спас от смерти человека, в отчаянии
бросившегося в море; нашлись еще люди, которые хотели
вступиться за несчастного. «Что вы защищаете человеко-
ненавистника? — вскричал один из толпы,—Он эгоист,
он любит одного себя!» Одно это слово устранило защит-
ников, ибо эгоизм тогда был общим чувством; он произ-
водил в людях невольное презрение к самим себе, и они
рады были наказать в другом собственное свое чувство.
«Он эгоист,— продолжал обвинитель,— он нарушитель
общего спокойствия, он в своей землянке скрывает жену,
а она сестра его в пятом колене!» — В пятом колене! —
завопила разъяренная толпа.
— Это ли дело друга? — промолвил несчастный.
— Друга? — возразил с жаром обвинитель. — А с кем
ты несколько дней тому назад,— прибавил он шепотом,—
не со мною ли ты отказал поделиться своей пищею?
— Но мои дети умирали с голоду,— сказал в отчаянии
злополучный.
— Дети! дети! — раздалось со всех сторон.— У него
есть дети! — Его беззаконные дети съедают хлеб наш! -
и, предводимая обвинителем, толпа ринулась к землянке,
где несчастный скрывал от взоров толпы все драгоценное
ему в жизни. — Пришли, ворвались,— на голой земле
лежали два мертвых ребенка, возле них мать; ее зубы
стиснули руку грудного младенца. — Отец вырвался из
толпы, бросился к трупам, и толпа с хохотом удалилась,
бросая в него грязь и каменья.
91
ГОРОД БЕЗ ИМЕНИ
В пространных равнинах Верх-
ней Канады, на пустынных берегах
Ореноко, находятся остатки зданий,
бронзовых оружий, произведения
скульптуры, которые свидетельст-
вуют, что некогда просвещенные на-
роды обитали в сих странах, где ны-
не кочуют лишь толпы диких зверо-
ловов.
Г у м б о л ьд. Vues des
Cordilleres1, т. 1
...Дорога тянулась между скал, поросших мохом. Лоша-
ди скользили, поднимаясь на крутизну, и наконец совсем
остановились. Мы принуждены были выйти из коляски...
Тогда только мы заметили на вершине почти непри-
ступного утеса нечто, имевшее вид человека. Это приви-
дение, в черной епанче, сидело недвижно между грудами
камней в глубоком безмолвии. Подойдя ближе к утесу,
мы удивились, каким образом это существо могло взо-
браться на вышину почти по голым отвесным стенам.
Почтальон на наши вопросы отвечал, что этот утес с не-
которого времени служит обиталищем черному человеку,
а в околодке говорили, что этот черный человек сходит
редко с утеса, и только за пищею, потом снова возвра-
щается на утес и по целым дням или бродит печально
между камнями, или сидит недвижим, как статуя.
Сей рассказ возбудил наше любопытство. Почтальон
указал нам узкую лестницу, которая вела на вершину.
Мы дали ему несколько денег, чтобы заставить его ожи-
дать нас спокойнее, и через несколько минут были уже
на утесе.
Странная картина нам представилась. Утес был усеян
обломками камней, имевшими вид развалин. Иногда при-
чудливая рука природы или древнее незапамятное искус-
ство растягивали их длинною чертою, в виде стены,
иногда сбрасывали в груду обвалившегося свода. В неко-
торых местах обманутое воображение видело подобие
перистилей; юные деревья в разных направлениях выка-
зывались из-за обломков; повилика пробивалась между
расселин и довершала очарование.
1 Виды Кордильерой (фр.)
92
Шорох листьев заставил черного человека обернуться.
Он встал, оперся на камень, имевший вид пьедестала,
и смотрел на нас с некоторым удивлением, но без досады.
Вид незнакомца был строг и величествен: в глубоких
впадинах горели черные большие глаза; брови были на-
клонены, как у человека, привыкшего к беспрестанному
размышлению; стан незнакомца казался еще величавее
от черной епанчи, которая живописно струилась по ле-
вому плечу его и ниспадала на землю.
Мы старались извиниться, что нарушили его уедине-
ние...
— Правда...—сказал незнакомец после некоторого
молчания, — я здесь редко вижу посетителей; люди живут,
люди проходят... разительные зрелища остаются в сто-
роне, люди идут дальше, дальше — пока сами не обра-
тятся в печальное зрелище...
— Не мудрено, что вас мало посещают,— возразил
один из нас, чтоб завести разговор,— это место так уны-
ло,— оно похоже на кладбище.
— На кладбище...—прервал незнакомец,—да, это
правда! — прибавил он горько.—Это правда — здесь мо-
гилы многих мыслей, многих чувств, многих воспомина-
ний...
— Вы, верно, потеряли кого-нибудь, очень дорогого
вашему сердцу? — продолжал мой товарищ.
Незнакомец взглянул на него быстро; в глазах его
выражалось удивление.
— Да, сударь, — отвечал он,— я потерял самое драго-
ценное в жизни — я потерял отчизну...
— Отчизну?..
— Да, отчизну! вы видите ее развалины. Здесь, на
самом этом месте, некогда волновались страсти, горела
мысль, блестящие чертоги возносились к небу, сила ис-
кусства приводила природу в недоумение... Теперь оста-
лись одни камни, заросшие травою,— бедная отчизна!
я предвидел твое падение, я стенал на твоих распутиях:
ты не услышала моего стона... и мне суждено было пере-
жить тебя. — Незнакомец бросился на камень, скрывая
лицо свое... Вдруг он вспрянул и старался оттолкнуть
от себя камень, служивший ему подпорою.
— Опять ты предо мною,— вскричал он, — ты, вина
всех бедствий моей отчизны,— прочь — прочь — мои сле-
зы не согреют тебя, столб безжизненный... слезы бес-
полезны... бесполезны?., не правда ли?..— Незнакомец за-
хохотал.
93
Желая дать другой оборот его мыслям, которые с каж-
дою минутою становились для нас непонятнее, мой това-
рищ спросил незнакомца, как называлась страна, посреди
развалин которой мы находились?
— У этой страны нет имени — она недостойна его;
некогда она носила имя — имя громкое, славное, но она
втоптала его в землю; годы засыпали его прахом; мне не
позволено снимать завесу с этого таинства...
— Позвольте вас спросить,— продолжал мой това-
рищ,— неужели ни на одной карте не означена страна,
о которой вы говорите?..
Этот вопрос, казалось, поразил незнакомца...
— Даже на карте... — повторил он после некоторого
молчания,—да, это может быть... это должно так быть;
так... посреди бесчисленных переворотов, потрясавших
Европу в последние веки, легко может статься, что никто
и не обратил внимание на небольшую колонию, поселив-
шуюся на этом неприступном утесе; она успела образо-
ваться, процвесть и... погибнуть, не замеченная историка-
ми... но, впрочем... позвольте... это не то... она и не
должна была быть замеченною; скорбь смешивает мои
мысли, и ваши вопросы меня смущают... Если хотите...
я вам расскажу историю этой страны по порядку... это
мне будет легче... одно будет напоминать другое... только
не перерывайте меня...
Незнакомец облокотился на пьедестал, как будто на
кафедру, и с важным видом оратора начал так:
«Давно, давно — в XVIII столетии — все умы были
взволнованы теориями общественного устройства; везде
спорили о причинах упадка и благоденствия государств:
и на площади, и на университетских диспутах, и в
спальне красавиц, и в комментариях к древним писателям,
и на поле битвы.
Тогда один молодой человек в Европе был озарен
новою, оригинальною мыслию. Нас окружают, говорил
он, тысячи мнений, тысячи теорий; все они имеют одну
цель — благоденствие общества, и все противоречат друг
другу. Посмотрим, нет ли чего-нибудь общего всем этим
мнениям? Говорят о правах человека, о должностях: но
что может заставить человека не переступать границ
своего права? что может заставить человека свято хра-
нить свою должность? одно — собственная его польза!
Тщетно вы будете ослаблять права человека, когда к
сохранению их влечет его собственная польза; тщетно
вы будете доказывать ему святость его долга, когда он в
94
противоречии с его пользою. Да, польза есть существен-
ный двигатель всех действий человека! Что бесполезно —
то вредно, что полезно — то позволено. Вот единственное
твердое основание общества! Польза и одна польза — да
будет вашим и первым и последним законом! Пусть из
нее происходить будут все ваши постановления, ваши за-
нятия, ваши нравы; пусть польза заменит шаткие осно-
вания так называемой совести, так называемого врожден-
ного чувства, все поэтические бредни, все вымыслы фи-
лантропов — и общество достигнет прочного благоден-
ствия.
Так говорил молодой человек в кругу своих товари-
щей,— и это был — мне не нужно называть его — это был
Бентам.
Блистательные выводы, построенные на столь твердом,
положительном основании, воспламенили многих. Посре-
ди старого общества нельзя было привести в исполнение
обширную систему Бентама: тому противились и старые
люди, и старые книги, и старые поверья. Эмиграции были
в моде. Богачи, художники, купцы, ремесленники обра-
тили свое имение в деньги, запаслись земледельческими
орудиями, машинами, математическими инструментами,
сели на корабль и пустились отыскивать какой-нибудь не-
занятый уголок мира, где спокойно, вдали от мечтателей,
можно было бы осуществить блистательную систему.
В это время гора, на которой мы теперь находимся,
была окружена со всех сторон морем. Я еще помню, когда
паруса наших кораблей развевались в гавани. Неприступ-
ное положение этого острова понравилось нашим путе-
шественникам. Они бросили якорь, вышли на берег, не
нашли на нем ни одного жителя и заняли землю по праву
первого приобретателя.
Все, составлявшие эту колонию, были люди более или
менее образованные, одаренные любовию к наукам и ис-
кусствам, отличавшиеся изысканностию вкуса, привычкою
к изящным наслаждениям. Скоро земля была возделана;
огромные здания, как бы сами собою, поднялись из нее;
в них соединились все прихоти, все удобства жизни;
машины, фабрики, библиотеки, все явилось с невырази-
мою быстротою. Избранный в правители лучший друг
Бентама все двигал своею сильною волею и своим свет-
лым умом. Замечал ли он где-нибудь малейшее ослабле-
ние, малейшую нерадивость — он произносил заветное
слово: польза — и все по-прежнему приходило в порядок,
поднимались ленивые руки, воспламенялась погасавшая
95
воля; словом, колония процветала. Проникнутые призна-
тельностию к виновнику своего благоденствия, обитатели
счастливого острова на главной площади своей воздвиг-
нули колоссальную статую Бентама и на пьедестале зо-
лотыми буквами начертали: польза.
Так протекли долгие годы. Ничто не нарушало спо-
койствия и наслаждений счастливого острова. В самом на-
чале возродился было спор по предмету довольно важ-
ному. Некоторые из первых колонистов, привыкшие к
вере отцов своих, находили необходимым устроить храм
для жителей. Разумеется, что тотчас же возродился воп-
рос: полезно ли это? и многие утверждали, что храм не
есть какое-либо мануфактурное заведение и что, след-
ственно, не может приносить никакой ощутительной
пользы. Но первые возражали, что храм необходим для
того, дабы проповедники могли беспрестанно напоминать
обитателям, что польза есть единственное основание
нравственности и единственный закон для всех действий
человека. С этим все согласились — и храм был устроен.
Колония процветала. Общая деятельность превосходи-
ла всякое вероятие. С раннего утра жители всех сословий
поднимались с постели, боясь потерять понапрасну и ма-
лейшую частицу времени,— и всякий принимался за свое
дело: один трудился над машиной, другой взрывал новую
землю, третий пускал в рост деньги — едва успевали обе-
дать. В обществах был один разговор — о том, из чего
можно извлечь себе пользу? Появилось множество книг
по сему предмету — что я говорю? одни такого рода кни-
ги и выходили. Девушка вместо романа читала трактат о
прядильной фабрике; мальчик лет двенадцати уже начи-
нал откладывать деньги на составление капитала для тор-
говых оборотов. В семействах не было ни бесполезных
шуток, ни бесполезных рассеяний,— каждая минута дня
была разочтена, каждый поступок взвешен, и ничто даром
не терялось. У нас не было минуты спокойствия, не было
минуты того, что другие называли самонаслаждением,—
жизнь беспрестанно двигалась, вертелась, трещала.
Некоторые из художников предложили устроить
театр. Другие находили такое заведение совершенно бес-
полезным. Спор долго длился — но наконец решили, что
театр может быть полезным заведением, если все пред-
ставления на нем будут иметь целию доказать, что польза
есть источник всех добродетелей и что бесполезное есть
главная вина всех бедствий человечества. На этом усло-
вии театр был устроен.
96
Возникали многие подобные споры; но как государст-
вом управляли люди, обладавшие Бентамовою неотрази-
мою диалектикою, то скоро прекращались, ко всеобщему
удовольствию. Согласие не нарушалось — колония про-
цветала!
Так снова протекли долгие годы. Невдалеке от нас,
также на необитаемом острове, поселилась другая коло-
ния. Она состояла из людей простых, из земледельцев,
которые поселились тут не для осуществления какой-
либо системы, но просто чтоб снискивать себе пропита-
ние. То, что у нас производили энтузиазм и правила,
которые мы сосали с молоком матерним, то у наших сосе-
дей производилось необходимостью жить й трудом безот-
четным, но постоянным. Их нивы, луга были разработаны,
и возвышенная искусством земля сторицею вознаграждала
труд человека.
Эта соседняя колония показалась нам весьма удобным
местом для так называемой эксплуатации;' мы завели с
нею торговые сношения, но, руководствуясь словом поль-
за, мы не считали за нужное щадить наших соседей;
мы задерживали разными хитростями провоз к ним необ-
ходимых вещей и потом продавали им свои втридорога;
многие из нас, оградясь всеми законными формами,
предприняли против соседей весьма удачные банкротства,
от которых у них упали фабрики, что послужило в пользу
нашим; мы ссорили наших соседей с другими колониями,
помогали им в этих случаях деньгами, которые, разумеет-
ся, возвращались нам сторицею; мы завлекали их в бирже-
вую игру и посредством искусных оборотов были по-
стоянно в выигрыше; наши агенты жили у соседей безвы-
ходно и всеми средствами: лестию, коварством, деньгами,
угрозами — постоянно распространяли нашу монополию.
Все наши богатели — колония процветала.
Когда соседи вполне разорились благодаря нашей
мудрой, основательной политике, правители наши, со-
бравши выборных людей, предложили им на разрешение
вопрос: не будет ли полезно для нашей колонии уже сов-
сем приобрести землю наших ослабевших соседей? Все
отвечали утвердительно. За сим следовали другие воп-
росы: как приобрести эту землю, деньгами или силою?
На этот вопрос отвечали, что сначала надобно испытать
1 К счастию, это слово в сем смысле еще не существует в рус-
ском языке; его можно перевести: наживка на счет ближнего.
(Примеч. В. Ф. Одоевского.)
4 Косморама
97
деньгами: а если это средство не удастся, то употребить
силу. Некоторые из членов совета хотя и соглашались,
что народонаселение нашей колонии требовало новой
земли, но что, может быть, было бы согласно более с
справедливости занять какой-либо другой необитаемый
остров, нежели посягать на чужую собственность. Но эти
люди были признаны за вредных мечтателей, за идеоло-
гов: им доказано было посредством математической вы-
кладки, во сколько раз более выгод может принести
земля уже обработанная в сравнении с землею, до кото-
рой еще не прикасалась рука человека. Решено было от-
править к нашим соседям предложение об уступке нам
земли их за известную сумму. Соседи не согласились...
Тогда, приведя в торговый баланс издержки на войну с
выгодами, которые можно было извлечь из земли наших
соседей, мы напали на них вооруженною рукою, унич-
тожили все, что противопоставляло нам какое-либо со-
противление; остальных принудили откочевать в дальние
страны, а сами вступили в обладание островом.
Так, по мере надобности, поступали мы и в других слу-
чаях. Несчастные обитатели окружных земель, казалось,
разработывали их для того только, чтоб сделаться нашими
жертвами. Имея беспрестанно в виду одну собственную
пользу, мы почитали против наших соседей все средства
дозволенными: и политические хитрости, и обман, и под-
купы. Мы по-прежнему ссорили соседей между собою,
чтоб уменьшить их силы; поддерживали слабых, чтоб про-
тивопоставить их сильным; нападали на сильных, чтоб
восстановить против них слабых. Мало-помалу все окруж-
ные колонии, одна за другою, подпали под нашу власть —
и Бентамия сделалась государством грозным и сильным.
Мы величали себя похвалами за наши великие подвиги и
нашим детям поставляли в пример тех достославных му-
жей, которые оружием, а тем паче обманом обогатили
нашу колонию. Колония процветала.
Снова протекли долгие годы. Вскоре за покоренными
соседями мы встретили других, которых покорение было
не столь удобно. Тогда возникли у нас споры. Погра-
ничные города нашего государства, получавшие важные
выгоды от торговли с иноземцами, находили полезным
быть с ними в мире. Напротив, жители внутренних горо-
дов, стесненные в малом пространстве, жаждали расшире-
ния пределов государства и находили весьма полезным
затеять ссору с соседями,— хоть для того, чтоб изба-
виться от излишка своего народонаселения. Голоса раз^-
98
делились. Обе стороны говорили об одном и том же: об
общей пользе, не замечая того, что каждая сторона под
этим словом понимала лишь свою собственную. Были
еще другие, которые, желая предупредить эту распрю,
заводили речь о самоотвержении, о взаимных уступках, о
необходимости пожертвовать что-либо в настоящем для
блага будущих поколений. Этих людей обе стороны засы-
пали неопровержимыми математическими выкладками;
этих людей обе стороны назвали вредными мечтателями,
идеологами; и государство распалось на две части: одна
из них объявила войну иноземцам, другая заключила с
ними торговый трактат1.
Это раздробление государства сильно подействовало
на его благоденствие. Нужда оказалась во всех классах;
должно было отказать себе в некоторых удобствах жизни,
обратившихся в привычку. Это показалось нестерпимым.
Соревнование произвело новую промышленную деятель-
ность, новое изыскание средств для приобретения преж-
него достатка. Несмотря на все усилия, бентамиты не
могли возвратить в свои домы прежней роскоши — и на
то были многие причины. При так называемом благород-
ном соревновании, при усиленной деятельности всех и
каждого, между отдельными городами часто происходило
то же, что между двумя частями государства. Противо-
положные выгоды встречались; один не хотел уступить
другому: для одного города нужен был канал, для другого
железная дорога; для одного в одном направлении, для
другого в другом. Между тем банкирские операции про-
должались, но, сжатые в тесном пространстве, они необ-
ходимо, по естественному ходу вещей, должны были об-
ратиться уже не на соседей, а на самих бентамитов; и
торговцы, следуя нашему высокому началу — польза, при-
нялись спокойно наживаться банкротствами, благоразум-
но задерживать предметы, на которые было требование,
чтоб потом продавать их дорогою ценою; с основатель-
ностию заниматься биржевою игрою; под видом неогра-
ниченной, так называемой священной свободы торговли
1 Американский республиканский журнал «Tribune» (из коего
отрывок напечатан в «Северной пчеле», 1861, сентября 21, № 209,
с. 859, кол. 4), исчисляя следствие торжества ультрадемокра-
тической партии, говорит: «Один штат немедленно объявит не-
действительным тариф союза, другой воспротивится военным
налогам, третий не позволит ходить в своих пределах почте;
вследствие всего этого союз придет в полное расстройство».
(Примеч. В. Ф. Одоевского.)
99
учреждать монополию. Одни разбогатели — другие разо-
рились. Между тем никто не хотел пожертвовать частию
своих выгод для общих, когда эти последние не доставля-
ли ему непосредственной пользы; и каналы засорялись;
дороги не оканчивались по недостатку общего содейст-
вия; фабрики, заводы упадали; библиотеки были распро-
даны; театры закрылись. Нужда увеличивалась и поража-
ла равно всех, богатых и бедных. Она раздражала сердца;
от упреков доходили до распрей; обнажались мечи, кровь
лилась, восставала страна на страну, одно поселение на
другое; земля оставалась незасеянною; богатая жатва
истреблялась врагом; отец семейства, ремесленник, купец
отрывались от своих мирных занятий; с тем вместе общие
страдания увеличились.
В этих внешних и междоусобных бранях, которые
то прекращались на время, то вспыхивали с новым оже-
сточением, протекло еще много лет. От общих и частных
скорбей общим чувством сделалось общее уныние. Исто-
щенные долгой борьбою, люди предались бездействию.
Никто не хотел ничего предпринимать для будущего.
Все чувства, все мысли, все побуждения человека огра-
ничились настоящей минутой. Отец семейства возвращал-
ся в дом скучный, печальный. Его не тешили ни ласки
жены, ни умственное развитие детей. Воспитание каза-
лось излишним. Одно считалось нужным — правдою или
неправдой добыть себе несколько вещественных выгод.
Этому искусству отцы боялись учить детей своих, чтоб не
дать им оружия против самих себя; да и было бы излиш-
ним; юный бентамит с ранних лет, из древних преданий,
из рассказов матери научался одной науке: избегать зако-
нов Божеских и человеческих и смотреть на них лишь
как на одно из средств извлекать себе какую-нибудь
выгоду. Нечему было оживить борьбу человека; нечему
было утешить его в скорби. Божественный, одушевляю-
щий язык поэзии был недоступен бентамиту. Великие яв-
ления природы не погружали его в ту беспечную думу,
которая отторгает человека от земной скорби. Мать не
умела завести песни над колыбелью младенца. Естествен-
ная поэтическая стихия издавна была умерщвлена ко-
рыстными расчетами пользы. Смерть этой стихии зарази-
ла все другие стихии человеческой природы; все отвле-
ченные, общие мысли, связывающие людей между собою,
показались бредом; книги, знания, законы нравствен-
ности — бесполезною роскошью. От прежних славных
времен осталось только одно слово — польза; но и то
100
получило смысл неопределенный: его всякий толковал по-
своему.
Вскоре раздоры возникли внутри самого главного на-
шего города. В его окрестностях находились богатые
рудники каменного угля. Владельцы этих рудников полу-
чали от них богатый доход. Но от долгого времени и
углубления копей они наполнились водой. Добывание
угля сделалось трудным. Владельцы рудников возвысили
на него цену. Остальные жители внутри города по доро-
говизне не могли более иметь этот необходимый мате-
риал в достаточном количестве. Наступила зима; недо-
статок в уголье сделался еще более ощутительным. Бед-
ные прибегнули к правительству. Правительство предло-
жило средства вывести воду из рудников и тем облег-
чить добывание угля. Богатые воспротивились, доказывая
неопровержимыми выкладками, что им выгоднее прода-
вать малое количество за дорогую цену, нежели остано-
вить работу для осушения копей. Начались споры, и кон-
чилось тем, что толпа бедняков, дрожавших от холода,
бросилась на рудники и овладела ими, доказывая с своей
стороны также неопровержимо, что им гораздо выгоднее
брать уголь даром, нежели платить за него деньги.
Подобные явления повторялись беспрестанно. Они на-
водили сильное беспокойство на всех обитателей города,
не оставляли их ни на площади, ни под домашним
кровом. Все видели общее бедствие — и никто не знал,
как пособить ему. Наконец, отыскивая повсюду вину сво-
их несчастий, они вздумали, что причина находится в пра-
вительстве, ибо оно, хотя изредка, в своих воззваниях
напоминало о необходимости помогать друг другу, жерт-
вовать своею пользою пользе общей. Но уже все воззва-
ния были поздны; все понятия в обществе перемеша-
лись; слова переменили значение; самая общая польза ка-
залась уже мечтою; эгоизм был единственным, святым
правилом жизни; безумцы обвиняли своих правителей
в ужаснейшем преступлении — в поэзии. «Зачем нам
эти философические толкования о добродетели, о само-
отвержении, о гражданской доблести? какие они прино-
сят проценты? Помогите нашим существенным, поло-
жительным нуждам!» — кричали несчастные, не зная,
что существенное зло было в их собственном сердце. «За-
чем,— говорили купцы,— нам эти ученые и философы?
им ли править городом? Мы занимаемся настоящим де-
лом; мы получаем деньги, мы платим, мы покупаем произ-
ведения земли, мы продаем их, мы приносим сущест-
101
венную пользу: мы должны быть правителями!» И все, в
ком нашлась хотя искра божественного огня, были, как
вредные мечтатели, изгнаны из города. Купцы сделались
правителями, и правление обратилось в компанию на ак-
циях. Исчезли все великие предприятия, которые не
могли непосредственно принести какую-либо выгоду или
которых цель неясно представлялась ограниченному, ко-
рыстному взгляду торговцев. Государственная проница-
тельность, мудрое предведение, исправление нравов —
все, что не было направлено прямо к коммерческой цели,
словом, что не могло приносить процентов, было назва-
но — мечтами. Банкирский феодализм торжествовал. Нау-
ки и искусства замолкли совершенно; не являлось новых
открытий, изобретений, усовершенствований. Умножив-
шееся народонаселение требовало новых сил промышлен-
ности; а промышленность тянулась по старинной, избитой
колее и не отвечала возрастающим нуждам.
Предстали пред человека нежданные, разрушительные
явления природы: бури, тлетворные ветры, мор, голод...
униженный человек преклонял пред ними главу свою, а
природа, не обузданная его властью, уничтожала одним
дуновением плоды его прежних усилий. Все силы дряхле-
ли в человеке. Даже честолюбивые замыслы, которые
могли бы в будущем усилить торговую деятельность, но в
настоящем расстроивали выгоды купцов-правителей,
были названы предрассудками. Обман, подлоги, умышлен-
ное банкрутство, полное презрение к достоинству че-
ловека, боготворение злата, угождение самым грубым
требованиям плоти — стали делом явным, позволенным,
необходимым. Религия сделалась предметом совершенно
посторонним; нравственность заключилась в подведении
исправных итогов; умственные занятия — изыскание
средств обманывать без потери кредита; поэзия — баланс
приходо-расходной книги; музыка — однообразная сту-
котня машин; живопись — черчение моделей. Нечему
было подкрепить, возбудить, утешить человека; негде
было ему забыться хоть на мгновение. Таинственные
источники духа иссякли; какая-то жажда томила,—
а люди не знали, как и назвать ее. Общие страдания
увеличились.
В это время на площади одного из городов нашего
государства явился человек, бледный, с распущенными во-
лосами, в погребальной одежде. «Горе, — восклицал он,
посыпая прахом главу свою, — горе тебе, страна нечестия;
ты избила своих пророков, и твои пророки замолкли!
102
Горе тебе! Смотри, на высоком небе уже собираются
грозные тучи; или ты не боишься, что огнь небесный
ниспадет на тебя и пожжет твои веси и нивы? Или
спасут тебя твои мраморные чертоги, роскошная одежда,
груды злата, толпы рабов, твое лицемерие и коварство?
Ты растлила свою душу, ты отдала свое сердце в куплю
и забыла все великое и святое; ты смешала значение
слов и назвала златом добро, добром — злато, коварст-
во — умом и ум — коварством; ты презрела любовь, ты
презрела науку ума и науку сердца. Падут твои чертоги,
порвется твоя одежда, травою порастут твои стогны, и
имя твое будет забыто. Я, последний из твоих пророков,
взываю к тебе: брось куплю и злато, ложь и нечестие,
оживи мысли ума и чувства сердца, преклони колени не
пред алтарями кумиров, но пред алтарем бескорыстной
любви... Но я слышу голос твоего огрубелого сердца;
слова мои тщетно ударяют в слух твой: ты не покаешь-
ся — проклинаю тебя!» С сими словами говоривший упал
ниц на землю. Полиция раздвинула толпу любопытных и
отвела несчастного в сумасшедший дом. Через несколько
дней жители нашего города в самом деле были поражены
ужасною грозою. Казалось, все небо было в пламени;
тучи разрывались светло-синею молниею; удары грома
следовали один за другим беспрерывно; деревья вырывало
с корнем; многие здания в нашем городе были разбиты
громовыми стрелами. Но больше несчастий не было;
только чрез несколько времени в «Прейскуранте», единст-
венной газете, у нас издававшейся, мы прочли следующую
статью:
„Мылом тихо. На партии бумажных чулок делают
двадцать, процентов уступки. Выбойка требуется.
Р. S. Спешим уведомить наших читателей, что бывшая
за две недели гроза нанесла ужасное повреждение на
сто миль в окружности нашего города. Многие города сго-
рели от молнии. К довершению бедствий, в соседственной
горе образовался волкан; истекшая из него лава истреби-
ла то, что было пощажено грозою. Тысячи жителей лиши-
лись жизни. К счастию остальных, застывшая лава пред-
ставила им новый источник промышленности. Они отла-
мывают разноцветные куски лавы и обращают их в кольца,
серьги и другие украшения. Мы советуем нашим читате-
лям воспользоваться несчастным положением сих про-
мышленников. По необходимости они продают свои про-
изведения почти задаром, а известно, что все вещи, де-
лаемые из лавы, могут быть перепроданы с большою выго-
дою и проч...“».
г 103
Наш незнакомец остановился. «Что вам рассказывать
более? Недолго могла продлиться наша искусственная
жизнь, составленная из купеческих оборотов.
Протекло несколько столетий. За купцами пришли ре-
месленники. «Зачем,—кричали они,—нам этих людей,
которые пользуются нашими трудами и, спокойно сидя за
своим столом, наживаются? Мы работаем в поте лица; мы
знаем труд; без нас они бы не могли существовать. Мы
приносим существенную пользу городу — мы должны
быть правителями!» И все, в ком таилось хоть какое-либо
общее понятие о предметах, были изгнаны из города;
ремесленники сделались правителями — и правление
обратилось в мастерскую. Исчезла торговая деятельность;
ремесленные произведения наполнили рынки; не было
центров сбыта; пути сообщения просеклись от невежест-
ва правителей; искусство оборачивать капиталы утрати-
лось; деньги сделались редкостью. Общие страдания
умножились.
За ремесленниками пришли землепашцы. «Зачем,—
кричали они, — нам этих людей, которые занимаются без-
делками — и, сидя под теплою кровлею, съедают хлеб,
который мы вырабатываем в поте лица, ночью и днем, в
холоде и в зное? Что бы они стали делать, если бы мы
не кормили их своими трудами? Мы приносим сущест-
венную пользу городу; мы знаем его первые, необходи-
мые нужды — мы должны быть правителями». И все,
кто только имел руку, не привыкшую к грубой земляной
работе, все были изгнаны вон из города.
Подобные явления происходили с некоторыми изме-
нениями и в других городах нашей земли. Изгнанные из
одной страны, приходя в другую, находили минутное убе-
жище; но ожесточившаяся нужда заставляла их искать
нового. Гонимые из края в край, они собирались толпами
и вооруженной рукою добывали себе пропитание. Нивы
истаптывались конями; жатва истреблялась прежде
созрения. Земледельцы принуждены были, для охранения
себя от набегов, оставить свои занятия. Небольшая часть
земли засевалась и, обрабатываемая среди тревог и беспо-
койств, приносила плод необильный. Предоставленная
самой себе, без пособий искусства, она зарастала дикими
травами, кустарником или заносилась морским песком.
Некому было указать на могущественные пособия науки,
долженствовавшие предупредить общие бедствия. Голод,
со всеми его ужасами, бурной рекою разлился по стране
нашей. Брат убивал брата остатком плуга и из окровав-
104
ленных рук вырывал скудную пищу. Великолепные
здания в нашем городе давно уже опустели; бесполезные
корабли сгнивали в пристани. И странно и страшно
было видеть возле мраморных чертогов, говоривших о
прежнем величии, необузданную, грубую толпу, в буйном
разврате спорившую или о власти, или о дневном про-
питании! Землетрясения довершили начатое людьми: они
опрокинули все памятники древних времен, засыпали
пеплом; время заволокло их травою. От древних воспоми-
наний остался лишь один четвероугольный камень, на ко-
тором некогда возвышалась статуя Бентама. Жители уда-
лились в леса, где ловля зверей представляла им возмож-
ность снискивать себе пропитание. Разлученные друг от
друга, семейства дичали; с каждым поколением терялась
часть воспоминаний о прошедшем. Наконец, горе! я видел
последних потомков нашей славной колонии, как они в
суеверном страхе преклоняли колени пред пьедесталом
статуи Бентама, принимая его за древнее божество, и при-
носили ему в жертву пленников, захваченных в битве
с другими, столь же дикими племенами. Когда я, указывая
им на развалины их отчизны, спрашивал: какой народ
оставил по себе эти воспоминания? — они смотрели на
меня с удивлением и не понимали моего вопроса. Нако-
нец погибли и последние остатки нашей колонии, удру-
ченные голодом, болезнями или истребленные хищными
зверями. От всей отчизны остался этот безжизненный
камень, и один я над ним плачу и проклинаю. Вы,
жители других стран, вы, поклонники злата и плоти, по-
ведайте свету повесть о моей несчастной отчизне... а те-
перь удалитесь и не мешайте моим рыданиям».
Незнакомец с ожесточением схватился за четверо-
угольный камень и, казалось, всеми силами старался по-
вергнуть его на землю...
Мы удалились.
Приехав на другую станцию, мы старались от трак-
тирщика собрать какие-либо сведения о говорившем с
нами отшельнике.
— О! — отвечал нам трактирщик. — Мы знаем его.
Несколько времени тому назад он объявил желание ска-
зать проповедь на одном из наших митингов (meetings).
Мы все обрадовались, особливо наши жены, и собрались
послушать проповедника, думая, что он человек порядоч-
ный; а он с первых слов начал нас бранить, доказывать,
что мы самый безнравственный народ в целом свете, что
банкрутство есть вещь самая бессовестная, что человек не
105
должен думать беспрестанно об увеличении своего богат-
ства, что мы непременно должны погибнуть... и прочие,
тому подобные, предосудительные вещи. Наше самолю-
бие не могло стерпеть такой обиды национальному ха-
рактеру — и мы выгнали оратора за двери. Это его, ка-
жется, тронуло за живое; он помешался, скитается из сто-
роны в сторону, останавливает проходящих и каждому чи-
тает отрывки из сочиненной им для нас проповеди.
1839
Сильфида
(Из записок благоразумного человека)
Поев. Анас. Серг. {Пашко) вой
Поэта мы увенчаем цветами и
выведем его вон из города.
Платон
Три столба у царства: поэт, меч
и закон.
Предания северных бардов
Поэты будут употребляться лишь
в назначенные дни для сочинения
гимнов общественным постанов-
лениям.
Одна из промышленных
компаний XVIII века
! ? ! ?
XIX век
ПИСЬМО I
Наконец я в деревне покойного дядющки. Пишу к
тебе, сидя в огромных дедовских креслах, у окошка;
правда, перед глазами у меня вид не очень великолепный:
огород, две-три яблони, четвероугольный пруд, голое
поле — и только; видно, дядюшка был не большой хозя-
ин; любопытно знать, что же он делал, проживая здесь
в продолжение пятнадцати лет безвыездно. Неужли он,
как один из моих соседей, встанет поутру рано, часов
в пять, напьется чаю и сядет раскладывать гранпасьянс
вплоть до обеда; отобедает, ляжет отдохнуть и опять за
107
гранпасьянс вплоть до ночи; так проходят 365 дней. Не
понимаю. Спрашивал я у людей, чем занимался дядюшка?
Они мне отвечали: «Да так-с». Мне этот ответ чрезвычай-
но нравится. Такая жизнь имеет что-то поэтическое, и
я надеюсь вскоре последовать примеру дядюшки; право,
умный был человек покойник!
В самом деле, я здесь по крайней мере хладнокров-
нее, нежели в городе, и доктора очень умно сделали, от-
правив меня сюда; они, вероятно, сделали это для того,
чтоб сбыть меня с рук; но, кажется, я их обману: сплин
мой, подивись, почти прошел; напрасно думают, что рас-
сеянная жизнь может лечить больных в моем роде; не-
правда: светская жизнь бесит, книги также бесят, а здесь,
вообрази себе мое счастие,— « почти никого не вижу,
и со мной нет ни одной книги этого счастия описать
нельзя — надобно испытать его. Когда книга лежит на
столе, то невольно протягиваешь к ней руку, раскры-
ваешь, читаешь; начало тебя заманивает, обещает золотые
горы,— подвигаешься дальше, и видишь одни мыльные
пузыри, ощущаешь то ужасное чувство, которое испытали
все ученые от начала веков до нынешнего года включи-
тельно: искать и не находить! Это чувство мучило меня
с тех пор, как я начал себя помнить, и я ему приписываю
те минуты сплина, которые докторам угодно приписывать
желчи.
Однако ж не думай, чтоб я жил совершенно отшель-
ником: по древнему обычаю, я, как новый помещик,
сделал визиты всем моим соседям, которых, к счастию,
немного; говорил с ними об охоте, которой терпеть не
могу, о земледелии, которого не понимаю, и об их род-
ных, о которых сроду не слыхивал. Но все эти господа
так радушны, так гостеприимны, так чистосердечны, что я
их от души полюбил; ты не можешь себе представить,
как меня прельщает их полное равнодушное невежество
обо всем, что происходит вне их уезда; с каким наслаж-
дением я слушаю их невероятные суждения о единст-
венном нумере «Московских ведомостей», получаемом на
целый уезд; в этом нумере, для предосторожности об-
вернутом в обойную бумагу, читается по очереди все,
от привода лошадей в столицу до ученых известий
включительно; первые, разумеется, читаются с любопыт-
ством, а последние для смеха,— который я разделяю с
ними от чистого сердца, хотя по другой причине; за
то пользуюсь всеобщим уважением. Прежде они меня
боялись и думали, что я, как приезжий из столицы, буду
108
им читать лекции о химии или плодопеременном хозяй-
стве; но когда я им высказал, что, по моему мнению,
лучше ничего не знать, нежели знать столько, сколько
знают наши ученые, что ничто столько не противно счас-
тию человека, как много знать, и что невежество ни-
когда еще не мешало пищеварению, тогда они ясно уви-
дели, что я добрый малый и прекраснейший человек, и
стали мне рассказывать свои разные шутки над теми
умниками, которые назло рассудку заводят в своих де-
ревнях картофель, молотильни, крупчатки и другие раз-
ные вычурные новости: умора, да и только! — И поде-
лом этим умникам — об чем они хлопочут? Которые по-
бойчее, те из моих новых друзей рассуждают и о поли-
тике; всего больше их тревожит турецкий султан по ста-
рой памяти, и очень их занимает распря у Тигил-Бузи
с Гафис-Бузи; также не могут они добраться, отчего
Карла X начали называть Дон-Карлосом... Счастливые
люди! Мы спасаемся от омерзения, которое наводит на
душу политика, искусственным образом, — т. е. отказыва-
емся читать газеты, а они самым естественным — т. е.
читают и не понимают...
Истинно, смотря на них, я более и более уверяюсь,
что истинное счастие может состоять только в том, чтоб
все знать или ничего не знать, и как первое до сих пор
человеку невозможно, то должно избрать последнее.
Я эту мысль в разных видах проповедую моим соседям:
она им очень по сердцу; а меня очень забавляет то уми-
ление, с которым они меня слушают. Одного они не по-
нимают во мне: как я, будучи прекраснейшим человеком,
не пью пунша и не держу у себя псовой охоты; но
надеюсь, что они к этому привыкнут и мне удастся, хотя в
нашем уезде, убить это негодное просвещение, которое
только выводит человека из терпения и противится его
внутреннему, естественному влечению: сидеть склавши
руки... Но к черту философия! она умеет вмешаться в
мысли самого животного человека... Кстати о животных:
у иных из моих соседей есть прехорошенькие дочки,
которых, однако ж, нельзя сравнить с цветами, а разве с
огородной зеленью,— тучные, полные, здоровые — и сло-
ва от них не добьешься. У одного из ближайших моих
соседей, очень богатого человека, есть дочь, которую,
кажется, зовут Катенькой и которую можно бы почесть
исключением из общего правила, если б она также не
имела привычки прижимать язычок к зубам и краснеть
при каждом слове, которое ей скажешь. Я бился с нею
109
около получаса и до сих пор не могу решить, есть ли ум
под этою прекрасною оболочкою, а эта оболочка в самом
деле прекрасна. В ее полузаспанных глазках, в этом носи-
ке, вздернутом кверху, есть что-то такое милое, такое
ребяческое, что невольно хочется расцеловать ее. Мне
очень желательно, как здесь говорят, заставить заговорить
эту куколку, и я приготовляюсь в будущее свидание
начать разговор хоть словами несравненного Ивана Фе-
доровича Шпоньки: «летом-с бывает очень много мух»\ и
посмотрю, не выйдет ли из этого разговора нечто про-
должительнее беседы Ивана Федоровича с его невестою.
Прощай. Пиши ко мне чаще; но от меня ожидай писем
очень редко; мне очень весело читать твои письма, но
едва ли не столь же весело не отвечать на них.
ПИСЬМО II
(Два месяца спустя после первого)
Говори теперь о твердости духа человеческого! Давно
ли я радовался, что со мною нет ни одной книги; но не
прошел месяц, как мне взгрустнулось по книгам. Нача-
лось тем, что соседи мои надоели мне до смерти; правду
ты мне писал, что я напрасно сообщаю им мои ироничес-
кие замечания об ученых и что мои слова, возвышая их
глупое самолюбие, еще больше сбивают их с толка. Да!
я уверился, мой друг: невежество не спасенье. Я скоро
здесь нашел все те же страсти, которые меня пугали
между людьми так называемыми образованными, то же
честолюбие, то же тщеславие, та же зависть, то же корыс-
толюбие, та же злоба, та же лесть, та же низость, только
с тою разницею, что все эти страсти здесь сильнее,
откровеннее, подлее,— а между тем предметы мельче.
Скажу более: человека образованного развлекает самая
его образованность, и душа его по крайней мере не
каждую минуту своего существования находится в полном
унижении; музыка, картина, выдумка роскоши — все это
отнимает у него время на низости... Но моих друзей
страшно узнать поближе; эгоизм проникает, так сказать,
весь состав их; обмануть в покупке, выиграть неправое
дело, взять взятку — считается не втихомолку, но прямо,
открыто, делом умного человека; ласкательство к чело-
1 Гоголь. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
110
веку, из которого можно извлечь пользу,— долгом бла-
говоспитанного человека; долголетняя злоба и мщение —
естественным делом; пьянство, карточная игра, разврат,
какой никогда в голову не войдет человеку образован-
ному,—невинным, позволенным отдыхом. И между тем
они несчастливы, жалуются и проклинают жизнь свою.—
Как и быть иначе! Вся эта безнравственность, все это
полное забвение человеческого достоинства переходит
от деда к отцу, от отца к сыну в виде отеческих настав-
лений и примера и заражает целые поколения. Я понял,
наблюдая вблизи этих господ, отчего безнравственность
так тесно соединена с невежеством, а невежество с нес-
частием: христианство недаром призывает человека к заб-
вению здешней жизни; чем более человек обращает вни-
мания на свои вещественные потребности, чем выше це-
нит все домашние дела, домашние огорчения, речи людей,
их обращение в отношении к нему, мелочные наслажде-
ния, словом, всю мелочь жизни,— тем он несчастливее;
эти мелочи становятся для него целию бытия; для них он
заботится, сердится, употребляет все минуты дня, жерт-
вует всею святынею души, и так как эти мелочи бесчис-
ленны, душа его подвергается бесчисленным раздраже-
ниям; характер портится; все высшие, отвлеченные, успо-
коивающие понятия забываются; терпимость, эта высшая
из добродетелей, исчезает,— и человек невольно стано-
вится зол, вспыльчив, злопамятен, нетерпящ; внутрен-
ность души его становится адом. Примеры этого мы ви-
дим ежедневно: человек всегда беспокойный, не нару-
шили ль в отношении к нему уважения или приличий;
хозяйка дома, вся погруженная в смотрение за хозяйст-
вом; ростовщик, беспрестанно занятый учетом процентов;
чиновник, в канцелярском педантизме забывающий истин-
ное назначение службы; человек, в низких расчетах
забывающий свое достоинство,— посмотрите на этих
людей в их домашнем кругу, в сношении с подчиненны-
ми — они ужасны: жизнь их есть беспрерывная забота,
никогда не достигающая своей цели, ибо они столько пе-
кутся о средствах для жизни, что жить не успевают! —
Вследствие этих печальных наблюдений над моими дере-
венскими друзьями я заперся и не велел никого из них
пускать к себе. Оставшись один, я побродил по комнате,
посмотрел несколько раз на свой четвероугольный пруд,
попробовал было срисовать его; но ты знаешь, что каран-
даш мне никогда не давался: трудился, трудился — вышла
гадость; принялся было за стихи — вышел, по обыкнове-
111
нию, скучный спор между мыслями, стопами и рифмами;
я даже было запел, хотя никогда не мог наладить и
di tanti palpiti1— и наконец, увы! призвал старого управи-
теля покойного моего дядюшки и невольно спросил у
него: «Да неужели у дядюшки не было никакой библиоте-
ки?» Седой старичок низко мне поклонился и отвечал:
«Нет, батюшка; такой у нас никогда не бывало».—«Да
что же такое, — спросил я, — в этих запечатанных шкапах,
которые я видел на мезонине?» — «Там, батюшка, лежат
книги; по смерти дядюшки вашего тетушка изволила запе-
чатать эти шкафы и отнюдь не приказывала никому
трогать».—«Открой их».
Мы взошли на мезонин; управитель отдернул едва дер-
жавшиеся восковые печати — шкаф открыт, и что я уви-
дел? Дядюшка, чего я до сих пор не подозревал, был
большим мистиком. Шкапы были наполнены сочинениями
Парацельсия, графа Габалиса, Арнольда Виллановы, Рай-
монда Луллия и других алхимиков и кабалистов. Я даже
заметил в шкафу остатки некоторых химических снаря-
дов. Покойный старик, верно, искал философского кам-
ня... проказник! и как он умел сохранять это в секрете!
Нечего было делать; я принялся за те книги, которые
нашлись, и теперь, вообрази себе меня, человека в
Х1Х-м веке, сидящего над огромными фолиантами и со
всеусердием читающего рассуждение: о первой материи,
о всеобщем электре, о душе солнца, о северной влаж-
ности, о звездных духах и о прочем тому подобном.
Смешно, и скучно, и любопытно. За этими хлопотами
я почти позабыл о моей соседке, хотя ее батюшка (один
порядочный, хотя и скучный, человек из всего уезда) час-
то у меня бывает и очень за мною ухаживает; все, что
я ни слышу об ней, все показывает, что она, как называли
в старину, предостойная девица, т. е. имеет большое
приданое; между тем я слышал стороною, что она делает
много добра, например выдает замуж бедных девушек,
дает им денег на свадьбу и часто усмиряет гнев своего
отца, очень вспыльчивого человека; все окрестные жители
называют ее ангелом — это не по-здешнему. Впрочем,
эти девушки всегда имеют большую склонность выдавать
замуж, если не себя, так других. Отчего бы это?..
1 Буквально: с волнением, с трепетом (ит.)
112
ПИСЬМО III
(Два месяца спустя)
Ты, я чаю, думаешь, что я не только влюбился, но даже
женился,— ты ошибаешься. Я занят совсем другим делом;
я пью — и знаешь ли что? чего не выдумает безделье!
я пью — воду... Не смейся: надобно знать, какую воду.
Роясь в библиотеке моего дядюшки, я нашел рукописную
книгу, в которой содержались разные рецепты для вызы-
вания элементарных духов. Многие из них были смешны
до крайности; тут требовалась печенка из белой вороны,
то стеклянная соль, то алмазное дерево, и по большой
части все составы были таковы, что их не отыщешь ни в
одной аптеке. Между прочими рецептами я нашел сле-
дующий: «Элементарные духи,— говорит автор,— очень
любят людей, и довольно со стороны человека малейшего
усилия, чтоб войти в сношение с ними; так, например,
для того, чтоб видеть духов, носящихся в воздухе,
достаточно собрать солнечные лучи в стеклянный сосуд
с водою и пить ее каждый день. Этим таинственным
средством дух солнца будет мало-помалу входить в чело-
века, и глаза его откроются для нового мира. Кто же
решится обручиться с ними посредством одного из благо-
родных металлов, тот постигнет самый язык стихийных
духов, их образ жизни, и его существование соединится с
существованием избранного им духа, который даст ему
познание о таких таинствах природы... но более мы гово-
рить не смеем... Sapienti sat...1 здесь и без того много,
много уже сказано для просветления ума твоего, любез-
ный читатель»,— и проч, и проч. Этот способ показался
мне столько простым, что я вознамерился испытать его,
хоть для того, чтоб иметь право похвастаться, что я на
себе испытал кабалистическое таинство. Я вспомнил
было ундину, которая так утешала меня в ребячестве;
но, не желая иметь дела с ее дядюшкою, я пожелал видеть
сильфиду; с этою мыслию — чего не делает безделье? —
бросил бирюзовый перстень в хрустальную вазу с водою,
выставил эту воду на солнце, к вечеру, ложась спать, ее
выпиваю, и до сих пор я нахожу, что по крайней мере
это очень здорово; еще никакой элементарной силы я не
вижу, а только сон мой сделался спокойнее.
Знаешь ли, что я не перестаю читать моих кабалистов
1 Для понимающего достаточно (лат.).
ИЗ
и алхимиков, и знаешь ли, что я еще скажу тебе: эти кни-
ги для меня весьма занимательны. Как милы, как чисто-
сердечны их сочинители. «Наше дело,— говорят они,—
очень просто: женщина, не оставляя своего веретена, мо-
жет совершить его,—умей только понимать нас».-*
«Я видел,— говорит один, — при мне это было, когда Па-
рацельсий превратил одиннадцать фунтов свинца в золо-
то».—«Я сам,—говорит другой,—я сам умею извлекать
из природы первоначальную материю и сам посредством
ее могу легко превращать все металлы один в другой по
произволению».— «Прошлого года,— говорит третий,— я
сделал из глины очень хороший яхонт», и проч. У всякого
после этого откровенного признания следует краткая, но
исполненная жизни молитва. Для меня необыкновенно
трогательно это зрелище: человек говорит с презрением
о том, что они называют ученостию профанов, т. е. нас; с
гордою самоуверенностию достигает или думает до-
стигнуть до последних пределов человеческой силы — и
на сей высокой точке смиряется, произнося благодарную,
простосердечную молитву всевышнему. Невольно веришь
знанию такого человека; один невежда может быть атеи-
стом, как один атеист невеждою. Мы, гордые промышлен-
ники XIX-го века, мы напрасно пренебрегаем этими кни-
гами и даже не хотим знать о них. Посреди разных глу-
постей, показывающих младенчество физики, я нашел
много мыслей глубоких; многие из этих мыслей могли
казаться ложными в XVII I-м веке, но теперь большая
часть из них находит себе подтверждение в новых откры-
тиях: с ними то же случилось, что с драконом, которого
тридцать лет тому почитали существом баснословным и
которого теперь отыскали налицо, между допотопными
животными. Скажи, должны ли мы теперь сомневаться
в возможности превращать свинец в золото с тех пор, как
мы нашли способ творить воду, которую так долго
почитали первоначальною стихиею? Какой химик отка-
жется от опыта разрушить алмаз и снова восстановить
его в первобытном виде? А чем мысль делать золото
смешнее мысли делать алмазы? Словом, смейся надо мною
как хочешь, но я тебе повторяю, что эти позабытые
люди достойны нашего внимания; если нельзя во всем им
верить, то, с другой стороны, нельзя сомневаться, что их
сочинения не намекают о таких знаниях, которые теперь
потерялись и которые бы не худо снова найти; в этом
ты уверишься, когда я тебе пришлю выписку из библиоте-
ки моего дядюшки.
114
ПИСЬМО IV
В последнем моем письме я забыл тебе написать имен-
но то, для чего я начал его. Дело в том, что я нахожусь,
мой друг, в странном положении и прошу у тебя совета:
я писал к тебе уже несколько раз о Катеньке, дочери
моего соседа; мне наконец удалось заставить говорить
ее, и я узнал, что она не только имеет природный ум
и чистое сердце, но еще совсем неожиданное качество:
а именно — она влюблена в меня по уши. Вчера приехал
ко мне отец ее и рассказал мне то, о чем я слышал только
мельком, препоручая все мои дела управителю; у нас
производится тяжба об нескольких тысячах десятинах
леса, которые составляют главный доход моих крестьян;
эта тяжба длится уже более тридцати лет, и если она
кончится не в мою пользу, то мои крестьяне будут совер-
шенно разорены. Ты видишь, что это дело очень важное.
Сосед мой рассказал мне его с величайшими подробнос-
тями и кончил предложением помириться; а чтоб мир
этот был прочнее, то он дал мне очень тонко почувство-
вать, что ему бы очень хотелось иметь во мне зятя.
Это была совершенно водевильная сцена, но она заста-
вила меня задуматься. Что, в самом деле? молодость моя
уже прошла, великим человеком мне не бывать, все мне
надоело; Катя девушка премилая, послушлива, неговорли-
вая; женившись на ней, я кончу глупую тяжбу и сделаю
хоть одно доброе дело в жизни: упрочу благосостояние
людей, мне подвластных; одним словом, мне очень хочет-
ся жениться на Кате, зажить степенным помещиком, пору-
чить жене управление всеми делами, а самому по целым
дням молчать и курить трубку. Ведь это рай, не правда
ли?.. Все это вступление к тому, что, как бы сказать тебе,
что я уже решился жениться, но еще не говорил об этом
отцу Кати, и не буду говорить, пока не дождусь от тебя
ответа на следующие вопросы: как ты думаешь, гожусь
ли я быть женатым человеком? спасет ли меня от сплина
жена, которая, не забудь, имеет привычку по целым дням
не говорить ни слова и, следственно, не имеет никакого
средства надоесть мне? одним словом, должно ли еще мне
подождать, пока из меня выйдет что-нибудь новое, неожи-
данное, оригинальное, или просто, как говорится, я уже
кончил свой карьер и мне остается заботиться только о
том, чтоб из моей особы можно было сделать как можно
больше спермацета? Ожидаю от тебя ответа с нетерпе-
нием.
115
ПИСЬМО V
Благодарю тебя, мой друг, за твою решительность,
твои советы и за благословление; едва я получил твое
письмо, как поскакал к отцу моей Кати и сделал формаль-
ное предложение. Ежели б ты видел, как Катя обрадо-
валась, покраснела; она даже мне проговорила следую-
щую фразу, в которой вылилась вся чистая и невинная
душа ее. «Я не знаю,— сказала она мне,— удастся ли
мне это, но я постараюсь сделать вас столько счастли-
вым, как я сама буду счастлива». Эти слова очень просты,
но если бы ты слышал, с каким выражением они были
сказаны; ты знаешь, что часто в одном слове больше
скрывается чувства, нежели в длинной речи; в Катиных
словах я видел целый мир мыслей: они должны были
ей дорого стоить, и я умел оценить всю силу, которую
дала ей любовь, чтоб превозмочь девическую робость.
Действия человека важны по сравнению с его силами,
а я до сих пор думал, что превозмочь робость было
свыше сил Кати... После этого, ты можешь себе пред-
ставить, что мы обнялись, поцеловались, старик распла-
кался, и по окончании поста мы веселым пирком да и
за свадебку. Приезжай ко мне непременно, брось все
свои дела — я хочу, чтоб ты был свидетелем моего, как
говорят, счастия; приезжай хоть для курьеза, посмотреть
на жениха с невестою, каких ты, верно, никогда не ви-
дывал: сидят друг против друга, смотрят обоими глазами,
оба молчат, и оба очень довольны.
ПИСЬМО VI
(Несколько недель спустя)
Не знаю, как начать мне мое письмо; ты меня по-
чтешь сумасшедшим; ты будешь смеяться, бранить меня...
Все позволяю; позволяю даже мне не верить; но я не
могу сомневаться в том, что я видел и что вижу всякий
день собственными глазами. Нет! не все вздор в рецептах
моего дядюшки. Действительно, это остаток от древних
таинств, которые доныне существуют в природе, и мы
многого еще не знаем, многое забыли и много истин
почитаем за бредни. Вот что со мной случилось: читай и
удивляйся! Мои разговоры с Катею, как ты легко можешь
себе представить, не заставили меня забыть о моей вазе
с солнечною водою; ты знаешь, любознательность, или,
116
просто сказать, любопытство, есть основная моя стихия,
которая мешается во все мои дела, их перемешивает и
мне жить мешает; мне от нее ввек не отделаться; все
что-то манит, все что-то ждет вдали, душа рвется, страж-
дет — и что же?.. Но обратимся к делу. Вчера вечером,
подошед к вазе, я заметил в моем перстне какое-то
движение. Сначала я подумал, что это был оптический
обман, и, чтоб удостовериться, взял вазу в руки; но едва
я сделал малейшее движение, как мой перстень рассы-
пался на мелкие голубые и золотые искры, они потяну-
лись по воде тонкими нитями и скоро совсем исчезли,
лишь вода сделалась вся золотою с голубыми отливами.
Я поставил вазу на прежнее место, и снова мой перстень
слился на дне ее. Признаюсь тебе, невольная дрожь
пробежала у меня по телу; я призвал человека и спросил
его, не замечает ли он чего в моей вазе; он отвечал, что
нет. Тогда я понял, что это странное явление было види-
мо только для одного меня. Чтоб не подать повода чело-
веку смеяться надо мною, я отпустил его, заметив, что
мне вода показалась нечистою. Оставшись один, я долго
повторял свой опыт, размышляя над этим странным явле-
нием.— Я несколько раз переливал воду из одной вазы в
другую: всякий раз то же явление повторялось с удиви-
тельною точностию — и между тем оно не изъяснимо
никакими физическими законами. Неужли в самом деле
это правда? Неужли мне суждено быть свидетелем этого
странного таинства? Оно мне кажется столько важно, что
я намерен его исследовать до конца. Я больше прежнего
принялся за мои книги, и теперь когда самый опыт совер-
шился пред моими глазами, все более и более мне делает-
ся понятным сношение человека с другим, недоступным
миром. Что будет далее!..
ПИСЬМО VII
Нет, мой друг, ты ошибся, и я также. Я предопреде-
лен быть свидетелем великого таинства природы и воз-
вестить его людям, напомнить им о той чудесной силе,
которая находится в их власти и о которой они забыли;
напомнить им, что мы окружены другими мирами, до сих
пор им неизвестными. И как просты все действия приро-
ды! Какие простые средства употребляет она для произ-
ведения таких дел, которые изумляют и ужасают чело-
века! Слушай и удивляйся.
Вчера, погруженный в рассматривание моего чудес
117
ного перстня, я заметил в нем снова какое-то движение
смотрю — поверх воды струятся голубые волны, и в них
отражаются радужные опаловые лучи; бирюза преврати-
лась в опал, и от него поднималось в воду как будто
солнечное сияние; вся вода была в волнении; били вверх
золотые ключи и рассыпались голубыми искрами. Тут
было соединение всех возможных красок, которые то сли-
вались бесчисленными оттенками, то ярко отделялись.
Наконец радужное сияние исчезло, и бледный зелено-
ватый цвет заступил его место; по зеленоватым волнам
потянулись розовые нити, долго переплетались между
собою и слились на дне сосуда в прекрасную, пышную
розу — и все утихло: вода сделалась чиста, лишь лепестки
роскошного цветка тихо колебались. Так уже прошло
несколько дней; с тех пор каждый день рано поутру
я встаю, подхожу к моей таинственной розе и ожидаю
нового чуда; но тщетно — роза цветет спокойно и лишь
наполняет всю мою комнату невыразимым благоухани-
ем.— Я невольно вспомнил читанное мною в одной
кабалистической книге о том, что стихийные духи прохо-
дят все царства природы прежде, нежели достигнут
своего настоящего образа. Чудно! чудно!
(Чрез несколько дней)
Сегодня я подошел к моей розе и в середине ее заме-
тил что-то новое... Чтоб лучше рассмотреть ее, я поднял
вазу и снова решился перелить ее в другую; но едва я
привел ее в движение, как опять от розы потянулись
зеленые и розовые нити и полосатою струею перелились
вместе с водою, и снова на дне вазы явился мой пре-
красный цветок: все успокоилось, но в средине его что-то
мелькало: листы растворились мало-помалу, и — я не ве-
рил глазам моим! — между оранжевыми тычинками покои-
лось,— поверишь ли ты мне? — покоилось существо уди-
вительное, невыразимое, неимоверное — словом, женщи-
на, едва приметная глазу! Как описать мне тебе восторг,
смешанный с ужасом, который я почувствовал в эту
минуту! — Эта женщина была не младенец; представь
себе миньятюрный портрет прекрасной женщины в пол
ном цвете лет, и ты получишь слабое понятие о том чуде,
которое было перед моими глазами; небрежно покоилась
она на своем мягком ложе, и ее русые кудри, колеб-
лясь от трепетания воды, то раскрывали, то скрывали от
глаз моих ее девственные прелести. Она, казалось, была
118
погружена в глубокий сон, и я, жадно вперив в нее глаза,
удерживал дыхание, чтоб не прервать ее сладкого спокой-
ствия.
О, теперь я верю кабалистам; я удивляюсь даже, как
прежде я смотрел на них с насмешкою недоверчивости.
Нет, если существует истина на сем свете, то она сущест-
вует только в их творениях! Я теперь только заметил,
что они не так, как наши обыкновенные ученые: они не
спорят между собою, не противоречат друг другу, все
говорят про одно и то же таинство; различны лишь их
выражения, но они понятны для того, кто вникнул в
таинственный смысл их... Прощай. Решившись исследо-
вать до конца все таинства природы, я прерываю сноше-
ния с людьми; другой, новый, таинственный мир для меня
открывается; я лишь для потомства сохраню историю
моих открытий. Так, мой друг, я предназначен к великому
в этой жизни!..
ПИСЬМО ГАВРИЛА СОФРОНОВИЧА РЕЖЕНСКОГО
К ИЗДАТЕЛЮ
Милостивый государь!
Извините меня, что хотя я лично не имею чести быть с
вами знакомым, но, по сведению о тесной вашей дружбе
с Михаилом Платоновичем, решаюсь беспокоить вас
письмом моим. Вам, конечно, небезызвестно, что у меня
с покойным его дядюшкою, по коем он ныне ныходится
законным наследником, имелась тяжба о значительном
количестве строевого и дровяного леса. Почувствовав
склонность к старшей дочери моей Катерине Гавриловне,
ваш приятель предложил мне себя в зятья, на что я, как
вам известно, изъявил свое согласие; впоследствии чего,
надеясь на обоюдную пользу, я остановил ход сего дела;
но ныне нахожусь в крайнем недоумении. Вскоре после
обручения, когда и повестки были ко всем знакомым
разосланы, и приданое дочери моей окончательно при-
готовлено, и все бумаги нужные к сему очищены, Михаил
Платонович вдруг прекратил ко мне свои посещения.
Полагая сему причиною случившееся нездоровье, я по-
сылал к нему человека, а наконец и сам, несмотря на
свою дряхлость, к нему отправился. Неприлично, да и
обидно мне показалось напоминать ему о том, что он
забыл свою невесту; а он хоть бы извинился! только
что рассказывал мне о каком-то важном деле, им пред-
принятом, которое ему должно кончить до свадьбы и
119
которое в продолжение некоторого времени требует его
неусыпного внимания и надзора. Я полагал, что он хочет
завести поташный завод, о котором он прежде поговари-
вал; думал я, что он хочет удивить меня и припасти
для меня свадебный подарок, показав на опыте, что он
может заниматься чем-нибудь дельным, по причине того,
что я его часто журил за его пустодомство; однако же я
никаких приготовлений для такого завода не заметил
и ныне не вижу. Я положил было посмотреть, что дальше
будет, как вчера, к величайшему моему удивлению, узнал,
что он заперся и никого к себе не пускает, даже кушанье
ему подают в окошко. Тут мне пришла, милостивый госу-
дарь, престранная мысль в голову. Покойный дядя его
жил в этом же доме и слыл в нашем уезде чернокниж-
ником; я, сударь, сам некогда учился в университете; хотя
немного поотстал, но чернокнижию не верю; однако же
мало ли что может причиниться человеку, особливо тако-
му философу, как ваш приятель! Что же наиболее уверяет
меня в том, что с Михаилом Платоновичем случилось
что-то недоброе, — это слух, дошедший до меня стороною,
будто бы он сидит по целым дням и смотрит в графин с
водою. В таковых обстоятельствах, милостивый государь,
обращаюсь к вам с покорнейшею просьбою — немедленно
поспешить вашим сюда приездом для вразумления Михаи-
ла Платоновича, по вашему к нему участию, дабы и я
мог знать, чего мне держаться: снова ли начать тяжбу или
покончить решенное дело; ибо сам я, после нанесенной
мне вашим приятелем обиды, к нему в дом не поеду, хотя
Катя и с горькими слезами меня о том упрашивает.
В надежде скорого свидания с вами, честь имею быть,
и проч.
РАССКАЗ
Получив это письмо, я счел долгом прежде всего обра-
титься к знакомому мне доктору, очень опытному и уче-
ному человеку. Я показал ему письма моего приятеля,
рассказал его положение и спросил его, понимает ли он
что-нибудь во всем этом?.. «Все это очень понятно,—
сказал мне доктор,— и совсем не ново для медика... Ваш
приятель просто с ума сошел...» — «Но перечтите его
письма, — возразил я,— есть ли в них малейший признак
сумасшествия? отложите в сторону странный предмет их,
и они покажутся хладнокровным описанием физического
явления...»
120
«Все это понятно... — повторил медик. — Вы знаете, что
мы различаем разные роды сумасшествий — vesaniae1.
К первому роду относятся все виды бешенства — это не
касается до вашего приятеля; второй род содержит в
себе: во-первых, расположение к призракам — hallucina-
tiones;2 во-вторых, уверенность в сообщении с духами —
demonomania3. Очень понятно, что ваш приятель, от
природы склонный к ипохондрии,— в деревне, один,
без всяких рассеянностей, углубился в чтение всякого
вздора; это чтение подействовало на его мозговые нервы;
нервы...»
Долго еще объяснял мне доктор, каким образом чело-
век может быть в полном разуме и между тем сумасшед-
шим, видеть то, чего он не видит, слышать, чего не слы-
шит. К чрезвычайному сожалению, я не могу сообщить
этих объяснений читателю, потому что я в них ничего не
понял; но, убежденный доводами доктора, я решился
пригласить его ехать со мною в деревню моего приятеля.
Михайло Платонович лежал в постели, худой, блед-
ный; в продолжение нескольких дней он уже не прини-
мал никакой пищи. Когда мы подошли, он не узнал нас,
хотя глаза его были открыты; в них горел какой-то дикий
огонь; на все наши слова он не отвечал нам ни слова... На
столе лежали исписанные листы бумаги — я мог разобрать
в них лишь некоторые строки, вот они:
ОТРЫВКИ
Из журнала Михаила Платоновича
— Кто ТЫ?
— У меня нет имени — оно мне не нужно...
— Откуда ты?
— Я твоя — вот все, что я знаю; тебе я принадлежу
и никому другому... но зачем ты здесь? как здесь душно
и холодно! У нас веет солнце, звучат цветы, благоухают
звуки... за мной... за мной!., как тяжела твоя одежда —
сбрось, сбрось ее... а еще далеко, далеко до нашего мира...
но я не оставлю тебя! — Как все мертво в твоем жилище...
все живое покрыто хладною оболочкой: сорви, сорви ее!
...Так здесь ваше знание?.. Здесь ваше искусство?., вы
1 Безумия (лат.).
2 Галлюцинации (лат.).
3 Демономания (лат.).
121
отделяете время от времени и пространство от простран-
ства, желание от надежды, мысль от ее исполнения, и вы
не умираете от скуки? — За мной, за мной! скорее,
скорее...
...Ты ли это, гордый Рим, столица веков и народов?
Как растянулась повилика по твоим развалинам... Но раз-
валины шевелятся, из зеленого дерна подымаются обна-
женные столпы, вытягиваются в стройный порядок,—
чрез них свод отважно перегнулся, отряхая вечный прах
свой, помост стелется игривым мозаиком,—на помосте
толпятся живые люди, сильные звуки древнего языка сли-
ваются с говором волн, — оратор в белой одежде с венцом
на главе поднимает руки... И все исчезло: пышные здания
клонятся к земле; столпы сгибаются, своды врываются
в землю — повилика снова вьется по развалинам — все
умолкло,— колокол призывает к молитве, храм отворен,
слышны звуки мусикийского орудия — тысячи созвучных
переливов волнуются под моими пальцами, мысль стре-
мится за мыслию, они улетают одна за другою как сно-
видения... если бы схватить, остановить их? — И покорное
орудие снова вторит, как верное эхо, все минутные, не-
возвратимые движения души... Храм опустел, лунный
блеск ложится на бесчисленные статуи; они сходят с мест
своих, проходят мимо меня, полные жизни; их речи
древни и новы, важна их улыбка и значителен взор; но
снова они оперлись на свои пьедесталы, и снова лунный
блеск ложится на статуи... Уж поздно... нас ждет веселый,
тихий приют; в окошках мелькает Тибр; за ним Капито-
лий вечного града... Очаровательная картина! она слилась
в тесную раму нашего камелька... да! там другой Рим,
другой Тибр, другой Капитолий. Как весело трещит
огонек... Обними меня, прелестная дева... В жемчужном
кубке кипит искрометная влага... пей... пей... Там хлопь-
ями валится снег и заметает дорогу — здесь меня греют
твои объятия...
Мчитесь, мчитесь, быстрые кони, по хрупкому снегу,
взвивайте столбом ледяной прах: в каждой пылинке
блистает солнце — розы вспыхнули на лице прелестной —
она прильнула ко мне душистыми губками... Где ты нашла
это художество поцелуя? все горит в тебе и кипячею
влагою обдает каждый нерв в моем теле... Мчитесь, мчи-
тесь, быстрые кони, по хрупкому снегу... Что? не крик ли
битвы? не новая ли вражда между небом и землею?..
Нет, то брат предал брата, то невинная дева во власти
преступления... и солнце светит, и воздух прохладен?
122
Нет! потряслася земля, солнце померкло, буря опустилась
с небес, спасла жертву и омыла преступного, — и снова
солнце светит, и воздух тих и прохладен, лобызает брат
брата, и сила преклоняется пред невинностию... За мной,
за мной... Есть другой мир, новый мир... Смотри: кристалл
растворился — там внутри его новое солнце... Там совер-
шается великая тайна кристаллов; поднимем завесу...
толпы жителей прозрачного мира празднуют жизнь свою
радужными цветами; здесь воздух, солнце, жизнь — веч-
ный свет: они черпают в мире растений благоуханные
смолы, обделывают их в блестящие радуги и скрепляют
огненною стихией... За мной, за мной! мы еще на первой
ступени... По бесчисленным сводам струятся ручьи: быст-
ро бьют они вверх и быстро спускаются в землю; над
ними живая призма преломляет лучи солнца; лучи солнца
вьются по жилам, и фонтан выносит на воздух их радуж-
ные искры; они то сыплются по лепесткам цветов, то
длинною лентою вьются по узорчатой сети; жизненные
духи, прикованные к вечнокипящим кубам, претворяют
живую влагу в душистый пар, он облаками стелется по
сводам и крупным дождем падает в таинственный сосуд
растительной жизни... Здесь, в самом святилище, зародыш
жизни борется с зародышем смерти, каменеют живые
соки, застывают в металлических жилах, и мертвые сти-
хии преобразуются началом духа... За мной! за мной!..
На возвышенном троне восседает мысль человека, от
всего мира тянутся к ней золотые цепи,—духи природы
преклоняются в прах перед нею,— на востоке восходит
свет жизни, — на западе, в лучах вечерней зари, толпятся
сны и, по произволу мысли, то сливаются в одну гармони-
ческую форму, то рассыпаются летучими облаками...
У подножия престола она сжала меня в своих объятиях.,
мы миновали землю!
— Смотри — там в безбрежной пучине носится ваша
пылинка: там проклятия человека, там рыдания матери,
там говор житейской нужды, там насмешка злых, там
страдания поэта — здесь все сливается в сладостную гар-
монию, здесь ваша пылинка не страждущий мир, но
стройное орудие, которого гармонические звуки тихо
колеблют волны эфира.
Простись с поэтическим земным миром! И у вас есть
поэзия на земле! оборванный венец вашего блаженства!
Бедные люди! странные люди! в вашей смрадной пучине
вы нашли, что даже страдание есть счастие! Вы стра-
данию даете поэтический отблеск! Вы гордитесь вашим
123
страданием; вы хотите, чтоб жители другого мира завидо-
вали вашей жизни! В нашем мире нет страдания: оно
удел лишь несовершенного мира,— создание существа не-
совершенного! — Вольно человеку преклоняться пред
ним, вольно ему отбросить его, как истлевшую одежду
на плечах путника, завидевшего родину...............
Неужли ты думаешь, что я не знала тебя? Я с самого
младенчества соприсутствовала тебе в дыхании ветерка, в
лучах весеннего солнца, в каплях благовонной росы, в
неземных мечтаниях поэта! Когда в человеке возрождает-
ся гордость его силы, когда тяжкое презрение падает с
очей его на скудельные образы подлунного мира,
когда душа его, отряхая прах смертных терзаний, с нас-
мешкою попирает трепещущую пред ним природу,— тог-
да мы носимся над вами, тогда мы ждем минуты, чтоб
вынести вас из грубых оков вещества — тогда вы достой-
ны нашего лика!.. Смотри, есть ли страдание в моем
поцелуе: в нем нет времени — он продолжится в веч-
ность: и каждый миг для нас — новое наслаждение!.. О, не
измени мне! не измени себе! берегись соблазнов твоей
грубой, презренной природы!
Смотри — там вдали, на вашей земле поэт преклоняет-
ся пред грудою камней, обросших бесчувственным орга-
низмом растительной силы. «Природа! — восклицает он в
восторге,— величественная природа, что выше тебя в этом
мире? что мысль человека пред тобою?» А слепая, без-
жизненная природа смеется на ним и в минуту полного
ликования человеческой мысли скатывает ледяную лавину
и уничтожает и человека, и мысль человека! Лишь в
душе души высоки вершины! Лишь в душе души бездны
глубоки! В их глубину не дерзает мертвая природа; в их
глубине независимый, крепкий мир человека; смотри,
здесь жизнь поэта — святыня! здесь поэзия — истина!
здесь договаривается все недосказанное поэтом; здесь
его земные страдания превращаются в неизмеримый ряд
наслаждений...
О, люби меня! Я никогда не увяну: вечно свежая,
девственная грудь моя будет биться на твоей груди! Веч-
ное наслаждение будет для тебя ново и полно — и в
моих объятиях невозможное желание будет вечно воз-
можной существенностию!
Этот младенец — это дитя наше! он не ждет попече-
ний отца, он не будит ложных сомнений, он заранее
исполнил твои надежды; он юн и возмужал, он улыбается
124
и не рыдает — для него нет возможных страдании, если
только ты не вспомнишь о своей грубой, презренной
юдоли... Нет, ты не убьешь нас одним желанием!
Но дальше, дальше — есть еще другой, высший мир,
там самая мысль сливается с желанием.—За мной! за
мной!..
Дальше почти невозможно было ничего разобрать;
то были несвязные, разнородные слова: «любовь... расте-
ние... электричество... человек... дух...» Наконец, послед-
ние строки были написаны какими-то странными неиз-
вестными мне буквами и прерывались на каждой стра-
нице...
Запрятав подальше все эти бредни, мы приступили к
делу и начали с того, что посадили нашего мечтателя в
бульонную ванну: больной затрясся всем телом. «Добрый
знак!» — воскликнул доктор. В глазах больного выража-
лось какое-то престранное чувство — как будто раская-
ние, просьба, мученье разлуки; слезы его катились гра-
дом... Я обращал на это выражение лица внимание докто-
ра... Доктор отвечал: facies hippocratica!1
Чрез час еще бульонная ванна — и ложка микстуры;
за нею порядочно мы побились: больной долго терзался и
упорствовал, но наконец проглотил. «Победа наша!» -
вскричал доктор.
Доктор уверял, что надобно всеми силами стараться
вывести нашего больного из его оцепенения и раздражить
его чувственность. Так мы и сделали: сперва ванна, потом
ложка аппетитной микстуры, потом ложка бульона, и
благодаря нашим благоразумным попечениям больной
стал видимо оправляться; наконец показался и аппетит
он уже начал кушать без нашего пособия...
Я старался ни о чем прежнем не напоминать моему
приятелю, а обращать его внимание на вещи основатель-
ные и полезные, как-то: о состоянии его имения, о выго-
дах завести в нем поташный завод, а крестьян с оброка
перевести на барщину... Но мой приятель слушал меня
как во сне, ни в чем мне не противоречил, во всем мне
беспрекословно повиновался, пил, ел, когда ему подавали,
хотя ни в чем не принимал никакого участия.
Чего не могли сделать все микстуры доктора, то про-
1 Предсмертная маска (лат.)
125
извели мои беседы о нашей разгульной молодости и в
особенности несколько бутылок отличного лафита, кото-
рый я догадался привезти с собою. Это средство, вместе
с чудесным окровавленным ростбифом, совершенно по-
ставило на ноги моего приятеля, так что я даже осме-
лился завести речь о его невесте. Он выслушал меня со
вниманием и во всем со мною согласился; я, как человек
аккуратный, не замедлил воспользоваться его хорошим
расположением, поскакал к будущему тестю, все обделал,
спорное дело порешил, рядную написал, одел моего чуда-
ка в его старый мундир, обвенчал — и, пожелав ему счас-
тия, отправился обратно к себе домой, где меня ожидало
дело в гражданской палате, и, признаюсь, поехал весьма
довольный собою и своим успехом. В Москве все родные,
разумеется, осыпали меня своими ласками и благодар-
ностию.
Устроив мои дела, я чрез несколько месяцев рассудил,
однако же, за благо навестить молодых, тем более что я
от молодого не получал никакого известия.
Застал я его поутру: он сидел в халате, с трубкой в
зубах; жена разливала чай; в окошко светило солнышко и
выглядывала преогромная спелая груша; он мне будто
обрадовался, но вообще был неговорлив...
Я выбрал минуту, когда жена вышла из комнаты, и
сказал, покачав головою:
— Ну что, не счастлив ты, брат?
Что же вы думаете? он разговорился? Да! Только что
он напутал!
— Счастлив! — повторил он с усмешкою,— знаешь ли
ты, что ты сказал этим словом? Ты внутренно похвалил
себя и подумал: «Какой я благоразумный человек! я
вылечил этого сумасшедшего, женил его, и он теперь,
по моей милости, счастлив... счастлив!» Тебе пришли на
мысль все похвалы моих тетушек, дядюшек, всех этих так
называемых благоразумных людей — и твое самолюбие
гордится и чванится... не так ли?
— Если бы и так... — сказал я.
— Так довольствуйся же этими похвалами и благо-
дарностию, а моей не жди. Да! Катя меня любит, имение
наше устроено, доходы сбираются исправно,— словом,
ты дал мне счастье, но не мое: ты ошибся нумером.
Вы, господа благоразумные люди, похожи на столяра, ко-
торому велели сделать ящик на дорогие физические
инструменты: он нехорошо смерил, инструменты в него
не входят, как быть? а ящик готов и выполирован пре-
126
красно. Ремесленник обточил инструменты,— где выгнул,
где спрямил,— они вошли в ящик и улеглись спокойно,
любо посмотреть на него, да только одна беда: инстру-
менты испорчены.— Господа! не инструменты для ящика,
а ящик для инструментов! Делайте ящик по инструмен-
там, а не инструменты по ящику.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты очень рад, что ты, как говоришь, меня вылечил,
то есть загрубил мои чувства, покрыл их какою-то непро-
ницаемою покрышкою, сделал их неприступными для
всякого другого мира, кроме твоего ящика... Прекрасно!
инструмент улегся, но он испорчен; он был приготовлен
для другого назначения... Теперь, когда среди ежедневной
жизни я чувствую, что мои брюшные полости раздвигают-
ся час от часу более и голова погружается в животный
сон, я с отчаянием вспоминаю то время, когда, по твоему
мнению, я находился в сумасшествии, когда прелестное
существо слетало ко мне из невидимого мира, когда оно
открывало мне таинства, которых теперь я и выразить не
умею, но которые были мне понятны... где это счастие?
возврати мне его!
— Ты, братец, поэт, и больше ничего, — сказал я с до-
садою,— пиши стихи...
— Пиши стихи! — возразил больной,— пиши стихи!
Ваши стихи тоже ящик; вы разобрали поэзию по частям,
вот тебе проза, вот тебе стихи, вот тебе музыка, вот
живопись — куда угодно? А может быть, я художник тако-
го искусства, которое еще не существует, которое не есть
ни поэзия, ни музыка, ни живопись,— искусство, которое
я должен был открыть и которое, может быть, теперь
замрет на тысячу веков: найди мне его! может быть, оно
утешит меня в потере моего прежнего мира!
Он наклонил голову, глаза его приняли странное вы-
ражение, он говорил про себя: «Прошло — не возвра-
тится — умерла — не перенесла — падай! падай!» — и про-
чее тому подобное.
Впрочем, это был его последний припадок. Впослед-
ствии, как мне известно, мой приятель сделался совер-
шенно порядочным человеком: завел псарную охоту, по-
ташный завод, плодопеременное хозяйство, мастерски вы-
играл несколько тяжеб по землям (у него чересполоси-
ца); здоровье у него прекрасное, румянец во всю щеку
и препорядочное брюшко (NB. Он до сих пор употреб-
ляет бульонные ванны — они ему очень помогают). Одно
только худо: говорят, что он немножко крепко пьет с
127
своими соседями — а иногда даже и без соседей; также
говорят, что от него ни одной горничной прохода нет,—
но за кем нет грешков в этом свете? По крайней мере
он теперь человек, как другие.
Так рассказывал один из моих знакомых, доставивший
мне письма Платона Михайловича,— очень благоразум-
ный человек. Признаюсь, я ничего не понял в этой исто-
рии: не будут ли счастливее читатели?
1837
Косморама
(Поев. гр{афине) Е. П. Р(остопчин)ой)
Quidquid est in externo est etiam in
interno1.
Неоплатоники
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЯ
Страсть рыться в старых книгах часто приводит меня
к любопытным открытиям; со временем надеюсь большую
часть из них сообщить образованной публике; но ко
многим из них я считаю необходимым присовокупить
вступление, предисловие, комментарий и другие ученые
принадлежности; все это, разумеется, требует много вре-
мени, и потому я решился некоторые из моих открытий
представить читателям просто в том виде, в каком они
мне достались.
На первый случай я намерен поделиться с публикой
странною рукописью, которую я купил на аукционе вмес-
те с кипами старых счетов и домашних бумаг. Кто и
когда писал эту рукопись, неизвестно, но главное то, что
первая часть ее, составляющая отдельное сочинение, пи-
сана на почтовой бумаге довольно новым и даже краси-
вым почерком, так что я, не переписывая, мог отдать
в типографию. Следственно, здесь моего ничего нет; но
может случиться, что некоторые из читателей посетуют
на меня, зачем я многие места в ней оставил без объяс-
нения? Спешу порадовать их известием, что я готовлю к
ней до четырехсот комментарий, из которых двести уже
1 Что снаружи, то и внутри (лат.).
5 Косморама 129
окончены. В сих комментариях все происшествия, опи-
санные в рукописи, объяснены как дважды два — четыре,
так что читателям не остается ни малейших недоразуме-
ний: сии комментарии составят препорядочный том in-4°
и будут изданы особою книгою. Между тем я непрерывно
тружусь над разбором продолжения сей рукописи, к со-
жалению писанной весьма нечетко, и не замедлю сооб-
щить ее любознательной публике; теперь же ограничусь
уведомлением, что продолжение имеет некоторую связь с
ныне печатаемыми листами, но обнимает другую полови-
ну жизни сочинителя.
РУКОПИСЬ
Если бы я мог предполагать, что мое существование
будет цепью непонятных, дивных приключений, я бы сох-
ранил для потомства все их малейшие подробности. Но
моя жизнь в начале была так проста, так похожа на
жизнь всякого другого человека, что мне и в голову не
приходило не только записывать каждый свой день, но
даже и вспоминать о нем. Чудные обстоятельства, в кото-
рых я был и свидетелем, и действующим лицом, и жерт-
вою, влились так нечувствительно в мое существование,
так естественно примешались к обстоятельствам ежеднев-
ной жизни, что я в первую минуту не мог вполне оценить
всю странность моего положения.
Признаюсь, что, пораженный всем мною виденным,
будучи решительно не в состоянии отличить действитель-
ность от простой игры воображения, я до сих пор не
могу отдать себе отчета в моих ощущениях. Все осталь-
ное почти изгладилось из моей памяти; при всех усилиях,
вспоминаю лишь те обстоятельства, которые относятся к
явлениям другой или, лучше сказать, посторонней жиз-
ни,— иначе не знаю как назвать то чудное состояние, в
котором я нахожусь, которого таинственные звенья
начинаются с моего детского возраста, прежде, нежели я
стал себя помнить, и до сих пор повторяются, с ужасною
логическою последовательностию, нежданно и почти
против моей воли; принужденный бежать людей, в еже-
часном страхе, чтобы малейшее движение моей души не
обратилось в преступление, я избегаю себе подобных,
в отчаянии поверяю бумаге мою жизнь и тщетно в
усилиях разума ищу средства выйти из таинственных се-
130
тей, мне расставленных. Но я замечаю, что все мною ска-
занное до сих пор может быть понятно лишь для меня
или для того, кто перешел чрез мои испытания, и потому
спешу приступить к рассказу самых происшествий. В этом
рассказе нет ничего выдуманного, ничего изобретенного
для прикрас. Иногда я писал подробно, иногда сокращен-
но, смотря по тому, как мне служила память — так я
старался предохранить себя и от малейшего вымысла.
Я не берусь объяснять происшествия, со мной бывшие,
ибо непонятное для читателя осталось и для меня непо-
нятным. Может быть, тот, кому известен настоящий ключ
к гиероглифам человеческой жизни, воспользуется лучше
меня моею собственною историею. Вот единственная
цель моя!
Мне было не более пяти лет, когда, проходя однажды
чрез тетушкину комнату, я увидел на столе род коробки,
облепленной цветною бумажкою, на которой золотом
были нарисованы цветы, лица и разные фигуры; весь этот
блеск удивил, приковал мое детское внимание. Тетушка
вошла в комнату. «Что это такое?» — спросил я с нетер-
пением.
— Игрушка, которую прислал тебе наш доктор Бин;
но тебе ее дадут тогда, когда ты будешь умен. — С сими
словами тетушка отодвинула ящик ближе к стене, так что
я мог издали видеть лишь одну ее верхушку, на которой
был насажен великолепный флаг самого яркого алого
цвета.
(Я должен предуведомить моих читателей, что у меня
не было ни отца, ни матери и я воспитывался в доме
моего дяди.)
Детское любопытство было раздражено и видом ящи-
ка, и словами тетушки; игрушка, и еще игрушка, для меня
назначенная! Тщетно я ходил по комнате, заглядывал
то с той, то с другой стороны, чтобы посмотреть на
обольстительный ящик: тетушка была неумолима; скоро
ударило 9 часов, и меня уложили спать; однако мне не
спалось; едва я заводил глаза, как мне представлялся
ящик со всеми его золотыми цветами и флагами; мне ка-
залось, что он растворялся, что из него выходили пре-
красные дети в золотых платьях и манили меня к себе —
я пробуждался; наконец я решительно не мог заснуть, не-
смотря на все увещания нянюшки; когда же она мне
погрозилась тетушкою, я принял другое намерение: мой
131
детский ум быстро расчел, что если я засну, то нянюшка,
может быть, выйдет из комнаты, и что тетушка теперь в
гостиной; я притворился спящим. Так и случилось. Ня-
нюшка вышла из комнаты — я вскочил проворно с посте-
ли и пробрался в тетушкин кабинет; придвинуть стул к
столу, взобраться на стул, ухватить руками заветный, оча-
ровательный ящик — было делом одного мгновения. Те-
перь только, при тусклом свете ночной лампы, я заметил,
что в ящике было круглое стекло, сквозь которое виднел-
ся свет; оглянувшись, чтобы посмотреть, нейдет ли те-
тушка, я приложил глаза к стеклу и увидел ряд прекрас-
ных, богато убранных комнат, по которым ходили незна-
комые мне люди, богато одетые; везде блистали лампы,
зеркала, как будто был какой-то праздник; но вообразите
себе мое удивление, когда в одной из отдаленных комнат
я увидел свою тетушку; возле нее стоял мужчина и горя-
чо целовал ее руку, а тетушка обнимала дядюшку; однако
ж этот мужчина был не дядюшка; дядюшка был довольно
толст, черноволос и ходил во фраке; а этот мужчина был
прекрасный, стройный, белокурый офицер с усами и шпо-
рами. Я не мог довольно им налюбоваться. Мое восхи-
щение было прервано щипком за ухо; я обернулся —
передо мной стояла тетушка.
— Ах, тетушка! как, вы здесь? а я вас сейчас там
видел...
— Какой вздор!..
— Как же, тетушка! и белокурый, пребравый офицер
целовал у вас руку...
Тетушка вздрогнула, рассердилась, прикрикнула и за
ухо отвела меня в мою спальню.
На другой день, когда я пришел поздороваться с те-
тушкой, она сидела за столом; перед нею стоял таинст-
венный ящик, но только крышка с него была снята, и те-
тушка вынимала из него разные вырезанные картинки.
Я остановился, боялся пошевельнуться, думая, что мне
достанется за мою вчерашнюю проказу, но, к удивлению,
тетушка не бранила меня, а, показывая вырезанные кар-
тинки, спросила: «Ну, где же ты здесь меня видел? пока-
жи». Я долго разбирал картинки: тут были пастухи,
коровки, тирольцы, турки, были и богато наряженные
дамы, и офицеры, но между ними я не мог найти ни
тетушки, ни белокурого офицера. Между тем этот разбор
удовлетворил мое любопытство; ящик потерял для меня
свое очарование, и скоро гнедая лошадка на колесах
заставила меня совсем забыть о нем.
132
Скоро, вслед за тем, я услышал в детской, как нянюш-
ки рассказывали друг другу, что у нас в доме приезжий,
братец-гусар, и проч. т. п. Когда я пришел к дядюшке,
у него сидели с одной стороны на креслах тетушка, а с
другой мой белокурый офицер. Едва успел он сказать
мне несколько ласковых слов, как я вскричал:
- Да я вас знаю, сударь!
— Как знаешь? — спросил с удивлением дядюшка.
- Да я уж видел вас...
— Где видел? что ты говоришь, Володя? — сказала те-
тушка сердитым голосом.
— В ящике, — отвечал я с простодушием.
Тетушка захохотала:
— Он видел гусара в космораме,— сказала она.
Дядюшка также засмеялся. В это время вошел доктор
Бин; ему рассказали причину общего смеха, а он, улыба-
ясь, повторял мне: «Да, точно, Володя, ты там его
видел».
Я очень полюбил Поля (так называли дальнего братца
тетушки), а особливо его гусарский костюм; я бегал к
Полю беспрестанно, потому что он жил у нас в доме —
в комнате за оранжереей; да сверх того он, казалось,
очень любил игрушки, потому что когда он сидел у те-
тушки в комнате, то беспрестанно посылал меня в дет-
скую то за тою, то за другою игрушкой.
Однажды, что меня очень удивило, я принес Полю
чудесного паяца, которого только что мне подарили и ко-
торый руками и ногами выкидывал удивительные штуки;
я его держал за веревочку, а Поль между тем за стулом
держал руку у тетушки; тетушка же плакала. Я подумал,
что тетушке стало жаль паяца, отложил его в сторону и
от скуки принялся за другую работу. Я взял два кусочка
воска и нитку; один ее конец прилепил к одной поло-
вине двери, а другой конец к другой. Тетушка и Поль
смотрели на меня с удивлением.
— Что ты делаешь, Володя? — спросила меня тетуш-
ка,— кто тебя этому научил?
— Дядя так делал сегодня поутру.
И тетушка и Поль вздрогнули.
— Где же это он делал? — спросила тетушка.
— У оранжерейной двери, — отвечал я.
В эту минуту тетушка и Поль взглянули друг на друга
очень странным образом.
— Где твой гнедко? — спросил меня Поль,— приведи
ко мне его; я бы хотел на нем поездить.
133
Второпях я побежал в детскую; но какое-то невольное
чувство заставило меня остановиться за дверью, и я уви-
дел, что тетушка с Полем пошли поспешно к оранжерей-
ной двери, которая, не забудьте, вела к тетушкину кабине-
ту, тщательно ее осматривали и что Поль перешагнул
через нитку, приклеенную поутру дядюшкою; после чего
Поль с тетушкою долго смеялись.
В этот день они оба ласкали меня более обыкновен-
ного.
Вот два замечательнейшие происшествия моего детст-
ва, которые остались в моей памяти. Все остальное не
заслуживает внимания благосклонного читателя. Меня
свезли к дальней родственнице, которая отдала меня в
пансион. В пансионе я получал письма от дядюшки из
Симбирска, от тетушки из Швейцарии, иногда с припис-
ками Поля. Со временем письма становились реже и
реже, из пансиона поступил я прямо на службу, где
получил известие, что дядюшка скончался, оставив меня
по себе единственным наследником. Много лет прошло с
тех пор; я успел наслужиться, испытать голода, холода,
сплина, несколько обманутых надежд; наконец отпросил-
ся в отпуск, в матушку-Москву, с самым байроническим
расположением духа и с твердым намерением не давать
прохода ни одной женщине.
Несмотря на время, которое протекло со дня отъезда
моего из Москвы, вошедши в дядюшкин дом, который
сделался моим, я ощутил чувство неизъяснимое. Надобно
пройти долгую, долгую жизнь, мятежную, полную страс-
тей и мечтаний, горьких опытов и долгой думы, чтоб
понять это ощущение, которое производит вид старого
дома, где каждая комната, стул, зеркало напоминают
нам происшествия детства. Это явление объяснить труд-
но, но оно действительно существует, и всякий испытал
его на себе. Может быть, в детстве мы больше мыслим и
чувствуем, нежели сколько обыкновенно полагают; толь-
ко этих мыслей, этих чувств мы не в состоянии обозна-
чать словами и оттого забываем их. Может быть, эти
происшествия внутренней жизни остаются прикованными
к вещественным предметам, которые окружали нас в дет-
стве и которые служат для нас такими же знаками мыс-
лей, какими слова в обыкновенной жизни. И когда, после
долгих лет, мы встречаемся с этими предметами, тогда
старый, забытый мир нашей девственной души восстает
пред нами, и безмолвные его свидетели рассказывают нам
такие тайны нашего внутреннего бытия, которые без того
134
были бы для нас совершенно потеряны. Так натуралист,
возвратясь из долгого странствования, перебирает с нас-
лаждением собранные им и частию забытые редкие расте-
ния, раковины, минералы, и каждый из них напоминает
ему ряд мыслей, которые возбуждались в душе его по-
среди опасностей страннической жизни. По крайней ме-
ре, я с таким чувством пробежал ряд комнат, напоми-
навших мне мою младенческую жизнь; быстро дошел я
до тетушкина кабинета. Все в нем оставалось на своем
месте: ковер, на котором я играл; в углу обломки игру-
шек; под зеркалом камин, в котором, казалось, только
вчера еще погасли уголья; на столе, на том же месте,
стояла косморама, почерневшая от времени. Я велел за-
топить камин и уселся в кресла, на которые, бывало, с
трудом мог вскарабкаться. Смотря на все меня окружаю-
щее, я невольно стал припоминать все происшествия моей
детской жизни. День за днем, как китайские тени, мель-
кали они предо мною; наконец я дошел до вышеописан-
ных случаев между тетушкою и Полем; над диваном ви-
сел ее портрет; она была прекрасная черноволосая жен-
щина, которой смуглый румянец и выразительные глаза
высказывали огненную повесть о внутренних движениях
ее сердца; на другой стороне висел портрет дядюшки,
дородного, толстого мужчины, у которого в простом
по видимому взоре была видна тонкая русская сметли-
вость. Между выражением лиц обоих портретов была це-
лая бездна. Сравнив их, я понял все, что мне в детстве
казалось непонятным. Глаза мои невольно устремились на
космораму, которая играла такую важную роль в моих
воспоминаниях; я старался понять, отчего в ее образах я
видел то, что действительно случилось, и прежде, нежели
случилось. В этом размышлении я подошел к ней, подви-
нул ее к себе и с чрезвычайным удивлением в запылен-
ном стекле увидел свет, который еще живее напомнил
мне виденное мною в моем детстве. Признаюсь, не без
невольного трепета и не отдавая себе отчета в моем
поступке, я приложил глаза к очарованному стеклу.
Холодный пот пробежал у меня по лицу, когда в длин-
ной галерее косморамы я снова увидел тот ряд комнат,
который представлялся мне в детстве; те же украшения,
те же колонны, те же картины, также был праздник; но
лица были другие: я узнал многих из теперешних моих
знакомых и наконец в отдаленной комнате самого себя;
я стоял возле прекрасной женщины и говорил ей самые
нежные речи, которые глухим шепотом отдавались в моем
135
слухе... Я отскочил с ужасом, выбежал из комнаты на
другую половину дома, призвал к себе человека и рас-
спрашивал его о разном вздоре только для того, чтоб
иметь возле себя какое-нибудь живое существо. После
долгого разговора я заметил, что мой собеседник начина-
ет дремать; я сжалился над ним и отпустил его; между
тем заря уже начала заниматься; этот вид успокоил мою
волнующуюся кровь; я бросился на диван и заснул, но
сном беспокойным; в сновидениях мне беспрестанно
являлось то, что я видел в космораме, которая мне пред-
ставлялась в образе огромного здания, где всё,— колон-
ны, стены, картины, люди — всё говорило языком, для
меня непонятным, но который производил во мне ужас и
содрогание.
Поутру меня разбудил человек известием, что ко мне
пришел старый знакомый моего дядюшки, доктор Бин.
Я велел принять его. Когда он вошел в комнату, мне
показалось, что он совсем не переменился с тех пор, как
я его видел лет двадцать тому назад; тот же синий фрак с
бронзовыми фигурными пуговицами, тот же клок седых
волос, которые торчали над его серыми, спокойными гла-
зами, тот же всегда улыбающийся вид, с которым он
заставлял меня глотать ложку ревеня, и та же трость с
золотым набалдашником, на которой я, бывало, ездил
верхом. После многих разговоров, после многих воспоми-
наний я невольно завел речь о космораме, которую он
подарил мне в моем детстве.
— Неужели она цела еще? — спросил доктор, улы-
баясь.— Тогда это была еще первая косморама, привезен-
ная в Москву; теперь она во всех игрушечных лавках.
Как распространяется просвещение! — прибавил он
с глупо-простодушным видом.
Между тем я повел доктора показать ему его старин-
ный подарок; признаюсь, не без невольного трепета я
переступил чрез порог тетушкина кабинета; но присут-
ствие доктора, а особливо его спокойный, пошлый вид
меня ободрили.
— Вот ваша чудесная косморама, — сказал я ему, по-
казывая на нее... Но я не договорил: в выпуклом стекле
мелькнул блеск и привлек все мое внимание.
В темной глубине косморамы я явственно различил
самого себя и возле меня доктора Бина; но он был совсем
не тот, хотя сохранил ту же одежду. В его глазах, кото-
рые мне казались столь простодушными, я видел выра-
жение глубокой скорби; все смешное в комнате прини-
136
мало в очаровательном стекле вид величественный; там
он держал меня за руку, говорил мне что-то невнятное, и
я с почтением его слушал.
— Видите, видите! — сказал я доктору, показывая ему
на стекло,— видите ль вы там себя и меня? — С этими
словами я приложил руку к ящику; в сию минуту мне сде-
лались внятными слова, произносившиеся на этой стран-
ной сцене, и когда доктор взял меня за руку и стал
щупать пульс, говоря: «что с вами?», его двойник улыб-
нулся. «Не верь ему,— говорил сей последний,— или,
лучше сказать, не верь мне в твоем мире. Там я сам не
знаю, что делаю, но здесь я понимаю мои поступки,
которые в вашем мире представляются в виде невольных
побуждений. Там я подарил тебе игрушку, сам не зная
для чего, но здесь я имел в виду предостеречь твоего
дядю и моего благодетеля от несчастия, которое грозило
всему вашему семейству. Я обманулся в расчетах челове-
ческого суемудрия; ты в своем детстве случайно при-
коснулся к очарованным знакам, начертанным сильною
рукою на магическом стекле. С той минуты я невольно
передал тебе чудную, счастливую и вместе бедственную
способность; с той минуты в твоей душе растворилась
дверь, которая всегда будет открываться для тебя неожи-
данно, против твоей воли, по законам, мне и здесь не-
постижимым. Злополучный счастливец! ты — ты можешь
всё видеть,— всё, без покрышки, без звездной пелены,
которая для меня самого там непроницаема. Мои мысли я
должен передавать себе посредством сцепления мелочных
обстоятельств жизни, посредством символов, тайных по-
буждений, темных намеков, которые я часто понимаю
криво или которых вовсе не понимаю. Но не радуйся:
если бы ты знал, как я скорблю над рокэвым моим даром,
над ослепившею меня гордостию человека; я не подозре-
вал, безрассудный, что чудная дверь в тебе раскрылась
равно для благого и злого, для блаженства и гибели...
и, повторяю, уже никогда не- затворится. Береги себя,
сын мой, — береги меня... За каждое твое действие, за
каждую мысль, за каждое чувство я отвечаю наравне с
тобою. Посвященный! сохрани себя от рокового закона,
которому подвергается звездная мудрость! Не умертви
твоего посвятителя!»... Видение зарыдало.
— Слышите, слышите? — сказал я, — что вы там гово-
рите? — вскричал я с ужасом.
Доктор Бин смотрел на меня с беспокойным удивле-
нием.
137
— Вы сегодня нездоровы, — говорил он.—Долгое пу-
тешествие, увидели старый дом, — вспомнили былое, — все
это встревожило ваши нервы, дайте-ка я вам пропишу
микстуру.
«Знаешь ли, что там, у вас, я думаю,— отвечал двой-
ник доктора, — я думаю просто, что ты помешался. Оно
так и должно быть — у вас должен казаться сумасшедшим
тот, кто в вашем мире говорит языком нашего. Как я
странен, как я жалок в этом образе! и мне нет сил на-
учить, вразумить себя,— там грубы мои чувства, спеленан
мой ум, в слухе звездные звуки,— я не слышу
себя, я не вижу себя! Какое терзанье! и еще кто знает, мо-
жет быть, в другом, в высшем мире я кажусь еще более
странным и жалким. Горе! горе!»
— Выйдемте отсюда, любезный Владимир Петрович,—
сказал настоящий доктор Бин,— вам нужна диета,
постель, а здесь как-то холодно; меня мороз по коже по-
дирает.
Я отнял руку от стекла: все в нем исчезло, доктор
вывел меня из комнаты, я в раздумье следовал за ним,
как ребенок.
Микстура подействовала; на другой день я был гораз-
до спокойнее и приписал все виденное мною расстроен-
ным нервам. Доктор Бин догадался, велел уничтожить
эту странную космораму, которая так сильно потрясала
мое сильное воображение, по воспоминаниям ли или по
другой какой-либо неизвестной мне причине. Признаюсь,
я очень был доволен этим распоряжением доктора, как
будто какой камень спал с моей груди; — я быстро выздо-
равливал, и наконец доктор позволил, даже приказал мне
выезжать и стараться как можно больше искать перемены
предметов и всякого рода рассеянности. «Это совершенно
необходимо для ваших расстроенных нервов», — говорил
доктор.
Кстати я вспомнил, что к моим знакомым и родным
я еще не являлся с визитом. Объездив кучу домов, истра-
тив почти все свои визитные билеты, я остановил карету
у Петровского бульвара и вышел с намерением дойти
пешком до Рожественского монастыря; невольно я оста-
навливался на всяком шагу, вспоминая былое и любуясь
улицами Москвы, которые кажутся так живописными
после однообразных петербуржских стен, вытянутых в
шеренгу. Небольшой переулок на Трубе тянулся в гору,
по которой рассыпаны были маленькие домики, построен-
ные назло всем правилам архитектуры ,и, может быть,
138
потому еще более красивые; их пестрота веселила меня
в детстве и теперь снова поражала меня своею при-
хотливою небрежностию. По дворам, едва огороженным,
торчали деревья, а между деревьями развешаны были раз-
ные домашние принадлежности; над домом в три этажа
и в одно окошко, выкрашенным красною краскою, возвы-
шалась огромная зеленая решетка в виде голубятни, кото-
рая, казалось, придавливала весь дом. Лет двадцать тому
назад эта голубятня была для меня предметом удивления;
я знал очень хорошо этот дом; с тех пор он нимало не
переменился, только с бока приделали новую пристройку
в один этаж и как будто нарочно выкрасили желтою
краскою; с нагорья была видна внутренность двора; по
нем величаво ходили дворовые птицы, и многочисленная
дворня весело суетилась вокруг краснобая-пряничника.
Теперь я глядел на этот дом другими глазами, видел ясно
всю нелепость и безвкусие его устройства, но, несмотря
на то, вид его возбуждал в душе такие чувства, которых
никогда не возбудят вылощенные петербуржские дома,
которые, кажется, готовы расшаркаться по мостовой вмес-
те с проходящими и которые, подобно своим обитателям,
так опрятны, так скучны и холодны. Здесь, напротив, все
носило отпечаток живой, привольной домашней жизни,
здесь видно было, что жили для себя, а не для других и,
что всего важнее, располагались жить не на одну минуту,
а на целое поколение. Погрузившись в философские раз-
мышления, я нечаянно взглянул на ворота и увидел имя
одной из моих тетушек, которую тщетно отыскивал на
Моховой; поспешно вошел я в ворота, которые, по древ-
нему московскому обычаю, никогда не были затворены,
вошел в переднюю, которая, также по московскому обы-
чаю, никогда не была заперта. В передней спали несколь-
ко слуг, потому что был полдень; мимо их я прошел пре-
спокойно в столовую, передгостиную, гостиную и, нако-
нец, так называемую боскетную, где, под тенью нарисо-
ванных деревьев, сидела тетушка и раскладывала гран-
пасьянс. Она ахнула, увидев меня; но когда я назвал себя,
тогда ее удивление превратилось в радость.
— Насилу ты, батюшка, вспомнил обо мне! — сказа-
ла она. — Вот сегодня уж ровно две недели в Москве,
а не мог заглянуть ко мне.
— Как, тетушка, вы уж знаете?
— Как не знать, батюшка! по газетам видела. Вишь,
вы нынче люди тонные, только по газетам о вас и узнаем.
Вижу: приехал поручик***. Ба! говорила я, да это мой
139
племянник! смотрю, когда приехал — 10-го числа, а сегодня
24-е.
— Уверяю вас, тетушка, что я не мог отыскать вас.
— И, батюшка! хотел бы отыскать — отыскал бы. Да
что и говорить, хоть бы когда строчку написал! а ведь я
тебя маленького на руках носила, — уж не говорю — часто,
а хоть бы в светлое воскресенье с праздником поздравил.
Признаюсь, я не находил, что ей отвечать, как вежли-
вее объяснить ей, что с пятилетнего возраста я мог едва
упомнить ее имя. К счастию, она переменила разговор.
— Да как это ты вошел? О тебе не доложили: вер-
но, никого в передней нет. Вот, батюшка, шестьдесят лет
на свете живу, а не могу порядка в доме завести. Соня,
Соня! позвони в колокольчик.— При сих словах в комнату
вошла девушка лет 17-ти, в белом платье. Она не успела
позвонить в колокольчик... — Ах, батюшка, да вас надобно
познакомить: ведь она тебе роденька, хоть и дальняя...
Как же! дочь князя Миславского, твоего двоюродного
дядюшки. Соня, вот тебе братец Владимир Петрович.
Ты часто о нем слыхивала; вишь, какой молодец!
Соня закраснелась, потупила свои хорошенькие глаз-
ки и пробормотала мне что-то ласковое. Я сказал ей не-
сколько слов, и мы уселись.
— Впрочем, не мудрено, батюшка, что ты не отыскал
меня,—продолжала словоохотливая тетушка.— Я ведь
свой дом продала да вот этот купила. Вишь, какой пест-
рый, да, правду сказать, не затем купила, а оттого, что
близко Рожественского монастыря, где все мои голубчики
родные лежат; а дом, нечего сказать, славный, теплый,
да и с какими затеями: видишь, какая славная боскетная;
когда в коридоре свечку засветят, то у меня здесь точно
месячная ночь.
В самом деле, взглянув на стену, я увидел грубо вы-
резанное в стене подобие полумесяца, в которое встав-
лено было зеленоватое стекло.
— Видишь, батюшка, как славно придумано. Днем в
коридор светит, а ночью ко мне. Ты, я чаю, помнишь
мой старый дом?
— Как же, тетушка! — отвечал я, невольно улыбаясь.
— А теперь дай-ка похвастаюсь моим новым домком.
С сими словами тетушка встала, и Соня последовала
за ней. Она повела нас через ряд комнат, которые,
казалось, были приделаны друг к другу без всякой цели;
однако же, при более внимательном обзоре, легко было
заметить, что в них все придумано было для удобства
140
и спокойствия жизни. Везде большие светлые окошки,
широкие лежанки, маленькие двери, которые, казалось,
были не на месте, но между тем служили для более удоб-
ного сообщения между жителями дома. Наконец мы
дошли до комнаты Сони, которая отличалась от других
комнат особенною чистотою и порядком; у стенки стояли
маленькие клавикорды, на столе букет цветов, возле него
старая Библия, на большом комоде старинной формы с
бронзою я заметил несколько томов старых книг, которых
заглавия заставили меня улыбнуться.
— А вот здесь у меня Соня живет, — сказала тетуш-
ка.— Видишь, как все у ней к месту приставлено; нечего
сказать, чистоплотная девка; одна у нас с нею только
беда: работы не любит, а все любит книжки читать. Ну,
сам ты скажи, пожалуй, что за работа девушке читать, да
еще всё по-немецки — вишь, немкой была воспитана.
Я хотел сказать несколько слов в оправдание пре-
красной девушки, которая все молчала, краснела и потуп-
ляла глаза в землю, но тетушка прервала меня.
— Полно, батюшка, фарлакурить! Мы знаем, ведь ты
петербуржский модный человек. У вас правды на волос
нет, а девка-то подумает, что она в самом деле дело
делает.
С этой минуты я смотрел на Соню другими глазами:
ничто нас столько не знакомит с человеком, как вид той
комнаты, в которой он проводит большую часть своей
жизни, и недаром новые романисты с таким усердием
описывают мебели своих героев; теперь можно и с боль-
шею справедливостию переиначить старинную поговорку:
«Скажи мне, где ты живешь,— я скажу, кто ты».
Тетушка была, по-видимому, смертная охотница поку-
пать дома и строиться; она подробно рассказывала мне,
как она приискала этот дом, как его купила, как его
переделала, что ей стоили подрядчики, плотники, бревна,
доски, гвозди. А я отвечал ей незначащими фразами и со
вниманием знатока рассматривал Соню, которая
все молчала. Она была, нечего сказать, прекрасна: рас-
сыпанные по плечам a la Valiere русые волосы, которые
без поэтического обмана можно было назвать каштановы-
ми, черные блестящие глазки, вострый носик, маленькие
прекрасные ножки,— все в ней исчезло перед особенным
гармоническим выражением лица, которого нельзя уло-
вить ни в какую фразу... Я воспользовался той минутой,
когда тетушка переводила дух, и сказал Соне: «Вы люби-
те чтение?»
141
— Да, я люблю иногда чтение...
— Но, кажется, у вас мало книг?
— Много ли нужно человеку!
Эта поговорка, примененная к книгам, показалась мне
довольно смешною.
— Вы знаете по-немецки. Читали ли вы Гете, Шилле-
ра, Шекспира в переводе Шлегеля?
— Нет.
— Позвольте мне привезти вам эти книги...
— Я вам буду очень благодарна.
— Да, батюшка, ты Бог знает чего надаешь ей,— ска-
зала тетушка.
— О, тетушка, будьте уверены...
— Прошу, батюшка, привезти таких, которые позво-
лены.
— О, без сомнения!
— Чудное дело! Вот я дожила до 60 лет, а не могу
понять, что утешного находят в книгах. В молодости я
спросила однажды, какая лучшая в свете книга? Мне от-
вечали: «Россияда» сенатора Хераскова. Вот я и приня-
лась ее читать; только такая, батюшка, скука взяла, что я
и десяти страниц не прочла; тут я подумала, что ж, если
лучшая в свете книга так скучна, что ж должны быть
другие? И уж не знаю, я ли глупа, или что другое, только
с тех пор, кроме газет, ничего не читаю, да и там только о
приезжающих.
На эту литературную критику тетушки я не нашелся
ничего отвечать, кроме того, что книги бывают различные
и вкусы бывают различные. Тетушка возвратилась в гос-
тиную, мы с Софьею медленно за ней следовали и на
минуту остались почти одни.
— Не смейтесь над тетушкою, — сказала мне Софья,
как бы угадывая мои мысли, — она права; понимать книги
очень трудно; вот, например, мой опекун очень любил
басню «Стрекоза и Муравей»; я никогда не могла понять,
что в ней хорошего; опекун всегда приговаривал: ай
да молодец муравей! а мне всегда бывало жалко бед-
ной стрекозы и досадно на жестокого муравья. Я уже
многим говорила, нельзя ли попросить сочинителя, что-
бы он переменил эту басню, но над мной все смея-
лись.
— Не мудрено, милая кузина, потому что сочинитель
этой басни умер еще до французской революции.
— Что это такое?
Я невольно улыбнулся такому милому невежеству и
142
постарался в коротких словах дать моей собеседнице
понятие о сем ужасном происшествии.
Софья была видимо встревожена, слезы показались у
нее на глазах.
— Я этого и ожидала, — сказала она после некоторого
молчания.
— Чего вы ожидали?
— То, что вы называете французскою революциею,
непременно должно было произойти от басни «Стрекоза
и Муравей».
Я расхохотался. Тетушка вмешалась в наш разговор:
— Что у вас там такое? Вишь, она как с тобою рас-
кудахталась — а со мной так все молчит. Что ты ей там
напеваешь?
— Мы рассуждаем с кузиной о французской револю-
ции.
— Помню, помню, батюшка; это когда кофей и сахар
вздорожали...
— Почти так, тетушка.
— Тогда и пудру уж начали покидать; я жила тогда в
Петербурге; приехали французы — смешно было смот-
реть на них, словно из бани вышли; теперь-то немножко
попривыкли. Что за время было, батюшки!
Долго еще толковала тетушка об этом времени, пере-
путывала все эпохи, рассказывала, как нельзя было найти
ни гвоздики, ни корицы; что вместо прованского масла
делали салат со сливками и проч. т. п.
Наконец я распростился с тетушкой, разумеется, после
клятвенных обещаний навещать ее как можно чаще. На
этот раз я не лгал: Соня мне очень приглянулась.
На другой день явились книги, за ними я сам; на тре-
тий, на четвертый день — то же.
— Как вам понравились мои книги? — спросил я од-
нажды у Софьи.
— Извините, я позволила себе заметить то, что в них
мне понравилось...
— Напротив, я очень рад. Как бы я хотел видеть ваши
заметки!
Софья принесла мне книги. В Шекспире была заме-
чена фраза: «Да, друг Горацио, много в сем мире такого,
что и не снилось нашим мудрецам». В «Фаусте» Гете
была отмечена только та маленькая сцена, где Фауст с
Мефистофелем скачут по пустынной равнине.
— Чем же особенно понравилась вам именно эта
сцена?
143
— Разве вы не видите,— отвечала София простодуш-
но,—что Мефистофель спешит; он гонит Фауста, гово-
рит, что там колдуют, но неужели Мефистофель боится
колдовства?
— В самом деле, я никогда не понимал этой сцены!
— Как это можно? это самая понятная, самая светлая
сцена! Разве вы не видите, что Мефистофель обманывает
Фауста? Он боится, — здесь не колдовство, здесь совсем
другое... Ах, если бы Фауст остановился!..
— Где вы все это видите? — спросил я с удивлением.
— Я... я вас уверяю,— отвечала она с особенным выра-
жением.
Я улыбнулся; она смутилась... «Может быть, я и оши-
баюсь»,— прибавила она, потупив глаза.
— И больше вы ничего не заметили в моих книгах?
— Нет, еще много, много, но только мне бы хотелось
ваши книги, так сказать, просеять...
— Как просеять?
— Да! чтобы осталось то, что на сердце ложится.
— Скажите же, какие вы любите книги?
— Я люблю такие, что когда их читаешь, то делается
жалко людей и хочется помогать им, а потом захочется
умереть.
— Умереть? Знаете ли, что я скажу вам, кузина? вы
не рассердитесь за правду?
— О нет; я очень люблю правду...
— В вас много странного; у вас какой-то особенный
взгляд на предметы. Помните, намедни, когда я расшу-
тился, вы мне сказали: «Не шутите так, берегитесь слов,
ни одно наше слово не теряется; мы иногда не знаем,
что мы говорим нашими словами!» Потом, когда я заме-
тил, что вы одеты не совсем по моде, вы отвечали: «Не
все ли равно? не успеешь трех тысяч раз одеться, как
все пройдет: это платье с нас снимут, снимут и другое,
и спросят только, что мы доброго по себе оставили, а не
о том, как мы были одеты?» Согласитесь, что такие речи
до крайности странны, особливо на языке девушки. Где
вы набрались таких мыслей?
— Я не знаю,— отвечала Софья, испугавшись,— иног-
да что-то внутри меня говорит во мне, я прислуши-
ваюсь и говорю, не думая, — и часто, что я говорю,
мне самой непонятно.
— Это нехорошо. Надобно всегда думать о том, что
говоришь, и говорить только то, что вы ясно понимаете...
— Мне и тетушка то же твердит; но я не знаю, как
144
объяснить это, когда внутри заговорит, я забываю, что
надобно прежде подумать — я и говорю или молчу;
оттого я так часто молчу, чтобы тетушка меня не бра-
нила; но с вами мне как-то больше хочется говорить...
мне, не знаю отчего, вы как-то жалки...
— Чем же я вам кажусь жалок?
— Так! сама не знаю — а когда я смотрю на вас, мне
вас жалко, так жалко, что и сказать нельзя; мне все хо-
чется вас, так сказать, утешить, и я вам говорю, говорю,
сама не зная что.
Несмотря на всю прелесть такого чистого, невинного
признания, я почел нужным продолжать мою роль мора-
листа.
— Послушайте, кузина, я не могу вас не благодарить
за ваше доброе ко мне чувство; но поверьте мне, вы име-
ете такое расположение духа, которое может быть очень
опасно.
— Опасно? отчего же?
— Вам надобно стараться развлекаться, не слушать
того, что, как вы рассказываете, внутри вам говорит...
— Не могу — уверяю вас, не могу; когда голос внутри
заговорит, я не могу выговорить ничего, кроме того, что
он хочет...
— Знаете ли, что в вас есть наклонность к мистициз-
му? Это никуда не годится.
— Что такое мистицизм?
Этот вопрос показал мне, в каком я был заблуждении.
Я невольно улыбнулся.
— Скажите, кто вас воспитывал?
— Когда я жила у опекуна, при мне была няня-немка,
добрая Луиза; она уж умерла...
— И больше никого?
— Больше никого.
— Чему же она вас учила?
— Стряпать на кухне, шить гладью, вязать фуфайки,
ходить за больными...
— Вы с ней ничего не читали?
— Как же? Немецкие вокабулы, грамматику... да! и
забыла: в последнее время мы читали небольшую книжку.
— Какую?
— Не знаю, но, постойте, я вам покажу одно место из
этой книжки. Луиза при прощанье вписала ее в мой аль-
бом; тогда, может быть, вы узнаете, какая это была книж-
ка.
В Софьином альбоме я прочел сказку, которая стран-
145
ным образом навсегда напечатлелась в моей памяти; вот
она:
«Два человека родились в глубокой пещере, куда
никогда не проникали лучи солнечные; они не могли вый-
ти из этой пещеры иначе, как по очень крутой и узкой
лестнице, и, за недостатком дневного света, зажигали
свечи. Один из этих людей был беден, терпел во всем
нужду, спал на голом полу, едва имел пропитание. Дру-
гой был богат, спал на мягкой постели, имел прислугу,
роскошный стол. Ни один из них не видал еще солнца, но
каждый о нем имел свое понятие. Бедняк воображал, что
солнце великая и знатная особа, которая всем оказывает
милости, и все думал о том, как бы ему поговорить с
этим вельможею; бедняк был твердо уверен, что солнце
сжалится над его положением и поможет ему. Прихо-
дящих в пещеру он спрашивал, как бы ему увидеть солнце
и подышать свежим воздухом, — наслаждение, которого он
также никогда не испытывал; приходящие отвечали, что
для этого он должен подняться по узкой и крутой
лестнице.— Богач, напротив, расспрашивая приходящих
подробнее, узнал, что солнце огромная планета, которая
греет и светит; что, вышедши из пещеры, он увидит ты-
сячу вещей, о которых не имеет никакого понятия; но
когда приходящие рассказали ему, что для сего надобно
подняться по крутой лестнице, то богач рассудил, что это
будет труд напрасный, что он устанет, может оступиться,
упасть и сломить себе шею, что гораздо благоразумнее
обойтись без солнца, потому что у него в пещере есть
камин, который греет, и свеча, которая светит; к тому же,
тщательно собирая и записывая все слышанные рассказы,
он скоро уверился, что в них много преувеличенного и
что он сам гораздо лучшее имеет понятие о солнце,
нежели те, которые его видели. Один, несмотря на кру-
тизну лестницы, не пощадил труда и выбрался из пещеры,
и когда он дохнул чистым воздухом, когда увидел кра-
соту неба, когда почувствовал теплоту солнца, тогда
забыл, какое ложное о нем имел понятие, забыл прежний
холод и нужду, а, падши на колени, лишь благодарил
Бога за такое непонятное ему прежде наслаждение. Дру-
гой остался в смрадной пещере, перед тусклой свечою и
еще смеялся над своим прежним товарищем!»
— Это, кажется, аполог Круммахера, — сказал я
Софье.
— Не знаю,— отвечала она.
— Он не дурен, немножко сбивчив, как обыкновенно
146
бывает у немцев; но посмотрите, в нем то же, что я
сейчас говорил, то есть что человеку надобно трудиться,
сравнивать и думать...
— И верить,— отвечала Софья с потупленными гла-
зами.
— Да, разумеется, и верить, — отвечал я с снисходи-
тельностию человека, принадлежащего XIX-му столетию.
Софья посмотрела на меня внимательно: «У меня в
альбоме есть и другие выписки; посмотрите, в нем есть
прекрасные мысли, очень очень глубокие».
Я перевернул несколько листов; в альбоме были от-
дельные фразы, кажется, взятые из какой-то азбуки,
как, например: «Чистое сердце есть лучшее богатство.
Делай добро, сколько можешь, награды не ожидай, это
до тебя не касается. Если будем внимательно примечать
за собою, то увидим, что за каждым дурным поступком
рано или поздно следует наказание. Человек ищет
счастья снаружи, а оно в его сердце», и пр. т. п. Милая
кузина с пресерьезным видом читала эти фразы и с осо-
бенным выражением останавливалась на каждом слове.
Она была удивительно смешна, мила...
Таковы были наши беседы с моей кузиной; впрочем,
они бывали редко, и потому, что тетушка мешала нашим
разговорам, так и потому, что сама кузина была не всегда
словоохотлива. Ее незнание всего, что выходило из ее
маленького круга, ее суждения, до невероятности детские,
приводили меня и в смех и жалость; но между тем ни-
когда еще не ощущал я в душе такого спокойствия: в
ее немногих словах, в ее поступках, в ее движениях была
такая тишина, такая кротость, такая елейность, что, каза-
лось, воздух, которым она дышала, имел свойство укро-
щать все мятежные страсти, рассеивать все темные мысли,
которые иногда тучею скоплялись в моем сердце; часто,
когда раздоры мнений, страшные вопросы, все порожде-
ния умственной кичливости нашего века стесняли мою
душу, когда мгновенно она переходила чрез все мытар-
ства сомнения и я ужасался, до каких выводов достигала
непреклонная житейская логика — тогда один просто-
душный взгляд, один простодушный вопрос невинной
девушки невольно восстановлял первобытную чистоту
души моей; я забывал все гордые мысли, которые
возмущали мой разум, и жизнь казалась мне понятна,
светла, полна тишины и гармонии.
Тетушка сначала была очень довольна моими частыми
посещениями, но наконец дала мне почувствовать, что
147
она понимает, зачем я так часто езжу; ее простодушное
замечание, которое ей хотелось сделать очень тонким,
заставило меня опамятоваться и заглянуть глубже во
внутренность моей души. Что чувствовал я к Софье? Мое
чувство было ли любовь? Нет, любви некогда было уко-
рениться, да и не в чем; Софья своим простодушием,
своею детскою странностию, своими сентенциями, взяты-
ми из прописей, могла забавлять меня — и только; она
была слишком ребенок, младенец; душа ее была невинна
и свежа до бесчувствия; она занималась больше всего
тетушкой, потом хозяйством, а потом уже мною; нет, не
такое существо могло пленить воображение молодого,
еще полного сил человека, но уже опытного... Я уже пере-
шел за тот возраст, когда всякое хорошенькое личико сво-
дит с ума: в женщине мне надобно было друга, с которым
бы я мог делиться не только чувствами, но и мыслями;
Софья не в состоянии была понимать ни тех, ни других;
а быть постоянно моралистом хотя и лестно для самолю-
бия, но довольно скучно. Я не хотел возбудить светских
толков, которые могли бы повредить невинной девушке;
прекратить их обыкновенным способом, т. е. женитьбой,
я не имел намерения, а потому стал ездить к тетушке го-
раздо реже,—да и некогда мне было: у меня нашлось
другое занятие.
Однажды на бале мне встретилась женщина, которая
заставила меня остановиться. Мне показалось, что я ее
уже где-то видел; ее лицо было мне так знакомое, что я
едва ей не поклонился. Я спросил о ее имени. Это была
графиня Элиза Б. Это имя было мне совершенно неиз-
вестно. Вскоре я узнал, что она с самого детства жила
в Одессе и, следственно, никаким образом не могла быть
в числе моих знакомых.
Я заметил, что и графиня смотрела на меня с немень-
шим удивлением; когда мы больше сблизились, она при-
зналась мне, что и мое лицо ей показалось с первого
раза знакомым. Этот странный случай подал, разумеется,
повод к разным разговорам и предположениям; он не-
вольно завлек нас в ту метафизику сердца, которая быва-
ет так опасна с хорошенькой женщиной... Эта странная
метафизика, составленная из парадоксов, анекдотов,
острот, философских мечтаний, имеет отчасти характер
обыкновенной школьной метафизики, т. е. отлучает вас
от света, уединяет вас в особый мир, но не одного, а
вместе с прекрасной собеседницей; вы несете всякий
вздор, а вас уверяют, что вас поняли; с обеих сторон за-
148
рождается и поддерживается гордость, а гордость есть
чаша, в которую влиты все грехи человеческие: опа блес-
тит, звенит, манит ваш взор своею чудною резьбою,
и уста ваши невольно прикасаются к обольстительному
напитку.
Мы обменялись с графинею этим роковым сосудом;
она любовалась во мне игривостью своего ума, своею
красотою, пылким воображением, изяществом своего
сердца; я любовался в ней силою моего характера, сме-
лостью моих мыслей, моею начитанностию, моими житей-
скими успехами...
Словом: мы уже сделались необходимы друг другу, а
еще один из нас едва знал, как зовут другого, какое его
положение в свете.
Правда, мы были еще невинны во всех смыслах; ни-
когда еще слово любви не произносилось между нами.
Это слово было смешно гордому человеку XIX века; оно
давно им было разложено, разобрано по частям, каждая
часть оценена, взвешена и выброшена за окошко, как
вещь, несогласная с нашим нравственным комфортом;
но я заговаривался с графинею в свете; но я засиживался
у ней по вечерам; но ее рука долго, слишком долго оста-
валась в моей при прощании; но когда она с улыбкою и
с бледнеющим лицом сказала мне однажды: «Мой муж на
днях должен возвратиться... вы, верно, сойдетесь с ним» —
я, человек, прошедший чрез все мытарства жизни, не
нашелся что отвечать, даже не мог вспомнить ни одной
пошлой фразы и, как романический любовник, вырвал
свою руку, побежал, бросился в карету...
Нам обоим до сей минуты не приходило в голову
вспомнить, что у графини есть муж!
Теперь дело было иное. Я был в положении человека,
который только что выскочил из очарованного круга, где
глазами его представлялись разные фантасмагорические
видения, заставляли его забывать о жизни... Он краснеет,
досадуя на самого себя, зачем он был в очаровании... Те-
перь задача представлялась мне двойною: мне оставалось
смотреть на это известие равнодушно и, пользуясь
правами света, продолжать с графинею мое платоничес-
кое супружество; или, призвав на помощь донкихотство,
презреть все условия, все приличия, все удобства жизни
и действовать на правах отчаянного любовника. В первый
раз в жизни я был в нерешимости; я почти не спал целую
ночь, не спал — и от страстей, волновавшихся в моем
сердце, и от досады на себя за это волнение; до сей
149
минуты я так был уверен, что я уже неспособен к подоб-
ному ребячеству; словом, я чувствовал в себе присутствие
нескольких независимых существ, которые боролись
сильно и не могли победить одно другое.
Рано поутру ко мне принесли записку от графини; она
состояла из немногих слов: «Именем Бога, будьте у меня
сегодня, непременно сегодня; мне необходимо вас
видеть».
Слова: сегодня и необходимо были подчеркнуты.
Мы поняли друг друга; при свидании с графинею мы
быстро перешли тот промежуток, отделявший нас от пря-
мого выражения нашей тайны, которую скрывали мы от
самих себя. Первый акт житейской комедии, обыкновенно
столь скучный и столь привлекательный, был уже сыгран;
оставалась катастрофа — и развязка.
Мы долго не могли выговорить слова, молча смотрели
друг на друга и с жестокосердием предоставляли друг
другу право начать разговор.
Наконец она, как женщина, как существо более доб-
рое, сказала мне тихим, но твердым голосом:
— Я звала вас проститься... наше знакомство должно
кончиться, разумеется, для нас, — прибавила она после
некоторого молчания,— но не для света; — вы меня по-
нимаете... Наше знакомство! — повторила она раздираю-
щим голосом и с рыданием бросилась в кресла.
Я кинулся к ней, схватил ее за руку... Это движение
привело ее в чувство.
— Остановитесь,—сказала она,—я уверена, что вы
не захотите воспользоваться минутою слабости... Я уве-
рена, что если б я и забылась, то вы бы первый привели
меня в память... Но я и сама не забуду, что я жена,
мать.
Лицо ее просияло невыразимым благородством.
Я стоял недвижно пред нею... Скорбь, какой никогда
еще не переносило мое сердце, разрывала меня: я чувст-
вовал, что кровь горячим ключом переливалась в моих
жилах, — частые удары пульса звенели в висках и оглуша-
ли меня... Я призывал на помощь все усилия разума, всю
опытность, приобретенную холодными расчетами долгой
жизни... Но рассудок представлял мне смутно лишь
черные софизмы преступления, мысли гнева и крови:
они багровою пеленою закрывали от меня все другие чувст-
ва, мысли, надежды... В эту минуту дикарь, распаленный
зверским побуждением, бушевал под наружностию обра-
зованного, утонченного, расчетливого европейца.
150
Я не знаю, чем бы кончилось это состояние, как вдруг
дверь растворилась и человек подал письмо графине.
— От графа с нарочным.
Графиня с беспокойством развернула пакет, прочла
несколько строк, — руки ее затряслись, она побледнела.
Человек вышел. Графиня подала мне письмо. Оно
было от незнакомого человека, который уведомлял гра-
финю, что муж ее опасно занемог на дороге в Москву,
принужден был остановиться на постоялом дворе, не
может писать сам и хочет видеть графиню.
Я взглянул на нее; в голове моей сверкнула неясная
мысль, отразилась в моих взорах... Она поняла эту мысль,
закрыла глаза рукою, как бы для того, чтобы не видать
ее, и быстро бросилась к колокольчику.
— Почтовых лошадей! — сказала она с твердостию
вошедшему человеку. — Просить ко мне скорее доктора
Бина.
— Вы едете? — сказал я.
— Сию минуту.
— Я за вами.
— Невозможно!
— Все знают, что уж я давно сбираюсь в тверскую
деревню.
— По крайней мере через день после меня.
— Согласен... но случай заставит меня остановиться с
вами на одной станции, а доктор Бин мне друг с моего
детства.
— Увидим,— сказала графиня,— но теперь прощай-
те.— Мы расстались.
Я поспешно возвратился домой, привел в порядок мои
дела, рассчитал, когда мне выехать, чтобы остановиться
на станции, велел своим людям говорить, что я уже дня
четыре как уехал в деревню; это было вероятно, ибо в
последнее время меня мало видали в свете. Через три-
дцать часов я уже был на большой дороге, и скоро моя
коляска остановилась у ворот постоялого дома, где реша-
лась моя участь.
Я не успел войти, как по общей тревоге угадал, что
все уже кончилось.
— Граф умер,— отвечали на мои вопросы, и эти слова
дико и радостно отдавались в моем слухе.
В такую минуту явиться к графине, предложить ей
мои услуги было бы делом обыкновенным для всякого
проезжающего, не только знакомого. Разумеется, я по-
спешил воспользоваться этою обязанностию.
151
Почти в дверях встретил я Бина, который бросился
обнимать меня.
— Что здесь такое? — спросил я.
— Да что! — отвечал он с своею простодушною улыб-
кою,—нервическая горячка... Запустил, думал доехать в
Москву — да где! Она не свой брат, шутить не любит;
я приехал — уж поздно было; тут что ни делай — мерт-
вого не оживишь.
Я бросился обнимать доктора — не знаю почему, но,
кажется, за его последние слова. Хорошо, что мой добрый
Иван Иванович не взял на себя труда разыскивать при-
чины такой необыкновенной нежности.
— Ее, бедную, жаль! — продолжал он.
— Кого? — сказал я, затрепетав всем телом.
— Да графиню.
— Разве она здесь? — проговорил я притворно и по-
спешно прибавил: — Что с ней?
— Да вот уж три дня не спала и не ела.
— Можно к ней?
— Нет, теперь она, слава Богу, заснула; пусть себе
успокоится до выноса... Здесь, вишь, хозяева просят, что-
бы поскорее вынесли, в церковь, ради проезжих.
Делать было нечего. Я скрыл свое движение, спросил
себе комнату, а потом принялся помогать Ивану Ивано-
вичу во всех нужных распоряжениях. Добрый старик не
мог мною нахвалиться. «Вот добрый человек, — говорил
он, — иной бы взял да уехал; еще хорошо, что ты слу-
чился, я бы без тебя пропал; правда, нам, медикам,
нечего греха таить, — прибавил он с улыбкою,—случает-
ся отправлять на тот свет, но хоронить еще мне ни раза
не удавалось».
Ввечеру был вынос. Графиня как бы не заметила меня,
и, признаюсь, я сам не в состоянии был говорить с нею
в эту минуту. Странные чувства возбуждались во мне при
виде покойника: он был уже немолодых лет, но в лице его
еще было много свежести; кратковременная болезнь еще
не успела обезобразить его. Я с истинным сожалением
смотрел на него, потом с невольною гордостию взгляды-
вал на прекрасное наследство, которое он мне оставлял
после себя, и сквозь умилительные мысли нередко мель-
кали в голове моей адские слова, сохраненные историею:
«Труп врага всегда хорошо пахнет!» Я не мог забыть этих
слов, зверских до глупости; они беспрестанно звучали в
моем слухе.— Служба кончилась, мы вышли из церкви.
Графиня, как бы угадывая мое намерение, подослала ко
152
мне человека сказать, что она благодарит меня за участие
и что завтра сама будет готова принять меня. Я повино-
вался.
Волнение, в котором я находился во все эти дни, не
дало мне заснуть до самого восхождения солнца. Тогда
беспокойный сон, полный безобразных видений, сомкнул
мне глаза на несколько часов; когда я проснулся, мне ска-
зали, что графиня уже возвратилась из церкви; я наскоро
оделся и пошел к ней.
Она приняла меня. Она не хотела притворствовать,
не показывала мнимого отчаяния, но спокойная грусть
ясно выражалась на лице ее. Я не буду вам говорить, что
беспорядок ее туалета, черное платье делали ее еще пре-
лестнее.
Долго мы не могли сказать ничего друг другу, кроме
пошлых фраз, но наконец чувства переполнились, мы не
могли более владеть собою и бросились друг другу в
объятия. Это был наш первый поцелуй, но поцелуй
дружбы, братства.
Мы скоро успокоились. Она рассказала мне о своих
будущих планах; через два дня, отдав последний долг по-
койнику, она возвратится в Москву, а оттуда проедет с
детьми в украинскую деревню. Я отвечал ей, что у меня
в Украйне также есть небольшая усадьба, и мы скоро
увидели, что были довольно близкими соседями. Я не мог
верить своему счастию; передо мной наполнялась пре-
красная мечта и мысль юности: уединение, теплый кли-
мат, прекрасная, умная женщина и долгий ряд счастливых
дней, полных животворной любви и спокойствия.
Так протекли два дня; мы видались почти ежеминутно,
и наше счастие было так полно, так невольно вырыва-
лись из души слова надежды и радости, что даже Иван
Иванович начал поглядывать на нас с улыбкою, которую
ему хотелось сделать насмешливою, а наедине намекал
мне, что не надобно упускать вдовушки, тем более что
она была очень несчастлива с покойником, который был
человек капризный, плотский и мстительный. Я теперь
впервые узнал эти подробности, и они мне служили клю-
чом к разным мыслям и поступкам графини. Несмотря
на странность нашего положения, в эти два дня мы не
могли не сблизиться более, нежели в прежние месяцы,—
чего не переговоришь в двадцать четыре часа? Мало-
помалу характер графини открывался мне во всей полно-
те, ее огненная душа во всем блеске; мы успели
поверить друг другу все наши маленькие тайны; я ей
153
рассказал мое романическое отчаяние; она мне призна-
лась, что в последнее наше свидание притворялась из
всех сил и уже готова была броситься в мои объятия,
когда принесли роковое письмо; изредка мы позволяли
себе даже немножко смеяться. Элиза вполне очаровала
меня и, кажется, сама находилась в подобном очаровании;
часто ее пламенный взор останавливался на мне с невыра-
зимой любовью и с трепетом опускался в землю; я осме-
ливался лишь жать ее руку. Как я досадовал на светские
приличия, которые не позволяли мне с сей же минуты
вознаградить моей любовью все прежние страдания гра-
фини! Признаюсь, я уже с нетерпением начал ожидать,
чтобы скорее отдали земле земное, и досадовал на срок,
установленный законом.
Наконец наступил третий день. Никогда еще сон мой
не был спокойнее; прелестные видения носились над
моим изголовьем: то были бесконечные сады, облитые
жарким солнечным сиянием; везде — в куще древес, в
цветных радугах я видел прекрасное лицо моей Элизы,
везде она являлась мне, но в бесчисленных полупрозрач-
ных образах, и все они улыбались, простирали ко мне
свои руки, скользили по моему лицу душистыми локонами
и легкою вереницею взвивались на воздух... Но вдруг
все исчезло, раздался ужасный треск, сады обратились в
голую скалу и на той скале явились мертвец и доктор,
каким я его видел в космораме; но вид его был строг и
сумрачен, а мертвец хохотал и грозил мне своим саваном.
Я проснулся. Холодный пот лился с меня ручьями. В эту
минуту постучались в дверь.
— Графиня вас просит к себе сию минуту,— сказал
вошедший человек.
Я вскочил; раздались страшные удары грома, от туч
было почти темно в комнате; она освещалась лишь блес-
ком молнии; от порывистого ветра пыль взвивалась стол-
бом и с шумом рассыпалась о стекла. Но мне некогда
было обращать внимание на бурю: оделся наскоро и по-
бежал к Элизе. Нет, никогда не забуду выражения лица
ее в эту минуту; она была бледна как смерть, руки ее
дрожали, глаза не двигались. Приличия уже были не
у места; забыт светский язык, светские условия.
— Что с тобою, Элиза?
— Ничего! вздор! глупость! пустой сон!..
При этих словах меня обдало холодом... «Сон?» —
повторил я с изумлением...
— Да! но сон ужасный! Слушай! — говорила она,
154
вздрагивая при каждом ударе грома,—я заснула спокой-
но... я думала о наших будущих планах, о тебе, о нашем
счастье... Первые сновидения повторили веселые мечты
моего воображения... Как вдруг предо мною явился по-
койный муж,— нет, то был не сон — я видела его самого,
его самого: я узнала эти знакомые, еще стиснутые, почти
улыбающиеся губы, это адское движение черных бровей,
которым выражался в нем порыв мщения без суда и без
милости... Ужас, Владимир! ужас!.. Я узнала этот неумоли-
мый, свинцовый взор, в котором в минуту гнева вспыхи-
вали кровавые искры; я услышала снова этот голос, кото-
рый от ярости превращался в дикий свист и который я
думала никогда более не слышать...
«Я все знаю, Элиза,— говорил он, — все вижу; здесь
мне все ясно; ты очень рада, что я умер; ты уж готова
выйти замуж за другого... Нежная, верная жена!.. Безрас-
судная! ты думала найти счастие — ты не знаешь, что ги-
бель твоя, гибель детей наших соединена с твоей пре-
ступной любовью... Но этому не бывать; нет! жизнь
звездная еще сильна во мне, — земляна душа моя и не
хочет расстаться с землею... Мне все здесь сказали — лишь
возвратясь на землю, могу я спасти детей моих, лишь
на земле я могу отмстить тебе, и я возвращусь, возвра-
щусь в твои объятия, верная супруга! Дорогою, страшною
ценою купил я это возвращение,— ценою, которой ты и
понять не можешь... Зато весь ад двинется со мною на
твою преступную голову — готовься принять меня. Но
слушай: на земле я забуду все, что узнал здесь; скрывай
от меня твои чувства, скрывай их — иначе горе тебе, горе
и мне!..» Тут он прикоснулся к лицу моему холодными,
посиневшими пальцами, и я проснулась. Ужас! Ужас!
Я еще чувствую на лице это прикосновение...
Бедная Элиза едва могла договорить; язык ее онемел,
она вся была как в лихорадке; судорожно жалась она
ко мне, закрывая глаза руками, как бы искала укрыться от
грозного видения. Сам невольно взволнованный, я старал-
ся утешить ее обыкновенными фразами о расстроенных
нервах, о физическом на них действии бури, об игре
воображения, и сам чувствовал, как тщетны пред страш-
ною действительностию все эти слова, изобретаемые в
спокойные, беззаботные минуты человеческого суемуд-
рия. Я еще говорил, я еще перебирал в памяти все читан-
ные в медицинских книгах подобные случаи, как вдруг
распахнулось окошко, порывистый ветер с визгом вор-
вался в комнату, в доме раздался шум, означавший что-то
необыкновенное...
155
— Это он... это он идет! — вскричала Элиза и, в тре-
пете показывая на дверь, махала мне рукою...
Я выбежал за дверь; в доме все было в смятении; ria
конце темного коридора я увидел толпу людей: эта толпа
приближалась... в оцепенении я прижался к стене, но нет
ни сил спросить, ни собрать свои мысли... Да! Элиза не
ошиблась. Это был он! он! Я видел, как толпа частию вела,
частию несла его; я видел его бледное лицо; я видел его
впалые глаза, с которых еще не сбежал сон смертный...
Я слышал крики радости, изумления, ужаса окружающих...
Я слышал прерывистые рассказы о том, как ожил граф, как
он поднялся из гроба, как встретил в дверях ключаря,
как доктор помогал ему... Итак, это было не видение,
но действительность! Мертвый возвращался нарушить сча-
стье живых... Я стоял как окаменелый; когда граф порав-
нялся со мною, в тесноте его рука, судорожно вытянутая,
скользнула по лицу моему, и я вздрогнул, как будто
электрическая искра пробежала по моему телу, все меня
окружающее сделалось прозрачным — стены, земли, люди
показались мне легкими полутенями, сквозь которые я
ясно различал другой мир, другие предметы, других лю-
дей... Каждый нерв в моем теле получил способность
зрения; мой магический взор обнимал в одно время и
прошедшее, и настоящее, и то, что действительно было, и что
могло случиться; описать всю эту картину нет возможности,
рассказать ее недостанет слов человеческих... Я видел гра-
фа Б*** в различных возрастах его жизни... я видел, как над
изголовьем его матери, в минуту его рождения, вились
безобразные чудовища и с дикою радостию встречали
новорожденного. Вот его воспитание: гнусное чудовище
между ним и его наставником — одному нашептывает, дру-
гому толкует мысли себялюбия, безверия, жестокосердия,
гордости; вот появление в свет молодого человека: то же
гнусное чудовище руководит его поступками, внушает ему
тонкую сметливость, осторожность, коварство, наверное
устроивает для него успехи; граф в обществе женщин:
необоримая сила влечет их к нему, он ласкает одну задругою
и смеется вместе с своим чудовищем; вот он за карточным
столом: чудовище подбирает масти, шепчет ему на ухо,
какую ставить карту; он обыгрывает, разоряет друга, отца
семейства,— и богатство упрочивает его успехи в свете; вот
он на поединке: чудовище нашептывает ему на ухо все
софизмы дуэлей, крепит его сердце, поднимает его руку,
он стреляет — кровь противника брызнула на него и запят-
нала вечными каплями; чудовище скрывает след его
156
преступления. В одном из секундантов дуэли я узнал моего
покойного дядю; вот граф в кабинете вельможи: он искусно
клевещет на честного человека, чернит его, разрушает его
счастие и заменяет его место; вот он в суде: под личиной
прямодушия он таит в сердце жестокость неумолимую, он
видит невинного, знает его невинность и осуждает его, что-
бы воспользоваться его правами; все ему удается; он бога-
теет, он носит между людьми имя честного, прямодушного,
твердого человека; вот он предлагает свою руку Элизе: на
его руке капли крови и слез; она не видит их и подает
ему свою руку; Элиза для него средство к различным
целям: он принуждает ее принимать участие в черных, тай-
ных делах своих, он грозит ей всеми ужасами, которые
только может изобресть воображение, и когда она, под-
властная его адской силе, повинуется, он смеется над ней
и приготовляет новые преступления...
Все эти происшествия его жизни чудно, невыразимо
соединялись между собою живыми связями; от них таинст-
венные нити простирались к бесчисленным лицам, которые
были или жертвами, или участниками его преступлений,
часто проникали сквозь несколько поколений и присоеди-
няли их к страшному семейству; между сими лицами я уз-
нал моего дядю, тетку, Поля: все они были как затканы
этою сетью, связывавшею меня с Элизою и ее мужем. Этого
мало: каждое его чувство, каждая его мысль, каждое слово
имело образ живых, безобразных существ, которыми он, так
сказать, населил вселенную... На последнем плане вся
эта чудовищная вереница примыкала к нему, полумерт-
вому, и он влек ее в мир вместе с собою; живые же связи
соединяли с ним Элизу, детей его; к ним другими путями
прикреплялись нити от разных преступлений отца и явля-
лись в виде порочных наклонностей, невольных побужде-
ний; между толпою носились несметные, странные образы
которых ужасное впечатление не можно выразить на бума-
ге; в их уродливости не было ничего смешного, как то быва-
ет иногда на картинах; они все имели человеческое подо-
бие, но их формы, цвета, особенно выражения были разно-
образны до бесконечности: чем ближе они были к мертве-
цу, тем ужаснее казались; над самой головой несчастного
неслось существо, которого взора я никогда не забуду: его
лицо было тусклого зеленого цвета; алые, как кровь, волосы
струились по плечам его; из глаз земляного цвета капали
огненные слезы, проникали весь состав мертвеца и ожив-
ляли один член за другим; никогда я не забуду того выра-
жения грусти и злобы, с которым это непонятное существо
157
взглянуло на меня... Я не буду более описывать этой кар-
тины. Как описать сплетения всех внутренних побуждений,
возникающих в душе человека, из которых здесь каждое
имело свое отдельное, живое существование? как описать
все те таинственные дела, которые совершались в мире
сими существами, невидимыми для обыкновенного взора?
Каждое из них магически порождало из себя новые
существа, которые в свою очередь впивались в сердца
других людей, отдаленных и временем и пространством.
Я видел, какую ужасную, логическую взаимность имели
действия сих людей; как малейшие поступки, слова,
мысли в течение веков срастались в одно огромное
преступление, которого основная причина была совер-
шенно потеряна для современников; как это преступление
пускало новые отрасли и в свою очередь порождало новые
центры преступлений; между темными двигателями грехов
человеческих носились и светлые образы, порождения душ
чистых, бескровных; они так же соединялись между собою
живыми звеньями, также магически размножали себя и сво-
им присутствием уничтожали действия детей мрака. Но, по-
вторяю, описать все, что тогда представилось моему взору,
недостанет нескольких томов. В эту минуту вся история
нашего мира от начала времен была мне понятна; эта внут-
ренность истории человечества была обнажена передо
мною, и необъяснимое посредством внешнего сцепления
событий казалось мне очень просто и ясно; так, например,
взор мой постепенно переходил по магической лестнице,
где нравственное чувство, возбуждавшееся в добром испан-
це при виде костров инквизиции, порождало в его потомке
чувство корысти и жестокосердия к мексиканцам, имевшее
еще вид законности; как, наконец, это же самое чувство в
последующих поколениях превратилось просто в зверство
и в полное духовное обессиление. Я видел, как минутное
побуждение моего собственного сердца получало свое на-
чало в делах людей, существовавших до меня за несколько
столетий... Я понял, как важна каждая мысль, каждое
слово человека, как далеко простирается их влияние,
какая тяжкая ответственость ложится за них на ду-
шу и какое зло для всего человечества может возник-
нуть из сердца одного человека, раскрывшего себя
влиянию существ нечистых и враждебных... Я понял,
что «человек есть мир» — не пустая игра слов, выдуман-
ная для забавы... Когда-нибудь, в более спокойные ми-
нуты, я передам бумаге эту историю нравственных су-
ществ, обитающих в человеке и порождаемых его волею,
158
которых только следы сохраняются в мирских летопи-
сях.
Что я принужден теперь рассказывать постепенно, то
во время моего видения представлялось мне в одну и ту
же минуту. Мое существо было, так сказать, раздроблено.
С одной стороны, я видел развивающуюся картину всего
человечества, с другой — картину людей, судьба которых
была связана с моею судьбою; в этом необыкновенном
состоянии организма ум равно чувствовал страдания лю-
дей, отделенных от меня пространством и временем, и
страдания женщины, к которой любовь огненною чертою
проходила по моему сердцу! О, она страдала, невыразимо
страдала!.. Она упадала на колени пред своим мучителем и
умоляла его оставить ее или взять с собою. В эту минуту как
завеса спала с глаз моих: я узнал в Элизе ту самую женщи-
ну, которую некогда видел в космораме; не постигаю,
каким образом до сих пор я не мог этого вспомнить, хотя
лицо ее всегда мне казалось знакомым; на фантасмагори-
ческой сцене я был возле нее, я также преклонял колени
пред двойником графа; двойник доктора, рыдая, старался
увлечь меня от этого семейства: он что-то говорил мне с
большим жаром, но я не мог расслушать речей его, хотя видел
движение его губ; в моем ухе раздавались лишь неясные
крики чудовищ, носившихся над нами; доктор поднимал
руку и куда-то указывал; я напряг все внимание и,
сквозь тысячи мелькавших чудовищных существ, будто бы
узнавал образ Софии, но лишь на одно мгновение,и этот
образ казался мне искаженным...
Во все время этого странного зрелища я был в оцепене-
нии; душа моя не знала, что делалось с телом. Когда возвра-
тилась ко мне раздражительность внешних чувств, я увидел
себя в своей комнате на постоялом дворе; возле меня стоял
доктор Бин с стклянкою в руках...
— Что? — спросил я, очнувшись.
— Да ничего! здоровешенек! пульс такой, что чудо...
— У кого?
— Да у графа! Хороших было мы дел наделали! Да и то
правду сказать, я никогда и не воображал, и в книгах не
встречал, чтоб мог быть такой сильный обморок. Ну, точно
был мертвый. Кажется, немало я на своем веку практики
имел; вот уж, говорится, век живи, век учись! А вы-то,
батюшка! еще были военный человек, испугались, также
подумали, что мертвец идет... насилу оттер вас... Куда
вам за нами, медиками! мы народ храбрый... Я вышел
на улицу посмотреть, откуда буря идет, смотрю — мой
159
мертвый тащится, а от него люди так и бегут. Я себе
говорю: «Вот любопытный субъект», да к нему,— кричу,
зову людей, насилу пришли; уж я его и тем и другим,— и
теперь как ни в чем не бывал, еще лет двадцать прожи-
вет. Непременно этот случай опишу, объясню, в Париж
пошлю, в академию, по всей Европе прогремлю,—
пусть же себе толкуют... нельзя! любопытный случай!..
Доктор еще долго говорил, но я не слушал его; одно
понимал я: все это было не сон, не мечта, — действительно
возвратился к живым мертвый, оживленный ложною жиз-
нью, и отнимал у меня счастие жизни... «Лошадей!» —
вскричал я.
Я почти не помню, как и зачем привезли меня в Моск-
ву: кажется, я не отдавал никаких приказаний и мною
распорядился мой камердинер. Долго я не показывался в
свет и проводил дни один, в состоянии бесчувствия, которое
прерывалось только невыразимыми страданиями. Я чувст-
вовал, что гасли все мои способности, рассудок потерял
силу суждения, сердце было без желаний; воображение
напомнило мне лишь страшное, непонятное зрелище, о
котором одна мысль смешивала все понятия и приводила
меня в состояние, близкое к сумасшествию.
Нечаянно я вспомнил о моей простосердечной кузине;
я вспомнил, как она одна имела искусство успокоивать
мою душу. Как я радовался, что хоть какое-либо желание
закралось в мое сердце!
Тетушка была больна, но велела принять меня. Бледная,
измученная болезнию, она сидела в креслах; Софья ей при-
служивала, поправляла подушки, подавала питье. Едва
она взглянула на меня, как почти заплакала.
— Ах! что это мне как жалко вас! — сказала она
сквозь слезы.
— Кого это жаль, матушка? — спросила тетушка пре-
рывающимся голосом.
— Да Владимира Андреевича! Не знаю отчего, но смот-
реть на него без слез не могу...
— Уж лучше бы, матушка, пожалела обо мне; вишь, он
и не подумает больную тетку навестить...
Не знаю, что отвечал я на упрек тетушки, который
был не последний. Наконец она несколько успокоилась.
— Я ведь это, батюшка, только так говорю, оттого, что
тебя люблю; вот и с Софьюшкой о тебе часто толковали...
— Ах, тетушка! зачем вы говорите неправду? У нас и
помина о братце не было...
— Так! так-таки! — вскричала тетушка с гневом,—
160
таки брякнула свое! Не посетуй, батюшка, за нашу про-
стоту; хотела было тебе комплимент сказать, да, вишь, у
меня учительша какая проявилась; лучше бы, матушка,
больше о другом заботилась...— И полились упреки на бед-
ную девушку.
Я заметил, что характер тетушки от болезни очень пере-
менился; она всем скучала, на все досадовала; особенно
без пощады бранила добрую Софью: все было не так, все
мало о ней заботились, все мало ее понимали; она жестоко
мне на Софью жаловалась, потом от нее переходила к своим
родным, знакомым,— никому не было пощады; она с уди-
вительною точностию вспоминала все свои неприятности в
жизни, всех обвиняла, и на все роптала, и опять все свои
упреки сводила на Софью.
Я молча смотрел на эту несчастную девушку, которая с
ангельским смирением выслушивала старуху, а между тем
внимательно смотрела, чем бы услужить ей. Я старался моим
взором проникнуть эту невидимую связь, которая соединя-
ла меня с Софьею, перенести мою душу в ее сердце, — но
тщетно: предо мною была лишь обыкновенная девушка, в
белом платье, с стаканом в руках.
Когда тетушка устала говорить, я сказал Софье почти
шепотом: «Так вы очень обо мне жалеете?»
— Да! очень жалею и не знаю отчего.
— А мне так вас жалко,— сказал я, показывая гла-
зами на тетушку.
— Ничего, — отвечала Софья,— на земле все недолго, и
горе и радость; умрем, другое будет...
— Что ты там страхи-то говоришь, — вскричала тетушка,
вслушавшись в последние слова.— Вот уж, батюшка,
могу сказать, утешница. Чем бы больного человека раз-
влечь, развеселить, а она нет-нет да о смерти заговорит.
Что ты, хочешь намекнуть, чтобы я тебя в духовной-то не
забыла, что ли? в гроб хочешь поскорее свести? Экая корыс-
толюбивая! Так нет, мать моя, еще тебя переживу...
Софья спокойно посмотрела в глаза старухе и сказала:
«Тетушка! вы говорите неправду...»
Тетушка вышла из себя: «Как неправду? Так ты соби-
раешься меня похоронить... Ну, скажите, батюшка, выно-
симо ли это? Вот какую змею я у себя пригрела».
В окружающих прислужницах я заметил явное неудо-
вольствие; доходили до меня слова: «Злая! недобрая! умо-
рить хочет!»
Тщетно хотел я уверить тетушку, что она приняла
Софьины слова в другом смысле: я только еще более раз-
6 Косморама
161
дражал ее. Наконец решился уйти; Софья провожала меня.
— Зачем вы вводите тетушку в досаду? — сказал я ку-
зине.
— Ничего; немножко на меня прогневается, а все о
смерти подумает; это ей хорошо...
— Непонятное существо! — вскричал я,— научи и меня
умереть!
Софья посмотрела на меня с удивлением.
— Я сама не знаю; впрочем, кто хочет учиться, тот уж
вполовину выучен.
— Что ты хочешь сказать этим?..
— Ничего! так у меня в книжке записано...
В это время раздался колокольчик. «Тетушка меня
кличет,— проговорила Софья,— видите, я угадала; теперь
гнев прошел, теперь она будет плакать, а плакать хо-
рошо, очень хорошо, особливо когда не знаешь, о чем пла-
чешь».
С сими словами она скрылась.
Я возвратился домой в глубокой думе, бросился в крес-
ла и старался отдать себе отчет в моем положении. То Софья
представлялась мне в виде какого-то таинственного, доб-
рого существа, которое хранит меня, которого каждое слово
имеет смысл глубокий, связанный с моим существованием,
то я начинал смеяться над собою, вспоминал, что к мысли о
Софье воображение примешивало читанное мною в старин-
ных легендах; что она была просто девушка добрая, но
очень обыкновенная, которая кстати и некстати любила
повторять самые ребяческие сентенции; эти сентенции
потому только, вероятно, поражали меня, что в движении
сильных, положительных мыслей нашего века они были
забыты и казались новыми, как готическая мебель в наших
гостиных. А между тем слова Софьи о смерти невольно зву-
чали в моем слухе, невольно, так сказать, притягивали к
себе все мои другие мысли и наконец соединили в один
центр все мои духовные силы; мало-помалу все окружаю-
щие предметы для меня исчезли, неизъяснимое томление
зажгло мое сердце, и глаза нежданно наполнились слезами.
Это меня удивило! «Кто же плачет во мне?» — воскликнул я
довольно громко, и мне показалось, что кто-то отвечает
мне; меня обдало холодом, и я не мог пошевелить рукою;
казалось, я прирос к креслу, и внезапно почувствовал в себе
то неизъяснимое ощущение, которое обыкновенно пред-
шествовало моим видениям и к которому я уже успел при-
выкнуть; действительно, чрез несколько мгновений ком-
ната моя сделалась для меня прозрачною, в отдалении,
162
как бы сквозь светлый пар, я увидел снова лицо Софьи...
«Нет! — сказал я в самом себе. — Соберем всю твердость
духа, рассмотрим холодно эту фантасмагорию. Хорошо
ребенку было пугаться ее: мало ли что казалось необъяс-
нимым?» И я вперил в странное видение тот внимательный
взор, с которым естествоиспытатель рассматривает любо-
пытный физический опыт.
Видение подернулось как бы зеленоватым паром; лицо
Софьи сделалось явственнее, но представилось мне в иска-
женном виде.
«А! — сказал я сам в себе. — Зеленый цвет здесь игра-
ет какую-то ролю; вспомним хорошенько: некоторые газы
производят также в глазе ощущение зеленого цвета; эти
газы имеют одуряющее свойство — так точно! преломле-
ние зеленого луча соединено с наркотическим действием
на наши нервы и обратно. Теперь пойдем далее: явление
сделалось явственнее? Так и должно быть: это значит, что
оно прозрачно. Так точно! в микроскопе нарочно употреб-
ляют зеленоватые стекла для рассматривания прозрачных
насекомых: их формы оттого делаются явственнее...»
Чтоб сохранить хладнокровие и не отдать себя под
власть воображения, я записывал мои наблюдения на бума-
ге; но скоро мне это сделалось невозможным, видение бли-
зилось ко мне, все делалось явственнее, а с тем вместе все
другие предметы бледнели; бумага, на которой я писал,
стол, мое собственное тело сделалось прозрачным, как
стекло; куда я ни обращал глаза, видение следовало за
моим взором. В нем я узнавал Софью: тот же облик, те же
волосы, та же улыбка, но выражение было другое. Она
смотрела на меня коварными, сладострастными глазами и
с какою-то наглостию простирала ко мне свои объ-
ятия.
— Ты не знаешь,—говорила она,—как мне хочется
выйти за тебя замуж! Ты богат, — я сама у старухи вымучу
себе кое-что,— и мы заживе:м славно. Отчего ты мне не
даешься? Как я ни притворяюсь, как ни кокетничаю с то-
бою — все тщетно. Тебя пугают мои суровые слова; тебя
удивляет мое невинное невежество? Не верь! это все удоч-
ка, на которую мне хочется поймать тебя, потому что ты сам
не знаешь своего счастия. Женись только на мне — ты уви-
дишь, как я развернусь. Ты любишь рассеянность — я так-
же; ты любишь сорить деньгами — я еще больше; наш дом
будет чудо, мы будем давать балы, на балы приглашать
родных, вотремся к ним в любовь, и наследства будут на нас
дождем литься... Ты увидишь — я мастерица на эти дела...
163
Я оцепенел, слушая эти речи; в душе моей родилось та-
кое отвращение к Софье, которого не могу и выразить.
Я вспоминал все ее таинственные поступки, все ее двусмыс-
ленные слова — все мне было теперь понятно! Хитрый де-
мон скрывался в ней под личиною невинности... Видение
исчезло — вдали осталась лишь блестящая точка; эта точка
увеличивалась постепенно, приближалась — это была моя
Элиза! О, как рассказать, что сталось тогда со мною? Все
нервы мои потряслись, сердце забилось, руки сами собою
простерлись к обольстительному видению; казалось, она
носилась в воздухе — ее кудри, как легкий дым, свивались и
развивались, волны прозрачного покрывала тянулись по
роскошным плечам, обхватывали талию и бились по строй-
ным розовым ножкам. Руки ее были сложены, она смотрела
на меня с упреком.
— Неверный! неблагодарный! — говорила она голосом,
который, как растопленный свинец, разжигал мою душу,—
ты уж забыл меня! Ребенок! ты испугался мертвого! ты
забыл, что я страдаю, страдаю невыразимо, безутешно; ты
забыл, что между нами обет вечный, неизгладимый! Ты
боишься мнения света? Ты боишься встретиться с мертвым?
Я — я не переменилась. Твоя Элиза ноет и плачет, она ищет
тебя наяву и во сне,— она ждет тебя; все ей равно — ей
ничего не страшно — все в жертву тебе...
— Элиза! я твой! вечно твой! Ничто не разлучит
нас! — вскричал я, как будто видение могло меня слы-
шать... Элиза рыдала, манила меня к себе, простирала ко
мне руку так близко, что, казалось, я мог схватить
ее, — как вдруг другая рука показалась возле руки
Элизы... Между ею и мною явился таинственный доктор; он
был в рубище, глаза его горели, члены трепетали; он то
являлся, то исчезал; казалось, он боролся с какою-то не-
видимою силою, старался говорить, но до меня доходили
только прерывающиеся слова. «Беги... гибель... таинст-
венное мщение... совершается... твой дядя... подвигнул
его... на смертное преступление... его участь решена...
его... давит... дух земли... гонит... она запятнана не-
винною кровью... он погиб без возврата... он мстит за
свою гибель... он зол ужасно... он за тем возвратился: на
землю... гибель... гибель...»
Но доктор исчез; осталась одна Элиза. Она по-прежнему
простирала ко мне руки и манила меня, исчезая... я в
отчаянии смотрел вслед за нею...
Стук в дверь прервал мое очарование. Ко Мне вошел
один из знакомых.
164
— Где ты? тебя вовсе не видно! Да что с тобою? ты вне
себя...
— Ничего; я так,—задумался...
— Обещаю тебе, что ты с ума сойдешь, и это непремен-
но, и так уж тебе какие-то чертенята, я слышал, показыва-
лись...
— Да! слабость нерв... Но теперь прошло...
— Если бы тебя в руки магнетизера, так из тебя бы чудо
вышло...
— Отчего так?
— Ты именно такой организации, какая для этого нуж-
на... Из тебя бы вышел ясновидящий...
— Ясновидящий! — вскричал я...
— Да! только не советую испытывать: я эту часть очень
хорошо знаю; это болезнь, которая доводит до сумасшест-
вия. Человек бредил в магнетическом сне, потом начинает
уже непрерывно бредить...
— Но от этой болезни можно излечиться...
— Без Сомнения, рассеянность, общество, холодные ван-
ны... Право, подумай. Что сидеть? бед наживешь... Что ты,
например, сегодня делаешь?
— Хотел остаться дома.
— Вздор, поедем в театр,— новая опера; у меня целая
ложа к твоим услугам...
Я согласился.
Магнетизм!.. Удивительно, думал я дорогою, как
мне это до сих пор в голову не приходило. Слыхал я о нем,
да мало. Может быть, в нем и найду я объяснение странного
состояния моего духа. Надобно познакомиться покороче с
книгами о магнетизме.
Между тем мы приехали. В театре еще было мало; ложа
возле нашей оставалась незанятою. На афишке предо мною
я прочел: «Вампир, опера Маршнера»; она мне была неиз-
вестна, и я с любопытством прислушивался к первым
звукам увертюры. Вдруг невольное движение заставило
меня оглянуться; дверь в соседней ложе скрипнула; смот-
рю — входит моя Элиза. Она взглянула на меня, приветли-
во поклонилась, и бледное лицо ее вспыхнуло. За нею
вошел муж ее. Мне показалось, что я слышу могильный
запах, — но это была мечта воображения. Я его не видал
около двух месяцев после его оживления; он очень попра-
вился; лицо его почти потеряло все признаки болезни... Он
что-то шепнул Элизе на ухо, она отвечала ему также тихо,
но я понял, что она произнесла мое имя. Мысли мои меша-
лись; и прежняя любовь к Элизе, и гнев, и ревность, и мои
165
видения, и действительность,— все это вместе приводило
меня в сильное волнение, которое тщетно я хотел скрыть
под личиною обыкновенного светского спокойствия.
И эта женщина могла быть моею, совершенно моею! Наша
любовь не преступна, она была для меня вдовою; она без
укоризны совести могла располагать своею рукою; и
мертвый — мертвый между нами!
Опера потеряла для меня интерес; пользуясь моим мес-
том в ложе, я будто бы смотрел на сцену, но не сводил глаз с
Элизы и ее мужа. Она была томнее прежнего, но еще пре-
краснее; я мысленно рядил ее в то платье, в котором она
мне представилась в видении; чувства мои волновались, ду-
ша вырывалась из тела; от нее взор мой переходил на моего
таинственного соперника; при первом взгляде лицо его не
имело никакого особенного выражения, но при большем
внимании вы уверялись невольно, что на этом лице лежит
печать преступления. В том месте оперы, где вампир просит
прохожего поворотить его к сиянию луны, которое должно
оживить его, граф судорожно вздрогнул; я устремил на него
глаза с любопытством, но он холодно взял лорнетку и повел
ею по театру: было ли это воспоминание о его приключе-
нии, простая ли физическая игра нерв или внутренний говор
его таинственной участи,— отгадать было невозможно.
Первый акт кончился; приличие требовало, чтобы я за-
говорил с Элизою; я приблизился к балюстраду ее ложи.
Она очень равнодушно познакомила меня с своим мужем;
он с развязностию опытного светского человека сказал мне
несколько приветливых фраз; мы разговорились об опере,
об обществе; речи графа были остроумны, замечания тонки:
видно было светского человека, который под личиною рав-
нодушия и насмешки скрывает короткое знакомство с мно-
горазличными отраслями человеческих знаний. Находясь
так близко от него, я мог рассмотреть в глазах его те стран-
ные багровые искры, о которых говорила мне Элиза; впро-
чем, эта игра природы не имела ничего неприятного; напро-
тив, она оживляла проницательный взгляд графа; была за-
метна также какая-то злоба в судорожном движении тонких
губ его, но ее можно было принять лишь за выражение
обыкновенной светской насмешливости.
На другой день я получил от графа пригласительный
билет на раут. Чрез несколько времени на обед en petit
comite1 и так далее. Словом, почти каждую неделю хоть
раз, но я видел мою Элизу, шутил с ее мужем, играл с ее
1 В узком кругу (фр.).
166
детьми, которые хотя были не очень любезны, но до край-
ности смешны. Они походили более на отца, нежели на
мать, были серьезны не по возрасту, что я приписывал стро-
гому воспитанию; их слова часто меня удивляли своею зна-
чительностию и насмешливым тоном, но я не без неудо-
вольствия заметил на этих детских лицах уже довольно
ясные признаки того судорожного движения губ, которое
мне так не нравилось в графе. В разговоре с графинею нам,
разумеется, не нужно было приготовлений: мы понимали
каждый намек, каждое движение; впрочем никто по виду не
мог бы догадаться о нашей старинной связи, ибо мы вели
себя осторожно и позволяли себе даже глядеть друг на дру-
га только тогда, когда граф сидел за картами, им любимыми
до безумия.
Так прошло несколько месяцев; еще ни раза мне не
удалось видеться с Элизою наедине, но она обещала мне
свидание, и я жил этою надеждою.
Между тем, размышляя о всех странных случаях, проис-
ходивших со мною, я запасся всеми возможными книгами о
магнетизме; Пьюсегюр, Делез, Вольфарт, Кизер не сходили
с моего стола; наконец, казалось мне, я нашел разгадку
моего психического состояния, я скоро стал смеяться над
своими прежними страхами, удалил от себя все мрачные,
таинственные мысли и наконец уверился, что вся тайна скры-
вается в моей физической организации, что во мне происхо-
дит нечто подобное очень известному в Шотландии, так на-
зываемому «второму зрению»; я с радостию узнал, что этот
род нервической болезни проходит с летами и что сущест-
вуют средства вовсе уничтожить ее. Следуя сим сведениям,
я начертил себе род жизни, который должен был вести меня
к желанной цели: я сильно противоборствовал малейшему
расположению к самнамбулизму — так называл я свое сос-
тояние; верховая езда, беспрестанная деятельность, бес-
престанная рассеянность, ванна — все это вместе видимо
действовало на улучшение моего физического здоровья, а
мысль о свидании с Элизою изгоняла из моей головы все
другие мысли.
Однажды после обеда, когда возле Элизы составился
кружок праздношатающихся по гостиным, она нечувстви-
тельно завела речь о суевериях, о приметах. «Есть очень
умные люди,—говорила Элиза хладнокровно,—которые
верят приметам и, что всего страннее, имеют сильные дока-
зательства для своей веры; например, мой муж не пропус-
кает никогда вечера накануне Нового года, чтоб не играть в
карты; он говорит, что всегда в этот день он чувствует
167
необыкновенную сметливость, необыкновенную память, в
этот день ему приходят в голову такие расчеты в картах,
которых он и не воображал; в этот день, говорит он, я
учусь на целый год». На этот рассказ посыпался град за-
мечаний, одно другого пустее; я один понял смысл этого
рассказа: один взгляд Элизы объяснил мне все.
— Кажется, теперь 10 часов, — сказала она чрез не-
сколько времени...
— Нет, уже И, — отвечали некоторые простачки.
— Le temps m’a paru trop court dans votre societe,
messieurs...1 — проговорила Элизатем особенным тоном, ко-
торым умная женщина дает чувствовать, что она совсем не
думает того, что говорит; но для меня было довольно.
Итак, накануне Нового года, в 10 часов... Нет, никогда я
не испытывал большей радости! В течение долгих, долгих
дней видеть женщину, которую некогда держал в своих
объятиях, видеть и не сметь пользоваться своим правом,
и наконец дождаться счастливой, редкой минуты... Надобно
испытать это непонятное во всяком другом состоянии чув-
ство!
В последние дни перед Новым годом я потерял сон,
аппетит, вздрагивал при каждом ударе маятника, ночью
просыпался беспрестанно и взглядывал на часы, как бы
боясь потерять минуту.
Наконец наступил канун Нового года. В эту ночь я не
спал решительно ни одной минуты и встал с постели изму-
ченный, с головною болью; в невыразимом волнении
ходил я из угла в угол и взором следовал за медленным
движением стрелки. Пробило восемь часов; в совершенном
изнеможении я упал на диван... Я серьезно боялся зане-
мочь, и в такую минуту!.. Легкая дремота начала склонять
меня; я позвал камердинера: «Приготовить кофию, и если
я засну, в 9 часов разбудить меня, но непременно — слы-
шишь ли? Если ты пропустишь хоть минуту, я сгоню тебя со
двора; если разбудишь вовремя — сто рублей».
С сими словами я сел в кресла, приклонил голову и
заснул сном свинцовым... Ужасный грохот пробудил меня.
Я проснулся, — руки, лицо у меня были мокры и холодны...
у ног моих лежали огромные бронзовые часы, разбитые
вдребезги — камердинер говорил, что я, сидя возле них,
вероятно, задел их рукою, хотя он этого и не заметил. Я схва-
тился за чашку кофею, когда послышался звук других
1 Время слишком быстро пролетело в вашем обществе, господа...
168
часов, стоявших в ближней комнате; я стал считать: бьет
один, два, три... восемь, девять... десять!., одинна-
дцать!.. двенадцать!.. Чашка полетела в камердинера.
«Что ты сделал?» — вскричал я вне себя.
— Я не виноват, — отвечал несчастный камердинер,
обтираясь,— я исполнил в точности ваше приказание: едва
начало бить девять, я подошел будить вас — вы не просыпа-
лись; я поднимал вас с кресел, а вы только изволили мне
отвечать: «Еще мне рано, рано... Бога ради... не губи
меня»,—и снова упадали в кресла; я наконец решился
облить вас холодного водою; но ничто не помогало; вы
только повторяли: «Не губи меня». Я уже было хотел по-
слать за доктором, но не успел дойти до двери, как часы
не знаю отчего упали и вы изволили проснуться...
Я не обращал внимания на слова камердинера, оделся
как можно поспешнее, бросился в карету и поскакал к
графине.
На вопрос: «Дома ли граф?» — швейцар отвечал: «Нет,
но графиня дома и принимает». Я не взбежал, но взлетел
на лестницу! В дальней комнате меня ждала Элиза; увидев
меня, она вскрикнула с отчаянием: «Так поздно! граф
должен скоро возвратиться; мы потеряли невозвратимое
время!»
Я не знал, что отвечать, но минуты были дороги, упрекам
не было места, мы бросились друг другу в объятия. О мно-
гом, многом нам должно было говорить; рассказать о про-
шедшем, условиться о настоящем, о будущем; судьба так
причудливо играла нами, то соединяла тесно на одно мгнове-
ние, то разлучала надолго целою бездною; жизнь наша свя-
зывалась отрывками, как минутные вдохновения беззабот-
ного художника. Как много в ней осталось необъясненного,
непонятого, недосказанного. Едва я узнал, что жизнь Элизы
ад, исполненный мучений всякого рода:, что нрав ее мужа
сделался еще ужаснее: что он терзал ее ежедневно, просто
для удовольствия; что дети были для нее новым источником
страданий; что муж ее преследовал и старался убить в них
всякую чистую мысль, всякое благородное чувство, что он и
словами и примерами знакомил их с понятиями и страстя-
ми, которые ужасны и в зрелом человеке, — и когда бедная
Элиза старалась спасти невинные души от заразы, он при-
учал несчастных малюток смеяться над своею матерью...
Эта картина была ужасна. Мы уже говорили о возможности
прибегнуть к покровительству законов, рассчитывали все
вероятные удачи и неудачи, все выгоды и невыгоды такого
дела... Но наш разговор слабел и прерывался беспрестан-
169
но — слова замирали на пылающих устах — мы так давно
ждали этой минуты; Элиза была так обольстительно-пре-
красна; негодование еще более разжигало наши чувства, ее
рука впилась в мою руку, ее голова прильнула ко мне, как
бы ища защиты... Мы не помнили, где мы, что с нами, и ког-
да Элиза в самозабвении повисла на моей груди... дверь не
отворилась, но муж ее явился подле нас. Никогда не забуду
этого лица: он был бледен как смерть, волосы шевелились
на голове его, как наэлектризированные; он дрожал,
как в лихорадке, молчал, задыхаясь, и улыбался. Я и
Элиза стояли как окаменелые; он схватил нас обоих за
руки... его лицо покривилось... щеки забагровели...
глаза засветились... он молча устремил их на нас... Мне
показалось, что огненный кровавый луч исходит из них...
Магическая сила сковала все мои движения, я не мог
пошевельнуться, не смел отвести глаза от страшного
взора... Выражение его лица с каждым мгновением стано-
вилось свирепее, с тем вместе сильнее блистали его глаза,
багровее становилось лицо... Не настоящий ли огонь зар-
делся под его нервами?.. Рука его жжет мою руку... еще
мгновение, и он заблистал, как раскаленное железо...
Элиза вскрикнула... мёбели задымились... синеватое пламя
побежало по всем членам мертвеца... посреди кровавого
блеска обозначились его кости белыми чертами... Платье
Элизы загорелось; тщетно я хотел вырвать ее руку из
мстительного пожатия... глаза мертвеца следовали за
каждым ее движением и прожигали ее... лицо его сдела-
лось пепельного цвета, волосы побелели и свернулись,
лишь одни губы багровою полосою прорезывались по
лицу его и улыбались коварною улыбкою... Пламя раз-
вилось с непостижимою быстротою: вспыхнули занавес-
ки, цветы, картины, запылал пол, потолок, густой дым
наполнил всю комнату... «Дети! дети!» — вскричала Элиза
отчаянным голосом. «И они с нами!» — отвечал мертвец с
громким хохотом...
С этой минуты я уже не помню, что было со мною...
Едкий горячий смрад задушал меня, заставлял закрывать
глаза,—я слышал, как во сне, вопли людей, треск развар
ливающегося дома... Не знаю, как рука моя вырвалась
из руки мертвеца: я почувствовал себя свободным, и
животный инстинкт заставлял меня кидаться в разные
стороны, чтоб избегнуть обваливающихся стропил... В эту
минуту только я заметил пред собою как будто белое
облако... всматриваюсь... в этом облаке мелькает лицо
Софьи... она грустно улыбалась, манила меня... Я неволь-
170
но следовал за нею... Где пролетало видение, там пламя
отгибалось, и свежий, душистый воздух оживлял мое
дыхание... Я все далее, далее...
Наконец я увидел себя в своей комнате.
Долго не мог я опомниться; я не знал, спал я или нет;
взглянул на себя — платье мое не тлело; лишь на руке
осталось черное пятно... этот вид потряс все мои нервы;
и я снова потерял память...
Когда я пришел в себя, я лежал в постели, не имея
силы выговорить слово.
— Слава Богу! кризис кончился! есть надежда,—
сказал кто-то возле меня; я узнал голос доктора Бина,
я силился выговорить несколько слов — язык мне не по-
виновался.
После долгих дней совершенного безмолвия первое
мое слово было: «Что Элиза?»
— Ничего! ничего! Слава Богу, здорова, велела вам
кланяться...
Силы мои истощились на произнесенный вопрос —
но ответ доктора успокоил меня.
Я стал оправляться: меня начали посещать знакомые.
Однажды, когда я смотрел на свою руку и старался
вспомнить, что значило на ней черное пятно,— имя
графа, сказанное одним из присутствующих, поразило
меня; я стал прислушиваться, но разговор был для меня
непонятен.
— Что с графом? — спросил я, приподнимаясь с по-
душки.
— Да! ведь и ты к нему езжал, — отвечал мой знако-
мый,— разве ты не знаешь, что с ним случилось? Вот
судьба! Накануне Нового года он играл в карты у ***;
счастье ему благоприятствовало необыкновенно; он по-
вез домой сумму необъятную; но вообрази — ночью в
доме у него сделался пожар; все сгорело: он сам, жена,
дети, дом — как не бывали; полиция делала чудеса, но все
тщетно: не спасено ни нитки; пожарные говорили, что
отроду им еще не случалось видеть такого пожара: уве-
ряли, что даже камни горели. В самом деле, дом весь рас-
сыпался, даже трубы не торчат...
Я не дослушал рассказа: ужасная ночь живо возоб-
новилась в моей памяти, и страшные судороги потрясли
все мое тело.
— Что вы наделали, господа! — вскричал доктор
Бин — но уже было поздно: я снова приблизился к две-
рям гроба. Однако молодость ли, попечения ли докто-
171
ра, таинственная ли судьба моя — только я остался в жи-
вых.
С этих пор доктор Бин сделался осторожнее, пере-
стал впускать ко мне знакомых и сам почти не отходил
от меня...
Однажды — я уже сидел в креслах — во мне не было
беспокойства, но тяжкая, тяжкая грусть, как свинец, да-
вила грудь мою. Доктор смотрел на меня с невыразимым
участием...
— Послушайте,—сказал я,—теперь я чувствую себя
уже довольно крепким; не скрывайте от меня ничего:
неизвестность более терзает меня...
— Спрашивайте, — отвечал доктор уныло,— я готов от-
вечать вам...
— Что тетушка?
— Умерла.
— А Софья?
— Вскоре после нее, — проговорил почти со слезами
добрый старик.
— Когда? как?
— Она была совершенно здорова, но вдруг, накануне
Нового года, с нею сделались непонятные припадки;
я сроду не видал такой болезни: все тело ее было как
будто обожжено...
— Обожжено?..
— Да! то есть имело этот вид; я говорю вам так, по-
тому что вы не знаете медицины; но это, разумеется,
был род острой водяной...
— И она долго страдала?
— О нет, слава Богу! Если бы вы видели, с каким тер-
пением она сносила свои терзания, обо всех спрашивала,
всем занималась... Право, настоящий ангел, хотя и была
немножко простовата. Да, кстати, она и о вас не забыла:
вырвала листок из своей записной книжки и просила
меня отдать вам на память. Вот он.
Я с трепетом схватил драгоценный листок: на нем
были только следующие слова из какой-то нравоучитель-
ной книжки: «Высшая любовь страдать за другого...»
С невыразимым чувством я прижал к губам этот листок.
Когда я снова хотел прочесть его, то заметил, что под
этими словами были другие. «Все свершилось! — говорило
магическое письмо,— жертва принесена! не жалей обо
мне — я счастлива! Твой путь еще долог, и его конец от
тебя зависит. Вспомни слова мои: чистое сердце — выс-
шее благо; ищи его».
172
Слезы полились из глаз моих, но то были не слезы от-
чаяния.
Я не буду описывать подробностей моего выздоров-
ления, а постараюсь хотя слегка обозначить новые стра-
дания, которым подвергся, ибо путь мой долог, как гово-
рила Софья.
Однажды, грустно перебирая все происшествия моей
жизни, я старался проникнуть в таинственные связи, ко-
торые соединяли меня с любимыми мною существами и
с людьми почти мне чужими. Сильно возбудилось во мне
желание узнать, что делалось с Элизою... Не успел я
пожелать, как таинственная дверь моя растворилась.
Я увидел Элизу пред собою; она была та же, как и в по-
следний день,— так же молода, так же прекрасна: она
сидела в глубоком безмолвии и плакала; невыразимая
грусть являлась во всех чертах ее. Возле нее были ее
дети; они печально смотрели на Элизу, как будто чего от
нее ожидая. Воспоминания ворвались в грудь мою, вся
прежняя любовь моя к Элизе воскресла. «Элиза! Эли-
за!» — вскричал я, простирая к ней руки.
Она взглянула на меня с горьким упреком... и гроз-
ный муж явился пред нею. Он был тот же, как и в по-
следнюю минуту: лицо пепельного цвета, по которому
прорезывались тонкою нитью багровые губы; волосы бе-
лые, свернувшиеся клубком; он с свирепым и насмешли-
вым видом посмотрел на Элизу, и что же? она и дети
побледнели — лица, как у отца, сделались пепельного
цвета, губы протянулись багровою чертою, в судорожных
муках они потянулись к отцу и обвивались вокруг
членов его... Я закричал от ужаса, закрыл лицо руками...
Видение исчезло, но недолго. Едва я взглядываю на свою
руку, она напоминает мне Элизу, едва вспоминаю о ней,
прежняя страсть возбуждается в моем сердце, и она
является предо мною снова, снова глядит на меня с упре-
ком, снова пепелеет и снова судорожно тянется к
своему мучителю...
Я решился не повторять более моего страшного
опыта и для счастья Элизы стараться забыть о ней. Чтобы
рассеять себя, я стал выезжать, видеться с друзьями;
но скоро, по мере моего выздоровления, я начинал за-
мечать в них что-то странное: в первую минуту они
узнавали меня, были рады меня видеть, но потом мало-
помалу в них рождалась какая-то холодность, похожая
даже на отвращение; они силились сблизиться со мною,
и что-то невольно их отталкивало. Кто начинал разговор
173
со мною, через минуту старался его окончить; в общест-
вах люди как будто оттягивались от меня непостижимою
силою, перестали посещать меня; слуги, несмотря на
огромное жалованье и на обыкновенную тихость моего
характера, не проживали у меня более месяца; даже
улица, на которой я жил, сделалась безлюднее; никакого
животного я не мог привязать к себе; наконец, как я заме-
тил с ужасом, птицы никогда не садились на крышу моего
дома. Один доктор Бин оставался мне верен; но он не
мог понять меня, и в рассказах о странной пустыне, в
которой я находился, он видел одну игру воображения.
Этого мало; казалось, все несчастия на меня обруши-
лись: что я ни предпринимал, ничто мне не удавалось;
в деревнях несчастия следовали за несчастиями; со всех
сторон против меня открылись тяжбы, и старые, давно
забытые процессы возобновились; тщетно я всею воз-
можною деятельностию хотел воспротивиться этому напа-
дению судьбы — я не находил в людях ни совета, ни
помощи, ни привета; величайшие несправедливости со-
вершались против меня и всякому казались самым пра-
ведным делом. Я пришел в совершенное отчаяние...
Однажды, узнав о потере половины моего имения в
самом несправедливом процессе, я пришел в гнев, кото-
рого еще никогда не испытывал; невольно я перебирал в
уме все ухищрения, употребленные против меня, всю
неправоту моих судей, всю холодность моих знако-
мых, сердце мое забилось от досады... и снова таинст-
венная дверь предо мною растворилась, я увидел все те
лица, против которых воспалился гневом, — ужасное зре-
лище! В другом мире мой нравственный гнев получил
физическую силу: он поражал врагов моих всеми возмож-
ными бедствиями, насылал на них болезненные судороги,
мучения совести, все ужасы зла... Они с плачем простира-
ли ко мне свои руки, молили пощады, уверяя, что в нашем
мире они действуют по тайному, непреодолимому по-
буждению...
С этой минуты гибельная дверь души моей не затво-
ряется ни на мгновение. Днем, ночью вокруг меня тол-
пятся видения лиц мне знакомых и незнакомых. Я не
могу вспомнить ни о ком ни с любовью, ни с гневом; все,
что любило меня или ненавидело, все, что имело со мною
малейшее сношение, что прикасалось ко мне, все страдает
и молит меня отвратить глаза мои...
В ужасе невыразимом, терзаемый ежеминутно, я боюсь
мыслить, боюсь чувствовать, боюсь любить и ненавидеть!
174
Но возможно ли это человеку? как приучить себя не
думать, не чувствовать? Мысли невольно являются в душе
моей — и мгновенно пред моими глазами обращаются в
терзание человечеству. Я покинул все мои связи, мое
богатство; в небольшой, уединенной деревне, в глуши
непроходимого леса, незнаемый никем, я похоро-
нил себя заживо; я боюсь встретиться с человеком, ибо
всякий, на кого смотрю, занемогает; боюсь любоваться
цветком, ибо цветок мгновенно вянет пред моими гла-
зами... Страшно! страшно!.. А между тем этот непонят-
ный мир, вызванный магическою силою, кипит предо
мною: там являются мне все приманки, все обольщения
жизни, там женщины, там семейство, там все очарования
жизни; тщетно я закрываю глаза — тщетно!
Скоро ль, долго ль пройдет мое испытание — кто
знает! Иногда, когда слезы чистого, горячего раскаяния
льются из глаз моих, когда, откинув гордость, я со сми-
рением сознаю все безобразие моего сердца,— видение
исчезает, я успокоиваюсь — но недолго! Роковая дверь от-
ворена: я, жилец здешнего мира, принадлежу к другому,
я поневоле там действователь, я там — ужасно сказать,—
я там орудие казни!
1839
Живой мертвец
(Поев, графине Е. П. Ростопчиной)
— Скажите, сделайте милость,
как перевести по-русски слово соли-
дарность (solidaritas)?
— Очень легко — круговая пору-
ка,— отвечал ходячий словарь.
— Близко, а не то! Мне бы хо-
телось выразить буквами тот психо-
логический закон, по которому ни
одно слово, произнесенное челове-
ком, ни один поступок не забыва-
ются, не пропадают в мире, но про-
изводят непременно какое-либо дей-
ствие; так что ответственность со-
единена с каждым словом, с каждым,
по-видимому, незначащим поступ-
ком, с каждым движением души че-
ловека.
— Об этом надобно написать це-
лую книгу.
Из романа, утонувшего в Лете
Что это? — никак, я умер?., право! насилу отлегло...
нечего сказать — плохая шутка... Ноги, руки холодеют,
за горло хватает, душит, в голове трескотня, сердце за-
мирает, словно душа с телом расстается... Да что же?
ведь, никак, оно так и есть? Странно, очень странно —
душа расстается с телом! — да где же у меня душа?., да
где же тело? здесь! да где ж у меня руки, ноги?.. Батюш-
ки-светы! вот оно — лежит себе как ни в чем не бывало
на постели, только немножко рот покривился. Тьфу,
пропасть! Да ведь это я лежу — нет! и не я! — нет!
точно, я; словно на себя в зеркало смотрю; я — совсем
176
другое: я — вот руки, ноги, голова — все там, здесь ниче-
го, ровно ничего, а все слышу и вижу... Вот моя спальня;
солнце светит в окошко; вот мой стол; на столе часы,
и вижу на них девять часов с половиною; вот племянница
в обмороке, сыновья в слезах — все по порядку; да пол-
но... что вы плачете? — что? — Не слышат! Да и я своего
голоса не слышу, а, кажется, говорю очень вразумительно.
Дай-ка еще погромче — ничего! только как будто легкий
ветерок подувает, — чудеса! право, чудеса! Да уж не
сон ли это? Помню: вчера я был очень здоров и весел
и в вист играл, и очень счастливо; вот вижу, куда и
деньги положил,—и поужинал с аппетитом, и поболтал
с приятелями о том о сем, и почитал на сон грядущий,
и заснул крепко, — как вдруг ни с того ни с сего тяжко,
тяжко... хочу вскрикнуть — не могу; хочу пошевель-
нуться — не могу... Потом ничего не помню — да вдруг и
проснулся... то есть какое проснулся? то есть очутился
здесь... Где здесь?.. И слов не приберешь! Ну, право, это
сон. Не верите? — Постой, сделаю опыт: ущипну себя за
палец, да нет пальца, право нет... Постой, что бы выду-
мать? дай посмотрюсь в зеркало — уж оно никак не об-
манет; вот мое зеркало — тьфу, пропасть! и в нем ничего
нет, а все другое в нем вижу: всю комнату, детей,
постелю, на постели лежит... кто? я? — ничего не бывало!
я перед зеркалом, — а нет меня в зеркале... Поди,
пожалуй, какие чудеса! Вот призвал бы сюда господ
философов, ученых: извольте-ка, господа, растолковать: и
здесь я, и не здесь, и живу я, и не живу, и двигаюсь,
и не движусь... Это что? бьют часы; раз, два, три...
десять; однако ж пора в канцелярию — там есть у меня
интересное дельце. Надобно насолить этому негодяю
Перепалкину, который все на меня наушничает... «Эй!
Филька! одеваться!..» Что я? как одеваться? Невозможно!
Бывало время, что мне надеть было нечего, а теперь
еще хуже — не на что... Однако ж не худо заглянуть
в канцелярию... да как же туда отправиться? карету
приказать — невозможно; нечего делать — пойти пешком,
хоть и неприлично. Двигаться-то мне с одного места на
другое очень легко... дай попробую; благо двери отворе-
ны... Вот мой кабинет, гостиная, столовая, передняя; вот
я и на улице... да как легко, земли под собой не слышу,
так и несусь, — хочу — скоро, хочу — тихо... Да это, право,
недурно — и шагать не надобно... А, вот и знакомые!
«Здравствуйте, ваше превосходительство! раненько изво-
лите идти?..» Прошел мимо и внимания не обратил...
177
Вот и другой: «Здравствуйте, Иван Петрович!» Тоже ни
гугу — странно! Батюшки! коляска — во весь опор! тише,
тише! наедешь дышлом! не видишь, что ли?.. Ахти!
сквозь меня коляска проскакала, а я и не почуял, кажется,
так надвое и раскроила, а ничего не бывало — чудеса, да и
только. Однако ж, если на то пошло, ведь, право, мое
состояние не плохо: легко, хорошо, никакой заботы; не
нужно ни бриться, ни умываться, ни платья натягивать,
гуляй куда хочешь, — вольный казак; можно без прогонов
всю землю изъездить, никакая тебе опасность не грозит —
уж чего тут? коляска сквозь меня проехала, и вот хоть
бы что! Так вот она, смерть-то; вот она что такое... А на-
града, наказанье? Впрочем, правду сказать, награды я не
ждал, не за что; да и наказывать меня не за что; были
кое-какие грешки... ну, да у кого их нет? Я истинно
скажу: ни добра, да и ни зла без нужды я никому не
делал — право... вы знаете: я человек откровенный; ну,
разумеется, когда ждешь беды, то иногда, так сказать, и
подставишь ногу ближнему... да что ж тут делать? чело-
век на тебя лезет с ножом, неужели же ему шею под-
ставить? Жил я умненько, учился на железные гроши,
в наследство получил медные, а детям оставил коку-с-со-
ком, даже ни в какое заведение не отдавал их, чтоб
лучше за их нравственностию наблюсти, сам воспитал их,
научил важнейшему — как жить в свете, и если моих уро-
ков послушают, далеко пойдут; правду скажу: душой, так
сказать, почти не кривил, разумеется, иногда, смотря
по обстоятельствам, понатягивал... да! как подумаешь,
понатягивал — но только когда можно было натянуть...
кто ж себе враг? Да как бы то ни было — от всех
почтен, от всех уважен, из ничего вышел в люди, и все
сам собою... Дай Бог всякому так сводить свои дела...
А! да вот и канцелярия! Посмотрим, что-то здесь де-
лается. Так сторож дремлет по-всегдаШнему — уж вот что
с ним ни делай. «Сидоренко! Сидоренко!» — не слышит!
и двери затворены... Как тут быть? хоть век оставайся
в передней,—добро бы у нужного человека... А! вот кто-
то идет... мой чиновник,— ну, двери настежь... «Батюшка!
помилуйте, прихлопнули»,—да нет, я сквозь доску про-
шел... А что, подумаешь, ведь это не так дурно... как я
этого прежде не догадался? Так, стало, для меня нет
ни дверей, ни запоров; стало быть, нет от меня и
секрета?., ну, право же, это недурно, — весьма может
пригодиться при случае... Ах, лентяи! чем бы делом зани-
маться, а они кто на столе, кто на окончине развалились
178
и точат лясы. Хоть бы привстали, невежи, — хоть бы
поклонились — вот приучи их к порядку... А! вот и стар-
ший; посмотрим, не пугнет ли их немного...
Старший. Господа! нельзя ли по местам? Ведь
болтать можно и сидя за бумагой; не все равно? кто вам
мешает? оно, разумеется — почему не так? — вот мы, бы-
вало, в старину, в канцелярии и в картишки игрывали,
да с оглядкой — и ничего, право! Столы у нас тогда
были маленькие: вот мы бумаги разложим, и давай в бос-
тончик; идет начальник — мы карты под бумаги; началь-
ник войдет — все благоприлично; а то что вы, нынешние?
развалились по столам, по окошкам; ну, войдет Василий
Кузьмич — когда тут вскочить? Беготня, беспорядок —
беда, да и только, особливо теперь: ждет награды, знаете,
какой бывает сердитый в это время...
Один из чиновников. Еще рано Василью Кузь-
мичу. Он вчера до трех часов в карты играл...
(Все знают, проклятые!..)
Второй. Неправда — он у Каролины Ивановны...
(И это знают, злодеи!..)
Третий. Ничуть — у Натальи Казимировны...
(И это также... кто б это подумал?..)
Четвертый. Да неужли у него две интриги разом?
этакой старик...
Третий. Старик? смотри, коли он нас всех не пере-
живет! Поесть ли, попить ли — его дело, и в ус не дует!
Даром что святошу корчит... всех нас за пояс заткнет...
Тьфу, негодяи какие! Не знал же я вас прежде!..
И слушать больше не хочу... Сорванцы, болтуны!.. Вот,
постойте!.. Опять забылся; уж не унять мне их!.. А досад-
но: уж как бы раскассировал... Что тут делать? Эх, волки
их ешь!.. Надобно чем-нибудь развлечься. Дай пойду по-
слушать, что скажет князь, как услышит о моей кончине,
как пожалеет... Ну, скорее. В приемной один Кирила Пет-
рович — и в слезах,— верно, обо мне: то-то, друг один
никогда не изменял! Хорошо, что не знал ты одного дель-
ца... сказал я про тебя одно словцо, которое ввек тебя
бороздить будет,—да нечего было делать: зачем тебя
назначили именно на то место, которого мне хотелось...
кто себе враг? Но, кроме этого, я тебе всегда во всем
был помощник, и ты можешь обо мне поплакать. А! вот
к князю и двери отворяются... Войдем...
Кирила Петрович. Я к вашему сиятельству с
неожиданным, горестным известием: Василий Кузьмич
приказал долго жить...
179
Князь. Что вы говорите? да еще вчера...
Кирила Петрович (всхлипывая). Сегодня ночью
удар; прислали за мною в восемь часов — уж едва
дышал; все медицинские пособия... в девять часов Богу
душу отдал... Большая потеря, ваше сиятельство.
Князь. Да, признаюсь — таких людей мало; истинно
почтенный был человек.
Кирила Петрович. Деятельный чиновник...
Князь. Правдивый был человек.
Кирила Петрович. Прямая, откровенная душа!
Уж, бывало, что скажет, верь как святому...
Князь. И вообразите — как будто нарочно, только
сегодня сошло об нем представление...
Кирила Петрович (плачет). Ах, бедный! А он так
ждал его...
Князь. Что делать! видно, судьба его умереть без
повышения... Жаль!..
Кирила Петрович (рыдая). Да! уж теперь ему ни-
чего не нужно...
Василий Кузьмич. Как не нужно?.. Помилуйте,
ваше сиятельство! за что же такая обида? Да! я и за-
был... уж не нужно и повышения... Ах, обидно! Ну уж,
видно, я и впрямь умер... Да отчего бы так, впрочем?
что нужды, что я умер! ведь я в отставку не пода-
вал; пусть бы чины себе шли да шли... кому ж от того по-
меха? а и мертвому приятно... Ах не догадался я преж-
де! Что бы составить об этом проектец... Досадно,
больно...
Кирила Петрович. Да, теперь ему более ничего не
нужно! Но у него осталось семейство... если б ваше сия-
тельство...
Князь. Как же! с большою охотою. Заготовьте мне
записку... Но только я вам должен сказать,— ваше
искреннее участие в Василье Кузьмиче делает вам много
чести.
Кирила Петрович. Как же иначе, ваше сиятель-
ство. Он был мне истинный, неизменный друг...
Князь (улыбаясь). Ну, не совсем...
Кирила Петрович (отирая слезы). Как не совсем?
Что вы хотите сказать этим, ваше сиятельство?..
Князь. Да, теперь дело прошлое, а я скажу вам:
если вы не получили того места — знаете?., то не кто дру-
гой тому причиною, как Василий Кузьмич... Мне больно
это вам открыть, а это так...
Василий Кузьмич. Ай! ай!
180
Кирила Петрович. Вы меня сразили, ваше сия-
тельство!.. Да что ж он мог про меня сказать?..
Князь. Да ничего в особенности, а так вообще за-
метил, что вы человек неблагонадежный...
Кирила Петрович. Да помилуйте, ваше сиятельст-
во, это одно слово ничего не значит — надобны доказа-
тельства...
Князь. Я это знаю; я вступался за вас; но Василий
Кузьмич только и твердил: «Поверьте мне, я его давно
знаю, неблагонадежен, неблагонадежен вовсе...» Это дело,
как вы знаете, от меня не зависело, Василий Кузьмич был
с весом — и к нему все пристали.
Кифила Петрович. Ах, лицемер, лицемер! Уж
если на то пошло, я доложу вашему сиятельству: меня
он уверял, что против меня были вы, что он, как с вами
ни спорил, как ни заступался за меня...
Князь. Он вам просто солгал...
Кирила Петрович. Поверите ли, ваше сиятельст-
во, не было на свете коварнее этого человека; с виду
мужиком смотрел, и то и дело на языке: «Я человек
простой, я человек простой»,, и прямо всякому в глаза
смотрел,— а тут-то и норовит обмануть; всех проводил,
ваше сиятельство, всех обманывал... Вот только была бы
ему какая ни на есть пользишка... отца бы продал,
сына б заложил, мать бы родную оклеветал... право!
Князь. По крайней мере нельзя отнять у него, что
он был человек деятельный.
Кирила Петрович. Какой деятельный, ваше сия-
тельство! Лентяй сущий: только что мастер был бумаги
спускать. Вникните-ка в его дела — ничем не зани-
мался. Да и когда ему было? С утра до вечера или
интригует, или в вист. Ничего у него не было святого:
как дело поважнее, потруднее, так и свалит его на друго-
го; уж на это такой был тонкий!.. Такой всегда предлог
отыщет, что и в голову не придет... А там, смотришь,
как другие дело все сделали, он его так обернет, как
будто сам его сделал... такой хитрец!..
Князь. Но все-таки он был человек не корыстолюби-
вый...
Кирила Петрович (горячась). Он? такого корыс-
толюбца свет не привидывал. На маленькие дела он не
пускался, потому что осторожен был, как заяц: но изво-
лите помнить его поручение в чужих краях: откуда все
его богатство?
Князь. Как? неужли? Полно, правда ли?
181
Кирила Петрович (продолжая горячиться). Да
помилуйте, ведь я сам при нем был, я все знаю — всех
обманул, продал... а доказательств нет — все прикрыл...
Василий Кузьмич. Ай, ай, ай!
Князь. Я вам очень благодарен, что вы мне это
открыли. Мне. остается пожалеть, что вам не вздумалось
этого сделать немножко раньше...
Кирила Петрович. Ах, ваше сиятельство! Что
было делать! Старинная связь, дружба,— человек сильный.
Князь. И которого покровительство вам было нужно,
не так ли?.. Прощайте, сударь... (Уходит.)
Василий Кузьмич. Что, брат, взял? Вот что зна-
чит наушничать...
Кирила Петрович (опомнясь). Ай! оплошал, по-
горячился слишком... Проклятый лицемер, душегубец!
И по смерти-то пакостит мне...
Василий Кузьмич. Однако ж очень недурно, что я
умер; не то плохая бы мне была шутка. Ну, что его
слушать! Полечу-ка к другим друзьям: может быть, кто-
нибудь и добром вспомянет. А, право, весело этак из
места в место летать.
(Друзья Василья Кузьмича за обедом.)
Первый друг. Так вот как, батюшка! чрез два
дня мы на похоронах у Василья Кузьмича? Кто бы поду-
мал? Еще сегодня должен был у меня обедать; я ему и
страсбургский пирог приготовил: он так любил их, по-
койник.
Второй друг. А пирог славный — нечего сказать...
Василий Кузьмич. Да! вижу, что славный! Стран-
ное дело: голода нет, а поестп бы не отказался... Что за
трюфели! как жаль, что нечем...
Третий друг. Чудный пирог! позвольте-ка еще пор-
цию за Василья Кузьмича...
(Все смеются.)
Василий Кузьмич. Ах, злодеи!
Первый друг. Ну, уж Василий Кузьмич не такую
бы порцию взял: любил поесть, покойник, не тем будь
помянут...
Второй друг. Ужасный был обжора! Я думаю,
оттого у него и удар случился...
Третий друг. Да, и доктора то же говорят... Он
вчерась, говорят, так ел за ужином, смотреть было страш-
но... А что, не слышно, кто на его месте?..
182
Первый друг. Нет еще. А жаль покойника, так,
по человечеству...
Третий друг. Мастер был в вист играть...
Все. О! большой мастер!..
Первый друг. У него, знаете, этакое соображение
было...
Второй друг. А что нынче в театре?..
(Толки о городских новостях, о погоде... Василий Кузьмич
прислушивается: об нем ни слова; он заглядывает в каждое блю-
до.)
(Обед кончился; все садятся за карты; Василий Кузьмич смот-
рит на игру.)
Василий Кузьмич. Что за игра валит — вот так-
то — шлем! Козыряйте, козыряйте, Марка Иванович —
нет! пошел в масть! Да помилуйте, как можно?., с такой
игрой — да ведь вы им ©франкировали даму... Ах!., как бы
я разыграл эту игру — как жаль, что нечем! — опять не
то. Марка Иваныч! да вы, сударь, карт не помните... поз-
вольте мне сказать вам, я человек простой и откровенный,
у меня что на сердце, то и на языке... да что я им тол-
кую — не слышат!.. Ах, досадно! Вот и робер сыграли...
вот и другой... Ахти! так руки и чешутся... досадно! —
Вот чай подают — не хочется пить — а выпил бы чашеч-
ку — это тот самый чай, что Марку Иванычу прямо из
Кяхты прислали — уж какой душистый — чудо! вот хоть
бы капельку... Ох! досадно.
Вот и игра кончилась: за шляпы берутся, прощаются:
«Прощайте, прощайте, Марка Иваныч!» И ухом не ведет...
Ну, куда же мне теперь деваться? сна ни в одном глазе.
Разве пойти по городу прогуляться; вот уж и экипажи
стали редеть, — все попритихло; огни гасят в домах: вся-
кий в постелю — все забыл, спит себе во всю ивановскую:
а^я-то, бедный,—мне некуда и головы приклонить. А! да
что я? дай-ка проведаю Каролину Ивановну... Что, я чай,
плачет обо мне, горемышная? Э-ге! да и огонь у ней не
погашен, — видно, и сон на ум нейдет; тоскует по мне,
бедненькая! Посмотрим. Сидит в кабинете... Ахти! да не
одна! это тот смазливенький, что я встретил однажды
у ней на лестнице да приревновал,— а она еще уверяла,
что ^нать его не знает, что, верно, он ходил к другим жиль-
цам. Ах, злодейка! Послушаем, что она с ним толкует.
Какие-то бумаги у ней в руках; а! мои заемные письма.
Что она с ними хочет делать?
Каролина Ивановна. Так слушай, Ванюша: ты
смотри не прозевай. Я не знаю, как это у вас делается;
предъявить, что ли, надобно эти заемные письма; как,
183
куда, когда — разузнай все это, моя душа. Мне куда
потерять их не хочется; если б ты знал, чего они мне
стоили! Уж такого скряги, как этот Аристидов, и свет не
привидывал; ревновать — ревновал, а уж мне сделать
удовольствие — того и не жди; насилу из него вымучила;
да этого мало — нет-нет да и спросит: «Покажи-ка мне,
Каролинушка, заемные письма, — я позабыл, от какого
они числа»,—чуть было из рук не вырвал однажды: а не
то, придет у меня же денег взаймы просить — у меня!
Так, говорит, на перехватку. Такой бесчестный! Хорошо,
что протянулся; теперь мы с тобой славно заживем, душа
моя Ванюша...
Василий Кузьмич. Ах, злодейка! обнимает его!
цалует! — Тьфу, смотреть досадно! так сердце и разрыва-
ется — а делать нечего! Плюнуть на нее, негодную, измен-
щицу,— да и что она мне далась?.. А уж куда хороша,
проклятая... У! у! бесстыдная... плюю на тебя. Вот уж
Наталья Казимировна не тебе чета... Посмотреть, однако ж,
что-то делает и эта? Уж также не нашла ли себе уте-
шителя? Вот ее квартирка! и огня нет. Посмотрим, уж не
больна ли она? — Нет! спит себе да всхрапывает как ни
в чем не бывало. Уж не с горя ли? Какое с горя! у постели
брошено маскарадное платье: в маскараде была! вот ее
поминки по мне... И как спокойно почивает! раскинулась
так небрежно... как хороша! что за прелесть... ах! как
жаль!.. Ну, да нечего жалеть! ничем не поможешь...
Куда бы деваться? — разве домой... а что ж, в самом деле?..
Какая тишина на улицах — хоть бы что шелохнулось...
А это что за господа присели тут за углом... что-то
посматривают, как будто чего-то поджидают; уж верно —
недоброе на уме... Посмотрим. Ге! ге! да это плут Филь-
ка, мой камердинер, что сбежал от меня... Ах, бездель-
ник... что-то он поговаривает...
Товарищ Фильки. Ну, да где ж ты научился по
музыке ходить1, что, ты из жуликов2, что ли?
Филька. Нет! куда! Совсем бы мне не тем быть, чем
я теперь. Отец у меня был человек строгий и честный,
поблажки не давал и доброму учил; никогда бы мне
музыка на ум не пришла... Да попался я в услужение к
1 То есть воровать. Слово из афенъского языка, о котором лет
пять тому были напечатаны в «Отечественных записках» любопыт-
ные исследования. Многие из поговорок этого языка вошли в обык-
новенный язык, но не всем еще понятны, и потому мы считаем
не излишним присоединить и перевод к афеньским словам. (Примеч.
В. Ф. Одоевского.)
2 Маленький мошенник. (Примеч. В. Ф Одоевского.)
184
Василию Кузьмичу, вот для которого скоро большая
уборка) будет...
Товарищ Фильки. Да что, неужли он мазу-
рил?..1 2
Филька. Клевый маз3 был покойник... только,
знаешь, большой руки. Знаешь, к нему хаживали просите-
ли с стуканцами...4 5
Товарищ Фильки. Постой-ка — никак, стрёме?.
Филька. Нет! — Хер6 какой-то... Да куда наша
фига7 8 9 10 запропастилась?..
Товарищ Фильки. Да нельзя же вдруг...
Филька. О! проклятое дело! продрог как собака...
Товарищ Фильки. Ничего — как рассвенет, в
шатун* зайдем... ну, так ходили просители...
Филька. Ну да! ходили... а Василий-то Кузьмич ду-
мал, что я простофиля... Вот, говорит, приятель пришел;
что он тебе отдаст, то ко мне принеси, а тебе за то си-
ненькая; вот я делом-то смекнул; вижу, что Василию-то
Кузьмичу не хочется, зазора ради, из рук прямо деньги
брать, а чтоб того, знаешь, какова пора ни мера, на меня
все свалить. Я себе на уме — за что ж мне даром слу-
жить? вот я и с Василия Кузьмича магарычи, да и с
просителя подачку...
Товарищ Фильки. Так тебе, брат, лафс? была...
Филька. Оно так! да вот что беда: как пошли у меня
стуканцы через руки ходить,— так сердце и разгоре-
лось,— больше захотелось... а между тем Василий Кузь-
мич меня то туда, то сюда; поди-ка, Филька, вот то прове-
дай, а того-то проведи,— а вот этому побожись, будто
меня продаешь,— и разным этаким залихватским штукам
учил,—так что сначала совестно становилось, особливо,
бывало, как отцовские слова вспомнишь, а потом и то
приходило в ум: что же тут дурного для своей прибыли
работать? Василий Кузьмич — не мне чета, уж знает,
что делать, а от всех почтен, уважен... что ж тут в
зубы-то смотреть? уж коли музыка — так музыка. Да
этак подумавши,—я однажды и хватил за толстую кису™
1 Похороны. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
2 Воровал. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
3 Большой вор. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
4 С деньгами. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
5 Караульный, дворник. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
6 Пьяный. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
7 Лазутчик. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
8 В питейный дом. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
9 Славное житье. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
10 Большую сумму. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
185
да так, что надобно было лыжи навострить,— а с тех пор
и пошло, чем дальше, тем пуще; да теперь вместо чест-
ного житья — того и смотри, что буду на Смольное гла-
зеть...1 2
Товарищ Фильки. Смотри, смотри, фига знак
подает...
Филька. А! насилу-то! (Встает.)
Товарищ Фильки. А фомке? с тобою?
Филька. И нож также...
Василий Кузьмич. Ах ты, бездельник! вишь, я его
еще научал! я ведь совсем не тому... Пойдет теперь —
обворует, может быть, смертоубийство совершит... Как
бы помешать... Помешать! — а как помешать? Кто меня
услышит? Ох! жутко! — куда бы деваться — хоть бы не
видать и не слыхать... скорей домой... так авось не услы-
шу... вот я и дома. Еще мое тело не убрали — да! еще
рано. А! вот и племянница не спит, плачет, бедненькая!..
Добрая девка, нечего казать; точно покойный ее отец!
Никогда злое и на ум не взойдет; хоть десять раз его
обмани, — ничего не видит! То-то добрая душа... да так он
с одной доброй душой и на тот свет отправился: где-то
он теперь; хоть бы встретить! потолковали бы кое о чем.
Ну, не плачь, Лиза, мой друг! горем не поможешь; прой-
дет — утешишься. Вот смотри, выйдешь замуж, все горе
забудешь... Ну, а что сыновья-то делают? Не спят так-
же — однако ж не плачут... Разговор, кажется, живой...
послушаем.
Петр. Уж ты что ни толкуй, Гриша, если мы этого дела
не смастерим да случай упустим, так куда у нас доброго
убудет...
Гриша. Оно так! да совестно что-то; ведь мы знаем,
что она действительно дочь покойного дядюшки...
Петр. Мы знаем, да суд не знает, а судит по тому,
что есть на бумаге...
Гриша. Да знаешь, что и Лизы-то жаль. Что за добрая!
словно овечка... ведь мы с ней маленькие игрывали...
знаешь, брат: ведь чувство такое есть...
Петр. Ну, зафилософствовался! Мало тебя за это
отец покойный бранил! уж он ли не говорил тебе, что с
твоим философствованием век дрянью будешь: так и вы-
ходит...
Гриша. Я помню, что отец говорил... да, однако ж,
1 Уголовное наказание. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
2 Лом. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
186
как подумаешь, — что с Лизой-то будет? куда она голову
приклонит?
Петр. Да! так что же?.. Слушай, брат Гриша, скажу
тебе напрямки: отец-то у нас уж куда умный человек
был, и доказал, что умный: от гроша до мильона дошел,
а помнишь его любимую поговорку: «Свою крышу крой,
сквозь чужую не замочит». Вот оно что. А ведь тут по
двести тысяч на брата, Гриша; ведь на улице не подни-
мешь...
Гриша. Оно так... Ну, да как Василий Кузьмич какое
распоряжение сделал?
Петр. Да! он таки сделал распоряжение — и я знаю
какое. Ты еще был мал, не помнишь, а я помню. Как дядя
умирал, так и просил: «Я, говорит, не успел — болезнь
захватила, — а дело важное — у Лизы бумаги не в порядке.
Сохрани Бог, ты умрешь, — другие наследники привяжутся,
отобьют у ней наследство. Сделай милость, выхлопочи
все доказательства ее происхождения, а не то — беда.
Я на всякий случай все ломбардные билеты на имя
неизвестного перевел, чтоб какова пора ни мера, все-таки
Лиза не без куска хлеба будет. Пусть они теперь остаются
у тебя, — а как подрастет, отдай ей,— да между тем выхло-
почи ее бумаги-то... не забудь,— да и ты, Петруша — отцу
припомни...» Прошел год по кончине дяди,— я еще тогда
был молод, неразумен, ничего не понимал, какие вещи есть
на сем свете, — вспомнил я дядин приказ и заикнулся об
нем отцу. А Василий Кузьмич посмотрел на меня, помор-
щился, да и молвил: «Что ты, отца-то учить, что ли, хо-
чешь?» — «Да я, батюшка, подумал, что между делами...» —
«Что я забуду, что ли? — спросил отец. — Нет, Петруша,
какие бы у меня дела ни были — я главного дела никогда
не забываю — помни это». В те поры я не совсем эти
слова понял, но потом — как начал входить в разум, смек-
нул, в чем дело; да однажды — уж неспроста — заговорил
с отцом об Лизиных бумагах. Старик посмотрел на меня
еще пристальнее прежнего и, кажется, отгадал, что у меня
было на уме. «Много будешь знать, скоро состареешь-
ся»,— сказал он, знаешь, с своею миловидною улыбкою да
потом ударил меня по плечу и промолвил: «Слушай,
Петруша, ты, я вижу, малой-то не дурак будешь... знаешь
ли ты, что такое деньги? не знаешь? — я тебе скажу: день-
ги — то, чем мы дышим; все на свете пустяки, все вздор,
все дребедень... одна вещь на свете: деньги! помни это,
Петруша,— с этим далеко пойдешь...»
Василий Кузьмич. Когда бишь это я ему говорил?..
187
А точно! говорил... экой плут какой! — вспомнил —.
да к чему же он клонит...
Гриша. Ну, так что ж ты думаешь?..
Петр. Да думаю то, что дело и по сю пору на том
стоит: то есть что билетов на четыреста тысяч на имя
неизвестного лежит у отца в комоде,— а Лиза покамест
ничего, не отца своего дочь...
Гриша. Да как же это?..
Петр. Да так же! Стоит нам помолчать, и четыреста
тысяч наши...
Гриша. Ах, брат, да совестно...
Петр. Ну, занес философию! совестно что? помол-
чать? добро бы говорить... Ведь слышишь, четыреста ты-
сяч,— четыреста... знаешь счет или нет?..
Гриша. Ну, а как отец-то какую записку оставил?..
Петр. А что, и в самом деле? Вот уже правду покой-
ник говаривал: «Что бы ни сталось, головы не теряй, глав-
ного не забывай». Пойдем-ка посмотрим у него в бумагах...
благо, я ключи-то захватил...
Гриша. Ах, брат, страшно. Ведь это... знаешь...
подлог...
Петр. Эк книги-то тебя с толку сбили! Уж дрянью
был, дрянью и будешь... Да, нечего времени терять: скоро
утро; я и один пойду, если ты трусишь... а ты сиди, хоть
стихи сочиняй на досуге...
Василий Кузьмич. Ну, вижу — этому малому плохо
не клади, — экой разбитной какой!.. А жаль Лизы-то;
впрочем, ведь не моя она дочь... Ну пришел; эк начал
шарить; видно, чутье у него: так прямо на Лизины
билеты и напал. Задумался... шарит в бумагах... еще заду-
мался... Ну, что же!., как? в карман? Э-ге! вот уж это
дурно, Петруша... Что ты? что ты?.. Потащил! Ай-ай! что-то
будет...
Петр (возвращаясь в братнину комнату, встревожен-
ный). Записки нет никакой... я все перешарил...
Гриша. Ну, что ж! хорошо...
Петр. Да, очень хорошо! Ты здесь что делал?..
Гриша. А мне пришли в голову два славные стиха
для элегии:
О золото! Металл презренный!
Нас до чего доводишь ты? —
только рифм не могу отыскать...
Петр. Слушай, Гриша, я тебе принес рифму, и очень
богатую... Только смотри, брат! я человек честный, как
видишь, мог бы всем воспользоваться, да не хочу, ты все-
188
таки мне брат, хоть и дрянь; вот тебе половина, при-
прячь-ка скорее... да смотри не проболтайся.
Гриша. Что ты? что ты, брат? Да как же это ты
взял без родственников, прежде осмотра?..
Петр. Что? дожидаться осмотра?., ах ты, философ!
Сам же меня надоумил...
Гриша. Я?..
Петр. Да кто же? Ведь ты сказал, что, может быть,
Василий Кузьмич распоряжение какое сделал, может,
записку какую оставил; я по твоим словам и пошел, запис-
ки не нашел, а тут и подумал: а что, как где найдется?
ведь на грех мастера нет! а как деньги припрятаны, так
и концы в воду; там пускай после и осматривают, и опеча-
тывают: «Знать не знаем и ведать не ведаем; какие были
билеты, те и остались!»; а остались-то билеты все на имя
батюшки, то есть которые достанутся нам по наследству...
Что? не дурно?..
Гриша. Так... да все-таки... я не знаю что-то...
Петр. Берешь деньги или нет? коли не берешь, так,
пожалуй, я и все себе возьму...
Гриша. Ну уж... давай, давай...
Василий Кузьмич. Нет! грустно что-то становит-
ся, а сам не знаю отчего... как-то странно! и благоразумно,
да и нехорошо, однако благоразумно... Что-то в толк не
могу взять... а душно мне здесь становится, пойти на воз-
дух, да благо уж и утро... лавки отворяют... люди выходят...
им весело... а мне скучно все что-то... дай заверну в конди-
терскую. А! газеты разносят... хоть их почитать от скуки...
А! моя некрология! Посмотрим. (Читает.)
«На сих днях скончался такой-то и такой-то Василий
Кузьмич Аристидов, искренно оплакиваемый родными,
друзьями, сослуживцами и подчиненными, всеми, кто знал
и любил его. А кто не любил сего достопочтенного мужа?
Кому не известны его зоркий ум, его неутомимая деятель-
ность, его непоколебимое прямодушие? Кто не ценил его
доброго и откровенного характера? Кто не уважал его
семейные добродетели, нравственную чистоту? Посвящая
всю жизнь трудам неусыпным, он, не желая отдать детей
в общественное заведение, успевал лично заниматься их
воспитанием и умел образовать в них подобных себе
достойных сограждан. Прибавим к сему, что, несмотря на
важные и многотрудные свои занятия, почтеннейший Васи-
лий Кузьмич уделял время и на литературу; он знал
189
несколько европейских языков, был одарен изящным вку-
сом и тонкою разборчивостию. Здесь кстати заметим
нашим врагам, завистникам, порицателям, нашим строгим
ценителям и судьям, что почтеннейший Василий Кузьмич
всегда отдавал нам справедливость: в продолжение многих
лет был постоянным подписчиком и читателем нашей
газеты...»
Ну уж тут немножко примахнули; никогда не подпи-
сывался — даром присылали... так... из угождения... Ну, что
еще такое?
«Он знал и верил, что мы за правду готовы жизнию
пожертвовать, что наше усердие, благонамеренность... чис-
тейшая нравственность... участие публики...»
Ну, пошла писать! Это еще что за приписка?
«Долгом считаем уведомить читателей, что нашей газе-
ты на нынешний год остается немного экземпляров, и по-
тому... подписка принимается у известного своею честнос-
тию и аккуратностию книгопродавца...»
Ну, уж это их домашние дела; рады были к чему-нибудь
прицепиться... однако ж спасибо и негодяям за доброе
слово...
Что это за шум на улице!.. Ага! возвращаются с похо-
рон. Уж не с моих ли? Дай-ка послушать, что-то обо мне
говорят.
— Делец был хоть куда, да одно плохо...
Мимо.
— Претонкая был штука!..
— Уж ты что с ним ни делай, всегда вывернется!..
— Аккуратный человек...
— Без стыда и без совести...
— Гвоздин через него в люди пошел...
— По миру пустил и меня, и детей...
— И взятку взял, да в прах разорил, — верно, там
больше дали...
— Никогда не брал...
— Брал, да искусно, через камердинера...
— Что вы?
— Уж кому это лучше меня знать?
— И с живого и с мертвого...
190
Тьфу, пропасть! и слушать неприятно!., вот, живи
после этого! оберегайся, рассчитывай каждый шаг, обде-
лывай дела свои умненько, умер — все открылось! Нет!
нечего сказать, грустно, да и досадно — рта никому
зажать нельзя!.. Куда бы деваться?.. Куда? разве побродить
по городу... благо день...
Вот уж и потемнело! Не знаю отчего, как-то мне
ночью страшно становится.. Кажется, чего мне теперь
бояться... а вот под сердцем так что-то и колет... Куда бы
деваться? а! театр освещен? Давно уж я там не был — да,
благо, и за вход не надобно платить. Посмотрим-ка, что
такое дают? «Волшебную флейту» — никогда не видал.
Ах да, опера! вот музыки я никогда не любил — так,
душа к ней не лежала... Ну, да нужды нет, только бы вечер
убить...
Что это за аллегория такая? человек и сквозь огонь и
сквозь воду проходит... то есть ему здесь разные испыта-
ния... посмотрим-ка поближе (на сцене), э! вода-то кар-
тонная, да и огонь-то тоже... да еще молодец-то пере-
смеивается с актрисой... оно и здесь, как везде: снаружи
подумаешь невесть что, а внутри пустошь, крашеная бума-
га да веревки, которыми все двигается. (Обращается к
зрителям.) А! недурен вид отсюда на публику! Послушай-
те, господа, что вы видите здесь — совершенный вздор;
вот, здесь парни в высоких шапках — маги, что ли, что
они за околесную несут и про добродетель и про награды,
такие и между вами есть,— все неправда. Они толкуют так
потому, что за то деньги получают; да кто и выдумал-то
все это, тоже из денег хлопотал; в этом вся штука!
Поверьте мне: я в самом деле и сквозь воду и сквозь
огонь прошел — а все вышло ничего; жил, имел деньги —
было хорошо, а вот теперь что я такое? так! ничто! Слыши-
те, что ли? Никто не слышит, все смотрят на сцену... видно,
что-нибудь хорошо, отойти подальше. (В партер.) Так! я
этого ожидал! в награду за добродетель, за подвиги —
исполнение всех желаний, и свет, и покой, и любовь —
да! дожидайся... Однако ж, как подумаешь, если б в самом
деле добыть такое тепленькое местечко, где бы ничего не
видать, не слыхать, забыть обо всем!.. Занавесь опус-
тилась — вот и все! все идут по домам, всякого ждет семья,
друзья... а меня? меня никто не ждет! Эта глупая пьеса
на меня тоску навела. Куда бы деваться? не оставаться же
здесь в пустом, темном театре... Ах! если б уснуть? Бывало,
что и неприятное случится, заляжешь в постелю, заведешь
глаза, и все позабудешь, а теперь вот и сна нет! Грустно!..
191
(Несется по городу.) Ух! вот как проходишь мимо этих
домов, даже жутко становится, так и слышится: вот здесь
бранят, там проклинают, там насмехаются надо мною...
и ушей нечем себе зажать, и глаз не можешь закрыть —
все видишь, все слышишь... Куда это меня тянет?.. Никак,
за город?,, а! кладбище! да! вот и моя могила... вот и мое
тепленькое местечко! Здесь и он лежит! у, какой! и червяк
у него ползет по лицу! А все-таки ему веселее моего; по
крайней мере он ничего не чувствует... Да и мне даже
здесь лучше, нежели там; хоть и не слышишь людского
говора... Ох, грустно! грустно...
Кажется, я уже начал позабывать дни... уж не знаю,
сколько и времени проходит... Да и на что мне знать?
Только и отрады мне что на моей могиле... тихо! едва
потянешься куда, опять и брань и проклятия!.. Однако хоте^
лось бы посмотреть, что у меня в доме творится?.. Дай по-
тащусь... Ну! в дорогу! что это снова меня тянет... Какая-то
бедная квартирка... Э-ге! да тут Лиза, моя племянница...
стало быть, дети-то выгнали ее из дома. Ох, нехорошо!
Кто это у ней? А! молодой Валкирин, что приволакивался
за нею... Ай! ай! чтоб не было беды... О чем это они
поговаривают...
Валкирин. Скажите, Лизавета Дмитриевна, неужели
у вас не осталось никаких бумаг после покойного батюшки?
Лиза. Все, какие были, переданы еще батюшкой Ва-
силью Кузьмичу... Но что с тобой сделалось, Вячеслав?
Ты расстроен, бледен как смерть?..
Валкирин. Не спрашивайте меня, Лизавета Дмит-
риевна! Ужас... ужас!., что у вас было четыреста тысяч,
это верно, что они украдены — это еще вернее... Я двинул
дело, и готовится следствие, но знаете ли, какое возраже-
ние приготовили ваши братья? они утверждают, что у
Дмитрия Кузьмича никогда не было дочери!..
Лиза. Как не было, а я?
Валкирин. Это знают: вы, я, и они это знают, но в
бумагах нет никаких доказательств...
Лиза. Как! я не дочь моего отца? да что же я такое?
Валкирин. Пока не найдутся доказательства, вы—
ничто... вы — самозванка.
Лиза. Боже мой! какой ужас!.. Но как это можно?
Пусть спросят!.. Кто не знает, что я дочь моего отца?..
Валкирин. Повторяю вам: все знают; но в бумагах
этого нет, а это главное...
192
Лиза. Что ж делать теперь?..
В ал к и р и н. Времени терять нельзя; я выхлопотал себе
отпуск и в нынешнюю же ночь отправляюсь в бывшую
деревню вашего батюшки; там, вероятно, я отыщу какие-
нибудь следы...
Василий Кузьмич. Да! дожидайся! много оты-
щешь!..
Лиза. Я не знаю, Вячеслав, как мне благодарить тебя...
все меня оставили, все гонят,— один ты...
Валкирин. Вы знаете, какой я жду награды! одного:
вашей руки...
Л и з а. О! она давно твоя, но не теперь, не в эту минуту...
ты сам беден, я не хочу, чтоб ты женился на нищей,
да и твой отец никогда на это не согласится... я не хочу
быть причиной раздора в вашем семействе, особливо
теперь, когда я... страшно вымолвить... даже не дочь моего
отца! (Рыдает.)
Валкирин. Скажите только одно слово... я не посмот-
рю ни на что... вы завтра же будете моею женою.
Лиза. Нет, благородный человек! я не хочу восполь-
зоваться твоим самоотвержением, а ты также не захочешь
унизить меня: теперь твое предложение — почти милос-
тыня, в которой я буду упрекать себя; будь доволен тем,
что моя рука, моя любовь принадлежат тебе... Бог все
устроит — и тогда ничто не помешает нашему счастию.
Василий Кузьмич. Они кидаются друг другу в
объятия, оба плачут, бедненькие! Мне даже как будто жаль
их; а как помочь? Ах, кабы знал да ведал, оставил бы ей
что-нибудь на проживку... А то, вишь, плуты, все себе
захватили... Ведь правду сказать, теперь мне на что? Не все
ли равно, тем бы или другим досталось?.. Ах! жалко!
душу теснит, смотреть на них больше не могу!.. Нет,
жутко мне здесь оставаться... скорей вон из города, чтоб
только не видать и не слыхать ничего!..
Как будто дышишь здесь привольнее; оно таки скучно
одному по большим дорогам таскаться, а все лучше... Ба!
кажется, знакомые места... Да! как же! вот и город, в кото-
ром я на своем веку славно попировал. Что, там помнят
меня или забыли?.. Вот и дом, в котором я жил; посмот-
рим, что в нем творится... А! вот и мой прежний подчинен-
ный! приятно встретить знакомое лицо! С ним какой-то
приезжий, и очень встревожен; послушаем, что они тол-
куют.
7 Косморама
193
Приезжий. Скажите, неужели действительно ничего
не сохранилось из этого драгоценного собрания?
Провинциальный чиновник. Повторяю вам,
что Василий Кузьмич приказал все истребить.
Приезжий. Но с какой целью?
Провинциальный чиновник. Да так, для чистоты
и порядка. Как теперь помню: сидел он за вистом, призвал
меня к себе и говорит: «Что это, батюшка, у вас там много
старого хлама? куда его бережете? Только место занимает,
а мне вот некуда моих детей поместить». Я было заик-
нулся, что, дескать, древность большая, а он как на меня
прикрикнет: «Прошу, батюшка, не умничать! прошу все это
старье собрать, на пуды продать и деньги ко мне пред-
ставить, а комнаты очистить, чтоб послезавтра мои люди
могли туда перейти».
Приезжий. Так что же вы сделали?
Провинциальный чиновник. Я должен был
исполнить приказание. Какие свитки были, продал в свеч-
ные лавки, а вещи в дом.
Приезжий. Как вещи? разве были и вещи?
Провинциальный чиновник. Да, только все
старье: платье, бердыши и много-много вещей, которых
и назвать не сумеешь... Например, были часы; говорят,
им было лет четыреста, только старые такие, глядеть не
на что, даже не благоприлично. За одиннадцать рублей с
полтиною слесарю продали; все старье, говорю вам...
Приезжий. Боже мой, какая потеря!
Провинциальный чиновник. Я уж и сам жа-
лел, да делать было нечего. Да что это вас так интере-
сует?
Приезжий. Как мне объяснить вам это? В этих бума-
гах хранился единственный экземпляр одного важного до-
кумента для нашей истории; я употребил все мое не-
большое имение, чтоб отыскать его; изъездил десятки
городов и наконец вполне убедился, что этот документ
нигде, как у вас... Теперь все десятилетние мои труды
потеряны, важный пропуск останется вечным в нашей
истории, и я должен возвратиться ни с чем, без надежды
и... без денег... Скажите, у вас была еще старинная
живопись на стенах?
Провинциальный чиновник. Живопись? Как
же-с! Она стерта по приказанию Василья Кузьмича.
Приезжий. Да что у вас был за варвар Василий
Кузьмич?
Провинциальный чиновник. То есть он не то
194
чтоб варвар был; эдаких, знаете, злодейств не делал, а так,
крутенек был... вот видите, я расскажу...
Василий Кузьмич. Ну, пошли поминки по >ше...
дальше, дальше! (Пролетает через город.)
Что это? слышится рыдание... Опять мое имя поми-
нают.
Голос в бедной лачужке. О, чтоб этому Ва-
силью Кузьмичу не было ни дна ни покрышки! Такая ли
была б я теперь... Ластился тогда, проклятый) ко мне: не
беспокойтесь, говорил, матушка, уж я все улажу; подни-
мете дело — хуже будет; я вам за все отвечаю, все ваше
сохранится, все улажу... вот и уладил, окаянный; я сдуру-
то ему поверила да срок пропустила, а вот теперь и уми-
рай с голода с пятью сиротами, а ведь, кажется, и богат
был, и важен! Как эдаких людей земля носит!
Василий Кузьмич. Еще поминки! мимо, мимо!..
Нет покоя! хоть бы залететь в какую-нибудь трущобу!..
А, вот еще город, что это? здесь, кажется, весело,
ярмарка.- Ахти! опять про меня толкуют: говорят, что
все разорились оттого, что складочное место построено
не там, где бы должно, что и дорог к нему нет, и товары
портятся... Ахти, правда! Да что ж было делать? волочился
я тогда за одной вдовушкой, а ей хотелось, чтоб ярмарка
против ее дома была; сколько хлопот-то было! чего мне
стоило и интриговать, и обманывать, и доказывать, что
здесь-то самое лучшее и самое выгодное место... а к чему
все это повело?.. Мимо! Мимо!.. А как подумаешь, что
это в самом деле за распоряженье такое? Уж если умер,
так умер — и концы в воду. А то нет — чем ни пошалил,
все так в глаза и лезет, все вопит, все корит... право,
странное распоряженье...
Нет сил больше! уж где я ни таскался! кругом земного
шара облетел? и где только ни прикорну к земле — везде
меня поминают... Странно! ведь, кажется, что я такое на
свете был? ведь если судить с благоразумной точки зре-
ния, я не был выскочкою, не умничал, не лез из кожи,
и ровно ничего не делал,—а посмотришь, какие следы
оставил по себе! и как чудно все это зацепляется одно
за другое! Смотришь, в тюрьме сидит человек, и в глаза
его не видал,— пойдешь добираться и доберешься, что
все по моей милости! Иного за тридевять земель занес-
ло — и опять по моей милости. Тут и вдовы, и сироты, и
должники, и кредиторы, и старый, и малый — все меня
поминает, и отчего? все от безделицы, право от безде-
195
лицы: уверяю вас, я человек прямой и откровенный, от
почерка пера, от какого-нибудь слова, сказанного или не-
досказанного... Право, сил нет! индо страшно становит-
ся! а между тем так и тянет на родину, так и подмывает.
Ну, вот я и здесь! опять меня остановило над Лизиной
квартиркой... Что за бедность! к такой ли она жизни при-
выкла? Исхудала, несчастная, на себя непохожа; куда и
красота девалась? — работает над бельем, и слезы так и
каплют, я чаю, также меня поминает... А это кто к ней
входит? барин какой-то; как разодет: видно, богатый; с
чем это он к ней подъезжает? И Как она обрадовалась
ему, вскочила!
Лиза. Я думала, Филипп Андреевич, что вы меня
совсем забыли.
Барин. Нет, сударыня, как можно! захлопотался не-
много,— знаете, дела по министерству... Ну, что, как по-
живаете?
Лиза. Ах, дурно, Филипп Андреевич, очень дурно!
Мой поверенный пишет, что никакой нет надежды отыс-
кать мои бумаги.
Барин. Ничего, ничего, сударыня,—это мы все
обделаем...
Лиза. Ах, вы истинно мой благодетель! без вас
я бы совсем погибла; я и до сих пор живу теми день-
гами, которыми вы меня ссудили, когда я ваше серебро
продала, — а заплатить до сих пор — извините, нечем.
Барин. Ничего, ничего, сударыня! после сочтемся:
вы меня сами очень одолжили... вы понимаете, мне само-
му, в моем чине, неловко как-то продавать,— а случается
нужда в деньгах... вы понимаете.
Василий Кузьмич. Чем больше всматриваюсь —
знакомое лицо! ба! да это плут Филька, мой камердинер,
переодетый!.. Ну! беда!..
Лиза. Очень понимаю и готова вам служить сколько
могу: я сказала, что это серебро матушкино, да кстати
и вензель на серебре пришелся по моему имени.
Филька. Прекрасно... впрочем, мне нельзя долго у
вас оставаться; я заехал к вам на минуту, был в ломбарде,
выкупил там свои вещи, а теперь надо ехать к министру;
боюсь возить — потеряешь, позвольте мне у вас оставить
вещи.
Лиза. С удовольствием. Ах, какие прекрасные
брильянты, фермуары, диадемы... и как много!
Филька. Да! прекрасные, прекрасные и очень доро-
гие. Пожалуйста, припрячьте их подальше.
196
Василий Кузьмич. Лиза, Лиза! что ты делаешь!
ведь это краденые вещи, ведь это вор, ведь это Филька...
Ничего не слышит... отчаяние!
Филька. Ах, нет! сделайте милость, не в комод;
могут украсть; воры обыкновенно прежде всего хватаются
за комод — я уж это знаю...
Лиза. Да куда же?
Филька. А знаете, вот за печку — оно гораздо бе-
зопаснее!
Лиза. Ах, как это смешно!
Филька. Теперь прощайте, до свидания... (Филька
выходит и в дверях встречается с полицейским, отступает
па шаг и бледнеет.)
Полицейский. А! попался, приятель! давно мы
тебя поджидали! Так здесь у тебя воровской притон?
Свяжите-ка ему руки, да и красавице-то его тоже, а ком-
нату обыскать... (Обыскивают комнату и находят за
печкою брильянты.)
Василий Кузьмич. Ах, бедная Лиза! да она не
виновата! слышите, она не виновата! Нет, не слышат!
Как растолковать им... Она в беспамятстве; слова не
может вымолвить... Но вот кто-то еще... Ах, это Валкирин;
может быть, он ее выручит... он не может прийти в себя
от удивления... объясняется с полицейским; тот ему тол-
кует о поведении Лизы, о давних ее сношениях с вором,
о проданном серебре... Лиза узнает Валкирина, бросается
к нему, он ее отталкивает... Нет, не могу больше
смотреть! Скорее в могилу, в могилу — одно мое убе-
жище!..
Так вот жизнь, вот и смерть! Какая страшная разни-
ца! В жизни, что бы ни сделал, все еще можно попра-
вить; перешагнул чрез этот порог — и все прошедшее не-
возвратно! Как такая простая мысль в продолжение моей
жизни не приходила мне в голову? Правда, слыхал я
ее мельком, встречал ее в книгах, да проскользнула она
между другими фразами. Там все так: люди говорят,
говорят и так приговорятся, что все кажется болтовнею!
А какой глубокий смысл может скрываться в самых
простых словах: «Нет из могилы возврата»! Ах, если б я
знал это прежде!.. Бедная Лиза! Как вспомню об ней, так
душа замирает! А всему виною я, я один! я внушил эту
несчастную мысль моим детям — и чем! неосторожным
словом, обыкновенною мирскою шуткою! Но виноват ли
197
я? я ведь думал, что успею Лизу устроить! Правда,
пожил я довольно на счет ближнего, но никогда бы не
привел дочери моего брата в то положение, в котором
она теперь! Неужели в детях моих нет искры чувства?..
А откуда оно бы зашло к ним? не от меня — нечего
сказать; едва я подозревал в них зародыш того, что
называется поэтическими бреднями, как старался убивать
их и насмешкою и рассуждением; я хотел детей своих
сделать благоразумными людьми; хотел предохранить их
от слабодушия, от филантропии, от всего того, что я
называл пустяками! Вот и вышли люди! Мои наставления
пошли впрок, мою нравственность они угадали!.. Ох! не
могу и здесь дольше оставаться — и здесь уж для меня
нет покоя! Других голосов не слышу, но слышу свой
собственный... ох! это совесть, совесть! какое страшное
слово! как оно странно звучит в слухе! оно кажется мне
совсем иным, нежели каким там казалось; это какое-то
чудовище, которое давит, душит и грызет мне сердце.
Я прежде думал, что совесть есть что-то похожее на при-
личие, я думал, что если человек осторожно ведет себя,
наблюдает все мирские условия, не ссорится с общим
мнением, говорит то, что все говорят, так вот и вся со-
весть и вся нравственность... Страшно подумать! Ах, дети,
дети! неужели и вас такая же участь ожидает? Если б вы
были другие, если бы другое вам внушено было, вы,
может быть, поняли бы мои страдания, вы постарались бы
истребить следы зла, мною сделанного, вы поняли бы, что
одним этим могут облегчиться мои терзания... И все на-
прасно! долгая, вечная жизнь предстоит мне, и мои дела,
как семена ядовитого растения,— все будут расти и мно-
житься!.. Что ж будет наконец? Ужас, ужас!..
Вот и тюрьма. Вижу в ней бедную Лизу... но что с
нею? она уж не плачет, она поводит вокруг себя гла-
зами...
Создатель! она близка к сумасшествию... Дети, знаете
ли вы это?., где они? Младший спит, старший сидит за
бумагами... Боже, что в них написано! он обвиняет Лизу
в разврате, поддерживает подозрение в воровстве, тонко
намекает о ее порочных наклонностях, замеченных будто
еще в моем доме... И как искусно, как хитро сплетена
здесь ложь с истиною! Мои уроки не потерялись: он
понял искусство жить... как я понимал его! Но что с ним?
он взглянул на спящего брата: какое страшное выражение
198
в лице его! О, как бы я хотел проникнуть в его мысли...
вот... я слышу голос его сердца. Ужас, ужас! он говорит
сам себе: «Эта дрянь всегда будет мне во всем помехою;
откуда и жалость у него взялась, и раскаяние, и заступ-
ничество? Ну что, если он сглупа все выболтает? тогда
беда! Нечего сказать — уж куда бы кстати ему умереть
теперь!.. А что, мысль не дурная! почему не помочь?
стоит только несколько капель в стакан... что говорится,
попотчевать кофеем... А что? в самом деле! снадобье это
под рукою, стакан воды возле него на столе, впросонках
выпьет, не разберет — и дело с концом».
Петруша! сын мой! что ты делаешь! остановись!., это
брат твой!.. Разве не видишь... Я у ног твоих... нет! ни-
чего не видит, не слышит, подходит к столу, в руках его
стклянка... Дело сделано!..
Боже! неужели для меня не будет ни суда, ни казни?
Но что это делается вокруг меня? откуда взялись эти
страшные лица? Я узнаю их! это брат мой укоряет меня!
это вдовы, сироты, мною оскорбленные! весь мир моих
злодеяний! Воздух содрогнулся, небо разваливается...
зовут, зовут меня...
В это утро Василий Кузьмич проснулся очень поздно.
Он долго не мог прийти в себя, протирал глаза и смутно
озирался.
— Что за глупый сон! — сказал он наконец,— индо
лихорадка прошибла. Что за страхи мне снились, и как
живо — точно наяву... отчего бы это? да! вчера я поужи-
нал немного небрежно, да еще лукавый дернул меня
прочесть на сон грядущий какую-то фантастическую
сказку... Ох уж мне эти сказочники! Нет чтоб написать
что-нибудь полезное, приятное, усладительное! а то всю
подноготную из земли вырывают! Вот уж запретил бы им
писать! Ну, на что это похоже! читаешь и невольно
задумываешься — а там всякая дребедень и пойдет в го-
лову; право бы, запретить им писать, так-таки просто
вовсе бы запретить... На что это похоже? Порядочному
человеку даже уснуть не дадут спокойно!.. Ух! до сих пор
еще мороз подирает по коже... А уж двенадцать часов за
полдень; эк я вчерась засиделся; теперь уж никуда не
поспеешь! Надо, однако ж, чем-нибудь развлечься. К кому
бы поехать? к Каролине Ивановне или к Наталье Кази-
мировне?
1839—1844
Саламандра
i
ЮЖНЫЙ БЕРЕГ ФИНЛЯНДИИ
В НАЧАЛЕ XVIII СТОЛЕТИЯ1
Поев, графине Эмилии К-е Мусиной-Пушкиной
«Гина, прибрось еще дров в печку. Даром что лето,
а тепла еще нет, или уж я от старости тепла не чую».
Гина встала, бросила в очаг несколько сосновых полень-
ев; сильно запылала смолистая кора и обдала всю хижину
живым, веселым светом; старушка вздохнула.
— Вот,— сказала она,— когда был у нас Павали, не
носила я дров; а теперь уж и дрова на исходе, кто-то их
нам перетащит в избу?
1 В сей повести читатели найдут опыт рассказа, основанного
большею частию на финских поверьях. Гроту, переводчику Тегнеровой
«Саги о Фритиофе», с такою пользою посвятившему труды свои Фин-
ляндии, мы обязаны нежданным и в высшей степени любопытным от-
крытием драгоценных подробностей о характере и преданиях финнов,
столь разительно отличающихся от преданий всех других народов
(см. «Современник», 1839—1840). О финнах нельзя судить, не про-
никнувши внутрь их страны и не познакомясь с их семейным бытом.
Врожденная страсть к чудесному соединяется в них с сильным поэтиче-
ским элементом и с полудикою привязанностью к своей земле. Во-
обще финны добры, терпеливы, покорны властям, привязаны к своим
обязанностям, но недоверчивы и столь хитры, что, увидев незнакомца,
до случая умеют притворяться, будто его не понимают; однажды раз-
драженные, они не знают пределов своей мстительности. Они живут
не в селениях, но уединенно в хижинах, разбросанных между гранит-
ных скал; редко сообщаются не только с другими людьми, но и между
собою; оттого известия о всем происходящем в мире до них доходят
в виде искаженных слухов; в каждой хижине этот слух дополняется
каким-либо чудесным рассказом (ибо финны большие рассказчики),
и так мало-помалу происшествие, вчера случившееся, у них обращается
в баснословное предание: явление любопытное, объясняющее до не-
которой степени, каким образом образовались древние мифы. Вообще
финнов можно назвать народом древности, перенесенным в нашу
200
И старушка пригорюнилась.
— Ничего, еще придет, натаскает дров и лучины на-
колет к рождеству,— произнес старик нетвердым голосом,
как бы сам не доверяя словам своим.
И она замолкла. Между тем из-за кучи хвороста вышел
мальчик лет 12-ти, приемыш бедного финна, и весело та-
щил за собою маленькую Эльсу, внучку стариков. Но Эль-
са не хотела идти к печке и вырывалась у него из рук;
Якко дразнил ее и громко смеялся, но увидя печальный
вид старика, примолкнул и спокойно уселся на полу
против огня.
Избушка, в которой происходила эта небольшая сцена,
была построена на самом берегу Вуоксы. Теперь берега
Вуоксы выглажены, разряжены, по скалам тянется ровная
дорожка с перилами; беседки в безвкусном английском
роде, хорошо выбеленные, ожидают праздных путешест-
венников; но и теперь, как прежде, ужас находит на че-
ловека, когда он осмеливается заглянуть в страшную кло-
кочущую бездну. Река Вуокса тиха и спокойна в своем
течении; но беспрестанно скалы то ложатся поперек ее,
то сжимают ее узкими берегами, и река кипит, бурлит,
рвется к родному морю, ползет на утесы, бросает в воздух
глыбами белой пены, подмывает огромные сосны; сосны
падают в пучину, чрез минуту за версту от порога Вуокса
прибивает к берегу дребезги огромного дерева — и снова
течет тихо и спокойно. Она похожа на доброго человека,
которого судьба раздражает на каждом шагу жизни: гнев-
но и сильно борется он с судьбою, но после борьбы все
затихает в душе его, и снова светится в ней ясное солнце.
За 130 лет на Иматре не было ни дорожек, ни беседок;
эпоху. Ленрот, отличный финский юэт, бродя то всем краям своей
отчизны, собрал народные песни, никем до того не записанные; пере-
сматривая их, он заметил между ними некоторую связь; при дальней-
шем исследовании Ленрот открыл, что эти народные песни суть части
целой стройной поэмы, и тем доставил новое доказательство для по-
следователей Вольфовых мнений о происхождении «Илиады». Предания
о происшествиях времен Петра и Карла XII еще живы в памяти фин-
нов, но превратились в баснословное предание. Жизнь, близкая к при-
роде, научила их знать свойства трав и кореньев; им известны даже
таинства животного магнетизма; все это играет у них роль колдовст-
ва: послушайте рассказы о нем русских крестьян, поселившихся в
Финляндии. Из письма финского крестьянина к императору Алек-
сандру (Грот — в «Современнике») можно видеть, как охотно финны
любят рассуждать обо всем, о чем только узнают, и с какой точки зре-
ния смотрят они на предметы. Вообще быт, предания, поверья сего на-
рода в высшей степени заслуживают внимания и суть неоцененное
сокровище для литературных произведений. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
201
праздные петербургские пришельцы не обращали себе
в забаву грозной силы природы; она была во всем своем
девственном величии; но и тогда, как теперь, меэкду по-
рогов скользила ладья рыболова; отважный, он вверялся
родной реке и спокойно закидывал сети между клокочу-
щими безднами. На берегу к двум утесам была присло-
нена финская избушка; между каменьями, подернутыми
желтым мохом, пробирались корни деревьев, а ветви их
сплетались над кровлею, усаженною зеленым дерном; из-
бушка была темна; четвероугольная печь с вечно пылаю-
щими дровами, несколько обрубков сосен, куча хвороста,
служившая постелью, на стене кантела, народный фин-
ский инструмент, похожий на лежащую арфу с волося-
ными струнами,— вот все, чем украшалось бедное жилище
рыболова.
Ветер свистал в волоковое окно, некрепко припертое,
иногда пробегал по струнам кантелы, и струны печально,
нестройно звучали; когда утихал ветер, тогда слышался
гул порогов; тряслись стены старой избушки, дверь, скри-
пя, поворачивалась на вереях; искры сыпались из печи,
дым облаком выносило из устья; по временам сильный
порывистый дождь прорывался сквозь кровлю и брызгами
обдавал жителей, но они, казалось, привыкли ко всему
этому и не обращали ни на что внимания.
Так протекло довольно долгое время в совершенном
молчании; лишь изредка Якко поворачивал глаза к ста-
рику, как б>дто хотел о чем-то спросить его, но боялся,
или беззаботно бросал свежие ветки сосны в огонь и с
детским любопытством смотрел, как мало-помалу в золо-
тистых искрах истлевали зеленые смолистые иглы. На-
конец, Гина встала, достала с шеста несколько кружков
древесной коры, подбеленных мукою, сняла с печки дере-
вянную чашу с кислым молоком, и вся семья принялась
за скудный ужин. Одна Эльса, получив свою долю, ушла
снова за хворост.
В эту минуту Якко, поглядев пристально на старика,
сказал: «Давно я хотел спросить тебя, дедушка, куда ушел
наш Павали?»
— Куда, — отвечал старик,— разве ты не видел, как его
солдаты увели?
— Да куда ж они его увели?
— Куда? на войну с вейнелейсами1.
1 Так финны в старину называли русских. (Примеч. В. Ф. Одо-
евского.)
202
— А что такое война, дедушка?
— А вот видишь, Якко, с одной стороны приходят
рутцы1, а с другой вейнелейсы, и спорят о том, кому до-
станется наша земля.
— Да нам-то что до этого за дело? — заметила Гина.—
Пусть бы дрались между собою, а нас бы не обижали;
ну, зачем они увели нашего Павали? На что он им?
— Да вишь, им нужны проводники дорогу показывать.
— Дорогу показывать? — сказала Гина.— Да что нам
до этого? Как нам жить без Павали? И дров наносить не-
кому, и коры некому намолоть.
— А вот придет,— повторил старик неверным голо-
сом.
Якко обратил снова к старику свои быстрые, вопро-
шающие глаза.
— Помнишь, дедушка, об рождестве, ты, подыгрывая
на кантеле, распевал нам об нашей земле и о том, как о
ней спорят калевы с пахиолами; это они-то и есть, что
теперь спорят? Я тогда не понял всего; расскажите еще,
дедушка.
— Нет! То было в старину, а то теперь,— отвечал
старик, вздохнувши.
— Да на что им наша земля? — сказала Гина.— Разве
нет у них своей?
Старик не отвечал, печально наклонил голову, седые
локоны нависли на его бледные морщины, он сложил
руки на коленях и, качая головою, стал говорить, как
будто самому себе:
Финская легенда
«Нет на свете земли краше нашей Суомии; у нас и
море широкое, и озера глубокие, и сосны вечнозеленые;
и в других землях также есть солнце, да оно покажется,
посветит и спрячется, как у нас зимой. А наше солнце
полгода отдыхает, зато полгода светит, и на полях наших
едва уляжется роса вечерняя, как поднимается роса
утренняя. Но в старину было еще лучше: было у нас чуд-
ное сокровище Сампо, пестрое, из разноцветных камень-
ев, и с такою крышей, что теперь всем ковачам не сковать.
Тогда-то был рай земной в Суомии; ничего люди не де-
лали, все делало Сампо: и дрова носило, и дома строило,
1 Старинное название шведов в Финляндии. (Примеч. В. Ф. Одоев-
ского.)
203
и кору на хлеб мололо, и молоко доило, и струны на кан-
телу навязывало, и песни пело, а люди только лежали
перед огнем, да с боку на бок поворачивались; всего
было в изобилии; но когда Вейнемейнен1 рассердился на
нас, Сампо ушло в землю и заплыло камнем, а на земле
осталась только кантела. Тогда люди были не такие, как
теперь, а великорослые, сильные. Они хотели разбить
камень, трудились долго, но не дошли до Сампо, а только
навалили груды каменьев на нашу землю. С тех пор про-
ведали и другие люди, что в нашей земле есть такое со-
кровище; сперва рутцы, а потом и вейнелейсы; вот они
и спорят с тех пор, кому достанется Сампо. У народа
рутцы есть король, а у вейнелейсов царь. Оба они вели-
кие тиетаи2. Они ведают, как добыть сокровище из земли,
но один другому уступить его не хочет. Давно уж они го-
товились завладеть им. Уж чего не знает наш тиетай Ку-
кари? Он видит все, из чего что произошло, откуда и же-
лезо, и бурелом, и все силы земные, но перед царем и ко-
ролем меркнет и его ум чудодейный. Царь, видно, силь-
нее короля, ибо знает, как он родился. Едва вышел король
из материнского чрева, как топнул ногою об землю и ска-
зал: что Юмала дал, того у меня Пергола не отнимет.
И пошел он по земле с железным мечом; куда ни придет,
махнет мечом, все люди вокруг него умирают; и такова
его мудрость, что никто еще не видал, чтоб он ел или пил,
а спит он одним только глазом, другим же все смотрит и в
небо и в землю и все видит, что и как от чего происходит;
одного только не видал он, как произошел царь вейнелей-
сов. Говорят, что вышел он прямо из моря. Была сильная
буря, волны землю подмывали, корабли тонули, скалы с
берегов падали в море. Король сидел на берегу, помахи-
вал железным мечом и приказывал скалам подыматься из
моря, но скалы не слушались; король рассердился, море
пуще взбушевало; как вдруг расступилось, и из воды вы-
шел царь вейнелейсов; одною рукою он приподнял ска-
лы, а другою повел вокруг себя и сказал: все мое, что ни
вижу. Король и пуще рассердился и бросил в царя желе-
зом; царь отвечал ему тем же. Тогда король бросил в него
серою и селитрою. У царя же не было ни серы, ни селит-
ры. Бой стал неровный. Царь собрал своих вейнелейсов
и стал с ними ходить по белому свету; перешел он и за
полудесятое море, там, где небо к земле прислонилось.
1 Род финского Аполлона. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
2 Мудрецы, маги. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
204
Придет в одно место, ударит железом по земле, скажет:
копайте, и из земли выйдет железо. В другом месте уда-
рит, выйдут из земли сера и селитра; в третьем — разные
сокровища. Но все он не дорылся до Сампо, потому что
Сампо только в нашей Суомии. Что ни собрал царь, все
принес в свою землю. Но он так долго ходил по белому
свету, что на его земле все люди постарели, у всех отрос-
ли длинные бороды. Царь рассердился. «Хочу,— сказал он
вейнелейсам,—чтобы все помолодели, потому что нужны
мне люди молодые и сильные». И такова была его муд-
рость, что от одного его слова все вейнелейсы помолоде-
ли: сделались они здоровы и сильны, и бороды у них от-
пали. Тогда царь велел вейнелейсам ковать оружие про-
тив врага своего, короля рутцов. Три дня усердно помо-
гают царю рабы, на плечах у них пыль в сажень толщи-
ной, на голове сажа в аршин, на всем теле густой слой ко-
поти. Но про то узнала сестра царева. Приходит, смотрит
и молвит: «Много ты, братец, навел ковачей из-за полу-
десятого моря; вели мне сковать царское ожерелье, чтоб
все почитали меня царицей; да вели мне выковать месяц
из серебра и солнце из золота, чтоб они ходили вокруг
меня и днем и ночью светили. Не выкуешь, братец, злые
слова пошлю на тебя». Рассердился царь, услышав такие
речи. «Нет царя,—сказал он,—кроме меня; есть у меня
царское ожерелье, да не для тебя; есть месяц и солнце,
да не тебе они светят». Царская сестра пригорюнилась
и с досады стала гребнем чесать свои черные волосы;
волосы падали на землю, и от каждого выросло ядовитое
зелье. Потом разломала она свой гребень на части, и из
каждого зубца вышел великан с луком и стрелами. Узнал
об этом и король рутцов, и Турка, вечный враг всех хрис-
тиан. И сошлись они вместе и напали на мудрого ковача.
Увидевши это, ковач ударил молотом по наковальне, и от
одного стука рассыпались в прах великаны; он ударил в
другой раз — от наковальни отскочили куски железа и за-
сыпали Турку; ковач ударил в третий раз — от наковаль-
ни брызнули искры; зажгли серу и селитру и опалили ко-
роля рутцов. Король бросился в море, чтоб затушить
огонь; царь за ним,— приходит к морю, а король уже за
морем; царь гнаться — смотрит, нет корабля, вокруг него
только песок морской, да голые камни, да топь, да болота.
Царь собрал своих вейнелейсов и говорит им: «Построй-
те мне город, где бы мне жить было можно, пока я ко-
рабль построю». И стали строить город, но что положат
камень, то всосет болото; много уже камней навалили,
205
скалу на скалу, бревно на бревно, но болото все в себя
принимает, и наверху земли одна топь остается. Между
тем царь состроил корабль, оглянулся: смотрит, нет еще
его города. «Ничего вы не умеете делать»,— сказал он
своим людям и с сим словом начал поднимать скалу за
скалою и ковать на воздухе. Так выстроил он целый город
и опустил его на землю. Между тем король, на другом бе-
регу, ходит и думает: что такое царь затевает? Встречает
его месяц. Король кланяется месяцу: «Ах, месяц Божий,
не видал ли ты, что делает царь вейнелейсов?» Но месяц
ему не отвечает. Короля встречает солнце; он кланяется
солнцу: «Ах, солнце Божие, не видало ли ты, что делает
царь вейнелейсов?» Но и солнце ему не отвечает. Король
встречает море, он кланяется морю: «Ах, море Божие, не
видало ли ты, что делает царь вейнелейсов?» Море на-
конец ему отвечало: «Знаю, что он делает, он землю су-
шит, волны гонит в мое сердце; тесно мне становится
в моих берегах, как тебе, королю, в твоем королевстве».—
Нападем же на него,—сказал король,—авось-либо про-
сторнее будет нам на белом свете. — И согласились они,
и пошли на царя войною. Король приготовил серу и рас-
каленные уголья, а море взбушевало, вылилось из берегов
и всползло на кровли нового города. Царь отдыхал тогда
после дневной работы, проснулся, видит: хочет море за-
лить его! Сильно ударил он жезлом по морю, и море сму-
тилось, быстро потекло в берега и только в страхе обмы-
вало царские ноги. «Неси мои корабли!» — вскричал царь
грозным голосом, и море приняло их на свои влажные
плечи. «Застынь», — сказал царь, и море подернулось
льдом серебристым. «Дуй, буря, в мои паруса»,— сказал
царь, и корабли покатились по скользкому льду. Король
между тем, видя, что море застыло, смотрит и радуется.
«Победило море,— говорит,— и затянуло вейнелейсов
под своей льдиной». Еще смотрит он, чернеет что-то по
белому снегу, ближе... ближе... горе!., то летят корабли
вейнелейсов; тщетно заклинает их король, тщетно об-
сыпает красным угольем, с кораблей дышит бурный ве-
тер, свивает в облако горючую серу и палит короля и всю
землю рутцийскую. Испугался король и побежал к Турку
просить подмоги. Но такова его мудрость, что он и у Тур-
ка за морями, и у нас на берегу в одно время. Чем-то кон-
чится эта кровавая битва? Кому достанется земля наша?
Кому достанется наше сокровище Сампо?»
Старик умолк, старуха давно уж дремала, Эльса изред-
ка выглядывала из-за хвороста и опять пряталась. Лишь
206
Якко, устремив блистающие глаза на старика, казалось,
боялся проронить слово.
Старик не обращал внимания на своих слушателей; его
речь овладела им совершенно; слова невольно лились
одно за другим; он сам с любопытством слушал рассказ
свой и боялся прервать его.
— Кукари говорил мне,— продолжал он после неко-
торого молчания,— что с некоторого времени ему чудятся
странные сны: видит он, как поднимаются с суомийских
берегов огромные скалы, переплывают под ноги царя вей-
нелейсов, и все он поднимается выше и выше, и на грома-
ду скал взбегают суомийцы, и царь вейнелейсов прикры-
вает их своей огромною рукою. То чудится ему, что на
береге моря скалы разрываются с треском, а из них выхо-
дит огромный блестящий город; там собираются тиетаи
со всех сторон света и громким голосом ведут мудрые
речи со всеми людьми суомийскими. И над городом опять
царь вейнелейсов в золотом венце; его носят облака не-
бесные, с венца его на Суомию падают златистые искры
и светят, как тысяча солнц. Чудно! Чудно!!
Старик призадумался. Все затихло в бедной избушке,
лишь ветер свистел в волоковое окошко и печально про-
бегал по струнам кантелы; шумели пороги, дождь про-
рывался сквозь кровлю; длинные тени от очага то явля-
лись, tq исчезали по закопченным бревнам избушки.
Вдруг Гина вздрогнула: «Что это? Гром?» — вскрича-
ла она.
В самом деле, средь гула порогов послышались громо-
вые раскаты; еще, еще — наконец удар следовал за
ударом.
— Нет, Гина,— сказал старик, прислушавшись,— это
не гром, это пушки. Гина, война и до нас дошла.
— Где-то теперь наш Павали? Как стоит он под пуш-
кой, ведь убьет его.
Старик молчал и не мог скрыть своего беспокойства.
— Вот еще, еще... слышишь, муж... ах, скажи мне, где
наш Павали?
Старик молчал; седые его волосы рассыпались по
бледным морщинам, глаза не двигались; что-то мрачное
в них отражалось.
Гина зарыдала.
— Слушай, Руси,— сказала она,— я ведь знаю, ты сам
тиетай, ты с живой руки можешь видеть сам все, что
хочешь...
Старик сердито посмотрел на Гину.
207
— Не сердись на меня, я твоя верная, покорная жена;
я сорок лет знала твою тайну и никогда даже тебе не го-
ворила об этом... Но теперь — чего тебе стоит? Узнай,
узнай, где наш Павали... ты сам будешь спокойнее...
Старик встал и стал ходить по избушке, качая головой
с видом нерешимости. Между тем пушечные выстрелы
становились чаще и чаще и, казалось, приближались.
Гина вскрикивала при каждом ударе и дрожала всем
телом.
После некоторого времени старик откинул свои седые
локоны и сказал: «Быть так! Полно плакать, может,
узнаем, где наш Павали. Ну, да полно же плакать, гово-
рят тебе!»
Старуха в минуту затихла и только смотрела на вещу-
на умоляющими глазами.
Старик продолжал: «Только смотри же, Гина, ступай
на печь и не смей оборачиваться, а не то и тебе и мне
худо будет. Якко, ступай в хворост, зажмурь глаза и лежи
смирно, пока я не позову тебя».
Все немедленно было исполнено по приказанию ста-
рика. Тогда он призадумался, повел по лицу рукою и
сказал мрачным голосом: «Эльса, поди сюда».
Эльса упрямилась и не хотела идти из-под хвороста.
Старик повторил свое приказание, и Эльса выползла из-
под Хвороста, приблизилась к старику, но жалась к стене
и трепетала.
Почти силою старик подвел ее к огню и посадил на
обрубок. Едва лицо бедного дитяти стало краснеть от
действия жара, как она еще более задрожала, все ее тело
пришло в судорожное движение. Старик взял ее за голову
и придерживал крепко, чтоб лицо бедной малютки не от-
ворачивалось от очага.
Через несколько времени он сказал ей тихим, но
сердитым голосом: «Смотри, где твой отец». Судорожное
движение дитяти увеличилось; бедная Эльса билась, чтоб
вырваться из рук старика, но тщетно: его железные руки
приковывали ее к обрубку.
— Смотри же, где твой отец? — повторил старик еще
более гневным голосом.
Эльса затрепетала сильнее, но пристально устремила
глаза свои в очаг.
— Вижу,— наконец сказала она прерывающимся голо-
сом,— вижу отца... он сидит на камне... возле него дере-
во... нет, не дерево... возле него человек... солдат... он
что-то говорит отцу... но я не могу расслушать...
208
— Слушай, — сказал грозно старик.
— Солдат говорит отцу, чтоб он отдал ему свое пла-
тье,.. отец не дает... они горячо спорят... ах, он замахивает-
ся на отца... отец ударил солдата... ах, солдат стреляет...
отец падает... ах, отец умер...
Старик отскочил от нее при этих словах. Гина вскрик-
нула на печке... Эльса зарыдала, старик наклонил голову
в ужасе и шепотом проговорил: «Вот мое наказание...»
Якко дрожал под хворостом...
Чрез несколько времени послышался лошадиный то-
пот... жители избушки вздрогнули... онемение прошло...
вот как будто что-то ударилось о землю; скоро дверь со
стуком отворилась, и вбежал человек в финском платье, с
мушкетоном в руке, облитый дождем, забрызганный
кровью и грязью.
— Лодку! Лодку! — вскричал он на шведском языке,—
скорее лодку.
Старик посмотрел на него и очень холодно произнес:
an mujsta1.
— Слышишь ли, что я говорю,— вскричал швед с гне-
вом,— проклятая лошадь у меня пала... лодку!.. Сию мину-
ту вези меня на другой берег.
Старик, хладнокровно поворота голову, по-прежнему
хотел выговорить свое: an mujsta, но Гина вдруг броси-
лась на пришельца: «Это платье Павали, ты снял его с
Павали? Ты убил Павали? Где он, где он?»
Швед не понимал слов Гины и с гневом оторвался от
нее: «Что за толки! Говорят вам: лодку, мне нельзя терять
времени; я с важным донесением... Выборг взят русски-
ми... слышите, понимаете... лодку... лодку, или убью».
Старик посмотрел на шведа с мрачным видом и, не
двигаясь с места, опять проговорил: an mujsta.
Тогда швед потерял терпение. «Коли не понимаешь,—
вскричал он,— так я тебе иначе покажу, чего мне надо...»
С сим словом он схватил старика за длинные волосы
и потащил из избы. Гина впилась в шведа. «Ты убил моего
сына, ты хочешь убить и мужа!» — кричала она, заслоняя
двери и силясь помочь своему мужу. Раздраженный швед
толкнул Гину так сильно, что она головою ударилась об
окраину двери — Гина и не вскрикнула... Старик хотел
схватиться за нее, но швед не дал ему времени и сильною
рукою повлек его на берег... * В.
1 Не понимаю — обыкновенная фраза хитрого финна. (Примеч.
В. Ф. Одоевского.)
209
На дворе прояснилось; ветер разрывал облака, и они
как дым неслись по белому небу; дерева пригибало к зем-
ле, пена порогов, усиленная бурею, с ужасным ревом раз-
бивалась о гранитные камни; первые лучи зари отража-
лись на серых волнах кровавыми пятнами...
— Где переправа? — кричал швед, тряся старика из
всей силы...
Кажется, на этот раз старик понял, он не отвечал
ничего, но пошел прямо к лодке, привязанной между
соснами, растущими по верховью над главным поро-
гом.
— А! Понял наконец,— сказал швед с радостью,—
вези скорее.
Старый финн отвязал лодку и хотел было уступить
место шведу, но швед проник его намерение.
— Нет! — сказал он,— ведь вы народ хитрый,— пус-
тишь меня, да сам уйдешь; ступай-ка вперед!
С сими словами он втолкнул старика в лодку,— старик
повиновался. Привычными руками взялся он за весло,—
видно было, что ему не впервые проводить свою лодку
между опасными порогами... Изредка он посматривал на
шведа, но в лице финна не было видно никакого чувст-
ва... На средине реки — швед вздрогнул. «Правее! Пра-
вее,— вскричал он,— нас несет к порогу».
— An mujsta,— отвечал финн, злобно улыбаясь...
«Правее! говорю тебе,— или...» С сими словами швед
взялся за мушкетон — но было уже поздно; лодку быстро
втянуло в белую пену,— едва раздался из волн сильный
хохот старика, крик шведа... Мелькнуло что-то черное по-
среди клубов пены — и все исчезло навеки: и финн, и
швед, и лодка.
Никто не был свидетелем этой сцены, кроме Якко, ко-
торый в испуге бежал за стариком и при страшном зре-
лище окаменел на берегу.
В эту минуту несколько всадников в зеленых мундирах
скакали на берегу... Вдруг конь передового поднялся на
дыбы.
— Смотрите! — вскричал всадник по-русски,— здесь
пала шведская лошадь, он должен быть здесь недалеко!
С сими словами начальник русского отряда быстро со-
скочил с лошади, за ним последовали другие, и все вместе
вбежали в избушку; на пороге лежала убитая Гина;
огонь на очаге потух; они не заметили Эльсы, которая
еще не могла прийти в себя под кучей хвороста.
— Видно, что здесь был швед нерубленый,— сказал
210
начальник отряда,— куда же он девался? Верно, переплыл
через реку; беда, если его не захватим.
Быстро выбежали русские на берег и встретили бед-
ного Якко.
— Где гонец шведский? — спрашивали русские.
Якко в самом деле не понимал их, но, догадываясь,
показывал рукою вниз по течению Вуоксы.
— Он должен быть недалеко,— сказал начальнич-
ка коней, живей!
С сими словами начальник вскочил на коня, посадил
поперек седла бедного Якко, и весь отряд поскакал по бе-
регу. Так проскакали они добрую версту; там, где кипе-
ние порога прекращается, Якко замахал рукою, русские
соскочили с коней к берегу и увидели, как волна приби-
вала дребезги лодки, обезображенные трупы старого
рыболова и шведа в финской одежде.
— Не переплыл, голубчик, — вскричал начальник,—
туда ему и дорога. Теперь марш назад, а не то шведы за-
хватят. Ты, малый, будешь нам служить провожатым,—
и отряд помчался во всю лошадиную прыть.
Так неслись они около десятка верст; Якко не помнил
самого себя: быстрое движение коня отбило у него и по-
следнюю память.
Вдруг в лесу послышались ружейные выстрелы; рус-
ский начальник остановил свой отряд и стал прислуши-
ваться.
Из лесу показалась толпа шведов. Увидев русских, они
хладнокровно построились в боевой порядок и дали по
отряду залп из ружей; но, кажется, не разочли расстоя-
ния: только немногие из русских лошадей были ранены;
между ними была, однако же, и лошадь начальника отря-
да; он спустил Якко на землю и, вскрикнув: «Ребята, за
мною!», с палашом в руке бросился на шведов. Шведы не
успели дать второго залпа; русский отряд расстроил ряды
их, смял их лошадьми и рубил палашами. Шведы оборо-
нялись храбро штыками; большая часть лошадей русских
были ранены; почти весь отряд спешился, быстро стал в
боевой порядок и, как новое свежее войско, пошел на из-
раненных, смутившихся шведов; бой стал вполне руко-
пашный; штыки изломались, шведы бились прикладами,
русские палашами. Преследуемый двумя шведскими фу-
зильерами, начальник русского отряда, прислонившись
к утесу, отважно отбивался от них надломленным пала-
шом. Товарищи его были далеко, гибель казалась неиз-
бежна. Уже русский творил молитву на смертный час, как
211
вдруг один из его противников, пораженный сзади, упал
на землю, за ним последовал и другой; тогда только рус-
ский начальник увидел пред собою маленького Якко с из-
ломанным прикладом в руках. С сверкающими глазами,
распаленный мщением, маленький финн ходил между ря-
дами, и когда замечал схватку, то поражал прикладом
того, кто был в шведском мундире; он не спускал никому,
ни раненым, ни убитым, и злобно ударял по головам где
ни попало.
— Вот молодец,—кричали русские, — славно, славно,
только лежачих не бей.
Через несколько времени разбитые шведы рассеялись
снова по лесу. Начальник русского отряда, расставив не-
сколько всадников для наблюдения, поспешил к главному
русскому корпусу невдалеке от Выборга.
— Ты не расстанешься с нами, молодец, — сказал он
молодому финну.
Якко не понимал ничего, глаза его горели, одно в нем
было чувство: злоба на шведов; остальное все было за-
быто: он не знал, что с ним делается, и всему бессозна-
тельно покорялся. Чрез несколько верст поручик Зверев,
начальник отряда, примкнул к главному русскому корпу-
су; уже он сбирался ехать с донесением, когда среди ла-
геря все пришло в движение. «Царь едет! Царь едет!» —
говорили между собою солдаты.
Якко ничего не понимал, что вокруг него делается; он
видел только, что множество людей столпилось вокруг
высокого черноволосого человека, пред которым все сни-
мали шляпы; скоро и Якко привели в ту же толпу. Пору-
чик Зверев взял Якко за руку, а высокий черноволосый
человек, пред которым все снимали шляпы, потрепал его
по щеке и проговорил что-то окружающим на языке, для
финна непонятном.
Якко еще смотрел на черноволосого человека, не мог
отвести глаз от него, хотел ему что-то вымолвить и не
мог...
Через несколько минут Якко посадили в телегу, и он
помчался сам не зная куда...
Так продолжалось дня три: во время дороги провожа-
тый Якко, израненный солдат, ласкал, холил и кормил
бедного финна.
Невиданные предметы, незнакомые люди, незнакомая
пища, все это поражало молодого финна и приводило
его в состояние, близкое к очарованию. Наконец минова-
ли финские горы, пошла ровная дорога между болотами.
212
Скоро Якко увидел дома, показавшиеся ему удивительно
огромными; проехав далее, он увидел дома еще огромнее
прежних, широкую реку и за рекой другой город какого-
то странного вида: на стенах блещут медные пушки и хо-
дят часовые с ружьями; огромные лодки, каких Якко еще
никогда не видывал, несутся по широкой реке; наконец
телега остановилась у каменного дома, проводник вышел
из телеги, вытащил Якко, обессилевшего от тряской
дороги, и повел его за собою, где изразцовая печь с изо-
бражением людей и разных животных вывела из бесчувст-
вия бедного финна. Чрез минуту в комнату вошел человек
пожилых лет; он долго говорил что-то с проводником
и гладил по голове Якко. Якко, ободренный этими ласка-
ми, стал бодро ходить по комнате; всякий предмет оста-
навливал его внимание; он ощупывал мебели, обшитые зе-
леною кожею, дотрагивался до стекол, которых назначе-
чения никак не мог постигнуть. Особенно поразило его
небольшое зеркало в простенке. Якко сначала обрадовал-
ся, увидев финна, но потом испугался, отбежал и спря-
тался в угол.
Между тем в комнату вошла женщина и за ней восьми-
летняя девочка; они напомнили финну его прошедшую
жизнь, напомнили ему Гину, Эльсу. В продолжение по-
следних четырех дней Якко, пораженный всем случив-
шимся, забыл все былое, но теперь он всплеснул руками,
заплакал и стал кричать: «Эльса, Эльса!» Но никто не по-
нимал бедного финна; его ласкали, старались утешить,
но он все плакал и не ел целый день. На другое утро
Якко сидел уже на корабле, вместе с другими молодыми
людьми разных возрастов, и тщетно старался растолко-
вать себе, где он и куда его везут.
Благосклонный читатель уже, верно, догадался, что
Якко был привезен в Петербург, в новую столицу пре-
образователя России, только что возникшую из болот
финских. В то время просветитель России дал повеление
отправить в Голландию несколько молодых людей; они
поручались попечению князя Куракина. Неохотно рус-
ские люди отправлялись за море обучаться басурманским
наукам. Финский сирота, обративший на себя внимание
Петра, был находкою в таком случае; корабль уже был
снаряжен, бедным финном заменили какого-то нижего-
родского недоросля, о котором горько плакалась мать.
На корабле Якко встретил старых знакомых, и именно
пожилого человека, который так ласкал молодого финна;
этот пожилой человек был отец поручика Зверева, секре-
213
тарь и домашний человек князя Куракина, он отправлялся
со всем своим семейством к князю в Голландию.
Мы не будем описывать, как полудикий финн мало-
помалу обратился в образованного европейца, как он вы-
учился иностранным языкам, как сделался отличным фи-
зиком, механиком.
Протекли одиннадцать лет, и Якко, называвшийся те-
перь Иваном Ивановичем Якко, жил в Голландии у стари-
ка Зверева, который любил его, как родного. Сенные де-
вушки толковали даже, что Иван Иванович приволакивал-
ся за меньшею дочерью Зверева, Марьею Егоровною, но
старик часто твердил, что Ивану Ивановичу надобно
прежде всего у царя выслужиться. Наконец, настало вре-
мя разлуки; Иван Иванович должен был ехать в Петер-
бург; с тем вместе отправлялся лестный отзыв князя Ку-
ракина к монарху о нашем Якко.
Приемыш бедного рыболова едва узнал юную столи-
цу,— так возмужала она в короткое время; берега остро-
вов застроились, лес мачт покрывал лазурную поверх-
ность Невы: и страшно, и весело было на душе финна.
И теперь, как прежде, он знал о России еще по слуху;
но ее величие тем сильнее поражало его. Он вспомнил
свою родимую избушку, вспомнил баснословные расска-
зы о русском царстве и с трудом еще верил, что он по-
среди этого баснословного мира. Он вспомнил, как в
первый раз увидел монарха; действительность мешалась
в душе финна с очарованием: великий вождь России пред-
ставлялся ему то в виде исполина, то в виде чудного
волхва, покоряющего стихии; это верование в Якко по-
лучило полную силу, когда образованный ум его находил
на каждом шагу убеждение, что чудные подвиги Петра не
вымысел, но действительность. Тогда разгоралась в душе
Якко восторженная любовь к преобразователю России
и уверенность, что и он не недостоин быть орудием мо-
нарха. Молодой финн знал, как дорожит он образован-
ными людьми, которые в состоянии понимать его великие
предположения, и гордою надеждой расширялось сердце
молодого финна.
Действительно, чудные тогда были минуты в русском
царстве: Нейштадский трактат был заключен; Россия
праздновала свою силу и подносила царю звание импера-
тора и Великого. Отечество было безопасно от врагов;
еще не умолкал гул войны, но то был гул отдаленный,
не близ юной столицы, но далеко на востоке. По сноше-
ниям князя Куракина наш молодой финн знал, что внут-
214
реннее улучшение обращало теперь на себя все внимание
монарха. Россия походила на огромную машину, которой
необъятная сила не знала границ; недоставало лишь маят-
ника, который бы этой силе дал равномерное движение.
Распорядок дел земских, средства сообщения, воспита-
ние народа, все возникало в голове Петра и с высоты пре-
стола, как могучее семя, падало на плодоносную русскую
землю. С восторгом говорил себе финн, что для этих дел
Петру нужны были люди; знал он и то, что монарх смот-
рел на возрастающее поколение, как на лучшую свою на-
дежду, что часто с ранних лет он следил за молодым че-
ловеком, внимательно наблюдал за развитием его способ-
ностей, и вдруг, мгновенно посвящал его в высшие таин-
ства трудов своих; тогда почитатели старины ворчали
и удивлялись ошибке царя; но еще более дивились они,
когда юноша оправдывал блистательные надежды, когда
способности избранника соответствовали именно тому
делу, на которое он был предназначен; старики приписы-
вали такое счастие случаю или находили в царе искусство
угадывать, не зная того, что великий царь издавна трудо-
любиво следил своим орлиным оком за человеком, им из-
бранным. Наш финн заметил также, что, как все великие
люди, богатые мыслями, опережающими время, Петр лю-
бил, чтоб его угадывали, что он ненавидел простое бук-
вальное исполнение, что он искал в своих помощниках
той любви к делу, которая превозмогает все препятствия,
переходит за границы исполнения, изобретает новые
средства для новых целей и предупреждает великие на-
мерения Великого. Часто из писем монарха к князю Кура-
кину Якко видел, что царь берег таких людей, как зеницу
ока; он видел также, как часто Великий жаловался, что
ему не за кого взяться.
В самом деле, царь издавна, по отзывам князя Кураки-
на, знал подробно способности и любимые занятия моло-
дого финна.
Однако воображение Якко не переходило выше унтер-
лейтенанта или гиттен-фервалтера,— но другое неждан-
ное для него дело приготовлялось. В аудиенции пред го-
сударем он проговорился о Венеции и о тамошних типо-
графиях; несколько слов Якко показали, что ему известно
это дело; а об этом деле уже с давнего времени заботился
Петр Великий; теперь же вся его деятельность обращена
была на это мощное орудие просвещения; типографское
искусство еще мало было известно в России; немногие
люди в России тогда могли быть к нему способны. Наш
215
Якко был находкою для Петра в этом случае, и он дал
ему в одно время несколько важных поручений: он велел
ему заняться переводом некоторых иностранных книг,
между тем заготовить план для образования новой типо-
графии и в особенности обучить мастеров для типограф-
ского дела. Удивление и восхищение Якко были невыра-
зимы; он невольно упал на колени пред великим царем
и от полноты чувств не мог проговорить ни единого сло-
ва. Так полудикий финн, под могучей рукою Петра, дол-
жен был сделаться одним из орудий русского просве-
щения.
В конце 1722 года почтовая кибитка остановилась не-
вдалеке от Вукосы; молодой человек в богатом немецком
кафтане выскочил из повозки, бросился на землю и цело-
вал ее с жаром юноши. С трудом он выговаривал несколь-
ко финских слов, которые едва поняли окружающие;
однако ж они догадались, что путешественник спраши-
вает о дочери старого Руси.
Память о старике еще не исчезла между жителями
Иматры; они помнили отважного рыболова и его удиви-
тельные рассказы в долгие зимние ночи. Показали Якко
на берег, и в одно мгновение молодой человек бросился
в лодку.
Когда он вышел на берег, слезы брызнули из глаз его;
он узнал родимую хижину, родимые пороги,— сердце его
сильно забилось. «Где же Эльса? Эльса?» — спрашивал он.
Невдалеке несколько праздных финнов окружали мо-
лодую девушку лет двадцати; она перебирала пальцами
по кантеле, пела старинные песни о финском сокровище
Сампо и приплясывала; в переднике ее лежали куски
хлеба, полученные ею, вероятно, от слушателей.
— Вот Эльса, внучка старого Руси, — сказали прово-
жавшие молодого человека.
— Эльса! Эльса! — вскричал он и бросился обни-
мать ее.
Эльса испугалась, закричала, хотела бежать.
— Эльса! сестрица! неужели ты не узнаешь своего
Якко?..
— Ты обманываешь меня, Якко умер, убит, — отвечала
Эльса и горько заплакала.
— Твой Якко жив, это я, приемыш твоего деда, пони-
маешь ли?
Эльса смотрела на него, но не верила и продолжала
плакать.
216
Якко едва мог объяснить ей свои мысли. Выучившись
почти всем языкам европейским, он забыл свой собствен-
ный и не находил в нем самых обыкновенных слов или
употреблял одно слово вместо другого; но вид родимых
мест помогал его памяти, и финские слова, хотя с трудом,
прорастали сквозь пласты чуждых слов и понятий, как
корни берез сквозь финские граниты.
— Ты не веришь, что я точно Якко? — продолжал
он.—Посмотри на меня хорошенько — неужели я так
переменился?
— Якко был наш, суомиец, а ты не наш, ты большой
господин.
— Эльса! Эльса! я все тот же; только платье на мне
другое. Посмотри, вот камень, на котором мы, бывало,
взбегали; вот рябина, с которой я бросал тебе ягоды; вот
здесь я тебе сделал рожок из воловьего рога; пойдем
в избу, я тебе расскажу, где что лежало, где мы спали с
тобою, где сидел Руси, где сидела Гина за печкой...
Они вошли в избу; все было в ней на прежнем месте,
только стены немного покривились; та же четвероуголь-
ная печь, то же волоковое окно, те же сосновые обрубки,
та же куча хвороста, служившая постелью. Страшная
ночь, рассказ Руси, его смерть, смерть Гины,—все живо
возобновилось в памяти молодого финна; он все повторил
Эльсе с подробностию.
Эльса уверилась наконец, что пред нею действительно
Якко, и. бросилась, рыдая, в его объятия.
Они сели.
— Скажи же мне, Эльса, как живешь ты? Где живешь
ты?
— Я живу здесь, в этой избе.
— Одна?
— Одна; да чего ж бояться? все здесь свои люди.
Днем я хожу к пастору учиться грамоте — я уж умею чи-
тать, Якко,— потом выхожу на дорогу, играю на кантеле,
пою — добрые люди дают мне хлеба — посмотри-ка, я
сколько уж набрала его, на целый год. Тут есть даже
кнакебре1.— Эльса с гордостью показала на ворох кусков,
ею набранных. — Вечером прихожу сюда, вспоминаю об
отце, о деде, о тебе, Якко, поплачу и лягу спать.
— Ну, Эльса, скажу тебе, теперь будет не то,— я те-
перь богат, и ты будешь жить богато...
1 Лепешки из муки, употребляемые только зажиточными поселя-
нами. «Он круглый год ест чистый хлеб» — есть у финнов выражение
величайшего богатства. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
217
— Что же ты нашел, Сампо, что ли?
— Почти так.
— Где ж ты нашел его, Якко?
— У русских...
— Ах, и рутцы тебя не убили? — вскрикнула Эльса,
не поняв своего собеседника...
— Не рутцы, а русские, Эльса, или, по-твоему, вейне-
лейсы.
— Так ты был в их земле?
— Я живу там и тебя повезу туда с собою...
— Зачем? Как можно? — вскричала с ужасом Эльса.—
Ведь это так далеко, далеко от нас... Где же мы спать
будем?..
— Там, в моей земле...
— Да здесь твоя земля, Якко... эта земля моя, мне ска-
зал пастор, а стало быть, и твоя...
— Ты не понимаешь меня, милая Эльса; в России у
меня есть дом, в шесть раз больше, нежели твоя избушка;
там ты будешь ходить в пестром платье, каждый день
есть чистый хлеб...
— Как это можно? — повторяла Эльса.
— Послушай! — наконец сказала она ему, — знаешь,
что я выдумала; вместо того чтоб мне с тобою ехать, ты
привези сюда свое Сампо?..
— Это невозможно, Эльса.
— Отчего невозможно? Ты думаешь, что я не управ-
люсь; нет, я большая хозяйка; я умею коров доить, делать
кислое молоко, даже кнакебре напеку на целый год;
а если у тебя столько достанет богатства, то мы купим
соли и насолим рыбы, то-то будет счастье.
Молодой человек покачал головою, улыбаясь:
— Все это невозможно, милая Эльса, я служу царю
вейнелейсов, я должен ехать в его землю, а неужели ты
меня покинешь?
— Как мне расстаться с тобою, Якко! Ни за что, ни за
что. На мне уж многие хотели жениться, но я всем отка-
зывала, я всем говорила, что один Якко будет моим му-
жем, и теперь говорю, как же мне расстаться с тобою?
Но зачем тебе ехать, не понимаю; по крайней мере бу-
дем ли мы приезжать домой?
— Мы будем, пожалуй, иногда приезжать сюда.
— Иногда, а как часто? Каждый день?..
— Невозможно.
— Ну, раз в неделю, в воскресенье, в церковь.
— И это невозможно, а разве раз в год.
218
Эльса не отвечала, но горько плакала.
Между тем невинное предложение Эльсы выйти за
него замуж заставило молодого человека задуматься. По-
смотрев пристальнее на Эльсу, он заметил, что, несмотря
на ее странный наряд и на волоса, поднятые на маковку
под безобразную шапочку, Эльса могла почесться краса-
вицей; лицо ее было не совсем правильно, но имело не-
выразимую прелесть, особенно когда улыбалась; иногда
ее голубые глаза беспрестанно перебегали от предмета
к предмету, иногда оставались совсем неподвижными,
и тогда в них отражалось то грустно-таинственное чувст-
во, которое замечается лишь у женщин северного пле-
мени.
Странные мысли приходили в голову молодого челове-
ка; теперь он уже другими глазами смотрел на Эльсу;
он воображал себе ее одетую в парадное платье, в его
доме, в петербургской ассамблее, и сердце его билось
сильно и порывисто; но с другой стороны, ему страшно
казалось соединить навек судьбу свою с женщиною почти
полудикою, которой язык не будет никому понятен, ко-
торая понимает в жизни лишь первые ее потребности; он
воображал себе все огорчения, которым она будет под-
вергаться в обществе, для нее недоступном, все насмешки,
которые будут преследовать ее безыскусственное прос-
тосердечие и совершенное незнание самых обыкно-
венных предметов. Он испугался мысли провести с нею
три дня в одной повозке: самая невинность, самая не-
притворность ее чувств могли быть для них обоих ги-
бельны.
— О чем ты задумался, милый Якко? — сказала ему
Эльса, схватив его за лицо руками.—Ты, верно, разду-
мал и хочешь дома остаться, не так ли? — И с сими сло-
вами она, пока он еще не мог опомниться, горячо поцело-
вала его в губы. Невольная дрожь пробежала по членам
молодого человека.
— Нет, Эльса, не то, — отвечал молодой человек, ста-
раясь казаться хладнокровным. — Ты знаешь дорогу к пас-
тору?
— Как же, и самую короткую, я все тропинки знаю...
— Поведи меня к нему.
— Пойдем, пойдем, но ты, я чай, голоден; есть не хо-
чешь ли? — И с сими словами она подала ему лепешку из
коры пополам с мукою...
Якко с отвращением и горестью посмотрел на эту
странную пищу.
219
— Нет, — сказал он,— я не хочу есть; пойдем поскорее
к пастору.
И Эльса побежала, схватив Якко за руку и с аппетитом
пригрызывая свою лепешку.
В пасторе Якко нашел человека доброго и образован-
ного. Молодой человек объяснил ему странность своего
положения, и пастор совершенно понял его.
— Я могу помочь вам,— сказал добрый старик, — жена
моя отправляется сегодня в Ниеншанц, т. е. в Петербург,
хотел я сказать; у ней есть место в одноколке, и ваша
Эльса может с нею доехать в этом экипаже, пока еще не
привыкла к лучшим.
Молодой человек, поблагодарив пастора за его одол-
жение, прибавил, что у него нет ничего, кроме кибитки,
и должно признаться, сказал он: — что наши русские по-
возки вовсе не годятся на ваших горах.
Когда все было улажено к отъезду, пастор отвел моло-
дого человека в сторону: «Я должен вас предостеречь,—
сказал он,— вы везете Эльсу в чужую сторону; знайте,
что она подвержена чему-то похожему на падучую бо-
лезнь; особенно удаляйте ее от огня и от лунного света;
и то и другое, кажется, производит на нее вредное влия-
ние; от того и от другого она приходит в какой-то сон
и начинает говорить престранные речи. Простой народ
считает ее колдуньей».
От этого рассказа Якко вздрогнул; он вспомнил забы-
тое им до того гаданье старика и, несмотря на свою обра-
зованность, по духу времени, не мог выбить себе из го-
ловы, что Эльса не была в самом деле околдована. Он не
сообщил, однако же, своего замечания пастору, но дал
себе слово не упускать из виду этого обстоятельства.
Много стоило труда уговорить бедную Эльсу сесть в
одноколку; она не хотела и ехать из родины, и не хотела
быть не вместе с Якко, и не хотела не ехать. Она плакала
навзрыд; почти без чувств усадили ее в повозку.
Якко с удивлением замечал во время дороги, что на
Эльсу ничто не производило впечатления; ни любопытст-
во, ни изумление не были доступны ее душе; одно в ней
было заметно — страх при виде чужих и воспоминание
о родимой избушке.
Наконец повозка остановилась у петербургской за-
ставы,— караульные солдаты разглядывали одноколку,
отлично окрашенную красною краскою, засматривались
и на наших дам.
— Вот,—толковали они,— и чухна в красной коробке
220
приехала,— помоложе-то недурна,—хоть куда,— вишь ка-
кая смазливая... — Эльса испугалась, смотря на эти усатые
лица, запаленные порохом, выглядывавшие из-под огром-
ных шишаков. И пасторша струхнула, хотела что-то ска-
зать солдатам, но немногие русские слова, которые она
знала, мешались с финскими и немецкими.
— Что ты там лепечешь, чухонская ведьма? Или
боишься, что сглазят? — сказал один из солдат, и вся
толпа захохотала громким русским смехом.
В эту минуту Якко догнал наших путешественниц и
подошел к одноколке. При виде человека в немецком
кафтане и который притом говорил по-русски,— толпа
разошлась.
— Куда ты завез меня? — говорила Эльса.—Какие
люди здесь страшные! И говорить не умеют, а все что-то
так страшно кричат!
Якко засмеялся замечаниям бедной Эльсы и старался
ее утешить. Между тем пасторша поняла в разговоре
русских только одно слово: «ведьма», потому что ей уже
не раз случалось слышать его, она не замедлила расска-
зать Эльсе, что их бранили, и Эльса с простодушием
спрашивала: по какому праву их бранят, когда они ниче-
го дурного не сделали?
Якко шепнул слова два вышедшему на ту пору карауль-
ному офицеру; он прикрикнул, и Эльса видела, как
страшные люди в шишаках вытянулись и сделались как
окаменелые.
Все это казалось Эльсе и чудно, и страшно.
На первую минуту пасторша привезла Эльсу в дом
своих родственников; Якко, поручив им заботу о ее кос-
тюме, отправился к Звереву, рассказал ему свое сиротст-
во, как он призрен был отцом Эльсы, его печальную
кончину, чудесное сохранение его дочери и просил име-
нем благодарности и человеколюбия принять к себе в дом
бедную девушку. Добрый Зверев, посоветовавшись с же-
ною, согласился.
И вот наша Эльса, боязливое, своенравное дитя при-
роды — в фижмах, в полуроброне; ее учат держаться
прямо, ходить тихо, не бросаться на шею Якко; она ско-
вана во всех движениях, не смеет поднять головы, не
смеет пошевелиться, едва смеет курнычать свои печаль-
ные финские напевы.
Егор Петрович Зверев был человек русский, но полу-
221
немец или, лучше сказать, полуголландец. Он не получил
большого образования, но долгое пребывание в Голлан-
дии сильно на него подействовало. Он сделался вопло-
щенною аккуратностью: каждый день вставал в опреде-
ленное время, надевал белый миткалевый халат, заплетал
свою косичку, выкуривал трубку голландского канастера
и принимался за дело, которое непременно оканчивал в
определенный час, и каждый день проговаривал свою за-
ветную фразу: «Уже двенадцать часов за полдень — не
пора ли обедать, Федосья Кузьминишна?» Он не пости-
гал ничего, что делается в России, но делал и говорил то,
а не другое только по той причине, что так следует. Дом
его был бы как заведенная машина, если б не мешала ему
немного жена его, Федосья Кузьминишна; она хотя также
жила в Голландии и часто с какою-то гордостью расска-
зывала о том своим соседкам, но на нее голландский дух
мало подействовал; она никак не могла понять, зачем каж-
дый день надевать чистое белье; зачем в 8 часов, а не
прежде и не после поливать цветные луковицы; почему
каждую субботу надобно было мыть все полы, окошки
и стены и натирать мебель воском, когда не ожидали
гостей.
От этого между супругами бывали стычки; увидя крес-
ло не на прежнем месте, стол ненатертый, Егор Петрович
говаривал жене шепотом, чтоб не слыхали домашние:
«Не вашего ума это дело, Федосья Кузьминишна».
А она отвечала также шепотом: «Что делать, глупе-
шенька, мой батюшка, так век изжила, так и в могилку
пойду». Никогда эти ссоры не выходили наружу; только
домашние знали, что когда старики начинали говорить
друг другу: вы, то значило, что между ними черная кошка
пробежала.
Марья Егоровна была срединою между отцом и ма-
терью; полна, свежа, румяна, но немного смугловата; ей
бы и поспать, и на лежанке понежиться, и поболтать под
вечерок с просвирнею о том, что делается в околотке, но
настанет утро, и Марья Егоровна затянется в корсет, на-
денет фижмы и сделается совсем голландкою; не разго-
ворится, не пошевелится и только крахмаленные манжеты
оправляет.
Сын Зверева был всегда в походах.
Затем к семье причислялись Евдоким, старый слуга
Зверева, и несколько сенных девушек, из которых главная
была Анисья-ключница, которой отличительным свойст-
вом была ужасная скупость, не за себя, но за господ; от-
222
пуская масло и другие домашние снадобья, она всегда от-
меривала немножко меньше положенного и преравнодуш-
но выслушивала за такое соблюдение господского добра
жестокие упреки других челядинцев.
Вот в какую семью попала наша Эльса. Сначала, запу-
танная новостью предметов, видом чужих людей, она сле-
по повиновалась, но возвращаясь в отведенную ей комна-
ту, она с восхищением сбрасывала свой дневной наряд,
начинала потихоньку плакать, петь свои финские песни,
а потом и приплясывать.
Якко через день навещал Эльсу; чаще нельзя ему было
ходить; он занят был важным делом, переводил какую-то
книгу по цифирной науке; работы было много, а време-
ни мало — торопили нашего переводчика.
— Якко, Якко,— говорила ему Эльса,— здесь беда,
здесь в баню нельзя ходить...
— Отчего же, Эльса?
— Как отчего? Я хотела потихоньку истопить, чтоб
не околдовали, но эти вейнелейсы большие тиетаи,
тотчас узнали и помешали; все со мной в баню хотят
идти и все смеются надо мною; они заколдуют меня —
это верно...— И Эльса заплакала. Якко напрасно старался
вразумить ее.
— Нет,— говорила она,— что ни говори, а здесь
страшная земля, и страшные люди твои вейнелейсы. Она-
медни повели меня по улицам, смотрю — они собрались
и землю наказывают...
— Как? Землю наказывают?..
— Да! Ты скажешь, что и это неправда, я сама видела,
как они обтесали дерево колом и огромным молотом на
веревках вбивали его в землю, так что земля стонала,
а они-то кричат, кричат... до сих пор у меня в ушах от-
дается этот страшный крик.
— Глупенькая! Да они вбивали сваи, чтобы строить
дома!..
— Да зачем же, у нас на Вуоксе дома и без того
строят?
— Да на Вуоксе камень, а здесь земля не держит...
— И земля здесь не держит! Все здесь не так, как на-
добно! Страшно, страшно, Якко! Послушай — а это что
значит? Когда мы ехали сюда, я на дороге видела, вейне-
лейсы подложили огонь под большой утес, утес грохнул
и разлетелся на мелкие части — что они, Сампо, что ли,
искали?
— Нет, они хотели разрыхлить землю...
223
— Как? Им кажется земля то слишком мягка, то слиш-
ком крепка — вот видишь, что ты сам противоречишь себе,
Якко; уж я вижу, что тут что-то нечисто. Страшно, страш-
но здесь, Якко. И грустно мне, грустно! Как вспомню
наши горы, наши дороги — так и зальюсь слезами; там
я была вольна, как рыба в воде,— день-деньской на све-
жем воздухе, над головою небо, кругом туман, в недалеке
родимые песни и на душе чудный говор; а здесь ни неба,
ни тумана, ни песен, ровно нет ничего, а сердце молчит
от испуга: поверишь ли, Якко, я здесь еще ни раза не слы-
хала родимой песни; только и видишь в окошко, что ходят
усатые вейнелейсы да землю роют, Сампо ищут. Послу-
шайся меня, милый Якко, убежим, убежим отсюда
скорее, пока вейнелейсы и нас в землю не вколотили или
на воздух не взорвали...
— Куда же бежать нам, Эльса?
— Куда? Домой, домой, на Вуоксу, на Вуоксу — не век
же здесь жить! Там мы женимся, Якко, и забудем про
вейнелейсов...
Подошедшая Федосья Кузьминишна прервала раз-
говор.
— Скажи ей, батюшка Иван Иваныч, ведь она ни по-
нашему, ни по-немецкому не понимает,— что она все хны-
кает; уж, правду сказать, Бог с ней, такая чудная; хлеб-
ного мякиша не ест да корки собирает; за обедом в рот
ничего не возьмет, а только день-деньской свои корки
гложет...
— Э! Федосья Кузьминишна,— сказал Егор Петро-
вич,— это уж народ такой, я знаю его; — ничего! Молода,
попривыкнет... так следует.
— Это ваша воля, — отвечала Федосья Кузьминишна
с видимым неудовольствием,— а ведь вы сами же в доме
порядка требуете и выговариваете, когда на полу крошки
или что другое.
Марья Егоровна молчала, но проницательный Якко
скоро заметил, что она исподтишка ревновала его к
Эльсе.
У Ивана Ивановича на уме было и один и два. Нра-
вилась ему Марья Егоровна, девушка красивая, смиренная,
по-тогдашнему довольно образованная; семейство у ней
доброе; Марья Егоровна не осрамила бы его и в царской
ассамблее; но как сравнить ее с Эльсою, то своенравною,
то задумчивою, то веселою Эльсою. Когда, сидя под
окном пригорюнившись, она раскидывала свои белокурые
локоны, глаза ее беспрепятственно перебегали от предме-
224
та к предмету и она напевала любимую свою песню о
том, как жаловалась береза на свое одиночество, Якко
забывал и свои житейские выгоды, и надежды; родное
чувство отзывалось в груди его, и он, подобно Эльсе,
готов был все бросить и укрыться с ней в бедную избуш-
ку на финляндских порогах.
Проходило несколько часов, Якко вспоминал о своей
новой жизни, о своем участии в трудах Великого, и тогда
пелена спадала с глаз его: он видел в себе будущего на-
чальника адмиралтейской типографии, воеводу, близкого
к государю человека; тогда, по неизбежному сцеплению
мыслей, он пугался своей женитьбы на полудикой чухон-
ке, и Марья Егоровна представлялась ему во всем велико-
лепии, в богатом робронте, при дворе, окруженная ино-
странными гостями, которые не могут надивиться ее лов-
кому и учтивому обращению.
В таких мыслях Якко, не зная, на что решиться, ухо-
дил домой и принимался за свою книгу о цифирной
науке.
Егор Петрович с отцовскою добротою занимался бед-
ной Эльсою; не знала она грамоте — он приговорил при-
ходского дьячка учить ее по-русски; но неискусство ли
учителя, неспособность ли ученицы, — наука не давалась;
Эльса училась, терзалась и плакала, как ребенок. При-
ставлен был к ней и танцмейстер; хотя долго бился доб-
рый немец Штолцерман, но эту науку она поняла ско-
рее — Эльса уже очень порядочно танцевала менуэт, кла-
нялась и приседала; Егор Петрович не мог ею довольно
налюбоваться; но после урока Эльса по-прежнему убега-
ла в свою комнату, пригорюнивалась и опять начинала
петь о своей березе.
Скоро представился Эльсе случай показать свои танце-
вальные способности во всем блеске.
Егор Петрович объявил, что следует всем явиться на
ассамблею, которая была объявлена в их соседстве. Фе-
досья Кузьминишна было и воспротивилась, но Егор Пет-
рович ей заметил: «Не прекословьте, Федосья Кузьми-
нишна, так следует: на ассамблеях бывают и шкипера
голландские с женами, и знатные люди, и сам государь,
а вы только приоденьтесь хорошенько и приоденьте де-
виц — так следует, говорю вам».
— Как? — возразила Федосья Кузьминишна, всплеснув
руками, — и чухонку с собою везти?
— Непременно, Федосья Кузьминишна, и чухонку;
пусть ее людей увидит, себя покажет, надобно же ей свет
8 Косморама
225
узнать... Так следует, говорю я вам, Федосья Кузьми-
нишна.
На такую речь у Федосьи Кузьминишны не было воз-
ражений, она покачала головой и отправилась приготов-
лять наряды.
Наступил день ассамблеи. Егор Петрович, в голубом
глазетовом кафтане, с стразовыми пуговицами, в полоса-
тых чулках с красными стрелками и с корабликом под
мышкою; Федосья Кузьминишна в желтом робронте,
Марья Егоровна в розовом,— Эльса, которую звали Лиза-
ветой Ивановной,— в ярко-красном, что ей очень нра-
вилось.
Вот пришли в ассамблею; Егор Петрович, раскланяв-
шись с хозяином, скоро встретил голландского шкипера,
который пригласил его на кружку пива и на трубку таба-
ка. Федосья Кузьминишна уселась с барышнями к дамам,
которые плотно пристали по стенке, ожидая начатия
танцев: старые с ужасом, молодые с нетерпением.
Эльса ничего не видала и не слыхала, что вокруг нее;
она была так испугана с самого своего приезда, что серд-
це ее находилось беспрестанно то в тревоге, то в полном
онемении. Она села также и, по обыкновению, бессозна-
тельно поводила глазами со стороны в сторону; перед ней
пестрела толпа, и лица, сменяясь одно другим, почти ис-
чезали для нее; шум разговоров, свет, движение, все
оглушало ее и физически, и морально. Вдруг глаза ее
остановились на противоположной стенке; она смотрит,
что-то знакомое... да, это берега Вуоксы, это пороги —
над ними светит солнце — радуга играет в причудливых
брызгах,—тут и родная избушка, и утес, к которому она
прислонена... Не чудо ли это? Не какой ли тиетай пере-
нес Эльсу на родимую землю... Сердце Эльсы сильно
бьется, в глазах темнеет... она слышит шум порогов... ей
дует в лицо влажный ветер... чудятся звуки родного язы-
ка,— не поют ли любимую ее песню? — И Эльса начинает
потихоньку напевать ее... потом... громче, громче — вдруг
ужас! раздался какой-то треск, Эльсу окружают страш-
ные лица вейнелейсов, между ними Якко с сердитым
лицом говорит: «Опомнись, опомнись, Эльса...»
И все исчезло — Эльса видит себя опять в ассамблее,
вокруг нее толпа народа, все хохочут, Якко смотрит на
нее с недовольным лицом.
— Что с тобою, Эльса? — спрашивает ее Якко.
Эльса не могла отвечать, но только рукою показала
на противоположную стену.
226
Тогда для Якко все объяснилось; на стене висела боль-
шая картина, представлявшая иматрский водопад. Вокруг
Якко столпились люди, и он несколько раз принужден
был рассказать, отчего распелась хорошенькая чухонка;
говорят, что и государь, из другой комнаты пожелавший
узнать о причине тревоги, улыбнулся, слушая рассказ об
этом невольном порыве души бедной Эльсы.
Егор Петрович был очень оконфужен этим происшест-
вием и не знал, что отвечать на упреки Федосьи Кузьми-
нишны, которая толковала, что Лизавета Ивановна навек
их осрамила при всей компании. А делать было нечего,
уйти домой нельзя из ассамблеи, царь еще не выходил —
и волею-неволею надобно было остаться* Скоро, чтоб от-
влечь внимание от Эльсы, Якко пригласил Марью Егоров-
ну на менуэт; он был отличный танцор, все поднимались
с места, когда он выводил даму, и теперь мгновенно
вокруг танцующих составился маленький кружок; между
зрителями была и Эльса; она с удивлением смотрела на
своего Якко и старалась себе растолковать: почему не по-
шел он танцевать с нею? Она была печальна и угрюма во
весь вечер и на все вопросы Якко ничего не отвечала.
Между тем Федосья Кузьминишна положила во что бы
то ни стало сбыть с рук эту проклятую чухонку, которая
в людях срамит, а дома какие-то чудеса делает. Мы пере-
дадим тайный разговор между Федосьей Кузьминишной
и Егором Петровичем в спальной комнате. Федосья Кузь-
минишна, Как женщина тонкая, начала разговор стороною.
— Знаешь что, Егор Петрович,—сказала она,—ведь
житье в Петербурге становится дорогонько...
— Да и я замечаю это, Федосья Кузьминишна,—да
что делать? — так следует, в город все народ прибывает.**
— А вот Анисья докладывала мне, что у нас расход
прибывает: и масла, и хлеба, и солонины — всего не в
пример больше выходит...
— Да отчего бы это так, Федосья Кузьминишна?..
— Ну, сам посуди, Егор Петрович, лишний человек в
доме не шутка... сегодня, да завтра, да всякий день за сто-
лом, в комнату свеча... и мыло лишнее...
— Эку историю завела! Что тебя, Лиза-то, что ли, объ-
едает? — Эх, матушка, уж на это, кажись, пожаловаться
не можешь; ест, что твой цыпленок... не тем, Федосья
Кузьминишна, наши деды разорялись.
— Это воля ваша, Егор Петрович, как сами рассудите,
а мое дело сказать вам, что нехорошо...
— Что нехорошо?
227
— Да и в ассамблее вашей, что ли? Осрамила нас...
— Правда,—нехорошо — да прошлое дело, Федосья
Кузьминишна, сам государь про то знает и только что
улыбнуться изволил...
— Ну, да одно ли это, и многое другое нехорошо.
— Ну да что ж еще?..
— Да так,—нехорошо — она, Бог с ней, чудная та-
кая — вы знаете, шведки...
— Да Лиза не шведка...
— Ну, все равно, из шведской же земли...
— Ну, да что ж она такое?.. Ну, говори.
— Ну да что? Ведь вы рассердитесь; попросту вам
скажу — она ведьма, колдует...
Егор Петрович расхохотался:
— Не вашего ума это дело, Федосья Кузьминишна,
такие речи говорить... ну, что такое ведьма?
— Что делать, батюшка, глупешенька, совсем глупе-
шенька, так век изжила, так и в могилу пойду; не пони-
маю я вашей премудрости, а сужу попросту; ведьма так
ведьма. Послушайте-ка, что весь дом говорит.
— Ну, что еще болтают?..
— А вот что: онамедни девушки смотрят, а Лизавета
Ивановна пробирается в баню и хочет топить... вот де-
вушки ей говорят: «Э, матушка, давно бы сказала, мы
тебе, пожалуй, баню истопим». Истопили баню, пришли
за нею, она было пошла,— как увидела, что в баню, то
и руками и ногами — а? Как это по-вашему? По-нашему
оттого, что ведьма...
— Нету ведьм, Федосья Кузьминишна, это только ста-
рые девки болтают... просто дика еще, не обтерлась в
чужих людях.
— Ну, а это что такое, скажу вам, Егор Петрович, что
она день-то деньской напевает себе под нос? — Уж не-
даром...
— Ну, да что напевает? Песни; уж у них обычай та-
кой, все, знай, курныкают...
— Ну хорошо,— а что ж это такое: девушки раз
ночью слышат, что у нее шум в комнатке... смотрят в ще-
лочку, она поет, да прядает на полу, да колдует...
— Ну так, молодая девка дурачится...
— Вы все так толкуете, Егор Петрович, а это что?
недавно чухна приехал к нам на двор с провиантом... она
увидела, выскочила и прямо к нему на шею, и начали
толковать по-своему...
— Эка мудрость — земляка увидела. Однако после
228
договорим, Федосья Кузьминишна, уже скоро 6 часов; чем
из пустого в порожнее пересыпать да на бедную девку
нападать, подай-ка мне епанчу — пора в канцелярию.
Федосья Кузьминишна исполнила приказание мужа,
но, оставшись одна, покачала головою, всплеснула руками
и проговорила:
— Вот всегда-то так... вишь ты, из пустого в порож-
нее... бедную девку... ах, ты, старый греховодник! Ба-
тюшки-светы, да, никак, она его околдовала!
В столовой между тем происходила другая сцена.
Якко, проходя рано поутру мимо дома Зверева, не мог не
зайти проведать семью, которая для него была второю
отчизною.
Марья Егоровна прибирала завтрак; ее черные локоны,
загнутые за уши, были прикрыты белым голландским чеп-
чиком; полосатая ситцевая кофта обхватывала гибкую
талию; рукава с манжетами, доходившие только до локтя,
открывали полную упругую ручку; черные башмаки с
красными каблуками, застегнутые оловянною пряжкою,
стягивали стройную ножку. Заспанные глазки Марьи Его-
ровны были томны; то вспыхивали блестящими искрами,
то покрывались прозрачною влагою; девические мечты,
может быть, ночные грезы придавали лицу Марьи Егоров-
ны задумчивость, которая обыкновенно исчезала в тече-
ние дня.
— Как вы сегодня к лицу одеты! — сказал Иван Ива-
нович, целуя у ней руку.
— Вы шутите,— сказала Марья Егоровна, улыбаясь,—
на мне домашнее платье, которое вы не раз уже видели.
Иван Иванович смешался; он совсем не то хотел ска-
зать; душа его говорила:
«Как вы хороши сегодня, Марья Егоровна, в вас се-
годня что-то особенно привлекательное».— Но такие фра-
зы тогда не говорились девушкам и были бы сочтены не-
приличием.
Чтоб переменить разговор, Иван Иванович спросил:
— А где все наши?
— Батюшка в канцелярии, матушка хлопочет по хо-
зяйству...
Якко замолчал и стал рассматривать скатерть с боль-
шим любопытством; но когда Марья Егоровна отходила
от стола, Якко взглядывал на прекрасный стан ее, и силь-
но брало его раздумье; он не мог не любоваться и красо-
тою Марьи Егоровны, и ее ловкостью, и любовью к по-
2^9
рядку — «добрая жена! добрая хозяйка!» — эти слова не-
вольно отдавались в его слухе. Вот Марья Егоровна при-
двинула стул к шкапу, чтоб поставить посуду на верхнюю
полку; она проворно вскочила на стул, одна ее ножка
уперлась в подушку, другая поднялась на воздух, и эта
стройная ножка, в сером чулочке со стрелками, была в
полной красоте своей. Сердце забилось у молодого чело-
века, глаза его заблистали... он хотел что-то выговорить,
но дверь отворилась и вошла Эльса; ее кофта была едва
застегнута, белые, как лен, локоны рассыпались по белой,
полуоткрытой груди, она была печальна, в глазах выража-
лось что-то полудикое; по инстинкту она поняла то
чувство, с которым Якко смотрел на Марью Егоровну,
и сердито отвернулась.
— Здравствуй, Эльса! — сказал Иван Иванович по-
русски, подавая ей руку.
— An mujsta! — отвечала Эльса, надувши губки и от-
дергивая руку.
— Да скоро ли же ты выучишься по-русски?
— An mujsta! — повторила Эльса.
— Что с тобою, Эльса? — сказал Иван Иванович
по-фински.— На кого ты сердишься? Разве тебя обидели?
— Что тебе до меня? — ты знай пляши с нею, вот твое
дело.
— А, так ты сердишься, зачем я плясал с Марьею Его-
ровною? Что ж за беда? Пора тебе привыкнуть к здеш-
ним обычаям...
— По нашему обычаю, только пляшут с своею не-
вестою...
— Растолкуйте Лизавете Ивановне,— прервала Марья
Егоровна, лукаво поглядывая на Эльсу,— чтобы она не за-
бывала шнуроваться; маменька сердится, а мы никак ей
не можем растолковать, что это неприлично.
Якко передал эти слова Эльсе. Эльса всплеснула
руками.
— Ах, Якко, как тебя околдовали вейнелейсы. Все, что
они ни выдумают, тебе кажется хорошо, а все наше дур-
но. Ну зачем они меня стягивают тесемками? Зачем?
Расскажи! Им хочется только, чтоб я не могла ни ходить,
ни говорить, ни дышать — и ты то же толкуешь. Ну скажи
же мне — зачем шнуроваться? Что, от этого лучше, что
ли, я буду?
Якко думал, что отвечать на этот странный вопрос, а
между тем невольно смотрел на свою прекрасную едино-
земку.
230
Правда, грудь ее была полураскрыта, но эта грудь
была бела как снег; локоны в беспорядке рассыпались по
ее плечам, но так она еще более ему нравилась; туфли
едва были надеты, но тем виднее открывали ножку строй-
ную и красивую. Странные мысли боролись в душе моло-
дого человека.
Эльса продолжала:
— Вот Юссо, так похитрее тебя — его вейнелейсы не
могут обмануть; послушай-ка, что он говорит.
— Какой Юссо?
— Ты не знаешь Юссо, сына Юхано? Ты всех своих
позабыл, Якко, вейнелейсы совсем отбили у тебя память.
— Где же ты его видела?
— Его вейнелейсы заставили везти сюда разные кла-
ди — я его тотчас узнала из окошка...
— Что же он тебе такое рассказывал?
— О! Много, много! У Анны отелилась корова, Мари
вышла замуж за Матти*.*
— Что же еще он тебе рассказывал?..
— Ты хочешь все знать? — сказала Эльса, хлопая в ла-
доши с насмешливым видом,— пожалуй, скажу. Он звал
меня с собою домой.
— Звал с собою?
— Да! Он похитрее тебя, он говорит, что как ни лука-
вы вейнелейсы, а им несдобровать, рутцы хотят еще раз
напустить на них море...
— Что за вздор, Эльса... да ведь это сказка...
— Да! сказка! — Юссо не то говорит; он толкует, что
нам, бедным людям, не годится жить с вейнелейсами; он
сказал еще, что набрал здесь много денег за масло —
вейнелейсам Бог и масла не дает... — Поедем, говорил он,
со мной, я на тебе женюсь, денег у меня много, круглый
год будем есть чистый хлеб.
— И ты согласилась?
— Нет еще, — отвечала Эльса лукаво,— я сказала, что
спрошусь об этом у братца.
Марья Егоровна, видя, что ею не занимаются, вышла
из комнаты.
Якко задумался. На что ему было решиться? — Дожи-
даться ли долгого, долгого образования полудикой Эльсы,
подвергать ее всем неприятностям непривычной жизни
или махнуть рукой и возвратить ее на родину. При мыс-
ли о родине сердце его билось невольно: Эльса, подруга
детства, казалась еще прелестнее и расстаться с нею, рас-
статься навсегда — казалось ему ужасным.
231
Эльса поняла действие своего рассказа; она захлопа-
ла в ладоши, прыгнула к Якко на колени, схватила его за
голову, прижала к себе, свежая, атласистая грудь ее
скользнула по лицу молодого человека, он вздрогнул
и почти оттолкнул ее от себя.
Эльса заплакала. — Якко выбежал из комнаты.
— Он не хочет и целовать меня,— проговорила Эльса
сквозь слезы,— о! это недаром, эта Мари приколдовала
его; он с нею пляшет, он на нее так смотрит — хорошо,
увидим... недаром старые люди меня учили...
С сими словами Эльса побежала в свою комнату — и
дверь на крючок; через час она вышла и тихонько про-
бралась в комнату Марьи Егоровны; осмотрелась — видит:
нет никого, поспешно приблизилась к постели и сунула
что-то под перину.
Эльса обернулась, за нею машутся накрахмаленные
лопасти чепчика, блещут глаза сквозь пару медных очков.
Из-под чепчика послышался грозный голос Анисьи-
ключницы:
— Что ты это, матушка, здесь проказничаешь? — С си-
ми словами старушка руку под перину и вынула оттуда
маленький сверток; скорее к Федосье Кузьминишне —
и началась потеха.
На общем совете с Анисьею и другими сенными де-
вушками положено было раскрыть сверток. Раскрыли не
без страха, не без приговорок — видят: две тряпочки, бу-
мажка, уголек и глинка, все перетянуто накрест черною
ниткою. Колдовство — нет ни малейшего сомнения.
За Эльсой — показывают — спрашивают — она лукаво
смеется.
Уже поговаривали связать колдунью и представить
в полицию, но, к счастью, возвратился Егор Петрович.
Узнавши о причине суматохи, он наружно улыбнулся, но
внутренне и сам притрухнул: «Кто ее знает?» — подумал
он. Помолчавши с минуту, он сказал: что мы ее спраши-
ваем? ведь она нас не понимает и рассказать не может.
Полагать должно так, сглупа; вот вечером придет Иван
Иванович, пускай он ее расспросит, что и зачем она это
делала.
— Хорошо, батюшка,— отвечала Федосья Кузьминиш-
на,— вы и видите, да не верите; быть по-вашему, только
до тех пор позвольте мне припереть ее на крюк. Не шут-
ка, батюшка, ведь Марья Егоровна-то нам не чужая.—
Егор Петрович промолчал.
232
К вечеру выпустили бедную затворницу.
Было уже около семи часов вечера; на дворе морози-
ло; в гостиной Зверева затопили огромную шведскую
печку; заслонки были распахнуты; свет из устья багро-
вым туманом проходил по комнате; тень от окошек, осве-
щенных полною луною, резко обозначалась на торцевом
полу; две нагоревшие свечи стояли на столе и колеба-
лись от движения воздуха; все эти роды освещения меша-
лись между собою; отраженные ими причудливые тени
мелькали на потолке, на широком деревянном резном
карнизе и на стенах, обитых черною кожею, с светящи-
мися бляхами.
За столом сидели: Зверев, его жена и Якко. Казалось,
они только что кончили длинный, неприятный разговор,
за которым последовало совершенное молчание. Наконец
двери отворились, и вошла, как преступница, бледная,
трепещущая Эльса. Якко с важным видом показал ей на
стул, стоявший против огня. Эльса не хотела садиться, но
Якко грозным голосом подтвердил свое приказание, и
Эльса повиновалась. Она села на стул, сложила руки и
устремила в устье неподвижный взор.
— Не пугайся, Эльса,— сказал Якко по-фински, тихим
голосом, — тебе никто не сделает зла; но скажи мне от-
кровенно, что значит этот сверток, который ты видишь
здесь на столе? Какое твое было намерение? — Эльса ни-
чего не отвечала и все пристальнее устремляла глаза в
устье очага; лицо ее разгорелось; локоны повисли на гла-
за; лунный свет широкою полосою ложился на ее белое
платье; она трепетала всем телом, как пифия на очаро-
ванном треножнике.— Отвечай же,— повторил Якко, уст-
ремив на Эльсу сердитые глаза.
— О чем ты спрашиваешь меня, Якко,—наконец ска-
зала Эльса прерывающимся голосом,— сверток бездели-
ца... ребяческая шутка... я думала этим средством отучить
тебя от этой Марии, которая хочет тебя отнять у меня...
Но теперь не то... совсем не то... теперь... я все знаю, все
вижу; теперь я сильна, и вы все... ничто... предо мною...
— Что ты говоришь, Эльса? — сказал Якко с видимым
смятением, — ты не помнишь себя.
Эльса засмеялась странным хохотом.
— Иль ты не видишь, — продолжала она,— там... дале-
ко... в средине пламени... алые палаты моей сестрицы...
вот она... в венке из блестящих огней; она улыбается...
она кивает мне головою... она сказывает, что я должна
говорить тебе...
233
Тут Якко вспомнил слова пастора, хотел броситься к
Эльсе и прекратить ее очарование; но любопытство и
какая-то невидимая сила удержали его на стуле.
Эльса продолжала:
— Я еще была ребенком, когда старый Руси брал меня
к себе на колени и садился против огня; он накрывал
руками мою голову и, показывая на устье печи, говорил:
«Эльса, Эльса, смотри свою сестрицу». Тогда я» неразум-
ная, боялась, хотела вырваться из рук старика, но неволь-
но глаза мои устремлялись на огонь и скоро уже не могли
оторваться; скоро в глубине, посреди раскаленных угольев,
я видела, как теперь вижу, великолепные палаты; там
столбы из живого пламени вьются, тянутся в небо и не
тухнут. От них сыплются багряные искры и блестят на
белой огнепальной стене: посреди тех палат мне являлось
лицо ребенка, совершенно похожего на меня; оно улыба-
лось, манило меня к себе, исчезало в потоках пламени и
снова появлялось с тою же улыбкою. «Сестрица, сестри-
ца,— говорила она мне,— когда же мы с тобой соединим-
ся?» И сердце мое рвалось к прекрасному ребенку, и он
все улыбался и манил меня. Стоило мне подумать о чем-
нибудь или старый Руси спрашивал меня, и с дальней сте-
ны срывалася пелена, и я видела все, что на земле и под
землею, и горы, и леса, и пропасти водные, и людей, и
слышала, что они говорили, видела, что они делали. «Беги
отсюда, — говорит мне теперь сестрица,— здесь развлекут
тебя, удалят тебя от меня, погасят, ты отвыкнешь пони-
мать язык наш! На берегах Вуоксы люди не совратят
тебя, там сосны и утесы безмолвны, луна светит своей
живительной силой и духотворит грубое тело; там в лучах
луны, в потоках пламени мы сольемся веселым хорово-
дом, облетим всю землю, и вся земля для нас будет светла
и прозрачна». Слышишь, Якко, что говорит сестрица;
тебя одного недостает нам; и тебя, неразумный, оживля-
ла могучая сила старого Руси; ты наш, Якко! ты мой,
и ничто не разлучит меня с тобою; забудешь обо мне —
вспомнишь в горькую минуту. Оставь этих людей, Якко;
в наших живоогненных чертогах светло и радостно, там
встретимся мы и в одну пламенную нить сольемся с
тобою. Правда, еще не пришло мое время: скоро ли?
спрашиваю у моей чудной сестры. «Не скоро,— отвечает
она,—все вырастает по степеням, как дерево из зерна.
Сперва на земле, потом под землею, а потом... над зем-
лею, Эльса, и нет границ нашей силе и нашему бла-
женству!»
234
Якко не дал ей продолжать.
— Тут происходит что-то странное, — сказал он Егору
Петровичу,— она вне себя; я вам советую послать за ле-
карем.
— Да что ж она вам сказала? — спрашивал Егор Пет-
рович.
— Ничего,—отвечал Якко,—вы не должны ее боять-
ся; она больна, на нее находит... Пошлите за доктором,
повторяю вам, пусть он ее увидит в этом положении.
— Пожалуй,—отвечал Егор Петрович.—Иван Хрис-
тианович недалеко от нас живет и по вечерам бывает
дома.— Послали за лекарем, а Эльса все сидела против
огня, то смеялась, то говорила непонятные речи, то скла-
дывала руки, как будто умаливая кого о чем. Якко с любо-
пытством ее рассматривал, положив, во что б ни стало,
дождаться разрешения этой загадки.
Через четверть часа пришел Иван Христианович, чо-
порный немец, в коричневом кафтане, с укладными пуго-
вицами; в руках у него была трость с костяным набал-
дашником; он очень важно постукивал ею, поплевывая со
стороны на сторону, ибо имел привычку беспрестанно
жевать табак, что тогда почиталось универсальным ле-
карством от всех болезней.
— Где ж больная? — спросил он по-немецки.
— Меня почитают больною,— отвечала Эльса на не-
мецком языке. Удивление Якова было невыразимо. Он
знал, что в обыкновенном состоянии Эльса не знала ни
слова по-немецки.
— Что же ты чувствуешь, мое милое дитя? — сказал
Иван Христианович.
— Добрый лекарь, неразумный лекарь, ты хочешь ле-
чить меня. Знаешь ли ты, кого ты хочешь лечить? Умеешь
ли ты лечить огнем и пламенем? Смотри, сестрица смеет-
ся над тобою, добрый лекарь, неразумный лекарь.
Иван Христианович слушал, слушал ее с удивлени-
ем — нюхал табак и ничего не понимал.
Между тем огонь гас мало-помалу в очаге, луна сокры-
лась за ближним домом: с тем вместе уменьшалась говор-
ливость Эльсы. Наконец она как будто проснулась.
— Где я? Что со мною? — сказала она по-фински.
Доктор щупал у ней пульс, Зверев и Якко смотрели
на нее с участием. Между тем Якко рассказал лекарю все
происшедшее.
Нахмурив брови и усердно нюхая табак, Иван Христи-
анович проговорил:
235
— Странное дело, но бывали такие примеры, от дейст-
вия жара нервные духи подымаются и действуют на го-
ловной мозг; а оттого мозг приходит в нервное состоя-
ние, так и Цельзиус пишет; впрочем, пироманция, или га-
дание огнем, была известна и древним и производила у
них подобные явления; странно, что она и доныне сохра-
нилась. Но бояться нечего! Уложите больную в постель,
я вам пришлю из дома одно славное лекарство, которое,
как доказывает наш славный голландский врач Фан
Андер1, помогает от всех болезней, а именно: опиума.
Давайте ей каждый день по четыре капли да поите ее
больше кофеем, и вы увидите, что всю блажь с нее как
рукой снимет.
На другой, на третий день бедная Эльса в самом деле
была больна от действия универсального лекарства, на
четвертый она уж почти не вставала с кресел; то дела-
лось у ней волнение в крови, то сонливость.
Бедное дитя природы ничего не понимало, что с нею
делают: зачем держат ее взаперти, зачем вливают в нее
какое-то снадобье, которого действие, однако же, каза-
лось ей довольно приятным; но часто она забывала все
происходящее, и все ее внимание обращалось к герою
финских преданий, славному Вейнемейнену. Она вспо-
минала, как он из щучьих ребер сделал себе кантелу, как
не знал, откуда взять колки и волос на струны, и в за-
бытьи напевала:
Рос в поляне дуб высокий:
Ветви ровные носил он
И по яблоку на ветви
И на яблоке по шару
Золотому, а на шаре
По кукушке голосистой.
И кукушка куковала,
Долу золото струилось,
Серебро лилось из клева
Вниз на холм золоторебрый,
На серебряную гору:
Вот отколь винты для арфы
И колки для струн взялися.
Из чего же струн добуду,
Где волос найти мне конских?
Вот, в проталине, он слышит,
1 Диететические методы голландского врача Бонтекопа обыкновенно
состояли: в постоянном курении табака, питии чая или кофия и в упо-
треблении опиума при малейшем нездоровье. (Примеч. В. Ф. Одо-
евского.)
236
Плачет девушка в долине,
Плачет — только вполовину,
Вполовину веселится,
Пеньем вечер сокращает
До заката, в ожиданье,
Что найдет она супруга,
Что жених ее обнимет.
Старый, славный Вейнемейнен
Слышит жалобу девицы,
Ропот милого дитяти.
Он заводит речь и молвит:
«Подари мне дар, девица!
С головы один дай локон,—
Пять волос мне поднеси ты,
Дай шестой еще вдобавок,
Чтоб у арфы были струны,
Чтобы звуки получило
Вечно юное веселье».
И дарит ему девица
С головы прекрасный локон,
Пять волос еще подносит,
Подает шестой вдобавок,
Вот отколь у арфы струны,
У веселья звуки взялись.1
Но вдруг голос Эльсы возвышается; глаза блистают,
и она с гордостью напевает:
Так играет Вейнемейнен:
Мощный звон летит от арфы,
Долы всходят, выси никнут,
Никнут выспренные земли,
Земли низменные всходят,
Горы твердые трепещут,
Откликаются утесы,
Жнивы вьются в пляске, камни
Расседаются на бреге,
Сосны зыблются в восторге,
Сладкий звон далеко слышен,
Слышен он в шести селеньях,
Оглашает семь приходов,
Птицы стаями густыми
Прилетают и теснятся
Вкруг героя-песнопевца.
Суомийской арфы сладость
Внял орел в гнезде высоком
И, птенцов позабывая,
В незнакомый край несется,
Чтобы кантелу услышать,
Чтоб насытиться восторгом. * В.
1 Эта и последующие финские народные песни взяты, с некоторыми
пропусками, из Гротова перевода (см. «Современник», 1840) (Примеч
В. Ф. Одоевского.)
237
Царь лесов с косматым строем
Пляшет мирно той порою,
А наш старый Вейнемейнен
Восхитительно играет,
Тоны дивные выводит.
Как играл в сосновом доме,
Откликался кров высокий,
Окна в радости дрожали,
Пол звенел, мощенный костью,
Пели своды золотые.
Проходил ли он меж сосен,
Шел ли меж высоких елей —
Сосны низко преклонялись,
Ели гнулися приветно,
Шишки падали на землю,
Вкруг корней ложились иглы.
Углублялся ли он в рощи,
Рощи радовались громко;
По лугам ли проходил он,
У цветов вскрывались чаши,
Долу стебли поникали.
Но часто слова песни сближались С ее собственным
положением, и она жалобным напевом отвечала Вейне-
мейнену, когда он спрашивает плакучую развесистую
березку, о чем она плачет:
Про меня иной толкует,
А иной тому и верит,
Будто в радости живу я,
Будто вечно веселюся.
Оттого, что я, бедняжка,
Весела кажусь и в горе,
Редко жалуюсь на муки,
У меня, у горемыки,
У страдалицы, ведь часто
Летом рвет пастух одежду;
У меня, у горемыки,
У страдалицы, ведь часто
На печальном здешнем месте,
Середи лугов широких
Ветви, листья отнимают,
Ствол срубают на пожогу,
На дрова нещадно колют.
Были люди и точили
Топоры свои на гибель
Головы моей победной.
Оттого весь век горюю,
В одиночестве я плачу,
Что беспомощна, забыта,
Беззащитна, я осталась
Здесь для встречи непогоды,
Как зима приходит злая.
238
И к концу песни Эльса начинала плакать и плакала
горько. Так заставал ее Якко, и все его старание утешить,
вразумить ее было тщетно. Странная привязанность к ро-
дине еще более усилилась в Эльсе ее затворничеством.
Якко не знал, что и делать: в продолжение трех месяцев
образование Эльсы нимало не продвинулось; ее понятия
не развивались; все народные предрассудки пребывали во
всей силе; оставить ее в доме Зверева — не было возмож-
ности; жениться на ней — одна эта мысль обдавала Якко
холодом; он невольно сравнивал свое состояние с пре-
красною машиною, в которой было только одно колесо
неудачно сделанное, но которое нарушало порядок дейст-
вия всех других колес; он не мог не сознаться, что Эльса
была для него помехою в жизни; его внутреннее неудо-
вольствие отражалось в его словах, а Эльса оттого еще
пуще горевала.
А между тем Эльса была прекрасна, между тем в ее
глазах светилось ему родное небо, баснословный мир дет-
ства, и Якко по-прежнему уходил домой с отчаянием в
сердце.
Наступил ноябрь месяц. В продолжение нескольких
дней лил сильный дождь, и морской ветер выгонял Неву
из берегов. Однажды утром Якко сидел в уединенной
комнатке, отведенной ему в адмиралтействе, и, углубив-
шись в работу, не замечал, что вокруг него происходило;
между тем весь город был в волнении, вода возвысилась
непомерно, жители прибережных частей города переби-
рали свои пожитки на чердаки, а в некоторых местах уже
взбирались и на крыши; высокой гранитной набережной
еще не существовало; ныне незамечаемая прибыль воды
в 1722 году была истинным бедствием для города; Якко
взглянул в окошко: адмиралтейская площадь обратилась
в море, по ней неслися лодки, бревна, крыши, гробы. Дом
Зверева находился в части города, наиболее подвержен-
ной наводнению; мысль об участи, ожидавшей это семей-
ство, поразила Якко; но как помочь ему, как дойти до
него? Волны уже били в верхнее звено нижних этажей!
В отчаянии ломая руки, смотрел Якко на разлив Невы
и приискивал средство выйти из дома чрез окошко. В эту
минуту он смотрит: небольшой катер с переломленною
мачтою несется по Неве; два матроса тщетно стараются
вытащить обломок мачты, погрузившейся в воду, или пе-
рерубить веревки; уже катер перегнуло на одну сторону;
239
на корме стоит человек высокого роста; черные его воло-
сы разметаны по плечам; одною рукою он стиснул руль,
другою ободряет потерявшихся матросов, но — еще мину-
та, и катер должен опрокинуться. Якко смотрит, не верит
глазам своим — это сам государь!
При этом виде молодой финн забывает всю опасность.
Сильною рукою он выбивает стекольную раму и бросает-
ся вон из окошка; в это время крепко связанный плот
прибило к стене дома; от движения плота Якко сильно
ударился головою об стену и почти в беспамятстве ухва-
тился за скользкие бревна; в таком положении его заста-
ли люди, находившиеся на одной из адмиралтейских
лодок.
Едва Якко пришел в чувство — первый его вопрос был
о государе. «Пересел на другой катер»,— отвечали ему;
тогда Якко вспомнил снова о своем семействе, и лодка
быстро повернула по направлению к дому Зверева.
Подъезжая к нему, Якко увидел, что вода выливалась
уже из окошек, — во всем доме не было и признака живо-
го человека. Скорбь сжала сердце молодого финна; по-
гибли последние люди, которых он мог называть родны-
ми. Но скоро внимание его было обращено на большой
катер, который старался на веслах приблизиться к дому;
смотрит, в катере: Зверев, жена его, все домашние — ка-
тер ближе, ближе, Якко различает всех в лицо и не ви-
дит — лишь одной Эльсы.
— А Эльса? — вскричал он в отчаянии.
— Не знаем! — печально отвечал ему Зверев.
Молодой человек упал без чувств в лодку.
К вечеру вода сбыла. Жители мало-помалу возвраща-
лись в дома, стараясь изгладить следы наводнения, и ско-
ро в юной, отважной столице все пришло в обыкновен-
ный порядок.
В спальной Зверева лежал наш Якко с распухнувшей
головою и в припадке сильной горячки. Он метался на
кровати, то произносил непонятные слова, то призывал
домашних, Эльсу. Так прошли долгие дни. Наконец Якко
пришел в себя, и первое лицо, которое узнала его осла-
бевшая память, была Марья Егоровна; она сидела возле
кровати и с участием смотрела на больного.
— Где я? Что со мною? — спросил Якко.
240
— У людей, которые вас любят, — отвечал тихий голос.
Все возобновилось в памяти молодого человека; он
взял Марью Егоровну за руку и крепко прижал ее к гу-
бам; Марья Егоровна опустила глазки и закраснелась.
Вошла в комнату Федосья Кузьминишна.
— Что сталось с Эльсой? — спросил Якко.
— А — слава Богу! Очнулся, батюшка — ведь три не-
дели был в забытьи, легко ли дело; ну что твоя сестри-
ца, — живехонька, батюшка — уехала к своим с каким-то
чухною; уже мало ли Егор Петрович хлопотал,— насилу
проведали, куда она запропастилась, на воск какой-то,
что ли?
Действительно, во время наводнения, когда водою уже
наполнился двор и Егор Петрович сбирался с домашними
сесть на подъехавший с улицы адмиралтейский катер, в
хлопотах забыли об Эльсе; в это время она была в своей
комнате, выходившей окнами во двор и запертой по бла-
горазумному распоряжению Федосьи Кузьминишны; бед-
ная затворница с ужасом смотрела на прибывающую еже-
минутно воду: — «все кончилось, — говорила она,— рутцы
напустили на вейнелейсов море — все должно погибнуть;
нет спасения» — и с сими словами она сложила руки,
села против окошка и хладнокровно глядела, как вода
уже приподнимала крышу низкого амбара. Вдруг смотрит,
на дворе является лодка, в лодке знакомое лицо. «Юссо,
Юссо! — вскричала Эльса, отворив широкую форточку,—
я здесь, я здесь! спаси меня!»
И ловкий финн приблизился к окошку, уцепился за
ставни, помог Эльсе пробраться на свой челнок, усадил
ее, ударил веслами, и скоро челнок исчез из вида.
Между тем, садясь в катер, старик Зверев вспомнил об
Эльсе; скорее к ней в комнату — нет ее, бегали по всему
дому, всходили на чердаки — пропала Эльса; минуты бы-
ли дороги, управляющий катером говорил, что он должен
еще многим домам подать помощь — и Егора Петровича
почти силою втащили в катер.
Якко с каждым днем оправлялся. Однажды, когда
Марья Егоровна вошла к нему в комнату, он сказал:
— Вы уже забыли обо мне, Марья Егоровна, так редко
навещаете меня.
— Когда вы были опасны, — отвечала девушка,—я,
видит Бог, не отходила от вас; но теперь вы, слава Богу,
уже начинаете выздоравливать, и мне одной с вами оста-
ваться неприлично.
241
— Нет ли средства помочь этому горю? — сказал улы-
баясь Иван Иванович.
— Какое же? я не знаю.
— Очень простое — быть моею женою! Что скажете
вы на это, Марья Егоровна?
Марья Егоровна проговорила обыкновенное в таких
случаях: «Я от себя не завишу», и молодой человек нежно
поцеловал ее руку.
Со стариками было переговорено; они дали свое бла-
гословение. «Но прежде свадьбы мне остается еще одно
дело,— сказал Якко Егору Петровичу,— я хочу устроить
Эльсу».
— Доброе дело, — отвечал старик,— так и следует.
Через несколько дней сани мчали молодого финна к
его родимому берегу. Верст за сорок до Иматры он уже
стал спрашивать по хижинам об Эльсе, внучке старого
Руси; но жители ему отвечали, что Иматра от них далеко,
далеко и что они никого там не знают.
Верст за двадцать рассказы были другие, «как не
знать Эльсы,—говорили финны,—такой знахарки у нас
уже давно не бывало; все знает, что ни спроси; заболеет
ли человек али какое животное, придешь к ней, покло-
нишься — с живой руки снимет. Зато скро счастли-
ва будет; Юссо говорит, что непременно на ней же-
нится».
Быстро мчались широкие сани по глубокому снегу,
туман лежал на равнинах, зеленые ели тихо качались над
сугробами, месяц мелькал из облаков, и бледными его лу-
чами прорезывались слои тумана — туман расседался, про-
пускал светлую полосу и снова заволакивал придорож-
ные утесы. Грустно было на душе Якко — ехал он по зем-
ле родной, которая была уже для него чужая; иногда
воображению его представлялся Петербург со своею дея-
тельною, просвещенною жизнью, и снова невольно
взор финна обращался на печальную картину родимого
края.
Недалеко от Иматры Якко заметил в избушке, стояв-
шей уединенно посреди скал, необыкновенное освеще-
ние; частью любопытство, частью какое-то невольное
242
чувство заставили его остановиться; Якко вышел из са-
ней,— к избушке, смотрит в волоковое окно — там какой-
то праздник — свадьба или что-то подобное. Рассмотрев
попристальнее, Якко скоро заметил в избушке Эльсу; она
в финском платье, довольно богатом, сидела на почетном
месте, все обращались с нею с величайшим уважением,
потчевали ее и кланялись. Эльса была весела и довольна
и смеясь рассказывала, как рутцы напустили на вейне-
лейсов море и хотели утопить ее и как она с Юссо обма-
нула их.
Якко задумался. «Здесь она весела, уважена всеми, го-
ворит своим языком, она свободна, счастлива; там она
печальна, связана во всех движениях, предмет насмешек
и ненависти. Зачем я отниму у ней ее счастье в надежде
другого, ей непонятного и, может быть, несбыточного?»
В ото время Эльса встала, распрощалась с хозяевами,—
почетнейшие пошли провожать ее,— толпа прошла мимо
Якко,— он видел Эльсу в двух шагах от себя,— но про-
молчал и только печально смотрел вслед ей, пока она не
скрылась в тумане.
Тогда Якко вошел в хижину и, отдавая хозяину коше-
лек с деньгами, сказал: «Скажите Эльсе, внучке старого
Руси, что Якко ей посылает это на свадьбу». Якко знал
честность своих единоземцев и был уверен, что кошелек
дойдет по назначению.
Пока хозяева удивлялись такому несметному богатст-
ву, Якко вышел из хижины,- взглянул еще раз на род-
ные утесы.
— Последняя нить порвана,— сказал он самому
себе, — земля моя — мне чужая. Прощай же, Суомия,—
прощай навсегда! И здравствуй, Россия, моя отчизна!
Молодой финн закрыл глаза рукою, бросился в сани,—
колокольчик зазвенел!
На берегах Вуоксы до сих пор сохраняется предание
о девушке, которую богатый барин увез было в Петер-
бург и которая убежала от богатства из любви к своей
лачужке; рассказывают и о том, как в старину незнакомые
люди, или духи, в богатом платье, вдруг являлись в хижи-
нах и оставляли на столе деньги, прося их отдать Эльсе,
старой колдунье.
243
II
ЭЛЬСА
Поев, графу В. А. Соллогубу
Errant, erraverunt ас errabunt, ео
quod proprium agens non posuerunt
Philosophi.
loannes Pontanus in
«Theatrd Alchemico»1
Мы сидели перед огнем; вдруг
отец ударил меня так больно, что я
заплакал. «Не плачь,— сказал отец,—
ты ни в чем не провинился; сию ми-
нуту Саламандра появилась в огне; я
тебя ударил, чтоб ты не забыл о сем
и передал это событие своим детям».
Подлинные Записки Бенвенуто
Челлини
В Москве жил-был у меня дядюшка, человек немоло-
дой, но с умом, сердцем и образованностью,— а в этих
трех вещах, говорят, скрывается секрет никогда не ста-
риться. Дядюшка не выживал из ума, потому что не вы-
живал из людей; три поколения прошли мимо его, и он
понимал язык каждого; новизна его не пугала, потому
что ничто не было для него ново; постоянно следя за
чудною жизнию науки, он привык видеть естественное
развитие этого огромного дерева, где беспрестанно из
открытия являлось открытие, из наблюдения наблюдение,
из мысли вырастала другая мысль, которая, в свою оче-
редь, выводила из земли первоначальную. Оттого разго-
вор его всегда был привлекателен, хотя странен; в нем
не было этих суждений, давно вымоченных и выдавлен-
ных, как старая свекловица на сахарном заводе; в нем не
было этих фраз, которые у иных людей вас ожидают в
том или другом случае, как надпись над банкою в кунст-
камере или как припев водевильного куплета; но со мно-
гими из его понятий нельзя было согласиться: он утверж-
дал, например, что знать много, очень много совсем не
мудрено; что в старину люди были хуже нас, но гораздо
больше нас знали и что, например, никогда знания чело-
веческие не достигали до такой обширности, как перед
1 Заблуждались, заблуждаются и будут заблуждаться, потому что
философы не установили, что есть собственно движущая сила
Иоанн Понтанус в «Алхимическом театре» (лат.).
244
потопом!.. Надобно к сему прибавить, что дядя в моло-
дости много путешествовал и — тогда была на это мода —
перебывал членом всех возможных мистических обществ:
он и варил золото, и вызывал духов, прыгал и заставлял
прыгать на восковые гвозди или через ковер, игравший
роль бездонной пропасти, и проч, и проч. Много чудного
сохранилось в его памяти об этих предметах; но, говоря
о них, он употреблял какой-то странный способ выраже-
ния, вместе и важный и насмешливый, так что нельзя,
бывало, угадать, в самом ли деле дядя верил своим словам
или смеялся над ними. Когда мы приставали к нему и
требовали настоятельно, чтоб сказал, шутит он или гово-
рит правду, и упрашивали его бросить двусмысленный
тон, дядя улыбался с простодушным лукавством и заме-
чал, что без этого тона нельзя обойтись, говоря о многих
вещах в этом мире, а особливо о вещах не совсем этого
мира.
Однажды я застал старика поутру за чашкою кофе.
— Что это значит, дядюшка? Вы прежде, кажется,
поутру не кушали кофе?
— Да что мне делать с вашими учеными и докторами?
Вот твердили мне, что две чашки кофе в день поутру и
после обеда для меня слишком много: я отказался от
утренней чашки и спокойно дожидался моей послеобе-
денной; а вот недавно лукавый дернул одного немца на-
писать целую книгу (с этими словами дядюшка ударил
рукою по латинскому in-quarto) в доказательство, что нет
ничего вреднее, как кофе после обеда, и так убедил меня,
злодей, что я с той же минуты пожаловал послеобеден-
ную чашку в утреннюю.
— А между тем на вакансию послеобеденной посту-
пит другая, дядюшка, не так ли?
Дядя махнул рукою.
— Вы, молодые люди, никогда не верите нам, стари-
кам. Вот ты, я чаю, не поверишь и тому, наприм., что
может быть шум и крик в доме без всякой видимой
причины?
— Полуверю...
— Половина ни в чем никуда не годится; все в приро-
де есть целость — не так ли... как тебе, шеллингист или
гегелист?
— И то и другое, а может быть, ни то, ни другое...
— Что? что? Сомнение? Скептицизм?., какая старина!
Но в этом случае, сделай милость, не будь скептиком, ибо
что я говорю, то правда. Ко мне сию минуту приходил
245
хозяин дома и рассказал то, что, впрочем, я давно знаю.
Да! я знаю этот дом уже лет сорок; он в мое время при-
надлежал князю А., с которым мы были дружны в моло-
дости. Тогда еще дворяне жили по-боярски: в доме на
каждом шагу видно было, что у хозяина были отец, дед,
прадед и предки, чего не заметишь в нынешних наемных
квартирах, где наши исторические имена так скучно про-
живают и проживаются...
— Дядюшка! Это мне не в бровь, а прямо в глаз...
— Знаю, знаю, новое поколение!.. Отцы наши жили
небрежно — они не подорожили ни вашим именем, ни
здоровьем; я и не виню вас: вы очищаете грехи отцов-
ские. Но в мое время не так было: дед нынешнего наслед-
ника тридцать лет жил безвыездно в своем московском
боярском доме; им кормился целый околодок; его именем
называлась целая улица, ибо он в точности исполнял
боярскую должность: делал добро, не считая и не забы-
вая,— а с его легкой и щедрой руки поднялось несколько
купцов, которых дети теперь миллионеры. В его всегда
развязанном кошельке черпал отец, отдававший сына в
училище, промышленник, заводивший ткацкий стан; по
милости этого кошелька образовались несколько хоро-
ших живописцев в академии, целый оркестр музыкантов...
Впрочем, тогда так делали многие, и поверь самовидцу,
что нынешнему богатству московского среднего класса
и разрастающейся промышленности первое начало было
положено тогдашнею боярскою даровитостью, которая,
однако ж, умела не проживаться. Я часто бывал у князя;
еще тогда, то есть лет за сорок, он показывал мне ком-
нату, в которой иногда по ночам слышен был странный
шум, похожий на вопли; я даже нарочно ночевал не-
сколько дней сряду в княжеском доме и сам два раза
слышал этот шум. Едва мы отворяли дверь — все утихало;
комната была пуста, и все на своем месте. В эту комна-
ту призываемы были и ученые, и колдуны, и заговорщи-
ки — ничто не помогло и ничто ничего не объяснило.
С тех пор мне было время забыть об этом доме; но на
днях последний наследник продал заочно отцовский дом
здешнему, мне знакомому купцу, который в боярских па-
латах хочет завести какую-то прядильную фабрику; треть-
его дня он пришел ко мне и, рассказывая о выгодах
своей покупки (ибо я его приучил меня не обманывать),
заметил, что одно только худо. — Что же такое? — спро-
сил я.—Да так,—отвечал он, почесываясь и улыбаясь,—
как мы спроста говорим, купил я дом-то с домовыми.—
246
Как с домовыми? — Да так, батюшка; едва мы пересели-
лись в него, как ночью услышали, кто-то в зале вопит: мы
подумали, что там кто остался из рабочих; пришли — все
тихо, а в покое пустехонько. На другую ночь — то же
и на третью ночь то же: завопит, завопит, да вдруг и стих-
нет, а там опять; этак бывает раза два-три в ночь, так что
ужас на всех навело. Не знаете ли, батюшка, какого
средствия?..— Я поехал с купцом в его новый дом и без
труда узнал ту самую комнату, в которой я делал свои
наблюдения еще при покойном князе,— в ней не было
никакой перемены.
— Что же вы присоветовали бедному купцу? — спро-
сил я у дядюшки.
— Я присоветовал ему поставить в этой огромной
комнате паровую машину, уверив его, что она имеет осо-
бенное свойство выгонять домовых. Но пока еще комна-
та не переделана, не хочешь ли ты, господин физик, по-
смотреть ее и по новым теориям объяснить это странное
явление? ведь вы нынче беретесь все объяснять!
— Нет, мы нынче беремся ничего не объяснять... Мы
утверждаем, что всякая вещь есть, потому что она есть...
— Это очень полезно для хода наук, благоразумно
и избавляет от труда искать и забираться вдаль...
— Однако ж комнату посмотреть любопытно...
— Хорошо, — сказал дядюшка, — карету! Только уверь-
ся, что все это не мечта воображения; что я, человек
хладнокровный, слышал эти вопли собственными ушами.
Впрочем, нельзя не поверить и купцу.
Когда мы вошли в старобоярский дом, я с грустью по-
смотрел на княжеские гербы, которые щедро рассыпаны
были по стенам; на ряды портретов фамилии, которой
начало терялось в баснословных временах нашей истории;
на старинные хрустальные люстры, которыми освещались
боярские пиры, открытые для всех мимоходящих; на
кабинет князя, с его огромными креслами, где он, может
быть, думал, на какое новое добро бросить свое золо-
то — и сердце мое сжалось при мысли, что грубая механи-
ческая работа заступит место высоких нравственных дея-
ний. Дядя молчал, но, кажется, думал то же, а словоохот-
ливый хозяин еще докучал нам рассказами: «Здесь будет
сушильня, здесь чесальня, здесь белильня, в кабинете
складочная для хлама, и пр. т. п.». Ситец и набойка! Стои-
те ли вы этого? Под вашими станами исчезает память
о древнем добре наших предков, исчезает история! В этих
размышлениях мы совсем позабыли предмет нашего по-
247
сещения. Наконец хозяин растворил дверь в огромную
залу, освещенную сверху: «Вот здесь, по совету вашему,
батюшка, поставлю паровик; оно и очень удобно. Вот
здесь-то»... хозяин сделал значительную мину и перекрес-
тился.
Я осмотрел со вниманием эту странную комнату и на-
конец сказал дядюшке:
— Это не комната, а духовой инструмент.
— Вот что! — сказал дядя, насмешливо улыбаясь,—
сделай милость, объясни, да пояснее. Ведь нынче вы го-
няетесь за ясностью,— подумаешь в самом деле, что есть
что-нибудь ясное для человека на сем свете! Объясни,
объясни.
— Объяснить трудно, но догадываться можно. Я не
шучу. В самом деле, эта комната похожа на духовой ин-
струмент. Посмотрите на эту длинную галерею, которая,
как труба, примыкает к этой зале: эта зала играет роль
раструба валторны, а в самой зале взгляните на свод, сде-
ланный в потолке: этот свод — отрезок конуса, на этот
свод рамы окошек опускаются в виде отрезка октаэдра...
— Пощади, пощади! — вскричал дядя, — если не меня,
то хоть по крайней мере эту невинность! (С сими словами
он указал мне хозяина дома, который, выпучив глаза,
слушал меня со всевозможным вниманием и притакивал.)
Вы, батюшка Пантелей Артамонович, не дивитесь: мой
племянник мастер заговаривать; а вы знаете, в «загово-
рах» бывают невесть какие слова: и конусы, и октаэдры...
— Понимаем, понимаем, батюшка, — отвечал хозяин.
— Какое же заключение? — спросил меня дядя.
— А такое, что всякий звук в этой галерее, которая
построена сводом, проходя в эту залу, должен удесяте-
риться. Теперь вообразите, что этот звук попадет в тон
этого свода — тогда звук наверное усилится всотеро; при-
бавьте к этому эхо, производимое наклоненными рама-
ми, и тогда уверитесь, что писк какой-нибудь крысы —
в этом акустическом микроскопе покажется похожим на
вопль человека...
— Совершенно справедливо, — заметил дядя,—только
ты, человек девятнадцатого века, должен доказать слова
своим опытом...
Я пошел в галерею, шаркал, пел, свистал — все эти
звуки раздавались громко в галерее, но в зале ничего по-
добного воплю не делалось. Дядя улыбался; хозяин дома
смотрел на все это с удивлением, не зная, что перед ним
происходит, шутка или дело. Я измучился, ходя по галерее.
248
— Ну, что скажешь, господин ученый? — сказал мне
дядя по-французски.
— Скажу то, что я вам верю, верю и хозяину дома,
но...
— Но тебе хочется самому испытать, не обманываем
ли мы тебя?..
— Почти так, дядюшка; опыт будет чище, как говорят
химики.
— Если за тем дело стало, то изволь! Вот, Пантелей
Артамонович,— продолжал дядя, обращаясь к хозяину
дома,—мой дока говорит, что ему стоит провести у вас
одну ночь, так он разом выведет домовых... у него есть
такое зелье.
Хозяин кланялся и благодарил.
— А чтоб тебе не так было страшно,— прибавил
дядя, — господин философ, я у тебя буду для компании.
Вечером мы явились на сторожку. Нам отвели малень-
кую комнату возле двери очарованной залы. Я принял все
возможные предосторожности, осмотрел все прилежащие
комнаты, запер все двери, везде зажег множество свечей,
а из кармана вынул несколько нумеров политических
французских газет. Дядя был сумрачнее обыкновенного.
— Это что такое? — спросил он, показывая на газеты.
— Это мое зелье,—отвечал я,—то зелье, о котором
вы говорили хозяину дома.
— Подлинно зелье,— возразил дядя,— и даже очень
действительное; ничто столько не удаляет человека от
внутренней, таинственной, настоящей его жизни, ничто
его столько не делает глухим и немым, как картина этих
мелких страстишек, мелких преступлений, которая назы-
вается политическим миром...
— Что делать? человек принужден жить в этом
мире...
— То есть хочет жить. Его скотинке очень нравится
переливать из пустого в порожнее и уверять себя, что
занимается чем-то очень важным и дельным. Ей по плечу
все эти маленькие хитрости, все эти маленькие подлости
для маленьких целей. Не знают эти господа, как они
портят воздух, которым мы дышим!
— Портят воздух?
— Да еще как!
Я засмеялся.
— Любопытно было бы исследовать, — сказал я,—
какое химическое изменение производят газеты в воз-
духе...
249
— Исследуй лучше, господин ученый, отчего пылинка
мускуса наполняет своим запахом целую комнату. Ты,
верно, слыхал, что императрица Жозефина очень любила
мускус. Недавно вошли в комнату, которую она занимала
тому лет тридцать; в течение того времени эту комнату и
мыли, и проветривали, и мебели в ней переменяли — что
же? Запах мускуса в ней все-таки до сих пор остался.
— Об этом было во всех журналах; но это ничего не
доказывает, известна делимость мускуса...
— Известно? — повторил дядя, захохотав. — Если так,
то поздравляю. А известно ли тебе, почему ты не вой-
дешь в комнату больного заразительною болезнию?
— Без сомнения! потому что от испарений, от дыха-
ния больного составляется болезненная, заразительная
атмосфера...
— Болезненная атмосфера! А ты думаешь, дитя, что
та сила, которая в тысячу крат сильнее телесного дыха-
ния и материальной делимости, сила преступной мысли,
преступного чувства, преступного слова или дела не
производит вокруг себя болезненной, тлетворной атмо-
сферы? Скажи, неужели ты не замечал на себе, что ты
легче дышишь в присутствии доброго человека, нервы
твои успокаиваются, как бы благовонный елей пролился
на них, голова светлее, сердце бьется ровно и весело, и,
напротив, невольно дух занимает в присутствии подлеца,
что-то тяготит тебя, давит; мысли сжаты, сердце бьется
тоскливо, ты боишься устремить свои глаза против такого
человека, как будто стыдишься за него или боишься, чтоб
он своим взором не прожег твоей внутренности?.. Ин-
стинкт тебя не обманывает! Верь, молодой человек, что
вокруг каждой мысли, каждого чувства, каждого слова и
дела образуется очарованный круг, которому невольно
подчиняются попавшие в него менее мощные мысли, чув-
ства и дела; эта истина современна миру; грубая эмблема
ее сохранилась в тех очарованных кругах, которыми
очерчивают себя сказочные волхвы.
— Все это может быть очень справедливо, если мо-
жет быть доказано.
— Доказано, доказано! — повторил дядя с сердцем.—
Да имеете ли вы способность доказывать? Что у вас до-
казано?..
— Очень немногое, но по крайней мере в эту минуту
доказано, например, то, что эта свеча стоит на столе, по-
тому что я ее вижу...
Дядя захохотал.
250
— Видишь? Видишь? А по какому праву ты видишь?
По какому праву ты думаешь, что ты видишь? Кто сказал
тебе, что ты видишь? Кто сказал тебе, что перед тобою
свеча? Я, напротив, уверяю тебя, что не свеча теперь
перед тобою; докажи мне противное.
Я захохотал в свою очередь.
— А я вас уверяю, что теперь на луне дают большой
концерт, на который собрались все лунные жители; до-
кажите мне противное.
— Так! — вскричал дядя. — Вот ваша логика Х1Х-го
века! Дальше ее вы ничего не видите. Ты, разумеется,
прав в отношении к ней, но она-то не права в отношении
ко мне. Смейся, смейся, господин философ, но достовер-
но то, что есть места, к которым как бы привязано все
прошедшее, на которых таинственными буквами начерта-
ны для людей, отдаленных от нас столетиями, их мысли,
их воля... Не смейся; мне также на днях довелось по-
смеяться над вашими учеными, которые прокаливали и
вымачивали намагнетизированные вещи и потом очень
были удивлены, что, несмотря на все их проделки, эти
вещи одним прикосновением наводили магнетический сон
на сомнамбулов... Материалисты! Хотели прокалить и вы-
мочить волю магнетизера! Вам надобны факты? Хорошо!
Знаешь ли ты, господин ученый, что есть люди, которые
носят с собою все дела свои? В молодости я знал одного
человека, который обольстил девушку, и несчастная кину-
лась в реку. Что же? Как скоро он начинал рассказывать
об этом, — волосы его подымались дыбом, лицо бледнело,
он весь трепетал; в эту минуту он видел перед собою,
как я теперь вижу тебя, реку, несчастную девушку, ее
предсмертные муки...
— А! Знаю, знаю! Эту комедию очень хорошо пред-
ставляет один мой знакомый...
— Да, я знаю, что это происшествие обращено в шут-
ку; но его основа истинная: я знал очень хорошо челове-
ка, с которым это случилось, и уверяю тебя, что для него
оно не было шуткой, а доказательство — он умер, заму-
ченный этим видением...
— Позвольте, однако ж, вам заметить, дядюшка, что
вы недаром завели такой разговор. Вам хочется раздра-
жить мое воображение, приготовить меня к необычайно-
му, потом напугать меня, чтоб после, по вашему обыкно-
вению, вдоволь посмеяться и надо мною, и над нашим
веком, и над нашими знаниями.
Дядя улыбнулся своей неопределенной улыбкой.
251
— Читай же свое зелье, — сказал он и с сими словами
вынул из кармана книгу.
— Что я вижу? — вскричал я, — да это «Брюсов кален-
дарь»! Так вот откуда вы почерпаете свою мудрость, поч-
теннейший дядюшка? Позвольте мне в свою очередь по-
смеяться.
— В этой книге много вздора,— отвечал дядя с полу-
важным и с полунасмешливым видом,— но в этом виноват
не сочинитель... Как бы то ни было, мне эта книга нужна:
сегодня я хочу проверить одну цифру, которая кажется
мне сомнительною.
Уже было одиннадцать часов вечера; все в доме улег-
лись; на улицах смолкло; лишь с каланчей раздавались
протяжные оклики часовых и терялись в отдалении; свечи
нагорели, и трепещущие тени ложились по карнизам,
украшенным княжескими гербами; все было тихо.
Газеты были интересны в эту минуту; читая их, я со-
вершенно забылся; все мое внимание было устремлено на
этот положительный европейский мир с его деятельно-
стью, промышленностью, страстями, паровыми машинами.
Особенно статья о железных дорогах очень занимала
меня, и невольно в душе моей возбуждалась гордость
при мысли о исполинских предприятиях промышлен-
ности нашего времени. Словом, я весь углубился в чтение,
как вдруг... верить ли?., нет, это не обман... точно, в оча-
рованной зале раздалось, и очень явственно, стенание.
Никогда я не забуду этой минуты; до сих пор эти звуки
раздаются в ушах моих. Этот стон не походил ни на голос
человека, ни на крик животного, но в нем было нечто не-
выразимо грустное; он проникал во внутренность души,
его нельзя было слушать без особенного волнения; каза-
лось, этот звук повторялся в самой глубине моего серд-
ца... В эту минуту пробило двенадцать часов; бой часов
привел меня в себя: я бросился к дверям залы,—в ней
все было тихо. Поставленные мною свечи на столах го-
рели спокойно; все двери были заперты, и в зале никого
не было. Я снова обшарил все стены, заглянул в соседние
комнаты — все было тихо и спокойно. Невольно смущен-
ный, возвратился я в комнату дяди: он сидел спокойно,
внимательно пересматривал свою книгу и делал в ней
какие-то отметки.
— Слышал? — сказал он.
— Слышал, — отвечал я ему.
— Понимаешь?
— Нисколько.
252
— Ну, может быть, это был скрип двери,— продолжал
дядя своим насмешливым тоном.
Я молчал. Дядя продолжал:
— Хочешь ли еще оставаться?
— Хоть до утра. Но почему нам не войти в залу?
— Я не знаю наверное, не помешает ли это нашему
опыту. Подождем еще второго раза; если хочешь, сделаем
так: я пойду в ту комнату, в которую вход с противопо-
ложной стороны зала; ты останешься здесь; оба ста-
нем у дверей и в минуту вопля войдем в залу в одно
время.
Я согласился, хотя, признаюсь, на меня находил ребя-
ческий страх и мне жутко было оставаться одному в ком-
нате. Сердце мое сильно билось, стенание беспрестанно
отдавалось в ушах моих.
Я старался прийти в себя, вычисляя все акустические
возможности образования такого звука. Между тем одною
рукою я взял свечу, а другую положил на ручку дверей,
чтоб быть готовым всякую минуту; не знаю, долго ли я
пробыл в сем положении; все было вокруг меня тихо; я
слышал, казалось, трепетание моего пульса; вдруг, когда
я хотел отойти уже от дверей, возле нее самой, под
моим ухом, снова раздался вопль; но этот вопль имел
другой характер: он также не походил ни на какой из из-
вестных мне звуков, а казался более выражением гнева,
нежели грусти.
Холод пробежал по моим жилам. Однако ж я быстро
отворил дверь и чуть было не отступил назад, когда на
другом конце залы увидел человеческий образ... Только
через минуту я узнал в нем лицо дяди, который, по усло-
вию, отворил свою дверь в одну минуту со мною.
— Слышал? — повторил дядя своим обыкновенным
тоном.
— Странно, очень странно! — отвечал я. — Теперь слу-
шайте, дядюшка; нужно испытать последнее: останемся
в этой комнате и посмотрим, точно ли в ней происходят
эти страшные явления.
— Согласен,— отвечал дядя,— хотя, признаюсь тебе,
я по особенным причинам не хотел бы здесь оставаться,
да и за успех не ручаюсь. Впрочем,— прибавил дядя, по-
думав немного, — испытаем.
Я снова осмотрел все соседние комнаты, все двери,
поправил свечи и, чтоб дать другое направление своим
мыслям, принялся снова за свою газету; мы уселись по-
средине залы возле ломберного стола; дядя чертил на нем
253
с большим вниманием какие-то цифры и непонятные мне
знаки.
— Что это такое? — спросил я.
— Ничего, — отвечал дядя тоном более важным обык-
новенного.— Это касается до меня одного; ты вне этой
сферы.
— Дядюшка,—вскричал я,—Бога ради, прочь эту та-
инственность! Я желаю теперь сохранить все присутствие
духа.
Мы замолчали. Более получаса продолжалась совер-
шенная тишина, как вдруг... как выразить мое удивление!
из глубины залы послышалось снова стенание, сперва ти-
хое, потом громче, громче..» наконец оно раздалось над
самым моим ухом. На этот раз я явственно различил два
звука, в которых выражалось какое-то неутешное отчая-
ние, гнев, печаль, словом, все скорбное, что только могла
изобрести душа человека; я вскочил со стула, взглянул на
дядю — он сам казался встревоженным и, сильно опираясь
на стол, с беспокойством следовал за движением звука.»»
Но как выразить мой ужас, когда, взглянув на противопо-
ложную стену, я увидел между тенями, которые ложи-
лись от меня и от моего собеседника, еще третью тень,
весьма явственную, но которой образа уловить было не-
возможно, ибо он беспрестанно изменялся. Это было не-
что невыразимое, похожее на человеческую фигуру, ко-
торое, казалось, рвалось и билось, беспрестанно меняя
свою форму; тут было подобие головы, рук, которые то
вытягивались, то сжимались, как фигуры на оптических
картинах, известных под названием «аморфозных». Все
это продолжалось не более минуты... Я оглянулся назад:
в зале никого не было, кроме нас; я взглянул опять на
стену, — непонятная тень бледнела, с тем вместе и вопль
терялся в другом конце залы. Казалось, он пронесся
мимо нас.
— Ну, слава Богу, исчезло! — сказал дядя, отнимая
руки от стола. — Несчастные! — прибавил он вздохнув-
ши,— когда же вы заплатите последний динарий?
Через несколько минут дядя успокоился, принял опять
свой насмешливый вид и сказал:
— Что? Слышал?
— Слышал, — отвечал я.
— Видел?
— Видел, — отвечал я.
— Чист ли опыт, господин испытатель?
Я молчал.
254
— Теперь можно спокойно отправиться домой,— про-
должал дядя, — ничего больше не будет.
— Почему вы это знаете?
— Три эпохи жизни — три стенания.
— Бога ради, оставьте свой таинственный тон. Поста-
раемтесь лучше общими силами истолковать это стран-
ное явление...
— Для меня оно очень ясно.
— Так скажите.
— Что пользы? Ты все-таки ничего не поймешь и ска-
жешь опять, что я насмехаюсь над тобою, что этого нельзя
доказать, и прочее, как ты обыкновенно говоришь в от-
вет на мои искренние объяснения, — искренние,— повто-
рил он с насмешливым видом.
— Нет, говорите, дядюшка, говорите, что вы знаете
и как вы понимаете. В таком странном явлении все до-
пустить можно.
— Все? — спросил дядя, посмотрев на меня при-
стально.
— То есть... я хотел сказать, что всем должно пользо-
ваться для объяснения...
Дядя улыбнулся. Я замолчал.
Мы пробыли до утра в очарованной зале и, как гово-
рил дядя, действительно ничего более не слыхали.
Вот что называл дядя объяснением этого странного
явления. Я постараюсь, сколько дозволит память, повто-
рить здесь его рассказ во всей его полноте.
— Чтоб объяснить тебе это явление,— говорил дядя,—
я должен начать издалека. Оно, по времени, относится
к третьему десятилетию XVIII века. Моего рассказа ты
не найдешь в истории, потому что в нашей истории за-
писываются лишь внешние происшествия, лишь обманчи-
вые образы настоящих внутренних происшествий. Сверх
ваших филологов, археологов, антиквариев и проч. т. п.
существуют на сем свете другие историки; они ведут ле-
топись тем явлениям, которые обыкновенно остаются у
других незамеченными или истолкованными превратно.
Я имел случай, в моей жизни, быть в сношении с этими
неизвестными бытописателями, и то, что тебе буду рас-
сказывать, почерпнуто мною из их таинственных преда-
ний. Верь мне или не верь, как хочешь. Если мой рассказ
покажется тебе не довольно ясным, потрудись объяснить
сам. Что до меня касается, мне других объяснений не
нужно.
255
Около 1726 года в отдаленной комнате невдалеке от
Сухаревой башни, около полуночи, два человека, — один
старик, другой средних лет, суетились возле печи стран-
ного вида. Молодой человек сидел против самого очага
и поправлял щипцами горящие уголья; осмотрев тща-
тельно устье, он принимался читать огромную книгу, ле-
жавшую перед ним на налое. Старик, в широком бархат-
ном кафтане, после осмотра садился в кресла и слушал
чтение с большим вниманием: молодой человек читал
протяжно.
«...Получив камень посредством хорошего управления
огня белым, что уже выше показано было, если захочешь
видеть его красным, то умножай жар печи, ибо наша Са-
ламандра живет лишь в сильном огне и среди огня и пи-
тается огнем и не боится огня; от легкого жара не отде-
лится от камня тинктура и сера. На работу сию потребно
41 сутки».
— А который день у нас сегодня? — спросил старик.
— 32-й с начала фиксации,— отвечал молодой человек.
— А все еще не видать красного дракона, да не ви-
дать даже и ржавчины, о которой говорит Василий Ва-
лентин. Верно, мы как-нибудь ошиблись в операции.
— Подождем 41-го дня, тогда увидим.
— Хорошо тебе ждать, молодому человеку, а каково
мне — старику? Вот уже четвертый раз начинаем все ту
же операцию: кажется, близко, кажется, ничто не забы-
то,— а нет успеха! А между тем силы слабеют; сколько
ночей без сна... Если б не ты, Иван Иванович, то недоста-
вало бы у меня сил на это великое дело. Ах, если бы нам
только дойти до красного дракона! Уж из него можно
было бы получить питейное золото, которое доставляет
человеку жизнь почти бесконечную и совершенное здра-
вие. Пока добьюсь жизненного эликсира, боюсь совсем
здоровье потерять. Вот и теперь уже дремота меня кло-
нит; если неравно засну, то ты уж, пожалуй, не засни,
любезный; сослужи службу,— ведь я тебе великую тайну
открываю, — пожалуйста, не засни; теперь каждая минута
дорога; не жалей уголья; не отходи от атанара:1 если ми-
нуту огонь ослабнет — все погибло, опять надобно будет
начинать сызнова. Пожалуй, не засни; ах, дремота клонит,
береги... Саламандру... потому что... драконовая кровь...
атанар... квинтэс... секция... эликсир...
Мало-помалу слова старика мешались; он дремал, дре-
1 Алхимическая печь. (Примеч. В. Ф. Одоевского.)
256
мал и наконец заснул совершенно, повторяя во сне завет-
ные слова алхимистов.
Молодой человек все прилежно смотрел за очагом, не
сводил с него глаз и поправлял горящие уголья.
Грустные мысли носились в голове сидевшего пред
очагом. «Так вот, — думал он,— чем кончились все мои на-
дежды; вот зачем судьба вырвала меня из моей бедной
финской лачужки. Много прекрасного блестело предо
мною; я видел Великого, я беседовал с ним, я думал его
мыслями, чувствовал его чувствами — и не стало Велико-
го, и схоронились с ним все мои надежды. Нет подпоры
у бедного пришельца. Оклеветали меня, изгнали... Что-то
делается теперь в моей прекрасной комнатке в адмирал-
тействе? Трудится ли там кто с таким рвением, с каким я
трудился? А мои переводы по цифирной науке, а мой
план типографии?.. Все осталось втуне! Разве на добычу
червям. И что же? Будущий воевода, боярин — теперь по-
мощник, почти раб брюзгливого, полусумасшедшего ста-
рика, провожу бессонные ночи пред горящим угольем,
над работою едва ли сбыточною и едва ли не преступ-
ною!.. А тут еще жена со своими требованиями, упрека-
ми; говорит, что я не могу содержать ее, вспоминает о
прежнем своем житье, о прежнем довольстве. Что же мне
делать? Я ли виноват, что меня лишили места, что другим
оно понадобилось? Я ли виноват, что меня, бедного фин-
на, все отталкивают от себя с презрением? Грустно,
грустно!.. Ах, мои золотые надежды, где вы? Где вы?
Был бы жив Великий, не то было бы... А теперь неужели
все кончено? Неужели мне не жить в барских хоромах?
Неужели не видать больше поклонников? Неужели уме-
реть не воеводою? Ах, зачем, зачем я оставил мою лачуж-
ку? Зачем судьба привела меня видеть чужие страны?
Зачем получил я свет наук и образовал ум свой? Тогда
бы сердце не томилось; не знал бы, не мучился бы я не-
утолимою жаждою; спокойно бы провел мою жизнь при
шуме родных порогов, в бедной лачуге... А Эльса, Эльса!
сестрица! Где ты, что с тобою? Где твои светло-русые
кудри, где твои томные очи? Где твоя белая грудь? Ты бы
любила меня, ты бы не роптала на судьбу, что принужде-
на жить с бедным чухонцем; на твоей простодушной
груди я засыпал бы спокойно, прислушиваясь к родимым
песням...»
Молодой человек закрыл лицо руками; слезы брызну-
ли из глаз его...
«Таинственный очаг! — продолжал он,— что ты устре-
9 Косморама
257
мил на меня свое огненное устье, что скрывается в тебе?
Зола-уголь... но кто знает... быть может... еще несколько
дней, и польется из тебя злато, и бедный финн гордо
взглянет в лицо людям. О, тогда не тебя озолочу я, злая
жена, не тебя! — на твоем языке лишь змеи шипят! — нет,
тогда брошу тебя, покину... Богатому все позволено; по-
лечу к родным берегам, обойму свою Эльсу и с нею вмес-
те засмеюся над целым миром. Ах, Эльса, Эльса! где ты?»
В эту минуту кто-то постучался у двери; молодой че-
ловек взглянул: «Так! Это жена моя, змея подколодная».
— Что тебе надобно? — сказал Якко (так называли мо-
лодого человека).
В комнату вошла женщина лет тридцати, бледная, с
лицом, искаженным от гнева; платье ее было в бес-
порядке.
— Что? — сказала она сердитым голосом, — старый за-
снул? Залей огонь — меньше угольев выйдет.
— Как можно! — отвечал Якко.
— Так же можно, как ты прежде делал; что вы тут
варите, бесам на потешенье! Мне вот так от добрых лю-
дей прохода нету. День и ночь огонь у вас тлится; ведь
прохожие дым-то видят, и дым-то у вас не православ-
ный,— серый да жупелом пахнет по всей улице. Все го-
ворят, что ты яды варишь или чертей вызываешь.
— Пусть болтают себе что хотят, на этот раз не хочу
больше обманывать старика, не переведу огня, пока дело
не кончу.
— Да, слушай тебя! Не бойсь, старик-то себе на уме:
не хочет у себя на дому чертям кашу варить, а к тебе
приходит; ему ничего, а тебя в срубе сожгут, да и меня
с тобою вместе. Ах, я бедная, горемычная сирота! Нет
у меня ни отца, ни матери, ни роду, ни племени, некому
за меня заступиться — попустил же Бог выйти замуж
за проклятого чухну, за колдуна, за еретика...
— Вон отсюда,—закричал рассерженный муж,—или
худо тебе будет. Старик проснется, увидит тебя здесь,
беда, да и только. Поди вон, говорю тебе.
— И ходить-то мне не в чем по вашей милости, госу-
дарь мой, Иван Иванович! Дайте денег на башмаки.
— А где я возьму? От старика не добьешься; а как он
проснется да тебя увидит здесь, так и последнего куска
хлеба не будет... Смотри, он, никак, потягивается —
убирайся вон, говорят тебе!
Женщина взглянула на Якко с невыразимою злобою
и ушла, бормоча про себя:
258
— Чухна, колдун, еретик, нищий...
«И вот та женщина,— подумал Якко,— которая мне
казалась ангелом доброты! Куда девалась девическая кро-
тость, женский стыд? Та ли это Маша, которая, бывало,
в своем голландском чепчике, затянутая в кофту, милая,
добродушная, боялась вымолвить лишнее слово? Теперь
все переменилось! Пока мы жили в довольстве, она каза-
лась ангелом; но этот ангел не перенес самого обыкно-
венного бедствия — нищеты! Ах, Эльса, Эльса! Ты бы не
переменилась! Где ты? Неужели никогда не суждено мне
видеть тебя?..»
Между тем стал показываться свет; багряное северное
солнце начало проглядывать сквозь туманы и тихо, как
тать, пробираться по кровлям. Старик проснулся.
— Как! Уже утро? — сказал он, протирая глаза.—
Что наше дело? Не ослаб ли огонь? — Он встал, подошел
к атанару, осмотрел его со всех сторон и, казалось, был
доволен.
— И ты не заснул ни на минуту?
— Ни на минуту,— отвечал Якко.
— Спасибо тебе, мой сын. Потрудись, потрудись; по-
моги старику, уверяю тебя, внакладе не будешь... Важную
тайну вверяю я тебе, молодой человек. Знай, все мудрецы
мира, от начала веков, искали, в чем состоит наше дивное
дело... дивное, говорю тебе. Оно всемогуще; оно спасает
тела от гниения, оно, повторяю тебе, может бесконечно
продлить существование человека... Одного не знали они:
с чего начать; а я, я знаю. Так как вышние небеса обра-
зуются вокруг земли не сами собою, но влиянием солнца
и других планет, так и наша квинтэссенция ждет оживле-
ния солнца, блестящего, всесильного, ровного, и против
этого солнца не могут ничего все огни земные. Говорю
тебе от избытка сердца, что это солнце, не побеждаемое
огнем, этот корень нашей жизни, это семя металлов,
созданное для украшения нашего неба, было — в этой
руке!
Якко слушал старика и не знал, верить ему или не ве-
рить: старик говорил с такою силою, с таким искренним
убеждением... Правда, уже три раза принимались они за
свое чудное дело И три раза находили — одну золу. Но
Якко знал, что не один ученый муж в Голландии, Фран-
ции, Германии верил в алхимию и трудился над философ-
ским камнем. Многие смеялись над сими усилиями, но
никто еще не осмеливался явно доказывать невозмож-
ность философского камня. В Париже Яков видел живое
259
свидетельство этой истины: он видел здание, воздвигну-
тое на золото, сотворенное Николаем Фламмелем; он
видел те чудные символы, которые Николай Фламмель
оставил на построенных им зданиях в память своего дела
и на разгадку мудрецам всех веков; он видел своими гла-
зами в Вене железный гвоздь, которого половина была
обращена в золото знаменитым алхимиком в славу таин-
ственной науки; да и самый тот, который теперь работал
с ним, принадлежал к числу ученейших мужей того вре-
мени; воин, сановник, почтенный высоким званием — как
было не верить ему?.. А между тем старик казался ему
подозрительным; иногда можно было сомневаться, сохра-
нился ли в нем здравый рассудок; иногда он плакал,
иногда смеялся, как ребенок, прыгал по полу, хватался за
волосы или начинал малопонятную, исполненную проти-
воречий, но величавую речь, и тогда глаза его горели,
он был в исступлении, трепетал всем телом. Не доверяя
ни старику, ни своим сомнениям, Якко старался в книгах
найти объяснения загадке. Парацельс, Арнольс де Вилла-
нова, Гебер, Василий Валентин не выходили из рук алхи-
мика; обольстительны были их речи; казалось, они откры-
вали свою душу; все единогласно сулили богатство,
счастье, здравие и жизнь долгую тому, кто с терпением
дойдет до конца поприща. Якко находил в их описаниях
все подробности чудного дела; ничто не было забыто; ка-
залось, стоило только приняться; сами они говорили, что
это дело может сделать женщина, не оставляя веретена
своего; одного не открывали они: вещества, из которого
должно было произрасти древо жизни — и пред Якко был
человек, хвалившийся, что знает это таинственное вещест-
во, которого имя никогда не было вверено бумаге. Это
вещество было пред ним, сокрытое в грубой глиняной
колбе... Якко терялся в размышлениях.
Последние дни алхимики не отходили ни минуты от
очага. Когда засыпал Якко на два или три часа, не более,
тогда за атанаром надсматривал старик.
Наконец наступил роковой, сорок первый день; алхи-
мики не спали во всю ночь и ровно в уреченный час, в
минуту, загасили огонь. О, как бились сердца их, когда
наступило решительное мгновение! Рука Якко дрожала,
когда он бережно стал отделять смазку, соединявшую все
части таинственного снаряда; еще минута — и заблещет
260
пред ними чудный пурпуровый камень, семя металлов,
эликсир от всех болезней, дивная тинктура, возводящая
грубый свинец в достоинство золота...
И вот снята крышка таинственного сосуда — что же?.,
на дне его лежала черная, безобразная, спекшаяся масса,
и только.
— Черный ворон поглотил нашего красного драко-
на,— воскликнул старик,— мы в чем-нибудь ошиблись...
Надобно начать сызнова. Отдохни несколько дней — дня
три, не более; а там опять изготовь атанар; я между тем
пройду в уме все производство; постараюсь заметить,
в чем мы могли ошибиться. Прощай. Не приходи ко мне.
Не надобно, чтоб профаны знали о нашей связи. Не
оставляй книг, прочти еще раз Парацельса: память моя
слаба; я могу иное и упустить из вида.
С сими словами старик вынул из кармана серебряный
рубль, положил на стол пред бедным Якко и удалился.
Бледный, изнеможденный, измученный бессонницей,
Якко вышел из лаборатории в соседнюю комнату и с от-
чаянием бросился в постель. Сон его был слабый, беспо-
койный; но, мало-помалу, видения делались увлекатель-
нее: он видел берег Вуоксы, слышал шум иматрских по-
рогов; Эльса была перед ним во всей своей красоте; она
склоняла голову на грудь Якко, целовала его; ее кудри
обсыпали его лицо; вокруг них лежали золотые слитки,
драгоценные камни; светлое солнце сияло над ними и
отражалось в их радужных переливах.
Грубый голос вывел Якко из его сладкого забвения.
— Перестанешь ли спать, ленивец? — говорила Марья
Егоровна,— только бы спать тебе. Ну, где же золото?
Подавай его. Много ли вы его наварили?
Якко едва мог прийти в себя; однако ж он опустил
руку в карман, вынул оттуда серебряный рубль и бросил
его с презрением на пол...
— Только-то? — сказала жена, поднимая монету.— По-
корно благодарствую, батюшка Иван Иванович! И это
все на спитки, на съедки?.. Не много ли будет? Смотри-ка,
с квартиры хотят сгонять; хлебник говорит, что уж боль-
ше в долг хлеба не даст, и мясник тоже, и лавочник...
Ах, я бедная, горемычная!.. Последнее платьишко оста-
лось!.. Не в чем в Божию церковь сходить, Богу помо-
литься, чтоб не наказал меня за грехи твои, колдун про-
клятый!.. Ах, матушка, матушка родимая! Думала ли, га-
дала ты, что дойду я до такой участи?..
— Что ж делать мне? — спросил Якко с отчаянием.
261
— Делай, что знаешь, ты на то муж... мое бабье дело.
— Богом клянусь тебе, Марья Егоровна,— отвечал
Якко слабым голосом,—что рад бы кровь тебе свою от-
дать, чтоб только ты меня не попрекала.
— Полно Бога-то призывать, еретик! Меня не прове-
дешь; слыхали мы эти россказни.
— Да что ж делать мне? — отвечал Якко, начиная сер-
диться.
— А то было делать, что остаться в Петербурге. Было
славное место, жалованье, все мой отец тебе доставил...
— Но ведь ты знаешь, что меня выгнали?
— Выгнали? Отчего?.. Оттого, что спина у тебя боль-
но твердая. Пошел бы, покланялся... так нет, как можно!..
Вишь, горд некстати. А теперь и свисти в кулаки... Ну,
давай денег! Ты по закону должен меня содержать.
Якко вскочил с постели.
— Замолчи! — вскричал он.
— Нет, не замолчу, а пойду, донесу, что ты колдуешь,
яды варишь. Как приведут в застенок да начнут лопатки
выворачивать, так другим голосом заговоришь, еретик
проклятый! Нищий!..
Мы не будем описывать сцены, которая последовала за
этим разговором. Она, в нашем веке, показалась бы слиш-
ком странною...
Прошло три дня. Якко не успел и отдохнуть. Жена не
давала ему ни минуты покоя, и он мог укрощать ее лишь
средствами совсем нефилософскими. Все это мучило, уни-
жало его душу. Часто он готов был наложить на себя
руки; еще чаще хотел бежать из Москвы и пробраться на
родимую сторону. Но его еще все манила надежда; ка-
залось, она даже усиливалась с неудачами. «Еще сорок
дней, — сказал он наконец самому себе,— и одно из двух:
или я обладатель сокровища, или меня не станет».
На четвертый день кто-то постучался в двери; то был
старик.
— Нашел! — сказал он,— и как можно было забыть
это!.. Надобно было начать в четверг, в день, посвящен-
ный Юпитеру; а мы начали в понедельник, в день Луны!
Очень понятно, что ее холодная влажность проникла в
наш атанар и помешала созреть дракону. Сегодня четверг,
и ровно в полдень мы приступим к нашему делу. Все ли
готово?
— Все,—отвечал Якко грустно,—но прежде, нежели
262
мы приступим к работе, позвольте попросить ваше сия-
тельство... в доме у меня нет ни копейки... рублем, вами
данным, я заплатил необходимые долги... — Слезы стыда
и уничижения катились по щекам Якко.
— Так! Я этого ожидал! — вскричал старик гневно.—
Денег! все денег! Настоящий сын Адамов! Я не знаю,
право, зачем я тебя посвятил в наше дело. Ты работаешь
только из корысти. В тебе нет душевного чувства к вели-
кому делу оттого, что душа твоя нечиста; ты не понима-
ешь стремления моей души, ты не понимаешь всей важ-
ности нашего таинства. Ты думаешь, это такое ремесло,
как всякое другое; я тебя научаю величайшему чуду в
мире, единственному, о котором человек должен забо-
титься,— а ты пристаешь ко мне с мирскими помыслами,
с деньгами... презренный!.. Ступай, ищи денег, где хочешь.
— Уверяю вас, сиятельнейший граф, что если б не
крайняя нужда,— отвечал оскорбленный Якко,—то... то я
бы давно вас оставил. Ищите другого помощника, такого
же прилежного, как я.
Рассерженный старик ходил по комнате; скупость тер-
зала его, но, с другой стороны, он рассчитывал все вы-
годы, которые доставлял ему Якко. Старик очень пони-
мал, как трудно ему было бы найти другое укромное
место в Москве для его таинственных опытов. Трудно
было скрыть действия боярина знатного, богатого; но он
надеялся, что никто не обращает внимания на бедную ла-
чужку. Он вынул из кармана серебряный рубль, посмот-
рел на него с сожалением и, отдавая его Якко, примолвил
с притворною улыбкою: «Ну, не сердись; вот тебе деньги;
немного осталюсь поработать, и тогда ты на них будешь
смотреть с таким же презрением, как я. Ну, теперь
к делу».
Ровно в полдень старик вынул из кармана золотую ко-
робочку, открыл ее с таинственным видом, высыпал ее
в атанар и поспешно захлопнул крышку, чтоб Якко не мог
заметить, что содержалось в сосуде. Колба была замазана;
под нею огонь разведен, и опять начались для Якко длин-
ные ночи без сна, опять томительное, то робкое, то сме-
лое ожидание, опять обольстительные страницы, опять
однообразная, мучительная действительность. Протекли
двадцать дней; снова ни старик, ни Якко не замечали тех
алхимических признаков, которые предвещают успешное
окончание дела. Однажды ночью старик заснул; Якко
остался один пред очагом; грустно, невыразимо грустно
было ему в этот день; опять он принужден был просить
263
у старика денег, опять старик отвечал ему с обычным
жестокосердием, опять жена мучила его своими упреками.
Якко, устремив глаза в огонь, старался воспоминаниями
прошедшего усладить горькое настоящее. Нежданно при-
шли ему на мысль слова, когда-то сказанные ему Эльсою:
«ты наш,— говорила ему Эльса,— и должен быть нашим».
Что значили эти слова, произнесенные этой странною
женщиною в минуту волшебных видений?..
— Эльса, Эльса! — сказал Якко,— где ты? Неужели
угасла твоя таинственная сила?.. Неужели ты не чуешь,
что твой Якко страдает, что твой Якко зовет тебя? О,
если б ты была со мною, ты, может быть, научила бы
меня, что делать!
Мысли Якко делались от часу мрачнее и мрачнее.
— Что,— говорил он в глубине души своей,— что все
эти сказки о добродетели, о наказаниях в будущем мире?
Неужели человек осужден страдать на земле?.. Неужели
ему не дозволены все способы, чтоб избавиться от страда-
ний?.. Все, — повторил он, невольно содрогнувшись,—
да, все,— сказал он с ожесточением,— о, чем бы я не по-
жертвовал в эту минуту, чтоб достигнуть моей цели!..
Вот еще способ, которого я не встречал в книгах; может
быть, его-то и скрывают мудрые от толпы бессмысленной;
может быть, здесь нужна жертва над таинственным сосу-
дом; может быть, нужна жизнь человека... Почему не
так?.. Зачем не испытать?..— И глаза Якко, пламенные,
неподвижные, устремились на спящего старика.
Чувство, зародившееся в эту минуту, испугало его са-
мого; он вскочил со скамейки, но едва повернулся в про-
тивную сторону, как смотрит... на освещенном от очага
круге явственно нарисовалась какая-то тень неопределен-
ного вида. Якко вздрогнул, холод пробежал по его жи-
лам, он бросился к очагу и, напрягая все силы внутрен-
ние, произнес: «Эльса, Эльса! Ты ли это?»
И в средине пламени ему показался неясный образ...
ближе, ближе... он не может сомневаться... это лицо Эль-
сы, она улыбается... она манит его... она говорит ему:
«Да, Якко, это я, твоя Эльса; я услышала тебя; давно бы
тебе обо мне вспомнить... ведь ты трудишься понапрасну.
Неразумные люди! Вы хотите открыть величайшее таин-
ство, не призвав Саламандру! Ведь огонь ваш мертв без
нее. Ему ли оживить дракона? И для нас это дело труд-
ное; и мы со страхом к нему приступаем. Но для тебя я
на все готова. Засни, засни, милый Якко; подкрепи свои
силы; я буду вместо тебя смотреть за работою».
264
— Эльса, Эльса! — вскричал Якко, простирая к ней
руки.
— Нет, Якко, теперь ты не можешь обнять меня; днем
я предстану тебе в земном моем виде, и ты не оставишь
меня, Якко, не правда ли?.. Ты будешь мне верен?
Якко вздрогнул:
— А жена?
— Жена? — отвечала Эльса насмешливым голосом,—
жена не помешает...
— Как не помешает?.. — вскричал Якко.
— Не бойся; я тебя не на грех навожу, неразумный;
довольно только пожелать, Якко. Или ты и до сих пор не
постигнул, что значит воля человека: тебе стоит только
любить меня; против нашего таинственного пламени ни-
что смертное противостоять не может; но одно условие:
будь моим, будь моим, Якко, клянись...
— Клянусь, — проговорил мрачно Якко...
Он смотрит: Эльса превратилась в струю белого пла-
мени, но в этой струе он все узнает свою Эльсу; он ви-
дит, как она обвивается вокруг таинственного сосуда и
сыплет на него золотистым дождем. Не диво ли? Сосуд
сделался прозрачным; внутри его огненный лев борется
с огненным драконом, и вот лев уже при последнем из-
дыхании... дракон поглощает его... мгновенно на нем яв-
ляется блестящая корона, и сосуд наполняется рубиновым
светом... дракон машет огненными крыльями, и от каждо-
го взмаха радужные лучи волнуются в сосуде.
Далее Якко ничего не видал, ибо, казалось ему, он за-
снул крепким сном. Стук в дверь разбудил его. Было уже
утро. Старик еще спал. Молодой человек подумал, что
это жена, и не хотел отворять; но стук повторился.
Якко услышал, что кто-то на финском языке проговорил:
«Отвори, отвори, милый Якко». Якко вздрогнул, отпер
дверь — перед ним была Эльса в обыкновенной грубой
финской одежде; волосы подобраны под безобразную
шапочку. Она бросилась к Якко на шею. Якко был вне
себя.
— Ты, я чай, забыл меня, Якко,— говорила она, — а я
так вспомнила. Как скоро я проведала, что тебя выгнали,
разорили, что ты беден, я все оставила и добралась до
тебя. Уж чего мне это стоило! кабы не Юссо...
— Муж твой? — спросил Якко.
— Нет, Якко, я не вышла замуж. Юссо очень хотел на
мне жениться, но я все говорила ему: погоди, вот братец
приедет. Он ждал, ждал, бедный, да и ждать перестал;
265
а все меня еще любит; как он узнал, что я горюю по
тебе, тотчас сказал. «Дай свезу тебя, Эльса; авось-либо
брату поможешь»; а Юссо такой малый смышленый, тор-
гует в Питере, да и здешних-то знает; уж мы тебя здесь
искали, искали... да еще хорошо, добрый человек случил-
ся, вот тот, который к тебе уголья возит; ведь ты, гово-
рят, кузнец или слесарь... он и привел меня сюда, прямо
к дверям — такой добрый...
— Эльса, Эльса!..—говорил Якко,—так ты в самом
деле можешь помочь мне?.. Ты знаешь наше дело?..
— Нет, я кузнечного дела не знаю, а помочь тебе по-
могу; посмотри-ка, сколько я без тебя накопила.
И с сими словами она вытащила из-за пазухи холсти-
ну, из которой посыпались серебряные и золотые деньги.
Было тут рублей сто и более.
— Эльса! — говорил Якко,— но в эту ночь, здесь в
очаге...
— Что такое? — спросила Эльса.
— Помнишь, что ты мне говорила?..
— Когда? — спрашивала Эльса с удивлением.
В эту минуту Марья Егоровна возвращалась с рынка.
— Это что такое? — вскричала она,— еще колдунью
привел сюда?..
Но едва она увидела деньги, как лицо ее повеселело;
она бросилась к Эльсе на шею:
— Ах, душечка, Елисавета Ивановна!.. Я тебя и не
узнала... А ты совсем не переменилась: такая же красави-
ца, как и была; как это ты нас спознала?.. А мы об тебе
горевали, горевали... Уж пожалуй, не откажи, погости у
нас... Да что ж это ты деньги-то рассыпала?.. Дай при-
беру.
— Добрая сестрица,— сказал Якко жене, — отдает нам
эти деньги; они наши.
Марья Егоровна снова бросилась обнимать Эльсу,
припрятала деньги в карман и побежала на кухню, при-
говаривая шепотом: «Теперь-то я погуляю!»
Со времени чудного явления Якко еще прилежнее
стал заниматься своею работою. Часто в извивистых пото-
ках пламени, окружавших сосуд, он узнавал Эльсу; он
понимал очень ясно, что это была она, а не кто другой,
ибо часто для него лицо ее мелькало среди пыла; он гово-
рил ей, и она ему отвечала; часто сосуд делался на мгно-
вение прозрачным, и внутри его происходили странные
266
видения. Якко видел в нем то вырытую могилу, в могиле
безобразный остов, сквозь череп и кости остова проходи-
ла огненная струя, и глазные впадины, челюсти и ребра
светились, и мертвец с болезненным стоном подымался
из могилы; то видел он поле, усеянное мертвыми костя-
ми, и огненные птицы слетались клевать их; то появля-
лись в сосуде два льва, которые пожирали друг друга; то
видел он Эльсу, в образе Саламандры, с короной на голо-
ве. Саламандра сладострастно плескалась в огненном
море, и две пламенные струи обильно истекали из ее
девственных персей.
Всматриваясь в эти чудные явления, Якко вспомнил,
что видал нечто подобное в книгах Василия Валентина
и других герметических философов, но тогда он почитал
сии изображения простыми символами, под которыми
мудрые скрывали свои таинства, а теперь все было понят-
но и ясно нашему алхимику.
— Скажи мне, — говорил Якко, устремляя глаза в рас-
каленное устье,—скажи мне, Эльса, каким чудом я тебя
вижу здесь совсем иною, нежели там. Там ты даже не
понимаешь своего здешнего существования.
— Милый Якко,— отвечала Эльса, простирая к нему
из устья свои огненные руки, с которых дождем сыпались
светлые искры,— милый Якко, ты слишком любопытен.
Могу ли я здесь обнять тебя? От моего прикосновения
истлеет твоя смертная оболочка. Я могу приблизиться
к тебе лишь в виде остывшего пепла; будь доволен и тем
до времени. Оставь свое любопытство, продолжай помо-
гать мне в нашем деле, которого ни мы одни, ни люди
без нас произвести не в состоянии. Трудное дело, Якко,
очень трудное, которого не все таинства и нам доступны.
Только из любви к людям мы приступаем к ним; знаешь
ли, мы всем существом своим должны проникнуть в ко-
рень металлов; из собственных наших грудей мы должны
точить живительную влагу, которая одна может про-
будить его мертвую силу. Нелегко нам это, Якко: для
этого мы должны бороться со всеми стихийскими духами,
которые в образе зверей и разных животных ведут с нами
войну жестокую; они не хотят, они страшатся пробужде-
ния властелина над всеми стихиями. Но рано или поздно
мы должны победить их.
— Скоро ли? Скоро ли? — восклицал нетерпеливый
Якко.
— Не знаю; много ошибок вами сделано. Но скажу
тебе в утешенье: на этот раз ты, с моею помощью, добу-
267
дешь одну из низших степеней таинственного камня. Вам,
людям, и она пригодится.
Старик по-прежнему каждый день приходил к Якко и
усердно хлопотал вокруг печки. «Теперь, — говорил он,—
я уверен, что мы достигнем своей цели. Кажется, мы ни-
чего не забыли, и огонь идет ровно. Еще несколько ночей,
и наш феникс расправит свои крылья».
— Сиятельнейший граф, — сказал Якко с значитель-
ною улыбкою,— думаете ли вы, что наше дело может
увенчаться успехом, если посредством таинственных за-
клинаний мы не призовем Саламандры?
— Все ты не то говоришь, любезный,— отвечал ста-
рик,— читаешь книги, да не понимаешь. Ну что такое Са-
ламандра? Это есть только символическое слово, под ко-
торым наши мудрые понимают иногда действие огня в
нашем деле, а иногда и самый камень, потому что он го-
рит в огне не сгорая. Учись, учись, любезный...
Якко еще раз улыбнулся и замолчал.
Между тем со времени появления Эльсы все в доме
Якко пошло не по-прежнему. Она совсем завладела хо-
зяйством; появились в доме чистота, опрятность, порядок;
Эльса завела корову, другую и третью, и мало-помалу из
боярских домов стали сходиться люди, покупать молоко
и масло, которое, в отличие от обыкновенного, прозвали
«чухонским». Домоводство снова появилось в доме бед-
ного Якко. Марья Егоровна не могла нарадоваться, видя
у себя по-прежнему медные, серебряные, а иногда и золо-
тые деньги; появились у ней и щеголеватые платья, и гол-
ландские чепчики, и ситцевые кофты, и черевики с крас-
ными каблуками. Все бы это хорошо; но вот что было
дурно: во время нищеты Марья Егоровна покусилась вы-
пить чарочку; выпила — и на душе у ней повеселело;
в другой раз она попробовала — то же; ей понравилось;
мало-помалу она обзавелась небольшим штофиком, кото-
рый, однако ж, прятала от мужа в поставце. Мало-помалу
она чаще и чаще начала прибегать к утешительному на-
питку; привычка сделалась страстью, и мы должны при-
знаться, что большая часть ее упреков мужу происходила
оттого, что у Марьи Егоровны недоставало денег для на-
полнения своего заветного штофика. Теперь Марья Его-
ровна блаженствовала. С утра уже она была навеселе, и
пока Эльса хлопотала по хозяйству, Марья Егоровна си-
дела за столом, подперши бока руками, покачивая головой
и напевая:
Чарочки по столику похаживают!
268
В таком положении ее часто заставала Эльса и, вероятно,
не понимая, что тут происходит, смотрела на Марью
Егоровну такими странными глазами, что Марье Егоровне
делалось и страшно, и грустно — и она снова прибегала
к своему утешителю. После обеда Марья Егоровна уже
спала непробудным сном, а иногда даже совсем не обеда-
ла; ночью, проснувшись, она снова потихоньку пробира-
лась к поставцу... и опять засыпала. На другой день на-
чиналось то же.
Якко не обращал внимания на поведение жены своей;
весь погруженный в свое таинственное предприятие,
Якко забывал все житейское. Каждый день у очага, он
редко приходил к своим, да и когда приходил, занимался
только одною Эльсою, радуясь, что жена оставляет его
в покое, и нетерпеливо ожидал рокового сорок пер-
вого дня.
Наконец он наступил... Поднята таинственная кры-
ша,—на дне сосуда — сплавок синего цвета... И старик
и Якко затрепетали.
— Это что-то чудное,— сказал старик, — наш камень
должен быть пурпурового цвета... это не он... но уж не
семя ли яхонта?.. Испытаем...
С сими словами старик растопил свинцу, отломил от
полученного сплавка несколько крошек, бросил на сви-
нец... крошки разлетелись, и свинец остался по-прежнему
свинцом. Целый день протрудились наши алхимики. Уж
чего они не делали с полученным сплавком! Соединяли
его с медью, и с железом, и со всеми металлами — все
тщетно: масса трескалась, рассыпалась, но ничто не обра-
тилось ни в серебро, ни в золото.
— Это просто стекло, — сказал наконец старик с доса-
дою,— мы в чем-нибудь ошиблись. Надобно начать сызно-
ва. Отдохни дня три, а потом снова изготовь атанар.
Между тем Якко явственно слышал, что Эльса громко
хохотала посреди угольев.
— Не слушай бессмысленного старика, — говорила
она,—возьми этот камень; он не золото, но стоит золо-
та,— не сказывай об этом старику; распусти этот камень
в воде, и ты увидишь, что будет. Бессмысленный! Он ду-
мает, что понимает писание мудрых; он прочел, что нуж-
на сорокадневная работа над фениксом, но прочел только
мертвую букву; он не понимает, что в сих словах сокрыто
кабалистическое число, что круг здесь изображает землю,
а число — четыре времени года, срок, необходимый для
полной зрелости дивного камня.
269
— Что ж ты задумался? — сказал старик.
— Разве вы не слышите? — отвечал Якко.
— Да что слышать? Только уголья трещат в очаге.
Якко понял, что слова Саламандры были ему только
слышны, и замолчал.
- Ну, что ж ты хотел сказать? — повторил старик.
— Я думаю, что не слишком ли рано мы открыли
атанар? Число сорок не означает ли четырех времен
года?..
— Мысль недурная,— заметил старик,— о! я вижу, в
тебе путь будет! Испытаем. Так изготовь же два атанара,
один мы будем открывать каждые сорок дней, а другой от-
кроем по прошествии целого года...
С сими словами старик по-прежнему положил на стол
серебряный рубль и удалился, бормоча про себя: «Четыре
времени года... сорок... четыре... как мне на мысль не
вспало!.. странно!..»
По уходе старика Якко немедленно раскалил снова
полученный им камень и бросил его в воду; после не-
скольких подобных операций в сосуде осталась жидкость
прекрасного синего цвета. Якко опустил в нее кусок сук-
на,— сукно окрасилось.
Познания Якко в химии скоро объяснили ему, какую
выгоду можно получить из сего открытия; он разложил
вещество по правилам науки, нашел состав его, снова по-
вторил опыт в большем виде, и скоро в домике Якко по-
явились чаны, кубы; он объявил гостям суконной сотни,
что берется красить сукно не хуже заморского,— и в го-
роде дивовались, толкуя про кубовую краску.
И эти новые хлопоты достались доброй Эльсе: целый
день она суетилась, нанимала работников, вела счеты, за-
глядывала в чаны, собирала краску, продавала ее, краси-
ла, развешивала. Якко служил иногда переводчиком и
только получал деньги.
Но мог ли такой успех удовлетворить гордым ожида-
ниям алхимика? Торговать краскою тому, кто собирался
захватить в руку корень всех сокровищ мира!..
И снова запылал атанар, и снова старик явился с своею
таинственною коробкою. Но в то время, когда он соби-
рался всыпать ее в сосуды, Якко опять услышал хохот
Саламандры: «Твой старик многое знает, — с ним и нам не
худо посоветоваться, но не знает безделицы: все его со-
ставы ни к чему не поведут, если он не добудет масла из
кремня».
— Масла из кремня? — спросил Якко.
270
— Да; ты знаешь, что внутри кремня кроется дивная,
могучая жидкость...
— Но я знаю и то, что эта жидкость истребляет все
тела земные; нет сосуда, который бы мог содержать ее:
одна капля ее на теле человека — и человек истлевает
в ужаснейших мучениях...
— Якко, Якко! зародыш жизни — смерть... — прогово-
рила Саламандра сильным голосом и исчезла.
Когда Якко заговорил со стариком о кремнистом мас-
ле, старик затрепетал. «Знаю, — отвечал он,— слыхал я об
этой страшной влажности, встречал и в книгах указания
на нее, но до сих пор думал, что алхимики упоминали
о ней для того только, чтоб испугать профанов или чтоб
наказать их, когда они нечистыми, невежественными ру-
ками примутся за наше великое дело».
Работа продолжалась по-прежнему, и по-прежнему без
успеха. Каждую ночь на старика находил неодолимый
сон. Якко смотрел за атанаром, и когда силы его ослабе-
вали, Саламандра являлась среди огня, утешала своего
любимца, ласкала его, простирала к нему свои огненные
персты и золотистою струею обвивалась вкруг атанара.
Однажды вечером старик уже дремал, Якко в раздумье
сидел пред огнем; грустно было на душе алхимика; не
тешили его мелочные домашние выгоды; переставала
утешать и надежда. Сумрачно смотрел он вокруг себя,
и невольно взор его вперился в старика, который дремал,
облокотившись на креслах.
— Зачем он не я? — невольно приходило в голову
Якко, — зачем я не он? — прибавлял он, теряясь в своих
мыслях, — он знатен, он богат, он приходит ко мне, поль-
зуется гостеприимством бедняка для дела опасного, и он
же презирает меня... зачем он не я?., я — он? он — я?..
Мысли его делались мрачнее и мрачнее, иногда они
даже пугали самого алхимика.
Кто-то сзади подкрался к молодому человеку; трепет-
ный, горячий поцелуй заставил его содрогнуться, он обер-
нулся — перед ним была Эльса.
— Это ты, Эльса? Как вошла ты сюда?
— Ах, как я рада, ты забыл запереть двери! Насилу-
то я попала к тебе сюда; мне без тебя знаешь ли как скуч-
но, Якко: целый день и ночь ты здесь, а я одна, совсем
одна; работы столько по хозяйству, иногда так хочется
поцеловать тебя, как будто жажда мучит...
271
И Эльса села на колени Якко, обняла его; Якко при-
жал ее к себе.
— Эльса, Эльса! — заговорил невольно Якко,— если
бы ты знала, как я люблю тебя! Так люблю, что страшно
сказать...
— Да! любишь! а Мари, Мари...
— На Мари я не могу смотреть без отвращения, Мари
зла, Мари попрекает меня, Мари опухла, больна она,
что ли?
— Может быть, я не знаю, — отвечала Эльса, улыбаясь
насмешливо, — а может быть, и не больна, а так, от боль-
шого веселья... Она много спит, Якко, очень много.—
Между тем лицо Эльсы вспыхнуло, она продолжала: —
Во сне человек, знаешь, безоружен... многое... на него
действует...
— И я заметил, что она слишком часто бывает не
в себе...
— Да! правда... точно не в себе...
— Но что говорить о ней! Ты одно мне утешенье, ты
мне все заменяешь — и жену, и семейство... Отец твой
призрел меня, сироту, бедного, беспомощного; снова ни-
щета посетила меня,— ты мне стала вместо отца; ты ве-
дешь весь мой дом; ты обогатила меня; ты меня покоишь...
ты меня любишь...
Снова Якко прижал Эльсу к своему сердцу, и Эльса
обвилась вкруг молодого человека, как обвивается плющ
вокруг статного дуба; она припадала к его лицу, как бы
хотела спрятаться на груди его, как бы хотела впиться в
нее; щеки ее все более распалялись от действия очага
и от внутреннего волнения...
— Что это? — сказала Эльса, указывая на алхимиче-
ский снаряд.
— Я ищу Сампо, — отвечал Якко, улыбаясь и желая,
сколь возможно, приблизиться к понятиям Эльсы.
Лицо Эльсы разгоралось все сильнее и сильнее; глаза
ее блистали.
— Сампо... Сампо... да, точно, Сампо... не другое что
понимали под этим словом мудрые суомийцы... его одного
должны искать, его одного и искали люди от начала ве-
ков; о нем одном их дивные сказания; к нему их труды
и надежды... Немногим было открыто... немногим... лишь
тем, которые душой и телом соединялись с нами... и тебе,
смертный, открыт этот путь... и тебе... если ты... ты...
любишь меня...
Эльса снова обвилась руками вокруг молодого челове-
272
ка... Якко был в исступлении; бледный, трепещущий, он
прижимал к себе Эльсу и охладевшими от сильного вол-
нения устами искал распаленных уст девушки.
Но вдруг он отпрянул от нее и закрыл лицо свое
руками.
— Что я делаю!.. — говорил он с отчаянием,— Эльса,
Эльса, пощади меня!
Эльса вперила в него гневные очи.
— Эльса! — продолжал он,— зачем я не могу вполне
принадлежать тебе... зачем эта Мари... жена?..
— Мари! Мари!.. — повторила Эльса каким-то стран-
ным голосом.
В эту минуту Якко видел, что огненные искры брыз-
нули из глаз Эльсы; она протянула руки... огненные струи
истекали из ее пальцев... пламя потянулось из устья, за-
клокотало вокруг Эльсы, вокруг Якко... тут все смеша-
лось... стены комнаты застлались огненными потоками...
атанар расширился в необъятное пространство... Эльса
и Якко носились и утопали в огненных волнах... львы,
драконы, мертвый остов, чудовищные птицы летали во-
круг них... все свивалось, развивалось, кружилось...
Когда Якко пришел в себя, все было тихо: старик
дремал; спокойно тлелся очаг; Эльсы не было.
Сильный стук в двери заставил Якко вздрогнуть.
— Кто там? — спросил он, отворяя двери.
— Хозяин, хозяин! — говорил голос работника, — с хо-
зяйкой худо.
Якко поспешно отворил дверь.
— Что с нею? — спросил он.
— Да недоброе, барин, и сказать-то страшно... сам
увидишь.
Якко вбежал в женину комнату; при входе сильный,
странный запах ошеломил его; он поспешно приблизился
к постели; на месте Марьи Егоровны лежала безобразная,
почерневшая масса. Возле постели плакала работница;
в углу сидела Эльса, склонив голову, и также горько
плакала.
— Что здесь случилось? — вскричал Якко с ужасом.
— И сказать не мочно,— отвечала работница, рыдая,—
тому мало время минувше, прилучилася Марье Егоровне
немочь, заохала и застонала она, сердечная — вон мы к
ней, и я, и Елисавета Ивановна: что, мол, с тобою?..
Смотрим, а у ней по телу синие огоньки так и скачут, а
тело чернеет, чернеет... и дым и смрад валит; мы уж ее и
тем и другим, и водой на нее плескали, и рушниками ту-
273
шили, ничто не помогло; не успели глазом мигнуть, как
она сгорела — вот, как видишь; и за попом послать не
могли...
Якко стоял в раздумье над прахом своей жены; скорб-
ное чувство, похожее на раскаяние, теснило его грудь;
он взглянул на Эльсу и спросил:
— Ты была у меня?
— Я входила к тебе на минуту, — отвечала Эльса,
рыдая, — ты мне сказал несколько слов и потом задремал,
так что мне жаль было будить тебя; и я ушла от тебя на
цыпочках и приперла дверь щеколдою; прихожу сюда,
смотрю, — с Мари худо; я послала к тебе работника, но
он не мог [до] тебя достучаться... Бедная Мари! Бедная
Мари! Как она мучилась,—повторила Эльса,—хорошо
еще, что недолго.
Якко бросился в кресла. «Неужели все это был только
сон?» — думал он.
Скоро в околодке узнали, что у красильщика жена сго-
рела; приходили, толковали, дивовались. Немчин-лекарь
уверял, что она сгорела будто бы от излишнего употреб-
ления крепких напитков, но русские люди над ним
смеялись.
— Слышь ты,— говорили они,— будто оттого сгорела,
что вино пила! Уж эти немцы! Нет, тут что-то недаровое.
Потолковали, потолковали и разошлися.
Похороны жены ненадолго отвлекли Якко от таинст-
венного дела. Атанар пылал по-прежнему, по-прежнему
Эльса в образе Саламандры обвивалась вокруг чудного
сосуда; старик, слабевший с каждым днем, по-прежнему
устремлял потухшие очи на предмет своих ожиданий
и мало-помалу погружался в забытье; он уже потерял
и счет дням, полагаясь в этом на Якко.
— Скоро наступит 401 день,— говорила Саламандра,—
дело совершается, наш таинственный плод зреет и укреп-
ляется...
Сердце сильно билось в груди Якко. Итак, невозмож-
ное для других было для него возможно. Еще несколько
дней — и в руках его будет таинственный талисман,
дающий здравие, жизнь долгую и богатство несчетное.
Но в эту минуту другая мысль невольно втеснилась
в душу Якко.
274
«Зачем,—думал он,—зачем поделюсь я моей тайною
с этим хилым стариком? Не он открыл ее, не ему ею
пользоваться. Сокровище в моих руках будет моим впол-
не, а разделенное, — кто знает,— оно попадет в нечистые
руки; слабоумный старик вверит его другому, и когда все
сделаются богаты, то что будет значить мое богатство?»
— Тут нет ничего мудреного, — отвечала Саламандра,
подслушав его мысли, — зачем старику напоминать о ро-
ковом дне? Пусть проведет он его в забытьи и тешит
свою надежду над бесплодным сосудом.
И вот в полночь 401 дня атанар сделался снова про-
зрачным; пурпуровое пламя расстилалось в нем легким
облаком; среди его вырастал роскошный цветок; легкий,
воздушный, он носился в пространстве; кругом его тес-
нился длинный ряд мужей, в царских одеждах, с венцами
на главах; они стояли в благоговейном молчании, ожидая,
когда развернется шипок чудного цвета.
И вот все исчезло, крышка слетела с атанара, как буд-
то рванулись струны на звонких арфах, по воздуху раз
неслось благоухание... На дне сосуда лежал пурпуровый
камень и озарял всю комнату розовым сиянием. Якко
упал на колени... он смотрит; грубый глиняный сосуд
мало-помалу превращается в золото. Якко приблизился,
бережно поднял сосуд и бережно поставил его в скрыт-
ное место, заменив его другим, глиняным, такой же
формы.
Через несколько минут старик проснулся.
— Ну, что? — сказал он, протирая глаза, — не ослабел
ли огонь?
— Беда! — отвечал ему Якко, — крышка слетела с
атанара.
— Ах! — вскричал старик,— злые духи нам препятст-
вуют. Впрочем, это несчастие не с одним со мною случа-
лось: у самого Парацельзия десять раз разрывался атанар
от движения стихийных духов. Что делать! Надобно на-
чать сызнова. Жаль, что мы не употребили кремнистого
масла. Взрыв его опасен, умерщвляет человека, но зато
оно же предохраняет сосуд от взрыва. Завтра займемся
приготовлением этой дивной жидкости.
С сими словами старик по-прежнему опустил руку в
карман и положил на стол серебряный рубль. Якко по-
клонился, улыбаясь.
— Якко, Якко! — говорила Саламандра,— остерегись,
не пренебрегай деньгами старика; скрывай свое богатст-
во, пользуйся им, наслаждайся в тишине; люди узнают
275
замучат тебя; ты не удовлетворишь их жадности и слитка-
ми золота, — они мучениями пытки не постыдятся достать
из тебя заветную тайну. Всего более берегись старика:
он силен и знатен между людьми, он скоро проникнет
в твою тайну; пусть он думает, что она тебе еще неиз-
вестна.
В первые дни восхищение Якко не имело границ.
Ночью, когда старик засыпал, счастливый алхимик откры-
вал свой чудный камень; несколько крупинок его падали
на расплавленный свинец — и свинец обращался в золотой
слиток. Днем Якко был вне себя от радости, прыгал, це-
ловал Эльсу, которая никак не могла объяснить себе, как
она говорила, чему так радуется Якко. Домашние толко-
вали, что они скоро повеселятся на свадьбе, и рассчиты-
вали, скоро ли пройдут скорбные дни траура.
Между тем слитки накоплялись; Якко прятал их в под-
полицу, и скоро в душе алхимика место радости заступи-
ло другое чувство. С умножением сокровищ мало-помалу
стала одолевать его боязнь, что кто-нибудь проникнет
его тайну, похитит его богатство. Он удвоил железные за-
поры на дверях и окошках, учредил сторожей, сам не
смыкал глаз,—но ничто не могло его успокоить. Скоро
для него осталась лишь одна радостная минута в течение
дня: та минута, когда свинец в руках его превращался
в золото, и вслед за тем он почти с ужасом смотрел на
золотой слиток: куда девать его? Как скрыть его? Как им
пользоваться? И жизнь его превратилась в бесконечное
терзание: он сделался стражем своего сокровища! С со-
жалением вспоминал он о том времени, когда, одушевлен-
ный надеждою, проводил ночи без сна пред атанаром; он
не спал и теперь, но — теперь потому, что прислушивался,
нет ли шума, не скребется ли вор под землею, не про-
снулся ли старик, не проник ли его тайны.
Грустный, полубольной, бродил он в течение дня;
ничто не утешало его, ни роскошный стол, ни улыбка
Эльсы; тщетно спрашивала она его, о чем грустит он.
— Ты не понимаешь моей грусти? — говорил Якко
Эльсе, печально отвечая на ее ласки.
— Ты, может, тоскуешь по Мари?
— О, не напоминай мне о Мари... не о ней моя
грусть... лучше скажи, научи меня, что мне сделать с тем,
что ты подарила мне и чем лишь умножились мои стра-
дания.
276
— Я тебе скажу, что делать,— сказала Эльса,— продай
все, что у тебя есть, и уедем домой на Иматру, поселимся
в нашей избушке и забудем о целом свете.
— Ты не понимаешь, Эльса! — говорил Якко с нетер-
пением.
Такие разговоры возобновлялись часто. Эльса остава-
лась Эльсою; Саламандра не являлась более в устье бес-
плодного атанара.
Теперь еще прилежнее Якко сидел за атанаром. Вид
старика делался час от часу подозрительнее: Якко заме-
чал на лице его сомнение; казалось, старик уже начал до-
гадываться, и каждое его слово было для Якко двусмыс-
ленным. Тревожный, трепещущий, он следил за каждым
движением старика: вот он опустил глаза в землю — не
чует ли в подполице золотых слитков; он смутно озира-
ется — не просвечивается ли где розовое сияние дивного
камня; он приближается к очагу, взглядывает на Якко —
не проник ли его тайны?
Чего не выдумывал Якко, чтоб удалить от графа со-
мнение! Между тем от времени ли, от неудач ли, старик
делался час от часу брюзгливее, взыскательнее; но счаст-
ливый алхимик потерял чувство своей горделивой бед-
ности; он исполнял все прихоти старика, не смея ему
противоречить, сносил его презрительные речи с покор-
ностью раба; пресмыкался с полным уничижением, с пол-
ным забвением всякого человеческого достоинства. Тщет-
но звал он на помощь Саламандру — Саламандра не
отвечала.
Однажды, выведенный из терпения, Якко едва мог
удержать себя... К счастью, старик задремал. Якко как
сумасшедший выбежал из лаборатории и бросился к Эль-
се; она испугалась, но Якко, несмотря ни на что, потащил
ее с собою к очагу, посадил на стул, сжал ее плечи же-
лезными руками и грозным шепотом проговорил:
— Именем старого деда, Эльса, говори, как мне изба-
виться от старика?
Эльса сначала затрепетала... потом мало-помалу успо-
коилась, наконец отвечала прерывистым голосом:
— Избавиться... от старика... легко... стоит... только...
пожелать...
— Пожелать? — вскричал Якко,— как Мари...
— Не знаю... да что ж тут страшного?., человеку...
стоит... пожелать... и старика... не станет...
— Не станет? Но он знатный боярин: если он исчез-
нет, будут искать его, догадаются, придут ко мне.
277
— Зачем... старику... исчезать?., ты разве не можешь
заступить его место... быть также... знатным... жить в
богатых палатах... не бояться своих золотых слитков?..
— Что ты говоришь, Эльса? Возможно ли это?
— Нет ничего... невозможного... для воли человека...
стоит только пожелать...
— Да как не желать мне этого? — вскричал Якко так
громко, что старик проснулся, устремил оцепеневшие
глаза на Якко, хотел что-то выговорить...
В эту минуту алхимику показалось, что пред ним сто-
ит не граф, но старый дед Руси, лет 30 тому умерший.
Испуганный Якко хотел броситься к нему; но раздал-
ся страшный, оглушающий треск... пламя взвилось из ата-
нара, потекла из него огненная лава; густой багряный
дым наполнил комнату, в дыме вертелись лица старика,
Эльсы, Мари, старого деда...
Когда Якко пришел в себя, старика уже не было,—
атанар лежал в дребезгах. Якко ощупал на себе бархат-
ное платье, узнал тот самый кафтан, который всегда но-
сил старый граф, в смущении подошел к небольшому
круглому зеркалу, висевшему в лаборатории, и в нем,
вместо себя, увидел изрытое морщинами лицо, седые во-
лосы,— словом, старого графа.
Поздно вечером возвратился граф в свои боярские
палаты — толпа слуг встретила его на лестнице и с почте-
нием проводила до кабинета. Оставшись один, граф на-
шел ключ в своем кармане, отворил потайной замок в по-
ставце и положил в него вынутый из-за пазухи какой-то
сверток, сквозь который виднелось розовое сияние. По-
том граф подошел к столу с бумагами, прочел несколько
писем, памятную записку и позвонил в колокольчик;
вошел управитель.
— Отправь, батюшка, завтра подводу к красильщику
Якко, да спроси там чухонку — жена его, что ли — да по-
лучи от нее ящики, которых не раскрывать и бережно
принести ко мне в кабинет; а после я прикажу, что с
ними делать.
В обществах старый граф замечал, что не могли на-
дивиться его перемене, не понимали, откуда взялась у
него развязность, живость, любезность, волокитство...
Дамы между собою шептали, что, верно, он хлебнул своей
278
живом воды, и уверяли, что скоро он и совсем помоло-
деет.
Старый граф предавался рассеянной московской жиз-
ни со всем жаром молодости. Место прежних ассамблей
заступили балы, маскарады граф не пропускал ни одно-
го; сам держал дом открытый, сыпал золотом не считая;
с утра до вечера толпился народ в графских палатах; для
всех проходящих по улице был готовый прибор в столо-
вой графа, и вино полными чашами выпивалось за здравие
тороватого боярина.
Так протекли долгие годы; старик не старился, золото
его не истощалось, но был ли он счастлив, того не знал
никто; замечали, что часто посреди шумного веселья
мрачная грусть являлась на лице графа. До счастливца
доходил невнятный говор толпы.
— Верно, бес его мучит, — говорили одни.
— Занят государственными делами,— говорили дру
гие.
— Старый хрыч просто влюблен,— отвечал третий.
— В кого? В кого? — шептало несколько голосов
между собой.
— Я знаю, в кого,— проговорил один голос,— в моло-
денькую княжну Воротынскую; смотри, как он за нею
ухаживает, глаз с нее не спускает...
— Ах, он старый! Да ей не более шестнадцати лет..
— Что нужды! Седина в бороду, бес в ребро.
— Да за чем же дело стало?
— Я знаю, что и родным того же хочется, да, вишь,
девка-то артачится; говорит, стар больно.
— Я не буду больше с тобою спорить,— говорила
графу старая княгиня, сидя с ним на диване в одной из
отдаленных комнат графского дома,— скажу тебе по прав-
де, что нам эта женитьба очень по сердцу, но скажу и то,
что девка тебя терпеть не может — мы отдаем ее за тебя
неволею; знай это — да и в самом деле, правду сказать,
ты уже не молод, батюшка.
Пламенный старик целовал руки у княгини.
— Будь спокойна, матушка; не смотри, что я стар-
твоя красавица привыкнет ко мне и полюбит; наружность
обманчива; верь, ни одному молодяку так не любить
княжну, как я. Брильянтами ее засыплю, и тебя, и всю
семью твою.
— Да уж я, батюшка, по твоей милости, и так не знаю,
куда от них деваться.
279
По мраморным ступеням сходил жених в богатой,
блестящей одежде. У подъезда стоял золоченый рыдван
с графским гербом, запряженный цугом черно-пегих ло-
шадей; кругом теснились гайдуки и скороходы, велико-
лепно одетые.
— Куда ты? — говорили они, толкая женщину в чухон-
ском платье, — не до тебя теперь! Видишь, теперь боярин
едет жениться.
Граф, услышав шум, остановился на лестнице; гово-
рят даже, что он побледнел, но это невероятно, потому
что лицо его было крепко натерто румянами.
— Пустите, пустите ее! — сказал он слабым голо-
сом,— пустите ее! Вы знаете, что всем ко мне свободный
доступ.
Чухонку впустили; граф возвратился в приемную и,
по обыкновению, облокотившись на мраморный столик,
старался принять на себя вид спокойный и важный.
— Ну, что тебе надобно, моя милая? — сказал он во-
шедшей чухонке,— говори скорее, потому что ты видишь,
мне некогда.
— А что же, Якко,—отвечала ему Эльса,—скоро ли
поедем домой на Иматру? Ведь не век здесь жить...
— Послушай, моя милая,— сказал граф важным голо-
сом,—ты понимаешь, что мне теперь нет возможности с
тобою ехать на Иматру, да и не следует. Что же до тебя
касается, то я советую тебе ехать туда за добра ума; ина-
че я вынужден буду... ты понимаешь... Замечу тебе, кра-
савица, что ты уже слишком смела; вот тебе денег на до-
рогу, будь спокойна, — и впредь тебя не оставлю...
С сими словами граф подал ей кошелек, наполненный
золотом.
Эльса захохотала; еще, еще... ее голос все громче и
громче... это уже не хохот, а треск, а гром... стены колы-
шутся, разваливаются, падают... Якко видит себя в преж-
ней своей комнате; пред ним таинственная печь, из устья
тянется пламя, обвивается вкруг него; он хочет бежать...
нет спасения! Стены дышат огнем, потолок разрушается;
еще минута... и не стало ни алхимика, ни его печи, ни
Эльсы!
— Жаль! — говорили миряне, проходя на другой день
мимо пепелища, — дом-то красильщика сгорел; только что
было начал разживаться, да и сам, говорят, не выскочил,
сердечный.
280
— Куда, слышь ты! Он масло варил, а масло-то и
вспыхнуло, пролилося; он туда-сюда, хотел затушить, но
масло не свой брат, так все и охватило.
— Жаль! Добрый малый был; приятно было с ним вес-
ти дело.
— Только у него иногда ум за разум заходил.
— И то правда. Да не пора ли закусить, соседушко?..
Этим оканчивался рассказ дяди.
— Скажите же, дядюшка, — заметил я, — что тут обще-
го между этим рассказом и нашими приключениями в
доме купца, вашего знакомого?
— Кажется, очень ясно,—отвечал дядя, улыбаясь,—
пепелище было куплено покойным князем; на нем он вы-
строил дом, который теперь достался купцу.
— Ну, что же?
— Все не понимаешь! На том самом месте, где была
лаборатория алхимика, находится чудная зала, в которой
мы были.
— Так вы предполагаете, дядюшка, что эти крики...
— Я ничего не предполагаю... а понимаю очень ясно,
чего и тебе желаю.
— Но послушайте, дядюшка, неужели в самом деле
вы верите, что Саламандра сожгла вашего финляндца?
— Иные, пожалуй, говорят, что господин Якко просто
делал фальшивую монету, а потом, чтоб все прикрыть,
сжег дом и убежал вместе с своею помощницею, чухон-
кою: так в Москве полагали многие; другие говорили,
что он был сумасшедший; третьи, что он притворялся
сумасшедшим... Из всех этих мнений можешь выбирать
любое...
Признаюсь, я до сих пор убежден, что все это выдум-
ка, что дяде хотелось пошутить надо мною, и все эти кри-
ки, тени не что иное, как фантасмагория. Надеюсь, что
всякий благоразумный читатель в этом согласится со
мною.
1841
4338-й год'
Петербургские письма
ПРЕДИСЛОВИЕ
Примечание. Эти письма доставлены нижеподпи-
савшемуся человеком весьма примечательным в некоторых
отношениях (он не желает объявлять своего имени). За-
нимаясь в продолжение нескольких лет месмерическими
опытами, он достиг такой степени в сем искусстве, что
может сам собою по произволу приходить в сомнамбули-
ческое состояние; любопытнее всего то, что он заранее
может выбрать предмет, на который должно устремиться
его магнетическое зрение.
Таким образом он переносится в какую угодно страну,
эпоху или в положение какого-либо лица почти без вся-
ких усилий; его природная способность, изощренная дол-
гим упражнением, дозволяет ему рассказывать или запи-
сывать все, что представляется его магнетической фанта-
зии; проснувшись, он все забывает и сам по крайней мере
с любопытством прочитывает написанное. Вычисления
астрономов, доказывающих, что в 4339 году, то есть
2500 лет после нас, комета Вьелы должна непременно
встретиться с Землею, сильно поразили нашего сомнамбу-
ла; ему захотелось проведать, в каком положении будет
находиться род человеческий за год до этой страшной
минуты; какие об ней будут толки, какое впечатление
она произведет на людей, вообще какие будут тогда нра-
вы, образ жизни; какую форму получат сильнейшие чув-
ства человека: честолюбие, любознательность, любовь;
1 По вычислениям некоторых астрономов, комета Вьелы должна
в 4339 году, то есть 2500 лет после нас, встретиться с Землею. Действие
романа, из которого взяты сии письма, проходит за год до сей катастро-
фы. (Примеч. В. Ф Одоевского.)
282
с этим намерением он погрузился в сомнамбулическое
состояние, продолжавшееся довольно долго; вышедши из
него, сомнамбул увидел пред собою исписанные листы
бумаги, из которых узнал, что он во время сомнамбулизма
был китайцем XLIV столетия, путешествовал по России
и очень усердно переписывался с своим другом, остав-
шимся в Пекине.
Когда сомнамбул сообщил эти письма своим прияте-
лям, тогда ему сделаны были разные возражения; одно
казалось в них слишком обыкновенным, другое невозмож-
ным; он отвечал: «Не спорю,— может быть, сомнамбули-
ческая фантазия иногда обманывает, ибо она всегда бо-
лее или менее находится под влиянием настоящих наших
понятий, а иногда отвлекается от истинного пути, по за-
конам до сих пор еще не объясненным»; однако же, со-
ображая рассказ моего китайца с разными нам теперь из-
вестными обстоятельствами, нельзя сказать, чтобы он во
многом ошибался: во-первых, люди всегда останутся людь-
ми, как это было с начала мира: останутся все те же
страсти, все те же побуждения; с другой стороны, формы
их мыслей и чувств, а в особенности их физический быт
должен значительно измениться. Вам кажется странным
их понятие о нашем времени; вы полагаете, что мы бо-
лее знаем, например, о том, что случилось за 2500 лет до
нас; но заметьте, что характеристическая черта новых по-
колений — заниматься настоящим и забывать о прошед-
шем; человечество, как сказал некто, как брошенный,
сверху камень, который беспрестанно ускоряет свое дви-
жение; будущим поколениям столько будет дела в настоя-
щем, что они гораздо более нас раззнакомятся с прошед-
шим; этому поможет неминуемое истребление наших
письменных памятников: действительно, известно, что в
некоторых странах, например, в Америке, книги по при-
чине одних насекомых не переживут и столетия; но
сколько других обстоятельств должны истребить нашу
тряпичную бумагу в продолжение нескольких столетий;
скажите, что бы мы знали о временах Нехао, даже Дария,
Псамметиха, Солона, если бы древние писали на нашей
бумаге, а не на папирусе, пергаменте или, того лучше, на
каменных памятниках, которые у них были в таком упо-
треблении; не только чрез 2500 лет, но едва ли чрез
1000 останется что-либо от наших нынешних книг; разу-
меется, некоторые из них будут перепечатываться, но
когда исчезнут первые документы, тогда явятся настоя-
щие и мнимые ошибки, поверить будет нечем; догадки
283
прибавят новое число ошибок, а между тем ближайшие
памятники истребятся в свою очередь; сообразите все
это, и тогда уверитесь, что чрез 2500 лет об нашем време-
ни люди несравненно меньше будут иметь понятия, не-
жели какое мы имеем о времени за 700 лет до Р. X., то
есть за 2500 лет до нас.
Истребление пород лошадей есть также дело очевид-
ное, и тому существуют тысячи примеров в наше время.
Не говоря уже о допотопных животных, об огромных
ящерицах, которые, как доказал Кювье, некогда населяли
нашу землю, вспомним, что, по свидетельству Геродота,
львы водились в Македонии, в Малой Азии и в Сирии,
а теперь редки даже за пределами Персии и Индии, в
степях Аравийских и Африке. Измельчание породы собак
совершилось почти на наших глазах и может быть произ-
водимо искусством, точно так же как садовники обраща-
ют большие лиственные и хвойные деревья в небольшие
горшечные растения.
Нынешние успехи химии делают возможным предпо-
ложение об изобретении эластического стекла, которого
недостаток чувствует наша нынешняя промышленность
и которое некогда было представлено Нерону, в чем еще
ни один историк не сомневался. Нынешнее медицинское
употребление газа также должно некогда обратиться в
ежедневное употребление, подобно перцу, ванили, спир-
ту, кофе, табаку, которые некогда употребляли только в
виде лекарства; об аэростатах нечего и говорить; если в
наше время перед нашими глазами паровые машины до-
стигли от чайника, случайно прикрытого тяжестию, до
нынешнего своего состояния, то как сомневаться, что,
может быть, XIX столетие еще не кончится, как аэроста-
ты войдут во всеобщее употребление и изменят формы
общественной жизни в тысячу раз более, нежели паровые
машины и железные дороги. Словом, продолжал мой зна-
комый, в рассказе моего китайца я не нахожу ничего та-
кого, существование чего не могло бы естественным об-
разом быть выведено из общих законов развития сил че-
ловека в мире природы и искусства. Следственно, не
должно слишком упрекать мою фантазию в преувели-
чении.
Мы сочли нужным поместить сии строки в виде пре-
дисловия к нижеследующим письмам.
Кн. В. Одоевский
284
От Ипполита Цунгиева, студента Главной Пекинской
школы, к Лингину, студенту той же школы.
Константинополь 9 27-го декабря 4337-го года
ПИСЬМО 1-е
Пишу к тебе несколько слов, любезный друг,— с гра-
ницы Северного Царства. До сих пор поездка моя была
благополучна; мы с быстротою молнии пролетели сквозь
Гималайский туннель, но в Каспийском туннеле были
остановлены неожиданным препятствием: ты, верно, слы-
шал об огромном аэролите, недавно пролетевшем чрез
южное полушарие; этот аэролит упал невдалеке от Кас-
пийского туннеля и засыпал дорогу. Мы должны были
выйти из электрохода и с смирением пробираться просто
пешком между грудами метеорического железа; в это вре-
мя на море была буря; седой Каспий ревел над нашими
головами и каждую минуту, кажется, готов был на нас
рухнуться; действительно, если бы аэролит упал несколь-
кими саженями далее, то туннель бы непременно про-
рвался и сердитое море отомстило бы человеку его дерз-
кую смелость; но, однако ж, на этот раз человеческое
искусство выдержало натиск дикой природы; за несколь-
ко шагов нас ожидал в туннеле новый электроход, вели-
колепно освещенный гальваническими фонарями, и в
одно мгновение ока Ерзерумские башни промелькнули
мимо нас.
Теперь,— теперь слушай и ужасайся! я сажусь в Рус-
ский гальваностат! — увидев эти воздушные корабли,
признаюсь, я забыл и увещания деда Орлия, и собствен-
ную опасность, — и все наши понятия об этом предмете.
Воля твоя, — летать по воздуху есть врожденное чувст-
во человеку. Конечно, наше правительство поступило
основательно, запретив плавание по воздуху; в состоянии
нашего просвещения еще рано было нам и помышлять об
этом; несчастные случаи, стоившие жизни десяткам тысяч
людей, доказывают необходимость решительной меры,
принятой нашим правительством. Но в России совсем
другое; если бы ты видел, с какою усмешкою русские вы-
слушали мои опасения, мои вопросы о предосторожнос-
тях... они меня не понимали! они так верят в силу науки
и в собственную бодрость духа, что для них летать по
воздуху то же, что нам ездить по железной дороге. Впро-
чем, русские имеют право смеяться над нами; каждым
гальваностатом управляет особый профессор; весьма
285
тонкие многосложные снаряды показывают перемену в
слоях воздуха и предупреждают направление ветра. Весь-
ма немногие из русских подвержены воздушной болезни;
при крепости их сложения они в самых верхних слоях
атмосферы почти не чувствуют ни стеснения в груди, ни
напора крови — может быть, тут многое значит привычка.
Однако я не могу от тебя скрыть, что и здесь распро-
странилось большое беспокойство. На воздушной стан-
ции я застал русского министра гальваностатики вместе
с министром астрономии; вокруг них толпилось множест-
во ученых, они осматривали почтовые гальваностаты и
аэростаты, приводили в действие разные инструменты
и снаряды — тревога была написана на всех лицах.
Дело в том, любезный друг, что падение Галлеевой ко-
меты на землю, или, если хочешь, соединение ее с зем-
лею, кажется делом решенным; приблизительно назна-
чает время падения нынешним годом, — но ни точного
времени, ни места падения, по разным соображениям,
определить нельзя.
С.-Пбург. 4 Янв. 4338-го.
ПИСЬМО 2-е
Наконец я в центре русского полушария и всемирного
просвещения; пишу к тебе, сидя в прекрасном дойе, на
выпуклой крыше которого огромными хрустальными бук-
вами изображено: Гостиница для прилетающих. Здесь
такое уже обыкновение: на богатых домах крыши все
хрустальные или крыты хрустальною же белою черепи-
цею, а имя хозяина сделано из цветных хрусталей. Ночью,
как дома освещены внутри, эти блестящие ряды кровель
представляют волшебный вид; сверх того, сие обыкнове-
ние очень полезно,—не так, как у нас, в Пекине, где
ночью сверху никак не узнаешь дома своего знакомого,
надобно спускаться на землю. Мы летели очень тихо;
хотя здешние почтовые аэростаты и прекрасно устроены,
но нас беспрестанно задерживали противные ветры.
Представь себе, мы сюда из Пекина дотащились едва на
восьмой день! Что за город, любезный товарищ! что за
великолепие! что за огромность! Пролетая через него, я
верил баснословному преданию, что здесь некогда были
два города, из которых один назывался Москвою, а другой
собственно Петербургом, и они были отделены друг от
друга едва ли не степью. Действительно, в той части горо-
да, которая называется Московскою и где находятся вели-
286
чественные остатки древнего Кремля, есть в характере
архитектуры что-то особенное. Впрочем, больших новос-
тей от меня не жди; я почти ничего не мог рассмотреть,
ибо дядюшка очень спешил; я успел заметить только
одно: что воздушные дороги здесь содержат в отличном
порядке, да — чуть не забыл — мы залетели к экватору,
но лишь на короткое время, посмотреть начало системы
теплохранилищ, которые отсюда тянутся почти по всему
северному полушарию; истинно, дело достойное удивле-
ния! труд веков и науки! Представь себе: здесь непрерыв-
но огромные машины вгоняют горячий воздух в трубы,
соединяющиеся с главными резервуарами; а с этими
резевуарами соединены все теплохранилища, особо устро-
енные в каждом городе сего обширного государства; из
городских хранилищ теплый воздух проведен частию в
дома и в крытые сады, а частию устремляется по направ-
лению воздушного пути, так что во всю дорогу, несмотря
на суровость климата, мы почти не чувствовали холода.
Так русские победили даже враждебный свой климат!
Мне сказывали, что здесь общество промышленников хо-
тело предложить нашему правительству доставлять, на-
оборот, отсюда холодный воздух прямо в Пекин для
освежения улиц; но теперь не до того: все заняты од-
ним — кометою, которая через год должна разрушить
нашу Землю. Ты знаешь, что дядюшка отправлен нашим
императором в Петербург для негоциаций именно по
сему предмету. Уже было несколько дипломатических
собраний: наше дело, во-первых, осмотреть на месте все
принимаемые меры против сего бедствия, и, во-вторых,
ввести Китай в союз государств, соединившихся для об-
щих издержек по сему случаю. Впрочем, здешние ученые
очень спокойны и решительно говорят, что если только
рабочие не потеряют присутствия духа при действии сна-
рядами, то весьма возможно будет предупредить падение
кометы на Землю: нужно только знать заблаговременно,
на какой пункт комета устремится; но астрономы обеща-
ют вычислить это в точности, как скоро она будет видима
в телескоп. В одном из следующих писем я тебе расскажу
все меры, предпринятые здесь по сему случаю правитель-
ством. Сколько знаний! сколько глубокомыслия! Удиви-
тельная ученость, и еще более удивительная изобрета-
тельность в этом народе! Она здесь видна на каждом
шагу; по одной смелой мысли воспротивиться падению
кометы ты можешь судить об остальном: все в таком же
размере, и часто, признаюсь, со стыдом вспоминал я о со-
287
стоянии нашего отечества; правда, однако ж, и то, что
мы народ молодой, а здесь, в России, просвещение счи-
тается тысячелетиями: это одно может утешить народное
самолюбие.
Смотря на все меня окружающее, я часто, любезный
товарищ, спрашиваю самого себя, что было бы с нами,
если б за 500 лет перед сим не родился наш великий
Хун-Гин, который пробудил наконец Китай от егй веко-
вого усыпления или, лучше сказать, мертвого застоя;
если б он не уничтожил следов наших древних, ребяче-
ских наук, не заменил наш фетишизм истинною верою,
не ввел нас в общее семейство образованных народов?
Мы, без шуток, сделались бы теперь похожими на этих
одичавших американцев, которые, за недостатком других
спекуляций, продают свои города с публичного торгу,
потом приходят к нам грабить, и против которых мы одни
в целом мире должны содержать войско. Ужас подумать,
что не более двухсот лет, как воздухоплавание у нас во-
шло во всеобщее употребление, и что лишь победы рус-
ских над нами научили нас сему искусству! А всему ви-
ною была эта закоснелость, в которой наши поэты еще
и теперь находят что-то поэтическое. Конечно, мы, китай-
цы, ныне ударились в противоположную крайность — в
безотчетное подражание иноземцам; все у нас на русский
манер: и платье, и обычаи, и литература; одного у нас
нет — русской сметливости, но и ее приобретем со вре-
менем. Да, мой друг, мы отстали, очень отстали от наших
знаменитых соседей; будем же спешить учиться, пока мы
молоды и есть еще время. Прощай; пиши ко мне с пер-
вым телеграфом.
Р. S. Скажи твоему батюшке, что я исполнил его ко-
миссию и поручил одному из лучших химиков снять в
камер-обскуру некоторые из древнейших здешних зданий,
как они есть, с абрисом и красками; ты увидишь, как мало
на них походят так называемые у нас дома в русском
вкусе.
ПИСЬМО 3-е
Один из здешних ученых, г-н Хартин, водил меня вче-
ра в Кабинет Редкостей, которому посвящено огромное
здание, построенное на самой средине Невы и имеющее
вид целого города. Многочисленные арки служат сообще-
нием между берегами; из окон виден огромный водомет,
который спасает приморскую часть Петербурга от навод-
288
нений. Ближний остров, который в древности назывался
Васильевским, также принадлежит к Кабинету. Он занят
огромным крытым садом, где растут деревья и кустарни-
ки, а за решетками, но на свободе, гуляют разные звери;
этот сад есть чудо искусства! Он весь построен на сводах,
которые нагреваются теплым воздухом постепенно, так,
что несколько шагов отделяют знойный климат от уме-
ренного; словом, этот сад — сокращение всей нашей пла-
неты; исходить его то же, что сделать путешествие во-
круг света. Произведения всех стран собраны в этом
уголке, и в том порядке, в каком они существуют на зем-
ном шаре. Сверх того, в средине здания, посвящённого
Кабинету, на самой Неве, устроен огромный бассейн на-
греваемый, в котором содержат множество редких рыб
и земноводных различных пород; по обеим сторонам на-
ходятся залы, наполненные сухими произведениями всех
царств природы, расположенными в хронологическом по-
рядке, начиная от допотопных произведений до наших
времен. Осмотрев все это хотя бегло, я понял, каким
образом русские ученые приобретают такие изумитель-
ные сведения. Стоит только походить по сему Кабине-
ту — и, не заглядывая в книги, сделаешься очень сведу-
щим натуралистом. Здесь, между прочим, очень замеча-
тельная коллекция животных... Сколько пород исчезло с
лица земли или изменилось в своих формах! Особенно
поразил меня очень редкий экземпляр гигантской лошади,
на которой сохранилась даже шерсть. Она совершенно
походит на тех лошадок, которых дамы держат ныне
вместе с постельными собачками; но только древняя ло-
шадь была огромного размеру: я едва мог достать ее
голову.
— Можно ли верить тому,— спросил я у смотрителя
Кабинета,— что люди некогда садились на этих чудовищ?
— Хотя на это нет достоверных сведений,— отвечал
он, — но до сих пор сохранились древние памятники, где
люди изображены верхом на лошадях.
— Не имеют ли эти изображения какого-нибудь алле-
горического смысла? Может быть, древние хотели этим
выразить победу человека над природою или над своими
страстями?
— Так думают многие, и не без основания, — сказал
Хартин,— но кажется, однако же, что эти аллегорические
изображения были взяты из действительного мира; иначе,
как объяснить слово «конница», «конное войско», часто
встречаемое в древних рукописях? Сверх того, посмот-
10 Косморама
289
рите,— сказал он, показывая мне одну поднятую ногу
лошади, где я увидел выгнутый кусок ржавого железа,
прибитого гвоздями к копыту,— вот,— продолжал мой
ученый,— одна из драгоценнейших редкостей нашего Ка-
бинета; посмотрите: это железо прибито гвоздями, следы
этих гвоздей видны и на остальных копытах. Здесь явно
дело рук человеческих.
— Для какого же употребления могло быть это же-
лезо?
— Вероятно, чтоб ослабить силу этого страшного жи-
вотного,—заметил смотритель.
— А может быть, их во время войны пускали против
неприятеля; и этим железом могли наносить ему больше
вреда?
— Ваше замечание очень остроумно,— отвечал учти-
вый ученый,— но где для него доказательства?
Я замолчал.
— Недавно открыли здесь очень древнюю картину,—
сказал Хартин,— на которой изображен снаряд, который
употребляли, вероятно, для усмирения лошади; на этой
картине ноги лошади привязаны к стойкам, и человек мо-
лотом набивает ей копыто; возле находится другая ло-
шадь, запряженная в какую-то странную повозку на ко-
лесах.
— Это очень любопытно. Но как объяснить умельче-
ние породы этих животных?
— Это объясняют различным образом; самое вероят-
ное мнение то, что во втором тысячелетии после Р. X.
всеобщее распространение аэростатов сделало лошадей
более ненужными; оставленные на произвол судьбы, ло-
шади ушли в леса, одичали; никто не пекся о сохранении
прежней породы, и большая часть их погибла; когда же
лошади сделались предметом любопытства, тогда человек
докончил дело природы; тому несколько веков существо-
вала мода на маленьких животных, на маленькие расте-
ния; лошади подверглись той же участи: при пособии
человека они мельчали постепенно и наконец дошли до
нынешнего состояния забавных, но бесполезных домаш-
них животных.
— Или должно думать, — сказал я, смотря на скелет,—
что на лошадях в древности ездили одни герои, или долж-
но сознаться, что люди были гораздо смелее нынешнего.
Как осмелиться сесть на такое чудовище!
— Действительно, люди в древности охотнее нашего
подвергались опасностям. Например, теперь неоспоримо
290
доказано, что пары, которые мы нынче употребляем толь-
ко для взрыва земли, эта страшная и опасная сила в про-
должение нескольких сот лет служила людям для возки
экипажей...
— Это непостижимо!
— О! я в этом уверен, что если бы сохранились древ-
ние книги, то мы много б узнали такого, что почитаем
теперь непостижимым.
— Вы в этом отношении еще счастливее нас: ваш
климат сохранил хотя некоторые отрывки древних писа-
ний, и вы успели их перенести на стекло; но у нас — что
не истлело само собою, то источено насекомыми, так что
для Китая письменных памятников уже не существует.
— И у нас немного сохранилось,— заметил Хартин.—
В огромных связках антикварии находят лишь отдельные
слова или буквы, и они-то служат основанием всей нашей
древней истории.
— Должно ожидать многого от трудов ваших почтен-
ных антиквариев. Я слышал, что новый словарь, ими при-
готовляемый, будет содержать в себе две тысячи древних
слов более против прежнего.
— Так! — заметил смотритель, — но к чему это послу-
жит? На каждое слово напишут по две тысячи диссерта-
ций, и все-таки не откроют их значения. Вот, например,
хоть слово немцы; сколько труда оно стоило нашим уче-
ным, и все не могут добраться до настоящего его смысла.
Физик задел мою чувствительную струну; студенту
истории больно показалось такое сомнение; я решился
блеснуть своими знаниями.
— Немцы были народ, обитавший на юг от древней
России, — сказал я,— это, кажется, доказано; немцев поко-
рили Аллеманны, потом на месте Аллеманнов являются
Тедески, Тедесков покорили Германцы, или правильнее,
Жерманийцы, а Жерманийцев Дейчеры — народ знамени-
тый, от которого даже язык сохранился в нескольких
отрывках, оставшихся от их поэта, Гете...
— Да! Так думали до сих пор,— отвечал Хартин,—
но теперь здесь между антиквариями почти общее мне-
ние, что Дейчеры были нечто совсем другое, а Немцы
составляли род особой касты, к которой принадлежали
люди разных племен.
— Признаюсь вам, что это для меня совершенно но-
вая точка зрения; я вижу, как мы отстали от ваших от-
крытий.
В таких разговорах мы прошли весь Кабинет; я выпро-
291
сил позволение посещать его чаще, и смотритель сказал
мне, что Кабинет открыт ежедневно днем и ночью. Ты
можешь себе представить, как я рад, что познакомился
с таким основательным ученым.
В сем же здании помещаются различные Академии,
которые носят общее название: Постоянного Ученого
Конгресса. Через несколько дней Академия будет от-
крыта посетителям; мы с Хартиным условились не про-
пустить первого заседания.
ПИСЬМО 4-е
Я забыл тебе сказать, что мы приехали в Петербург
в самое неприятное для иностранца время, в так называе-
мый месяц отдохновения. Таких месяцев постановлено у
русских два: один в начале года, другой в половине; в
продолжение этих месяцев все дела прекращаются, прави-
тельственные места закрываются, никто не посещает друг
друга. Это обыкновение мне очень нравится: нашли нуж-
ным определить время, в которое всякий мог бы войти
в себя и, оставив всю внешнюю деятельность, заняться
внутренним своим усовершенствованием или, если угод-
но, своими домашними обстоятельствами. Сначала боя-
лись, чтобы от сего не произошла остановка в делах, но
вышло напротив: всякий, имея определенное время для
своих внутренних занятий, посвящает исключительно
остальное время на дела общественные, уже ничем не раз-
влекаясь, и от того все дела пошли вдвое быстрее. Это
постановление имело, сверх того, спасительное влияние
на уменьшение тяжб: всякий успевает одуматься, а закры-
тие присутственных мест препятствует тяжущимся дейст-
вовать в минуту движения страстей. Только один такой
экстренный случай, какого ожидание кометы, мог до не-
которой степени нарушить столь похвальное обыкнове-
ние; но, несмотря на то, до сих пор вечеров и собраний
нигде не было. Наконец сегодня мы получили домашнюю
газету от первого здешнего министра, где, между прочим,
и мы приглашены были к нему на вечер. Надобно тебе
знать, что во многих домах, особенно между теми,
которые имеют большие знакомства, издаются подобные
газеты; ими заменяется обыкновенная переписка. Обя-
занность издавать такой журнал раз в неделю или еже-
дневно возлагается в каждом доме на столового дворец-
кого. Это делается очень просто: каждый раз, получив
приказание от хозяев, он записывает все ему сказанное,
292
потом в камер-обскуру снимает нужное число экземпля-
ров и рассылает их по знакомым. В этой газете помеща-
ются обыкновенно извещение о здоровье или болезни
хозяев и другие домашние новости, потом разные мысли,
замечания, небольшие изобретения, а также и приглаше-
ния; когда же бывает зов на обед, то и le menu1. Сверх
того, для сношений в непредвиденном случае между зна-
комыми домами устроены магнетические телеграфы, по-
средством которых живущие на далеком расстоянии раз-
говаривают друг с другом.
Итак, я наконец увижу здешнее высшее общество.
В будущем письме опишу тебе, какое впечатление оно на
меня сделало. Не худо заметить для нас, китайцев, кото-
рые любят обращать ночь в день, что здесь вечер начи-
нается в пять часов пополудни, в восемь часов ужинают
и в девять уже ложатся спать; зато встают в четыре часа
и обедают в двенадцать. Посетить кого-нибудь утром счи-
тается величайшею неучтивостью; ибо предполагается,
что утром всякий занят. Мне сказывали, что даже те, ко-
торые ничего не делают, утром запирают свои двери для
тона.
ПИСЬМО 5-е
Дом первого министра находится в лучшей части горо-
да, близ Пулковой горы, возле знаменитой древней Об-
серватории, которая, говорят, построена за 2500 лет до
нашего времени. Когда мы приблизились к дому, уже над
кровлею было множество аэростатов: иные носились в
воздухе, другие были прикреплены к нарочно для того
устроенным колоннам. Мы вышли на платформу, которая
в одну минуту опустилась, и мы увидели себя в прекрас-
ном крытом саду, который служил министру приемною.
Весь сад, засаженный редкими растениями, освещался
прекрасно сделанным электрическим снарядом в виде
солнца. Мне сказывали, что оно не только освещает, но
химически действует на дерева и кустарники; в самом
деле, никогда мне еще не случалось видеть такой роскош-
ной растительности.
Я бы желал, чтобы наши китайские приверженцы ста-
рых обычаев посмотрели на здешние светские приемы и
обращение; здесь нет ничего похожего на наши китай-
ские учтивости, от которых до сих пор мы не можем от-
1 Меню (фр.).
293
выкнуть. Здешняя простота обращения с первого вида по-
ходит на холодность, но потом к нему так привыкаешь,
оно кажется весьма естественным, и уверяешься, что эта
мнимая холодность соединена с непритворным радуши-
ем. Когда мы вошли в приемную, она уже была полна
гостями; в разных местах между деревьями мелькали груп-
пы гуляющих; иные говорили с жаром, другие их слуша-
ли молча. Надобно тебе заметить, что здесь ни на кого не
налагается обязанности говорить: можно войти в комнату,
не говоря ни слова, и даже не отвечать на вопросы,—
это никому не покажется странным; записные ж фешио-
набли решительно молчат по целым вечерам,— это в
большом тоне; спрашивать кого-нибудь о здоровье, о его
делах, о погоде или вообще предложить пустой вопрос
считается большою неучтивостью; но зато начавшийся
разговор продолжается горячо и живо. Дам было множе-
ство, вообще прекрасных и особенно свежих; худоща-
вость и бледность считается признаком невежества, по-
тому что здесь в хорошее воспитание входит наука здра-
вия и часть медицины, так что кто не умеет беречь своего
здоровья, о том, особенно о дамах, говорят, что они худо
воспитаны.
Дамы были одеты великолепно, большею частию в
платьях из эластичного хрусталя разных цветов; по иным
струились все отливы радуги, у других в ткани были за-
плавлены разные металлические кристаллизации, редкие
растения, бабочки, блестящие жуки. У одной из фешене-
бельных дам в фестонах платья были даже живые светя-
щиеся мошки, которые в темных аллеях, при движении,
производили ослепительный блеск; такое платье, как го-
ворили здесь, стоит очень дорого и может быть надето
только один раз, ибо насекомые скоро умирают. Я не без
удивления заметил по разговорам, что в высшем обществе
наша роковая комета гораздо менее возбуждала внима-
ния, нежели как того можно было ожидать. Об ней заго-
ворили нечаянно; одни ученым образом толковали о боль-
шем или меньшем успехе принятых мер, рассчитывали вес
кометы, быстроту ее падения и степень сопротивления
устроенных снарядов; другие вспоминали все победы,
уже одержанные человеческим искусством над приро-
дою, и их вера в могущество ума была столь сильна, что
они с насмешкою говорили об ожидаемом бедствии;
в иных спокойствие происходило от другой причины: они
намекали, что уже довольно пожито и что надобно же
всему когда-нибудь кончиться; но большая часть толко-
294
вали о текущих делах, о будущих планах, как будто ни-
чего не должно перемениться. Некоторые из дам носили
уборки a la comete1; они состояли в маленьком электри-
ческом снаряде, из которого сыпались беспрестанные
искры. Я заметил, как эти дамы из кокетства старались
чаще уходить в тень, чтобы пощеголять прекрасною
электрическою кистью, изображавшею хвост кометы, и
которая как бы блестящим пером украшала их волосы,
придавая лицу особенный оттенок.
В разных местах сада по временам раздавалась скрытая
музыка, которая, однако ж, играла очень тихо, чтобы не
мешать разговорам. Охотники садились на резонанс, осо-
бо устроенный над невидимым оркестром; меня пригла-
сили сесть туда же, но, с непривычки, мои нервы так раз-
дражились от этого приятного, но слишком сильного со-
трясения, что я, не высидев двух минут, соскочил на
землю, чему дамы много смеялись. Вообще, на нас с дя-
дюшкою, как на иностранцев, все гости обращали особен-
ное внимание и старались, по древнему русскому обычаю,
показать нам всеми возможными способами свое радуш-
ное гостеприимство, преимущественно дамы, которым,
сказать без самолюбия, я очень понравился, как увидишь
впоследствии. Проходя по дорожке, устланной бархатным
ковром, мы остановились у небольшого бассейна, который
тихо журчал, выбрасывая брызги ароматной воды; одна
из дам, прекрасная собою и прекрасно одетая, с кото-
рою я как-то больше сошелся, нежели с другими, подо-
шла к бассейну, и в одно мгновение журчание преврати-
лось в прекрасную тихую музыку: таких странных звуков
мне еще никогда не случалось слышать; я приблизился
к моей даме и с удивлением увидел, что она играла на
клавишах, приделанных к бассейну: эти клавиши были
соединены с отверстиями, из которых по временам вода
падала на хрустальные колокола и производила чудесную
гармонию. Иногда вода выбегала быстрою, порывистою
струей, и тогда звуки походили на гул разъяренных волн,
приведенный в дикую, но правильную гармонию; иногда
струи катились спокойно, и тогда как бы из отдаления
прилетали величественные, полные аккорды; иногда
струи рассыпались мелкими брызгами по звонкому стек-
лу, и тогда слышно было тихое, мелодическое журчание.
Этот инструмент назывался гидрофоном; он недавно
изобретен здесь и еще не вошел в общее употребление.
1 В виде кометы (фр.)
295
Никогда моя прекрасная дама не казалась мне столь пре-
лестною: электрические фиолетовые искры головного
убора огненным дождем сыпались на ее белые, пышные
плечи, отражались в быстробегущих струях и мгновенным
блеском освещали ее прекрасное, выразительное лицо и
роскошные локоны; сквозь радужные полосы ее платья
мелькали блестящие струйки и по временам обрисовы-
вали ее прекрасные формы, казавшиеся полупризрачны-
ми. Вскоре к звукам гидрофона присоединился ее чистый,
выразительный голос и словно утопал в гармонических
переливах инструмента. Действие этой музыки, как бы
выходившей из недостижимой глубины вод; чудный маги-
ческий блеск; воздух, напитанный ароматами; наконец,
прекрасная женщина, которая, казалось, плавала в этом
чудном слиянии звуков, волн и света, — все это привело
меня в такое упоение, что красавица кончила, а я долго
еще не мог прийти в себя, что она, если не ошибаюсь,
заметила.
Почти такое же действие она произвела и на других,
но, однако ж, не раздалось ни рукоплесканий, ни компли-
ментов,—это здесь не в обыкновении. Всякий знает сте-
пень своего искусства: дурной музыкант не терзает ушей
слушателей, а хороший не заставляет себя упрашивать.
Впрочем, здесь музыка входит в общее воспитание, как
необходимая часть его, и она так же обыкновенна, как
чтение и письмо; иногда играют чужую музыку, но всего
чаще, особенно дамы, подобно моей красавице, импрови-
зируют без всякого вызова, когда почувствуют внутреннее
к тому расположение.
В разных местах сада стояли деревья, обремененные
плодами — для гостей; некоторые из этих плодов были
чудное произведение садового искусства, которое здесь
в таком совершенстве. Смотря на них, я не мог не поду-
мать, каких усилий ума и терпения стоило соединить по-
средством постепенных прививок разные породы плодов,
совершенно разнокачественных, и произвести новые, не-
бывалые породы; так, например, я заметил плоды, кото-
рые были нечто среднее между ананасом и персиком: ни-
чего нельзя сравнить со вкусом этого плода; я заметил
также финики, привитые к вишневому дереву, бананы,
соединенные с грушей; всех новых пород, так сказать,
изобретенных здешними садовниками, невозможно ис-
числить. Вокруг этих деревьев стояли небольшие графины
с золотыми кранами; гости брали эти графины, отворяли
краны и без церемонии втягивали в себя содержавшийся
296
в них, как я думал, напиток. Я последовал общему при-
меру; в графинах находилась ароматная смесь возбуж-
дающих газов; вкусом они походят на запах вина
(bouquet) и мгновенно разливают по всему организму
удивительную живость и веселость, которая при некото-
рой степени доходит до того, что нельзя удержаться от
беспрерывной улыбки. Эти газы совершенно безвредны,
и их употребление очень одобряется медиками; этим воз-
душным напитком здесь в высшем обществе совершенно
заменились вина, которые употребляются только просты-
ми ремесленниками, никак не решающимися оставить
своей грубой влаги.
Через несколько времени хозяин пригласил нас в осо-
бое. отделение, где находилась магнетическая ванна. На-
добно тебе сказать, что здесь животный магнетизм состав-
ляет любимое занятие в гостиных, совершенно заменив-
шее древние карты, кости, танцы и другие игры. Вот как
это делается: один из присутствующих становится у
ванны,— обыкновенно более привыкший к магнетической
манипуляции,— все другие берут в руки протянутый от
ванны снурок, и магнетизация начинается: одних она
приводит в простой магнетический сон, укрепляющий
здоровье; на других она вовсе не действует до времени;
иные же тотчас приходят в степень сомнамбулизма, и в
этом состоит цель всей забавы. Я по непривычке был в
числе тех, на которых магнетизм не действовал, и потому
мог быть свидетелем всего происходившего.
Скоро начался разговор преинтересный: сомнамбулы
наперерыв высказывали свои самые тайные помышления
и чувства. «Признаюсь, — сказал один,— хоть я и стараюсь
показать, что не боюсь кометы, но меня очень пугает ее
приближение».—«Я сегодня нарочно рассердила своего
мужа,— сказала одна хорошенькая дама,— потому что,
когда он сердит, у него делается прекрасная физионо-
мия».— «Ваше радужное платье, — сказала щеголиха своей
соседке, — так хорошо, что я намерена непременно выпро-
сить его у вас себе на фасон, хотя мне и очень стыдно
просить вас об этом».
Я подошел к кружку дам, где сидела и моя красавица.
Едва я пришел с ними в сообщение, как красавица мне
сказала: «Вы не можете себе представить, как вы мне
нравитесь; когда я вас увидела, я готова была вас поцело-
вать!» — «И я также, — и я также»,— вскричало несколько
дамских голосов; присутствующие засмеялись и поздра-
вили меня с блестящим успехом у петербургских дам..
297.
Эта забава продолжалась около часа. Вышедшие из
сомнамбулического состояния забывают все, что они го-
ворили, и сказанные ими откровенно слова дают повод
к тысяче мистификаций, которые немало служат к ожив-
лению общественной жизни: здесь начало свадеб, любов-
ных интриг, а равно и дружбы. Часто люди, дотоле едва
знакомые, узнают в этом состоянии свое расположение
друг к другу, а старинные связи еще более укрепляются
этими неподдельными выражениями внутренних чувств.
Иногда одни мужчины магнетизируются, а дамы остаются
свидетелями; иногда, в свою очередь, дамы садятся за
магнетическую ванну и рассказывают свои тайны мужчи-
нам. Сверх того, распространение магнетизации совер-
шенно изгнало из общества всякое лицемерие и притвор-
ство: оно, очевидно, невозможно; однако же дипломаты,
по долгу своего звания, удаляются от этой забавы, и от-
того играют самую незначительную роль в гостиных.
Вообще, здесь не любят тех, которые уклоняются от
участия в общем магнетизме: в них всегда предполагают
какие-нибудь враждебные мысли или порочные на-
клонности.
Усталый от всех разнообразных впечатлений, испы-
танных мною в продолжение этого дня, я не дождался
ужина, отыскал свой аэростат; на дворе была метель и
вьюга, и, несмотря на огромные отверстия вентилятёров,
которые беспрестанно выпускают в воздух огромное ко-
личество теплоты, я должен был плотно закутываться в
мою стеклянную епанчу; но образ прекрасной дамы со-
гревал мое сердце — как говорили древние. Она, как
узнал я, единственная дочь здешнего Министра медицины;
но, несмотря на ее ко мне расположение, как мне надеять-
ся вполне заслужить ее благосклонность, пока я не
ознаменовал себя каким-нибудь ученым открытием, и по-
тому считаюсь недорослем!
ПИСЬМО 6-е
В последнем моем письме, которое было так длинно,
я не успел тебе рассказать о некоторых замечательных
лицах, виденных мною на вечере у Председателя Совета.
Здесь, как я уже тебе писал, было все высшее общество:
Министр философии, Министр изящных искусств, Ми-
нистр воздушных сил, поэты и философы, и историки
первого и второго класса. К счастию, я встретил здесь
г. Хартина, с которым я прежде еще познакомился у дя-
298
дюшки; он мне рассказал об этих господах разные лю-
бопытные подробности, кои оставляю до другого време-
ни. Вообще скажу тебе, что здесь приготовление и обра-
зование первых сановников государства имеет в себе
много замечательного. Все они образуются в особенном
училище, которое носит название: Училище государствен-
ных людей. Сюда поступают отличнейшие ученики из
всех других заведений, и за развитием их способностей
следят с самого раннего возраста. По выдержании стро-
гого экзамена они присутствуют в продолжение несколь-
ких лет при заседаниях Государственного совета, для
приобретения нужной опытности; из сего рассадника они
поступают прямо на высшие государственные места; от-
того нередко между первыми сановниками встречаешь
людей молодых — это кажется и необходимо, ибо одна
свежесть и деятельность молодых сил может выдержать
трудные обязанности, на них возложенные; они стареют
преждевременно, и им одним не ставится в вину расстрой-
ство их здоровья, ибо этою ценою покупается благо-
состояние всего общества.
Министр примирений есть первый сановник в импе-
рии и Председатель Государственного совета. Его долж-
ность самая трудная и скользкая. Под его ведением со-
стоят все мирные судьи во всем государстве, избираемые
из почетнейших и богатейших людей; их должность быть
в близкой связи со всеми домами вверенного им округа
и предупреждать все семейственные несогласия, распри,
а особенно тяжбы, а начавшиеся стараться прекратить
миролюбно; для затруднительных случаев они имеют от
правительства значительную сумму, носящую название
примирительной, которую употребляют под своею от-
ветственностию на удовлетворение несогласных на прими-
рение; этой суммы ныне, при общем нравственном улуч-
шении, выходит втрое менее того, что в старину упот-
реблялось на содержание Министерства юстиции и поли-
ции. Замечательно, что мирные судьи, сверх внутреннего
побуждения к добру (на что при выборе обращается
строгое внимание) обязаны и внешними обстоятельствами
заниматься своим делом рачительно, ибо за каждую тяж-
бу, не предупрежденную ими, они должны вносить пеню,
которая поступает в общий примирительный капитал.
Министр примирений, в свою очередь, ответствует за вы-
бор судей и за их действия. Сам он есть первый мирный
судья, и на него лично возложено согласие в действиях
всех правительственных мест и лиц; ему равным образом
299
вверено наблюдение за всеми учеными и литературными
спорами; он обязан наблюдать, чтобы этого рода споры
продолжались столько, сколько это может быть полезно
для совершенствования науки и никогда бы не обраща-
лись [на] личность. Поэтому ты можешь себе предста-
вить, какими познаниями должен обладать этот сановник
и какое усердие к общему благу должно оживлять [его].
Вообще заметим, что жизнь сих сановников бывает крат-
ковременна,— непомерные труды убивают их, и не мудре-
но, ибо он не только должен заботиться о спокойствии
всего государства, но и беспрестанно заниматься собст-
венным совершенствованием,— а на это едва достает сил
человеческих.
Нынешний Министр примирений вполне достоин
своего звания; он еще молод, но волосы его уже поседели
от беспрерывных трудов; в лице его выражается доброта,
вместе с проницательностию и глубокомыслием.
Кабинет его завален множеством книг и бумаг; между
прочим, я видел у него большую редкость: Свод русских
законов, изданный в половине XIX столетия по Р. X.;
многие листы истлели совершенно, но другие еще сохра-
нились в целости; эта редкость как святыня хранится под
стеклом в драгоценном ковчеге, на котором начертано
имя Государя, при котором этот свод был издан.
«Это один из первых памятников, — сказал мне хозя-
ин,— Русского законодательства; от изменения языка, в
течение столь долгого времени, многое в сем памятнике
сделалось ныне совершенно необъяснимым, но из того,
что мы до сих пор могли разобрать, видно, как древне
наше просвещение! такие памятники должно сохранять
благодарное потомство».
ПИСЬМО 7-е
Сегодня поутру зашел ко мне г-н Хартин и пригласил
осмотреть залу общего собрания Академии. «Не знаю,—
сказал он, — позволят ли нам Сегодня остаться в заседа-
нии, но до начала его вы успеете познакомиться с некото-
рыми из здешних ученых».
Зала Ученого Конгресса, как я тебе уже писал, нахо-
дится в здании Кабинета Редкостей. Сюда, сверх ежене-
дельных собраний, собираются ученые почти ежедневно;
большею частию они здесь и живут, чтобы удобнее пользо-
ваться огромными библиотеками и физическою лаборато-
рией Кабинета. Сюда приходят и физик, и историк, и
300
поэт, и музыкант, и живописец; они благородно поверяют
друг другу свои мысли, опыты, даже и неудачные, самые
зародыши своих открытий, ничего не скрывая, без ложной
скромности и без самохвальства; здесь они совещаются
о средствах согласовать труды свои и дать им единство
направления; сему весьма способствует особая организа-
ция сего сословия, которую я опишу тебе в одном из бу-
дущих моих писем. Мы вошли в огромную залу, украшен-
ную статуями и портретами великих людей; несколько
столов были заняты книгами, а другие физическими сна-
рядами, приготовленными для опытов; к одному из сто-
лов были протянуты проводники от огромнейшей в мире
гальвано-магнетической цепи, которая одна занимала осо-
бое здание в несколько этажей.
Было еще рано и посетителей мало. В небольшом
кружку с жаром говорили о недавно вышедшей книжке;
эта книжка была представлена Конгрессу одним молодым
археологом и имела предметом объяснить весьма спор-
ную и любопытную задачу, а именно о древнем названии
Петербурга. Тебе, может быть, неизвестно, что по сему
предмету существуют самые противоречащие мнения.
Исторические свидетельства убеждают, что этот город
был основан тем великим Государем, которого он носит
имя. Об этом никто не спорит; но открытия некоторых
древних рукописей привели к мысли, что, по неизъясни-
мым причинам, сей знаменитый город в продолжение
тысячелетия несколько раз переменял свое название. Эти
открытия привели в волнение всех здешних археологов:
один из них доказывает, что древнейшее название Петер-
бурга было Петрополь, и приводит в доказательство стих
древнего поэта:
Петрополь с башнями дремал...
Ему возражали, и не без основания, что в этом стихе
должна быть опечатка. Другой утверждает, также основы-
ваясь на древних свидетельствах, что древнейшее назва-
ние Петербурга было Петроград. Я не буду тебе высчиты-
вать всех других предположений по сему предмету, мо-
лодой археолог опровергает их всех без исключения. Пе-
рерывая полуистлевшие слои древних книг, он нашел
связку рукописей, которых некоторые листы больше дру-
гих были пощажены временем. Несколько уцелевших
строк подали ему повод написать целую книгу коммен-
тарий, в которых он доказывает, что древнее название Пе-
тербурга было Питер; в подтверждение своего мнения, он
301
представил Конгрессу подлинную рукопись. Я видел сей
драгоценный памятник древности; он писан на той ткани,
которую древние называли бумагою и которой тайна при-
готовления ныне потеряна; впрочем, жалеть нечего, ибо
ее непрочность причиною тому, что для нас исчезли со-
вершенно все письменные памятники древности. Я спи-
сал для тебя эти несколько строк, приведших в движение
всех ученых; вот они:
«Пишу к вам, почтеннейший, из Питера, а на днях от-
правляюсь в Кронштадт, где мне предлагают место помощ-
ника столоначальника». с жалованьем по пятисот рублей
в год...» Остальное истребилось временем.
Ты можешь себе легко представить, к каким любопыт-
ным исследованиям могут вести сии немногие драгоцен-
ные строки; очевидно, что это отрывок из письма, но
кем и к кому оно было писано? вот вопрос, вполне до-
стойный внимания ученого мира. К счастию, сам писав-
ший дает уже нам приблизительное понятие о своем зва-
нии: он говорит, что ему предлагают место помощника
столоначальника; но здесь важное недоразумение: что
значит слово столоначальник? Оно в первый раз еще
встречается в древних рукописях. Большинство голосов
того мнения, что звание столоначальника было звание
важное, подобно званиям военачальников и градоначаль-
ников. Я совершенно с этим согласен,— аналогия очевид-
ная! Предполагают, и не без основания, что военачальник
в древности заведовал военною частию, градоначаль-
ник — гражданскою, а столоначальник, как высшее лицо,
распоряжал действиями сих обоих сановников. Слово
«почтеннейший», которого окончание, по мнению грам-
матиков, означает высшую степень уважения, оказывае-
мого людям, показывает, что это письмо было писано так-
же к важному лицу. Все это так ясно, что, кажется, не
подлежит ни малейшему сомнению; в сем случае сущест-
вует только одно затруднение: как согласить столь незна-
чительное жалованье, пятьсот рублей, с важностию такого
места, каково долженствовало быть место помощника
столоначальника. Это легко объясняется предположени-
ем, что в древности слово рубль было общим выражением
числа вещей: как, например, слово мириада; но, по моему
мнению, здесь скрывается нечто важнейшее. Эта незна-
чительность суммы не ведет ли к заключению, что в древ-
ности количество жалованья высшим сановникам было го-
раздо менее того, которое выдавалось людям низших
должностей; ибо высшее звание предполагало в человеке,
302
его занимавшем, больше любви к общему благу, больше
самоотвержения, больше поэзии; такая глубокая мысль
вполне достойна мудрости древних.
Впрочем, все это показыает, любезный друг, как еще
мало знаем мы их историю, несмотря на все труды новей-
ших изыскателей!
В первый раз еще мне удалось видеть в подлиннике
древнюю рукопись; ты не можешь представить, какое осо-
бенное чувство возбудилось в моей душе, когда я смотрел
на этот величественный памятник древности, на этот по-
черк вельможи, может быть великого человека, пережив-
ший его по крайней мере четыре тысячи столетия, чело-
века, от которого, может быть, зависела судьба миллио-
нов; в самом почерке есть что-то необыкновенно строй-
ное и величественное. Но только чего стоило древним
выписывать столько букв для слов, которые мы ныне вы-
ражаем одним значком. Откуда они брали время на
письмо? а писали они много: недавно мне показывали
мельком огромное здание, сохраняющееся доныне от
древнейших времен; оно сверху донизу наполнено ист-
левшими связками писаной бумаги; все попытки разо-
брать их были тщетны; они разлетаются в пыль при ма-
лейшем прикосновении; успели списать лишь несколько
слов, встречающихся чаще других, как-то: рапорт, или
правильнее репорт, инструкция, отпуск провианта и про-
чее т. п., которых значение совершенно потерялось.
Сколько сокровищ для истории, для поэзии, для наук
должно храниться в этих связках, и все истреблено не-
умолимым временем! Если мы во многом отстали от древ-
них, то по крайней мере наши писания не погибнут.
Я видел здесь книги, за тысячу лет писанные на нашем
стеклянном папирусе — как вчера писаны! разве комета
растопит их?!
Между тем, пока мы занимались рассмотрением сего
памятника древности, в залу собрались члены Академии,
и как это заседание не было публичное, то мы должны
были выйти. Сегодня Конгресс должен заняться рассмот-
рением различных проектов, относящихся до средств во-
спротивиться падению кометы; по сей причине назначено
тайное заседание, ибо в обыкновенные дни зала едва
может вмещать посторонних посетителей: так сильна
здесь общая любовь к ученым занятиям!
Вышедши наверх к нашему аэростату, мы увидели на
ближней платформе толпу людей, которые громко кри-
чали, махали руками и, кажется, бранились.
зоз
«Что это такое?» — спросил я у Хартина.
«О, не спрашивайте лучше, — отвечал Хартин,— эта
толпа — одно из самых странных явлений нашего века.
В нашем полушарии просвещение распространилось до
низших степеней; оттого многие люди, которые едва год-
ны быть простыми ремесленниками, объявляют притяза-
ние на ученость и литераторство; эти люди почти каждый
день собираются у передней нашей Академии, куда,
разумеется, им двери затворены, и своим криком старают-
ся обратить внимание проходящих. Они до сих пор не
могли постичь, отчего наши ученые гнушаются их сооб-
ществом, и в досаде принялись их передразнивать, завели
также нечто похожее на науку и на литературу; но,
чуждые благородных побуждений истинного ученого,
они обратили и ту и другую в род ремесла: один лепит
нелепости, другой хвалит, третий продает, кто больше
продаст — тот у них и великий человек; от беспрестан-
ных денежных сделок у них беспрестанные ссоры, или,
как они называют, партии: один обманет другого — вот
и две партии, и чуть не до драки; всякому хочется за-
хватить монополию, а более всего завладеть настоящими
учеными и литераторами; в этом отношении они забыва-
ют свою междоусобную вражду и действуют согласно;
тех, которые избегают их сплетней, промышленники на-
зывают аристократами, дружатся с их лакеями, стараются
выведать их домашние тайны и потом взводят на своих
мнимых врагов разные небылицы. Впрочем, все эти затеи
не удаются нашим промышленникам и только увеличи-
вают каждый день общее к ним презрение.
«Скажите, — спросил я,— откуда могли взяться такие
люди в русском благословенном царстве?»
«Они большею частию пришельцы из разных стран
света; незнакомые с русским духом, они чужды и любви
к русскому просвещению: им бы только нажиться,— а
Россия богата. В древности такого рода людей не сущест-
вовало, по крайней мере об них не сохранилось никакого
предания. Один мой знакомый, занимающийся сравни-
тельною антропологиею, полагает, что этого рода люди
происходят по прямой линии от кулашных бойцов, не-
когда существовавших в Европе. Что делать! Эти люди —
темная сторона нашего века; надобно надеяться, что с
большим распространением просвещения исчезнут и эти
пятна на русском солнце».
Здесь мы приблизились к дому.
304
ФРАГМЕНТЫ
I
В начале 4337 года, когда Петербург уже выстроили
и перестали в нем чинить мостовую, дорожний гальва-
ностат1 быстро спустился к платформе высокой башни,
находившейся над Гостиницей для прилетающих; поч-
тальон проворно закинул несколько крюков к кольцам
платформы, выдернул задвижную лестницу, и человек
в широкой одежде из эластического стекла выскочил из
гальваностата, проворно взбежал на платформу, дер-
нул за шнурок, и платформа тихо опустилась в общую
залу.
— Что у вас приготовлено к столу? — спросил путе-
шественник, сбрасывая с себя стеклянную епанчу и по-
правляя свое полукафтанье из тонкого паутинного сукна.
— С кем имею честь говорить? — спросил учтиво
трактирщик.
— Ординарный Историк при дворе американского
поэта Орлия.
Трактирщик подошел к стене, на которой висели не-
сколько прейскурантов под различными надписями: поэ-
ты, историки, музыканты, живописцы, и проч., и проч.
Один из таких прейскурантов был поднесен трактирщи-
ком путешественнику.
— Это что значит? — спросил сей последний, прочи-
тавши заглавие: «Прейскурант для Историков».—Да! я и
забыл, что в вашем полушарии для каждого звания осо-
бый обед. Я слышал об этом — признайтесь, однако же,
что это постановление у вас довольно странно.
— Судьба нашего отечества,—возразил, улыбаясь,
трактирщик,— состоит, кажется, в том, что его никогда не
будут понимать иностранцы. Я знаю, многие американцы
смеялись над этим учреждением оттого только, что не
хотели в него вникнуть. Подумайте немного, и вы тотчас
увидите, что оно основано на правилах настоящей нрав-
ственной математики: прейскурант для каждого звания
соображен с той степенью пользы, которую может оно
принести человечеству.
Американец насмешливо улыбнулся:
— О! страна поэтов! у вас везде поэзия, даже в обе-
денном прейскуранте... Я, южный прозаик, спрошу у вас- * В.
1 Воздушный шар, приводимый в действие гальванизмом (Примеч.
В. Ф. Одоевского.)
305
что вы будете делать, если вам захочется блюдо, не на-
ходящееся в историческом прейскуранте?..
— Вы можете получить его, но только за деньги...
— Как, стало быть, все, что в этом прейскуранте?..
— Вы получаете даром... от вас потребуется в нашем
крае только жизни и деятельности, сообразной с вашим
званием,— а правительство уже платит мне за каждого
путешественника по установленной таксе...
— Это не совсем дурно,— заметил расчетливый амери-
канец,— мне подлинно неизвестно было это распоряже-
ние — вот что значит не вылетать из своего полушария.
Я не бывал дальше новой Голландии.
— А откуда вы сели? — смею спросить.
— С Магелланского пролива... но поговорим об обе-
де... дайте мне: хорошую порцию крахмального экстракта
на спаржевой эссенции; порцию сгущенного азота а 1а
fleur cP orange, ананасной эссенции и добрую бутылку
углекислого газа с водородом. Да после обеда нельзя
ли мне иметь магнетическую ванну — я очень устал с
дороги...
— До какой степени, до сомнамбулизма или менее?..
— Нет, простую магнетическую ванну для подкрепле-
ния сил...
— Сейчас будет готова.
Между тем к эластическому дивану на золотых жердях
опустили с потолока опрятный стол из резного рубина,
накрыли скатертью из эластического стекла; под руби-
новыми колпаками поставили питательные эссенции, а
кислоугольный газ — в рубиновых же бутылках с зо-
лотыми кранами, которые оканчивались длинною трубоч-
кою.
Путешественник кушал за двоих — и попросил другую
порцию азота. Когда он опорожнил бутылку углекислоты,
то сделался говорливее.
— Превкусный азот! — сказал он трактирщику,— мне
случалось только один раз есть такой в Мадагаскаре.
П
Пока дядюшка занимался своими дипломатическими
интригами, я успел здесь свести многие интересные зна-
комства. Я встретился у дядюшки с г. Хартиным, ординар-
ным историк [ом] при первом здешнем поэте Орлии.
(Это одно из почтеннейших званий в империи; долж-
ность историка приготовлять исторические материалы для
306
поэтических соображений Поэта, или производить новые
исследования по его указаниям; его звание учреждено не-
давно, но уже принесло значительные услуги государству,
исторические изыскания приобрели больше последова-
тельности, а от сего пролили новый свет на многие тем-
ные пункты истории.)
Я, не теряя времени, попросил мне Хартина объяснить
подробно, в чем состоит его должность, которая, как из-
вестно, принадлежит у русских к почетнейшим,— и о чем
мы в Китае имели только поверхностное сведение; вот
что он отвечал мне:
«Вам, как человеку учившемуся, известно, сколько
усилий употребляли знаменитые мужи для соединения
всех наук в одну; особливо замечательны в сем отноше-
нии труды 3-го тысячелетия по Р. X. В глубочайшей древ-
ности встречаются жалобы на излишнее раздробление
наук; десятки веков протекли, и все опыты соединить
их оказались тщетными,—ничто не помогло — ни упро-
щение метод, ни классификация знаний. Человек не мог
выйти из сей ужасной дилеммы: или его знание было
односторонне, или поверхностно. Чего не сделали труды
ученых, то произошло естественно из гражданского
устройства; [давнее] разделение общества на сословия
Историков, Географов, Физиков, Поэтов — каждое из
этих сословий действовало отдельно [или] — дало повод
к счастливой мысли ныне царствующего у нас Государя,
который сам принадлежит к числу первых поэтов нашего
времени: он заметил, что в сем собрании ученых естест-
венным образом одно сословие подчинилось другому,-
он решился, следуя сему естественному указанию, соеди-
нить эти различные сословия не одною ученою, но и
гражданскою связью; мысль, по-видимому, очень простая,
но которая, как все простые и великие мысли, приходит
в голову только великим людям. Может быть, при этом
первом опыте некоторые сословия не так классифициро-
ваны — но этот недостаток легко исправится временем
Теперь к удостоенному звания поэта или философа
определяется несколько ординарных историков, физи-
ков, лингвистов и других ученых, которые обязаны дейст-
вовать по указанию своего начальника или приготовлять
для него материалы: каждый из историков имеет в свою
очередь, под своим ведением несколько хронологов, фи-
лологов-антиквариев, географов; физик — несколько хи-
миков, ...ологов, минерологов, так и далее. Минеролог
и пр. имеет под своим ведением несколько металлургов
307
и так далее до простых копиистов [...] испытателей, кото-
рые занимаются простыми грубыми опытами.
От такого распределения занятий все выигрывают:
недостающее знание одному пополнится другим, какое-
либо изыскание производится в одно время со всех раз-
личных сторон; поэт не отвлекается от своего вдохнове-
ния, философ от своего мышления — материальною ра-
ботою. Вообще обществу это единство направления уче-
ной деятельности принесло плоды неимоверные; яви-
лись открытия неожиданные, усовершенствования почти
сверхъестественные — и сему, но единству в особенности,
мы обязаны теми блистательными успехами, которые
ознаменовали наше отечество в последние годы».
Я поблагодарил г. Хартина за его благосклонность
и внутренно вздохнул, подумав, когда-то Китай достигнет
до той степени, когда подобное устройство ученых заня-
тий будет у нас возможно.
ЗАМЕТКИ
Сочинитель романа «The last man»1 так думал описать
последнюю эпоху мира и описал только ту, которая чрез
несколько лет после него началася. Это значит, что он
чувствовал уже в себе те начала, которые должны были
развиться не в нем, а в последовавших за ним людях.
Вообще редкие могут найти выражение для отдаленного
будущего, но я уверен, что всякий человек, который,
освободив себя от всех предрассудков, от всех мнений,
в его минуту господствующих, и отсекая все мысли и
чувства, порождаемые в нем привычкою, воспитанием,
обстоятельствами жизни, его собственными и чужими
страстями, предастся инстинктуальному свободному вле-
чению души своей, — тот в последовательном ряду своих
мыслей найдет непременно те мысли и чувства, которые
будут господствовать в близкую от него эпоху.
История природы есть каталог предметов, которые
были и будут. История человечества есть каталог пред-
метов, которые только были и никогда не возвратятся.
Первую надобно знать, чтобы составить общую науку
предвидения,— вторую для того, чтобы не принять умер-
шее за живое.
1 «Последний человек» (англ.).
308
АЭРОСТАТЫ И ИХ ВЛИЯНИЯ
Довольно замечательно, что все так называемые житей-
ские условия возможны лишь в определенном пространст-
ве — и лишь на плоскости; так что все условия торговли,
промышленности, местожительства и проч, будут совсем
иные в пространстве; так что можно сказать, что продол-
жение условий нынешней жизни зависит от какого-
нибудь колеса, над которым теперь трудится какой-ни-
будь неизвестный механик,— колеса, которое позволит
управлять аэростатом. Любопытно знать, когда жизнь че-
ловечества будет в пространстве, какую форму получит
торговля, браки, границы, домашняя жизнь, законодатель-
ство, преследование преступлений и проч. т. п.—словом,
все общественное устройство?
Замечательно и то, что аэростат, локомотивы, все роды
машин, независимо от прямой пользы, ими приносимой в
их осуществлении, действуют на просвещение людей са-
мым своим происхождением, ибо, во 1-х, требуют от про-
изводителей и ремесленников приготовительных позна-
ний, и, во 2-х, требуют такой гимнастики для разумения,
каковой вовсе не нужно для лопаты или лома.
Зеленые люди на аэростате спустились в Лондон.
Письма из Луны.
Нашли способ сообщения с Луною; она необитаема
и служит только источником снабжения Земли разными
житейскими потребностями, чем отвращается гибель, гро-
зящая земле по причине ее огромного народонаселения.
Эти экспедиции чрезвычайно опасны, опаснее, нежели
прежние экспедиции вокруг света; на эти экспедиции
единственно употребляется войско. Путешественники бе-
рут с собой разные газы для составления воздуха, кото-
рого нет на Луне.
ЭПОХА 4000 ЛЕТ ПОСЛЕ НАС
Орлий, сын Орлия поэта, не может жениться на своей
любезной, если не ознаменует своей жизни важным от-
крытием в какой-либо отрасли познаний; он избирает
историю — его археолог доставляет ему рукописи за
4000 лет, которые никто разобрать не может. Его ком-
ментарии на сии письма.
309
ПЕТЕРБУРГСКИЕ ПИСЬМА
XIX век Через 2000 лет.
Сын поэта, чтобы удостоиться руки женщины, должен
сделать какое-либо важное открытие в науках, как прежде
ему должно было отличить себя на турнирах и битвах.
В развалинах находят манускрипт — неизвестно к какому
времени принадлежащий. Ординарный философ при
поэте-отце отправляет его к ординарному археологу при
поэте-сыне в другое полушарие чрез туннель, сделанный
насквозь земного шара, дабы он разобрал ее, дабы восста-
новить прошедшее неизвестное время.
Сын находит, что по сему манускрипту можно заклю-
чить, что тогда Россия была только частию мира, а не
обхватывала обоих полушарий. Что в это время люди
употребляли для своих сношений письмо. Что в музыке
учились играть, а не умели с первого раза читать ее.
Судии находят, что поэт не нашел истины и что все
изъяснения его суть игра воображения; что хотя он й про-
чел несколько имен, но что это ничего не значит. Отчая-
ние молодого поэта. Он жалуется на свой век и пишет к
своей любезной, что его не понимают, и спрашивает, хо-
чет ли она любить его просто, как не поэта.
В Петербург[ских] письмах (чрез 2000 лет). Челове-
чество достигает того сознания, что природный организм
человека не способен к тем отправлениям, которых требу-
ет умственное развитие; что, словом, оказывается несо-
стоятельность орудий человека в сравнении с тою целию,
мысль о которой выработалась умственною деятель-
ностию. Этою невозможностью достижения умственной
цели, этою несоразмерностью человеческих средств с це-
лию наводится на все человечество безнадежное уны-
ние — человечество в своем общем составе занемогает
предсмертною болезнию.
Там же: кочевая жизнь возникает в следующем виде —
юноши и мужи живут на севере, а стариков и детей пере-
селяют на юг.
Нельзя сомневаться, чтобы люди не нашли средства
превращать климаты или по крайней мере улучшать их.
Может быть, огнедышащие горы в холодной Камчатке
(на южной стороне этого полуострова) будут употребле-
ны, как постоянные горны для нагревания сей страны.
310
Посредством различных химических соединений поч-
вы найдено средство нагревать и расхоложать атмосферу,
для отвращения ветров придуманы вентиляторы.
Петербург в разные часы дня.
Часы из запахов: час кактуса, час фиалки, резеды,
жасмина, розы, гелиотропа, гвоздики, мускуса, ангелики,
уксуса, эфира; у богатых расцветают самые цветы.
Усовершенствование френологии производит то, что
лицемерие и притворство уничтожаются; всякий носит
своя внутренняя в форме своей головы et les hommes le
savent naturellement1.
Увеличившееся чувство любви к человечеству достига-
ет до того, что люди не могут видеть трагедий и удивля-
ются, как мы могли любоваться видом нравственных не-
счастий, точно так же как мы не можем постигнуть удо-
вольствия древних смотреть на гладиаторов.
Ныне — модная гимнастика состоит из аэростатики и
животного магнетизма; в обществах взаимное магнетизи-
рование делается обыкновенною забавою. Магнетическая
симпатия и антипатия дают повод к порождению нового
рода фешенебельности, и по мере того как государства
слились в одно и то же, частные общества разделились
более яркими чертами, производимыми этою внутреннею
симпатиею или антипатиею, которая обнаруживается при
магнетических действиях.
Удивляются, каким образом люди решились ездить в
пароходах и в каретах — думают, что в них ездили только
герои, и из сего выводят заключение, что люди сделались
трусливее.
Изобретение книги, в которой посредством машины
изменяются буквы в несколько книг
Машины для романов и для отечеств [енной] драмы.
...Настанет время, когда книги будут писаться слогом
телеграфических депешей; из этого обычая будут исклю-
чены разве только таблицы, карты и некоторые тезисы
на листочках. Типографии будут употребляться лишь для
газет и для визитных карточек; переписка заменится
электрическим разговором; проживут еще романы, и то
1 И люди осознают это естественно (фр.)
311
не долго •— их заменит театр, учебные книги заменятся
публичными лекциями. Новому труженику науки будет
предстоять труд немалый: поутру облетать (тогда вместо
извозчиков будут аэростаты) с десяток лекций, прочесть
до двадцати газет и столько же книжек, написать на лету
десяток страниц и по-настоящему поспеть в театр; но
главное дело будет: отучить ум от усталости, приучить
его переходить мгновенно от одного предмета к другому;
изощрить его так, чтобы самая сложная операция была
ему с первой минуты легкою; будет приискана матема-
тическая формула для того, чтобы в огромной книге на-
падать именно на ту страницу, которая нужна, и быстро
расчислить, сколько затем страниц можно пропустить
без изъяна.
Скажете: это мечта! ничего не бывало! за исключени-
ем аэростатов — все это воочью совершается: каждый из
нас — такой труженик, и облегчительная формула для чте-
ния найдена — спросите у кого угодно. Воля ваша. Non
multum sed multar — без этого жизнь невозможна.
Сравнительную статистику России в 1900 году.
Шелковые ткани заменялись шелком из раковины.
Все наши книги или изъедены насекомыми, или истре-
бились от хлора (которого состав тогда уже потерян) —
в сев[ерном] климате еще более сохранилось книг.
Англичане продают свои острова с публичного торга,
Россия покупает.
1 В немногом — многое (лат.).
Ф. В. БУЛГАРИН
\1г
Правдоподобные
небылицы
Правдоподобные небылицы,
или
Странствование по свету
в двадцать девятом веке1
Однажды вздумал я пригласить моего доброго прияте-
ля переехать со мной на ялике из Петербурга в Кронш-
тадт. Погода была прекрасная; тихий ветерок играл с на-
шим парусом; мы любовались прелестными видами бере-
гов, златыми шпицами Петербурга и лесом мачт, окружав-
ших Кронштадт. Поговорив о древнем и нынешнем со-
стоянии России, о великом ее преобразователе Петре I
и о будущих благоприятных надеждах, мы невольно за-
вели философический разговор о способностях рода че-
ловеческого вообще и о благе, проистекающем от направ-
ления сих способностей к полезной деятельности.
— Веришь ли ты,—спросил меня приятель,—что род
человеческий беспрестанно стремится к совершенству
в нравственном отношении и что наши потомки будут
лучше нас?
Я. Хотя не совсем верю, но желаю этого от чистого
сердца.
Приятель. Как, не веришь? Сравни дикого Новой
1 Не хочу присваивать себе чужого и признаюсь перед читателями,
что уже многие прежде меня пускались странствовать на крыльях
воображения в будущие века. Известный французский писатель Мерсье
и немецкий Юлий фон Фосс особенно отличились в сем роде. Но как
область вымысла чрезвычайно обширна и всякому позволено странство-
вать в ней безданно и беспошлинно, то я вознамерился также пере-
шагнуть (разумеется, в воображении) за 1000 лет вперед и посмотреть,
что делают наши потомки. Мерсье и фон Фосс поместили в своих со-
чинениях много невероятностей, вопреки законам природы; я, на-
против того, основываясь на начальных открытиях в науках, предпола-
гаю в будущем одно правдоподобное, хотя в наше время несбыточное.
Нравственную цель сей статьи читатели увидят сами. (Здесь и далее
примеч. Ф. В. Булгарина).
315
Голландии с образованным европейцем; рассмотри фило-
софически причины различия между частными людьми
и народами, и после этого ты удостоверишься, что нравст-
венное состояние человека усовершается беспрестанно,
по мере успехов просвещения в народе, благоустройства
в государстве, изощрения способностей человека в заня-
тиях благородных, возвышенных, полезных.
Я. Не сомневаюсь, что человек способен к совершенст-
ву, но верю, что эта постепенность образованности, от
дикаря Новой Голландии до просвещенного европейца,
имеет свои пределы и не может простираться за черту,
назначенную природой. Как невежество, так и образован-
ность имеют свое начало и конец: все крайности сходят-
ся между собой. Последняя степень невежества есть бес-
смыслие; полет ума за пределы природных способнос-
тей — влечет к сумасшествию. А это одно и то же!
Приятель. Это голос самолюбия мудрецов XIX сто-
летия. Древние греки и римляне, без сомнения, также
думали, что степень их образования есть самая возвышен-
ная; но согласись, что они, в сравнении с нами, дети,
едва вышедшие из младенчества.
Я. Не соглашаюсь. Древние образованные народы
обращали все умственные свои способности на усовер-
шенствование философии, нравственности, политических
сведений, изящных искусств и общежития. Должно со-
знаться, что они достигли возможного совершенства во
всех сих отраслях человеческих познаний. Со времен
Сократа и Платона едва ли сказано что-нибудь нового по
части светской нравственности и философии. Просве-
щенные европейцы поныне руководствуются римскими
законами и следуют образу правления древних, в различ-
ных его изменениях. Величайшие наши знатоки удивляют-
ся остаткам греческих и римских искусств, а в общежи-
тии мы не только отстали от древних, но даже потеряли
ключ к истинным наслаждениям. Сравни наши скучные
этикетные балы, бостоны, вечера и длинные обеды —
с пиршествами древних, где ум и сердце так же наслажда-
лись, как и чувства. Прежде полагали, что мы превосхо-
дим древних в новых политических системах, но недавно
открытая ученым, г-м Майо, рукопись Цицерона доказы-
вает, что древние имели даже понятие о нынешнем роде
правления. Повторяю, они превосходили нас в нравствен-
ном отношении, довели до возможного совершенства все
отрасли образованности, обратившие на себя их внима-
ние, и умели лучше нас наслаждаться жизнью.
316
Приятель. Но зато как мы далеко шагнули вперед
в науках физических. В последнее столетие сделано бо-
лее открытий, нежели в первую тысячу лет. В наше время
созданы химия, физиология, физика, механика, медицина,
открыто электричество, магнетизм, исследованы газы
и проч. Все это со временем завлечет нас далеко на по-
прище открытий и усовершенствований. Теперь каждый
номер газеты объявляет что-нибудь новое по части наук,
художеств и даже умозрительной философии. Кажется, что
род человеческий соединенными силами стремится к со-
вершенству, силится сорвать завесу, сокрывающую тайны
природы. Счастливые начала обещают великие успехи.
Я. Правда, что в физических науках мы гораздо выше
древних, и если открытия будут продолжаемы беспре-
станно в таком же множестве и с таким же рвением, то
любопытно знать, что будет с родом человеческим через
тысячу лет...
Едва я успел кончить последние слова, как вдруг под-
нялся сильный ветер; одним ударом опрокинуло наш
ялик: я упал в море и потерял чувства...
Когда я пришел в себя, мрак ночи препятствовал мне
видеть, где я находился; но я чувствовал, что лежу в мяг-
кой постели, окутанный одеялами. Чрез несколько време-
ни свет начал пробиваться чрез малые отверстия в став-
нях,—я отворил их и остолбенел от удивления. Стены
моей комнаты, сделанные из драгоценного фарфора,
украшены были золотой филиграмовой работой и ба-
рельефами из того же металла. Ставни сделаны были из
слоновой кости, а все мебели из чистого серебра.
Для собственного уверения, что я не сплю, я щипал
себя, кусал, бегал по комнате, и, наконец, удостоверив-
шись, что все это происходит наяву, я подумал, что рас-
судок мой расстроился и что мое воображение представ-
ляет мне все предметы в каком-то странном виде.
Я открыл окно, и мне представилась великолепная
площадь, окруженная прекрасными лакированными дома-
ми различных цветов. Кругом площади и по бокам широ-
кой улицы, продолжавшейся во весь разрез города, были
сделаны крытые галереи для пешеходов, а на мостовой
чугунные желобы для колес экипажей. Все улицы еще
были пусты; я увидел одного только часового, стоявшего
у большого фонтана посреди площади. На нем был крас-
ный бархатный плащ; на голове имел он круглую соло-
менную шляпу с пуком перьев марабу, а в руке держал
длинный шест, к которому на нескольких колесах при-
317
креплены были дюжины две небольших пистолетов, и в
средине шеста — длинный мушкетон. По-видимому, это
оружие было очень легко, потому что часовой поверты-
вал им, как перышком.
Наконец мало-помалу начали отворяться двери и окна
в домах. Представьте себе мое изумление, когда я увидел
господ и госпож в парчовых и бархатных платьях, выме-
тавших улицы или поспешавших с корзинами на рынок
в маленьких одноместных двухколесных возках, наподо-
бие кресел: они катились сами без всякой упряжки по
чугунным желобам мостовой с удивительной быстротой.
Вскоре появились большие фуры с различными припаса-
ми, двигавшиеся также без лошадей. Под дрогами приде-
ланы были чугунные ящики, из коих на поверхность по-
дымались трубы: дым, выходивший из них, заставил меня
догадываться, что это паровые машины. Крестьяне и
крестьянки, сидевшие на возах, все одеты были с таким
же великолепием в парчу и бархат; при этом зрелище я
более уверился, что я сошел с ума, и принялся горько
плакать о потере небольшого количества моего рас-
судка.
Чрез полчаса дверь отворилась в моей комнате, и во-
шел господин в парчовом полукафтане, в шелковых чул-
ках, с распущенными кудрями по плечам. Он с низким по-
клоном объявил мне чистым русским языком, что его ба-
рин прислал осведомиться о моем здоровье и спросить,
что мне угодно.
— Скажите, ради Бога, где я и что со мной делает-
ся? — воскликнул я трепещущим голосом. Служитель, как
казалось, не понимал моего вопроса и потому не отвечал.
— Как этот город называется? — спросил я.
— Надеж ин, — отвечал слуга.
— В какой стране он лежит?
— В Сибири, на Шелагском Носу.
При сих словах я громко рассмеялся.
— Как в Сибири! — воскликнул я.
— Точно так,— отвечал слуга. — Но позвольте доло-
жить моему барину, что вы проснулись; он придет к вам,
и вы лучше с ним объяснитесь.
Слуга пособил мне одеться в платье, сшитое наподо-
бие азиатского, из ткани чрезвычайно легкой, голубого
цвета.
— Кто же таков ваш барин? — спросил я. — Вероятно,
какой-нибудь принц, судя по богатству его дома.
— Он профессор истории и археологии при здешнем
318
университете,— сказал слуга и вышел из комнаты.
— Бедный мой рассудок! — воскликнул я.— Наконец
тебе суждено помешаться на золоте, не оттого ли, что ты
всегда мало занимался этим предметом! Но посмотрим,
что мне скажет профессор, который, как кажется, собрал
в своем доме богатство всей ученой братии из целого
мира. Не снимет ли он оболочки, покрывающей мой ум
и взоры?
В сие время он вошел в мою комнату, в такой же прос-
той и легкой одежде, как моя, и, вежливо поклонившись,
просил меня сесть с ним рядом на канапе. Не дав ему
выговорить слова, я повторил мой вопрос: где я нахожусь,
и, услышав прежний ответ, спросил, каким образом я
здесь очутился.
— Вчера люди, работавшие на берегу морском,— ска-
зал профессор,—нашли вас в меловой пещере, заверну-
того в драгоценную траву radix vitalis (жизненный ко-
рень), которую мы употребляем для возвращения к жизни
утопленников, задохшихся и всех несчастных, у которых
жизненные силы остановились от прекращения дыхания,
без расстройства органов. Но скажите мне, в свою оче-
редь, каким образом вы попали в эту пещеру?
— Не знаю, что вам отвечать, — сказал я.—Вчера, то
есть 15 сентября 1824 года, я упал в море между Крон-
штадтом и Петергофом, поблизости Петербурга, а сего
дня нахожусь в Сибири, на Шелагском Носу, в великолеп-
ном городе! Признаюсь вам,— продолжал я,— что я со-
мневаюсь в моем здоровье и думаю, что мое воображение
расстроилось. Все, что я слышу и вижу, удивляет меня
и приводит в недоумение.
— На свете ничего нет удивительного,— отвечал про-
фессор,— кроме того, что люди могут еще чему-нибудь
удивляться! Самая удивительная вещь — создание Вселен-
ной, а все прочее неудивительно. Знайте, что ныне 15 сен-
тября 2824 года и что вы спокойно проспали в пещере
целые 1000 лет!
— Возможно ли? — воскликнул я.
— Пожалуйте не удивляйтесь ничему,— сказал про-
фессор,— а скажите мне, помните ли вы все происшест-
вия своего времени?
— Помню, как вчерашний день, — отвечал я.
— Прекрасно,— сказал он,— вы можете нам объяс-
нить многие исторические и археологические предметы
и принесете большую пользу истории просвещения.
Взамен я вас познакомлю с нравами и обычаями нашего
319
времени; между тем пойдемте позавтракать; я вас пред-
ставлю моему семейству.
Мы сошли в нижний этаж по круглой лестнице из сло-
новой кости и вошли в залу, убранную с неимоверным ве-
ликолепием. В ожидании прибытия дам я вступил в раз-
говор с профессором.
Я. Кто бы подумал, что Шелагский Нос, только что
описанный в наше время и состоявший из ледяных и
снежных глыб, будет населен? Что суровый климат север-
ной Сибири превратится в роскошную полуденную стра-
ну, в Эльдорадо, и что, наконец, у профессора будет бо-
лее золота, нежели в наше время было у всех вместе взя-
тых откупщиков, менял и ростовщиков!.. Непонятно!
Профессор. А кто бы подумал в Древней Греции
и Риме, во времена Геродота и Тацита, что пустыни Се-
вера, которые первый описывал страною, вечным мраком
покрытою, а другой обиталищем волков и народов лютей-
ших, нежели дикие звери, что Север, говорю я, через ты-
сячу лет украсится богатыми городами, населится просве-
щенными народами и славой сравняется с Грецией и Ри-
мом? Сравните описание Германии Тацита и записки
о Галлии Юлия Кесаря с состоянием сих стран в XIX ве-
ке: климат, люди, все переменилось. Точно то же сдела-
лось с Сибирью: все это весьма естественно и нимало
не удивительно. Истребление лесов, осушение болот,
переход внутренней теплоты земли к Северу, возвратное
движение равноночных пунктов (Praecessio aequinoctio-
rum, precession des equinoxes) и, наконец, множество
непредвиденных случаев изменили наш климат; теперь
мороз водворился в Индиях и в Африке, а полярные
страны сделались самыми роскошными и плодородными.
Я. Полярные страны! В наше время только начали их
отыскивать и описывать одни углы. Скажите, отыскан ли
северо-западный путь и справедливо ли предположение
наших ученых, что Берингов пролив соединяется на се-
вере с Баффиновым заливом?
Профессор. Без сомнения. В наше время это обык-
новенный путь кораблей из Индии в Европу.
Я. Слыхали ли вы о капитане Парри, который в наше
время прославился, открывая сей путь между грудами
льдов, хотя предприятие его осталось неисполненным?
Профессор. Имя его известно в истории наук.
Я. Но скажите мне, откуда у вас такое множество Зо-
лота и серебра? В наше время даже в сказке неприлично
было бы говорить о таком богатстве.
320
Профессор. В ваше время золото и серебро состав-
ляли богатство, а ныне эти металлы почитаются самой
обыкновенной, дешевой вещью и употребляются только
небогатыми людьми. Жадность к богатству изрыла землю
до такой степени, что люди отыскали, наконец, жилы
самородных металлов в чрезвычайном множестве и в пол-
ной мере пресытились золотом и пустым блеском. От
большого количества золота и серебра цена их упала, и
человеческая прихоть причислила сии металлы к предме-
там бедности, по предвечному правилу, что только то
мило, что редко и дорого.
Я. Из чего же чеканите вы монету и делаете драгоцен-
ные свои вещи?
Профессор. Из дубового, соснового и березового
дерева.
Я. Из дерева, которым у нас топили печи, из которого
строили барки, крестьянские дома, мостили дороги!..
Профессор. Оттого-то, что наши предки без всякой
предусмотрительности истребляли леса и не радели о
воспитании и сохранении дерев, они наконец сделались
редкостью и драгоценностью.
Я. Из чего вы делаете свои драгоценные платья,
если парча, бархат и шелк составляют убранство черни?
Профессор. Мужчины носят платье из рыбьих жил,
как, например, мое и ваше, и из морских растений, а ще-
голихи и модницы из рогожек, из перьев редких птиц,
чешуи редких рыб и листьев ароматных деревьев.
Я. Воля ваша, но я не могу удержаться от смеху. В на-
ше время таким образом одевались только дикие фигляры
под качелями.
Профессор. Богатство и вкус — вещи условные:
первое происходит от редкости предметов и трудности
их приобретения; второе зависит от прихоти людей или
моды, всегда смешной и странной. В глазах мудрого
истинное богатство состоит в возможности удовлетворе-
ния первым жизненным потребностям, а впрочем, все рав-
но, на золото или на куски дерева вы покупаете необхо-
димые для вас вещи. Мне известно по истории, что даже
в ваше время король Сандвических островов, Тамеамеа,
платил европейцам за пушки, корабли и товары санда-
ловым деревом. Согласитесь, однако ж, что дуб превосход-
нее сандала.
Я. Это правда: богатство есть вещь условная.
В сие время вошла жена профессора с двумя прелест-
ными дочерьми и маленьким сыном. Женщины были оде-
12 Косморама
321
ты в туники из рогожек, сплетенных весьма искусно
и окрашенных в радужные цветы. Мальчик лет 10 был
просто в халате. Каждая женщина в левой руке имела
кожаный щит, покрытый непроницаемым лаком, чтобы
закрываться от нескромных глаз, вооруженных очками
с телескопными стеклами, которые были в большой
моде1. Хозяйка сказала мне несколько слов на неизвест-
ном мне языке, но, увидев, что я не понимаю, спросила
по-русски, неужели я не говорю по-арабски.
— Нет, — отвечал я,— в наше время весьма немногие
ученые занимались изучением сего языка.
— Это наш модный и дипломатический язык,— сказал
профессор,— точно так же, как в ваше время был фран-
цузский.
Женщины не могли скрыть улыбки при сих словах,
и старшая дочь спросила меня:
— Может ли это статься, чтобы ваши дамы говорили
французским языком, однозвучным, почти односложным и
беднейшим словами из всех языков?
— В наше время,— отвечал я,— дамы говорили по-рус-
ски только с лакеями, кучерами и служанками, а всю
свою премудрость истощали в подражании французскому
произношению. У нас кто не говорил по-французски,—
продолжал я,—тот почитался невежею в большом свете,
хотя иногда так случалось, что те из русских, которые
между собой говорили всегда по-французски, бывали ве-
личайшими невежами.
— Все это повторяется теперь у нас, — сказал профес-
сор,— с той только разницей, что французский язык в
наше время есть то же, что у вас был чухонский, а бога-
тый, звучный и гибкий арабский язык заступил место
французского.
В это время человек принес поднос, уставленный дере-
вянными некрашеными чашками, поставил его на золотой
столик и через несколько минут принес две деревянные
же чаши, одну с русскими щами, другую с гречневой
кашей и бутылку с огуречным рассолом. Я решительно
отказался от этого завтрака, чему все семейство крайне
удивлялось.
— Жена моя,— сказал профессор, — хотела угостить
вас самым дорогим завтраком из заморских растений; из-
вините ее, она не знает археологии и потому не могла
1 Мысль о телескопных стеклах принадлежит Фоссу. Я прибавил
щиты, чтобы избавить красавиц от весьма затруднительного положения.
322
угодить вашему вкусу. Я велю вам из кухни принести
чаю, кофе и шоколаду: эти в ваше время лакомые вещи
ныне употребляются только черным народом.
— Правда, — сказал я,— что уж в наше время простой
народ начал излишне употреблять чай и кофе: я предви-
дел, что со временем богатые люди, для отличия, отка-
жутся от сих растений. Но я не понимаю, каким образом,
взамен чаю и кофе, самые грубые растения: капуста, гре-
чиха и огурцы — вошли в такую честь!
— От редкости,—отвечал профессор.—Переменой
климата переменялось царство растений, и эта обыкно-
венная и грубая в ваше время пища ныне получается на
кораблях из Индии, взамен бананов, кокосов, корицы,
перцу и гвоздики, которые мы туда посылаем. Впрочем,
по исследованию ученых медиков, оказывается, что ка-
пуста, гречиха и огурцы — здоровая и питательная
пища — достойны оказываемой им чести. Можно утвер-
дительно сказать, что эти растения гораздо полезнее всех
горячительных средств, которые в таком множестве
употреблялись в ваше время и производили подагру,
расслабление нервов и преждевременную старость.
Напившись чаю, я предложил профессору прогулять-
ся со мной по городу и осмотреть некоторые заведения;
он согласился на это, и мы, надев небольшие соломенные
шляпы, вышли на улицу.
Осматривая дом с улицы, я не мог довольно налюбо-
ваться прекрасной отделкой фризов, капителей, колонн
и других наружных украшений. Плоды, цветы и различ-
ные фигуры, изображенные на стенах между окнами, пре-
восходили все, что я доселе видел по части ваятельного
искусства.
— Прекрасная лепная работа! — сказал я.
— Вы ошибаетесь,— отвечал профессор,— все наши
дома и все эти украшения сделаны из чугуна.
— Как, чугунные дома! — воскликнул я. — Это что-то
необыкновенное. Хотя в наше время начали уже употреб-
лять чугун для дорог, мостов, колонн, лестниц, разного
рода машин, полов, даже картин1 и галантерейных вещей,
но я никак не мог предвидеть, чтобы из чугуна можно
было строить дома.
— Ничего нет легче,— сказал профессор, — строитель
дома представляет на чугунный завод план и фасад зда-
1 Я видел прекраснейшие портреты выпуклой работы, сделанные
на казенном заводе.
323
ния, и ему отливают нужное число ящиков или сундуков,
колонны, пол, потолки и крышу, которые скрепляются
между собой винтами. Ящики, закрытые со всех сторон,
имеют по одному малому отверстию с винтом, через ко-
торое насыпают в ящики сухой песок, а для крепости
стен и защиты от влияния атмосферы сии ящики спаи-
ваются между собой особенной массой вроде мастики.
Такие дома весьма удобно переносить с места на место,
и несколько огромных фур с паровыми машинами пере-
возят дом в несколько часов.
— Теперь понимаю, что это нетрудно, если вы богаты
железной рудой,— сказал я. — Но чрезвычайное употреб-
ление горючих веществ, при недостатке дров, должно
быть весьма ощутительно небогатым людям, и ваши заво-
ды, вероятно, поглощают большое количество земляных
угольев, торфу или других материалов.
— Вы снова ошибаетесь, — сказал профессор.— Новый
способ разложения атмосферного воздуха, открытый зна-
менитым самоедом Пануромаем, членом Обдорской ака-
демии, в 1946 году, производит светородный газ, который
согревает нас, освещает и содержит наши заводы и фаб-
рики. Во всякой части города находится главная лаборато-
рия, откуда проведены трубы во все дома. По воле хозяи-
на оного или жильца при повороте одного крана комнаты
освещаются; другой кран в несколько секунд согревает
печи, а третий доставляет огонь в кухню и в одно мгно-
вение готовит кушанье.
— Все это хорошо,— сказал я,— но такое множество
металла не привлекает ли в город электричество во время
грозы?
— На что же громовые отводы,— сказал профессор,—
которыми в ваше время так мало пользовались? Посмот-
рите, у нас над каждым домом, мостом и будкой нахо-
дится громовой отвод, а кроме того мы всегда снабжены
этим спасительным орудием. Снимите вашу шляпу! — при-
молвил профессор.
Я снял ее, и он мне показал под пуком перьев склад-
ной громовой отвод1 и клубок цепочки для сплыва
электрической материи на землю.
— Вот это прекрасно,—сказал я,—но при всем том
гром может оглушить человека.
1 Выдумка громовых отводов на шляпах принадлежит Фоссу.
Цепочки и воздухоотражательные шарики мое изобретение.
324
— Посмотрите в вашем боковом кармане,— сказал
профессор, улыбаясь.
Я вынул три небольшие эластические шарика из кра-
сивой коробочки, и профессор объявил мне, что это воз-
духоотражатели, которые должно класть в рот и в уши во
время грозы.
— Итак, у вас все придумано для спокойной и беспеч-
ной жизни,— примолвил я, повертывая эластические
шарики.
— К чему бы иначе послужили науки? — сказал про-
фессор.— Из одного любопытства, право, не стоит посвя-
щать жизнь на новые открытия и усовершенствования.
В это время мы проходили мимо купеческого магазина,
и я остановился посмотреть, как двенадцатилетний маль-
чик, посредством простого рычага, укрепленного на шпи-
ле, поднимал огромные тяжести и препровождал их в слу-
ховое окно, где другая машина (в виде весов, укреплен-
ных на блоке, управляемая также мальчиком) спускала
товары на пол.
— Боже мой! — воскликнул я. — Самые простые сред-
ства в механике, открытые еще в баснословные времена,
известные в наше время каждому плотнику; рычаг, клин,
весы и винт,— наконец дождались своего настоящего
употребления. В наше время тысяча человек работали бы
в поте лица при подобном случае.
— Это самое простое средство,— сказал профессор,—
но у нас есть паровые подъемные машины, которые под-
нимают, как перышко, стопушечные корабли и ворочают
утесами, как булыжником. Человек силен одним своим
умом, и так он должен действовать своими умственными
силами для преодоления сил физической природы...
Но сядем в валовую машину,— сказал профессор, — чтобы
поспешить к прибытию воздушного дилижанса. Сего дня
почтовый день, и я ожидаю писем от сестры моей, из
Новой Голландии.
Мы сели в покойные кресла на рессорах; мальчик
завел пружину, стал сзади, и мы покатились по чугунным
желобам столь же быстро, как в наше время скатывались
с летних гор на Крестовском острове или у качелей на
Святой неделе.
Вскоре мы прибыли на обширную площадь, где возвы-
шалась чугунная башня с террасой наверху. Здесь мы
остановились, и профессор объявил мне, что это воздуш-
ная пристань. Едва мы взошли на террасу, как увидели
вдали огромный шар, к коему подвязан был большой
325
плашкот, в виде птицы, размахивавшей крыльями и хвос-
том необыкновенной величины. Черный дым вился струей
за судном и с первого взгляда удостоверил меня в суще-
ствовании паровой машины.
Пока воздушный дилижанс приближался, я спросил у
профессора, каким образом достигли люди до управле-
ния аэростатами, изобретенными в наше время и послу-
жившими один раз только в пользу, в сражении при
Флерусе1.
— Ничего нет проще,—сказал профессор,—как это
средство. Надобно было только немного логики и много
смелости. Первый водоплаватель,— продолжал он,— кото-
рый выдумал ладью, для управления ею подражал рыбам
и водоземным животным. Для поворачивания ладьей он
сделал руль наподобие рыбьего хвоста, а для горизонталь-
ного движения сделал весла поюбразу рыбьих крыльев и
лап животных. Устрица и бобр научили его употреблению
паруса. Воздух есть такое же упругое тело, как вода, и
одними законами действует на тяжести. Итак, чтобы ле-
тать по произволу, надлежало подражать птицам, что
было весьма легко по изобретении средства держаться в
воздухе. Птица летает вперед, опускается или поднимает-
ся посредством крыльев и хвоста, приводимых в движение
мускулами, которые в свою очередь подчинены воле или
инстинкту животного. Мы сделали те же крылья и хвост,
мускулы заменили винтами и пружинами; вместо произ-
вольного движения употребили паровую машину (кото-
рая беспрерывным своим движением уподобляется жиз-
ненной силе), а вместо воли поставили кормщика —
и дело с концом2.
Между тем аэростат приблизился, свернул крылья,
бросил якорь на террасу, и часовой, прикрепив якорный
канат к вертикальному колесу, посредством пружины при-
вел его в движение и притянул дилижанс на поверхность
пристани. Человек до ста мужчин и женщин вышли из
плашкота, каждый с особенным парашютом в руках. Пока
в конторе разбирали письма, я любовался устройством
воздушного дилижанса и осматривал крылья, которые ни-
1 Во время Французской революционной войны с аэростата, при-
крепленного на веревке, наблюдали однажды движения неприятель-
ской армии.
2 У Фосса воздушные шары управляются запряженными в них
орлами. Мне показалось это совершенно невозможным, и я выдумал
крылья и паровую машину.
326
чем не отличались от употребляемых в ветряных мельни-
цах. Профессор, приметив, с каким любопытством я
осматривал механизм сего аэростата, по прочтении пи-
сем пригласил меня за город, на воздушное ученье, и мы
тотчас отправились туда в ездовой машине.
Не могу выразить чувствования, объявшего мою воен-
ную душу, при виде двухсот огромных аэростатов с
плашкотами, выстроенными в одну линию на земле. Пред
каждым стояло по сто человек солдат, вооруженных ду-
ховными ружьями со штыками. По первому сигналу люди
взошли на плашкоты, по второму зажгли огонь в паровых
машинах, а по третьему музыка заиграла военный марш,
развились разноцветные флаги, и аэростаты поднялись на
воздух. Сперва они пролетели значительное пространство
в одну линию, потом разделились на плутонги и начали
делать различные повороты. Ничто не может сравниться
с величием и прелестью этой картины: я был в восхище-
нии, но вскоре мой восторг превратился в ужас. По дан-
ному сигналу из духовой пушки с аэростата главного на-
чальника воздушной эскадры вдруг солдаты бросились
опрометью на землю с неизмеримой высоты. Я обмер от
страха, но вскоре пришел в себя, увидев распускающиеся
в воздухе парашюты, которые, плавно опускаясь в раз-
личных направлениях, представили взорам моим другого
рода прелестное зрелище. Солдаты, коснувшись земли,
выпутались проворно из сеток, свернули парашюты и,
привязав их как ранцы к спине, немедленно построились
и начали производить пешие маневры.
— Каково вам это нравится? — спросил профессор.
— Чудеса! — воскликнул я.— После этого изобрете-
ния ни крепости, ни оборонительные местоположения,
ни быстрые переходы не спасут неприятеля. Одно только
отчаянное мужество может сохранить армию от пора-
жения.
— Погодите немного, — сказал профессор,— вы уви-
дите, что против каждого средства есть противодейст-
вие.
Чрез несколько времени аэростаты опустились на зем-
лю, и несколько других шаров, без плашкотов, пустили
на воздух на веревках.
— Это на что? — спросил я профессора.
— Для цели, — отвечал он.
В эту минуту выступила рота солдат, без ружей, с кол-
чанами за плечами и самопалами в руках. Начальник ско-
мандовал, и они начали бросать из луков конгревовы ра-
327
кеты, от которых шары тотчас полопались в воздухе.
— Вот это ужасно! — сказал я.
— Опасность не столь велика для воздухоплавателей,
как вы думаете,— отвечал профессор,— ибо люди в по-
добных случаях спасаются на парашютах и обыкновенно
не лишаются жизни, но попадают в плен.
Когда ученье кончилось, я пожелал увидеть вооруже-
ние солдата: ружья, как выше сказано, были духовые, а
в сумах, вместо пороху, находились съестные припасы,
а именно: один серебряный ящичек с крепким бульоном,
вываренным из различных растений и мяс, которого не-
сколько крох достаточно для пропитания целого семейст-
ва, по крайней мере на месяц; другой ящичек наполнен
был мукой из питательного саго, для делания опресноков,
и наконец каждый солдат имел при себе пневматическую
машину для превращения воздуха в воду в случае нужды,
и машину для произведения кислотвора, а из оного огня
для варения пищи.
Похвалив все сии применения наших изобретений к
общественной жизни, я заметил, что удобство иметь
всегда при себе огонь, воду и съестные припасы особенно
спасительно на кораблях, где часто случается, что во вре-
мя кораблекрушения людей выбрасывает на необитаемые
берега и несчастные погибают там от нужды и изну-
рения.
— В наше время все эти изобретения пригодны только
воздухоплавателям и вовсе не нужны для морского фло-
та,— сказал профессор. — Во-первых, потому, что у нас
более не бывает кораблекрушений, ибо суда построены
из меди и железа, а во время бури опускаются на дно
морское; во-вторых, морская вода в несколько минут, по-
средством гидравлических чистителей, превращается в
пресную; в-третьих, дно морское доставляет нашим море-
ходцам и водолазам множество растений и животных
для пропитания, а наконец, в-четвертых, потому, что в
наше время вовсе нет необитаемых берегов: вся земля на-
селена, удобрена и украшена руками людей, размножив-
шихся до невероятной степени. Даже голые утесы среди
океана, посредством привозной и сделанной из камней
земли, превращены в роскошные сады, а безопасность
подводного плавания и воздушное сообщение поддержи-
вают взаимные сношения отдаленных стран и удовлетво-
ряют жизненным потребностям.
— Итак, подводные суда, изобретенные в наше время
американцем Фультоном и усовершенствованные англи-
328
чанином Джонсоном, введены в употребление? — спро-
сил я.
— Без сомнения,— отвечал он. — Вы, подобно детям,
забавлялись новыми изобретениями, как игрушками, а
мы поступаем как взрослые люди. Жизнь человеческая
слишком коротка, чтобы в продолжение ее можно было
наслаждаться цветами изобретения и плодами усовершен-
ствования. Надобно слияние многих жизней, опыты веков,
чтобы каждая новая выдумка и открытие принесли не-
малую пользу.
Наконец, профессор объявил мне, что он должен по-
спешать на лекцию в университет. Я просил его взять
меня с собой, но, для избежания взоров любопытства,
скрыть от всех, что я всеобщий дедушка или предок ны-
нешнего поколения. Мы снова сели в ездовую машину
и покатились обратно в город, проехав во всю его длину
к противоположным городским воротам, и, миновав оные,
остановились у крыльца великолепного и огромного зда-
ния, окруженного ботаническим садом и зверинцем.
Профессор ввел меня в круглую залу, или ротонду,
в которой находилось около пяти тысяч слушателей раз-
личного пола, возраста и звания. Между тем как профес-
сор пошел в приготовительную комнату, имевшую сооб-
щение с возвышенной кафедрой, я поместился у входа на
скамье и начал читать программу лекций, полученную
мною от придверника. Распределение факультетов было
то же самое, что и в наше время, только науки имели
свои собственные подразделения, которые в наше время
показались бы смешными и странными. Например, в юри-
дическом разряде перед науками законоведения и судо-
производства находились три новые разряда, а именно:
добрая совесть, бескорыстие и человеколюбие. К филосо-
фии прибавлены были здравый смысл, познание самого
себя и смирение. В разряде исторических наук я заметил
особенное отделение под заглавием: нравственная польза
истории, а к статистике и географии прибавлено было
отделение: достоверность показаний. В филологическом
разряде первое место занимал отечественный язык. Осо-
бенная наука под названием: применение всех человече-
ских познаний к общему благу — составляла отдельный
факультет, со многими подразделениями, по мере средст-
ва и связи всех отраслей человеческих познаний.
Вдруг раздался звук колокола, наступила тишина в
собрании, а профессор здравого смысла взошел на кафед-
ру. Я в первый раз в жизни слушал публичную лекцию
329
с таким удовольствием и вспомнил то время, когда я, по-
сещая один немецкий университет, заснул на философи-
ческой лекции, упал со скамьи и привел в смятение и
соблазн всех почитателей Канта и Шеллинга. Теперь дру-
гое дело: профессор говорил понятным для всех языком,
излагал истины близкие сердцу. Он говорил, что здравый
рассудок повелевает безусловно повиноваться законам
той земли, где мы живем; не осуждать опрометчиво по-
ступков старших, во-первых, из снисхождения к челове-
честву, а во-вторых, потому, что мы, наблюдая действия,
часто не знаем ни первой побудительной причины, ни
цели. Он советовал судить о делах по следствиям, а не по
началу и не по первым впечатлениям, приводя в пример
спасительные лекарства, которые, действуя на тело, про-
изводят часто неприятные ощущения. Говорил, что общее
благо граждан проистекает от стремления каждого в осо-
бенности к вспомоществованию ближним. Делать добро
другим значит делать добро себе самому, потому что этим
средством приобретается право на любовь и уважение
других, а с сим вместе на их помощь. Он советовал каж-
дому исполнять свою должность самым строжайшим обра-
зом, для поддержания общего благоустройства, и приво-
дил в пример машину, которая, от одной испорченной
частицы в механизме, изменяет свое назначение. Одним
словом, профессор здравого смысла говорил в продолже-
ние целого часа такие вещи, которые почти всем были
известны в наше время, но не обращали на себя большого
внимания, потому что были разбросаны в беспорядке по
различным сочинениям и почитались слишком обыкно-
венными.
После того мой хозяин, профессор, начал изъяснять
археологию, и я удивился, когда он, вместо одних букв,
чисел, часов и почерков, начал объяснять, по древним па-
мятникам, степень гражданской образованности народов,
их обычаи, нравы и критическими изъяснениями стал до-
казывать, чему должно подражать и что отвергать. Слава
Богу, подумал я, что наконец сухая археология, удручав-
шая мою память и раздражавшая мое терпение, получила
истинное свое направление.
Профессор кончил лекцию, и пока слушатели и другие
профессоры расходились по домам, он повел меня в архе-
ологический музей и библиотеку.
В музее все предметы расположены были хронологи-
ческим порядком, и можно догадаться, что я поспешил в
залу, где над дверьми написано было «XIX столетие».
330
Здесь я увидел наши костюмы, экипажи, земледельческие
орудия, оружие, собрание монет и медалей, обломки ка-
пителей, портреты, бюсты, гробницы и пр. и пр. Я хотел
испытать познания моего профессора и удостоверился,
что он гораздо лучше знает философическую часть своей
науки, нежели практическую. Я нашел множество знако-
мых мне лиц в числе портретов, писанных в первой поло-
вине XIX столетия, и чрезвычайно смеялся, когда профес-
сор начал мне объяснять свои догадки об их звании и до-
стоинствах, судя по одежде и положению тела на портре-
тах. Невежу, написанного с книгой в руках, он почитал
ученым; актрису в театральном костюме называл афри-
канской принцессой; капитана-исправника или уездного
комиссара, написанного с саблей в руках, он называл пол-
ководцем, а земского судью, моего приятеля, который
велел написать свой портрет в мундире, с кипой бумаг,
почел за великого дипломата. Но более всего забавля-
ло меня то, что он трактирные вывески с именами горо-
дов почитал надписями триумфальных ворот, и мра-
морную гробницу откупщика называл гробницей азиат-
ского военачальника, судя по длинной и кудрявой над-
писи.
Когда я ему растолковал истинное значение всех сих
предметов, то он столько же смеялся, как я, и мы согласи-
лись, что, вероятно, многие греческие и римские медали,
египетские гробницы, этрусские сосуды, статуи, на кото-
рых в наше время ученые археологи везде видели полу-
богов, героев и богов, часто изображали кого-нибудь го-
раздо ниже званием и принадлежали, может быть, чест-
ным трактирщикам, купцам и прочим смиренным граж-
данам.
— В наше время,—сказал я,- ученые филологи и
изыскатели древностей на каждом египетском капище
вычитывали имена Клеопатры и Птоломея и сохраняли
их, как драгоценности, принадлежавшие сим знаменитым
владетелям Египта, не обращая внимания на то, что и бед-
ным мещанам не запрещено было называться сими име-
нами.
— Ваша правда, — сказал профессор, улыбаясь, — но пе-
рейдем в библиотеку.
Я предполагал, что увижу несколько миллионов книг,
судя по страсти наших авторов к печатанию своих произ-
ведений и по успехам типографского искусства, но как
я удивился, когда увидел собрание книг не обширнее быв-
шей библиотеки Плавильщикова, у Синего моста, в
331
Санкт-Петербурге. Профессор сказал мне, что ныне толь-
ко отличные сочинения помещаются в библиотеках, а
прочие истлевают в книжных подвалах или поступают
на обертки в лавки и магазины.
Еще к большему моему удивлению, я здесь не нашел
сочинений, которым, в наше время, друзья сочинителей
предсказывали в журналах бессмертие, а напротив того,
увидел книги, о которых мало говорили, а еще менее чи-
тали, занимающие здесь почетные места. Чтобы не тро-
гать самолюбия моих современников, я вовсе умолчу об
их именах; скажу только, что я тщетно искал новых на-
ших романтиков, наших нежных Парни и чувствительных
Ламартинов (разумеется, подражателей) и всех сладко-
звучных поэтов, которые в наше время пленяли раздражи-
тельный слух своих приятелей и приятельниц гармонией
стихов, музыкальным сочетанием слов и попеременно —
то сладострастными, то ужасными и отвратительными
картинами. С переменой вкуса переменялось понятие о
прекрасном, и с преобразованием языка рассеялась услов-
ная прелесть: звучные слова, как пустое эхо, замолкли
в воздухе, а картины исчезли, как тени при появлении
солнечных лучей. Остались только возвышенность мысли,
сила чувствований, глубокое познание всегда неизмен-
ного сердца человеческого, просвещенная любовь к ро-
дине и великие истины природы; а сладкозвучная поэзия,
составленная из одних слов и картин, разбилась, как ста-
рые гусли.
Утешьтесь, знаменитые тени Ломоносова, Державина,
Озерова, Фонвизина, ты, древний Нестор, красноречивый
Платон, остроумный Кантемир и прочие поборники исти-
ны! Я видел ваши творения, оцененные по достоинству,
ваши имена, начертанные золотыми буквами в сем святи-
лище ума и гения. Скажу больше: сочинители грамматик
и словарей, изыскатели отечественного языка уцелели в
сем литературном кораблекрушении. Потомство, всегда
признательное к полезным трудам, сохранило их память.
Все прочее поглощено временем.
Но утешьтесь и вы, почтенные мои собратия, журна-
листы, милые поэты и легкие прозаики, утешьтесь моим
собственным уничижением: тщетно я искал моего имени
под буквой Б. Увы! я не мог отыскать его под спудом ты-
сячи лет, и все мои статейки, критики и антикритики,
над которым я часто не досыпал ночей, в приятных на-
деждах на будущее — исчезли! Сперва я хотел печалить-
ся, но вскоре утешился и, выходя за двери, весело повто-
332
рил любимое мое выражение: Vanitas vanitatum et omnia
vanitas!
Профессор сказал мне, что должно поспешать домой,
где ожидают его гости, которых он созвал в честь моего
пробуждения, потому что для моей собственной пользы
мне надлежало открыться. Итак, отложив до другого вре-
мени осмотр любопытных предметов, находящихся в уни-
верситете, мы поспешили в дом профессора.
Собрание было многочисленное. Профессор пригла-
сил почтеннейших людей в городе, первостепенных дам и
знатных иностранцев, в числе коих было несколько нег-
ров и людей оливкового цвета. Хозяин сперва представил
меня градоначальнику, человеку отличному своими сведе-
ниями, нравственными качествами и заслугами. Он был в
цвете лет, деятельно исполнял свою должность и пользо-
вался всеобщим уважением.
После того профессор подвел меня к молодому чело-
веку, небольшого роста, с широким лицом, сплюснутым
носом и назвал его принцем эскимосским, начальником
эскадры, стоявшей на якоре на здешнем рейде. Я недав-
но читал «Путешествие» Парри и удивился сходству лице-
очертания сего принца с картинками, приложенными к
книге сего путешественника, изображающими жителей
полярных стран, бедных эскимосов, которые в наше вре-
мя, подобно медведям, блуждали по необитаемым берегам
и льдам полярных морей. Вежливость и образованность
сего принца и находившихся с ним двух адъютантов за-
ставили меня догадываться о высокой степени просвеще-
ния полярных стран.
Засим профессор познакомил меня с молодым негром
и назвал его сыном знаменитого Барабаноя, полководца
сильнейшей в Африке империи Ашантской. Этот юноша
путешествовал для приобретения опытности, сопутствуе-
мый своим наставником, негром по имени Кукуреки, ко-
торого профессор рекомендовал мне как первого в то
время историка, Тацита двадцать девятого столетия. Я не
мог удержаться, чтобы не сказать знаменитому Кукуреки,
что ашантии в наше время известны были как самое лю-
тое племя негров на западном берегу Африки, которое
причиняло жестокие опустошения в английских ко-
лониях.
— Мы были в то время точно в таком положении,—
отвечал Кукуреки, — как римляне при Ромуле. Наконец
мужество наших предков, просвещение и промышлен-
ность принесли обыкновенные свои плоды и возвели
333
нашу империю на высочайшую степень могущества.
— В ваше время,—сказал при сем эскимосский
принц, — наш народ также уподоблялся более диким зве-
рям, нежели людям. Но перемена климата, счастливое
положение нашего полярного архипелага для торговли,
соединение всех племен эскимосских, разделенных преж-
де льдами и невежеством, мудрые законы, просвещение
и богатство произведений различного рода дерев довели
нас до такого богатства и утонченности гражданской
жизни, что теперь почти невозможно верить рассказам
первых путешественников в наши страны, Парри и
Франклина.
— Итак, имя Парри сохранилось у вас? — сказал я.
— Он счастливее Христофора Колумба,— отвечал
принц,— его именем называется главный город нашей им-
перии на острове Мельвиле.
Я хотел было продолжать разговор, но профессор под-
вел меня к двум почтенным старцам, из коих одного на-
звал президентом Камчатской академии наук, а другого
главой купечества жителей Алеутских островов. Я давно
перестал удивляться, но при сем случае не мог не улыб-
нуться, вспомнив, каковы в наше время были камчадалы
и алеуты.
Консул трех соединенных республик: Алжира, Трипо-
ли и Марокко также обратил на себя мое внимание вос-
поминанием варварства, в котором находились сии варва-
рййские владения в наше время.
Наконец, я перешел к дамам, сидевшим в особой ком-
нате. Для каждого возраста был особенный покрой одеж-
ды. Старухи были в длинных платьях темного цвета, с
капюшонами и рукавами; женщины средних лет одеты
были чрезвычайно скромно, но красиво, с длинными же
рукавами, закрытой грудью и наколками на головах, с
перьями и лентами. Молодые девицы наряжены были
точно таким образом, как древние греческие нимфы: пур-
пуровые и радужные мантии, белые как снег хитоны, гир-
лянды и венки из природных цветов украшали и возвы-
шали их прелести. Все женщины имели, как выше сказа-
но, на левой руке легкие щиты, испещренные надписями
и изречениями, изображающими их образ мыслей и чувст-
вования. Все дети без исключения, мальчики до 14, де-
вушки до 11 лет, были в русских рубашках и халатах,
вероятно, для того, чтобы нежные их члены, не быв сжаты,
росли и совершенствовались на свободе.
Признаюсь, я с неприятным чувством вошел в комнату
334
женщин, полагая, что они меня закидают вопросами. Но
как я удивился, когда они не оказали ни малейшего любо-
пытства и после вежливого приветствия продолжали за-
ниматься своими разговорами.
— Вот одно из первостепенных чудес вашего века,—
сказал я потихоньку профессору.—Женщины ваши не
любопытны!
— Люди догадались, наконец,—сказал профессор,—
что важнейшая пружина общественного благосостояния
есть воспитание женщин, имеющих влияние на мужчин
от колыбели до могилы. Усовершенствование женского
воспитания, — продолжал он, — истребило в них любопыт-
ство, сию вредную страсть, причинившую множество рас-
стройств не только в семействах, но даже в государствах.
— А болтливость? — спросил я.
— Придавлена падением любопытства,— отвечал он.
— А ревность?
— Истреблена образованностью и взаимным уважени-
ем между супругами. Только недостаток здравого рассуд-
ка,—примолвил он,—может заставить женщину верить,
что она, терзая своего мужа подозрениями, сумеет испра-
вить его или привязать к себе. Теперь уверились, что рев-
ность, в случае неверности, вовсе бесполезна, а в случае
одних подозрений чрезвычайно вредна, потому что изго-
няет из сердца любовь. Вы помните, что сказал один
остроумный писатель вашего времени: «Скажи несколько
раз своему слуге без всякой причины: зачем ты крадешь
сахар? Слуга кончит тем, что в самом деле станет красть
сахар». То же бывает с любовью.
— Прекрасно! — воскликнул я.— Бесподобно! Слава
Богу, что я не умер; теперь непременно женюсь, и чем
скорее, тем лучше... Но существует ли кокетство? — спро-
сил я еще тише.
— В умеренной степени, — отвечал профессор.—
Впрочем, будьте уверены, что немного кокетства столь же
нужно красавице, как вежливость образованному челове-
ку. Я не говорю вам о сего рода кокетстве, которое за-
ставляет женщину забывать все свои обязанности, чтобы
пленять, нравиться, кружить мужчинам головы и жертво-
вать благосостоянием детей своих для нарядов и украше-
ний. Нет! позволительное кокетство состоит в благопри-
стойности, чистоте и отличном вкусе убранства, в искус-
стве привлекать благорасположение и почтение мужчин,
удерживая их в пределах скромных и позволительных
сношений; одним словом, это средина между несносным
335
жеманством (pruderie) и предосудительной вольностью
в обращении.
— Согласен,— сказал я,— и непременно хочу же-
ниться.
— Это весьма легко, — сказал профессор,— но надоб-
но прежде представить доказательства, что в случае поте-
ри вашего имения или приданого вы можете собственны-
ми трудами пропитать свое семейство, чтобы после не
быть в тягость обществу.
— Вот запятая,— сказал я.— Но мы после поговорим
с вами об этом.
Между тем слуга доложил, что кушанье подано: мы
пошли в залу и уселись за круглым столом, без всякого
порядка, где кому было угодно, — исключая женщин, ко-
торые поместились в один ряд. Стол был уставлен разно-
го рода кушаньями в деревянных блюдах; они стояли на
золотых подносах1 и треножниках, а согревались лампами
с водородным газом. Большая часть кушаньев, чрезвычай-
но вкусных, состояла из неизвестных мне растений и
мяс; одни только рыбы припоминали мне наше время.
Градоначальник, приметив мое любопытство, сказал:
— Все, что вы здесь видите на столе, исключая хлеб-
ного и плодов, есть произведение моря. По чревычайному
народонаселению на земном шаре и по истреблению ле-
сов все почти животные и птицы, которых прежде в та-
ком множестве употребляли в пищу, перевелись; лошадей
мы бережем, как верных наших товарищей; верблюдиц,
коров и овец сохраняем для молока и шерсти, слонов
для войны. Но зато море представляет нам неисчерпае-
мый магазин для продовольствия. После изобретения под-
водных судов и усовершенствования водолазного искус-
ства дно морское есть плодоносная нива, населенная не-
счетным множеством питательных растений, а воды снаб-
жают нас в изобилии рыбами, водоземными животными
и раковинами. В странах, отдаленных от моря, люди за-
нимаются фабриками, рукоделиями, разведением плодов,
хлебных растений и винограда; воздушное сообщение до-
ставляет нам средства весьма скоро меняться различными
произведениями.
— Кстати о винограде! — сказал я, налил бокал и вы-
пил за здоровье собеседников. Вино показалось мне уди-
вительного вкуса: оно соединяло в себе игру и мягкость
1 Металл употребляется здесь только как лучший проводник теп-
лоты.
336
шампанского с крепостью бургонского и имело какой-то
очаровательный запах.— Скажите мне, господа,— спросил
я,—позволяет ли усовершенствованная природа челове-
ческая употребление вина?
— In vino veritas! — сказал важно президент Камчат
ской академии: при сих словах все бокалы наполнились
и опорожнились за мое здоровье. «Это по-нашему»,-
думал я.
Наконец, служители убрали блюда и оставили одни
только плоды, закуски и вино. В это время профессор
встал со стула, подошел к стене, потянул пружинку, и
прелестная мелодия, уподобляющаяся звукам нескольких
арф, пленила мой слух. После прелюдей женщины хором
запели гимн отечеству; мужчины вполголоса повторяли
слова гимна; слезы невольно покатились у меня из глаз
Когда пение кончилось, я не мог удержаться, чтобы не по
хвалить сего обыкновения, градоначальник спросил меня,
каким образом мы проводили время за десертом.
— В наше время,— отвечал я, — состояние атмосферы
или погоды было неисчерпаемым источником красноре
чия. Кроме того, каламбуры, комплименты, нежности и
мадригалы (сказанные кстати французскими маркизами
г-же Помпадур или герцогине дю Барри, при дворе Лю-
довика XV) переходили по преданию от отца к сыну и
составляли так называемый светский ум, которого до-
статочно было лет на шестьдесят, в кругу большого
света.
Между тем эскимосский принц начал декламировать
по-русски прелестные стихи — в похвалу просвещению,
а когда он кончил, консул трех соединенных республик:
Алжирской, Мароккской и Триполийской — прочел оду
в похвалу человеколюбию и правам собственности.
— Жаль,— сказал я, — что в наше время не думали об
этом в варварийских владениях и почитали за особенную
честь разбивать христианские корабли и мучить плен-
ников.
— Все почти народы начинали политическое свое
существование разбоями,— отвечал консул.— И ваши нов-
городские удальцы, и варяжские витязи были не лучше
наших старинных деев.
Молодой ашантский путешественник велел подать гиг
тару и пропел нам в свою очередь (также по-русски)
эпизод из сочиняемой им поэмы: «Просвещенная Афри-
ка». Мне показалось странным, что все иностранцы не
только говорили чисто по-русски, но даже сочиняли на
337
нашем языке стихи и декламировали. Президент Камчат-
ской академии изъяснил мне это.
— Люди вообще любят во всем разнообразие,— ска-
зал он,— и суетность вымышляет различные обычаи для
угождения различным вкусам. В наше время арабский
язык употребляется в дипломатике и в легких разговорах
с дамами. Русский язык, без всякого сомнения, первый
в мире по своему сладкозвучию, богатству и легкости
словосочинения, есть язык поэзии и литературы во всех
странах земного шара. Для точных наук у нас есть также
особенный всемирный язык1, а именно, условные знаки,
числа, буквы, означающие пространство и количество,
и математические формулы. То самое, что знаменитый
шведский ученый в ваше время, Берцеллий, хотел ввести
в химию (то есть химические пропорции), ныне введено
во все точные науки. Они преподаются у нас алгебраи-
ческой методой, и то, что прежде изъяснялось целыми
томами и множеством машин для произведения опытов,
ныне объясняется одними теоремами или дилеммами.
Зато у нас более аксиом, нежели у вас было пред-
ложений.
Наконец мы встали из-за стола; дамы перешли опять
в другую комнату, а нам подали трубки с какой-то арома-
тической травой. Хозяин сказал мне, что эта трава произ-
водит противоположные действия табаку, то есть вовсе
не имеет наркотического (снотворного) свойства, не кру-
жит головы, помогает пищеварению и очищает мозг от
винных паров.
По старой привычке после обеда я перешел к дамам,
чтобы послушать красноречивых и пламенных суждений
о шляпках и чепцах, также скромных пересудов о недо-
статках ближнего2. Но я едва верил ушам моим, когда
услышал, что матери разговаривали между собой о воспи-
тании детей и о средствах к счастливой супружеской
жизни. Старушки приводили различные примеры из свет-
ской жизни, в подкрепление полезных истин, а модные
девицы говорили о литературе, о своих занятиях и о хо-
зяйстве.
Слуга поставил несколько столиков в средину комна-
1 Многие ученые пытались не в шутку составить особенный язык
для всех точных наук. У меня есть одно сочинение на италийском
языке о сем предмете.
2 Знаменитый Шеридан не знал языка вежливости и назвал это
попросту злословием.
338
ты, и я ожидал, что хозяйка станет раздавать карты, как
водилось в наше время. По моему обыкновению, я соби-
рался бежать из дому, потому что я всегда предпочитал
сон или прогулку этому занятию, но, по счастию, вышло
противное. Принесли газеты, ландкарты, новые эстампы;
мужчины и дамы занялись чтением, рассматриванием
картинок, разговорами, рассуждениями, и мы не приме-
тили, как время пролетело.
Я особенно забавлялся рассматриванием географиче-
ских карт, которые мне толковал президент Камчатской
академии. Все места в Азии, Африке, Америке, Новой
Голландии, которые в наше время означались на картах
пустыми и ненаселенными, теперь испещрены были над-
писями городов и каналов. Возле полюсов изображены
были большие острова, столь же населенные, как в наше
время Франция. Кроме сего, меня удивило то, что все
реки имели правильное направление наподобие каналов1.
Президент сказал мне, что все реки ныне сделаны судо-
ходными: берега окопаны и проведены прямыми линия-
ми для предохранения удобренных мест от наводнения
и употребления большого пространства земли для хлебо-
пашества, что каналам осушены все болота и установлено
водное сообщение на целом земном шаре.
Между тем смерклось, и в одно мгновение все дома
и улицы осветились газом. Эскимосский принц и глава
купечества Алеутских островов предложили мне пойти с
ними в театр; я с радостью согласился.
На улицах было столь же светло, как среди дня. Кроме
бесчисленного множества фонарей на всех площадях
сделаны были искусственные солнца, посредством отра-
жения света в фантасмагорических фонарях особенного
рода, сделанных из выпуклых и вдавленных зеркал.
В театре помещалось до двадцати тысяч зрителей: он
так был устроен, что во всех отдаленных углах слышно
было каждое слово, произнесенное тихо на сцене. Деко-
рации доведены были до такого совершенства, что я при-
нимал все предметы за естественные; машины приво-
дили в очарование как по изобретению, так и по быст-
роте. Представляли трагедию и оперу. Я не хочу распро-
страняться об игре актеров и о музыке: скажу только, что
я был в восхищении, и когда спросил главу купечества,
отчего это происходит, что все актеры знают свое дело
в превосходной степени, он мне отвечал: оттого, что ныне
1 Как река Дюране во Франции.
339
актеры учатся своему искусству не на сцене перед публи-
кой, но появляются тогда только, когда достойны сей чес-
ти по своему таланту. Кроме того я заметил, что в траге-
дии не наблюдалось ни единства места и времени, ни
единообразное александрийское стихосложение, почитав-
шиеся в наше время неизменными условиями драматур-
гии. Не знаю, по каким правилам была сочинена пьеса;
знаю только, что она доставила мне душевное наслажде-
ние изображением великих характеров, страстей, выбором
происшествий и очаровательным языком поэзии.
В антракте принц, разговаривая со мной о различных
предметах, предложил мне отправиться с ним в его оте-
чество, обещая мне вознаградить потерю моего имения,
которого я не надеялся получить обратно после тысячи
лет. Любопытство и обстоятельства заставили меня согла-
ситься на его предложение, с условием, однако же, чтобы
он доставил мне способы быть полезным обществу.
Принц на другой день поутру возвращался в свое оте-
чество.
Из театра мы зашли к профессору и я, поблагодарив
его за мое спасение и за все вежливости, объявил о моем
намерении, простился с его семейством и, обещая скоро
возвратиться, поехал с принцем на ездовой машине в га-
вань, где шлюпка ожидала нас и перевезла на адмираль-
ский корабль, которые великолепием уподоблялся огром-
ной галантерейной игрушке. Принц ночным сигналом
повелел флоту: к свету быть готовым сняться с якоря.
Мне отведена была особенная каюта, и я заснул креп-
ким сном, утружденный необыкновенными ощущениями
в продолжении целого дня. Надеюсь, что и читатели
мои вздремлют немного при чтении сей статьи, а это
также немаловажная услуга с моей стороны, потому что
снотворные лекарства продаются дорогой ценой.
Принц эскимосский, получив до свету письма от Наде-
жинского губернатора, должен был отвечать ему. Это нас
удержало на рейде долее, нежели мы предполагали.
Между тем я занялся рассматриванием корабля. Он
был сделан из медных листов, спаянных и скрепленных
винтами. Воздушные пушки, гидравлические чистители,
химическая кухня, отопляемая газом, и удобность доста-
вать съестные припасы на дне морском были причиной,
что корабль не был завален множеством тяжестей. В сред-
ней его части, между трюмом и палубой, устроена была
огромная машина вроде часов, которая заводилась клю-
чом, и — в случае безветрия или подводного плавания —
340
приводила корабль в движение посредством четырех ко
лес, прикрепляемых к осям снаружи. Мачты были склад
ные и легкие.
Вышед на палубу, я чрезвычайно удивился, увидев
множество людей, разгуливающих по морю без лодок,
других ныряющих и выходящих из воды в полном одея-
нии, с корзинками, наполненными зеленью, устрицами,
рыбами и прочими произведениями моря.
Толпы разносчиков окружили наши корабли, и я со-
шел в ялик, чтобы хорошенько осмотреть этих водоходов
и водолазов. Они были одеты в ткани, непроницаемые
для воды; на лице имели прозрачные роговые маски с
колпаком. Каждый из них сидел верхом на узкой скамей-
ке с четырьмя кривыми ножками1, к которым приделано
было по одному жестяному шару, наполненному возду-
хом. Под скамейкой прикреплено было колесо, которое
вместо весел приводило ее в движение. К ногам водохо
дов привязаны были лопатки для управления машиной
при поворотах. При каждой скамье плавал на веревке
большой жестяной шар. Если надобно было опускаться
на дно морское, этот шар наполняли водой, и тогда тя-
жесть его увлекала человека ко дну, когда же надлежало
подниматься, то посредством архимедова винта, приделан-
ного к шару, выливали из него воду, и скамья с человеком
снова всплывала на поверхность. По обоим концам скамьи
висели два кожаные мешка, наполненные воздухом, для
дыхания под водой посредством трубок.
Я непременно хотел спуститься на дно и погулять по
морю, но в это самое время начали сниматься с якоря.
Ветер был самый попутный, и мы полетели стрелою по
открытому морю.
На другой день мы находились на высоте Ледяного
мыса. В наше время это был предел человеческих откры-
тий за Беринговым проливом, и только немногие русские
мореплаватели дерзали пускаться далее Кука в сих морях,
запертых льдами от Севера. Здесь природа, погруженная
в хладную дремоту, в наше время не производила ничего
к услаждению человеческой жизни и была столь же суро-
ва, как вечные льды и скалы. Теперь плодоносные де-
ревья и виноград зеленелись на берегах; златые куполы
башен и храмов, великолепные здания и мачты корабель-
ные в порте возвещали о цветущем состоянии сей страны.
Город на Ледяном мысе назывался Куковым открыт-
1 Наподобие письменных скамеек в конторах.
341
ем. Мы не имели времени здесь останавливаться; но
принц, приметив мое любопытство, сказал мне, улыбаясь,
что если я хочу видеть город, то он в минуту перенесет
его на корабль, невзирая на то, что мы находимся от него
в тридцати верстах. Тотчас подняли на высоту мачты ка-
меру-обскуру с огромным телескопом: несколько впуклых
и выпуклых зеркал в различных направлениях, отражая
предметы с удивительной точностью, представили нам че-
рез темную трубу целый город на столе (точно так, как
в модели) с жителями, экипажами и всеми городскими
занятиями. Я мог различить физиономии людей, представ-
лявшихся в миниатюре, и по телодвижениям догадывался
даже о предметах их разговоров.
Принц, желая более позабавиться на счет моего неве-
жества, спросил, не хочу ли я подслушать, что говорят
между собою в городе.
— Хотите ли знать,— сказал он, — что шепчет вот, на-
пример, эта пожилая женщина с молодым человеком
в уединенной аллее сада?
— Очень рад,— отвечал я в шутку.
Принц велел подать свою слуховую трубу, после того
измерил тригонометрически расстояние между кораблем
и садом, между мною и говорящей парой, выдвинул не-
сколько колец в слуховой трубе, остановил на известном
числе градусов, в середине трубы зажег какой-то спирт,
велел мне приложить ухо к узкому концу, и я через не-
сколько минут почувствовал, что звук приближается и, на-
конец, явственно доходит до моего слуха. Почитаю излиш-
ним передавать читателям содержание разговора, слышан-
ного мною в саду города Куково открытие. Все это случа-
лось и в наше время: добрая и богатая старушка предла-
гала прелестному юноше свою любовь и богатство. Мно-
гие смеются, когда молодой человек женится на старухе,
а по мне это кажется по крайней мере столь же смешно,
как брак старика с девочкой лет пятнадцати.
По сродному мне любопытству, я просил истолковать
мне действие слуховой трубы и усовершенствование оп-
тики. Принц сказал:
— Человек стремится духом к бессмертию, умом воз-
носится к престолу Вышнего, но на земле он не может
иначе действовать, как посредством пяти чувств, то есть
зрения, слуха, вкуса, обоняния и осязания. И так для рас-
пространения круга действия нашего на земле и для уве-
личения наших наслаждений надлежало изобрести сред-
ства к усовершенствованию наших способностей и при-
342
дать силу чувствам, вооружив их машинами, орудиями
и укрепив химическими составами. Все орудия, употреб-
лявшиеся в наше время: телескоп, зрительные и слухо-
вые трубы, очки, лорнетки, барометры, термометры —
были детскими игрушками; ваши духи, сласти и все при-
надлежности гастрономии и косметики — жалкие опыты.
Что же касается до чувства осязания, то оно вовсе не под-
лежало усовершению и даже не обращало на себя внима-
ния. Время, опыт и поощрение ученых просвещенной пуб-
ликой довели все первоначальные открытия до высочай-
шей степени совершенства: я вам тотчас покажу несколь-
ко образчиков.
Принц велел принести телескоп и спросил, вижу ли я
что-нибудь на небе.
— Ничего, — отвечал я.
— Итак, поглядите.
Я посмотрел в телескоп на луну и увидел на ней горо-
да, крепости, горы, леса,—точно в таком виде, как пред-
ставляются окрестности Страсбурга с башни Минстера .
Животные двигались на луне, как муравьи, но невозможно
было различить их формы и вида. Отдаленные непо-
движные звезды казались солнцами во всем блеске, похо-
жими на наше; удивительное множество планет в необык-
новенной величине представлялось взорам и наполняло
воздушное пространство.
В умилении я упал на колени пред великолепием
создания. Принц повернул телескоп в открытое море,
и пространство нескольких тысяч верст исчезло: цель
нашего плавания, Полярная страна, показалась столь
близко, что я невольно вздрогнул, воображая, что мы уда-
римся о берега. После этого принц подал мне свой лор-
нет, обнажил грудь и велел смотреть: я увидел круго-
обращение крови в жилах, отделение соков в лимфатиче-
ских сосудах, действие воздуха в легком и весь механизм
физической природы нашей, точно как будто в стакане.
— Как бы хорошо было, — воскликнул я,—изобрести
очки, через которые можно было бы видеть сердечные
чувства!
— Это можно видеть отчасти и теперь, — отвечал
принц. — Например, если вы изъясняетесь в любви и
кровь вашей возлюбленной бросается к сердцу, изливаясь
из него постепенно и производя легкий трепет в нер-
вах,— знак, что вы любимы. Быстрое излитие крови из
1 Высочайшая башня в Европе, называемая сим именем.
343
сердца — означает гнев, а естественное кругообраще-
ние — равнодушие. Если кровь в человеке начинает волно-
ваться при виде драгоценных камней, это признак корыс-
толюбия. Повествование о великих подвигах, о высоких
чувствованиях в благородном человеке столь сильно вол-
нует кровь, что даже потрясает голодную нервную систе-
му,— в другом не производят ни малейшей перемены.
Одним словом, по внутреннему движению крови весьма
легко узнавать то, что не обнаруживается на лице и слова-
ми. Часто самый и хладнокровный и нечувствительный
человек представляется воспламененным, когда видит в
том свои выгоды; весьма часто пламенная душа скрывает
свои чувствования между людьми, не умеющими ни це-
нить, ни понимать ее. Старые пословицы вообще справед-
ливы и недаром говорят: наружность обманчива.
— Усовершенствование увеличительных стекол мне
несколько понятно, — сказал я,— но каким образом вы до-
шли до того, чтобы слышать верст за пятьдесят? Вот это
мудрено!
— Нимало, — отвечал принц.— В ваше время полагали,
что звук есть не что иное, как сотрясение воздуха от уда-
рения двух однородных или разнородных тел. Эта теория
пережила много столетий, потому что не нашли ничего
удовлетворительнее для объяснения сего явления. В наше
время открыли, что звук есть особенное свойство каждого
тела, так, как тяжесть, притяжение, химическое сродство
(affinite) однородных частиц, ноздреватость и прочее.
Не страшно ли думать, что изменение звуков, бас, дис-
кант, тенор и другие тоны производятся воздухом от од-
ного сотрясения его различными веществами. Основыва-
ясь на этом, толстые и большие массы какого бы ни было
вещества долженствовали бы всегда раздаваться с басом,
а маленькие части дискантом. Опыты доказывают против-
ное: большая или малая масса серебра или другого звон-
кого металла всегда издает звуки тоньше и громче, неже-
ли большие куски железа или камня: следовательно, раз-
личие в звуке есть их свойство внутреннее. Падение
огромной массы, ударяя в воздух, издает собственные зву-
ки и исторгает звук из воздуха. Но это только служит
доказательством, что воздух, как всякое тело, имеет свой
собственный звук, который свистит в вихре, гремит в
медленном трении паров и атмосферы и стучит от внезап-
ного удара. Музыка, голос человека и некоторых живот-
ных подвержены другим законам. Гармония и речения
или слова суть взаимное сочетание соответственных зву-
344
ков, которые исходят из тел, точно так же, как воздух в
виде пузырьков, и прежде всего ударяются в тела нежные,
оживленные, гармонические. Между сими телами и звука-
ми есть род магнетического влечения, и чем лучше создан
человек, тем живее чувствует прелесть гармонии. Воздух
только переносит звуки, и если расстояние велико, то
придавляет их своей тяжестью. Бесконечное разложение
тел химическим процессом на газы довело до того, что из
звуков извлечен также газ, который при горении привле-
кает их к себе верст за пятьдесят.
— Чудесно! — воскликнул я.
— Точно так же чудесно, как все в природе,— отве-
чал принц.— Всякая вещь, которая нам кажется самой
обыкновенной, столь же премудро создана, как и самая
непостижимая для нас; разница состоит в нашем понятии,
а не в самом предмете. Например: одно создание воды,
воздуха или света есть уже величайшее чудо; но мы сему
не удивляемся, потому что видим их и пользуемся ими
всякий день; напротив того, восхищаемся фейерверком
или фокус-покусом!
— Правда,—сказал я.—Но позвольте мне увидеть
опыты над усовершенствованием вкуса: в старые годы я
любил полакомиться и хороший стол при гостеприимст-
ве всегда почитал отличным качеством богатого человека.
Принц отложил это до обеда и в самом деле угостил
меня так, что у меня и теперь во рту чешется при одном
воспоминании о разных кушаньях, которые по нескольку
раз изменяли вкус от нескольких капель каких-то буль-
онов.
После обеда принц сжег ароматический порошок, ко-
торого благовоние до такой степени восхитило меня, что
все нервы во мне затрепетали от радости, ум воспламе-
нился, и я в первый раз в жизни заговорил стихами.
Наступило последнее испытание: принц велел мне на-
тереть руки благовонной помадой, чрез полчаса осязание
мое сделалось столь нежно, что я тотчас научился разли-
чать цвета одним прикосновением, и сделался столь щекот-
лив, что хохотал во все горло — от одного дуновения
ветра.
Наконец мы вступили в полярный архипелаг. В са-
мом виду берегов барометр показал приближение бури.
Принц тотчас повелел флоту спуститься на дно морское.
В одно мгновение мачты убрали, прикрепили колеса, за-
крыли все люки, исключая несколько отверстий с клапа-
нами для впускания воды в особую переборку в трюме,
345
и корабль начал опускаться на дно морское. Достигнув
известной глубины, закрыли клапаны, завели машину, и
корабль быстро пошел вперед. Внутри было довольно
светло, и я не чувствовал никакой тягости в дыхании:
воздухохранительная и воздухоочистительная машины
были в беспрестанном движении. Я не отходил от окна и
наслаждался новым зрелищем. Рыбы и морские животные
стадами кружились возле корабля, и стоило только бро-
сить сеть, чтобы достать запасу на целый год.
Между тем колебание моря сделалось ощутительным
под водой, и принц велел выстрелить из духовой пушки
для сигнала, чтобы остановиться на якоре. Все суда повто-
рили выстрелы и бросили якори.
Наш корабль остановился возле подводной плантации,
принадлежавшей богатому жителю полярных стран. Мне
весьма хотелось осмотреть этот новый род недвижимого
имения на дне морском, принадлежавшего в наше время
тюленям, ракам и устрицам. Принц велел меня нарядить
в воздушное платье, снабдил двумя мешками воздуха и,
посадив на водоходную скамейку, научил ею действовать.
Он не забыл дать мне в проводники искусного водолаза.
Когда я был готов в путь, меня поставили близ дверей,
быстро их отперли, вытолкнули вместе с проводником в
воду и тотчас заперли двери.
Опускаясь на дно морское, я увидел, что оно было раз-
делено каменными заборами, а в иных местах столбами
с надписями, означающими границы владельцев, и усеяно
пирамидальными строениями. Проводник сказал мне, что
это подводные дома, вроде наших ферм или хуторов, где
работники и хозяева отдыхают после трудов или прогул-
ки. Кругом были огороды морских растений и огромные
четвероугольные каменные строения с железной решет-
кой вместо крышки. Я взглянул в некоторые из них
и увидел, что это садки или подводные зверинцы, напол-
ненные разнородными рыбами, водоземными животными,
устрицами й проч.
Вдруг из одной пирамиды раздался звук колокола.
Проводник сказал мне, что это знак приглашения, и мы
поспешили к дверцам, находившимся у самого подно-
жия: они растворились, и мы вошли в средину. В нижнем
этаже было на несколько футов воды, которую механиче-
ская помпа беспрестанно выкачивала. Мы слезли со ска-
меек и пошли по лестнице во второй этаж, назначенный
для отдохновения работников; здесь вовсе не было воды,
равно как и в третьем, великолепно убранном, где нахо-
346
дился сам хозяин с несколькими приятелями. Узнав, кто
я таков, хозяин повел меня по комнатам, показал мне весь
механизм подводных зданий и растолковал, каким обра-
зом их строят. На самом крепком фундаменте складывают
пирамиду из огромных четвероугольных камней, скрепляя
их железными полосами и свинцом; окна делаются из
толстого стекла с железными решетками. Когда строение
кончено, тогда выкачивают из средины воду и проводят
по дну медные трубы для выпускания воздуха. Трубы
сии выходят на поверхность воды возле берега, а в откры-
том море воздвигается для сего нарочно одна пирамида,
возвышающаяся над водой, где сходятся все трубы под-
водных строений. Воздушные насосы способствуют кру-
гообращению атмосферы, и я на опыте узнал, что в сих
подводных жилищах воздух даже гораздо чище, нежели
вверху.
Побеседовав несколько с хозяином дома и его прияте-
лями, я возвратился на корабль. Между тем буря прошла,
и принц повелел флоту подниматься. Тотчас привели в
действие механические насосы; корабль, по мере убавле-
ния воды в трюме, поднимался и вскоре всплыл на по-
верхность моря. Все пришло в прежний порядок, и чрез
полчаса мы бросили якорь на рейде города Парри, столи-
цы Полярной империи.
Принц взял меня с собой в город, и я здесь гораздо бо-
лее изумился, нежели в Надежине. Здесь все дома по-
строены были из толстых масс самого чистого стекла.
Стены покрыты были разноцветными барельефами и, от-
ражаясь на солнце, казались объятыми пламенем. Пре-
лестные стеклянные портики, храмы и великолепные
здания с цветными колоннами на каждом шагу привлека-
ли и восхищали мои взоры. Мостовая сделана была из
блестящего металла, подобного цинку. Принц, хотя оза-
боченный приветствиями веселого народа, стремившегося
к нему навстречу, приметил мое удивление.
— Вам кажется странным,— сказал он, — что вы не ви-
дите здесь чугунных строений, как в Надежине. Мы не
имеем много железа и вместо того, чтобы употреблять
иностранные произведения, пользуемся отечественной
промышленностью. Наши горы изобилуют веществами
для делания стекла, и как его весьма удобно извлекать
из земли посредством огня, то мы перетопили целые ска-
лы в стекло усиленным действием светородного тела и с
небольшим трудом имеем самый прочный, лучший мате-
риал для строения. Стеклянные дома просты, красивы,
347
не подвержены пожарам, сырости и согреваются весьма
скоро малым количеством газа.
Проходя мимо лавок, я увидел, что каждый почти ку-
пец занимался чтением книги или газеты. Ездовые маши-
ны были здесь в таком же употреблении, как в Надежине;
кроме того, множество людей бегало по улицам в беговых
калошах. Это не что иное, как железные башмаки с пру-
жинами и колесами под подошвами: когда их заводили,
то они катились сами собой, и пешеход столь же быстро
на них переносился с места на место, как на коньках,
ускоряя и останавливая по произволу действие машины.
Принц должен был поспешать к своему отцу с рапор-
том о благополучном возвращении флота. Я в это время
хотел погулять по городу с одним из его адъютантов.
— Видите ли вы это строение на правой стороне? —
сказал принц. — Это библиотека для чтения. Зная, что вы
охотник до этого занятия, назначаю вам здесь через два
часа свидание.
У дверей библиотеки меня встретил дежурный чинов-
ник и ввел в комнаты. Адъютант предуведомил дежур-
ного, что я пришелец из XIX века, и чиновник, осмотрев
меня с любопытством с головы до ног, предложил мне
свои услуги для показания всего, находящегося в этом
хранилище.
Я увидел здесь две машины, вроде органов, с множе-
ством колес и цилиндров; они показались мне чрезвычай-
но многосложными: мой проводник растолковал мне их
употребление. Это были: машина для делания стихов
и машина для прозы. При мне сделано было несколько
опытов, и я постараюсь моим читателям растолковать этот
механизм, сколько я успел понять с первого взгляда.
Проводник мой выдвинул ящик, в котором находились
маленькие четвероугольные косточки, наподобие употреб-
ляемых в игре домино: на них были написаны разные сло-
ва. Он, без всякого порядка, всыпал несколько пригорш-
ней слов в ящик, под которым устроены были клавиши.
После того уложил на шахматной доске рифмы, завел ма-
шину — и пошла работа! Кузнечный мех, сжимаемый ци-
линдром, дул в ящик со словами, которые, побрякивая от
действия ветра, выскакивали на шахматную доску в такт,
под музыку. Чрез полчаса машина остановилась, и я про-
чел стихи, в которых нашел все слова на своем месте,
меру, гармонию в стихах и богатые рифмы,— одним сло-
вом,все, кроме здравого смысла и цели, точно так же, как
в стихотворениях наших поэтов, которые страсть подби-
348
рать рифмы почитают вдохновением, а похвалу прияте-
лей — достоинством.
Машина для делания прозы, хотя устроена была точно
таким же образом, но отличалась тем, что для определе-
ния тактов имела трубу и барабан, а не фортепьяно, и что
на косточках написаны были не одни только слова, но
даже целые речения и мысли, выбранные из разных
авторов.
— Нельзя ли сочинить что-нибудь на заданный пред-
мет? — спросил я.
— Очень можно,—отвечал мой проводник,—что вам
угодно?
Тут я хотел привести в затруднение проводника и до-
казать неудобство сочинительных машин. Я избрал пред-
метом сочинения описание моей родины, любопытствуя,
каким образом машина отделается от этой задачи и опи-
шет место не виданное и, может быть, не слыханное ни
одним из жителей полярных стран.
Проводник достал с полки словарь древней географии,
отыскал в нем название моего отечественного города,
подобрал написанные на косточках речения, сходные с
книгой, взял принадлежащие к описанию собственные
имена, множество прилагательных, несколько вспомога-
тельных глаголов и кучу готовых речений, бросил все это
в ящик, пустил пружину, барабан ударил поход, труба
заиграла марш, и косточки начали сыпаться.
Представьте себе мое удивление, когда чрез полчаса
вышло довольно подробное описание города, в котором я
родился. С первого взгляда показалось мне, что оно не
уступает произведениям посредственных умов; но прочи-
тав со вниманием, я тотчас приметил напыщенность,
пошлые изречения, чужие мысли и недостаток связи с
целым, которые обнаруживали действие машины, а не
ума.
— Весьма жаль, — сказал я, — что в наше время не зна-
ли этого изобретения; оно бы послужило в пользу весьма
многим бесталанным головушкам.
— Оно было известно в ваше время,— отвечал мне
проводник, — но сохранялось втайне между пишущей бра-
тией и переходило, как наследственный секрет, от безгра-
мотного к бестолковому и обратно. Впоследствии это
изобретение усовершенствовано, а теперь вовсе не упот-
ребляется и хранится только для любопытных.
Наконец, пришел принц; он велел мне за собою следо-
вать и повел на обед к одному купцу, жившему в соседст-
349
ве, сказать, что на другой день представит меня своему
родителю, который теперь не очень здоров.
Я воображал, что у купца, к которому идет обедать
принц, увижу величайшую роскошь и богатство. Комнаты
убраны были чисто. Я удивился, увидев у купца библиоте-
ку и на стене множество карт и журналов. В наше время
это была бы такая редкость, о которой не преминули бы
написать в газетах. Жена его и дети одеты были также
очень просто и не были обременены драгоценностями,
которые иногда составляют все достоинство их властите-
лей и каждому покупщику припоминают его передачу
при покупке. Я не стану утруждать моих читателей опи-
санием нашего обеда и препровождения времени: скажу
только, что я был восхищен умом и обширными позна-
ниями купца в политической экономии, в статистике раз-
ных стран, в технологии и других науках, необходимых
для негоцианта. Жена и дочери своей скромностью и лю-
безностью очаровали меня, а старший сын вовсе не пока-
зывал в себе того высокомерия, презрения к наукам и ду-
шевного разврата, которые порождает богатство, если оно
не соединено с образованием и рачительным воспи-
танием.
Возвратившись в жилище принца, я отдохнул несколь-
ко в моей комнате и занялся было рассматриванием исто-
рических картин, как вдруг меня позвали в кабинет к
принцу. Я застал там короля полярных стран, почтенного
старца, на лице которого изображалась душевная добро-
та и во взорах видна была какая-то необыкновенная про-
ницательность. С ним было несколько министров и перво-
степенных ученых.
Король велел мне сесть и более двух часов расспраши-
вал о различных предметах относительно правления, об-
раза жизни, торговли, мануфактур и просвещения в на-
шем XIX веке. Он, кажется, был доволен моими ответами
и спросил меня; хочу ли я остаться здесь или возвратить-
ся в мой отечественный город, Петербург? Я просил его
исполнить последнее.
— Итак, я поручаю тебе должность, моего литератур-
ного корреспондента в сей столице просвещения,— ска-
зал король, — и прикажу доставить тебе средства жить
безбедно в твоем отечестве. Завтра отлетает отсюда воз-
душный дилижанс, и ты можешь отправиться.
Я поблагодарил доброго короля, и он вышел, оставив
меня с принцем.
— Теперь, любезный странник, — сказал мне он,—ты
350
можешь осмотреть любопытнейшие предметы в городе
и вовсе не заботиться об отъезде: все будет готово и
устроено, а между тем этот господин, — примолвил он, ука-
зывая на своего секретаря,—будет сопутствовать тебе в
твоих прогулках по городу. До свидания!
Пройдя чрез несколько улиц, я остановился перед од-
ним огромным строением.
— Это суд, — сказал мне мой проводник.
— Итак, при всем вашем просвещении и успехах в
науках,— сказал я,— вы не успели истребить процессов?
— Это совершенная невозможность, — отвечал мой то-
варищ,— ибо пока между людьми будет мое и твое, до тех
пор будут тяжбы.
Мы вошли в огромную залу, наполненную слушателя-
ми. Адвокат с возвышенного места говорил речь, и как я
не слыхал начала, то и продолжение было для меня не
любопытно.
Я просил моего проводника показать мне канцелярию.
Мне хотелось увидеть канцелярский порядок, который в
наше время составлял важную часть судопроизводства.
Мы прошли в боковую залу: там, за большим столом,
сидело несколько секретарей, а вместо писцов и перепис-
чиков кругом стояли писательные машины. Я попросил
показать мне действие сего механизма, и секретарь, взяв
лист писаной бумаги, положил его между двумя валька-
ми, пустил пружину, и машина пришла в движение. На
один валек навертывалась белая бумага, окропляемая
сверху какой-то химической жидкостью, а другой валек
свертывал отпечатки. Чрез несколько минут более двух
тысяч оттисков было готово. Мне чрезвычайно понрави-
лось это изобретение: во-первых, потому, что такая ма-
шина всегда исправна в должности и не обременительна
для просителей; во-вторых, что она не разгласит канце-
лярской тайны, и, наконец, в-третьих, что она работает
тогда, как нужно, а не тогда, как заблагорассудится, и не
отговаривается ни болезнью, ни домашними обстоятель-
ствами. Не говорю уже о скорости течения дел, единст-
венном желании правых и грозе виновных.
Из суда проводник мой повел меня в дом общего вос-
питания. Здесь все дети бедных и богатых граждан полу-
чают первоначальные познания в науках и нравствен-
ности по одной методе и под надзором правительства.
Оттуда юноши поступают в университеты и, окончив пол-
ный курс, выходят в свет.
— Неужели у вас нет частных пансионов, гувернеров
351
и воспитателей по ремеслу? — спросил я моего проводни-
ка. Он не понял меня, и я должен был ему растолковать,
что в наше время был народ воспитателей, из которого
•иногда простой гренадер, взятый в плен, или бедный ре-
месленник, не зная почти грамоты, воспитывали в другой
земле княжат и графов и что часто некоторые женщины,
после размолвки с полицией, оставляли свое отечество,
чтобы в отдалении заняться новым ремеслом воспита-
тельниц.
— Верно, этот народ воспитателей был одарен от
природы величайшими способностями,— сказал секретарь
принца, — точно так же, как народ учащихся был ею оби-
жен; иначе нельзя предполагать, чтобы невежа мог учить
детей отца образованного.
— Это действие моды, а не природы, — отвечал я.
При сих словах проводник мой расхохотался до такой
степени, что я боялся болезненного припадка.
— Как! — воскликнул он. — Поверять воспитание при-
шельцам из одной моды! Вот это удивительно!
Между тем вы вышли на крыльцо всеобщей школы, и
я доволен был прекращением разговора, который застав-
лял меня краснеть за чужие странности.
В классах наблюдалась величайшая тишина. Дети бед-
ных и богатых одеты были одинаковым образом: это са-
мое отдаляло от юных сердец чувства зависти и кичли-
вости. Вверху зал были галереи с решетками, где находи-
лись посетители и родственники, которые по временам
навещали сие заведение без ведома учителей и детей,
чтобы без всяких приготовлений с их стороны осведом-
ляться об их успехах в науках. Все отрасли человеческих
познаний, в первоначальных классах, преподавались по
усовершенствованной и легкой методе.
На женской половине был тот же порядок. Мы посе-
тили высший класс и вместо профессора увидели на ка-
федре прекрасную даму средних лет, которая читала курс
семейственных обязанностей. Наконец, классы кончились,
и мы возвратились во дворец к обеду.
Непредвиденные обстоятельства заставили воздушный
дилижанс отправиться в тот же вечер; итак, я, распрос-
тясь с принцем и получив кредитивную грамоту, поспе-
шил на воздушную пристань. Там ожидал меня адъютант
короля, который представил мне от его имени подарок:
два огромные дубовые бревна. Это было то же самое,
если б в наше время подарить два слитка чистого золота
такой же величины. Я просил изъявить мою душевную
352
благодарность доброму государю, взобрался на плашкот
и чрез полчаса полетел в Россию.
Мы были в пути двое суток. Земля представлялась
мне сверху, как географическая карта, с оттенками лесов,
вод и городов. На третье утро мы увидели Финский залив,
Кронштадт и Петербург и продолжали полет свой не-
сколько ниже. Сердце мое трепетало от радости при виде
золотых крыш, строений и возвышенных шпицев храмов
и башен отечественного города. Пространство его изумило
меня: до самой Пулковской горы, по морскому берегу и
далеко внутрь земли, расположены были широкие улицы
и огромные здания. На горе возвышался обелиск в виде
египетской пирамиды. Мне сказали, что это памятник
великих воспоминаний XIX столетия.
Наконец воздушный дилижанс опустился, и я, облобы-
зав отечественную землю, пошел в город искать для себя
квартиру.
Здесь рукопись, писанная на новоземлянском языке,
кончается и начинается второе отделение на языке, кото-
рого доселе мы разобрать не успели. По примеру Шампо-
лиона, разгадавшего смысл египетских иероглифов, мы
постараемся узнать содержание сей рукописи и тогда
сообщим оное нашим читателям. До тех пор просим их
не верить, если бы кто вздумал объявлять о переводе
оной, потому что сия рукопись хранится у нас одних и в
таком сокровенном месте, что ее невозможно достать без
нашего позволения.
13 Косморама
Кабалистик
ПРЕДИСЛОВИЕ
Вообще жалуются на журналистов, что они много обе-
щают, а мало дают. Эй, полно! Одни ли журналисты
поступают таким образом! Как бы то ни было, но я беру
на себя ответственность за всех своих собратий и теперь
же намерен заплатить весь наш общий долг. Если вам
казалось, любезные читатели, что журналы не удовлетво-
ряют вашим ожиданиям, то вот я одним разом удовлетво-
рю вас за прошлое и будущее. Я открою вам тайну9
за которой гонялись все мудрецы древности и все совре-
менные глупцы, тайну, скрывавшуюся некогда в подзе-
мельях египетских храмов, в книгах Сивиллы и под тре-
ножником храма Дельфийского, а ньпге кроющуюся в ко-
фейных и в колоде карт. Вы догадываетесь, что я хочу
вам открыть средство знать будущее? Точно так. Доволь-
ны ли вы? Раздумайте хорошенько. Я уверен, что многие
будут весьма довольны. Вообразите, что за радость знать,
когда именно старый и ревнивый муж возвратится домой;
знать, когда преполнится чаша мздовоздания и придет
сладостное время; блаженствовать в отставке под судом1;
знать, что станется с нами, с нашей женой, детьми, род-
ными, приятелями; какой конец примут наши дела и на-
чинания; знать, какая будет погода и, читая газеты, раз-
гадывать все запутанности политики. А если вам угодно
будет позабавиться, то вы можете знать все сплетни и все
домашние тайны всех ваших знакомых. Вот какую тайну
открою я вам, любезные читатели, но только с условием
1 Бессмертный, характеристический стих покойного А. Е. Измай-
лова, живой отрывок современной истории: блаженствует в отставке,
под судом.
354
и не даром. Вы знаете, что кроме напасти и клеветы,
ничто в свете не проходит даром. Вы должны прежде
выслушать одно из моих похождений, и если после этого
захотите знать будущее, прошу известить меня. Тайна
будет объявлена немедленно. Итак, просим прислушать.
ОТРЫВОК ИЗ ПАМЯТНЫХ ЗАПИСОК
«В полку нашем служил поручиком князь Иван Н.,
прекрасный молодой человек, с доброй душой, с умом
пылким и образованным. Мы были друзьями. Фамильный
процесс и предполагаемая женитьба призывали его в Пе-
тербург. Меня манила туда любовь. Отправившись в от-
пуск, мы поехали вместе, на почтовых, в экипаже князя.
Содержатели почтовых станций в ост-зейских провин-
циях подчинили безусловно своей воле проезжающих
по собственной надобности. Станционный смотритель
или хозяин подают вам, с улыбкой, черную книгу, если
вам вздумается излить гнев ваш в жалобах; а если вам
захочется погорячиться на словах, то они закурят трубку,
прождут хладнокровно ваш пароксизм и, наконец, по-
ставят на своем. Таким образом, невзирая на наши уве-
рения, что коляска наша легка, что дорога впереди хо-
роша, хозяин станции велел впрячь шестерку лошадей
и не согласился дать нам форейтера. Поставленный по
наряду с мызы работник на станцию, произведенный на-
кануне из пастухов в ямщики, кое-как взобрался на козлы,
взял в одну руку вожжи от шести лошадей, махнул длин-
ным бичом, и лошади пошли с места рысцой.
До половины дороги ямщик должен был понукать ло-
шадей, но когда пришло спускаться с крутой горы, то им
вздумалось потешиться и поскакать. Передние лошади
запутались в стромках и остановились; но накатившаяся
коляска ударила дышловых, те дернули в сторону; перед-
ние, испугавшись, бросились в другую; ямщик кинул
вожжи и соскочил с козел, и, в одну секунду, коляска
наша попала в ров, опрокинулась на всем конском скаку,
и мы вылетели из нее, как пробка из шампанских буты-
лок.
Я уткнулся головой в песок и чуть не сломил шеи,
а мой товарищ, князь, ударился о камень, повредил кисть
правой руки и больно зашиб ногу.
Опомнившись, я бросился помогать ему, но не имел
никаких к тому средств в чистом поле. Слуга наш также
больно ушибся и едва мог стоять на ногах. Я хотел
355
отпрячь лошадь и скакать в ближнее селение, чтоб пере-
везти князя на телеге на станцию, как вдруг показался
из-за горы экипаж. В прекрасном ландо, запряженном
четырьмя отличными лошадьми, сидела дама с двумя
детьми и с молодым человеком, гувернером, как после
оказалось.
Увидев нашу коляску во рву, дама приказала своему
кучеру остановиться и вышла из своего экипажа. Едва я
успел ей объяснить наше происшествие, она велела своим
людям положить князя бережно в свой экипаж, села
рядом, оставила детей с гувернером при мне и уехала на
свою мызу, прося меня подождать несколько. Чрез пол-
часа тот же экипаж возвратился за нами, а за нашей ко-
ляской прислали лошадей.
Проехав с версту по большой дороге, мы своротили
в сторону, и чрез несколько минут очутились у ворот
великолепной и обширной мызы.
Я нашел князя в постели и уже перевязанного. Домаш-
ний доктор сидел у изголовья его постели и приготовлял
питье. Больной требовал успокоения; мне отвели особую
комнату.
Чрез час меня позвали к чаю. В зале встретил меня
хозяин дома, барон N.N., муж той прекрасной дамы, ко-
торая так великодушно предложила нам помощь и госте-
приимство. Меня подрало морозом по коже, когда я взгля-
нул на него. Он был лет сорока пяти, высокий, тощий,
бледный, с прозрачными неподвижными глазами, с пас-
мурной физиономией. Взгляд его обдавал холодом; слова,
которые он произносил, будто выходили из ледяного
погреба. Улыбка, по-видимому, никогда не оживляла
лица его. Приняв равнодушно изъявление моей благодар-
ности, он предложил мне место возле жены своей и, сев
в кресла, опустил голову на грудь и задумался.
Несколько раз любезная хозяйка старалась вмешать
его в общий разговор, чтобы рассеять его задумчивость,
но ответы его всегда были коротки и односложны.
Ни ласки детей, ни внимание жены, ни присутствие
гостя не могли извлечь его из мрачной задумчивости
и согреть душу. Он был как мраморный.
Выздоровление князя шло медленно, а между тем я
подружился со всеми в доме и приобрел благосклон-
ность доброй нашей хозяйки. В две недели я не заметил,
чтобы барон хотя однажды улыбнулся или обратил на
что-либо внимание. Он ел, пил, ходил, говорил, как ма-
шина, как автомат. Я душевно сожалел о доброй, умной
356
и миловидной баронессе, осужденной влачить печальную
жизнь с этим трупом; сожалел о милых детях, лишенных
отцовских ласк и нежности.
Я пытался расспросить доктора и гувернера о причине
этой мрачной меланхолии, которой одержим был барон,
слывший, впрочем, человеком умным, сострадательным и
благодетельным. Доктор и гувернер пожимали плечами
и молчали.
Однажды я осмелился даже спросить баронессу. Она
заплакала и не отвечала. Барон появлялся в семье своей
тогда только, когда она собиралась к обеду и к ужину,
и все время проводил в уединении: или запершись в своей
комнате, или бродя по саду, по парку и по полям.
В доме все означало порядок, довольство и благо-
состояние. Казалось, все были счастливы, кроме хозяина и
хозяйки, терзавшейся страданиями мужа.
Наконец, здоровье князя поправилось. Он мог уже
выходить из комнаты, и мы стали собираться в путь.
Доктор советовал князю остаться еще на несколько дней,
пока пройдет опухоль, и сам хозяин упросил князя не
торопиться.
Накануне нашего отъезда мы прогуливались с князем
в парке. Ночь была тихая и теплая. Мы сели на скамью,
в беседке из акаций, и стали разговаривать, о наших
делах, планах и надеждах в будущем.
Князь был склонен к мечтательности. Изложив предо
мною все свои сомнения, все опасения и все надежды
насчет будущей своей участи, он сказал:
— Я бы дал десять лет жизни, чтобы прозреть в бу-
дущее, чтобы узнать, что ожидает меня впереди и чем
кончатся все мои предприятия. Если я выиграю процесс —
я буду богат; если женюсь по выбору моей матери и моему
собственному — буду вдвое богаче и притом счастлив...
тогда я вступлю на дипломатическое поприще или по-
селюсь в столице и стану жить для наук, искусств...
Как жаль, что в наше время нет ни астрологов, ни прори-
цателей! Я бы отдал половину имения, чтобы узнать бу-
дущее...
Вдруг листья зашевелились и' пред ним предстал ба-
рон, как привидение. Мы так были поражены внезапным
его появлением, что не тронулись с места, смотрели на
него с каким-то страхом и не могли произнести ни слова.
— Вы хотите знать будущее, князь! — сказал барон.—
Да избавит вас Бог от этого! Это величайшее несчастье,
какое только может постигнуть человека, потому что
357
познание будущего лишает его единственных благ в жиз-
ни: мечтаний и надежд. Я знаю будущее и отдал бы три
четверти жизни и все мое имение, чтобы не знать его!..
Мы с удивлением посмотрели друг на друга и на ба-
рона, который стоял перед нами неподвижно, устремив
взор на небо. Слезы катились по бледному его лицу.
Из груди вырывались тяжкие вздохи. Он сел между нами
и сказал:
— Выслушайте несчастную мою историю и да послу-
жит она вам уроком!
Три года пред сим я был счастливейшим человеком
в мире: здоров, богат, чист совестью, муж милой и доброй
жены, отец прелестных и умных деток... Избыток счастья
мучил меня и заставлял искать того, что мне было не
нужно. Я полюбил магические гадания и изыскания.
Случай свел меня с одним жидом, который постиг древ-
нюю кабалистику и смотрел в будущее, как в зеркало.
Он умер в моем доме и при дверях гроба открыл мне
свою тайну. Я только однажды заглянул в будущее, и
с тех пор счастье мое рушилось навеки!
Вы, верно, удивлялись холодности моей с женой и
детьми. Могу ли я быть иначе с ними, когда я знаю, что
чрез два года она изменит мне, оставит детей и уйдет
с любовником! Могу ли наслаждаться невинными ласками
детей, когда знаю, что один из сыновей моих кончит
жизнь на виселице, другой промотает все мое наследие
и с отчаяния бросится в пучину разврата. Может ли ра-
довать меня что-либо в доме, когда я знаю, что чрез сто
лет здесь не останется камня на камне. На самом этом
месте будет жестокое сражение. Дом мой, оранжереи
будут разбиты ядрами и сожжены, сад и парк вырублены,
и чрез десять лет после того место это зарастет травой
и заглохнет. Желая спасти имя мое от забвения и поно-
шения, я хотел было броситься в авторство, в котором
имел бы успех; но к чему бы все это послужило, когда
чрез пятьсот лет должен произойти переворот во всех
планетах солнечной системы, и все наши дела будут по-
гребены в забвении, как после потопа!
Пятьсот, тысяча, сто тысяч лет — менее, нежели одно
мгновение в сравнении с вечностью!.. На что я ни взгляну,
во всем я вижу только тление и разрушение, вижу заро-
дыши смерти, преступления, забвения, несчастия, стра-
даний. Наслаждения и радости мелькают, как перелетные
искры в мраке. Будущее есть мрачная бездна, которая
поглощает и веки, и минуты, и существенное, и умствен-
358
ное, перед которым прошлое есть то же, что нуль перед
цифрой: ничто! Итак, стоит ли жить, стоит ли мыслить...
Барон хотел продолжать, но вдруг подоспел доктор и
почти насильно утащил его домой. Мы остались на месте,
как громом пораженные, и возвратились в наши комнаты,
в безмолвии раздумывая о слышанном. Доктор навестил
нас.
— Теперь вы можете разгадать причину меланхолии
барона,—сказал он.— Сегодня на него нашел пароксизм.
Он...—Доктор замолчал и только провел пальцем кружок
на своем лбу. Мы догадались: барон помешался в разуме.
Барон помешан. Но кто бы не помешался в уме, если б
ему в самом деле открылось будущее и если б он видел
впереди последствия надежд своих и ожиданий; если б
на лице милых сердцу он читал будущие бедствия и стра-
дания и если б мир представлялся ему кучей будущих
развалин?
Князь раскаялся в своем желании знать будущее, и я
уверен, что каждый, кто только захочет подумать об этом,
сознается, что жизнь наша только и усладительна ожида-
ниями и надеждами и что существенность хороша только
в воспоминаниях.
На другое утро мы уехали, не видав барона. Он лежал
больной в постели.
Если кто-нибудь из читателей захочет после этого
знать будущее, я ворочусь к барону, узнаю от него каба-
листическую тайну и передам ее, не прикасаясь к ней.
Жду ответа».
Три листка
из дома сумасшедших,
или
Психическое исцеление
неизлечимой болезни
(Первое извлечение из Записок старого врача)
...Возвратясь домой в 8 часов вечера, я нашел на моем
бюро письмо, в котором больной просил меня поспешить
к нему немедленно. Это был сын одного моего приятеля,
которого я был домашним доктором в течение двадцати
лет. Он, вопреки моим советам, вздумал, на старости,
укрепить истощенные силы итальянским воздухом и умер
в теплом Неаполе, от простуды. С сыном его не встре-
чался я несколько лет. Это был здоровый, сильный, плот-
ный молодой человек, с красными щеками и с пламен-
ными глазами. По устройству своему он склонен был
к воспалительным болезням и к апоплексии, а потому я
поспешил к нему, взяв с собою шпеппер, чтобы в случае
нужды отворить кровь без отлагательства.
Но как я удивился, когда увидел моего пациента
в состоянии, противоположном тому, как я воображал
себе. В нем незаметно было капли крови! Он был бледен
и сух, а впалые его щеки отражались желтым цветом. Еще
огонь юности не потух в глазах его, но они уже были
безжизненны. Красные веки означали бессонницу. Впро-
чем, я не заметил в нем ни лихорадки, ни признаков
грудной болезни. Голос его был тверд и звучен, как
у здорового, все приемы и движения его были спокойны.
Расспрашивая его и ощупывая около часа, я никак не мог
открыть причины и качества его недуга. На вопросы мои,
где он чувствует боль, он отвечал: не знаю. Он жаловался
только, что уже более года не имеет ни сна, ни аппетита
и не находит ни в чем удовольствия и приятности; что
всякое общество ему несносно, каждая книга скучна, и
ясный летний день столь же противен, как бурная сен-
тябрьская ночь.
360
Признаки ипохондрии были явны, но причины покрыты
были тайной, которой я не мог проникнуть, разговаривая
с ним до полуночи. Прописав ему прохладительный ли-
монад под пышным названием и дав наставления насчет
диеты, я оставил его, недовольный собой, решившись во
что бы то ни стало открыть причину ипохондрии сына
моего приятеля.
Целый месяц я навещал его, по два и по три раза
в сутки, в разные поры дня, но все изыскания мои остава-
лись без успеха. Наконец, мне удалось заглянуть в душу
его, и я увидел гнездящегося в ней червя, грызущего его
неусыпно.
Пациент мой читал «Сенатские ведомости». Глаза его
налиты были кровью, щеки горели, уста тряслись, и он то
вертелся на стуле, то вскакивал, ударяя по столу кула-
ками.
— Посмотрите, доктор, можно ли и стоит ли после
этого жить на свете! — воскликнул он, задыхаясь и потря-
сая листом газеты.— Все люди, которых я знаю, как са-
мого себя, люди, у которых нет столько ума и способ-
ности в башке, сколько у меня в мизинце! Люди — ма-
шины!.. А вот один из них начальником отделения, дру-
гой директором, третий правителем канцелярии, четвер-
тый губернатором!.. Все обвешаны орденами!.. А я... я!..—
Он не мог продолжать, бросил газету и, взглянув на меня
жалостно, залился слезами.
Я прижал его в моих объятиях и сам прослезился.
Молодой человек был истинно жалок. Ничто не воз-
буждает во мне такого сострадания, как болезнь души и
болезнь ума.
Дело объяснилось. Червь, грызущий душу моего па-
циента, назывался честолюбие. Не будучи в состоянии
насытить жадности этого червя, я решился уморить его.
Пациент мой, ища быстрого возвышения и начальника,
который бы заметил необыкновенные его способности,
беспрестанно переменял места и наконец остался вовсе
без места, в ожидании необыкновенного случая к возвы-
шению. Уплывающее бесполезно время, унося с собою
старшинство по службе, ниспадало на сердце его по кап-
лям, как растопленный свинец, и делало неисцелимые
язвы. Я предвидел всю трудность исцеления, однако ж
не отчаивался, а подружившись с молодым человеком,
был с ним неразлучен в часы, свободные от моих заня-
тий.
Хотя он был неразговорчив, но иногда мои рассказы
361
и наблюдения ему нравились. Однажды я завел речь о су-
масшествии и рассказал ему несколько любопытных
анекдотов, которые обратили его внимание на этот пред-
мет. Заметив это, я рассказал ему происшествие, которое
нарочно берег для него, как лекарство, намереваясь упо-
требить при первом удобном случае.
— В одной из европейских столиц,—сказал я,—мне
поручено было отделение в больнице сумасшедших. Один
больной обращал на меня мое особенное внимание. Он
принадлежал к высшему сословию и более десяти лет
содержим был в больнице за счет родственников. Он был
тих, но угрюм. Чуждаясь людей, не выходил из своей
комнаты и ни с кем не говорил. Он беспрестанно зани-
мался письмом, воображая, что управляет государством.
Он писал приказания, проекты, раздавал места и чины,
дарил миллионами, делал выговоры. Иногда, воображая,
что он окружен своими подчиненными, он гордо расха-
живал по комнате, то бранил, то хвалил будто
предстоящих и наконец раскланявшись, важно подходил
к своему столику и снова принимался за письмо. Меня
принимал он с гордостью паши, важно протягивал руку,
когда я хотел пощупать пульс, и после того приказы-
вал удалиться. Иногда сумасшествие его принимало дру-
гой вид. Он воображал себе, что заключен в темницу
по проискам своих совместников, и тогда предавался от-
чаянию и твердил беспрестанно о своей невинности. По-
ложение его трогало меня потому, что даже в настоящем
его положении я мог заметить следы образованности
и прежней силы ума. Его приказания и проекты, в кото-
рые заглядывал я, когда его заставляли прогуливаться
в саду, были написаны превосходно, и хотя помешатель-
ство в уме заставляло его вводить нелепицы в свои бу-
маги, но целое доказывало его прежние способности.
Наконец, он заболел физически и принужден был
слечь в постель. Медленная чахотка, съедавшая его, до-
шла до последней степени. Не было спасения, и я старал-
ся только облегчить его страдания. Больной принимал
с благодарностью мои попечения, и однажды вечером,
когда я хотел выйти из его комнаты, он призвал меня,
попросил запереть двери на замок и сесть возле его
постели. Я исполнил все в угодность ему. Он присел на
кровати, устремил на меня свои мутные глаза и сказал:
— Доктор! Вы приобрели мою доверенность и призна-
тельность, и я решился оставить вам мою тайну, которая
должна была слечь со мною в могилу. Возьмите этот па-
362
кет и прочтите, когда меня не будет на свете. Я написал
это нынешней ночью...
Кашель прервал его речь, и он забыл, о чем говорил.
Я взял пакет и вышел. На другое утро, когда я возвра-
тился в больницу, комната этого больного уже была
пуста: он умер ночью.
Любопытство заставило меня распечатать пакет,
чтобы узнать, в каком роде помешательства был больной
перед своей кончиной. В пакете было три листка бумаги,
исписанные кругом. Содержание показалось мне так
важным в психологическом отношении, что я сохранил
эти листки до сих пор. Не угодно ли послушать?
— Читайте!—сказал мой пациент, и я, вынув из
портфеля листки, стал читать громко.
ЛИСТОК ПЕРВЫЙ
«Люди ничему не верят, кроме вдохновения своего
тщеславия и скупости. Они не поверили бы, если я взду-
мал объявить им мою тайну. Но, не смея утаить ее при
дверях гроба, я, по внушению совести, оставляю ее на
бумаге. Делайте с нею что хотите.
Не знаю, чудом или волшебством я существую на
земле триста десять лет, хотя жил только сто десять лет.
В существовании моем находится промежуток времени,
именно двести лет, в котором я не жил. Но как по про-
шествии этого времени я сохранил память прошлого, то
и эти двести лет включаю в счет моего существования.
Окончив мое воспитание, я вступил в свет, без громкого
имени и без больших денег. Люди не сделали мне
никакого зла, но я не мог любить их. Много мне стоило
труда, чтобы удержаться от ненависти к человечеству.
Я верил, что люди делают и добро и зло по одной по-
будительной причине: из эгоизма.
Один школьный мой товарищ, которого я хотя не лю-
бил, но переносил терпеливо его общество, думал иначе.
Он говорил, что добрый человек делает добро по вну-
шению сердца, так сказать, против воли, по инстинкту, без
всяких расчетов, и что только злой человек, судя по
себе, рассчитывает, глядя со стороны на делаемое добро,
и приписывает его эгоизму. Это суждение казалось мне
непонятным и не переменило моего мнения насчет людей,
которых я вознамерился употреблять как орудия сперва к
моему возвышению, а после того к наслаждению
жизнью, именно употреблять как животных в упряжку.
363
Природа одарила меня умом необыкновенным: с пер-
вого взгляда я понимал то, чего другие не могли постиг-
нуть в несколько лет при многотрудном чтении, и я ско-
рее изучал, нежели другие знакомились с предметом.
Но сердце мое было холодно, как камень. Я не постигал
ни дружбы, ни любви, ни сострадания, ни ревности
ко благу общему, для которого некоторые жертвуют даже
собственным счастьем и жизнью. Все это казалось мне
смешным и глупым.
Я любил женщин, как вино и паштеты, любил умных
людей, как хорошие книги или статьи в журналах, любил
до тех пор, пока они доставляли мне приятное рассеяние,
и расставался с людьми, как расстается сытый с вкусным
блюдом.
Во мне не было никакой страсти, но как я удостове-
рился, что для избежания противоречия со стороны
людей и неприятностей надобны власть и деньги, то я
решился приобрести их во что бы ни стало.
Я вступил в службу и пустил в оборот мой ум. Я слу-
жил и прислуживался, работал сам и присваивал себе
чужие работы, говорил правду и лгал, когда это было мне
полезно, защищал людей и губил их, когда это было
нужно для моего возвышения, жертвовал собственным
имуществом и грабил, смотря по обстоятельствам, пере-
менял образ мыслей и поведение сообразно с моими
выгодами, был верным подданным и карбонаром, набож-
ным и безбожником, придерживался всегда торжествую-
щей партии и изменял каждой, когда это было нужно для
того, чтобы двинуться вперед. Я всем льстил и всех обма-
нывал, работал за каждого явно и тайно, когда работа
приносила выгоду одному мне, и клеветал на каждого,
который заграждал мне путь к богатству и власти. Я не
пожалел даже отца и родного брата и устранил их искус-
ной клеветой с поприща, по которому я шествовал, как
корабль при попутном ветре!..
Наконец я достиг желаемого. Я приобрел несколько
миллионов рублей денег и дошел до высшего звания в го-
сударстве. Люди повиновались моей воле, как волны
дуновению ветра. Как жалки казались мне эти люди, когда
я смотрел на них с моей высоты.
Особенно смешны были люди, которые, в некотором
роде помешательства ума, гнались за славой. Бедные
авторы, несчастные артисты, которые не смели показать-
ся у меня в передней, даже возбуждали во мне невольное
сострадание. Стоит ли трудиться, жертвовать здоровьем
364
и спокойствием, переносить бедность, а иногда и гонения,
для того, чтобы оставить после себя имя на заглавии кни-
ги или в списке художественных произведений!
Так я думал и, смотря с гордостью в адрес-календарь,
где имя мое занимало полстраницы, перебирая в уме все
подписанные мною бумаги, был убежден, что имя мое
переживет всех этих несчастных бумаго- и холстомара-
телей, которые дерзают помышлять о славе и прене-
брегают для нее истинными благами жизни. Прежде,
когда я находился в нижних степенях, я иногда находил
удовольствие в беседе литераторов и художников; но ко-
гда я возвысился, то возненавидел их за их притязания
на славу, на известность, на первенство, на затмение
адрес-календаря. При всяком случае я старался вредить
им, и ни один из них не служил под моим непосред-
ственным начальством.
Живя в известности, в роскоши, пользуясь уважением
или, что все равно, покорностью слабых и почтительной
вежливостью сильных, насладившись всеми земными
благами, я умер на шестьдесят первом году от рождения,
по словам газет, к общему сожалению, оставив несметное
богатство и громкое имя. Похороны мои были вели-
колепные, надгробный монумент величественный. Весьма
многие завидовали моему счастью при жизни моей и по
смерти желали себе подобной участи».
ЛИСТОК ВТОРОЙ
«Прошло сто лет после моей смерти, и я снова появил-
ся в свете, не зная, каким чудом. При мне остался ум мой,
память прошедшего, но чины мои, богатство, знатность —
исчезли. Взамен этого я приобрел теплоту сердечную,
которой мне прежде недоставало. Я вступил в свет уже
не с презрением к людям, но с любовью к ним. Я жаждал
любви, дружбы, хотел трудиться для общего блага.
Разбирая прежние мои чувствования и поступки, я
страшился, чтобы люди меня не узнали. Но, по счастью,
чрез сто лет память обо мне вовсе исчезла; с величайшим
трудом отыскал я адрес-календарь, в котором имя мое
напечатано было на полустранице, со всеми титулами,
и крайне удивился, что имена современных мне авторов,
которых я презирал, были известнее в потомстве, нежели
мое, громкое в свое время имя!
В доме, который я выстроил сам для себя со всеми
прихотями барства, жили ремесленники, а в собственных
365
моих комнатах помещался русский трактир. В моей при-
емной зале, свидетельнице моего величия, был биллиард;
в кабинете моем, где стряпались важнейшие дела, по-
мещался буфет. Великолепная дача моя, чудо роскоши и
искусства, превращена была в кожевенную фабрику. Вну-
ки прямых моих наследников пресмыкались в нищете,
в невежестве и разврате. Все проекты, выдуманные, ис-
полненные мною и которые составляли некогда мою
славу, вовсе изменились. Из хлопотливой жизни моей не
осталось ни былинки... Это привело меня в отчаяние!
Не доверяя никому и ничему в прежнее мое существо-
вание, я, на всякий случай, зарыл в землю на моей даче
бочонок с червонцами. Я отыскал мой клад и купил себе
деревеньку, в приятном местоположении, невдалеке от
провинциального города. Жалея терять время на приобре-
тение того, чем я уже однажды пользовался, я видел, что
мне нечего искать в свете, и удалился на житье в деревню.
Я женился, прижил детей, воспитал их, устроил благо-
состояние крестьян моих, приобрел друзей, выбирая
людей не по чинам, но по уму и сердцу, любил их и был
любим, помогал неимущим, хлопотал о беспомощных,
украсил и удобрил мое имение, не делал долгов, не вел
тяжб и, наслаждаясь вполне жизнью, умер, по прошествии
сорока лет, оплакиваемый родными, друзьями и крестья-
нами. О смерти моей не было напечатано в газетах; на
могиле моей поставили простой крест, украшенный благо-
словениями облагодетельствованных мною. Хорошо мне
было на свете, и я умер спокойно, с чистой со-
вестью и с надеждой, что насажденное мною добро не
исчезнет».
ЛИСТОК ТРЕТИЙ
«Прошло сто лет, и я опять очутился в живых! О, ка-
кую радость ощутил я, увидев, что деревня моя превра-
тилась в многолюдное и богатое село, с фабриками и
мануфактурами. На могиле моей стоял мраморный обе-
лиск с надписью: Доброму помещику. Внуки мои пользо-
вались в свете заслуженным уважением и довольством.
Данное мною хорошее воспитание детям и старания о
обогащении крестьян и приличном их званию просвеще-
нии принесли сладкие плоды. Внуки мои гордились мною
и вспоминали обо мне с любовью и уважением. Старики
крестьяне рассказывали детям своим, что слыхали про
366
меня от своих отцов. Никто не спрашивал, какой я имел
чин и какое занимал место в жизни, а все благословляли
память доброго помещика и отца семейства.
Тут вся жизнь моя представилась моей памяти. Боже
мой! как я был глуп в первую эпоху моего существо-
вания! Из чего я бился, из чего я делал зло людям, из чего
льстил им, обманывал их! Они не удостоили памяти моей
даже проклятием!
Тяжелая, хлопотливая, исполненная опасностей жизнь
моя, в первую эпоху, исчезла, как сгнивший лист
писанной бумаги. Между людьми я был как камень между
каменьями и, не доставляя никому радости, не разделяя
ни с кем радости, не имел понятия о счастье и не был
счастливым. Чины, богатство, власть доставили мне ми-
нутное величие, как разлившиеся воды и таяние внезапно
снега превращают сухой овраг в шумный источник.
Но величие мое кончилось с жизнью! Как жаль, что я
не приласкал ни одного автора, ни одного художника,
которые могли бы спасти имя мое от забвения, сочетав со
своим именем!
В другую эпоху моего существования я жил сердцем
и действовал умом для счастья окружающих меня и зави-
сящих от меня — и был счастлив. Я вовсе не думал о по-
томстве, но сделанное мною добро перешло к нему и
сохранило мое имя. Верю теперь, что наше счастье, слава,
честь и даже наслаждения зависят от людей; итак,
кто хочет иметь эти блага, тот должен жить для людещ
а не для себя. Но людей привязывает к нам не ум, а
сердце...»
— Здесь кончается рукопись сумасшедшего,—сказал
я, положив на стол листки и смотря внимательно на
моего пациента. Он погружен был в задумчивость.
— Дайте мне эти листки! — сказал он, вставая.—
Я спишу их и завтра же возвращу вам.
Я отдал ему листки, и он, простясь со мною, пошел
домой.
На другой день я получил листки при следующей
записке:
«Не беспокойтесь, любезный доктор, навещать меня.
Я еду за город на несколько дней и по возвращении вас
уведомлю».
Не получая об нем никакого известия в течение не-
дели, я заехал к нему, но мне сказали в доме, что он сдал
367
квартиру и вовсе уехал из города неизвестно куда. Я по-
жалел о несчастном и пенял на себя, думая, что, не успев
приняться за излечение болезни, я наскучил ему и заста-
вил его бежать от меня. Я наверное полагал, что он,
забившись в какое-нибудь захолустье, кончит жизнь
в чахотке. На исцеление его я не имел никакой надежды.
Прошло десять лет, и я забыл о моем пациенте. Между
тем к дочери моей посватался добрый, умный и ученый
молодой врач, только что вступивший на поприще прак-
тики. Он был беден, но и я был небогат. Практика моя
была обширная, но я пользовал, по большей части, бед-
ных и не торговался с богатыми, а потому едва имел
столько, чтобы прожить без нужды. Больно было моему
родительскому сердцу, что я не мог пристроить поря-
дочно милой моей дочери и снабдить новое семейство
всем, что нужно для первого обзаведения. Жена моя
плакала.
Вдруг входи!* в мою комнату толстый, здоровый, румя-
ный мужчина и бросается прямо в мои объятия.
— Вы не узнаете меня, доктор?
— Нет, извините!
— Я ваш старинный пациент, тот самый, которого вы
излечили тремя листками из дома сумасшедших!
— Как, это вы!
— Да, я, прежний глупец, который чахнул от честолю-
бия и растолстел, следуя рецепту, прописанному сумас-
шедшим, во втором листке! Я живу в деревне, женат,
имею троих детей, красивых, как купидончики, занимаюсь
садоводством, землепашеством, благосостоянием моих кре-
стьян, любим, уважаем соседями — и совершенно сча-
стлив! Теперь не все люди кажутся мне несносными, не
все книги скучными, а «Сенатские ведомости» читаю я
только для указов и вовсе не заглядываю в производства,
ибо ценю людей по мере пользы, оказываемой ими чело-
вечеству. Полезным же человечеству можно быть во
всяком звании, а тем более там, где участь многих зави-
сит от сердца одного... Но я должник ваш и пришел рас-
считаться с вами. Я узнал, что вы выдаете дочь свою
замуж. Вот десять тысяч рублей за три листка, исцелив-
шие меня от сумасшествия! Возьмите, доктор! Доставьте
мне наслаждение вашим счастьем. Иного счастья
я не знаю, как делая других счастливыми.
Я прижал к сердцу прежнего моего пациента и за-
просил его на свадьбу моей дочери. Ко мне съехалось
много людей чиновных и богатых, между которыми
368
и было несколько товарищей по службе прежнего моего
пациента.
— Как вы счастливы, — говорили ему прежние това-
рищи,— что можете жить спокойно и счастливо в деревне,
делать добро и наслаждаться жизнью!
Мой пациент улыбался.
— А кто же мешает вам сделать то же, хотя под конец
жизни? — спрашивал он.
— Но как упустить старшинство! — возразил один из
гостей, тяжело вздыхая.
— На это у нашего доктора есть рецепт,— примолвил
мой пациент. — Три листка из дома сумасшедших.
Предок и потомки
Сатирическая повесть
ГЛАВА I
Гроза на съезжем дворе. Писарь Михеич. Добыча
Один из частных приставов санкт-петербургской поли-
ции, получив выговор от обер-полициймейстера и узнав в
управе благочиния, что три дела, представленные им в сие
присутственное место, решены иначе, нежели он надеялся,
возвратился домой в величайшем гневе. Несколько дворни-
ков, обвиненных квартальными надзирателями в неисправ-
ности, были первыми жертвами гнева частного пристава;
потом несколько несчастных пьяниц, поднятых ночью на
улицах, подверглись той же участи, и поделом. Собрав-
шиеся в канцелярии квартальные надзиратели и писцы
предчувствовали для себя худые последствия от гнева
начальника и с трепетом слышали, в отдалении, грозные
его речи; а некоторые просители заблагорассудили возвра-
титься домой и выждать благоприятнейшее время для объ-
яснения своих дел. Наконец частный пристав взбежал,
запыхавшись, на лестницу, толкнул ногою дверь в канцеля-
рию, бросил шинель на стол, прикрыв ею трепещущего
писца и его бумаги, и скорыми шагами пошел в свои ком-
наты. Супруга его, получив новый чепец в подарок от мод-
ной торговки, недавно переехавшей в часть, выбежала
к мужу, чтоб обрадовать его обновкой, которая была ей
весьма к лицу, по уверению кухарки, но увидев, что супруг
ее весь был в поту и бросал вокруг себя огненные взоры,
она побежала назад.
— Куда, сударыня! — воскликнул грозно частный при-
став.—Подай водки!—И с сими словами снял шпагу,
бросил шляпу и растянулся на канапе, бормоча: — По-
стой же, я им дам! Я их проучу! Черт их всех побери! Вы-
мещу я на других! Никому ни копейки более!
Между тем жена внесла графин с настойкою густого
370
темно-коричневого цвета, рюмку величиной в полчетверти
и несколько тонких ломтиков черного хлеба, крепко на-
тертых солью. Частный пристав влил в горло три рюмки
водки, одну за другою, закусил, прошелся несколько раз по
комнате и грозно завопил:
— Гей, кто там! трубку!
Тотчас явился сын его, мальчик лет четырнадцати, кото-
рый воспитывался дома, под надзором нежных родителей,
учился грамоте у главного частного писаря, а светскому
обращению и ловкости у надзирателей, бравших его с со-
бою в театры, в трактиры и в другие публичные заведения.
Главная обязанность сынка состояла в том, чтоб набивать
трубку папеньки и ходить к главным жителям части с изуст-
ными его поручениями. Сынок, в изодранном нанковом
сюртуке, без галстука, предстал с большою деревянною
трубкой, которую сам раскуривал, и подал ее отцу.
Но отец грозно посмотрел на сына и, схватив за всклочен-
ные волосы, вытолкнул его за двери, промолвив:
— Негодяй, неряха!
Если б съезжий двор мог колебаться, как некогда ко-
лебался Олимп от гнева Юпитера, то верно в эту пору не
осталось бы камня на камне в сем средоточии порядка и
расправы от гнева частного пристава. Сын его, потеряв клок
волос, пробежал по всем коридорам с визгом, возве-
щая грозу, а супруга сердитого начальника скрылась в
кухне.
Но люди сердятся, веселятся, хворают, прыгают, уми-
рают, а бумажные дела текут, текут, как вода в море!
Человеческие глупости бесконечны и безостановочны!
Невзирая ни на гнев, ни на веселость частного пристава,
чернила лились рекою в его канцелярии и, чудесною силою
превращаясь в хлеб и вино, утучняли полдюжины писцов,
украшая их лица багровым цветом.
Ударил роковой час, и главный писец должен был
явиться с кипою бумаг к своему начальнику. Писец этот,
узнав на съезжем дворе всю суету мира сего, сделался фи-
лософом цинической секты. Хотя он имел угол для своего
ночлега, но, подобно Диогену, любил проводить время если
не в бочке, то возле бочки и часто отдыхал, по трудах,
за нею. Весь гардероб его составляли нанковый сюртук,
неизвестно какого цвета, и фризовая шинель, имевшая не-
когда цвет гороховый. Он так редко брился, что знакомые
не узнавали его, когда он являлся на улице выбритый.
Однажды в год он ходил на Апраксин двор, в лавки, где
продается готовая одежда, и там, подобно улитке, сбрасы-
371
вал с себя старую оболочку и наряжался в новую. Но этот
день был триста шестидесятый от того, в который писец
переменил свою оболочку на толкучем рынке, и девятый
с тех пор, как чугунная бритва со звоном прошла по щети-
нистой его бороде, а от того она была теперь как сапожная
щетка, а нанковый сюртук похож был на рогожку из саль-
ного буяна.
— Есть делишки к подписанию и арестанты к выслу-
шанию, ваше высокоблагородие! — сказал писарь.
— Провались ты с делами! Арестантов допросил — да и
в преисподнюю, а завтра в управу... Черт вас всех по-
бери!
— Есть одно дельцо казусное, ваше высокоблагородие.
Из второго квартала доставлен беспаспортный человек...
— В управу! — закричал частный пристав, прервав
речь писца.
— Жаль отослать его в управу, ваше высокоблаго-
родие! Человек этот, как кажется, безумный, сиречь
сумасшедший...
— Ну, так к Обухову мосту...
— Позвольте высказать, ваше высокоблагородие! При
нем найден целый бочонок с новенькими голландскими
червончиками да бумажник, полный новеньких беленьких
бумажек, только что с иголочки...
— Где он, где он?..
— Деньги отданы на сохранение почтеннейшей су-
пруге вашего высокоблагородия Акулине Матвеевне, а че-
ловек в арестантской.
— Ах, ты, окаянный! Ты безумный, а не он!.. Ко мне
его, сейчас перевесть в мою комнату! А кто допраши-
вал его?
— Надзиратель второго квартала — и я.
— Беги и приведи тотчас арестанта: я сам допрошу его,
а квартальному скажи, чтоб пришел чрез кухню в заднюю
комнату и подождал меня.
— Просители дожидаются...
— Пусть выслушает их дежурный... мне некогда...
я имею поручение... скорей приведи арестанта!
Писец побежал опрометью за двери, а частный при-
став закричал:
— Акулька, Кулинька, Акулина Матвеевна!
Жена явилась из кухни, в страхе и трепете.
— Куда ты припрятала деньги, которые дал тебе квар-
тальный?
— Какие деньги, батюшка, Никита Игнатьевич?
372
— Червонцы и бумажки!
— Знать не знаю и ведать не ведаю, батюшка, Никита
Игнатьевич.
— Как, что! Ты не знаешь, где девался бочонок с чер-
вонцами и бумажник с ассигнациями?
— А, бочонок и узелок! Так это червонцы и бумажки?
У меня, у меня! Ведь квартальный не сказал, что это
такое, а просто внес с писарем да велел беречь до твоего
прихода. Вот здесь, под кроватью!
Частный пристав пошел в спальню, посмотрел с улыб-
кой на бочонок, поднял узелок и положил в комод; потом
перевел дух из всей силы, как будто для того, чтоб изгнать
из сердца всю злость и досаду, и наконец поцеловал жену
и сказал:
— Ох, тяжела служба, любезная жена! Если б удалось...
но увидим! Вот уже пришли... останься здесь!
Частный пристав возвратился в первую комнату,
куда писец ввел человека средних лет, в русском каф-
тане, с русою окладистою бородою, высокого, широкопле-
чего и краснощекого. Частный пристав смотрел пристально
в глаза арестанту, но не заметил в них ни мутности, ни дру-
гих примет сумасшествия. Арестант поклонился приставу
и сказал:
— Прошу тебя, кормилец, скажи мне, за что меня за-
перли в тюрьму и отняли мои деньги? Я ни в чем не прови-
нился и не заслужил на то, чтоб меня встретили тюрьмою
в моем отечестве, на святой Руси!
Частный пристав не отвечал ни слова и не сводил глаз
с незнакомца; наконец сел и, кивнув головою писарю,
сказал:
— Садись и пиши, Михеич!.. Изволь отвечать на мои
вопросы.
ГЛАВА II
Допрос и сказочные ответы
— Как тебя зовут? — спросил частный пристав аре-
станта.
— Сергей Сергеевич Свистушкин,—отвечал незнако-
мец.
— Готово! — сказал писарь, отряхнув перо и обтерши
его об рукав бесцветного сюртука.
— Молчи и пиши, Михеич! — возразил пристав. — От-
куда ты родом?
373
— Из Москвы.
— Из какого звания?
— Из дворян московских, стольник его царской ми-
лости.
— Что такое? Придворный столяр и из дворян! — сказал
пристав в недоумении и снова посмотрел быстро в глаза
незнакомцу.
— Прикажете записать, ваше высокоблагородие? —
спросил писарь.
— Нет, постой! Что ты несешь околесную! — примол-
вил пристав, обращаясь к незнакомцу.— Как может быть,
чтоб дворянин был столяром? Какой ты дворянин в русском
кафтане и с бородой?
— Я, батюшка, не столяр, а стольник его царской ми-
лости, царя, государя и великого князя Алексея Михайло-
вича всея России,— отвечал важно незнакомец.— Ношу я
кафтан, в котором ходили предки мои и все русские князья
и бояре. Бороду не брею, потому что ни один из предков
моих не брил ее и что я русский, а не немец.
— И я, братец, не немец, а природный русский, из
города Чухломы,— сказал пристав,— но если б явился с бо-
родою к начальнику, то меня выгнали бы в толчки. Об ка-
ком ты царе толкуешь? У нас царь, его император-
ское величество Александр Павлович, а не
Алексей Михайлович... Михеич, не знаю, писать ли это?
Он несет ахинею! — При сих словах пристав провел паль-
цем возле своего лба, чтоб дать знать, что у незнакомца вер-
тится в голове. Потом, обратясь к незнакомцу, сказал:
— Послушай-ка, Сергей Сергеевич Свистушкин, не
говори о царе Алексее Михайловиче! Ведь за это, брат,
попадешь в беду: я не враг тебе и хочу тебе помочь как-
нибудь. Где твой паспорт?
— А что такое паспорт?
— Как, ты не знаешь, что такое паспорт! О, это уже
слишком! Ты хочешь шутить со мной; так я же тебя проучу!
В кандалы!
— Помилуй, отец родной, сжалься надо мной и вы-
слушай, ради Бога! Мне говорят, что я в России, а я, русский
человек, ничего не понимаю здесь, и меня никто не пони-
мает. Ради Бога, скажи мне, где я? Ужели есть другое цар-
ство русское? Все, что я здесь вижу, непохоже на русское,
только в речах узнаю русские слова. Ради Бога, объясните
мне, где я и что со мною делается!
Частный пристав встал со стула, подозвал к себе писца
и сказал:
374
— Михеич! Что ты думаешь об этом? Надобно ли на-
писать весь вздор, что говорит сумасшедший?
— Разумеется, ваше высокоблагородие: это послужит
доказательством, что он сумасшедший. И тогда, — промол-
вил он вполголоса,— не поверят, когда он скажет, что
у него были деньги.
— Правда твоя, Михеич! Послушай-ка, господин при-
дворный столяр, из дворян, небывалого царя Алексея Ми-
хайловича! Рассказывай, что тебе угодно. Пока тебя за-
ставят признаться, нам надобно знать, что ты говоришь
о себе. Начинай, как ты вышел из Москвы, где был, что де-
лал и как попал сюда без паспорта. Прежде выслушай, Ми-
хеич, а после напиши своими словами и вели подписать
ему, если он знает грамоте.
— Как мне не знать грамоте! — возразил незнакомец.
— Итак, говори! Мы слушаем.
— В 7... году, в апреле месяце, царь государь и
милостивец наш, Алексей Михайлович, призвал меня к
себе, в свои царские кремлевские палаты, в Москве
белокаменной, и сказал:
«Сережка! Поезжай к городу Архангельску, да высеки
порядочно воеводу и его дьяков, да подьячих, за то, что
сдирают лишние подати и берут взятки с православных
и немецких купцов, а чтоб плуты не разжирели чужим
добром, имение их опиши в мою казну, государеву. После
этого сядь на ладью да съезди на Соловки и отдай архи-
мандриту церковную утварь и ризы, которые я обещал
на церковь. Всем чернецам дай от меня по пяти алтын,
чтоб молили Бога за меня, за деток моих и за всех право-
славных моих подданных. На обратном пути заезжай
в Лонь, да высеки пристава, чтоб не крал муки, которую
я посылаю лопарям из Архангельска. Потом возвра-
тись в Москву и предстань пред светлые очи мои, госу-
даревы...»
Частный пристав прервал речь незнакомца:
— Помилуй, братец, да это сказка! Начать бы тебе:
«В некотором царстве, в некотором государстве!..»
— Мне известно «Уложение» царя Алексея Михайло-
вича,— сказал писец, — и я вычитал в «Зерцале Российских
государей»... Позвольте! Полезная книжица сия имеется
у сынка вашего благородия, Пантелеймона Никитича:
мы тотчас увидим! — Писец пошел в другую комнату и
возвратился с книгою.— От смерти царя Алексея Михайло-
вича сто... лет. Сколько тебе было лет от роду, когда тебя
выслал царь в Архангельск?
375
— Тридцать шесть,— отвечал незнакомец.
— Дважды два, семь и семь... следовательно,тебе долж-
но быть теперь сто... с лишком лет,— сказал писец, по-
смотрев насмешливо на незнакомца.
— Итак, царь, государь и милостивец наш, Алексей
Михайлович, преставился,—сказал незнакомец.—Вечная
ему память и царство небесное! Воля ваша, честные гос-
пода, но вы шутите надо мною, несчастным, говоря, что
мне сто лет с лишком!
— Не ты ли шутишь над нами, братец? — сказал частный
пристав.— Смотри только, чтоб не поплатиться за шутки!
Впрочем, ври что угодно, это не наше дело. Только говори
скорее.
— Приехав в Архангельск, я исполнил царское пове-
ление, высек батогами взяточников и отправился с бого-
мольцами на Соловки. К вечеру настала жестокая буря,
и нас понесло Бог знает куда! Хлеба и воды у нас было
только на шестеро суток, а нас несло ветром ровнехонько
две недели. Умиря с голоду и жажды, мы каждый миг ожи-
дали гибели и уже перестали править ладьею, как вдруг
восстал еще сильнейший ветер и пригнал нас к ледяным
горам. Мы было подумали сперва, что это земля, и об-
радовались, но вскоре надежда наша исчезла. Между тем
волнение занесло ладью на льдины, и она разбилась вдре-
безги.
Я не помню, что со мной было, что я делал, где был; дол-
го ли, коротко ли, только, проснувшись, почувствовал,
что я лежу во льду. Надо мною была ледяная кора, не толще
полуаршина. Солнечные лучи проникали лед насквозь, он
таял постепенно сверху и допускал теплоту ко мне. Мне
стало так хорошо, когда я почувствовал, что в жилах моих
переливается теплая кровь и что отвердевшие члены снова
принимают свою гибкость! Я стал дышать теплым паром,
и вскоре ледяное пространство, в котором я был заключен
как в гробу, сделалось обширнее, и наконец верхняя
льдина лопнула от удара моих ног.
Я вылез из льда, как бабочка из мешочка, и, вздохнув
свежим воздухом, чуть не умер от радости и ослабления.
Солнце сильно пекло, и со льда текли ручьи пресной воды.
Я утолил жажду и укрепился.
Лишь только я вышел из своего ледяного заточения,
одежда моя тотчас свалилась с меня и рассыпалась в прах.
Это меня несколько обеспокоило, но провидению угодно
было спасти меня чудом и довершить избавление чудом же.
В нескольких шагах от меня я увидел трех мертвых
376
белых медведей, как будто околевших от ран, нанесенных
клыками каких-то животных. Я, отыскав свой нож, уце-
левший от истления, и содрав шкуру с одного медведя, при-
крылся ею, а из других шкур сделал для себя постель во
льду. Впрочем, я так закалился, что мало чувствовал
действие холода. На берегу ледяного этого острова было
много мертвой рыбы и разных улиток; я питался ими и
проводил время, смотря в открытое море. Ночи не было
в этом месте, и я тогда только ложился спать, когда со-
вершенно выбивался из сил. Страх быть съедену белыми
медведями или другими животными не давал мне покоя;
но они не осмеливались приближаться ко мне, и лишь
только я начинал кричать, то они бежали от меня опро-
метью. Других зверей я не видел, кроме китов: одного
мертвого кита выбросило бурею на лед, что доставило мне
не только обильную пищу, но даже оружие из костей этого
животного.
Не знаю, сколько времени провел я таким образом,
думаю, месяца два, как вдруг поднялась жестокая буря,
о какой я и в сказках не слыхивал! Ледяной остров ка-
чало, как щепку, и я ожидал, что его или разобьет, или
что он канет на дно. На противоположном берегу я слышал
страшный стук и грохот и думал, что ледяные годы уже раз-
рушаются. Сотворив молитву, я прилег на льду и ожидал
смерти. Но вскоре гром и стук исчезли, а через несколько
времени буря утихла.
Я взлез на возвышенность льда и увидел, что часть моего
ледяного острова отломало и что на берегу лежат обломки
корабля. Надеясь найти человека, спасшегося от корабле-
крушения, я побежал туда, но обманулся в ожидании. На
льду лежало несколько бочек и бочонков, куски дерева, ка-
наты, а не было ни одной живой души. Со слезами бросился
я обнимать куски дерева, давно не виданного мною, и ло-
бызал их как земляка, как вестника с земли, с которою
я был разлучен и отдален морем и льдами.
В бочках нашел я сухари и сельди. Я не питался, но лако-
мился ими, зная, что это последнее средство к моему спасе-
нию, если море откажется выбрасывать мне гнилую рыбу
и звери найдут другое место для пожирания своей добычи.
В бочонках были червонцы; со презрением смотрел я на зо-
лото, которое не могло мне принести никакой пользы,
и употребил бочонки на то только, чтоб сложить из них
род стены, которую прикрыл досками. Положение мое
улучшилось, но я боялся наступления зимы и недостатка в
пище. Страх будущего тревожил меня в настоящем. Все
377
время проводил я в молитве, приготовляясь к смерти.
Однажды я увидел вдали, в открытом море, движущееся
белое пятнышко; я думал сперва, что это стадо китов, но
вскоре мог рассмотреть, что это корабль на всех парусах.
Не могу рассказать, что я тогда чувствовал! Сперва я бро-
сился на колена и поблагодарил Бога, а после взбежал
на высокую льдину и стал махать моей медвежьей шкурой,
кричать и прыгать от радости. Ветер был боковой, с ко-
рабля увидели меня в подзорную трубку и наконец
и услышали мой крик. Вскоре я увидел, что корабль
направил путь к моему ледяному острову. Наконец он
бросил якорь на малом расстоянии и выслал за мной
шлюпку.
На берег вышли немцы. Они осмотрели меня с ног до
головы и подумали, что я дикий человек. Наконец мне уда-
лось растолковать им, что я русский. На корабле находился
один матрос, бывший в России; за ним тотчас послали, чтоб
он служил переводчиком. Я рассказал мое приключение и
заметил, что мне не верили, когда дошла очередь до моего
сна внутри льда. Корабельщик и матросы думали, что я
помешался в уме; но когда я им указал на бочки с золотом,
то они признали, что я в полном уме и даже очень умен.
Бочонки и меня взяли на корабль и, не занимаясь
более китовою ловлею, отправились в голландскую землю,
в город Амстердам. Там взял меня к себе в дом хозяин
корабля и при разделе червонцев дал мне два бочонка;
один бочонок хозяин променял мне на какие-то бумаги,
за которые я должен был получить деньги от здешних не-
мецких купцов, а другой бочонок я взял нераскупоренный
и с первым кораблем отправился в Россию.
Третьего дня я прибыл в какой-то город, на острове,
в тридцати верстах отсюда, и мне сказали, что я в России.
Я думал, что надо мной издеваются, потому что я едва уви-
дел там несколько русских людей, а все прочее там немец-
кое. Пробыв там несколько часов, корабельщик повез
меня с собой на большой лодке, как он говорил, в столицу
русского государства, привез в этот большой город и по-
местил в немецком постоялом дворе.Я стал расспрашивать
людей: в каком я царстве? И мне говорят, что я в России.
Не знаю, чему верить; только я вижу здесь мало русского.
Вероятно, что немцы поселили здесь русских пленных, ибо
кроме черного русского народа здесь нет вовсе никого из
русских. Немцы разъезжают в дорогих колымагах, а рус-
ские развозят их. Немцы живут в высоких каменных пала-
тах, а русские сидят на лавках и лабазах. Русские таскают
378
воду и дрова, чистят улицы, строят хоромы, а немцы только
расхаживают да разгуливают. Я не верю и не могу верить,
что я в России, и мне все кажется, что надо мной смеются.
Наконец, дело это кончилось тем, что у меня отняли мои
червонцы и посадили в тюрьму — ни за что ни про что!
Я, право, в самом деле сойду с ума от всего, что я здесь вижу
и слышу!..
Пока арестант рассказывал, частный пристав выкушал
раза три водочки и, обернувшись спиною к рассказчику,
задремал. Писец воспользовался этим случаем и выпил
остатки, то есть половину графина. Наконец, когда арес-
тант умолк, писец громко сказал:
— Конец и Богу слава! Что прикажете, ваше высоко-
благородие?
Частный пристав проснулся на громогласное призвание
писца, а он повторил:
— Допрос кончен; что прикажете, ваше высокоблаго-
родие?
— В тюрьму! — сказал сквозь зубы пристав, проти-
рая глаза.
— Помилуйте, сжальтесь надо мною! — воскликнул аре-
стант.
Пристав посмотрел на него и, вспомнив дело, сказал:
— В дом сумасшедших, к Обухову мосту! Михеич, на-
пиши отношение в больницу.
Арестант хотел что-то говорить, но замолчал. Он в са-
мом деле начал сомневаться, точно ли он в здравом уме; а
наконец решился: лучше быть в руках докторов, нежели
тех, которые его допрашивали. Он, в безмолвии, последо-
вал за писцом, который тотчас изготовил отношение, а
дежурный квартальный надзиратель отвез несчастного
в больницу.
ГЛАВА III
Перемена участи арестанта. Никита Игнатьевич
Когтев и его супруга. Следствия
откровенности
Частный пристав, Никита Игнатьевич Когтев, будучи
еще брандмейстером, женился, для приобретения покро-
вительства, или, как он говорил, из протекции, на теще
своего начальника, частного пристава. Через четыре года
брандмейстер, узнав, через жену свою, многие тайны част-
ного пристава, по части карманной, по врожденной откро-
венности объявил это начальству. А как начальство знало
379
брандмейстера с хорошей стороны, по рекомендации
обвиненного пристава, то обратило на откровенного чинов-
ника особенное внимание, и через год он получил место
прежнего своего покровителя. До сих пор Акулина Мат-
веевна имела первенство в доме, но когда зять ее перестал
быть начальником мужа, Никита Игнатьевич дал ей почув-
ствовать, что он женился на ней из протекции и что ей
сорок пять лет от рождения. Из полной хозяйки она сде-
лалась первою служанкою в доме, и хотя муж позволял
ей принимать подарки, но только самые безделицы, а на-
конец дошел до того, что первые порывы своего гнева
всегда устремлял на жену и даже несколько раз осмели-
вался прикасаться дерзко ладонью к ее ланитам, где прежде
ничего не бывало, кроме румян и поцелуев. Одним словом,
жена без протекции, красоты и денег была в тягость Ники-
те Игнатьевичу, а Акулине Матвеевне был несносен муж
грубиян и деспот. Они оба желали избавиться друг от
друга, но не знали как.
Наконец Акулине Матвеевне пришло в голову упо-
требить то же средство, каким избавился муж от своего по-
кровителя, то есть откровенностью пред начальством. Она
переговорила с квартальным надзирателем, принесшим
бочонок с червонцами и узелок с ассигнациями; надзира-
тель посоветовался с писарем Михеичем, и как уже прошло
полторы недели, а частный пристав не говорил ни слова
о деньгах ни жене, ни надзирателю, ниже писарю, то
однажды вечером потребовали его к начальнику перегово-
рить о сем приятном предмете, и разговор кончился тем,
что Никиту Игнатьевича посадили под арест, деньги запе-
чатали и отдали на сохранение в приказ общественного
призрения, а несчастного Сергея Свистушкина потребова-
ли для объяснения.
Лекарь, пользовавший его в больнице, почел его лишен-
ным ума. Сергей Свистушкин беспрестанно утверждал, что
он стольник двора его царской милости царя, государя
и великого князя Алексея Михайловича; не признавал рус-
скими безбородых короткокафтанников; утверждал, что
над ним издеваются, говоря с ним языком полурусским и
полунемецким, и просил, ради Бога, отпустить его на свя-
тую Русь, в Москву белокаменную, к царю-государю. Но
полиция судила иначе, нежели доктор. Она предполагала
(и весьма умно), что Сергей Свистушкин, вероятно, ка-
кой-нибудь плут или вор, который похитил деньги и, бу-
380
дучи пойман, старается увернуться от расспросов и наказа-
ния притворным сумасшествием. Иначе и нельзя было
предполагать, и потому Сергея Свистушкина перевели
из больницы в тюрьму. Тогда лекарь, пользовавший его,
сжалился над его участью (при мысли о бочонке) и пред-
ставил в полицию ученую диссертацию, в которой доказы-
вал возможность прожить сто лет во льду. Он подкреплял
свои предположения всеми известными случаями, а имен-
но, найденными в граните живыми лягушками и змеями
и мухами в янтаре. Хотя лекарь причислял подобные слу-
чаи к чудесам натуры, однако ж предполагал возможность
оных и указывал на ласточек, кочующих зимою (якобы)
в воде!
Один антикварий доказывал, что в том именно годе был
послан стольник Сергей Свистушкин в Архангельск, при
блаженной памяти царя Алексее Михайловиче, и в «Двор-
цовых записках» (разумеется, рукописных) показан погиб-
шим в переезде на Соловки. Между бумагами Сергея Сви-
стушкина отыскан паспорт из Голландии и свидетельство,
что он найден на плавающих ледяных горах, возле Шпиц-
бергена. Об этих бумагах ничего не знал Свистушкин и
не понимал их содержания, так же как не знал достоинства
ассигнаций.
Все сии доводы послужили одному знаменитому стряп-
чему удовлетворительными для освобождения Сергея Свис-
тушкина с его деньгами из тюрьмы, что наконец и последо-
вало. «Слушали и приказали: Сергея Свистушкина, освобо-
див, отдать на руки родственникам, буде таковые имеются,
и оставить в сильном подозрении. В чем подозревали его,
в сумасшествии или похищении денег, о том не упомянуто
в решении. Стряпчий называл это лазейкою.
ГЛАВА IV
Перебор родни
Освободители Сергея Свистушкина: лекарь, антикварий
и стряпчий — собрались для совета, к которому из род-
ственников должен он отправиться и в какие войти с род-
ными сношения. Все те, о которых говорил Сергей Свис-
тушкин, как о живых, давно уже покоились на лоне Ав-
раама. Итак, надлежало иметь дело с их потомками, кото-
рых вовсе не знал Сергей Свистушкин. Антикварий сидел
за столом с адрес-календарем, стряпчий со справками,
а доктор с сигарой во рту, и все они, выпив по стакану вина,
381
которое бывший стольник называл романеею, открыли за-
седание.
Антикварий. Платон Осипович Свистушкин, кригс-
комиссариатский чиновник. Что вы скажете о нем, господа?
С. Свистушкин. Ах, батюшки, боюсь! Это, верно,
не из нашего рода, а из немцев. Да я не выговорю его про-
звания... крыс, КОСС...
Лекарь. Этот человек мне не нравится. Я был однажды
в тех странах, где он закупал вещи для казны, а если
он так же будет соблюдать выгоды Сергея Сергеевича, как
казенные, то бочонок скоро превратится в наперсток. Нет
ли другого?
Антикварий. Павел Петрович Свистушкин, обер-ги-
тенфервальтер.
С. Свистушкин. Опять немец. Не знал я, что в Немет-
чине у меня столько родни! Видно, бабы наши перебеси-
лись да все вышли за немцев. Бог с ними! Поищи-ка между
русскими.
Собеседники улыбнулись, а стряпчий сказал:
— Этот обер-гитенфервальтер был добрый человек, но
уже два года, как он умер.
Антикварий (перебирая адрес-календарь). Оттого-
то и вписан в адрес-календарь, потому что в нем именно не
помещают живущих, в два и три года, после опреде-
ления в службу, а на несколько лет оставляют умерших.
Но вот порядочный человек: Иван Иванович Свистушкин,
унтер-шталмейстер.
С. Свистушкин. Да отвяжись ты со своими немцами!
Не хочу, решительно не хочу!
Стряпчий. И я также. Иван Иванович, сколько мне
известно, нуждается всегда в деньгах, проживая, тридцать
лет сряду, более, нежели сколько позволяют ему доходы.
Червончики могли бы ускакать в галоп из бочонка, под
руководством господина унтер-шталмейстера. Но зачем
стало дело: я предлагаю Кузьму Петровича Свистушкина,
обер-прокурора, чиновника степенного, порядочного.
С. Свистушкин. Опять немец! Вы, право, ребята,
сговорились, что ли, свести меня с ума! Не хочу, да и
только!
Антикварий. Кузьма Петрович поехал к водам,
в чужие края.
С. Свистушкин. Вишь какого басурмана хотели на-
вязать мне! Коли б он был русский, то покинул ли бы
святую Русь, чтоб идти в чужую землю за водою! Куда же
бы он залетел за хлебом? Хорош гусь!
382
Собеседники рассмеялись, и антикварий сказал:
— Знаете ли что, господа? Пошлем Сергея Сергее-
вича к Никандру Семеновичу Свистушкину. Он поэт и при-
том разгульная головушка. Если ему и перепадет червон-
чик-другой, то, право, не жаль!
Стряпчий. Дельно! Когда поэт будет управлять
делами, то, вероятно, без нас не обойдется, а мы из дружбы
к Сергею Сергеевичу будем наблюдать за порядком.
С. Свистушкин. Что такое, потомок мой поет? Где?
Верно, на клиросе!
Антикварий. Потомок ваш не поет, но пишет, а меж-
ду прочим и песенки, которые поют другие, потому что у
него самого козлиный голос. Он сочинитель, сиречь чело-
век, который для забавы других слагает вирши, сочиняет
сказки и разные другие побасенки.
С. Свистушкин. Понимаю! Это должен быть веселый
человек, словно наш Кирша Данилов. Не правда ли, ты,
умная голова!
Антикварий. Да, он будет весел до тех пор, пока
вы станете хвалить его вирши, а чуть намекнете, что не-
хороши, так и укусит...
С. Свистушкин. Так зачем же не посадят его на цепь,
когда он кусается?
Антикварий. Сорвется! Но я шучу, почтенный Сер-
гей Сергеевич! В излишней щекотливости и в страсти
к похвалам нельзя обвинить одного нашего потомка. Ведь
все почти стихотворцы на один покрой, до тех пор хороши,
пока их похваливаешь, а за каждое словцо — тотчас готовы
в драку. Я думаю, и ваш Кирша Данилов был таков.
С. Свистушкин. Точнехонько! Бывало, как на-
пьется пьян, окаянный, так и на всех брешет, аки пес,
ни за что ни про что; а как похвалишь его песенку, так
лижется и смирен, как овечка.
Антикварий. Ну вот видите! Впрочем, ваш, пра-
во, малый добрый, а если б у него было столько ума, сколь-
ко кудрявых слов и складных речей, и столько чувства,
сколько тщеславия, то он далеко бы ушел.
С. Свистушкин. Вы меня так настращали своими
немцами, что я боюсь выбирать, а пойду к этому весель-
чаку. Пускай на старость утешает меня сказками и при-
баутками, да складывает песенки. Все это лучше, чем об-
дирать безвинных людей и запирать в доме сумасшедших!
Лекарь и стряпчий согласились на выбор антиквария,
и Свистушкин отправился с ним к своему потомку.
383
ГЛАВА V
Старое и новое мнение о России
Бывший стольник не хотел сесть в карету, сказав,
что только женщинам прилично ездить в закрытых колыма-
гах. На дрожки он взглянул и засмеялся во все горло, ибо
в это самое время проехал в этом экипаже мужчина с
женщиной, в самом странном положении. Верховой лошади
не было, итак, стольник вознамерился идти пешком.
— Ты мне кажешься человеком умным, — сказал Сергей
Свистушкин антикварию,—потому я намерен открыть
тебе, что я думаю обо всем, что здесь вижу и слышу, а
вместе с этим прошу сказать мне всю правду. Я читал в хро-
нографах, что когда варяги пришли в Новгород и завладели
славянскою землею, то в народе была великая смута, от-
того, что дружина Рюрикова хотела господствовать и вво-
дить свои обычаи, а славяне желали остаться при своем и
принудить варяг жить по-своему. Что я вижу здесь, походит
на это. Все вы называетесь русскими, а вы так же похожи
на русских, как я на кита или на белого медведя. По-
смотри на себя, умная голова! Ведь ты одет шутом. Твой
кургузый кафтан ни греет тебя, ни прикрывает. Безборо-
дое лицо твое походит, прости Господи, на окорок. На
голове у тебя хохол, как у индейского петуха, грудь
прикрыта лохмотьями, шея лохмотьями — срам да и только!
Где я ни был с тобой, иконы не доищешься, а стены испещ-
рены всякими погаными изображениями: собаками, голыми
людьми да идолами! В пятницу и в Филиппов пост в рус-
ских харчевнях едят мясо и курят табачище люди, на-
зывающиеся русскими! Ты сам, умная голова, ел, на мой
счет, поганые яства: раковины, раков, угрей, как будто с го-
лоду, на ледяном острове. Редкий из вас крестится перед
церковью и перед иконою на улице, а в избе так вы и не ду-
маете о молитве! В язык русский напутали вы каких-то
чухонских слов и говорите между собою такой вздор, что
уши вянут! Всех русских купцов заперли вы в гостиный
двор, а в домах своих открыли лавки и посадили туда не-
мецких баб да девок. Господи, прости и помилуй! Сущий
Содом и Гоморра! Скажи, пожалуйста, откуда вы взяли это?
— Вы смотрите на предметы с одной точки зрения. Сын
блаженной памяти царя Алексея Михайловича, Петр
Алексеевич, справедливо названный Великим, поехал
в чужие страны посмотреть, как живут на свете другие
народы, которые присылали к нам свои товары, своих ма-
384
стеров и всяких искусников. Петр Алексеевич
убедился, что если Россия будет оставаться в своем невеже-
ственном положении, то есть не станет учиться тому, что
знают иностранцы, то кончится тем, что ее покорят, раз-
делят и русских сделают рабами иноплеменников, ибо ум
и искусство торжествуют всегда над силою и покоряют ее
так точно, как человек умом и искусством ловит слона, льва
и кита. Татары покорили Россию оттого, что были искус-
нее нас в военном деле, а поляки, при самозванцах, не стра-
шились десятками нападать на наши сотни, потому что
лучше нас знали военное ремесло. Чтобы не покупать
втридорога нужного для нас у иностранцев, надобно было
учиться у них выделывать разные товары дома и для этого
надобно было знать разные науки, равно и для того, чтобы
уметь пользоваться дарами нашей земли русской, управ-
лять ею для блага всех, по воле добрых наших царей, и за-
щищать престол, церковь и отечество умом и оружием от
лукавого и сильного врага. Плоды этих начинаний мудрого
Петра удостоверили нас в истине, что просвещение есть
первое благо для царей и народов. Во сто лет мы побили
всех соседей, отняли древние наши области, покорили це-
лые царства и имеем, или по крайней мере знаем, что можем
иметь, все то, что имеют иностранцы. Всем этим обязаны
мы наукам и искусствам! В эти сто лет, обращаясь бес-
прерывно с иностранцами, мы переняли многие их обы-
чаи, ввели в употребление много новых слов, перешедших
к нам с новыми вещами и новыми понятиями, и переоде-
лись по-иностранному, чтоб не отличаться от других
просвещенных народов, составляющих одно европейское
семейство. Вот вам, Сергей Сергеевич, объяснение той
перемены, которую вы нашли по прошествии рта лет.
Но верьте, что мы в душе остались те же русские, любим
царей наших, знаем православную нашу веру, следуем
святым ее уставам и преданы Отечеству.
— Дай Бог, чтоб все это была правда, что ты гово-
ришь, умная голова! — сказал бывший стольник.—Только
едва ли не лукавый опутал нас. Даст Бог, поживем —
увидим!
ГЛАВА VI
Новые обычаи и старые грехи
— Скажи, пожалуйста, зачем все эти дома испачканы
надписями на иностранном языке? — спросил Сергей
14 Косморама
385
Свистушкин антиквария, проходя с ним по улицам Пе-
тербурга.
— Это вывески, указание места, где живут разные
ремесленники и где находятся лавки, или складка това-
ров на продажу.
— Зачем же это написано не по-русски в русском
городе? Постой, постой! Понимаю! Вероятно, русские
хотят, чтоб приезжающие сюда иностранцы знали, где что
можно сыскать и купить, и для того наши пишут по-
немецки. Не правда ли?
— Нет, это не так. Напротив того, это надписывают
иностранцы, чтоб русские знали, где сыскать их лавку
или мастерскую.
— Помилуй, брат! Как это? Для русских в русском
городе пишут по-немецки? Да в этом нет толку.
— Толку мало, но таков обычай. Русские покупают
охотнее в той лавке, где надпись на иностранном языке
и в которой торговец не знает по-русски. Равномерно мы
иностранных мастеровых предпочитаем своим.
— Так где же ваше просвещение, которым ты хва-
стал передо мною! Из этого видно, что иностранцы лучше
работают и торгуют лучшими товарами.
— Совсем нет. Иностранцы торгуют товарами, сделан-
ными в России, русскими людьми, а только лавку свою
называют немецкою, голландскою или английскою. У не-
мецкого мастерового работают русские, а он покуривает
табак да побирает денежки. Но к иностранцам идут все
оттого... я, право, не умею сказать отчего... ну, вот так,
затем, что они иностранцы.
— Спасибо за такое просвещение!
— Это остаток старого предрассудка. Сначала все
лучшее делали у нас иностранцы, так и теперь осталась
мысль, что они умнее русских. По несчастию, покупатели
редко заглядывают в мастерские, а немногие знают, что
лучшие товары изготовляются русскими.
— А просвещение-то на что? Я думал на то, чтоб
рассуждать, соображать, мыслить...
— Так быть должно, но как это тяжеленько, то боль-
шая часть заставляет других думать за себя, а сами поль-
зуются готовым. Точно так, как барин велит повару гото-
вить яства, а сам только кушает во здравие.
— А если повар окормит его мухоморами?
— Туда и дорога!
— А если, вместо рябчика, попотчует вороньим
мясом?
386
— Подсластить, так и не узнает, что за мясо.
— Так вы живете, зажмуря глаза, и позволяете водить
себя за нос иностранцам!
— Да, потому, что это находят очень приятным. До-
стоинство вещи зависит от мнения, которое об ней
имеют. Какая нужда, что мой кафтан сшит русским, если
я воображаю, что его сшил француз и, верю, что он лучше,
когда его сшил француз!
— Мороченье, обман! Смешны вы мне, с вашим про-
свещением! Прочти-ка мне хоть одну из этих надписей.
— Я не могу вам перевести этого буквально, потому
что в этой иностранной надписи вовсе нет смысла. Дога-
дываюсь только, что здесь продают шелковые товары.
— Ну, брат, мудреные вы люди, когда для вас пишут
на иностранном языке, да еще и без смысла. А я думал,
что к вам заезжает все народ умный!
— И точно неглупый, но неученый. Притом же не
всякой обязан знать тот язык, на котором пишет свою
вывеску. У нас и чухны слывут парижанами, как заведут
французского подмастерья или сидельца да напишут свое
имя по-французски. Даже русские надписывают по-фран-
цузски над своими заведениями.
— Да, это, брат, сущая умора! И вы хотели запереть
меня в дом умалишенных? Не перенести ли надписи из
той больницы, где я был, к городским воротам?
— Другие времена, другие нравы!
— Ну, а эти иностранные торговцы и мастеровые
навсегда поселились в России, что ли? Присягнули на
подданство?
— Весьма немногие. Сюда приезжают только затем,
чтоб составить капитал, а как карман полон, так они
едут домой, в свою землю, да и бранят еще русских.
— А русские, верно, ездят за тем же за границу?
— Я не слыхал ни про одного русского купца, кото-
рый бы разбогател за границей, не знаю ни одного, кото-
рый бы имел торговое заведение в чужих краях. Об ма-
стеровых даже и говорить нечего! Даже русские купцы,
живущие здесь, не торгуют прямо с чужими краями, а де-
лают это здешние иностранцы.
— Посмотри-ка мне в глаза! Нет, воля твоя, а мне
кажется, что на нас подуло каким-то ветром, который
всем вам вскружил головы! Ведь во всем, что ты мне
говоришь, нет ни здравого смысла, ни толку! Право,
сумасшедшие лучше знают свои выгоды.
— Отчасти правда! Но что делать, обычай!
387
— Скажи: дурачество, сумасшествие!
В это время встретились с ними три мальчика, весьма
чисто одетые, в сопровождении наставника. Антикварий
остановился и поговорил с детьми и с наставником на
иностранном языке.
— Это, верно, также иностранный купец, который
собирает в России наследство для своих деток? — спро-
сил Сергей Свистушкин.
— Нет. Это дети русского князя, с наставником
своим.
— Зачем же ты не поговорил с ними по-русски?
— Они не умеют говорить по-русски,— отвечал анти-
кварий с улыбкою.
— Шутишь, что ли?
— Клянусь честью, что это дети природного русского
князя, русские по отцу и по матери, и что они не знают
ни словечка по-русски!
— Как же это случилось? Верно, остались сиротами
в чужой земле?
— Это дело не случая и не сиротства, но обычая.
У нас знатные господа не говорят между собою по-русски
и часто вступают в службу по такой части, где даже не
нужно им ни писать, ни читать по-русски. А как произно-
шение французского языка довольно трудно, то детей
от колыбели учат французскому языку, дают им сперва
няньку, а потом дядьку из французов и до вступления
в службу держат при них иностранцев.
С. Свистушкин прервал речь антиквария:
— На каком же языке они молятся, эти русские?
— По-французски!
Сергей Свистушкин остановился, воздел руки к небу,
потом перекрестился, и слезы градом полились из глаз
его.
— Боже мой! Для того ли ты избавил меня от смерти,
чтоб я был свидетелем поношения моих потомков? Рус-
ские не говорят между собою по-русски! Русские молятся
не по-русски русскому Богу! Русские отдают детей своих
на воспитание иностранцам!.. Послушай, брат, правду
говоришь?
— Клянусь Богом, что правду! Но вы должны знать,
что не все русские так делают, а только некоторые из
знатных и богатых.
— О, зачем я не умер, зачем не лишился ума! — вос-
кликнул Сергей Свистушкин. — Мне было бы легче,
если б я нашел Россию покоренную иноземцами: тогда,
388
по крайней мере, была бы надежда свергнуть с себя иго,
подобное тому, как мы свергнули иго татарское и само-
званцев. Но это добровольное порабощение, это постыд-
ное сознание своего ничтожества, это желание казаться
не тем, чем Бог нас создал, это отречение от языка
предков... есть верх уничижения и постыдно не только
для русского народа, но для всего человечества! О, зачем
я не умер, зачем не лишился ума!
Это случилось с ними возле одной церкви. Поравняв-
шись с нею, С. Свистушкин вошел в церковь, распростер-
ся на помосте храма и, громко рыдая, взывал к Богу рус-
скому, чтоб он просветил потомков его и избавил их
от ига чужеземных, бесполезных обычаев, а с тем вместе
от посрамления.
ГЛАВА VII
Русский книжный магазин
Молитва облегчила грусть Сергея Свистушкина, и он
вздохнул свободнее. Вышед на улицу, антикварий ска-
зал ему:
— Не угодно ли завернуть в лавку, где продаются
книги? Там мы узнаем, где жилище вашего внука.
— Пожалуй! Любопытно посмотреть на книги. Я, бы-
вало, любил проводить время в монастырских книгохра-
нилищах. Посмотрим, что-то написано о наших време-
нах!
Они вошли в лавку или в магазин. Уже было около
6 часов вечера, и запах рома слышен был в лавке, ве-
роятно, для предупреждения гнилости и для истребления
неприятного запаха от сырой бумаги. В лавке было два
торговца, из которых один казался хозяином, а другой
слугою, хотя между ними было что-то общее. Тот,
который казался слугою, беспрестанно смотрел на своего
товарища (вроде господина) и передразнивал все его
ухватки. Если первый улыбался, то и другой делал то же;
первый кланялся — и другой гнулся; первый бежал за
книгами — и другой спешил туда же. Это припоминало
несколько Дон Кихота с его Санчо Пансой.
— Сядьте и отдохните, Сергей Сергеевич,— сказал
антикварий,— вы устали, и я также.
Хозяин лавки, почитая Свистушкина богатым ино-
городным купцом, пришедшим покупать книги для по-
жертвования какому-нибудь училищу, чтоб приобресть
389
медаль, поспешил подать ему стул. Товарищ его хотел
предупредить его, и они так жестоко стукнулись лбами,
что раздался стук, как от удара двух спелых арбузов.
Сергей Свистушкин охнул и примолвил:
— Видно, крепколобого десятка!
— Есть ли у вас сочинения Никандра Семеновича
Свистушкина? — спросил антикварий.
— Как не быть! Есть-с,— отвечал хозяин.
— Есть-с! — примолвил его товарищ, бросился к пол-
кам и принес целую кипу тоненьких книжонок.
Сергей Свистушкин взял в руки одну книжонку, раз-
вернул ее и остановился.
— Что это? Разве это по-русски напечатано?—спро-
сил он у антиквария.
— Это гражданские буквы, изобретенные при царе
Петре Алексеевиче,—отвел антикварий.— Ста-
ринные буквы употребляются только для печатания цер-
ковных книг.
При сих словах книгопродавцы, думая, что Сергей
Свистушкин безграмотный, но богатый купец, удвоили
к нему свое внимание, ибо книгопродавцы весьма ува-
жают безграмотных покупщиков, которым могут сбывать
с рук залежалые книги своего издания, писанные на за-
каз по рублю за лист, а продаваемые по десяти и более
рублей. Хозяин сделал гримасу, означающую улыбку, и с
поклоном сказал:
— Прекраснейшая книга-с! Славного, знаменитого и
модного сочинителя!
— Прекраснейшая книга-с!—повторил его товарищ,
также кланяясь и улыбаясь.
— Прочти-ка заглавие, разумная голова!—сказал
С. Свистушкин, подавая книгу антикварию.
— «Воры». Поэма, сочинение Никандра Свистушкина,
в стихах.
— Что ты говоришь? Мой потомок пишет о ворах!
Разве он служит в сыскном приказе?
Книжники посмотрели друг на друга в недоумении
и не знали что отвечать.
— Это выдумка, сказка, — сказал антикварий.
— В наше время так няньки, дядьки и холопи слагали
сказки, а ныне, видно, дворянским сынам нечего делать,
когда они взялись за это ремесло. Я никогда не вообра-
жал, чтоб мой потомок попал в сказочники!
— Сказки неравны, Сергей Сергеевич!—возразил ан-
тикварий.— От старинных сказок ничего не требовалось,
390
кроме того, чтоб связать кое-как выдуманное проис-
шествие. А ныне от сказки, называемой по-гречески
поэмой, требуется гладких стихов, силы воображения,
картин, списанных с природы, познания человеческого
сердца, глубокой нравственности, философии.
— Перестань, умная голова! — сказал Сергей Свис-
тушкин.— Зачем столько мудрости, чтоб описывать житье-
бытье воров? Стоит ли умному человеку ломать себе го-
лову, чтоб узнать то, что известно каждому тюремщику!
Ты морочишь меня.
— Нет, я говорю правду, Сергей Сергеевич. Здесь
дело не о ворах, а об искусстве в рассказе. Один знаме-
нитый немецкий стихотворец, по имени Шиллер, просла-
вился, написав трагедию, или, как в ваше время называли,
«Камедь о разбойниках», так и наши пустились тем же
путем. Это мода, обычай века, чтоб описывать и выводить
напоказ все, что есть худшего в мире: воров, убийц, без-
душных изменников, бешеных — словом, всякого рода
злодеев.
— Хорош обычай! Уж лучше бы описывать каких-ни-
будь витязей, хоть вымышленных, каковы, например,
Полкан-богатырь, Бова Королевич и тому подобные.
— Вот другое сочинение нашего потомка, под загла-
вием: «Жиды...» — сказал антикварий, развертывая книгу.
— Ну их к черту,— возразил Сергей Свистушкин.—
Этакой проказник мой потомок! Я думаю, что он скоро
доберется до чертей.
— Вот-с, прекраснейшие-с стихи-с, столь же знамени-
того поэта-с, как и Никандр Семенович Свистушкин-с,—
сказал книгопродавец с улыбкою, подавая несколько то-
мов.—Здесь более чертей-с, нежели в самом аду-с,
и столько мертвецов-с, что не поместятся на всех наших
кладбищах-с! Прекраснейшие книги-с!
— Прекрасная книга-с! — примолвил товарищ хо-
зяина, также улыбаясь.
— Отвяжитесь вы от меня, греховодники! — сказал
с гневом Сергей Свистушкин и встал со стула.
— Вы не любите-с чертовщины-с,— сказал книго-
продавец.— Жаль, а это и в моде, и доставляет великую
славу и уважение-с. Не угодно ли-с?
— Чертовщина доставляет славу и уважение! Да вы
с ума сошли! — сказал С. Свистушкин.
— Вот идиллии, эклоги, стансы-с,— сказал книжник.
— Вот идиллии, эклоги, стансы-с,— примолвил това-
рищ хозяина. — Сочинитель пишет в древнем вкусе-с.
391
Сергей Свистушкин не удостоил ответом книжников и,
посматривая на полки, спросил:
— Неужели все это русские книги?
— Никак нет-с. Русских книг есть гораздо более, не-
жели сколько их здесь видите-с,— отвечал хозяин.—
Но если что прикажете, то я тотчас пошлю в другие
лавки.
Товарищ хозяина тотчас бросился к дверям и, держась
за ручку замка, сказал:
— Что прикажете? Сейчас принесу!
— А ты сам пишешь ли книги?—спросил Сергей
Свистушкин.
— Это не наше дело,— сказал книжник.
— Итак, ты торгуешь чужим умом, чужим добром
и чужим трудом! — примолвил Сергей Свистушкин.— Вид-
но, за то немного и барыша!
— Очень-с немного! За чужой товар я получаю только
по двадцати копеек с рубля.
— Только! За это только надобно было бы подержать
тебя на правеже! Ты, брат, как я вижу, не жнешь, не
сеешь, а хлебец собираешь!.. Это что за книжонки?
— Детские, в пользу воспитания юношества, не прика-
жете ли-с?
— А кто их пишет? Верно, отцы семейств, люди, за-
нимающиеся воспитанием юношества?
— Никак нет-с. Отцы семейств и наставники по-
купают-с, а сочиняет кто попало, большею частью моло-
дые люди, на заказ.
— Посечь бы этих ребят за то, что пишут для детей,
едва вышед из детства, и тех, которые заказывают! —
сказал Сергей Свистушкин. — Это что за кипы тоненьких
книжонок и листов?
— Журналы и газеты-с. Не угодно ли подпи-
саться-с?
— А что такое... как бишь их, журчалы, что ли, и гла-
зеты?
Книгопродавцы и антикварий улыбнулись, и сей по-
следний сказал:
— Журналы суть книжки, выходящие в известные
сроки. Издатели их обязуются помещать новые неболь-
шие сочинения и разбирать, то есть оценять по достоин-
ству отдельно выходящие книги.
— Так, стало быть, эти издатели умнее и опытнее
других в книжном деле? — спросил Сергей Свистушкин.
— Так быть должно, но, по несчастию, по большей
392
части дело идет напротив. Судят и рядят те, которые сами
не могут и не умеют написать трех строк порядочно,
а осуждают тех, которые их умнее.
— У вас, как я вижу, все идет наоборот!.. А глазеты
что такое?
— В них извещают о всех происшествиях, случивших-
ся в целом мире,—отвечал антикварий.
— Вот это славно! И что ж, обо всем пишут правду?
— Не всегда. Иногда умалчивают о том, что знать
всем должно, а извещают о том, чего знать вовсе не
нужно, и представляют вещи не так, как они есть, а как
надобно, чтоб было. Иногда и выдумывают небылицы...
— Что за чудеса, все идет наперекор здравому смыслу!..
Это что за книги?
— История Российская-с. Превосходнейшая-с! Не
угодно ли-с?
— То есть летописи и хронографы, пересказанные
другими словами, украшенные вымыслами, рассужде-
ниями, или распространенные по воле сочинителя, по
надобности и по духу времени, — сказал антикварий.
— Так, стало быть, те же сказки! — примолвил Сер-
гей Свистушкин. — Ну, а это что за книги?
— Землеописание Российского государства-с! Не
угодно ли-с? Прекраснейшая-с книга-с!
— А справедливо ли все описано?
— В этом нельзя поручиться,— отвечал антикварий.—
Сочинители, описывая страну, сами не ездят по ней,
не мерят, не считают, не поверяют, не наблюдают,
а извлекают известия из разных старых и новых книг,
составленных также по слухам; и прибавляют все, что им
кажется справедливым. Оттого выходит, что часто жители
какого-нибудь города читают, что про них пишут, да по-
смеиваются, находя совсем противное на бумаге тому,
что есть на деле!
— Так какая же из этого польза? Те же сказки! —
примолвил Сергей Свистушкин.— Ну, брат, охотники вы
до сказок, и не мудрено, что вы мои похождения на-
звали сказкою! Странное дело ваше просвещение! Наме-
реваетесь делать одно, а делаете другое, знаете сами, что
пишете ложь, а принимаете за правду и вместо того, чтоб
прославлять великих мужей, описываете воров и него-
дяев!.. Пойдем, брат, отсюда; здесь потеряешь ум, а не
научишься ничему доброму. Однако ж я зайду к тебе
на досуге и выберу кое-что для себя, чтоб посме-
яться.
393
— Милости просим-с!—сказал книгопродавец, с по-
клоном и улыбкою.
— Милости просим-с! — повторил его товарищ, также
кланяясь и улыбаясь.
— А где живет Никандр Семенович Свистушкин? —
спросил антикварий.
— Недалеко отсюда. Но вы его не найдете теперь
дома; теперь такое время, что он сидит где-нибудь в кругу
своих знаменитых друзей и принимает дань удивления
и похвал. Поезжайте к его закадычному другу, барону
Шнапсу фон Габенихтсу. Он получил сегодня за треть
жалованье: так, верно, у него происходит жертвоприно-
шение трем божествам вечно новых поэтов: Вакху, Лени
и Свободе. Барон Шнапс фон Габенихтс живет за Кон-
ной, в доме Запивошкина.
— Неужели ваши писцы идолопоклонники?—спро-
сил Сергей Свистушкин.— Я боюсь за моего потомка.
— Не бойтесь! Жертва не есть еще вера,— возразил
антикварий.
Антикварий с бывшим стольником вышли из лавки,
наняли крытые дрожки и поехали к барону Шнапсу
фон Габенихтсу.
ГЛАВА VIII
Заседание любимых сынов Аполлона, поклонников
Вакха, Лени и Свободы
Антикварий с бывшим стольником вошли в ворота дома
Запивошкина, чтоб спросить дворника о жилище барона
Шнапса фон Габенихтса. Дворник указал им на окна
третьего этажа, под которыми лежала куча обломков
бутылок, и повел их по узкой грязной лестнице. В перед-
ней они увидели остатки, или барельефы пиршества:
обороченные жестяные судки, соленые огурцы на про-
мокной бумаге, которою наделяют покупателей в мелоч-
ных лавочках, соль, рассыпанную на столе, квас в умы-
вальнике и т. п.
Вошед в первую и последнюю комнату барона Шнап-
са фон Габенихтса, они увидели собрание... (листы ру-
кописи затеряны, а когда найдутся, то будут напечатаны
в новом издании, в 1930 году).
Бывший стольник царя Алексея Михайловича так
испугался своего потомка, что, воспользовавшись замеша-
тельством вакхической беседы, бросился за двери и, сбе-
394
жав с лестницы, пустился во всю прыть по улице.
Антикварий догнал его и удержал за руку.
— Что с вами сделалось, Сергей Сергеевич? Неужели
вы испугались деревянного кинжала в руках вашего по-
томка?
Бывший стольник молчал и только пыхтел. Антиква-
рий продолжал:
— Напрасно вы испугались, Сергей Сергеевич! Ваш
потомок и его товарищи, право, в существе добрые ребята
и вовсе не опасны. Винные пары и угар от самолюбия
перевернули мозг в их голове, и тщеславие заглушило
все другие чувствования. Они сами не знают, чего хотят
и что делают! Вопят противу всего, в чаду винного упое-
ния; помахивают деревянными кинжалами и грозят бу-
мажными перунами негодования, а на деле лижут прах
ног каждого сильного из одной надежды получить что-
либо и ради обеда прославляют в посланиях блистатель-
ных шутов. Ей-Богу, они только смешны, достойны сожа-
ления, но вовсе не опасны со своими кинжалами и пе-
рунами! Я бы советовал вам взять вашего потомка к себе
на дом и запереть на некоторое время, чтоб разлучить
с его демоном-соблазнителем, с его друзьями, а может
быть, вам удалось бы исправить...
— Да перестань! — воскликнул с досадой Сергей Свис-
тушкин.— Что ты меня морочишь! Какой это потомок
мой? Это маленькое зубастое и когтистое животное;
не человек, а обезьяна! В этом ты не переуверишь меня,
хоть божись, хоть клянись! Пускай себе она хоть утонет
в вине... я знать не хочу!
ГЛАВА IX
Модная дама
Проезжая по одной улице, антикварий велел остано-
виться перед освещенным домом и сказал Сергею Свис-
тушкину:
— Помните, что вам, по решению суда, должно не-
пременно войти в связь с кем-нибудь из ваших потомков.
Вот здесь живет одна молодая женщина, из рода Свис-
тушкиных, вышедшая недавно замуж за камергера Бам-
булинского. Мне сказывали, что она очень добрая и хо-
рошо воспитанная женщина, а как женский пол вообще
лучше мужского, то я надеюсь, что она не станет вас ца-
395
рапать и угрожать зубами, подобно вашему кинжалонос-
ному потомку... Не угодно ли войти?
Сергей Свистушкин, не говоря ни слова, охнул только
и слез с дрожек.
По какому-то необыкновенному случаю в передней
не было лакея, и антикварий вошел со своим спутником
прямо в залу, а потом в гостиную. Там вокруг чайного
столика сидело несколько молодых дамочек и разряжен-
ных франтов. Хозяйка вскрикнула от ужаса, увидев
в своей гостиной человека в русском кафтане и с бо-
родой.
— Ah, mon Dieu! un Russe! une barbe! (ax, Боже мой!
русский бородач) — воскликнула она и хотела бежать.
— Чего вам угодно? — спросил один из рыцарей пусто-
словия, смело подошед к антикварию.
— Этот господин, предок почтенной хозяйки дома,
хочет познакомиться с нею, — сказал антикварий.
— Что? Мой предок, русский, бородач! — воскликнула
дама.— Господа, избавьте меня от этих дерзких!
— Сударыня! — сказал антикварий.— Предки наши хо-
дили с бородами и в русских кафтанах, и стоящий пред
вами есть стольник двора его царского величества, чело-
век не нашего века... — Тут антикварий принялся расска-
зывать историю Сергея Свистушкина, но ему не позво-
лили продолжать, и хозяйка убежала с дамами в другую
комнату, восклицая:
— Мой предок с бордой! Это ужасно! Если б он имел
миллионы, я не хочу иметь предка в русском кафтане
и с бородой. Это сделано кем-нибудь нарочно, чтоб взбе-
сить меня, верно, из ревности или зависти. Предок с бо-
родой! Fi done!
Сергей Свистушкин должен был выйти из дому. Неко-
торые щеголи хотели кончить прием грубостями, но
крепкие мышцы бывшего стольника и гневный взгляд
усмирили их.
Вышед на улицу, Сергей Свистушкин сказал:
— Вот этого я еще не ожидал, чтоб потомки стыди-
лись своих предков, чтоб страшились, как сумы, русского
с бородой! Ай да просвещение!
— Эта барыня не виновата: она воспитана францу-
женкою в совершенном невежестве на счет всего отече-
ственного, невзирая на то, что она очень добрая и милая
женщина. Если б я имел время растолковать, объ-
яснить ей...
— Не беспокойся,— возразил Сергей Свистушкин,—
396
я не признаю моими потомками тех, которые бегают
от бородачей: если б она даже полагала, что я русский
мужик, то по боярскому обычаю должна была бы принять
меня вежливо и выслушать.
— Если б вы пришли в наряде французского мужика
или матроса, то эти бабенки верно бы расплакались от
радости! Согласен с вами, что это глупость, но утешьтесь,
это пройдет, ибо это происходит от головы, а не от
сердца.
ГЛАВА X
Заключение
Возвратясь в свою квартиру, Сергей Свистушкин сел
за стол, посадил напротив себя антиквария и сказал:
— Прошу тебя отвечать на мои вопросы кратко и
ясно.
— Извольте!
— Берут ли взятки судьи ваши и дьяки?
— Ох, берут!
— Так было и у нас! А исполняют ли во всей точ-
ности законы и царскую волю?
— Если б это исполнилось, то мы были бы счаст-
ливейшими людьми! Большая часть подьячих исполняет
закон, поколику он ему полезен...
— Точно так, как было у нас! Берегут ли и хранят
ли у вас по совести казну государеву?
— Казна, как масло, как пройдет по рукам, так растает
и останется на пальцах.
— Точнехонько, как было у нас! Чем у вас достигают
скорей до желаемого: умом или хитростью?
— Чаще хитростью.
— Ни дать ни взять, как было у нас! Ведется ли
между вами клевета?
— Ох, ведется! Чуть человек обратит на себя внима-
ние чем-нибудь, едва выступит из толпы, тотчас на него
и накинутся все, как коршуны!
— Так бывало и у нас! Что у вас предпочитается:
ум или деньги?
— Деньги!
— То же самое, что было у нас! А уважается ли у вас
честность и заслуга?
— Честные утешаются пословицею, что за Богом мо-
литва, а за царем служба не пропадет. Только б царь
397
узнал о честности и заслуге, тогда верно наградит... А на
других плохая надежда!
— Точнехонько, как было у нас, даже и пословица
нашего времени! Верны ли ваши жены?.. Послушны ли
мужья?
— На это трудно отвечать! Есть всякие. Впрочем,
мы за этим не гонимся!
— Вот это не так, как было у нас! Первыми добро-
детелями жены почитались у нас верность и послушание.
Не мудрено, что я не могу отыскать потомка, похожего
на предков, и что ты мне представил обезьяну вместо
потомка! А мужья?
— Об этом и говорить нечего. Впрочем, у нас су-
пруги редко даже видаются между собою; каждый живет
на свой счет, а разъезжает другим путем, за границей!
— Не так, как было у нас! Если б у нас жена вздумала
разъезжать без мужа, то ее заперли бы в монастырь,
на покаянье, и поделом!
— Без сомнения, поделом!
— А дети ваши послушны ли, почтительны ли?
— Да, когда у родителей есть деньги и когда у детей
в виду богатое наследство.
— Это опять не так, как было у нас! У нас сын, хотя
был бы знатнее царского тестя, а богаче первого боярина,
то уважал родителей, если б они даже были нищими...
Но я вижу, что мне не кончить с тобой до завтра. Скажи
мне наконец: какую же пользу принесло вам это просве-
щение, которое ты столько выхваляешь передо мною?
Я думал, что оно введено для того, чтоб вы были луч-
шими, а вижу, что вы не только не отстали от наших поро-
ков, но еще приобрели новые; а что всего ужаснее, забыв
страх Божий, променяли русский язык на какое-то лепе-
танье и отдали детей своих чужеземцам, чтоб они истре-
били в них любовь к Отечеству и возбудили привязан-
ность к чужой стране! Этот грех не стоит того, что вы
приобрели просвещением, то есть что оделись в кургузые
кафтаны и выбрили подбородки! Царь Петр Алек-
сеевич не того хотел от вас, когда вводил иностран-
ное просвещение. Он без сомнения желал, чтоб вы от-
бросили старые пороки и приобрели новые добродетели.
Для вас пишут хорошие законы, заводят школы, строят
великолепные города, об вас цари пекутся, как о детях,
а из всего этого, как я вижу, мало толку, и твое хваленое
просвещение не искоренило ни взяток, ни клеветы, ни
гордости в боярах, ни глупого тщеславия в юношестве,
398
а из боярских деток, боярчонков и боярышень наделало
каких-то полунемецких кукол. Сердце болит, когда по-
думаю об этом! Спасибо за просвещение, если от него
вся польза — кургузый кафтан и бритый подбородок.
— Все, что вы приписываете просвещению, есть дей-
ствие невежества,— отвечал антикварий,— которое только
прикрыто лаком образованности. Просвещение есть
древо, которое скоро произрастает, скоро расцветает,
но поздно приносит зрелые плоды. Придет время, и мы
вкусим плоды, которые теперь еще не созрели! Главное
препятствие к искоренению пороков есть ложно пони-
маемая любовь к Отечеству. Наши современники не лю-
бят, чтоб им говорили правду, чтоб указывали на их сла-
бости и предрассудки, но хотят, чтоб их хвалили, пре-
возносили. В этом похожи они на устарелую красавицу,
которая, нарумянив и набелив лицо, думает, что никто
этого не видит, потому что никто не говорит ей этого
в глаза. Но если мы образумимся и нападем общими сила-
ми на зло, то оно непременно исчезнет, потому что по-
сеянные семена добра уже взошли и обещают богатую
жатву. Не отчаивайтесь, Сергей Сергеевич, придет время,
что потомки затмят даже предков!
— Дай Бог, чтоб так было,— сказал Сергей Свис-
тушкин,— но пока это наступит, я не могу признать
моими потомками русских, которые говорят между собою
не по-русски, предпочитают иностранцев своими соотече-
ственниками... и выродились до того, что даже мой пото-
мок похож на обезьяну, а книжник назвал еще его слав-
ным человеком за то только, что он пишет сказки о ворах
и негодяях! Нет, если нельзя переменить решения суда,
то я лучше возвращусь в дом сумасшедших, чем жить с ва-
шими умниками! Прощай!
Похождения Митрофанушки в Луне
Бред неспящего человека
Не любо, не слушай, а лгать не мешай.
I
Есть люди грамотные на святой Руси, которые не
только не читали комедии Фонвизина «Недоросль», но
даже не видали ее на сцене, потому что чтение русских
книг не входит в число их ежедневных занятий, а в театр
они не ездят на воскресные русские спектакли. Теперь же
«Недоросль» поступил, вместе с оперою «Мельником»,
в число воскресных, то есть народных пьес. Туда же ме-
тит и «Горе от ума»! Для знаменитых писателей это ка-
жется унижением, а мы почитаем это возвышением, и ни-
чего не желаем столько для себя (prima charitas ab ego)
и для наших приятелей, как того, чтоб сочинения наши
были известны как «Недоросль», «Мельник» и «Горе
от ума». Из гостиных книги выметают, как сор, а в до-
мишках (красных не углами, а пирогами) для книг есть
уютное местечко. Для знаменитых авторов высокая
участь: журнальный Парнас, а для воскресных писателей
смиренная доля... местечко в народной памяти!..
Итак, большая часть русских грамотных людей знает
и помнит, что имение помещика Простакова было взято
в опеку и что при этом случае жена его, урожденная
Скотинина, упала в обморок. Чиновник Правдин, испол-
нив указ, сказал недорослю Митрофанушке: «С тобой,
дружок, знаю, что делать. Пошел-ка служить!..» Митро-
фан бодро отвечал, махнув рукою: «По мне куда велят!..»
Когда слух об этом дошел до Петербурга, многочислен-
ная родня Митрофана, особы обоего пола из фамилий
Простаковых и Скотининых, вознамерились вывести
Митрофана в люди. Он был единственный наследник
полуторы тысячи душ отцовских и материнских и имел
в виду наследство в пятьсот душ, принадлежавших дяде
400
его, пожилому холостяку Тарасу Скотинину, знаменитому
любителю животных, презираемых евреями и мусульма-
нами и доставляющих славу и богатство почтенным не-
мецким колбасникам и французским шаркютье (char-
cutiers), то есть свиноварам. Митрофан был завидный
жених! Он имел все нужные для этого качества, то есть
деньги, высокий рост, крепкие мышцы, румянец в лице,
много смелости и громкий голос. Ему недоставало только
чина и светского образования, и эти блага взялись доста-
вить ему родственники. Дядя его, действительный стат-
ский советник Простаков, занимавший видное место
в столице, убедил мать Митрофана прислать к нему не-
доросля для определения в службу, представив ей, что
это единственное средство к освобождению имения из
опеки. Г-жа Простакова, пролив реки слез (слог XVIII
века), наконец согласилась. Митрофана записали сер-
жантом в гвардию и выпросили для него отпуск на не-
определенное время, для окончания воспитания. Так во-
дилось в то время.
Дядя поместил Митрофана в своем доме и приставил
к нему в гувернеры немца, родом из города Швейнфурта,
доктора философии Готлиба Францовича Цитатенфрес-
сера, и француза, мусье Генриха Эдуардовича Бонвивана.
Им предоставлено было преобразовать Митрофана при
помощи танцмейстера, фехтмейстера и берейтора.
В компаньоны или товарищи Митрофану дал дядя
русского дворянина, чудака в полном смысле слова. Он
остался сиротою в детских летах, учился в Московском
университете, потом путешествовал, лет шесть, по Европе
и Америке, промотал все свое наследство, во сто тысяч
тогдашних рублей, на книги, на переезды из одного места
в другое, на знакомство с учеными мужами, на физи-
ческие и химические опыты; день и ночь читал, учился
и тогда только опомнился, когда остался без гроша. Иван
Петрович Резкин был человек лет тридцати двух от рож-
дения и некогда был красив лицом и строен; но от заня-
тий своих он похудел, поседел, сгорбился и казался
вдвое старее мусье Бонвивана, которому хотя было уже
лет за сорок, а по живости и по виду он был еще молод-
цом. Дядя Митрофана находился в дружеских связях с от-
цом Резкина и даже был крестным отцом сироты. Не видя
никаких средств помочь своему крестнику, потому что он
не хотел вступить в службу, довольствуясь званием от-
ставного гвардии сержанта (хотя не видал в глаза полка,
в котором был записан), г. Простаков поместил его
401
с Митрофаном, на всем готовом, возложив на Резкина
обязанность толковать по-русски уроки, преподаваемые
немцем и французом, и возбуждать в Митрофане охоту
к учению. Как мы не пишем истории Митрофана Про-
стакова на Земле, но ограничиваемся кратким изложе-
нием происшествий, приведших его к путешествию на
Луну, то выбираем из жизни его только те обстоятель-
ства, которые могут служить к объяснению последую-
щего.
Хотя вообще все Простаковы и Скотинины чрезвы-
чайно долговечны, но судьбам Всевышнего угодно было,
чтоб в течение четырех лет скончались отец, мать и дядя
Тарас Скотинин и действительный статский советник
Простаков. Митрофан был уже совершеннолетний и всту-
пил во владение всем именьем. У него было 2000 душ
и 200 000 наличных денег. С таким богатством человек
никогда не услышит от других, что он глуп; а Митро-
фан был неглуп от природы, следовательно, его величали
мудрецом; невежество его распестрили множеством от-
рывчатых познаний, и он казался в гостиной и за столом
(особенно за столом) весьма порядочным молодым чело-
веком, каких мы встречаем в обществе целыми сотнями.
Митрофан порядочно шаркал и кланялся, мог объясниться
по-французски о погоде и происшествиях на балу, танце-
вал, хотя тяжеловато, но довольно, правильно; знал, что
история не птица, химия не насекомое, а физика не
четвероногое животное. Из географии и из истории он
выучил даже множество собственных имен; знал, что Па-
риж находится при реке Сене, а Рим при реке Тибр
и что Любек и Квебек не одно и то же. В многочисленной
фамилии Простаковых и Скотининых Митрофан слыл
даже из ученых, и многие отцы из этих древних родов
поставляли Митрофана в пример своим деткам, внукам и
племянникам. Хуже всего знал Митрофан арифметику
и имел такое отвращение к числам, что подписывал счеты
своего поверенного, не заглядывая в них. Да притом же
он не имел к тому времени.
Митрофан подружился со множеством премилых, пре-
любезных и превеселых ребят, с офицерами гвардии,
с камер-юнкерами, с чиновниками из хороших фамилий.
Они также нашли в Митрофане предоброго малого,
у которого всегда были наличные деньги, при необыкно-
венной услужливости и добродушии, и страстно полю-
били его беседу и его стол. Некоторые из приятелей
научили его играть в карты, для препровождения вре-
402
мени; другие возбудили в нем охоту к изящным искус-
ствам и познакомили с отличными певицами и танцор-
ками. Время летело быстро и весело.
Наконец, чрез пять лет, грянула гроза! На все имение
Митрофана наложено запрещение и объявлено, что оно
за частные и казенные долги продается с публичного
торга. Митрофан был уже в отставке, в чине прапорщика.
Ему запрещен выезд из города, за мелочные долги карет-
никам, магазинщикам, погребщикам и проч, и проч,
и проч. С первого дня объявления о банкротстве Митро-
фана приятелям его стало недосуг заезжать к нему, и он
никогда, не мог застать их дома. Тут он опомнился.
Митрофан был в самом деле добрый малый. Он не
согнал со двора своих гувернеров и своего компаньона,
оставшись хозяином своей воли, но поместил их в нижнем
этаже своего дома, велел выплачивать им жалованье, кор-
мить и поить и позволял им пользоваться книгами, кото-
рые он накупил в первый год, по совету Резкина. Не-
сколько раз Резкин хотел открыть ему глаза и объяснить,
что он разоряется, но Митрофан запретил ему говорить
об этом. Мусье Бонвиван, напротив, видя, что советы
друзей его питомца сильнее голоса рассудка, молчал и сам
участвовал в забавах Митрофана, приняв на себя заведо-
вание кухней и погребом. Наконец, когда все рушилось,
Митрофан собрал на совет немца, француза и своего рус-
ского компаньона и объявил, что он более не в состоя-
нии содержать их, потому что дом его назначен в про-
дажу и что у него, кроме нескольких дорогих вещиц, нет
ничего.
— У меня есть тетка,— примолвил Митрофанушка,—
которая не отказалась бы помочь мне, если б мне удалось
попасть к ней, в ее саратовскую деревню. Писать к ней
дело лишнее. Она плохо знает грамоту; а при ней живет
родственница, полуграмотная старая дева, которая про-
чит ее наследство своему воспитаннику, найденышу. Эта
старая дева перетолкует письмо мое или вовсе не отдаст
его. Тетка давно уже приглашала меня к себе... но тогда я
не хотел, а теперь нельзя... Мне не выдадут ни паспорта,
ни подорожной... Мне очень прискорбно расставаться
с вами, любезные друзья, но делать нечего... Если б я не
был из рода Простаковых и Скотининых, то меня бы
посадили в тюрьму. Теперь меня оставляют на свободе;
но я не знаю, что начать с собою... Ах, если б мне можно
было попасть в деревню тетушки!..
— Да за чем же дело стало? — сказал Резкин. — Разве
403
нельзя выбраться отсюда без паспорта и без подорож-
ной?.. Ведь для этого изобретено воздухоплавание. В воз-
духе нет застав, а капитан-исправниками и заседателями
там коршуны, которые для нас не страшны. Если б вы
собрали несколько тысяч рублей, мы бы, с Готлибом
Францовичем, устроили для вас шар и отвезли бы вас
куда угодно...
— Ja wohl!—сказал Готлиб Францович.—В моих
университетских тетрадках есть рецепт, как надувать
шар...
— Я знаю, что на немецком языке есть много рецеп-
тов, как надувать, только я хочу устроить шар по новой
методе, — возразил Резкин.
— Несколько тысяч рублей у меня наберется, если
продать все вещи,— сказал Митрофан, — только не опасно
ли будет пускаться по воздуху?..
— Пустое, — возразил Резкин, — на земле опасность от
воды, от воздуха, от огня, от дерева, железа, человека,
зверя и Бог весть от чего; а в воздухе — только от
воздуха. Не летают по воздуху оттого только, что не
умеют и что это новость. Люди любят нововведения, а
боятся их, потому что те, которым прибыльна старина,
стращают их. Каретники и конские заводчики интригуют
противу воздушных шаров. Но когда люди научатся
летать, тогда, верьте, не будет других экипажей. Я два
года думал об этом и изобрел новое устройство шара.
Мы полетим так покойно, что вы даже не будете этого
чувствовать. Только надобно запастись...
— Вином и пастетами,— примолвил француз.
— И это не худо,— сказал Резкин,— но при этом
нужно запастись переносным газом, чтоб в случае нужды
иметь чем пополнить шар и даже надуть запасный, если б
старый прорвался. Положитесь на меня. Опасности нет
и быть не может — все предусмотрено и рассчитано!
— А можно ли мне взять с собою мои университет-
ские тетрадки (компендии), несколько каталогов и биб-
лиографических обозрений?.. — спросил немец.
— До трех пуд на человека, — отвечал Резкин.
— Делать нечего,—сказал Цитатенфрессер,—мало-
вато!
— А нам, с Генрихом Эдуардовичем, можно ли будет
играть в пикет? — спросил Митрофан.
— Хоть в банк,— отвечал Резкин.
— Итак, извольте! Пожалуйте со мною, в мой ка-
бинет. Я вам отдам мои перстни, табакерки, матушкины
404
серьги, цепочки и диадемы и весь мой драгоценный хлам;
продайте это и начните постройку вашего шара. Мне
здесь и тошно, и грустно! Я наследовал фамильные чув-
ства по отцу и матери: во мне гордость Скотининых
и раздражительность Простаковых. Не хочу унижаться до
того, чтоб трудами снискивать пропитание, и не могу
перенести неблагодарности прежних друзей моих! Боюсь,
чтоб не взбеситься! Едем или летим — и завоюем тетку
и ее наследство!
Резкин взял вещи и пошел в гостиный двор и на
толкучий рынок искать иудеев, исповедующих христиан-
скую веру, для превращения вещей в деньги, а Митрофан
с горя лег спать. Цитатенфрессер между тем очистил
каретный сарай, в котором уже не было экипажей, и при-
готовил место для постройки воздухоплавательной ма-
шины. К вечеру возвратился Резкин. На четырех телегах
привезли весь нужный материал. Мастеровые были по-
ряжены и обязаны явиться на работу на другое утро.
II
Три недели работал Резкин над устройством шара.
Лодка имела вид сундука с выпуклым дном, чтоб могла
держаться, при случае, на поверхности воды. Верхняя
часть, или палуба, окружена была перилами. В палубе
была опускная дверь, к которой изнутри каюты устроена
была лестница. В каюте были окна, небольшая чугунная
печь и кладовая для съестных припасов, которыми заведо-
вал мусье Бонвиван. На палубе прикреплен был чугун-
ный ящик с запасным газом, лежали якори, парашюты
и сундук с математическими инструментами. Резкин взял
с собою телескоп, компас, барометр и термометр, кото-
рые находились внутри лодки. Цитатенфрессер взял свою
кипу университетских тетрадей и библиографических
выписок, с которыми он не мог расстаться, как с го-
ловою.
Митрофан взял карты, кости, домино и пробочник
для откупоривания бутылок. Митрофан отпустил по пас-
портам всех слуг своих, а как Резкину нужен был для
работы смелый человек, то он убедил к путешествию
отставного солдата Усачева, которого Митрофан держал
для надзора за лошадьми. Солдат взял с собой ружье
со штыком и манерку с водкой.
405
Лодка устроена была в виде птицы. Для рассекания
воздуха впереди приделана была длинная шея, с клювом;
в тыл прикреплен был хвост, а по бокам крылья, наподо-
бие женских вееров. Хвост и крылья расширялись, сжи-
мались и приводились в движение посредством весьма
малосложного механизма. Стоило только вертеть колесо,
чтоб дать какое угодно направление шару. Шар был сде-
лан из крепкой парусины, и верх покрыт, для большой
прочности, лайкой, которая напитана была резиной. Сеть
была из крепких смоленых бичевок.
С вечера стали надувать шар в сарае, и к полуночи
все было готово к путешествию. Ночь была темная и пас-
мурная, и когда в городе стало не слышно стука экипа-
жей, воздухоплаватели утащили шар на двор, уселись на
палубу. Русские помолились, француз запел, немец за-
думался — Резкин отрубил веревку, на которой шар был
привязан к столбу, и он поднялся на воздух.
На другое утро будочник, родом из малороссиян,
рапортовал квартальному надзирателю, что он видел
в воздухе ведьму, которая летела в железной ступе по
направлению к Киеву. А как в ту же ночь бежала со
съезжего двора старуха, взятая с улицы в пьяном виде,
то показание будочника признано несомнительным и за-
писано в протокол, в числе происшествий. Протокол
этот погиб в бывшее в Петербурге большое наводнение.
А как воды и огня нельзя подвергнуть ни следствию, ни
допросу, то все кончилось благополучно. Это словечко,
то есть благополучно, такое полезное и благодетельное
в житейском быту, что мы покорнейше просим всех но-
вых преобразователей русского языка не изгонять его из
нашей письменности вместе с сей, оный, ибо, понеже
и поелику. Словца благополучно ничем невозможно
заменить в разнородных рапортах и донесениях. Возьмите
себе, господа, даже здравый смысл, а только оставьте нам
благополучно.
Итак, представляя читателям нашим донесение о воз-
духоплавании Митрофана Простакова и компании, мы
должны сказать, что оно продолжалось благополучно.
Только, по несчастию, Резкин в первую ночь удостове-
рился, что теория и практика не одно и то же. По теории
крылья и хвост долженствовали давать шару направление
по воле кормчего; а на практике вышло, что они не могли
противостоять сильному напору огромной массы воздуха.
406
В верхних слоях атмосферы поднялся вихрь, который
мчал шар с быстротою молнии, унося его все выше и
выше. Лодку ужасно качало, и Резкину невозможно было
держаться на палубе. Качка произвела морскую болезнь.
Воздухоплаватели лежали в каюте почти без чувств,
на полу Только Усачев, бывавший на море, сидел спокой-
но на палубе, держась за перила, и напевал старинную
солдатскую песню:
Вы не бойтесь, не страшитесь,
Шведского, грецкого короля!
Наконец буря заревела так страшно, и соприкоснове-
ние масс воздуха, сталкивавшихся в различных направ-
лениях, производило такой гром, что Резкин стал опа-
саться, чтоб шар не лопнул. Шар то опускался, то быстро
поднимался, то уносился в сторону, и лежавшие на полу
воздухоплаватели перекатывались с пола на стены и
обратно. Вдруг ударил гром, так сильно, что казалось,
будто лодка распалась на части. Молния разлилась в воз-
духе огненною рекою. Опускная дверь отворилась, и Рез-
кин, собрав все свои силы, закричал:
— Усачев! Что там?
— Все обстоит благополучно,— отвечал Усачев,—но-
вого ничего нет, только ваш ящик с духом (то есть га-
зом), да сундук с штрументом (то есть инструмен-
тами) выбросило за борт; да никак сетка-то рвется!
— Плохое благополучие,—проворчал про себя Рез-
кин и, завернув голову плащом, ожидал спокойно смерти.
Настал день, буря утихла, и шар несся легко. Воздухо-
плаватели оправились от морской болезни и вышли на
палубу. Они ужаснулись, заметив, что земля совершенно
скрылась от их взоров. Резкин хотел опустить шар ниже,
но не мог отворить душников, или клапанов в шаре,
чтоб выпустить часть газа, потому что во время бури со-
рвало ветром шнуры, прикрепленные к клапанам. На па-
рашютах нельзя было отважиться спускаться с такой
высоты. Итак, надлежало ввериться произволу ветров!
На другую ночь воздухоплаватели почувствовали чрез-
вычайный холод, который постепенно увеличивался, так
что и Усачев не мог более выдержать на палубе. Наконец
воздух сделался таким жидким, что воздухоплаватели
не могли переводить дыхания. Они заперлись в каюте
407
и затопили печь каменными угольями. Шар беспрестанно
мчался в высоту, по косвенному направлению, увлекае-
мый сильным течением воздуха, которое становилось
быстрее по мере возвышения.
III
Таким образом прошло шестеро суток. Съестных
припасов оставалось немного. Митрофану наскучило
спать и раскладывать гран-пасьянс; француз насвистывал
заунывную песню; Резкин сидел в задумчивости и по-
глядывал по временам в телескоп, через окно каюты;
Цитатенфрессер перебирал свои тетради и искал в них
известия о подобном воздухоплавании; Усачев, от скуки,
починивал свою шинель.
— Чем это кончится? — сказал наконец с досадою
Митрофан* бросив карты на стол.
Все молчали.
— Что вы скажете, господин доктор философии? —
примолвил он.
Цитатенфрессер заглянул в тетрадь и отвечал:
— Каждое дело должно иметь начало и конец, по сло-
вам Аристотеля.
- Да это я слыхал и от няни моей, Еремеевны,—
возразил Митрофан.
— Еремеевна ничего не писала и не печатала, следо-
вательно, на ее слова нельзя ссылаться,— отвечал пре-
важно Цитатенфрессер.
— Ну а если б Аристотель сказал, что все дела в мире
не имеют ни конца, ни начала, поверили ли бы вы ему? —
спросил мусье Бонвиван.
— Смотря по обстоятельствам! — возразил Цитатен-
фрессер.
<•••>
— Да полно вам, господа, молоть вздор,— сказал
Митрофан.— Время ли теперь до диспутов! Холодно,
сыро, туманно. Не лучше ли выпить по стаканчику!
— Давно бы так следовало,— примолвил Цитатен-
фрессер. (...)
В четверть часа пунш был готов, и целое общество
прихлебывало варварский напиток. Мы называем пунш
напитком варварским, потому что он выдуман неграми,
невольниками, работающими на сахарных заводах и фаб-
риках рому в Америке. Из всех крепких напитков он,
по ядовитости своей, вреднее для здоровья и умственных
408
способностей человека. В XVIII веке и в начале текущего
столетия пунш был в моде. Теперь он господствует только
в шустер-клубах и на студентских комершах в Гер-
мании.
Воздухоплаватели пили столь прилежно с горя и для
того, чтоб согреться, что погрузились в глубокий сон,
который был столь продолжителен, что Резкин, записы-
вавший дни и часы, проснувшись, потерял счет вре-
мени!
Прочие воздухоплаватели еще спали, а Резкин, желая
освежиться на чистом воздухе, вышел на палубу. Не-
обыкновенное, удивительное зрелище представилось ему,
и он, в страхе, недоумении и в благоговейном восторге,
бросился на колени и, простерши руки к небу, начал
молиться.
Ночь была тихая, небо безоблачное, солнца было не
видно, но на горизонте сиял полукруг, как будто выли-
тый из чистого серебра. На этом полукруге, которого
радиус был верст в десять, видны были горы, ярко осве-
щенные с одной стороны и бросающие длинную тень
с другой; углубления или пропасти представлялись взо-
рам в виде огромных черных пятен. В некоторых местах
серебряная поверхность полукруга казалась гладкою и по-
лированною, в других местах матовою или шероховатою,
и вообще все устройство этой поверхности было таково,
как будто бы кто-либо с размаху вылил растопленное
серебро из плавильного горшка или тигеля с правой сто-
роны на левую. Полукруг беспрестанно увеличивался со
стороны диаметра. Сперва показывались светлые точки
с этой стороны, то есть освещенные верхи гор, а по мере
обращения планеты к Солнцу освещались промежутки,
и полукруг становился более, переходя за диаметр1.
Резкин имел познания в астрономии и часто наблюдал
вид и течение планет. Он знал карту Луны и по пятнам
и горам тотчас узнал эту планету. Но беспрерывно уве-
личивающийся объем ее изумил Резкина. Он догадывался,
что шар вышел из земной атмосферы и попал в атмосферу
Луны и что они проспали переход через эфирное про-
странство. Все это было противу законов физики и тя-
готения, но как Резкин, при всей своей учености, был
неглуп, то есть позволял себе рассуждать и не верил
1 Этот вид Луны советуем поверить в натуре, в хороший
телескоп. Разумеется, что здесь величина радиуса вымышленная.
409
всему писаному, то, в подкрепление своих догадок, он
вспомнил стихи Шекспира, в которых великий поэт, оду-
шевись пророческим духом, говорит, что в природе есть
много таких таинств, о которых и не мерещилось мудре-
цам и философам!
Между тем шар все поднимался вверх, и луна округ-
лялась. Воздух сделался приятнее, и холод начал умень-
шаться. Солнце показалось на горизонте, и по мере того,
как оно поднималось, луна принимала голубоватый вид.
Вдруг шар зашатался. Резкин, думая, что парусина
прорвалась где-нибудь и что шар упадет, бросился на
палубу и ухватился из всей силы за перила. В одно
мгновение шар перевернулся, то есть лодка очутилась там,
где был шар; а шар занял противоположное место и стал
опускаться вниз, но не быстро, а плавно и без качки. Воз-
духоплаватели, спавшие на полу, в каюте, во время обо-
рота шара брошены были под потолок. По счастию, все
стены, пол й потолок были обиты войлоком и клеенкою,
и потому странники не крепко ушиблись. Однако ж про-
буждение их было весьма неприятное. Во время падения
ученый немец столкнулся с французом. Бедный Цитатен-
фрессер потерял два последние передние зуба, лишив-
шись прочих при беспрерывном грызении роговых мунд-
штуков, которых он съедал по четыре аршина в год, вы-
куривая притом, в тот же срок, по 730 фунтов табаку.
У мусье Бонвивана распухла щека, у Митрофана вско-
чила шишка на голове, а Усачев только встрепенулся
и встал как ни в чем не бывало.
Резкин вызвал всех на палубу. Они с восторгом за-
кричали:
— Земля!
— Нет, не Земля, а Луна! — сказал Резкин.
— Вы шутите! — возразил Цитатенфрессер.
— Уверяю вас честью, что я говорю сущую истину.
Мы приближаемся к Луне!
— Этого быть не может!—воскликнул Цитатенфрес-
сер.— Я вам докажу цитатами невозможность путеше-
ствия в Луну... У меня есть выписки о законах тяготения
из Ньютона, из Лапласа.
— Все это и мне известно, но я уступаю очевид-
ности и повторяю, что мы приближаемся к Луне.
Это известие всех испугало. Усачев стал осматривать
свое оружие, хотя и не понимал опасности.
Шар быстро опускался, и воздухоплаватели могли
явственно видеть города, селения и леса; а наконец
410
заметили что-то движущееся: людей или животных. Рез-
кин пригласил всех к работе. Размотали канат, спустили
два якоря, приготовили парашюты. Ветер нес шар кос-
венно, и он стал спускаться на поле возле леса. В не-
скольких десятках саженей от поверхности планеты не-
верующий Цитатенфрессер убедился, что шар спускает-
ся не на Землю, потому что листья деревьев и трава были
не зеленого, но голубого цвета, как наши земные неза-
будки и васильки, а кора была зеленая. Наконец якорь
зацепился за дерево, и воздухоплаватели безвредно сошли
с палубы своей лодки.
IV
Пока другие приготовляли завтрак, Митрофан взялся
осмотреть окрестности. Он вооружился двухствольным
ружьем, велел Усачеву также взять карабин, и они от-
правились в лес.
Вскоре нашли они тропинку и следовали по ней бы-
стро, в надежде, что она доведет их до обитаемого места.
Через час времени они достигли до оконечности леса
и очутились на краю горы. Под ногами их простиралась
долина, а верстах в двух от подошвы горы лежал город.
Усачев, бывший в Грузии, Персии и в турецком походе,
сказал:
— Это, сударь, город бусурманский! Вот так точно
строят дома турки и татары! Видите ли, что крыши здесь
плоские, окон почти нет на улицу, улицы тесны и народу
на них мало? А это башенки... Это, наверное, их молельни,
словно у турок! С этих башен дьячки, что ли, турецкие
кричат во все горло и зовут на поклон Магомету. На-
смотрелись мы довольно на это! Да, не приведи Господь
жить с бусурманами!.. Вот бы в Польшу на стоянку,
так уж славно! Даром, что жидов пропасть, как клопов,
да нашему брату житье привольное!..
Усачев говорил бы целые сутки, если б Митрофан не
прервал его.
— А что, служивый, не пойти ли в город?
— Как прикажете: наше дело идти, куда велят ко-
мандиры!.. В последнюю турецкую войну капитан у нас
был человек молодой, из гвардии, лихой служака, да
такой горячка, что беда! Завидел турецкую батарею
за кустами, да и бегом на нее! Мы за ним, да и толкуем
между собою: дело плохое, тут всех нас перекокошат...
да крепко жаль, что достанется за то и нашему капитану
411
от начальников! Ан и вышло, что он сам лег на батарее,
да и нас легло вокруг него с полроты! Зато батарею
взяли и пушки заколотили!
— Да кто тебя спрашивает теперь о твоих сраже-
ниях! — проговорил сердито Митрофан.—Тут своя беда
на носу... а он толкует о батареях!
— К делу пришло слово, а к слову дело, ваше благо-
родие. Войти в город не штука... это ведь не крепость;
да как выйдем оттуда, не зная, что там за народ! А ведь
наши-то господа ждут нас! Уж идти, так идти всем!
Перекрестясь — да и бух! Чему быть, того не миновать!
— И то дело! Пойдем-ка к нашему пристанищу и там
порассудим, что делать.
Они не дошли и до половины леса, как вдруг небо
помрачилось, заревел сильный ветер, посыпал град —
и настала такая жестокая буря, какой и не видано на
Земле. Деревья валило кругом, и вихрь уносил их как
тростник. Выбравшись на малую поляну, странники бро-
сились на землю и держались руками за камень, опасаясь,
чтоб их не снесло ветром.
— Ах ты Господи!—сказал Усачев.—Видел я бурю
на Черном море, что, кажись, волны хотели затопить
небо, да та буря перед этой — что стакан воды перед
штофом водки! Ошеломит хоть кого! Ах, батюшки! Это
что? Ваше благородие, посмотрите вверх! Да ведь это наш
шар! Да как его вертит, сердечного! Ахти, да и господа-то
наши там! Смотрите, как они натягивают веревки... один,
два, три... ну, все там! Вот немец-то натрусится! Заговорит
своим аптечным языком! Ну, батюшки, ваше благородие,
остались мы одни!.. Да Господь милостив... Ведь без Его
святой воли и волос не спадет с грешной головы!.. Один
конец, а дважды не умирать!..
У Митрофана сердце облилось кровью, смотря на шар,
который кружился в воздухе, колебался ужасно и наконец
исчез из глаз. Чрез полчаса буря утихла, проглянуло
солнышко, и странники отправились в путь, на то место,
где был шар.
В это время они увидели впервые обитателей Луны.
Налетела стая птиц, величиною с воронов, украшенных
прелестными разноцветными перьями. Птицы уселись на
сучьях и, казалось, с удивлением смотрели на странников,
которые еще более были удивлены, увидев, что у этих
птиц головы были... человеческие и даже премилые
412
личики. Птицы щебетали между собою, как будто раз-
говаривая, и вовсе не пугались странников.
— А что, ваше благородие, не прикажете ли хва-
тить? — сказал Усачев, сняв с плеча карабин.
— Сохрани Бог! — воскликнул Митрофан.—Ты ви-
дишь, что у них человеческие головы... так, верно, уби-
вать их грех!
— И впрямь чудо! — возразил Усачев, посматривая
на птиц. — Что это за красотки! И то сказать, что у иного
нашего брата, человека, точно скотская голова... ни дать
ни взять бык или обезьяна... да все не то! Попадись та-
кая птица немцу, так он с нею объехал бы весь свет
да понабрался бы денег под качелями да на ярмарках!
Сем-ка поймаю одну для потехи!..
Усачев приблизился к дереву и хотел накрыть шапкою
одну птицу, но вся стая закричала пронзительно и уле-
тела.
— Ну, Господь с ними! — сказал Усачев. — Зла мы им
не сделали.
Между тем странники вышли из лесу и попали на то
место, где был шар. На траве они нашли только каравай
хлеба, кусок жареного мяса, несколько бутылок вина и
кипу бумаг. Митрофан догадался, что это бумаги Ци-
татенфрессера, которые, вероятно, или упали из лодки...
или, быть может, вынесены самим Цитатенфрессером
и второпях оставлены. С горя они принялись обедать,
а потом Усачев развел огонь и стал просушивать мокрое
платье.
К удивлению Митрофана, солнце не заходило, хотя,
по его расчету и по часам, долженствовало быть поздно.
Но как он чувствовал усталость, то вздумал выбрать
безопасное место, где провести ночь, предполагая, что
в лесу могут водиться дикие звери. Как вдруг из лесу
вылетела та же стая птиц, с криком взвилась над головами
странников и потом снова улетела в лес. После того по-
слышались звуки, похожие на трубные, и из лесу пока-
залось... что такое?., толпа или стадо... людей или зве-
рей!.. Этого не могли разгадать наши странники. Живот-
ные были похожи на медведя, с головою обезьяны
и с длинными волосами на голове, покрытые бурою
шерстью и украшенные разноцветными лоскутками в виде
передников, шарфов через плечо, коротеньких ман-
тий и т. п. Они шли на задних лапах, а в передних имели
413
копья и щиты. Впереди толпы, или колонны, несколько
из этих животных везли две машины с жерлом, нечто
вроде пушек. Животных было до пятисот. Они окружили
наших странников. Одно из животных выступило вперед
и начало говорить что-то, обращаясь к нашим странникам.
Видно было, что это ораторствующее животное пробо-
вало говорить на разных языках, потому что, останавли-
ваясь после каждой речи, изъявляло свое нетерпение,
что его не понимают. Наконец, оно заговорило на языке,
весьма похожем на язык французский, и Митрофан
закричал радостно по-французски:
— Понимаю!
— Сдайтесь добровольно — мы вам не сделаем ника-
кого зла! — сказало животное.
— А кто вы? — спросил Митрофан.
— Мы жители здешней страны: лунатики, добрые
с безвредными созданиями и злые со злыми! А вы
кто?
— Мы люди, жители Земли! — отвечал Митрофан.
— Возможно ли! — воскликнул оратор-лунатик.—Жи-
тели Земли! Неслыханное дело! А мы вас приняли за чу-
довищ, исшедших из утробы Луны на вред лунатикам!
Эти птицы сказали нам, что вы хотели ловить их...
— Мы не хотели сделать вреда этим птицам,— воз-
разил Митрофан,— а хотели поймать одну из любопыт-
ства... потому что у нас на Земле нет таких птиц. Мы
создания смирные и тихие и никого не обижаем по-
напрасну...
Оратор-лунатик обратился к своим и рассказал им на
своем языке, кто таковы странники. Толпа воскликнула
от удивления и приблизилась к ним. Старшины окружили
их и протянули лапы, пожимая дружески руку у при-
шлецов. Все старшины знали этот — французский язык,
которым говорил оратор. Один из важнейших лунатиков
сказал Митрофану:
— Ручаюсь за безопасность вашу! Пойдем с нами
в город. Там, после обыкновенных форм, начальство
придумает, что можно сделать для вас доброго.
Усачев взвалил на себя кипу бумаг, взял остатки
съестных припасов и бутылки, и все пошли в город при
радостном пеньи птиц, которых голос походил на жен-
ский дискант.
— Ну, вот, сударь, ваше благородие,— сказал Уса-
чев,— надо мной, бывало, посмеиваются ваши гости,
когда я им, по вашему приказанию, рассказывал о ведьмах
414
да оборотнях, которые бегают и летают по Малороссии,
как зайцы и вороны. А это что! Те же оборотни, а может
быть, еще и похуже. Люди — не то медведи, не то
обезьяны — сущие черти; птицы — с бабьей рожицей —
просто ведьмы! А что еще впереди! Попались мы! Ну,
уж этот немец, что посоветовал вам лететь... попадись
он мне теперь!
— Не унывай, Усачев! — отвечал Митрофан.—Люди
хоть и похожи на медведей, да ласковее, чем мои петер-
бургские кредиторы. А птиц чего бояться! Щебетуньи,
как наши бабы, — и только!
— Я не унываю, ваше благородие, да уж обманывать
ни вас, ни себя не хочу... Вряд ли нам выйти живыми
отсюда!
Между тем толпа сошла с горы, с такою же процес-
сиею вошла в город и остановилась на площади. Здесь
было множество лошадей, мулов, ослов, быков, коров
с птичьими головами и собак с головами лошадиными.
Несколько животных приблизились к людям, то есть лу-
натикам, и стали разговаривать с ними, по-видимому,
расспрашивать о пришлецах. Усачев трижды пере-
крестился, а Митрофан почти остолбенел от удивле-
ния.
— Неужели у вас скоты говорят? — спросил он у
старшины.
— Разумеется!.. Это слуги наши, и что б было
и с ними, и с нами, если б мы не понимали друг друга! —
возразил старшина.— А у вас неужели скоты не гово-
рят? — спросил в свою очередь старшина.
— Если слово «скот» взять в обширном значении или
в переносном смысле, то у нас скоты не только говорят,
но даже пишут. Что же касается до четвероногих, то
они, по мнению наших ученых, не имеют разума и ли-
шены дара слова.
— Этим заключением ваши ученые не представляют
ясного доказательства своего великого разума,— возразил
старшина.— В живой природе нет ни бесчувственности,
ни слепоты, ни глухоты, ни немоты, ни бессмыслия. Все,
что только живет и движется,— ощущает, мыслит, пони-
мает и объясняется условными знаками... Но теперь не
пора говорить о философии. Не угодно ли пожаловать
со мною к начальнику города...
Старшина повел Митрофана и Усачева в огромное
здание, находившееся тут же на площади. Войдя в дом,
Митрофан оглядывался на все стороны. Везде столы,
415
стулья, кресла, диваны, зеркала, обои, ковры — только из
неизвестного материала и другой формы. «Видно, здесь,
на Луне, та же жизнь,— подумал Митрофан,— только
в другом виде...» Их позвали в кабинет.
В огромных креслах, наподобие ящиКа, сидел старый
и седой полумедведь-полуобезьяна, то есть лунатик,
как называют себя жители Луны. На старце был особого
рода передник из ткани, которая блестела не как золото,
но как солнце, так что слепила зрение. На шее у него
было ожерелье из бубенчиков и на плечах куски узор-
чатых тканей. Старшина, который ввел земных пришле-
цов в кабинет градоначальника, перекувырнулся перед
ним, как у нас кувыркаются ученые медведи за кусок
хлеба, а Митрофан, видя это, низко поклонился. Градо-
начальник долго рассматривал пришлецов, велел им по-
вертываться во все стороны, улыбался, качал головою
и наконец сказал:
— Странные создания! Не то лунатик, не то птица...
Зашиты в мешке!.. Откуда вы? Неужели правда, что вы
залетели сюда с планеты Земли?
— Точно так! — отвечал Митрофан и рассказал все,
как было, скрыв, однако ж, что он улетел с Земли от
долгов.
— Какая же была цель вашего воздушного стран-
ствия? — спросил градоначальник.
Митрофан не знал, что отвечать, взглянул на Усачева,
который не выпускал из рук кипы бумаг, принадлежа-
щих Цитатенфрессеру,— и вдруг благая мысль блеснула
в его голове. «Меня здесь не поймут и не разгадают,—
подумал Митрофан,—дай-ка, по примеру захожих к нам,
в Россию, иностранцев, скажусь... ученым!..» Между тем
как Митрофан раздумывал и не решался на ответ, градо-
начальник повторил вопрос.
— Я отправился странствовать с ученой целью,—
отвечал Митрофан бодро.
— Так вы... из ученых?
— Так точно!..
— А по какой части? — спросил градоначальник.
Митрофан опять стал в тупик. Но русский человек
хоть и неучен, да смышлен и умеет подать товар лицом!
Митрофан смекнул, что на Луне точно так же не знают
Землю, как у нас не знают Луну, — и так, приосанясь,
отвечал:
— По части землеведения, то есть всего, что при-
надлежит Земле.
416
— Обширная наука! — примолвил градоначальник, по-
качав головою.— Это что-то вроде энциклопедии... А мно-
го ли наук входят в состав землеведения?
«Попался!»— подумал Митрофан. Но, призвав снова
на помощь русскую смышленость, он с большею еще
смелостью отвечал:
— Объяснить подробно я не могу, но вот образчики
моих знаний!—и при этом он указал на кипу бумаг,
принадлежащих Цитатенфрессеру.
— Хорошо, мы это исследуем,—сказал градоначаль-
ник,— а между тем, для собственной вашей безопасности
и для соблюдения законных форм, вы должны пробыть.,
не то, чтоб под арестом... а так, под стражею, некоторое
время, пока я получу предписание из столицы, от выс-
шего начальства, как я должен поступить с вами. Впрочем,
не опасайтесь ничего! Дурного с вами быть не может,
потому что вы ничего дурного не сделали! Это только
формы... а они всегда стеснительны несколько... Но кто
же таков ваш товарищ, который не понимает общеупотре-
бительного языка и двигает ваш багаж и оружие?
— Это старый воин, который хотя и не служит у меня,
но услуживает за добро, которое я имел случай ему
сделать... Весьма честный и храбрый человек.
— Давай лапу, старик! Я сам старый воин,— сказал
градоначальник, обращаясь к Усачеву, который, протянув
руку, громко сказал:
— Здравия желаем, ваше благородие!
— Это ваш язык! — воскликнул градоначальник.—
Звуки довольно приятны! Между тем вам, верно, ну-
жен отдых... Вот этот старшина приставлен мною к вам,
чтоб ухаживать за вами и удовлетворять все ваши потреб-
ности. Оружие и все ваши вещи оставьте здесь!.. Что это
за сосуды? — спросил градоначальник, указывая на бутыл-
ки с вином.
— Это вино, напиток, извлекаемый из винограда...
— Хмельной?
- Да-с!
— Так и на Земле пьют хмельное!
— Да с большим удовольствием!
— По несчастью — и у нас тоже! — примолвил градо-
начальник.—А это что?—спросил он, указывая на кусок
жареного.
— Это жареное мясо...
— Как! Вы питаетесь мясом? — сказал с удивлением
градоначальник.
15 Косморама
417
— Мы едим все — и плоды, и растения, и рыбу, и
даже черепокожных... но преимущественно любим мясо
домашнего скота, зверей и птиц, — отвечал Митрофан.
Градоначальник сильно поморщился.
— Вы едите мясо! Бррр! Да ведь и вы сами созданы
из костей и мяса!
— У нас есть дикие люди, которые питаются даже че-
ловеческим мясом! — сказал Митрофан.
— Ужасно! Далеко вы поотстали от нас, лунатиков,
господа земляне! — примолвил градоначальник.—И я
вижу, что за вами должно крепко присматривать! По-
жалуй, чего доброго, вы готовы скушать любимого сына
кормилицы детей моих, коровы!.. До свидания! Извольте
идти!
Митрофан поклонился, старшина-лунатик снова пере-
кувырнулся кубарем перед своим начальником, а Усачев,
который ничего не понимал, поставил ружье свое в угол,
по приказанию Митрофана, сложил все вещи и, обратясь
к градоначальнику, сказал громко:
— Счастливо оставаться, ваше благородие! — и последо-
вал за Митрофаном.
V
Старшина провел наших странников по галерее огром-
ного здания, занимаемого градоначальником, и ввел
в отделение, назначенное для их жилища. У дверей стояли
два огромные лунатика с бердышами. Это были воины.
Комнаты были прекрасно убраны. Кругом стояли по-
койные креслы в виде ящиков или гнезд, кушетки, столы,
на стенах висели зеркала удивительной чистоты. В другой
комнате был накрыт стол, и старшина вежливо просил
странников подкрепить силы. Усачев никак не хотел
сесть за один стол с барином, но Митрофан приказал ему,
и он должен был повиноваться. Когда гости уселись,
старшина захлопал в ладоши, и из буфета выбежло не-
сколько собак с лошадиною головою (как сказано выше),
держа в зубах корзинки с кушаньем. Старшина объ-
яснил, что каждый собеседник обязан взять корзинку
и поставить на стол, что и было сделано. Старшина шеп-
нул что-то одной старой собаке, и она отвечала ему
странным лаем, на разные тоны, похожим на связную
речь. Земные странники удивлялись и боялись даже рас-
спрашивать!
Старшина просил отведать кушанья. Различные блюда
418
приготовлены были из муки, неизвестных плодов и расте-
ний. Некоторые кушанья показались Митрофану чрезвы-
чайно вкусными, но Усачев тяжело вздыхал, не видя ни
хлеба, ни мяса.
— Все это походит что-то на аптечное, ваше благо-
родие! — сказал Усачев.—Душисто, сладко, пресно, а все
несдобно! То ли дело, когда б миску щей со свининкой,
ломть ржанухи да порядочную красоулю мадеры, что
пьют гренадеры, сиречь сивушки всероссийской!
Митрофан не мог удержаться от смеха.
— Верно, вашему воину не нравится наше кушанье? —
спросил старшина.
— Да, мы привыкли к мясу, к рыбе, а старик любит
выпить чарочку...
— Мяса и рыбы здесь вы не достанете,— сказал
старшина,— а чарочек сколько угодно.— Он сказал что-то
старой собаке, и все собаки понеслись в галоп из ком-
наты и чрез несколько минут возвратились, неся в зубах
корзинки, в которых были металлические сосуды. Стар-
шина спросил:
— Чего хочет воин, крепкого или приятного?
— Лучше что покрепче!
Старшина налил стакан какой-то жидкости, поднес
Усачеву, который, прихлебнув, выпил душком, крякнул и,
поставив стакан, весело сказал:
— Покорно благодарим, ваше благородие! Славная
водка... не то немецкий шнапс, не то французская лагуте,
которую мы пивали в Париже,— а хороша, больно
жжется!
— Так и у вас есть водка? — сказал Митрофан.
— Можно ли чтоб умное животное не извлекло спир-
та из всего, что только дает спирт! — возразил старши-
на.— Ведь это первый признак просвещения!
«Почти то же, что и у нас,—подумал Митрофан,—
вся наша химия ограничивается... винокурением!»
— Но не угодно ли напитка, извлекаемого нами из
плодов?—примолвил лунатик и налил в кубок жидкости
превосходного розового цвета. Митрофан, который пере-
пробовал на Земле все лучшие вина, сознался, что ничего
лучшего не пивал. Напиток похож был вкусом на лучшее
шампанское, но в миллион раз приятнее. Митрофан по-
чувствовал благодетельное действие животворного на-
питка, сделался смелее и стал расспрашивать старши-
ну о предметах, которые казались ему непостижи-
мыми.
419
— Почему у вас за столом нет служителей из одной
с вами породы?.. У нас на Земле есть особое сословие
лакеев, буфетчиков, тафельдекерей, камердинеров, куче-
ров, форейторов, берейторов, всего и вспомнить нельзя,
так что иногда один человек имеет у себя сто, двести,
триста и более служителей...
— Которых он должен кормить, поить и одевать —
не правда ли? — спросил старшина.
— И платить еще деньги, — сказал Митрофан.—
Правда, и у нас на Земле приучают собак носить кор-
зинку или другую поноску, но это только для забавы,
а у вас собаки в самом деле служат...
— Лет тысячи за две пред сим, гласит предание, и у
нас было то, что вы рассказываете о Земле,— сказал
старшина,— но наконец мы усовершенствовали дело и
предоставляем лунатикам, или, по-вашему, людям, те
только занятия, где без них нельзя обойтись. Лунатики,
или, по-вашему, люди, занимаются у нас произращением
плодов, фабриками, мануфактурами, искусствами, ре-
меслами и художествами, употребляя для черной работы
домашних животных, которых наши предки сперва сде-
лали ручными, потом развили в них понятия, а наконец
научили разуметь наш язык и объясняться с нами по-
своему. Конечно, язык животных чрезвычайно ограничен,
но он имеет, однако ж, столько звуков, что животные
могут объяснить главнейшее, что им и нам необходимо.
И то правда, что язык их не очень приятен для непри-
вычного слуха, но разве не то же бывает почти со всеми
чуждыми и невозделанными языками, которых мы не
понимаем!
— Совершенная правда! — сказал Митрофан.—Пом-
ню, какое на меня произвел впечатление чухонский
язык... Однако ж, позвольте вам заметить... все-таки
нельзя же обойтись в доме без слуги.
— У нас и есть они для такой работы, которой не
могут выполнить животные. Но, по большей части, у нас
женщины исправляют домашнюю службу, а мужчинам
предоставляется только то, что требует силы или осо-
бенной науки. Вот, например, плоды эти, которые вы ку-
шали и из которых пили сок, произращены мужчинами,
а сохраняют эти плоды, продают и изготовляют жен-
щины. Мужчины строят дома, делают мебель, а женщины
сохраняют в домах чистоту и порядок. Женщины из-
готавливают все украшения для себя и для нас; и таким
образом у нас нет недостатка в работниках. Мы ни в чем
420
не нуждаемся, и планета наша возделана везде пре-
восходно.
— Прекрасно! А я как вспомню, что у нас иной па-
рень, сильный как бык, целый день таскается по городу
с несколькими дюжинами яблок, с несколькими горш-
ками цветов вместо того, чтоб пахать пашню или работать
топором,— так, право, вижу, что вы умнее нас!.. У нас
люди толпятся в городах, чтоб как-нибудь пожить на
чужой счет... кто торговлей, кто переторжкой, кто спе-
куляциями — а обширные пространства земли лежат не-
возделанные! На фабрику и калачом не заманишь!..
Ужин кончился, и старшина, пожелав покойного сна
странникам, вышел из комнат, назначенных для их поме-
щения.
Лишь только вышел старшина, явились два новые су-
щества. Они складом хотя и походили несколько на лу-
натиков, но сходством более приближались к обезьянам,
но самой красивой породы. Вообще они были ниже и
нежнее лунатиков. Эти новые существа имели на голове
цветочные венки, на плечах легкий плащик из пестрой
ткани и красивый передник. Вошед в двери, они сделали
несколько ловких балетных прыжков и книксенов и на-
чали убирать со стола, укладывая в корзины посуду и
отдавая собакам. Митрофан догадался, что это должны
быть самки лунатиков, или, говоря земным языком, жен-
щины.
Одна из них принесла лампу, поставила на стол и при-
вела в движение какой-то механизм, посредством кото-
рого все окна закрылись ставнями, скрытыми в стене.
Наконец, распрощавшись знаками с нашими странниками,
женщины вышли.
— Ну что, Усачев, каковы тебе кажутся здешние кра-
савицы? — спросил Митрофан.
— Такие же лешие, как и их мужчины, только почище
рыльцем, а уж какие проворные... под стать любой немец-
кой кухарке!
— А заметил ли ты, Усачев, часовых у наших две-
рей? Попадись этакому черту в лапы — изомнет, как
лыко.
— Ведь штука-то не в росте да не в силе, ваше благо-
родие! Вот как мы ходили под турку, так уж каких дюжих
парней выставил против нас бусурман — а что взяли!
Бывало, как закричат: «Алла, алла!»— да бросятся вперед,
421
словно лес двинулся, а мы только: «Стой, равняйся!»
Штык вперед, да и в ус себе не дуем! Бусурман покричит,
повертится — а на штык идти нет охоты, так и наутек!
Мы тут-то и насядем, да давай погонять.
— Но ведь мы здесь одни! — сказал Митрофан, повеся
голову.
— Вот в том-то и беда! Будь здесь наша дивизия...
да что... будь здесь один наш полк с нашим бравым пол-
ковником... царство ему небесное... так мы всю эту сто-
рону забрали бы на царя!.. А теперь воля Божья! От-
дохните-ка, ваше благородие! Утро вечера мудренее.
VI
На другой день женщины принесли завтрак, состояв-
ший из нескольких молочных блюд, и отперли ставни;
назначенный приставом к земным странникам немедленно
явился и просил их одеваться и ехать в правление для
публичного допроса. Они поехали в закрытом экипаже
в другое здание, провожаемые толпою вооруженных лу-
натиков, среди бесчисленного народа, толпившегося на
улицах.
У входа также стояли толпы, особенно множество жен-
щин, которые с любопытством смотрели на земных жите-
лей, имевших голову лунных птиц. Вообразите себе, как
бы мы дивились на Земле, если каким-нибудь физическим
переворотом к нам занесены были жители другой пла-
неты с головою земных птиц и телом, обросшим мед-
вежьею шерстью! Везде, где есть мысль и рассудок, там,
для противоположности, есть бессмыслие, безрассудность
и чада их — предрассудки. Внезапное появление жителей
Земли в Луне иные из лунатиков почитали счастливым,
другие несчастным предзнаменованием, точно так же, как
у нас в Европе в средние века рождение урода почиталось
знамением, угрожающим бедствиями, и навлекало на не-
счастных родителей мщение невежд и суеверов. Боль-
шая часть лунатиков не верили даже, что это жители
Земли, а почитали наших странников или злыми духами,
или чародеями и поговаривали о том, как бы извести их.
Эти толки заставили градоправителя принять меры осто-
рожности и после допроса пришлецов обнародовать все,
до них касающееся.
За огромным столом сидело около пятидесяти лунати-
ков, обвешанных пестрыми лоскутками тканей и метал-
422
лическими игрушками отличной отделки. Эти лоскутки,
игрушки и погремушки заменяли место одежды и знаков
достоинства, как пуговицы, кисти и перья у китайских
мандаринов. Собрание состояло из высших чиновников
и первых ученых города. Митрофану и Усачеву подали
кресла и велели сесть возле секретаря, перед которым ле-
жали черные листы, нечто вроде бумаги, и стояла стклян-
ка с белыми чернилами, то есть напротив как у нас.
У нас приказные пишут черно по белому, а в Луне было
по черному.
Градоправитель, тот самый почтенный старец, к ко-
торому наши странники являлись накануне, успокоил их
насчет их безопасности, обнадежил, что правительство
будет пещись об них, и примолвил, что они должны от-
вечать искренно на все вопросы, для извещения высшего
правительства об этом необыкновенном и важном собы-
тии, а притом и для уничтожения глупых народных
толков.
Вопросы предложили первый астроном и первый
философ высшей школы, или, по-нашему, академии.
Астроном. Итак, вы с той планеты, которая ближе
других к нам и которую вы называете Землею, а мы —
ночным солнцем, и которая в тринадцать с половиною раз
более нашей планеты?
Митрофан. Точно так! Мы жители Земли.
Философ. Что Земля обитаема — это было только
философическое предположение, основанное на теории
вероятностей и аналогии. Многие из наших ученых,
однако ж, не верят тому и доказывают невозможность этого
предположения тем, что Земля окружена густою атмосфе-
рою, стесняющею испарения планеты и затрудняющею
действие электричества.
Митрофан (вспомнил все, что слышал о Луне от
приятелей своих Резкина и Цитатенфрессера, и, собрав-
шись с духом, отвечал). Точно так же и у нас, на Земле,
не верят, чтоб Луна была обитаема, утверждая, что как
на Луне нет вовсе атмосферы, то воздух так жидок, что
в нем дышать нельзя, и что на Луне нет воды. Простой же
народ верит, что Луна создана только для того, чтоб осве-
щать наши ночи.
Все присутствовавшие улыбнулись и посмотрели друг
на друга.
Астроном. Итак, вы видите нашу планету по ночам
освещенною?
Митрофан. Да, в виде шарообразного фонаря,
в виде полушара и рога...
Астроном. Точно так, как мы видели вашу Землю.
А как длинны ваши ночи?
Митрофан. Сутки разделяются у нас, по-книжному,
на 24 часа, и одна половина суток называется днем, а дру-
гая ночью, хотя в иных странах, например, в той, из ко-
торой я залетел в Луну, летом совсем почти не бывает
ночи, а зимою едва несколько часов в сутки светло, и хотя
день и ночь не бывают никогда равны, как пишут в кни-
гах... Но мы верим писаному, чтоб не спорить пона-
прасну.
Астроном. А здесь... у нас на Луне, день состоит
из четырнадцати, а ночь из тринадцати с половиною су-
ток, и вы прибыли к нам именно в первые сутки после
ночи, следовательно, двенадцать дней не увидите с Луны
вашей родины.
Митрофан. А что пользы, хотя и увижу, когда
нельзя воротиться! И у нас много хорошего на показ,
да то беда, что глаз видит, да зуб неймет!
Философ. Все ли жители Земли похожи друг на
Друга?
Митрофан. Все люди похожи друг на друга складом,
но разнятся между собою очерком лица и цветом кожи.
Мы принадлежим к лучшей породе людей, то есть к белой;
но у нас есть люди чернокожие, оливковые, медного
цвета...
Философ. И у нас тоже! И у нас разношерстные
лунатики! Мы принадлежим к лучшей породе — к бурой;
но у нас есть белошерстные, черные, красные и даже
пегие... А процветает ли у вас просвещение?
Митрофан. Чрезвычайно! У нас только и толков, что
о просвещении. Вот, например, меня — так насильно про-
светили, хотя мать моя и дядя, из знаменитого рода Ско-
тининых, вовсе того не желали...
Философ. В чем же состоит ваше земное просве-
щение?
Митрофан стал в тупик и не знал, что отвечать; на-
конец, собравшись с духом, сказал:
— На это я не могу отвечать одним разом. Каждый
понимает просвещение по-своему...
Философ. Но кого же у вас общее мнение при-
знает просвещенным?
Митрофан снова смутился. От роду не слыхивал он
об общем мнении и не знал, что это такое. Но как над-
лежало отвечать, то он сказал наотрез:
— Общего мнения я не знаю — у нас его нет вовсе.
424
Градоначальник. Как нет общего мнения? Это
что-то непонятное! Ведь у вас есть мысли, есть дар
слова?
Митрофан молчал.
Философ, думая, что он непонятно выразился, сказал:
— Вот, например, если вы почитаете меня умным лу-
натиком, то это ваше мнение, а если меня почитает
таковым целый город, целая страна, то это общее мне-
ние.
Митрофан. А какое дело до вас целому городу и
целой стране? Тот пусть беспокоится о вас, кто имеет
с вами дело, например, наследники вашего имения, кре-
диторы, игроки, с которыми вы играете в карты, приятели,
которые у вас обедают... а чужим людям что за нужда,
кто вы и что вы.
Философ. Однако ж, кого же у вас почитают про-
свещенным в круге людей порядочных, достаточных, сло-
вом, людей, которые по своему положению выше других
в свете, в обществе?
Митрофан. Кто хорошо и по моде одевается, ловок
в обращении, знает чужой язык, то есть язык не оте-
чественный, умеет танцевать, играть в карты... этого и до-
вольно!
Философ. Но какие же науки должен знать этот
просвещенный человек?
Митрофан. Науки!.. Да зачем ему науки! Науки
для ученых, для учителей...
Философ. Помилуйте. Да ведь ученые и учителя
должны же обучать или научать кого-нибудь.
Митрофан. Это другое дело! Они точно и обучают
и научают нас в школах... Но ведь науки нужны только
для экзамена, а когда вышел из школы, то забываешь все,
чему учился, потому что это вовсе не нужно, кроме того,
что я прежде сказал и без чего нельзя обойтись в об-
ществе.
Все члены собрания с удивлением посматривали друг
на друга.
Философ. А ученых у вас много?
Митрофан. Считать их не считал, а слыхал, что
вакансий никогда не бывает на тех местах, на которых
ученость доставляет хороший доход.
Кажется, что собрание не весьма довольно было от-
ветами Митрофана. Члены правления начали разговари-
вать между собою на своем языке и, поспорив, как
обыкновенно водится, опять обратились к делу.
425
Градоначальник. А есть ли у вас правосудие?
Митрофан. Вот уж этого так вдоволь! Во всяком
городе по нескольку судов, в больших городах — по не-
скольку десятков, а в столицах — и счету нет! Уж не
знаю, кого они судят, что судят и как судят, а известно
мне, что судят и пишут с утра до ночи, а иногда и ночи
напролет.
Градоначальник. Но справедливо ли судят?
Митрофан. Право, не могу наверное сказать, по-
тому что сам, слава Богу, не судился, а знаю, что есть
у нас пословица: не бойся суда, а бойся судьи, и сам
слыхал, как поют на театре, в одной комедии:
Везде законы святы;
Есть исполнители — лихие супостаты!
Философ (на ухо своему соседу). Точнехонько,
как у нас!
Писатель. А есть ли у вас литераторы?
Митрофан. У нас есть различные звания и ремесла,
а для людей благородных — чины и места; но звания
литератора у нас нет, и я не слыхивал, чтоб кто-нибудь
подписывался на деловой бумаге или на визитной кар-
точке Литератором.
Писатель. Но ведь у вас есть книги, есть люди,
которые их пишут, и есть люди, которые их любят чи-
тать!
Митрофан. Книжных лавок, особенно в последнее
время, развелось бездна в столицах; но, сколько я заме-
тил, посетителей в книжных лавках бывает в милли-
он раз менее, нежели в трактирах, кондитерских и вин-
ных погребах, и я никогда не видывал, чтоб в об-
ществах читали книгу, вместо того чтоб, как везде водит-
ся, играть в карты. Что есть у нас множество книг, то
я наверное знаю, а кто их пишет и кто читает, не
знаю!
Писатель. Вы, например, разве не читаете книг?
Тут Митрофан вспомнил, что он назвался ученым
перед градоправителем, и, по некотором молчании,
отвечал:
— Я читаю, потому что я из ученых, а ученые обя-
заны читать книги по своей части.
Писатель. Я говорю о литературе вообще, о изящ-
ной словесности, о поэзии...
Митрофан весьма был рад, что мог вывернуться из
426
этих сетей, в которых он запутался бы, если б стал от-
вечать. Он сказал наотрез:
— Это не по моей части; не знаю!
Писатель. Но человек просвещенный, образован-
ный, а тем более человек ученый должен все знать, что
делается в области ума, вкуса, изящества...
Митрофан. У нас каждый обязан заниматься своею
частью! Клянусь вам честью, что у меня есть родствен-
ники, весьма важные люди, которые гордятся тем, что
ничего не читают; хвастают этим и утверждают, что
ничего не знают и знать не хотят, что делается в лите-
ратуре и науках, говоря, что это не по их части. Эти все-
народные признания доставляют им репутацию деловых
и порядочных людей. Скажи у нас, например, судья, что
он читает романы, — да его в грош не будут ставить, хотя
бы он был лучший судья из всех судей! Извините, уж
так у нас ведется!
Писатель. Однако ж, ведь у вас есть и романы
и стихи?
Митрофан. Конечно, есть — только, как я слыхал от
весьма умных людей, хорошего мало!
Писатель. Хоть мало — да все же ведь есть и хо-
рошее! Так из чего же писать, когда никто не читает!..
Митрофан. Я слыхал, что пишут для того, чтоб
кормить книгопродавцев, которые, без сомнения, находят
средство сбывать эти книги с рук... Но как я жил в по-
рядочном обществе, между людьми богатыми и просве-
щенными, то и не видывал, чтоб кто-нибудь читал или
покупал книги на отечественном нашем языке. Если
у кого есть шкаф с книгами, то не иначе как с книга-
ми на чужих языках... Это мода, или, если угодно, обы-
чай...
Писатель. Следовательно, в другой стране суще-
ствует мода или обычай покупать книги на вашем языке!
Митрофан. В этом прошу извинить! Хотя наш язык
признан всеми, даже неприязненными нам чужеземцами,
языком звучным, гибким и богатым, но нашему языку
нигде не обучают, потому что мы обучаемся всем почти
чужеземным, не только живым, но и мертвым языкам,
следовательно, гораздо прибыльнее иностранцам прода-
вать нам свои книги, нежели покупать наши.
Писатель. Воля ваша, все это так странно, не смею
сказать нелепо, что я ничего не понимаю! И мы учимся
чужим языкам, но свой отечественный язык ставим выше
всего и с чужеземцами меняемся только мыслями и чув-
427
ствами, то есть книгами! Они читают наши сочинения,
а мы — их книги,— и квит!
Митрофан (пожимая плечами). Не моя вина, что у
нас не так ведется!
Градоначальник. Вы одеты в какие-то грубые
ткани... Следовательно, у вас есть фабрики, мануфактуры,
промышленность, торговля!
Митрофан. Извините, ткань на мне не грубая, а луч-
шее французское сукно, взятое в долг, за тройную цену.
Что же касается до фабрик, то у нас такая их бездна,
что фабрикуют все, что ни вздумаете... Торговля — везде...
а промышленников столько, что и деваться от них некуда!
Меня недавно поймали промышленники и обыграли до-
чиста в преферанс!.. Позвольте спросить, играют ли у вас
в преферанс?
Присутствующие посмотрели друг на друга, пошепта-
лись, и градоначальник попросил Митрофана, чтоб он
объяснил свой вопрос. Митрофан тут попал, как говорит-
ся, в свои сани! Он объяснил им, что такое карты, что
такое банк, штос, вист, преферанс, пикет, палки, и при-
вел в изумление лунатиков. Они едва могли постигнуть,
хотя Митрофан в этом деле был красноречив, как Ци-
церон. Наконец, один из ученых лунатиков догадался,
что карточная игра есть почти то же, что заклады или
пари, и растолковал своим товарищам.
Градоначальник. Теперь понимаю!.. У нас также
можно промотать свое имущество на заклады, как у вас
на карты; но преимущество останется всегда на нашей
стороне, потому что мы, по крайней мере, не теряем дра-
гоценного времени на игру.
Митрофан. А у нас именно для того играют в карты,
чтоб сократить время. У нас все искусство жизни состоит
в том, чтоб как можно скорее убить время, сделать не-
заметным его течение. Для этого выдуманы не только
все забавы, но даже и важные занятия! Мы в вечной
войне со временем. Это первый наш враг!
Градоначальник. Но ведь время составляет жизнь,
следовательно, убивая время, вы убиваете свою жизнь,
потому что жить и ничего не делать то же, что не
жить!
Митрофан. Как ничего не делать! Мы при картах
едим, пьем, сплетничаем, обманываем друг друга — а дело
делается, деньги переходят из рук в руки, люди знако-
мятся, один другого выводит в гору... тот сталкивает
с места приятеля — и все идет своим чередом, и за кар-
428
тами даже лучше и успешнее, чем в иной канцелярской
службе! Если у вас есть бумажная фабрика, прикажите
сделать карты — у меня есть несколько колод — для об-
разца, потому что я, как настоящий помещик, никогда
не выезжаю в дорогу без карт! Я научу вас играть, и вы
увидите, как вам это понравится! Хмельное у вас есть —
как же можно, чтоб карт не было! Это почти непости-
жимо! Где же ваше просвещение, господа!
Градоначальник. Много благодарны! Обойдемся
без ваших карт — у нас довольно и собственных глу-
постей!
Митрофан. Воля ваша, а карты не глупость... У нас
играют в карты самые умные люди, вельможи и профес-
соры, и к игрокам ездят в дом такие тузы, которые
почли бы унижением своего достоинства ездить к уче-
ному или артисту.
Градоначальник. Довольно об этом! Скажите,
в каком отношении у вас мужчины к женщинам?..
Митрофан (про себя: «Это что-то мудреное»).
Нельзя ли выразиться попроще?
Градоначальник. Как у вас мужчины обходятся
с женщинами?
Митрофан. За хорошенькими волочатся, на богатых
женятся, а за знатными ухаживают, чтоб иметь покрови-
тельство.
Градоначальник. Следовательно, у вас женщины
пользуются большими правами, когда могут покровитель-
ствовать?
Митрофан. Насчет прав не могу ничего сказать,
а знаю только, что они не имеют чинов, не занимают
никаких служебных мест, и когда у нас ведется счет
народа на души, то женщин не включают в счет людей
или душ. Один из ученых моих приятелей, по имени
Резкин, сказывал мне: женские души потому не идут в
счет, что женщины владеют душою мужчины, добрая
женщина — в виде ангела, а злая баба — в виде черта!
Вот почему женщины и могут у нас покровительство-
вать, когда у какой-нибудь из них во власти душа силь-
ного человека!
Один из присутствующих (вполголоса). Это
почти то же, что и у нас!
Градоначальник. Вы сказывали, что у вас есть
города... вы живете в городах?
Митрофан. Города у нас, как острова на море,—
и мы ищем в море добычи, чтоб пользоваться ею на бе-
429
регу, то есть получаем доход из деревень, чтоб проживать
в городах. Те же, которые не имеют своих деревень,
живут на счет тех, которые имеют деревни, вымышляя
разные разности, разные нужды, потребности и спеку-
ляции. Словом, это круговая порука!..
Градоначальник (обратясь к своим). Господа!
Видно, что не все то лучше, что велико. Земля больше
нашей Луны, а обитаема мясоедами, в которых, кажется...
мало толку! Из ответов этого земного ученого... многого
не узнаешь. Надобно будет его сперва переучить по-
нашему, а потом уже расспрашивать... Кажется, однако ж,
что эти существа не злые. Но как они питаются мясом и,
как я мог заметить из ответов... падки на чужую соб-
ственность, то им нельзя дать полной воли, а должно
крепко присматривать за ними, чтоб они не съели кого-
нибудь из нас или из слуг наших, животных. Вы, секре-
тарь, составьте немедленно донесение из ответов земля-
нина и прикажите явиться ко мне двум самым быстрым
орлам, чтоб доставить как можно скорее депешу в сто-
лицу. Для народа должно тотчас же составить объявление,
объяснить дело и успокоить легковерных, доставив таким
образом безопасность бедным землянам. Это напишете
вы, господин словесник! А вы, господа (обращаясь к Ми-
трофану и Усачеву), можете удалиться. При вас всегда
будет дежурный чиновник и часовые, до дальнейших при-
казаний; но, впрочем, вам позволено прогуливаться и ви-
деться с кем угодно: то есть вы не под стражею, а имеете
при себе охранительный караул.
— Почтенные господа,— сказал Митрофан, покло-
нившись собранию,— я очень благодарен за все милости
и вежливости, какие вы мне оказываете в моем несчаст-
ном положении, а из благодарности к вам советую не
забывать, что я говорил вам насчет карт... Угодно, я сей
час отдам одну колоду, на образец... (Митрофан вынул
колоду карт из-за пазухи.) Уверяю вас, что, когда испы-
таете приятность игры,— не отстанете...
Один из ученых взял из любопытства карты от Митро-
фана, а другой вышел на башню здания и в рупор объявил
народу, что пришельцы не звери, не чудовища, не черти
и не колдуны, но жители Земли, занесенные на Луну
ветром, существа добрые и смирные, которым, для чести
Луны, должно оказывать ласку и покровительство.
Когда же наши странники вышли на крыльцо — лунатики
прокричали им «ура» и с честью проводили до дому
градоначальника.
430
VII
На другой день, после завтрака, пристав ввел к Митро-
фану лунатика, сказав, что это журналист, который же-
лает с ним познакомиться.
Митрофан, как большая часть людей, не принадле-
жащих к ученому званию и литературе, не имел никакого
понятия об издании журналов, о книгопечатании и
вообще о книжном деле. Слова: сочинитель, философ,
ученый — Митрофан почитал почти насмешкою и эпи-
граммой, как обыкновенно у нас ведется. Он в газетах
читал одни объявления и думал, что газету работают
какие-то ремесленники. Журналиста он сроду не видывал
и потому не знал, как обходиться со своим гостем. По
счастью, пристав, представляя журналиста, сказал Митро-
фану, что гость его известный писатель и издал уже
много книг. Тут Митрофан понял дело.
Митрофан, рассматривая своего гостя, заметил, что
хотя он был одного склада с прочими лунатиками, но с го-
ловы был более похож на льва, нежели на медведя
и обезьяну, и что шерсть на нем была гораздо свет-
лее. Когда пристав удалился, журналист сказал Митро-
фану:
— Я пришел к вам с предложением моих услуг. Хотя
начальство и обнародовало, что вы не волшебники, не лю-
тые звери и не злые духи, но все-таки будет лучше, если
журналы поговорят в вашу пользу и поставят вас в хо-
рошем виде пред народом. Предрассудки трудно рассеять
иначе, как силою убеждения: приказанием нельзя заста-
вить верить или не верить! По вашим рассказам я буду го-
ворить с моими читателями о Земле, о земной жизни,
и наш народ наконец убедится, что вы такие же со-
зданья... как и мы... одаренные разумом!..
Митрофан взглянул невольно в зеркало, потом на
лунатика и почти обиделся тем, что он, сравнивая его
с мохнатыми жителями Луны, думал оказать ему по-
честь.
— Да мне какая нужда до того, что обо мне думает
народ,—сказал Митрофан,—лишь бы начальство не де-
лало мне зла и покровительствовало меня!
— Но ведь высшее начальство имеет подчиненных,
а эти подчиненные — низших исполнителей закона и при-
казаний; а в низшем разряде могут быть такие же не-
вежды, как и в простом народе — и вы можете под-
вергнуться обидам и оскорблениям. Между исполните-
431
лями есть даже много животных, любимцев своих господ!
Высшее же начальство не может беспрестанно охра-
нять вас — итак, пока до него дойдет весть о неприятном
вашем положении, вы можете жестоко пострадать...
— Правда, и у нас есть пословица: пока солнышко
взойдет, роса глаза выест. Но я не постигаю,— при-
молвил с досадою Митрофан, — как могут быть такие
глупцы, чтоб почитать меня зверем или злым духом, когда
я разговариваю с вами и, как вы видите, одарен ра-
зумом... хоть и немудреным, но все же разумом чело-
веческим.
— Да ведь у нас и животные пользуются даром слова,
следовательно, это не оправдание; а в злых духов у нас
так же верят, как и в добрых...
— По словам ваших мудрецов, я думал, что здесь нет
вовсе дураков и что все здесь так же превосходно, как
тот напиток — вино, что ли, которым мой пристав пот-
чевал меня вчера за ужином.
— Если б не было глупости, то не было бы и муд-
рости; так точно, если б не было мрака, то мы бы не име-
ли надлежащего понятия о свете. Без глупости не могло
бы существовать ни одно общество. Глупость в свете так
же нужна, как гиря на весах, для определения цены
товара, то есть ума.
— А разве ум у вас высоко ценится? — спросил Мит-
рофан.
— Я думаю, как и везде: это драгоценнейшая часть
души.
— Впервые слышу! — сказал Митрофан.—Сколько я
могу судить, так мне кажется, что гораздо лучше деньги
и связи!
— Да ведь деньгам не сотворишь ни хорошей книги,
ни хорошего закона для блага ближних, а связями не
приобретешь ума для выполнения тех обязанностей, кото-
рые на вас возложат старшие.
— Какая нужда! Да связями удержишься на месте, а за
деньги найдешь столько ученых помощников, сколько сам
захочешь!
— Положим, так, — возразил журналист,— все, одна-
ко ж, и с деньгами и со связями ничтожное существо
будет ничтожным, и чем вы его поставите выше, тем нич-
тожество его будет виднее.
— Однако ж никто не посмеет сказать этого в гла-
за — а там думай себе, что хочешь!
— Вы рассуждаете по-своему, а у нас другое, и я хочу
432
вам помочь из сострадания, потому что я сам здесь ино-
странец и много терпел и терплю от чужой глупости,
следовательно, знаю по опыту, как нужна защита бедному
иностранцу, особенно из другой породы.
— Я не прочь и даже очень благодарен вам за ласко-
вое предложение,— сказал Митрофан.— И в самом деле,
я с первого взгляда заметил в вас что-то отличное от
здешних жителей. Откуда же вы родом, если смею
спросить?
— Из другой планеты, — отвечал журналист.
— Итак, у вас есть сообщение между планетами?
Нельзя ли учредить почту между Землею и Луною?..
Это было бы превосходно! Мы стали бы торговать, играть
в карты и после, может быть, завели бы войну... потом
мировая... пир на весь мир!.. Как же вы летаете в другие
планеты?
— Мы никуда не летаем и не имеем никакого сообще-
ния с другими планетами, а дело вот в чем: наша планета
была в соседстве с Луною. Хотя наша планета была
весьма мала в сравнении с Луною, но плодородна, а пред-
ки наши жили на ней весело и в довольстве. Но, по не-
счастью, свет так устроен, что существа, которые похва-
ляются тем, что одарены разумом высшим, нежели все про-
чие твари, никогда не довольны своею участью. Предки
наши вообразили, что им нехорошо жить в близком сосед-
стве с Луною и что влияние ее для них не только бес-
полезно, но даже вредно. Чтоб отдалиться от Луны,
мудрецы наши вздумали прокопать нашу планету на-
сквозь, крестообразно, и из вынутой массы воздвигнуть
на одном месте огромную гору, полагая, что когда уничто-
жат равновесие планеты, установленное самою природою,
и когда ветер проникнет во внутренность планеты, то она
сойдет с места и приблизится к Солнцу. Равновесие
точно уничтожили наши мудрецы, но это произвело
страшный переворот: вихрь проник во внутренность пла-
неты, повернул, ее и бросило на Луну. Планета наша рас-
палась на части и образовала высокие горы на Луне.
Часть жителей нашей планеты погибла в этом перевороте,
а часть осталась в живых, перелетев воздушное простран-
ство на огромных обломках и упав вместе с ними на по-
верхность Луны.
Я был тогда младенцем и лишился не только родите-
лей, но и всего нашего богатства. Меня здесь воспитали —
я служил в военной службе, отплатил кровью моею за
мое воспитание, потом странствовал по всей Луне, был
433
у различных пород лунатиков, искал везде счастья и по-
знаний и уже попал было на путь к счастью; но обстоя-
тельства переменились — и счастье выскользнуло из рук.
Я возвратился сюда, стал писать — пишу, живу кое-как
и доживаю до старости. Высшее начальство ко мне если
не крайне милостиво, то по крайней мере терпит меня,
потому что оно справедливо и знает, что я никакого зла
не делаю и злого не замышляю. Но как я люблю правду,
указываю иногда, хоть намеком, на злоупотребления,
смеюсь над глупостью, браню порок и притом про-
мышляю себе трудом пищу, ни перед кем не кувыркаюсь,
как это здесь в обычае, если вы заметили, — то разумеется,
что все глупцы, все злоупотребители и вся сволочь,
питающаяся чужим трудом и чужим умом, — заклятые
мои враги... Но я их не боюсь и даже вас защищу от
них.
— Вы мне рассказываете чудные дела!—сказал Ми-
трофан.— Разбитая планета! Да этак, пожалуй, и Земля
может разбиться.
— Но ведь вы не стараетесь нарушить ее равновесия,
не прокапываете ее насквозь!
— До сих пор не слышно было об этом. Но я уверен,
если сказать людям, что, прокопав землю насквозь, они
найдут бездну самородного золота, то они готовы раз-
бросать всю Землю голыми руками! Слава Богу, что глу-
бокого копать у нас нельзя! Не менее удивительно мне
и то, что вы говорите о здешней глупости, злости и зло-
употреблениях... Право, страшно!
— А разве у вас на Земле нет ни злости, ни глупости,
ни зависти, ни злоупотреблений?—спросил журналист.
Митрофану хотелось похвастать и сказать, что у нас
на Земле нет никакого зла, но он боялся попасть в лже-
цы, если Резкин, Бонвиван и Цитатенфрессер спаслись
и причалили к Луне в другом месте; а чтоб не оставить
без ответа журналиста и поддержать репутацию родимой
Земли, Митрофан отвечал так, как у нас иногда состав-
ляются резолюции, то есть неопределенно.
— У нас не то, чтоб много было зла — этого не могу
сказать, но чтоб все было в совершенстве — этого также
не стану утверждать. У нас так... то есть, кое-как... сере-
дина на половине, как говорится попросту. Там зло — тут
добро, в ином месте ни то ни другое... Ох, эти злодейки
деньги! Не будь денег... кажется, не было бы и зла!
А у вас есть ли деньги?
— Разумеется! — и журналист вынул из мешка, кото-
434
рый скрыт был под плащом, горсть золотых и серебря-
ных шариков с клеймом. Деньги эти походили на наши
пули.
Митрофан взял в руки эти пули, позвенел и с вос-
торгом воскликнул:
— Прекрасные деньги! Только с ними неловко играть
в карты — покатились бы по столу!
Тут он объяснил журналисту, что значат карты, и,
вынув из кармана другую колоду, показал, как играют
в банк, в вист, в палки и в преферанс. Журналист не хотел
верить, когда Митрофан стал рассказывать, что карточная
игра составляет на Земле любимое занятие даже весьма
умных людей и что все порядочные люди должны уметь
играть — из приличия...
Журналист гораздо удачнее расспрашивал Митрофана,
нежели старшины и ученые, и выпытал весьма много
любопытного насчет наших земных обычаев и образа
жизни. Митрофану понравился этот гость, и он просил
журналиста навещать его почаще, снабжать советами и
познакомить с Луною, что журналист и обещал испол-
нить.
На третий день появилась в лунном журнале огромная
статья о Земле и ее жителях и известие, впрочем, самое
выгодное для Митрофана — о двух земных странниках,
старике, то есть Усачеве, из простого звания, и молодом
земном ученом — то есть Митрофане. Все прочие лунные
журналы перепечатали статью, а иные, чтоб придать
статье вид подлинности, пересказали дело другими сло-
вами и прикрасили, то есть прилгали своего — и через
неделю Митрофан вошел в моду. Все хотели видеть его,
говорить с ним, и он получил, в несколько дней, до
тысячи приглашений к обеду, ужину, на бал и на ве-
чер.
«Что это значит,—думал про себя Митрофан.—
Уж не почитают ли меня здесь музыкантом, певцом или
фокусником каким, что приглашают во все знатные дома,
без всякой нужды, без связей и родства! У нас такую
почесть оказывают только артистам. Не сыграл ли со
мной шутки этот журналист? Или и здесь так же падки
на иностранцев, как у нас, и водятся с ними, не спраши-
вая, кто они и откуда — лишь бы имели хорошее произно-
шение и умели льстить! Посмотрим!»
Митрофан попросил своего пристава, чтоб он со-
435
ставил ему список тех лиц, которых он должен посещать
по очереди, и решился пуститься в большой свет.
VIII
Вечером пристав повез Митрофана в гости к одному
из знатнейших лунатиков в городе. Ставни в доме были
закрыты, и комнаты иллюминованы разноцветными
огнями. Гостей было множество, и все с любопытством
смотрели на Митрофана. Хозяин, уже пожилой человек,
принял радушно Митрофана и подвел к дивану, на ко-
тором сидело шесть самок, или лунных женщин, обве-
шанных разноцветными и блестящими обрезками тканей,
золотыми игрушками, самоцветными камнями, с цветоч-
ными венками на голове.
— Это жены мои! — сказал хозяин.
Митрофан поклонился и, обратясь к хозяину, спро-
сил:
— Неужели у вас существует многоженство?
— Как видите, — отвечал хозяин.— А у вас, на Земле?
— У нас... извините... у нас просвещенные наро-
ды одноженцы... а прочие многоженцы...— сказал Митро-
фан.
Хозяин улыбнулся, примолвив:
— А у нас напротив; но ни вы, ни мы не должны
обижаться, если то, что у вас называется просвещением,
у нас почитается варварством и наоборот. Ведь мы с вами
уроженцы не одной планеты...
— Я нисколько не обижаюсь,— сказал Митрофан,—
но мне, право, совестно, что я, будучи обязан отвечать
на ваши вопросы, иногда невольно должен называть не-
вежеством, что здесь почитается мудростью... Ведь и вам
кажется не только отвратительным, но даже преступ-
ным мясоедение... а у нас без мяса нельзя сесть за
стол.
— Уж это чересчур! — сказал хозяин, сделав гримасу.
— Позвольте, кстати, спросить вас,—сказал Митро-
фан.— В здешнем народе почитали меня или волшеб-
ником, или злым духом, или лютым зверем; следова-
тельно, у вас есть же лютые звери — а они потому и на-
зываются лютыми зверями, что душат, рвут на части и
едят других животных и даже людей, если поймают
в свои лапы. Так ли?
— У нас, правда, есть лютые звери и они точно уби-
вают иногда лунатиков и наших слуг, домашних жи-
436
вотных, но не едят их. Лютые звери наши нападают
на нашу собственность, похищают или отнимают что
могут из съестных припасов и даже детей наших и слуг,
требуя потом выкупа, и находятся в вечной с нами войне,
живя стадами в неприступных дебрях и горах. Вот для
чего мы содержим войско.
— Итак, ваши лютые звери то же, что у нас разбой-
ники и горские полудикари,—сказал Митрофан.—
А разве вы не воюете между собой, то есть с другими
народами, с жителями других стран?
— А это зачем? А на что же суд и расправа? —
отвечал хозяин. — А вы неужели воюете между собою?
— Да еще как! Бывают сражения, в которых убивают
по сто тысяч людей в несколько часов.
— Зачем? Разве с голоду... для того, чтоб питаться
убитыми...
— Нет, мы, просвещенные люди, не едим челове-
ческого мяса, а деремся мы за обиды, за земли, за города,
за честь, деремся иногда и для того, чтоб показать храб-
рость нашу и силу.
— У нас этого нет! Мы друг друга не убиваем,—
отвечал хозяин.
Митрофан не заметил, что журналист стоял позади,
й только узнал, что он тут, когда журналист шепнул ему
на ухо:
— Не убивают физически, как лютых зверей, долбеш-
кой по голове, но душат морально друг друга... когда
находят в том свои выгоды.
Митрофан пожал руку журналисту, полагая, что он
говорит это в утешение его и в оправдание Земли.
— Полноте рассуждать о важных предметах! — ска-
зала одна из жен хозяина дома. — Лучше спойте нам что-
нибудь, господин землянин!
— Я, сударыня... не умею петь, — отвечал Митрофан
с поклоном.
— Как не умеете петь, когда у вас птичья голова! —
возразила одна из хозяек дома.— К тому же вы похожи
на тетерева — а они у нас лучшие певцы!
— Что я похож на тетерева, это я впервые слышу,—
отвечал Митрофан с некоторою досадою,— и если я с го-
ловы похож на певчих птиц, то это на ваших птиц,
а у себя, на Земле, я человек, да еще и не последняя
спица в колеснице!
— Не сердитесь, а спойте что-нибудь, — сказали
в один голос все хозяйки и бросились к Митрофану.
437
По этому знаку все самки, бывшие в гостях, окружили
его, стали его ласкать, гладить, лизать, кувыркаться перед
ним, повторяя: — Спойте, спойте что-нибудь! Нам хочется
послушать земных песен!
«Такие же неотвязчивые, как наши женщины,— по-
думал Митрофан.— Чего захочется, то сделают во что бы
ни стало. Нечего делать!»
— Милостивые государыни! — сказал Митрофан.—
Я удовлетворю вашему желанию — запою, как умею, но
должен вас предуведомить, что я не певец по ремеслу
и от роду не певал, как только про себя и для себя,
музыки не знаю и большой охоты к ней не имею. У нас
есть певцы, которые живут тем, что разъезжают из одной
страны в другую и поют за деньги. Точно правда, наши
женщины покровительствуют певцов и всяких скоморохов
более, нежели ученых и поэтов,— но я вовсе не из звания
певцов. В угоду вам спою, что затвердил наизусть... не
осудите!
Митрофан не любил музыки и во время представле-
ния опер ходил смотреть только декорации и наслаждал-
ся одними балетами и оригинальными водевилями вроде:
«Титулярные советники» и «Филатка и Мирошка». Но
цыганский хор приводил его в восторг, и он даже ездил
нарочно несколько раз в Москву потешить душу цыган-
скими песенниками. Итак, он запел «Вот едет тройка уда-
лая» цыганским напевом, и, когда кончил песню, во всех
комнатах раздался сильный свист, означающий на Луне
то же, что у нас рукоплескания,— и все лунатики, осо-
бенно самки, стали кувыркаться перед Митрофаном,
изъявляя этим свое удовольствие. Ободренный таким ус-
пехом, Митрофан пропел еще «Ты не поверишь, как ты
мила» — и произвел такой восторг в слушателях, какого
никогда не возбуждали на Земле ни Каталани, ни Зонтаг
Все лунные знатоки и любители музыки решили едино-
гласно, что такого певца никогда не существовало на
Луне. Митрофан чрезвычайно удивлялся, что в нем от-
крыли дарование, которого он в себе даже не подозревал,
потому что приятели его на Земле всегда упрашивали его
замолчать, когда он начинал петь застольные песни,
и называли голос его козлиным. Митрофан признавал те-
перь лунатиков гораздо умнее всех своих земных друзей.
Блистательный прием и ласки, которые ему оказывали,
возбудили в нем смелость и самоуверенность в своем
уме и талантах, и он, слыхав на Земле похвалы только
своему повару, наконец решил, что он великий муж, не-
438
постигнутый на Земле, или, что еще хуже, не признанный
великим — из зависти!
— Вот вы, милостивые государи и милостивые госу-
дарыни, собрались, чтоб провесть приятно время,—
сказал Митрофан, — чем же вы займетесь?
— Сперва музыкой, потом станем слушать новые
произведения наших поэтов, а там попляшем, — сказала
хозяйка, — наконец поужинаем — и разойдемся!
— На ужин и на пляски согласен, а читать или слу-
шать музыку — не каждому приятно. Взамен скучного
чтения и музыки я вам покажу нашу земную забаву —
велите поставить стол на середине комнаты!
Поставили стол, и Митрофан вынул из кармана две
колоды карт, растолковал, что такое игра в банк, и пред-
ложил заняться этою приятною забавою. Хозяин, по же-
ланию Митрофана, высыпал на стол целый мешок золо-
той монеты, и Митрофан начал метать. Из любопытства
весьма многие из гостей стали понтировать — и вдруг
страсть к игре до такой степени овладела всеми, что при
столе не было места для понтеров. Счастье чудесно бла-
гоприятствовало Митрофану — и он часа в три выиграл
около трех пуд золота, в шариках. Карточная игра до
такой степени заняла всех гостей, что они забыли и о му-
зыке, и о чтении, и о танцах, и тогда только перестали
играть, когда хозяин попросил гостей к ужину.
За столом главный предмет разговора составляли кар-
ты, и все, с величайшим вниманием, слушали, когда
Митрофан объяснял разные игры. Почтенный градона-
чальник также находился в числе гостей, и хотя он, при
допросе Митрофана, и не одобрил карточной игры, но,
поиграв в банк, полюбил сам эту забаву и согласился на
просьбы женщин, которые просили его велеть на другой
же день наделать карт на бумажной фабрике и издать
описание правил игры на лунном языке, по словам Ми-
трофана.
Это было первое благодеяние, которое Митрофан
оказал лунным жителям за их гостеприимство. Возвра-
щаясь в свое жилище, Митрофан отдал хозяину
его деньги, а выигранные всыпал в мешок и взял с со-
бою.
«Начало хорошо,—думал Митрофан, возвращаясь до-
мой со своим приставом. — У меня теперь около ста двад-
цати тысяч рублей на ассигнации, но счастье глупо и
слепо — и в банк играть опасно, как это уже испытал я
на Земле. Надобно научить здешних жителей в палки и в
439
преферанс, а пока они постигнут все тонкости игры,
я воспользуюсь моими познаниями по этой части и при-
обрету втрое более того, что я промотал на Земле...
А если удастся возвратиться — заплачу долги и стану
жить припеваючи! Ай да Луна! Жаль одного: что эти
добрые созданья не похожи видом на людей, а особенно
жаль, что здесь нет наших красавиц и бифштекса! Только
это заставляет меня жалеть о Земле, а впрочем, здесь,
право, лучше, и ума здесь более, когда и во мне открыли
такие качества, о которых я и сам не знал».
— Да здравствует Луна! — сказал он громко.
— Итак, вам нравится наша планета? — спросил
пристав.
— Как нельзя больше... Только жаль!.. Да что тут
толковать! Чего нет, о том и тужить нечего!
У дверей квартиры пристав простился с Митрофаном.
Усачев с нетерпением ожидал Митрофана и весьма
обрадовался, когда увидел мешки с золотом.
— Ну, слава Богу, не станут докучать вашему благо-
родию квартальные, когда воротимся домой,—сказал
Усачев.— Есть чем расплатиться с долгами...
— Нет, брат, этого мало! — возразил Митрофан.—
Я должен по крайней мере втрое более...
— Ахти! Неужели? Да куда же, ваше благородие,
изволили девать такую пропасть денег, уж не утопили ли
где на перевозе, или не сгорели ли ваши бумажки?
— Утопил, братец, в шампанском да сжег на картах,—
отвечал Митрофан.
— Этакая притча! — возразил Усачев.—А как послу-
шаем стариков про прежних господ, так выходит, что
в старину и жирно едали и сладко пивали — а вотчин
и отцовских домов не продавали и не закладывали. Ска-
зывают, что в старину бывало...
— Мало ли что бывало, братец,—сказал Митрофан,
прервав речь Усачева.— Бывало, и у моего отца на празд-
нике сто человек завтракает, обедает и ужинает трое
суток сряду, и все это обходилось менее одного моего
обеда человек на шесть, не более! Бывало, на стол подают
все свое, домашнее, а пьют пивцо, разные квасы да
наливочки, а теперь на свое и смотреть стыдно. Пом-
нишь ли ты черепаху, которую я купил с корабля?
— Помню, сударь,— страшная гадина!
— А я заплатил за нее пятьсот рублей — только на
один суп!
— Ах ты, прости Господи!
440
— Да два паштета по пяти сот каждый...
— А что такое паштет, ваше благородие?
— Пирог с начинкой... с гусиной печенкой.
— Да вы за тысячу рублей купили бы двадцать пять
кулей крупитчатой муки и целое стадо гусей... стало бы
пирогов на целый полк!
— А трюфели... полтораста рублей за банку.
— Как, сударь... трюхали?
— Это, брат, французские грибы.
— Ужель лучше наших белых грибов... боровиков или
рыжиков...
— Признаться — и мне лучше нравятся наши подо-
вые пироги и белые грибы, чем страсбургские паштеты
и трюфели, да и телятина и осетрина лучше черепахи,
однако ж, уж как зажил барином, так нельзя жить без
заморщины... Хоть морщься — да ешь, хоть жмись —
да плати!
— А по мне, кажись, так лучшее барство, когда долгу
ни гроша, а на черный день копейка в кармане!
— Твоя правда, служивый, воротимся домой — испра-
вимся! А теперь — пора спать.
IX
Журналист привел к Митрофану, на другое утро,
химика, который посредством операции, похожей на да-
геротипный процесс, снял портреты с обоих земных
странников. Через день портреты приложены были к
газете с известием, что Митрофан поет так чудесно, что
до его появления в Луне лунные жители не имели поня-
тия о такой мелодии. Все знатные люди в городе спо-
рили и ссорились между собою за очередь к приглаше-
нию к себе Митрофана. Женщины были просто от него
без ума, и с утра до вечера к Митрофану бегали слу-
жанки знатных барынь, то есть кошки и собачонки с лю-
бовными записочками.
Через неделю уже во всем городе играли в карты,
а франты оделись в платье по образцу Митрофанова
фрака и сюртука, старые фанфароны взяли за образец
солдатскую шинель и сюртук Усачева. Митрофан и Усачев
хохотали во все горло, смотря на лунатиков в шелковых
разноцветных фраках и сюртуках, которые стесняли все
их движения и мешали им кувыркаться, хотя кувырканье
было для них необходимостью, так же как у нас по-
клоны и снимание шляпы. Перед дверьми Митрофана
441
стояла всегда толпа народа, чтоб взглянуть на чудесного
инопланетника.
Каждый день Митрофан обедал в гостях и проводил
вечера в больших собраниях, где сперва пел что ему при-
ходило в голову, то русские песни, то отрывки из маршей,
вальсов, кадрилей, которые остались у него в памяти,
и вечер оканчивал обыкновенно игрою в палки и в пре-
феранс, выигрывая множество золота и драгоценных ка-
меньев у своих учеников и учениц, потому что женский
пол, особенно старухи, еще более пристрастились к кар-
там, нежели мужчины.
Таким образом протекло светлое время, и настала
лунная ночь. Журналист повел Митрофана в первые
сумерки на обсерваторию и показал ему в телескоп нашу
Землю. Она в эту пору обращена была к Луне со стороны
Европы, и как Митрофан знал употребление глобуса
и несколько помнил очерк твердой Земли нашей части
света, то он был в восторге от этого зрелища. Земля
представлялась в виде огромного светлого шара, которого
диаметр был в тридцать с половиною раз более, нежели
диаметр Луны, в то время, когда она видна с Земли
в самом большом размере. Моря земные и огромные
реки означались темноватою полосою; верхи наших гор
сияли солнечным светом, а долины и противоположные
к солнцу стороны гор обозначались тенью. На Земле
был день. Митрофан тотчас узнал очерк Балтийского
моря с Ботническим и Финским заливами и, указывая
журналисту на оконечность последнего и на темную
жилку, то есть Неву, воскликнул в восторге:
— Вот откуда я залетел к вам... вот отечество мое,
любезная моя Россия! — и залился слезами.
Как хороша казалась ему Земля! Невольно Митрофан
задумался и наконец, обратясь к журналисту, сказал:
— А вы предполагали, что наша Земля, эта прекрас-
ная планета, необитаема! Подумайте, что в ту минуту,
когда мы смотрим на нее и не видим на ней признаков
жизни, тысячи людей рождаются и умирают, тысячи
страждут и радуются, тысячи обманываются и тысячи
обманывают, тысячи стараются вредить друг другу, и едва
один из многих миллионов людей помышляет о том, что
есть жизнь над Землею, и верно никто не догадывается,
что в Луне теперь играют в банк, в палку и в преферанс,
поют русские песни и попивают хорошее винцо!..
Митрофан замолчал. Он чувствовал в себе какое-то
высшее чувство и какие-то высшие идеи при воззрении
442
на Землю и помышляя о величии и мудрости творения,
но не умел выразить ни ощущений, ни мыслей иначе,
как по своим понятиям о жизни. Напротив того, журна-
лист предался высшим помыслам, и все еще веря, что
Митрофан из ученых, обратился к нему, думая, что он
может разделить с ним мысли его и чувства.
— Если Земля и Луна обитаемы,—сказал между про-
чим журналист,— и если моя родимая планета населена
была жителями, то, вероятно, и все планеты, все звезды
и самое Солнце обитаемы. Нет никакого сомнения, что
все планеты имеют аналогическое сходство между собою,
точно так же, как животные. Так, например, все четверо-
лапые, хотя различаются видом, имеют почти одинаковое
внутреннее устройство. Можно ли думать, чтоб эти
огромные планеты были немые пустыни и чтоб они, бу-
дучи телами, вмещающими в себе жизнь, и сами будучи
только частицею общей жизни вселенной, не произво-
дили жизни, то есть живых существ! Такое предположе-
ние было бы нелепостью! Нет, вся природа есть не что
иное, как жизнь, а смерть есть только перерождение.
Какого вида и какого рода жители других планет —
этого нельзя постигнуть, но вероятно, что они созданы
сообразно устройству планеты, на которой живут. Быть
может, что жители Солнца замерзли бы при сорока гра-
дусах нашей теплоты, и обитатели Сириуса сто граду-
сов нашего холода почитают теплотою! Но верно ка-
жется то только, что жители всех планет имеют свои
страсти, свое добро и зло и что везде есть радость и
горе.
Митрофан не понял первой половины речи журна-
листа, но когда журналист коснулся добра и зла, горя
и радости, то Митрофан не мог воздержаться и, не дав
ему кончить, сказал:
— Довольно странно, если б в Солнце были и горе и
радость, добро и зло, то есть если б в Солнце были, на-
пример, подьячие, взяточники, крючкотворцы, фальшивые
игроки, лжецы, завистники и весь этот народ, который
вечно охотится на беззащитных и беспомощных! Но уж
зато если в Солнце есть красавицы, то как они должны
горячо любить и какая пламенная дружба должна там сое-
динять друзей! У нас, например, разорись или попади
в несчастье, так и любовь и дружба тотчас леденеют;
а на Солнце верно ничего нет холодного! Мороженого
там верно нет, а мадера должна быть чудесная! Если же
на Солнце играют в карты, то, верно, ставят огромные
443
куши сгоряча! Только я бы не хотел попасть туда: там,
верно, народ ужасно вспыльчивый.
По счастью Митрофана, какие глупости он ни гово-
рил, жители Луны почитали все его умным и верили, что
если речи Митрофана кажутся не слишком мудрыми,
то это оттого, что лунатики не посвящены в таинства
земной учености и не понимают фигурного языка жителя
Земли. В этом мнении убеждало лунатиков объявление
Митрофана, что он из ученых, и кипа его бумаг, которые
он называл своими сочинениями. Так бывает иногда и на
Земле, с чужеземцами! Кто чем скажется, тем и слывет,
пока, как говорится, не найдет коса на камень.
Полюбовавшись видом Земли, Митрофан вознамерил-
ся идти на вечер к одному богатому лунатику, который
чрезвычайно пристрастился к преферансу, но на дороге
встретил своего пристава, который сказал ему, что он
должен немедленно явиться к градоначальнику.
Вошед в комнату градоначальника, Митрофан увидел
огромного орла, который сидел на окне и спокойно кле-
вал подсыпанный ему корм.
— Вот курьер,— сказал градоначальник, указывая на
орла, — прибывший из столицы с повелением, чтоб вас
немедленно отправить к нашему князю, который любо-
пытствует вас видеть и желает с вами беседовать. Будьте
совершенно спокойны! Наш князь добрейшее и благород-
нейшее существо в мире — и карая преступления про-
тиву закона, он тогда только почитает себя счастливым,
когда может благодетельствовать и награждать. Он любит
науки, словесность и искусство — и я уверен, что он
составит ваше счастье, если вы будете вести себя так, как
вели здесь. Мне приказано доставить вас в самое скорое
время, и я приготовил для вас и для вашего старого сол-
дата наших скороходов... Вот они!
Митрофан выглянул в окно и увидел несколько огром-
ных птиц, вроде наших земных страусов, но с человече-
скою головою, как все птицы на Луне. На хребте у каж-
дого из этих лунных страусов, назначенных в путь, было
покойное седло, вроде наших так называемых вольтеров-
ских кресел.
— Но у меня есть деньги, — сказал Митрофан. — Мож-
но ли их уложить на этих птиц?
— Ваши мешки с золотом уже навьючены на других
животных, и при ваших вещах будет находиться старши-
на. Не опасайтесь: все ваше получите в целости, только
несколькими днями позже. Как я боюсь, чтоб вас не задер-
444
жали при выезде прощаниями ваши друзья, которых вы
здесь приобрели такое множество,— то я скрыл от всех
ваш отъезд. Садитесь сей же час и поезжайте! Ваш при-
став едет с вами, а вот уже он и вышел с вашим слу-
живым!
Облако закрыло в это время светлую Землю, и на ули-
це было довольно темно. Простясь с градоначальником
и поблагодарив его за все милости, Митрофан вышел на
улицу, взял у Усачева свой сюртук, надел поверх фрака,
сел в кресла, прикрепленные на спине страуса подпру-
гами, и, по слову пристава, страусы побежали по улице
за городские ворота.
По городу бежали они не слишком скоро, так что
хорошая лошадь могла бы сравняться с ними на бегу,
в галоп; но когда страусы выбежали за город, в поле,
то пустились во всю свою прыть, расправив крылья.
Кресла не мешали птицам действовать крыльями, потому
что Митрофан сидел спиной к голове птицы, спустив
ноги к хвосту. Страусы бежали без дороги, через поля
и леса, перепрыгивая через рвы, переплывая через реки,
и только криком давали знать всаднику, чтоб он держался
крепче в креслах, когда на дороге случалось какое-нибудь
препятствие. Как это было время ночи, продолжающейся
на Луне одиннадцать суток, то Митрофан не мог исчис-
лять времени, и закинув полы сюртука на голову, чтоб
защищаться от ветра, и привязав себя платками к ручкам
кресел, дремал, пока голос пристава не разбудил его.
Он открыл глаза и увидел, что страус его остановился
перед большим домом при дороге. Митрофан слез со
страуса, оглянулся и увидел в нескольких верстах город,
над которым сияло чрезвычайно сильное зарево, как буд-
то весь город объят был пламенем.
— Что это значит? — спросил Митрофан.
— Перед нами город, но еще не столица. Прошла
половина суток — жители города встали от сна и зани-
маются своими делами. Вместо солнечного света город
освещен искусственными солнцами. Мы увидим это,
проезжая через город; я нарочно остановился здесь для
отдыха, чтоб любопытство жителей города не беспокоило
вас. Это трактир. Не угодно ли перекусить чего-нибудь —
сейчас прибудут свежие скороходы. Градоначальник
знает, в которое время мы должны быть здесь, и все при-
готовил, а я уже отправил к нему собаку с известием,
что мы прибыли несколько прежде определенного вре-
мени.
445
Едва успели странники выпить по кружке теплого
молока с какою-то душистою травою, прибыл градона-
чальник с несколькими из высших старшин и в то же
время привели из города других страусов. Градоначаль-
ник и его чиновники с любопытством и удивлением
смотрели на жителей Земли, особенно после того, что
напечатано было о Митрофане в газетах. Разговаривать
было некогда — итак, после нескольких обоюдных вежли-
востей, странники отправились в дальнейший путь.
Когда наши странники въехали на страусах в город,
на улицах было так светло, как среди дня. Город осве-
щался не фонарями, но огромными огненными шарами
на башнях, в виде турецких минаретов. Эти огненные
шары издавали свет, похожий на сиянье фосфора. На-
верху каждой башни были два горизонтальные колеса,
одно над другим, а на колесах укреплены были эти ог-
ненные шары, в некотором расстоянии один от другого.
Колеса вертелись медленно, каждое в противоположную
сторону, и свет разливался ровно на все стороны. Над
этим механизмом была крыша на высоких столпах, для за-
щиты освещения от дождя. Митрофан видел эти башни
в том городе, в котором жил до сих пор, но как в то время
был день, то он не знал, для какого употребления назна-
чены эти башни, и при его отъезде еще не зажигали
огней, потому что была земная (то же, что у нас лунная)
ночь.
Через город странники промчались быстро, как стре-
ла, и когда выехали в поле, то Митрофан еще более
удивился, увидев, что и поля были освещены теми же ша-
рами, укрепленными на жердях, воткнутых в землю, и что
при этом свете лунатики и животные работали, как при
солнечном свете. Волы сами пахали, без понуждения;
лошади бороновали; собаки окапывали лапами какие-то
растения, а лунатики только поправляли упряжь и при-
казывали животным, что надлежало делать, — и вооб-
ще работали тогда только, где необходим был ме-
ханизм пальцев, в котором природа отказала четвероно-
гим.
Новые страусы бежали еще скорее, нежели прежние,
потому что ветер был попутный и дул сильно в рас-
правленные крылья и что поля были ровнее. Митрофан,
закрыв лицо полами платья, едва мог переносить силь-
ный напор ветра и несколько раз чуть не задохнулся.
446
На первом привале пристав купил для земных странников
легкие щиты, натянутые кожей, в виде тамбурина, чтоб
закрываться от ветра. На другую половину суток, когда
жители Луны ложились спать, странники прибыли в сто-
лицу и остановились в трактире. Митрофан и Усачев так
были измучены этою быстротою езды, что тотчас же
легли спать, а старшина пошел с рапортом в палаты
князя.
X
Когда Митрофан проснулся, пристав объявил ему, что
он проспал почти половину суток и что хотя князь ждал
его к обеду, но не велел будить, а теперь просит в свои
палаты, на вечер. Едва Митрофан успел одеться, вошло
к нему несколько придворных, которые, перекувырнув-
шись несколько раз с необыкновенною ловкостью, по-
здравили его с приездом от имени князя и объявили, что
они назначены провожать его в палаты.
Перед крыльцом стоял раззолоченный экипаж в виде
древней римской колесницы, с балдахином, запряженный
двадцатью четырьмя леопардами, взятыми в плен во вре-
мя последней войны лунатиков с лютыми зверями. Лео-
парды были взнузданы и смиренно повиновались кошке,
заступавшей место кучера. Кошка, будучи одной породы
с леопардами, понимала их язык и гневно на них мяу-
кала, когда шли неровно.
Митрофан с Усачевым поехали в колеснице, а луна-
тики верхом на лошадях, которые, однако ж, не бы-
ли взнузданы, потому что домашние животные, понимая
язык своих господ, повиновались охотно их приказа-
ниям.
Улицы в столице освещены были еще ярче, нежели
в провинциальном городе. Толпы любопытных стояли
на улицах, по которым проезжал Митрофан, и, зная уже
из газет о великих его достоинствах, приветствовали его
радостными криками. Часовые у ворот княжеских палат
отдали ему честь бердышами, и толпа придворных,
вышедшая навстречу на крыльцо, перекувырнувшись по
нескольку раз, по обычаю Луны, в знак приветствия,
ввела Митрофана в огромную залу, которой стены и все
мебели обиты были обоями, блестящими как солнце. Эта
зала так была освещена, что наши странники не могли
перенести сильного блеска и должны были зажмурить
глаза и закрыться руками. Заметив это, князь приказал
447
переменить освещение, и посредством механизма в одну
секунду во всех лампах свет сделался тусклее.
Когда Митрофан мог открыть глаза, его подвели
к князю, который лежал на диване. Он был уже в летах и
имел самый скромный и приятный вид. Душевная доброта
изображалась в его взгляде. Князь привстал и сказал
Митрофану:
— Все, что мне известно об вас, возлагает на меня
обязанность быть вашим покровителем и защитником и
стараться о том, чтобы пребывание ваше здесь было
столь же приятным для вас, сколько полезным для нас.
Вы муж высокой земной учености и наделенный от при-
роды редким талантом — вы можете вашими советами
споспешествовать благоденствию здешнего края и от-
крыть нам полезные изобретения и установления, кото-
рые доставляют жителям Земли спокойствие и благо-
состояние. На первый случай назначаю вас придворным
сановником первого разряда, даю вам помещение в моих
палатах, стол, экипаж, прислугу и определяю жалованье
по сто тысяч золотых монет в год.
Митрофан так обрадовался этому, что, не зная, как
отблагодарить князя, хотел, по обычаю страны, почитая
себя его подданным, перекувырнуться, как кувыркался
в детстве, играя с деревенскими мальчишками, но пере-
кувырнулся так неловко, что повалился во всю свою дли-
ну и чуть не свалил с ног князя, подбив каблуками глаз
стоявшему возле придворному и разбив другому нос до
крови. Общество, из уважения к князю, удержалось
от смеха, но самки невольно закрылись своими плащи-
ками.
— Увольняю вас навсегда, — сказал князь, — от привет-
ствия по нашему обычаю. Приветствуйте по-вашему!
Митрофан трижды низко поклонился, а Усачев, видя
это, вытянулся в струнку и громко вскрикнул:
— Здравия желаем, ваше сиятельство!
— Этого старого солдата я поручаю вашему попе-
чению,— сказал князь, обращаясь к Митрофану.— Что же
касается до его потребностей, они будут все удовлетво-
рены... А между тем садитесь и спойте нам что-нибудь!
— Очень охотно!—отвечал Митрофан и, обратясь
к Усачеву, примолвил: — А что, служивый, затянуть бы
нам с тобой вместе какую-нибудь залихвастую! Ведь ты
сказывал мне, что был в полку в песенниках.
— Был запевалой в первой гренадерской роте, ваше
благородие, и хоть спал с голоса, а песни помню.
448
— А что бы нам спеть вместе?
— Да уж на радости плясовую! — сказал Усачев.— Не
знаете ли, ваше благородие, «Во лузях»?
— Помню голос, да слова забыл. Впрочем, это не
нужно здесь... Ну-тка, затягивай!
Усачев пел молодецки, со всеми русскими ухватками,
с присвистом, со вскрикиванием, и запел лихо своим
фальцетом или фистулой. Митрофан подтягивал, и, когда
они кончили песню, общество было приведено еще в
больший восторг, нежели в первом городе. Сам князь
первый свистнул, в знак своего удовольствия, и в зале раз-
дался такой свист со всех сторон, что у Митрофана
в ушах зазвенело.
— А мне не доносили, — сказал князь,— что и старый
служивый такой же виртуоз — определяю его в началь-
ники моего придворного хора с жалованьем по двадцати
пяти тысяч золотых монет. Скажите это ему!
Когда Митрофан растолковал Усачеву, что он будет
начальником песенников и станет получать столько зо-
лота, старый солдат остолбенел от радости и удивления
и без спросу затянул один: «Как у наших у ворот» —
и пустился плясать вприсядку. Князь и все общество были
в восхищении, и Усачеву удвоено жалованье и дано новое
звание: балетмейстера. Потом Митрофан спел сам свои
цыганские песни: «Ты не поверишь» и «Вот едет тройка
удалая» — и привел всех в умиление. Самки заливались
слезами, а князь, сняв с себя цепь, осыпанную драго-
ценными каменьями, с алмазным колокольчиком, надел на
шею Митрофана. При этом все бывшие в зале лунатики
обоего пола перекувырнулись трижды перед Митрофа-
ном, поздравляя с высоким знаком отличия.
Через несколько дней из того города, в котором
впервые пристал Митрофан, прибыло в столицу более
двухсот семейств, особенно старых мужей с молодыми
женами, единственно для того, чтоб наслаждаться пением
Митрофана и играть с ним в карты. В течение недели
Митрофан получил восемьсот любовных писем самого
нежного и пламенного содержания. Приехал также и
журналист, который, пользуясь благосклонностью Митро-
фана и по праву первого знакомства, надеялся питать
свой журнал любопытными предметами, почерпая их из
рассказов земного ученого.
16 Косморама
449
Не прошло месяца, во всей столице играли в карты —
во все игры! Жители провинциального города, научив-
шись играть от Митрофана, распространили повсюду эту
забаву. Митрофан играл только в княжеских палатах.
Он был теперь важное лицо, любимец князя и всегдашний
его собеседник. Любознательный князь не мог насытиться
рассказами Митрофана о Земле, хотя Митрофан, будучи
не в состоянии отвечать правильно на вопросы князя
насчет законодательства, администрации, военного дела и
политики, выдумывал небывалыцицу и даже иногда
весьма удачно. Недаром говорят: было бы место — будет
и разум! Митрофан, занимая важное место при князе,
в самом деле чувствовал в себе иногда вдохновение и вы-
думывал вещи, которые в самом деле были бы хороши,
если б были осуществлены. Так, например, разговаривая
о взятках и различных пронырствах, которые князь строго
наказывал, он спросил однажды у Митрофана, каким
образом истребляют это зло на Земле. Митрофан, по
вдохновению, отвечал:
— У нас подвергается большому наказанию тот, кто
покровительствует плутов и взяточников, нежели самые
плуты и взяточники, которые размножаются и усиливаются
от оказываемого им покровительства, как черви от гни-
лости. Наши философы доказали, что честный и благо-
родный человек не может покровительствовать мошен-
никам, и если бывают случаи, что такой покровитель зла
пользуется репутацией доброго и честного человека, то
вернее смерти, что он или пошлый дурак, или лицемер.
Дурак из тщеславия покровительствует своих подчинен-
ных, хоть бы они были отъявленные плуты, для того
только, чтоб покрывать гниль наружным лаком и заставить
верить, будто у них все хорошо и исправно. Но с тех пор,
как самое зло стало у нас бить по голове, а не по пальцам,
оно начало прятаться, и теперь у нас почти нет взяточ-
ников...
С каждым днем князь привязывался к Митрофану, и
наконец он стал первым его любимцем. Князь не мог про-
весть дня без того, чтоб не послушать песней Митрофана
и Усачева.
Непостижимое влияние человеческого голоса и взгляда
на все низшие в природе живущие твари сказывалось
в полной силе на лунатиках. Как ни плохо пел Митрофан,
но его пенье так приятно действовало на нервы лунных
450
жителей, что они ощущали какое-то невыразимое наслаж-
дение. Напротив того, голос человеческий в разговоре
не производил никакого действия. Так точно и на
земных животных. Не слова, но крик человеческий
и разные модуляции крика производят действие. Вот раз-
гадка, почему пенье Митрофана производило такой эф-
фект. Это зависело от природы лунатиков, у которых
голос был грубый, похожий несколько на медвежий рев
и писк обезьяны.
Князь так доверял Митрофану, что, по беспрестанным
его убеждениям, решил попробовать рыбы и мяса. Пер-
вый обед был тайный, но наконец эта еда так понравилась
князю, что он, собрав на совет всех своих философов,
законоискусников, жрецов и лекарей, предложил им на
решение вопрос о мясоедении, накормив их прежде (по
совету Митрофана) хорошенько отличным бифштексом,
ростбифом и свежею рыбою и напоив лучшим своим
вином. Ученое сословие, покушав мяса и рыбы в угоду
князю и запив хорошим вином, решило единогласно, что
поелику на Земле едят мясо с пользою для здоровья и вы-
годою для народного продовольствия, то и на Луне тако-
вое употребление мяса дозволяется, с тем, что на первый
случай воспрещается питаться мясом домашних слуг, то
есть животных, а позволяется употреблять в пищу мясо
бродяг, то есть животных, не имеющих хозяев, и зверей,
вредных лунатикам.
Это было второе благодеяние (первое карты), кото-
рое Митрофан оказал лунатикам за их гостеприимство.
По смыслу двух последних пунктов о дозволении
мясоед ения, то есть что можно есть только бродяг и зве-
рей, вредных лунатикам, дошло до того, что чужого быка
или теленка, переступивших за черту собственности их
хозяина, стали почитать бродягами, а рябчиков и диких
уток жестокими врагами лунатиков, потому что они могли
вредить собственности, питаясь на полях и озерах, имею-
щих законных хозяев. Законники обрадовались этому слу-
чаю и возбуждали к тяжбам. Карты и тяжбы довели мно-
жество семейств до нищеты; но чем более было зла от
этого, тем более играли в карты и тем сильнее объедались
мясом.
Третье благодеяние, оказанное Митрофаном лунати-
кам, состояло в том, что он убедил знатнейших из них оде-
ваться в платье по образцу земных жителей. Все стали
451
подражать любимцу князя и оделись во фраки и в сюр-
туки. Но как природа, наделив лунатиков шерстью, дала им
естественную защиту от перемен атмосферы, то, заменив
прежние свои легкие передники и плащики земною одеж-
дою, лунатики подверглись многим болезням, дотоле неиз-
вестным на Луне, и болезни эти приняли самый жестокий
характер от изменения пищи, свойственной климату Луны.
Смертность чрезвычайно увеличивалась, но чем более забо-
левало и умирало лунатиков от нововведений, тем более
они кутались и тем более ели мяса.
Так бывает иногда и на Земле, что моды южных стран
на севере и сильно возбуждающая пища, свойственная
жарким климатам, сокращая жизнь, вовсе не уменьшают
страсти к перениманию вредного. То же можно сказать
и об идеях! Примените хорошее турецкое к Англии,
а хорошее английское к Турции, хорошее обратится
в чепуху! Но кто изъяснит заблуждения разума? Разум-
ным тварям именно хочется всегда вредного, то есть за-
прещенного, и мода везде сильнее рассудка.
XI
Расточительность и долги породили в лунатиках страсть
к стяжанию богатств, и вообще нововведения Митрофана
возбудили хищность. Дошло до войны с соседями. Митро-
фан при помощи Усачева завел земное устройство в войске.
Пушки лунатиков заряжались электричеством, и стреляли
из них камнями. Митрофан учредил конную артиллерию,
научил войско строиться в каре и колонны, и оно одер-
жало победу над неприятелем и забрало множество до-
машнего скота и золота, которое обогатило старшин
и войско. Слава Митрофана распространилась по всей
Луне.
Однако ж Митрофан имел множество неприятелей.
Невзирая на похвальные стихи поэтов и панегирики прия-
теля-журналиста, лунатики, приверженные к старым обы-
чаям, не одобряли мясоедения, земной одежды и войну
приписали наущениям Митрофана. Вельможи завидовали
милости, оказываемой ему князем, и противу Митрофана
составился заговор. Журналист уведомил его об этом,
и Митрофан струсил. Обладая огромным количеством
золота и драгоценных камней, он охотно возвратился бы
на Землю, если б имел к тому средства, и, не зная, на что
решиться, уже близок был к отчаянью, как вдруг, посред-
452
ством сокола, получил письмо от Резкина следующего
содержания:
«Из газет узнали мы о вашей славе, вашем могуще-
стве и богатстве на Луне, и прибегаем к вам с просьбою
о избавлении нас из тяжкого плена. Когда вы с Усачевым
пошли в лес, а мы остались при шаре, поднялась буря.
Мы пошли в лодку, чтоб тяжестью нашею удержать шар,
и вдруг порывом ветра сорвало нас с якоря, и мы помча-
лись вверх. Двое суток ветер носил нас в разные стороны,
а на третьи сутки нас бросило на другое полушарие Луны.
Мы попали к каким-то белым медведям, пользующимся,
однако ж, даром слова, и они, поймав нас, стали допра-
шивать: кто мы и откуда. Уверения наши, что мы жители
Земли, до тех пор не подействовали на белошерстных
лунатиков, пока они не узнали из газет о вашем пребы-
вании у бурых лунатиков. Описания о ваших отличных
качествах возбудили в белошерстных лунатиках желание
воспользоваться нашими познаниями. Нам назначен был
публичный экзамен при стечении более ста тысяч народа.
Каждого из нас спросили, что мы знаем. Я начал толко-
вать о философии, Цитатенфрессер привел ссылки на мно-
жество древних и новых авторов в пользу сострадания
к бедным, странникам и о гостеприимстве; Бонвиван объ-
яснял таинства французской кухни, но большинством го-
лосов решено, что мы принадлежим к низшей породе
животных. Меня и Цитатенфрессера поставили на конюш-
ню и запрягают каждый день в плуг и борону, а Бонви-
вана, этого любезного француза, посадили в клетку, как
попугая, и возят напоказ по ярмаркам, заставляя его бол-
тать всякий вздор на потеху черни. Вот уже два года, как
мы находимся в этом несчастном положении, между тем
как вы блаженствуете и наслаждаетесь жизнью. Ради
Бога, выкупите нас! Если у вас есть средства, то я сделаю
другой шар, и мы попробуем, нельзя ли возвратиться
на Землю!»
— Вот те и ученость! — сказал Митрофан Усачеву, про-
читав письмо.— Смотри-ка, мои учителя премудрости на
конюшне и в клетке, а мы с тобой в палатах! Бедняги —
надобно их выручить!
— Видно, перемудрили, ваше благородие, а немьу по-
делом!— отвечал Усачев.
Митрофан пошел немедленно к князю, рассказав обо
всем, и чрез час отправлено было посольство, на страусах,
с выкупом и с угрозами начать войну, если белошерстные
лунатики не выдадут земных жителей.
453
Через месяц Резкин, Цитатенфрессер и Бонвиван
бросились в объятия Митрофана, когда он вставал с по-
стели.
Резкин и Цитатенфрессер были худы, как скелеты,
а Бонвиван толст и жирен, как кабан. Первых кормили,
как домашних животных, одними овощами, а Бонвивана
откармливали сластями ярмарочные зрители дикови-
нок.
— Ну что, брат, Готлиб Францович,— сказал Митро-
фан Цитатенфрессеру,— на что пригодилась тебе чужая
премудрость! Вот и ты, и Иван Петрович (Резкин), со
своею заморскою ученостью причислены к животным, ког-
да мы с Усачевым, с нашим простым и незатейливым умиш-
ком, попали в знать и силу. А что тебя, любезный Бон-
виван, произвели в попугаи, извини, это, право, не глупо!
И мой покойный дядя называл тебя попугаем!
Цитатенфрессер до такой степени упал духом от тяж-
кой неволи, что даже не мог вспомнить в ответ ни одной
цитаты. Он только примолвил:
— Не мечите бисера... — и замолчал.
Резкин тяжело вздохнул и сказал:
— Ученость, мудрость... плохой товар! Они только тог-
да хороши, когда их спрашивают, а где они не нужны, то
хуже лихорадки!
— Проклятые лунатики! — сказал Бонвиван.—Пусть
бы я был у них попугаем, когда б только давали волю и
платили, а то держать в клетке... варвары!
— Утешьтесь, друзья, здесь вы отдохнете и поправи-
тесь! Я ввел здесь даже мясоедение!
Несчастные были вне себя от радости.
На другой день Митрофан, одев в новое платье своих
товарищей, представил их князю. Но они ему не понрави-
лись. Ответов Цитатенфрессера, который, желая блеснуть
ученостью, говорил все ссылками на авторов, князь не по-
нимал, не зная этих авторов. Резкин показался ему скуч-
ным педантом, а Бонвивана князь назначил главным своим
поваром, по совету Митрофана. Всем им отведена квартира
в палатах князя и определено умеренное содержание,
из уважения к Митрофану.
Когда Резкин отдохнул и поправился в силах, он начал
немедленно делать шар, с позволения князя и на его счет.
Митрофан, пользуясь неограниченною доверенностью
князя, уверил его, что посредством воздухоплавания он
может покорить всю Луну и наложить дань на всех ее
жителей.
454
Для постройки лодки и шара употреблено в дело более
тысячи лунатиков и огромное количество материалов. Лод*
ка была величиною с небольшую яхту и шар необыкно-
венной величины, более двух стопушечных кораблей. Рез-
кин придумал механизм к управлению шаром, посред-
ством парусов по бортам лодки.
Назначен день испытания. В то время, когда лунатики
ложились спать, наши странники переносили тайно сокро-
вища Митрофана в лодку, съестные припасы и оружие
и наконец, когда все было готово, Митрофан и товарищи
его сели в лодку при стечении всех жителей столицы.
Поклонясь князю, Митрофан велел отрубить канаты. Шар
быстро поднялся, при радостных восклицаниях народа
и к величайшему удовольствию князя, и, взвиваясь в вы-
шину, вскоре исчез из вида. Хотя это было во время лунного
дня и на небе не было облаков, но князь напрасно старался
в телескоп отыскать шар в поднебесье. Необыкновенная
сила шара влекла шар вверх, и Резкин, зная уже по опыту,
что шар должен перевернуться, вышед из лунной атмо-
сферы и коснувшись земной, приготовил к этому това-
рищей и ждал нетерпеливо этого переворота. Нако-
нец он наступил, и Резкин, бросясь на колени, восклик-
нул:
— Благодарение Богу: теперь мы спасены!
Через четверо суток показалась Земля, сперва как
светлая точка, потом как черное пятно, а наконец... как
голубое яичко.
— Ура! — закричали воздухоплаватели.
— Усачев, подавай вина! — воскликнул Митрофан.
Автор сидел вечером в своем кабинете и хотел было
пересмотреть некоторые русские журналы... Тоска пала на
сердце. Он закурил трубку и прислонился к спинке кре-
сел... Кто это?.. Входит слуга.
— Вот уже третий раз приходит к вам какой-то гос-
подин и желает вас видеть, — говорит он.
— Да что ж ты не впустишь?
— Я входил два раза, да не посмел будить вас; вы,
кажется, дремали.
— Пустое, я не спал и не дремал, а сидел с полузакры-
тыми глазами.
— Не знаю-с, а кажется, изволили дремать!
— Думал, братец, или, правильнее сказать, не спал и не
думал, а бредил наяву... Мне мерещилось, будто я был
455
в Луне и видел там много всякой всячины, а между про-
чим и приятеля моего Митрофана Простакова с его свитой.
— Так вы верно изволили вздремнуть!
— Право, нет, смотри: и трубка не погасла!
— Да как же наяву бредить такие небылицы?
— Это, братец, то же, что:
Не любо, не слушай,
А лгать не мешан?
Приложение хл Из книги Александра Бурцева «Народные легенды}
/л
ОТКУДА ПРОИЗОШЛИ ЧЕРТИ
Раз как-то наболыпой ангел поспорил с Богом и не захо-
тел ему повиноваться. Бог послал Архангела Михаила про-
гнать сатану с неба. Михаил Архангел вонзил копье в
сатану и низверг его ниже земли и ниже воды — в тар-
тары — сквозь землю. Сатана провалился сквозь землю, с
тех пор и живет там. А других взбунтовавшихся Архангел
Михаил побросал с неба. Иной упал на землю — это зем-
ляной, другой на воду — это водяной, третий упал на
лес — это лесной, четвертый упал в деревню — это домо-
вой, соседушко; а иной валился с неба, да в воздухе
повис; иной упал на гумно — это овинники; а иной на
баню — это банник-кикимора.
СОСЕДКО
В каждом доме есть домовой, или соседко. Он живет в
подполье. Иногда, как нет никого дома, он ходит на печь
погреться. Если полюбит домовой хозяина, то у того
дом — полная чаша. Домовой все приберет, все уладит:
расчешет у хозяина бороду, волосы на голове, ночью гла-
дит хозяина по голове и остерегает его скотину; за-
плетает гривы у лошадей в плетни, моет и чистит лоша-
дей, а также поит и кормит. Ну, а худо тому хозяину,
которого не полюбит соседко, тогда ходит по ночам ду-
шить или же таскать из бороды или из головы волосы.
Скотина на дворе хилеет, а не то совсем пропадает. Тог-
да хозяин или хозяйка ходят ночью по чужим дворам и
хлевам; отворив двери, хозяин или хозяйка кланяется во
все углы и говорит:
— Соседушко, соседушко, кормилец ты наш, пойдем к
нам в хлев или другое какое-нибудь здание.
459
Домовой росту небольшого, примерно четверти две
(пол-аршина), с седой длинной бородой, ходит как кошка,
а как наступит на какой-нибудь член, то член сразу же
как будто отпадает, теряя всякую чувствительность.
Если домовой оказывает почему-либо нерасположение
к хозяину, то его называют «некошной».
При переходе в новую избу на житье крестьяне за-
зывают домового на новоселье. Первым в новую избу с
караваем и солью в руках идет хозяин дома; зашедши
в избу, он трижды кланяется пред святыми иконами,
затем кладет хлеб и соль на стол, отворяет двери под-
полья и избяные и с поклоном в дверях трижды кличет,
а вернее, ревет и приговаривает скороговоркой:
— Суседушко-доброхотушко, пойдем к нам на ново-
селье!
«НАС МНОГО ПО ВАШЕЙ ЗЕМЛЕ РАЗОСЛАНО»
Легенда
В Москве один водовоз возил воду на 15 дворов. Раз
приехал он на Москву-реку и стал наливать себе воды.
Глядь, подходит к нему старичок:
— Дай я тебе в бочку волью немного капель из своего
пузырька.
— Каких? — спрашивает водовоз.
— Народ морить,— говорит ему старик.— Если ты
дозволишь мне влить в твою бочку капель, то за это я те-
бе дам много денег.
Подумал, подумал водовоз и согласился.
— Ну что ж,— говорит, — лей.
Старик дал водовозу денег и влил в бочку ему своего
снадобья. Только водовоз пожалел народ и воду эту не
стал развозить по домам, а вылил в помойную яму. Потом
он поехал в другую реку, выполоскал бочку и налил све-
жей хорошей воды. Так водовоз делал каждый день:
приедет к Москве-реке, нальет в бочку воды, даст стари-
ку подбавить туда своих капелек, возьмет от него денег и
поедет выливать воду в помойную яму.
Нажил так водовоз от старика два каменных дома и
денег рублей 500. Потом раз поехал он за водой. Старик
ему говорит:
— Ну, братец, позволь, я тебе в бочку вливать буду
своих капель, а денег ты с меня немного подожди, их
460
у меня сейчас нет. Вот я письмо напишу своим, и они мне
пришлют денег — я тогда втрое тебе заплачу за все разы.
— Хорошо, — говорит водовоз. — Можно немного и
обождать.
А сам взял да прямо к тайной полиции — и все
рассказал. Тогда этого старика поймали и стали его
спрашивать:
— Ты откуда?
Он и говорит:
— Я из другого царства послан от своего царя морить
ваш народ, чтобы после того идти на вас войной, а то
теперь вас никто не может одолеть. Нас много по вашей
земле разослано.
«ТВОЙ ОТЕЦ МНЕ ТЕБЯ ОТДАЛ!»
— От роду мне тогда было 25 лет, как уже женат был,
прошло пять лет. Мы косили с отцом на покосе реки Неи
за селом. Я что-то отцу и сказал насупротив, он осер-
дился:
— Хоть бы тебя леший унес! Да нет, видно, не уне-
сет...
Вдруг поднялся вихорь столбом, из этого столба являет-
ся человек и зовет меня с собой. Я догадался, с ним не
пошел, он сказал мне:
— Твой отец мне тебя отдал, ты должен идти со
мной.
Я начал упираться, у меня висел на вороту крест, он
схватил за гайтан, сорвал его и бросил на покос, а меня
подхватил, посадил на плечи и понес с покосу, сначала
понес по деревням, и всё знакомым, а потом по покосу:
вижу, крестьяне все знакомые и сено гребут, хочу им
крикнуть, ничего не выходит, язык не могу согнуть.
Семь дён мы ходили. Он накормить меня хотел, у кого,
не благословясь, хлеб али пища постановлены, я этой пи-
щи не хотел есть. Он пробовал белку бить и меня кор-
мить, я тоже отказался.
Меня не стало видно отцу моему в тот раз, когда он
меня проклял; в тот же час Филипп заявил народу на по-
косе, что согрешил, своего сына отдал лешему. Народ
стал искать, искали двое суток, не могли найти, посовето-
вали отслужить молебен.
Приходит Филипп к отцу Алексию и раскаивается в
своем поступке; тот не отказался, отслужил три молебна:
Господу Иисусу Христу и Пресвятой Богородице и Ни-
461
колаю Чудотворцу. Через несколько времени меня вдруг
находят в сеновале, поставленного вверх ногами к стене.
После такого испытания и поста я не мог говорить трое
суток, потом уж начал рассказывать.
ЗЛОБНЫЙ ГУСЬ
Отставной офицер Громов рассказывал следующий
случай, бывший с ним.
— Иду я, — говорил он, — на Пасху после заутрени
домой. Подхожу к училищу — тридцать сажен от церкви,
где было прежде кладбище. Вдруг выбегает из-под крыльца
училища гусь и начинает хватать за шинель. Я сначала
взял его за голову и бросил от себя, а шинель поднял и
завязал. Но гусь опять подбег и схватил за брюки так, что
зацепил и тело.
Я его толкнул ногой, но гусь взлетел и клюнул в
шею так, что сделался синяк. Потом поднялся и улетел.
Я пришел и рассказал жене. Она тотчас побежала к кол-
дунье, которая жила на краю села, но дома ее не застала.
Потом колдунья пришла вся мокрая и упыхалась. Жена
спросила ее, где была, но колдунья ничего не отвечала, а
только дышала тяжело да охала, потом вдруг повалилась
на пол и уснула. Жена тотчас раздела ее и осмотрела все
тело. Оказалось: на шее синяк и на боку.
Она рассказала все мне. В этот же день я объявил все-
му селу об этом.
Собрали сход и привели колдунью. Два мужика взяли
ее, повалили на землю и стали хлестать прутьями и
чуть живую отправили домой.
Когда она выздоровела, то ее стали спрашивать об
этом, но она говорит, что ничего не знает.
«В этот день,— рассказывала она,— я шла от заутрени,
закружилась голова, и я упала один раз боком, а другой
затылком и насилу пришла домой, даже не слышала, как
меня раздела жена офицера».
После этого гусь в этом месте еще щипал многих, так
что ночью тут боялись ходить.
О БАРИНЕ-ПОКОЙНИКЕ И КУЧЕРЕ ИВАНЕ
Жил-был женатый барин. Только барин этот находил-
ся в связи с чертом.
Был у него кучер, красивый малый; звали его Иваном.
Жили они, жили, и наконец барин этот умер. Влюбился
462
Иван в свою красивую барыню-вдову Она и не прочь
выйти за него замуж, только говорит ему:
— Хорошо! Ступай в погреб, где лежит покойный
барин, да проспи подле него во гробу три ночи сряду
Коли сделаешь это — пойду за тебя и сделаю тебя бари-
ном.
Иван тотчас заказывает меднику рубаху из блях, на-
девает ее, идет под вечер в погреб и ложится подле
покойника барина в гроб.
Спит он, спит, но только вдруг к полуночи барин
подымается из гроба. Что же теперь делать Ивану? Он
подымается тоже.
— Что, Иван, ты тоже умер? — спрашивает его барин.
— Да, я тоже умер,— отвечает Иван.
— А ты не врешь?
— Коли, барин, не верите, пощупайте мое тело.
Пощупал барин рубаху из блях, нашел, что тело дей-
ствительно холодно, и поверил.
— Куда пойдем?
Условились идти в дом барина. Пошли они вдвоем в
дом, перебывали во всех палатах, перекидали, переломали
все, что ни попалось им в руки, и пошли обратно в пог-
реб; барин и говорит Ивану:
— Ложись ты, Иван, первый в гроб.
А Иван отнекивается:
— Нет, барин, при жизни я за вами следовал, хочу и
мертвым за вами.
Делать нечего: ложится барин сперва в гроб, а потом и
Иван.
В другую ночь случилось то же; к полуночи барин
подымается из гроба — Иван тоже. Условились на этот
раз идти вдвоем по полям. Обходили, перепортили все
поля и вернулись опять в гроб. Опять начали они спорить,
кому первому ложиться, и опять Иван настоял на том,
чтобы как при жизни, так и здесь следовать за барином.
В третью ночь точно так же: подымается из гроба ба-
рин, подымается и Иван. Порешили на этот раз посетить
скот в скотном дворе и лошадей в конюшне. На дороге
туда барин и говорит:
— Кто бы подумал, что под порогом конюшни столь
много денег и как легко их достать!
Побывали они в хлеве и конюшне, передушили много
скота и лошадей и пошли назад в погреб. В погребе
барин и говорит:
— Если бы только один живой человек постучал ко-
463
ленами по моему гробу и сказал бы: «Боже отец, Боже
сын,— спи спокойно!» — то не мог бы я больше вставать.
И денег тех тот человек мог бы достать себе из-под по-
рога. Но хорошо, что мы оба мертвы,— никто не будет
знать этого.
Но вот заспорили они опять, кому первому лечь в
гроб. Иван все стоял на том, что он при жизни барина
следовал за ним и хочет и мертвым услужить ему. (Боялся
Иван, чтобы барин его не задушил.) Спорили они, спори-
ли, пока наконец не запел петух. Как услышал барин
пение петуха, он тотчас бросился в гроб, а Иван немед-
ленно вскочил на гроб, пристукнул три раза коленями и
сказал:
— Боже отец, Боже сын,— спи спокойно!
Не поднялся более барин из, гроба, только еще успел
сказать:
— Если б я знал, что ты жив, я растер бы тебя в
прах.
Затем Иван пошел домой, женился на барыне-вдове,
выкопал деньги из-под порога конюшни и жил себе как
барин.
ПОРТНОЙ И ЛЕСОВИК
В одном городе жил портной мастер, работы у него
было много, все начальство того города отдавало ему ра-
боту, не глядя на то, что он был пьяница, а глядели на
то, что был он человек работящий, да к тому же в этом
городе кроме него портных мастеров не водилось.
В одно время за этим портным мастером прислал го-
родничий (для него была работа). Вот портной отправил-
ся к городничему, да сперва еще зашел в кабак, выпил
порядочную красаулю, да и стал продолжать путь.
Дело было уж к вечеру; вдруг навстречу портному по-
падается городничий.
«Должно быть, — подумал портной,— городничий наш
прогуливается».
Подумал он это, подошел к городничему да и кланяет-
ся. Городничий знал его и говорит:
— Здорово! пойдем ко мне: я к тебе нужду имею.
Вот и пошли. Приходят в дом городничего.
— Ну,— говорит городничий портному,— вот тебе
сукно: крой мне шинель, ты мою мерку знаешь,—а сам и
пошел в другую комнату.
Портной, оставшись один, стал кроить; скроил шинель
464
да себе жилетку выкроил, да и прибрать-то ее не успел,
как вошел городничий! Увидал он жилетку, да и говорит,
усмехнувшись:
— Не забыл ты, брат, себя, выкроил на жилеточку,
ну да я и не сержусь; на вот, выпей-ко водочки.
Портной поклонился, взял рюмку, перекрестился да и
хотел пить, ан глядь — вместо городничего дома стоит он
посреди дремучего леса, перед ним стоит пень вместо
городничего, а в руках вместо рюмки держит он еловую
шишку; и холод сильно пронял портного. Осмотрелся он и
не видит на себе сюртука, а что-то держит под мышкою.
Развернул, смотрит, а это его сюртук, и разрезан он в
куски. Только и целого, что жилетка выкроена.
Портной перекрестился и пошел по лесу наудачу;
пришел, наконец, домой, и оказалось, что он семь верст
был от дому, за городом, в помещичьем лесу, а завел его
туда леший-лесовик.
ЗМЕЯ
В одной деревне был женатый мужик, и с ним жила
его мать-старуха. Сын и невестка невзлюбили старуху и
часто ее ругали и бранили. Однажды в самый Христов
день пришли они от обедни и сели за стол разговляться.
Сын за что-то рассердился на мать и сказал:
— Лучше бы я змею видел за столом, чем тебя!
Через несколько времени жена его пошла в погреб за
молоком и видит: на кадушке сидит огромная змея. Как
только змея увидела бабу, тотчас же вспрыгнула на нее и
обвилась вокруг ее шеи. Никакими усилиями не могли
оторвать змеи от шеи бабы. Так змея и жила на ней,
питаясь молоком из ее грудей. Если баба придет в баню
мыться, змея сползет с нее и сядет на полок, у две-
рей, а как только баба пройдет, она тотчас же опять
вспрыгнет ей на шею.
Так баба и умерла со змеей.
БЕСОВО ОТРОДЬЕ
Виновницей засухи и неурожая 1891 и 1892 гг., толко-
вал народ, была одна ведьма. Она ночами на осиновом
лучке, то есть дугообразной палке, разъезжала по дерев-
ням и дергала у петухов перья из хвостов и крыльев,
штук по пяти из каждого петуха. Вот почему летом
1891 и 1892 гг. по ночам будто бы часто слыхали крик
перепуганной птицы на дворах.
17 Косморама
465
Спасались от ведьмы только те петухи, которые сади-
лись на борону, потому что борона, составленная из кре-
стообразно связанных частей, не подпускала к себе «бесо-
ва отродья».
Из надерганных перьев ведьма вязала пучки и, летая на
своем лучке по поднебесью над «матушкой Русью», раз-
гоняла ими дождевые тучи и, таким образом, не давала
плодотворному дождю проливаться на засохшую землю.
Много зла причинила православным эта ведьма. Когда
же она почувствовала приближение своей смерти, то, убо-
явшись Бога, вздумала было раскаяться и пошла к священ-
нику на исповедь. Но как перечла она свои грехи великие
и смертные, то задрожала церковь, и священник сказал
ведьме:
— Нет, не могу я простить тебя, и не достойна ты
святого причастия.
Так и умерла ведьма, не получивши от священника
разрешения и не сподобившись приобщиться тела и крови
Христовых, и сволокли этот труп железными крючьями в
провальную яму без всякого отпевания. После смерти
ведьмы и пошли дожди, да было поздно.
СОВЕТ БЕСОВ
Шли два брата дорогой, несли оба по ста рублей. Стар-
ший брат и говорит:
— Слава Богу, нам сколько Бог надсобил добыть.
Ну а младший брат и говорит:
— Какой тута Бог... кабы сами не добыли бы, где бы
Богу подсобить добыть.
Его бес и подтыкает:
— Говори, что сами добыли, Бог не подсоблял.
Старший брат и говорит:
— Пусть какой человек навстречу попадет, спросим:
Бог подсобил добыть али без Бога добыли? Чья правда,
тому и деньги.
Этот бес и вывернулся им навстречу, сказался чело-
веком. И спрашивает младший брат:
— Скажи, прохожий человек, сами мы добыли деньги
али Бог подсобил?
Он и говорит:
— Какой туда Бог, где Богу добыть?
Вот и пошли опять дорогой.
— Ну,— говорят,— до другого встречного.
466
А бес их обогнал незаметно да и вывернулся на-
встречу. Старший брат опять и спрашивает:
— Прохожий человек, скажи, которая правда: без Бо-
га ли мы добыли али Бог подсоблял?
Бес и сказал:
— Какой тута Бог?
Старший брат сто рублей отдал младшему.
Идут дорогой опять.
Вышли на лужок. Тут бежит речка глубокая, быстрая.
Этот бес младшего брата и перевез, а старшего не
перевез: денег нет. Старший брат забрался под лодку —
на берегу перекувырнута лежала. Младший брат сошел в
трактир, там в трактире он залился до смерти.
Старший брат лежит под лодкой и думает: «Пора мне
совсем задавиться».
Тут три беса появились и сели на эту лодку, говорят
промеж собой.
Один бахвалится:
— Я утрось,— говорит,— был у обедни. Вышел поп из
царских дверей. Я его рассмешил; он как схахает... и
чаша из рук выпала; тут и с ума сошел, теперь сидит на
цепи. Попадья рада сколько хочешь денег дать, лишь бы
вылечили. А попа не вылечить, пока то место, куда чаша-то
пала, не выскоблят да в воду не складут. А в воде-то на-
стоятся стружки-то; этой водой-то его спрыснуть, потом
напоить, ему легче и будет.
А другой бес и разбахвалился:
— Хозяин положил, не благословясь, деньги на пол-
ку; я взял, да под ступу, под веники и положил. А не-
вестке житья теперь нет, на нее все грешат, что деньги
унесла.
А третий бес и разбахвалился:
— Я, — говорит,— двух братьев дорогой смутил.
И рассказал все как было. И разошлись опять
бесы.
День настал. Старший брат перебрался за реку. И со-
шел к этому хозяину, где деньги-то потерялись. Зашел в
избу. У него и стала невестка кучиться:
— Дядюшка, не знаешь ли, прохожий человек, малень-
ко поворожить? У нас деньги потерялись.
А он и сказал:
— Знаю, небольшое дело.
— Так, дядюшка, поворожи маленько.
Ему дали карты. Он раскинул.
— Да дома,—говорит,—у вас деньги-то.—А сам и
467
карты не знает какие, какая карта называется как.—
У вас на дворе есть ступа?
Они говорят:
— Есть.
— Ну так,— говорит,— тамотко валяются, под ступой.
Гляди, карты сами показывают.
Хозяин и сбежал туда под ступу поглядеть: а и впрямь
деньги-то тута.
Он взял и дал мужику денег-то на дорогу.
Мужик и пошел — где поп уронил чашу. Заходит в
дом к попадье. Говорит попадья:
— Прохожий человек, не знаешь ли чего пошептать
(поворожить)?
Он говорит:
— Знаю маленько.
Он и стал метать.
Пометал карты и говорит:
— У вас, видно, поп сронил чашу перед царскими
дверями?
Взял посудину стеклянную да и пошел туда в церковь
скоблить пол. Перед царскими дверями выскоблил, в
бутыль спихал эти стружки, воды налил; постояла вода
сутки, да и спрыснул попа, а потом напоил — ему легче
и стало.
Попадья дала ему сто рублей. Он и пошел домой. Ну
и поп стал снова служить.
КРИВАЯ ЛЮТРА
Жил-был мужик. Семьи у него не было. Задумал он
жениться. Женился, да жена-то попала ему кривая и весь-
ма ленивая. Заставляет он ее работать, а она ни с места, и
знать мужа не хочет. Ни обеда ему не состряпает, ни
одежды не сделает, а так живет, даром. Раз как-то и
говорит мужик:
— Ты бы, жена, хоть пряла...
— Ладно, — отвечает жена, — стану прясть; только схо-
ди в лес да изготовь мне мотовило.
Обрадовался мужик, что жена работать захотела, живо
пошел в лес. Только жена — откуда прыть у нее тут
взялась — опередила мужика, обежала его другой доро-
гой и притаилась за деревом. Мужик пришел в лес,
выбрал лесину и стал ее рубить, да едва успел раза два
по дереву ударить, как жена его жалобным таким голосом
заплакала:
468
— Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик,
мотовило — жена умрет!
Услыхал мужик плач и задумался: «Это, видно, какая-
то птица поет; нет, не стану делать мотовило; жена
теперь у меня стала бойкая — за работу хочет приняться;
жаль будет, если помрет».
Мужик бросил работу и пошел домой ни с чем. А жена
давно его опередила, идет из дома к мужику навстречу и
спрашивает:
— Что, хозяин, сделал мотовило?
— Хотел, хозяйка, сделать, да какая-то птица сказала,
что помрешь, если я его сделаю, а мне тебя жаль.
— Ох, хозяин, не слушай ее, а завтра поди и сделай.
На другой день мужик снова пошел в лес, а баба опять
то же сделала: забежала вперед, притаилась за деревом и
мужика дожидается. Только начал мужик топором сту-
чать, а она уж плачет жалобно:
— Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик,
мотовило — жена умрет!
Мужик снова задумался: делать или не делать мото-
вило?
«Нет, не стану делать, вон у меня какая бойкая жена,
и смерти не боится, так работать хочет; жаль ее будет,
коли помрет».
Вернулся мужик домой ни с чем, а жена обежала его,
выходит из лесу и по-вчерашнему спрашивает:
— Что, хозяин, сделал мотовило?
— Хотел, хозяйка, сделать, да опять вчерашняя птица
сказала, что ты помрешь, если я его сделаю, а мне тебя
жаль.
— Ох, хозяин, не слушай ее, а завтра пойди и сделай.
На другой день мужик опять пошел в лес, а жена уж
давно там. Только мужик за работу, а она и плачет так
жалобно:
— Чули-вли, чули-вли, чули-вли мои, не секи, мужик,
мотовило — жена умрет!
Задумался наш мужик, что ему делать, а потом и ре-
шил: будь что будет, а жаль жену изобидеть; вон как она
работать хочет, по третий день его посылает.
Мужик стал рубить мотовило. Долго баба плакала на-
прасно — высек мужик мотовило, обделал его и идет до-
мой, а жена давно уже домой пришла и выходит к мужику
навстречу.
— Что, хозяин, сделал мотовило?
— Принес, хозяйка, принес, теперь пряди.
469
Взяла баба мотовило, а прясть ей больно неохота.
Все-таки думала, думала, да и напряла ниток, намотала на
мотовило пасмы с две примерно, взяла большую кадку,
положила туда кудели и поставила ее у порога перед
дверями; потом сняла с мотовила нитки да растянула их
поверх кудели. Пришел домой муж и вот пряха ему го-
ворит:
— Смотри, хозяин, собаки в дом не пускай, а не то
перепрыгнет она через кадку, и из ниток снова кудель
станет. А ведь я вон сколько напряла — жалко будет.
Смекнул мужик, что хитрит его баба. Он видит, что
напрядено мало, и впустил в избу собаку. Прыгнула со-
бака через кадку, зацепилась в нитках да и стащила их
на пол.
Кричит его баба:
— Ох, хозяин, что ты наделал! Говорила я тебе, не
пускай собаки, а теперь вот видишь, что из ниток стало.
Думал, думал мужик, что с бабой сделать, и не приду-
мал ничего другого, как спросить ее:
— Вот, хозяйка, идет праздник большой — Пасха Хри-
стова. Все люди снарядные (нарядные) будут, а я в чем в
церковь пойду?
— Молчи, хозяин, одежу я тебе излажу, снаряжу тебе
побассее (покрасивее) других.
Накануне праздника взяла баба и заколола курицу,
перья с нее ощипала; потом пошла в лес и насбирала
там серы с деревьев. Пришла домой, велела мужику раз-
деться, обмазала его с ног до головы серой и обсыпала
его куриными перьями, да так и послала в церковь.
Пришел мужик в церковь, а там народу много-премно-
го. Все на него дивуются, все его боятся, все с него глаз
не сводят: кто это пришел? Кто это такой? Так все шеп-
тали друг другу, но узнать его так-таки никто не мог. До-
прежь этого, как теперь, и в церквах порядка было немно-
го. В сутолоке кто-то толкнул по нечаянности мужика, а
он-то от толчка и насунься, на грех, на свечку. Как только
огонь коснулся перьев, те вспыхнули. Загорелся мужик с
головы до ног. Жжет его огонь, давай-ка он бежать домой.
Прибежал и говорит жене:
— Ах ты, такая-сякая, что со мною наробила (сдела-
ла)! Погляди-ко на меня, ведь я нагой прибежал и все
меня таким видели.
Шибко рассердился за это мужик на свою ленивую
бабу и задумал ее как-нибудь извести. Вот идет он как-то
к речке и сделал через нее два перехода: один из хоро-
470
ших досок, а другой из гнилых. Привел он свою бабу к
гнилым доскам и говорит:
— Смотри, баба, по этому переходу не ходи, не скачи,
пойдешь — худо тебе будет.
А надо сказать, что Лютра (так прозвали жену мужи-
ка) всегда делала ему наперекор, и теперь на слова мужа
она перечила:
— А вот пойду, люк-люк, пойду! Вот пойду, эле-люк,
пойду.
Она побежала по доскам, да только не успела добе-
жать до середины перехода, как доски под ней подло-
мились, и она упала в воду. Только мужик ее и видел.
Пришел мужик домой; вошел в избу и видит: пусто в
избе. Жалко стало ему своей бабы. Что сделать, как
достать ее из воды, чтобы привести домой.
Вот сделал он веревку, привязал к ней зыбку, пошел
с снарядом к речке и пустил в нее зыбку. Потянул зыбку
обратно и слышит, что-то попало. Ну, думает мужик, вы-
тащу назад свою бабу и уведу ее домой, станем опять
вместе жить-поживать. Тащит он, тащит, глядь — вместо
его бабы попала ему в зыбку нечистая сила — кикимора.
Мужик стал было опускать ее обратно в воду, да нет:
кикимора схватилась за него крепко-накрепко и говорит:
— Батюшка, спаси меня от кривой Лютры. Попала она
в наше царство, и житья от нее нам не стало. Спаси меня,
вынь из воды и за это я тебе добро сделаю. С этих пор
я стану забиваться в богатые дома; буду там всячески
пакостить везде, где только можно, а ты будешь меня вы-
живать, за это деньги получать и скоро разбогатеешь.
Только одно запомни: как придет время меня выгонять,
ты войди в дом и крикни: «Я в дом — кикимора из дому
вон!» Я тотчас же убегу.
Видит мужик — плохо ему приходится, крепко схвати-
ла его кикимора; вероятно, жутко ей пришлось от кривой
Лютры. Мужик вытащил из воды кикимору, и та сейчас
же пошла гулять по белому свету. Она забилась в один
богатый дом и стала пакостить в чашки и ложки, а затем
бить посуду и все, что попадало ей под руку. Не рады ста-
ли ей в доме, и начали искать такого человека, который
бы вывел из дому.
Услыхал про это мужик, пришел и похваляется:
— Я могу кикимору выгнать.
Стали мужику кланяться: выгони кикимору. Он согла-
сился выгнать кикимору и выговорил себе в награду сто
рублей. Взошел в дом и крикнул:
— Я в дом — кикимора из дому вон!
Кикимора сейчас же убежала из дому, но по дороге она
все же шепнула мужику, куда она опять идти хочет. Уго-
стили мужика, дали ему сто рублей и просто не знали,
как благодарить его за такую его услугу.
Кикимора между тем полезла в дом более богатый и
опять стала пакостить, да еще хуже, чем раньше. Так она
изъезжалась (издевалась), что хозяевам ни пить, ни есть
нельзя было — непокойное житье стало. Вот, прослышав о
мужике, хозяева стали просить его выгнать кикимору и
тоже пообещали ему сто рублей. Мужик рад был деньгам,
пришел в дом да опять таким же образом выгнал кики-
мору.
Получил он денежки и идет домой, а кикимора бежит
рядом и шепчет ему:
— Смотри, не пытайся меня больше гнать, а не то я
тебя съем!
Что делать мужику? Опять его просят выгнать кикимо-
ру из дома самого первого богатея! Все знают, что кроме
мужика никто выгнать кикимору не может. Долго он
отговаривался, все боялся загубить свою жизнь, да все же
соблазнился двумястами рублей и пошел.
«Будь что будет,— думает,— пойду!»
Только что взошел мужик в двери, а кикимора на
него со всех ног так и накинулась, да такая презлющая!
Она закричала:
— А, ты опять пришел! Я тебе разве не говорила,
чтоб ты не ходил. Теперь я тебя съем.
Весьма испугался мужик, не знает, что сказать, да
вдруг пало на ум:
— Что ты, матушка,— говорит он, — ведь я пришел не
гнать тебя, а сказать, что Лютра из воды вышла, тебя и ме-
ня ищет съесть.
Быстро вылетела кикимора из дому, да прямо к реч-
ке — только брызги поднялись. Тем все дело кончилось:
мужик избавился от ленивой и упрямой жены и разбога-
тел.
РАБОТНИК
В одной деревне жил мужик с женой и дожили они
до глубочайшей бедности: больше стало жить нечем. И
говорит мужик бабе:
— Ну, баба, я пойду поряжусь к богатому мужику в
работники.
Пошел и порядился, взял задатку 15 рублей и скоро
472
прожил эти деньги. Пошел порядился к другому и у дру-
гого взял 15 рублей, и эти прожил. Пошел к третьему и
у третьего порядился, взял 15 рублей и эти прожил.
И пришлось мужику сходить к обедне. Пришли и те
мужики богатые в церковь. Жили они между собою друж-
но и завели разговор; один другому начал сказывать:
— Вот что, братцы, я недавно порядил работника ка-
кого, да вон он стоит.
— Да как же, и я его порядил!
Третий:
— 14 у меня порядился!
Поговорили мужики промеж себя, работнику ничего
не сказали, а он слышал ихние разговоры, приходит до-
мой и говорит своей жене:
— Ну, баба, я теперь пойду и поряжусь работать
к черту.
Пошел в лес, и попадается ему черт навстречу, спра-
шивает:
— Куда, мужик, пошел?
Отвечает ему мужик:
— В лес дрова рубить.
— Так вот что, порядись ко мне в работники.
Мужик отвечает ему:
— С удовольствием, очень рад.
— Так приходи завтра в такое-то место, об цене нече-
го разговаривать, я ценой не обижу.
Пришел мужик к черту работать. Черт напоил его
водой.
— Ну, ступай, ложись спать, у меня ни один работ-
ник до троих суток не работает.
Вот прожил мужик трое сутки, на четвертые встал
его хозяин поутру рано, разбудил работника:
— Ну-ка, работник, пойдем в лес, нужно срубить три
осины толщиною вершков в 16, длиною шести сотен и
сделать через реку лавы.
Вот взяли по топору и пошли в лес; у черта топор
был весом футов в 30. Пришли в лес и начали рубить
осину: черт как начал хвастать — сразу половину пере-
сек, а мужик не может и корки сбить. Срубили они
осину, очистили прутья, нужно тащить ее. Черт и говорит
своему работнику:
— Ну, брат, давай потащим осину на реку.
Взял под комель, а мужик не дает ему, говорит:
— Отойди, чахотный, прочь, где тебе унести, ступай,
берись под вершину.
473
Делать нечего, черт пошел к вершине, поднял вершину
и давай подбираться. Мужик кричит:
— Молодец, хозяин, давай еще маленько!
Черт поднаддал, осину всю и поднял. Мужик влепил
топор в осину, сам сел на комель.
— Ну, хозяин, пошел!
Черт попер осину до того, что пристал.
— Ну, казак, давай отдохнем!
— Ну, какой тебе отдых, давай тащи, урод!
Делать нечего, не хочется черту поддаться мужику,
пошли опять вперед. Притащил осину на реку. Черт и
говорит работнику:
— Ну, казак, давай кидай!
— Нет, хозяин, стой, дай перебраться, у нас с тобой
не на одном плече. — И свернулся мужик с комля. — Ну,
хозяин, кидай!
Черт бросил осину и сам свалился.
— Что же ты, хозяин?
— Я пристал, ступай ты обедай, а я отдохну здесь.
Мужик приходит обедать, и спрашивает его чер-
товка:
— Что, брат, где оставил хозяина?
— Он чахоточный, притащил бревно, свалился, на ре-
ке лежит, поди, только не околеет.
Работник пообедал и лег спать на повети в сани.
Черт пришел домой и жалуется своей хозяйке:
— Ну, баба! Вот так работник! Я то ли не едрен, он
меня втрое едренее, надо его ужо ночью убить, а то жить
нам будет плохо.
Мужик выслушал чертовы разговоры, дожил до вечера,
поужинал, пошел спать. В сани положил ступу и окутал
тулупом, а сам лег на сено.
Вот черт встал ночью, взял сорок пудов палицу и по-
шел бить казака. Подошел к саням и брякнул по ступе
так сильно, что ступа прискочила, ударилась в верх стро-
пила. Черт с радостью пошел к себе в избу и говорит
своей жене:
— Ну, баба, так треснул казака, нани он вверх вы-
летел.
А казак, вставши утром рано, пошел преспокойно в
избу. Черт увидал казака, очень испугался и говорит
ему:
— Что, казак, не знаешь, что так шибко треснуло ве-
чор на дворе?
А казак отвечает:
474
— Тебя надавало с хорошей-то постройкой,—должно
быть, лопнула стропила.
И говорит черт своей жене:
— Ну, жена, давай уедем из дому вон, пускай здесь
живет работник один.
Забрали они все деньги — он в один мешок, а чертовка
в другой. А казак к черту в мешок и залез. Потащил
черт мешок, казак разрезал мешок и видит, что черт та-
щит ихним полем, и стал говорить:
— Стой, брат хозяин, тебе от меня не уйти!
В испуге черт не понял того, что мужик сидит в мешке,
и бросил мешок.
— Давай, баба, кидай и ты!
И чертовка бросила свой мешок, и побежали неизвест-
но куда.
Мужик, взявши мешок с деньгами, притащил домой, и
первое его было дело — заплатить долг богатым мужикам.
Потом завелся хозяйством и стал жить в лучшем виде, а
черт мужику не показался ногой.
СВЯТОЙ КОНОН
Святой Конон был начальник над всеми дьяволами и
что хотел, то и заставлял их работать: пахать ли — пашут,
дрова ли рубить — рубят, все должны были они исполнять
по его приказу.
Мощи святого Конона лежат в Киеве, так он в 12 кув-
шинов всех дьяволов запрятал. Надоели ему дьяволы, и
захотел он уничтожить их со света. Вот и говорит он
дьяволам, взявши 12 кувшинов:
— Полезайте в кувшины, а я буду варить пиво;
когда сварю, буду вас поодиночке выпускать и угощать
своим пивом.
Черти вдались в обман и влезли в кувшины, а святой
Конон взял да и зааминил их там. Ну, черти и остались
в кувшинах. Потом святой Конон взял эти кувшины и за-
копал их в землю.
Помер святой Конон, а после него на том месте,
где были зарыты черти в кувшинах, стали строить цер-
ковь. Начали копать тут землю, и рабочие наткнулись на
кувшины.
— Ах, братцы,—сказали они,—клад нашли мы!—и
выкинули один кувшин.
Разбили его, а из него вдруг такая несосветимая тьма
вылетела чертей, что индо солнышко помрачилось от
475
них, и тут рабочие испугались, не стали трогать остальные
кувшины.
Так в Киеве и до сей поры стоят 11 кувшинов с
зааминенными чертями, а не случись это, черти заполо-
нили бы всю вселенную, они в кувшинах-то превратились
в песчинки.
ОТЧЕГО У СТАВИ СЯ ВИНО ДУШЕПАГУБНОЕ
Братие, разумеем хмельное питие от беса, сотворшего
на пагубу душам православным христианам и на вечную
муку.
По вознесении Господа нашего Иисуса Христа, ходя-
ща ученицы Господни по земли и учаше люди заповеди
Господни, истинные веры христианские, закону Божию.
Сатана же, завистью своей распаляем, позавиде доброму
Божию и нача с бесы беседовати, как бы уловити и пагу-
бити род человеческий пьянством наипаче верных хри-
стиан, и выступи у них один из собора пьяный бес
и глагола сатане:
— Аз ведомо, господине, отчего сотворишь горелку —
пьяное вино.
Сатана же даде ему власть пьяную и нача с ним бесе-
довати. И глагола ему бес:
— Аще ведаю, господине, яко осталось тое ж травы,
что есмь прельстил Ноеву жену до потопа на Аравийских
горах, и аз пойду по тую траву и прельщу человека
некоего, его же обрящу.
Боста сатана с престола своего с бесы, и поклонился
ему до земли, и воздаша ему честь великую, и посадиша
его на престоле своем, и положи на главу его венец, и
облече его в порфиру, и даде ему скипетр царский, и на-
рече ему имя — пьяный бес.
По мнозе времени пойде бес путем своим и обрете
человека некоего в Палестине, идуща из града во иный
град, обнищавша зело, и рече бес человеку тому;
— Куда идеши, человече?
И глагола ему человек:
— Скитаюсь от бедности.
И рече бес человеку тому:
— Возвратися вспять и поди во град, из его пришел
еси семо, во времени прииди во уроченное место сие,
иже приобретоша себе при реце источник течет, аз ти
сотворю предивную вещь, и дам ти, и буд'еши у царя по-
жалован, чего ты не видал.
476
И пойде человек той в путь свой, а бес тогда побежа
скоро на Аравийские горы и взя траву, еже есть хмель, и
возвратися на прежде реченное место и приготовиша со-
суды-кубы, трубы и кади. По времени прииде и человек
той на уроченное место, идеже бес призывал. Научи его
бес, како растить солод и варить брагу, дондеже выкис-
нет, и уготовиша Горн и горшки, и тестом замазаша, тру-
бами сквозе распустиша и налиша кади воды и положиша
под куб огня, начата варити. И пойде сквозе кади труба-
ми, яко некая хитрость, мудрость и на ум человеком не
взыде.
Так умудрил бес на погибель человеком и наипаче пра-
вославным христианам, и налив складницы, и даде челове-
ку тому и посла его к царю, яко дары честны, и по време-
ни созва царь вельмож своих и начал дивитися, каково сие
есть питие, и налия чашу, и испиша царь, и потом даде
вельможам своим,— и быша веселы и начата человека то-
го дарити, чего ему не взыде, и глаголаше царь человеку
тому:
— Кто тебе указал питие сие сотворити, человека того
ко мне пошли, и аз дам ему полцарства моего.
А бес пойде тогда в свое место, и поклонися сатане,
и сказа ему все подробно, како сотворил пьяное питие
и человека к царю его отпусти, яко дары честны.
Рад бысть сатана вельми, наипаче дивитися, и даде ему
сатана в почесть на помощь триста бесов ко пиянству лю-
дей пригонять, а наипаче православных христиан. И бысть
честен и велик той бес у сатаны.
Человек той, коего бес научи делати пияно вино
прииде от царя на прежде реченное место и, не обрета
беса, возвратися скоро к царю.
— Не вем, царь, откуда человек еси пришел и камо
ушел. Не скорби, царь, о сем: аз умею зелие то сотворити.
И бысть той человек первый у царя в палате с вельмо-
жами и друг царю.
Разнесеся то пьяное питие в Кесарию и Литву и по
всем царствам и странам, и потом же кончину века сего и
к нам в русскую страну на погибель душам христианским
и на муку вечную. Потом прииде в русску страну злая
брань матерная на осквернение земли и воздуха. Затем
прииде в русскую страну антихристово питие сухое.
477
ЗАПИСЬ АДАМОВА
Вот уж хорошо не помню, за что Адам дал черту карту
на себя и на весь род человеческий — за жену ли или за
землю? Кто говорит, что будто он дал карту за жену, ког-
да она была больна и черт вылечил ее, а кто говорит, что
дело это было так.
Раз пахал Адам, а к нему подходит черт и говорит:
— Адам, не дам тебе пахать землю, если ты не дашь на
себя и потомство твое запись в том, что пока человек
жив — будет Богов, а умрет — будет мой.
— А почему так? — спрашивает Адам.
— Потому, что земля не вся Бога: одна половина его,
а другая — моя.
Адам хорошо этого не разобрал, да и дал черту запись,
чтоб он не отымал от него пашни. Вот черт и побежал с
картой Адамовой и спрятал ее под камень в реке Иорда-
не, чтоб ее никто не отыскал и не отняли б от него
Адам с людьми.
С тех пор Адам и все люди Христа должны были после
своей смерти идти в ад под власть черта.
Хорошо. Родился Христос и пришел на Иордане кре-
ститься. Господь стал на тот камень, под которым лежала
Адамова карта. Камень сдвинулся с места, и карта очути-
лась под ногами Господа, а тут в ней и вся запись стер-
лась. И уничтожилась карта, и не по чем было больше
черту удерживать в аду Адама с людьми, и пришел Гос-
подь в ад, и вывел из него Адама со всем родом его.
Писал свою запись Адам кровью, тогда чернил не
было.
ЛИПА
— Из чего, дедушка, медведи? — спросил однажды ма-
ленький внучек своего старого дедушку, сидя с ним вече-
ром на печи.— Отчего, дедушка, лапы и ноги у медведей
похожи на людские?
— Видишь, внучек, медведи из людей.
— Как, дедушка, из людей?
— А так, внучек. Вот слушай и замечай.
Жил себе да поживал мужичок бедно-пребедно: ни
кола, ни двора, ни зерна; день ел, а два в пустую печку
глядел; зипунишка — вот и весь его пожиток. И надоело
мужичку сидеть в холодной хате: взял салазки, топор и
побрел в лес нарубить дровец. Долго ли, коротко ли хо-
478
дил он по лесу — неизвестно, начал он рубить дрова, и
встретилась ему липа; он и захотел срубить ее. Поднял
уже топор, чтобы рубнуть, как отзовется к нему липа:
— Мужичок, мужичок! не рубай меня, я тебе буду в
великой пригоде!
Мужик опустил свой топор и спрашивает липу:
— В какой-такой ты будешь пригоде?
— Я тебе дам все, что тебе нужно.
— Ежели так, — говорит мужик,— то вот мой двор не
огорожен, на нем ни хлевушка, ни амбарчика с хлебом,
ни скотинки, ни курочки, да и мы с бабой не одеты и
не обуты. Словом, гол как сокол, зипунишка — весь по-
житок. Так сделай, чтобы мой двор был огорожен и чтобы
в нем было всего много: и хлеба, и скота, и птицы, чтобы
мы с бабой были и сыты, одеты и обуты.
Липа ему отвечала:
— Ступай себе домой, всего этого добра будет у тебя
много.
Пришел мужик домой, а у него скотина уж в загород-
ке мычит, хозяина встречает, а старуха ключами от амбара
бренчит да зерно птице посыпает.
Хорошо зажил мужик. Пожил немного да и снова по-
шел в лес к липе. Приходит, подошел и ударил ее обухом
топора. Липа спрашивает:
— Чего пришел, мужичок? Чего тебе нужно?
— Вот у меня жена старая, рябая и хворая, сделай
так, чтобы она была молодая, красивая и здоровая.
— Ступай себе домой: все будет по-твоему.
Приходит мужик домой, встречает его жена — красави-
ца писаная.
Живет мужик, поживает, всего у него много, жена кра-
савица — словом, живет в свое удовольствие.
Вдруг не понравилось ему ломать шапку перед старши-
ной. Снова пошел в лес к липе. Приходит в лес, подошел
и ударил ее обухом. Липа и спрашивает:
— Чего пришел, мужичок? Чего тебе нужно?
— Вот я ломаю перед старшиной шапку: сделай так,
чтобы я сам был старшиной.
— Ступай себе домой, — сказала липа,— все будет по-
твоему.
Не успел он домой прийти, как звенит уже колоколь-
чик: подъехало несколько почетных людей, просят его
в волость и поздравляют со старшиною.
Послужил он немного старшиною и не захотел слу-
жить больше, потому что приходилось ему шапку ломать
479
и перед становым, и перед исправником, и перед губер-
натором. Пошел он опять к липе. Приходит, ударил по
ней обухом и говорит:
— Липа, я хочу тебя срубить.
— Чего пришел, мужичок? — спрашивает его липа.—
Чего тебе еще нужно?
Отвечает ей мужик:
— Вот я перед становым, исправником и губернатором
шапку ломаю: сделай так, чтобы я сам был губерна-
тором.
— Ступай себе домой,— сказала ему липа, — все будет
по-твоему.
Назначили мужика губернатором, но все же ему при-
шлось ломать шапку перед царем.
Пошел он опять в лес к липе и намеревается ее
рубить.
— Чего же тебе еще нужно? — спрашивает мужика ли-
па.— Разве ты не губернатор?
— Губернатор-то я губернатор,— отвечает ей му-
жик,— а все приходится ломать шапку. Сделай-ка так,
чтобы был я царем.
Тогда липа сказала мужику:
— Вспомни-ка, мужичок, что ты был и чем стал, и чего
тебе еще нужно? Быть царем! Да ведь царь избирается
самим Богом, а ты хочешь быть царем; так будь же ты
медведем, а жена твоя медведицей!
И в ту же минуту мужик стал медведем, а жена его
медведицей.
— Так вот видишь, внучек, из чего медведи и почему
у них ноги и лапы похожи на людские, — сказал дедушка
своему внучку.
ПРАВЕДНИЦА ФЕДОРА
В одной деревне жил крестьянин: была у него жена
Федора, женщина лицом красивая, а нравом распутная:
при муже жила она в блуде со своим соседом...
И захотел, видно, Бог взыскать грешницу: вдруг напа-
ла на нее тоска, опротивел Федоре сосед, опостылел
муж, надоела и прежняя грешная жизнь; совесть как зверь
и днем и ночью грызла Федору.
Недалеко от Федориной деревни был скит женский,
а игуменья там была старица святая: много приходило к
ней народу за советом и молитвой. Пошла туда же ти-
480
хонько и Федора, пришла к старице, покаялась в своих
грехах и стал просить совета.
И повелела ей старица одетой мужчиной идти в даль-
ний глухой мужской монастырь и там, среди мужчин, спа-
саться в образе мужчины.
Послушалась Федора святой старицы: ушла потихонь-
ку от мужа, остригла свою длинную косу, оделась мужчи-
ной, назвалась Федором и пошла в тот дальний мона-
стырь, про который сказывала ее старица. А монастырь
тот стоял среди лесов дремучих, среди болот непрохо-
димых: много было в них и зверя лютого, и всякого
гада.
Ничего не побоялась Федора: долго ли, коротко ли
она шла, но, наконец, пришла к тому монастырю, пришла
в сумерки и стала стучать у ворот. Доложил придверник
игумену, что какой-то незнакомый юноша просит всту-
пить в монастырь. Спросил игумен:
— Чего этому юноше надо?
— Хочет принять чин ангельский,— ответил придвер-
ник.
И захотел испытать игумен Федора, не велел пускать
его в монастырь. Не побоялась Федора ни ночи темной,
ни зверя лютого, ни всякого гада и ночевала у ворот
святой обители.
Увидел игумен послушание Федора и принял его в по-
слушники чернорабочие. А послушание ему дал — чистить
помойные ямы да сорные места в монастыре.
Много лет нес Федор это послушание со смиренством:
никого не было в монастыре кротче, благочестивее и
смиреннее Федора. Заметил смиренство Федора игумен и
начал его взыщать и наконец настолько приблизил к себе,
что доверил ему закуп провизии, нужной для мона-
стыря.
Верно и честно проходил Федор новое послушание.
А покупать провизию приходилось ездить в дальний го-
род, через леса дремучие, топи да болота. На дороге жил
богатый купец — щедродатель монастыря. У этого-то куп-
ца и останавливался всегда Федор, когда ехал в город или
возвращался из города. А у того купца была молодая
дочь, красавица девица... Девица эта и слюбилась тайком
от отца с одним молодцем, слюбилась, а потом забереме-
нела и принесла мальчика. Рассердился старик купец и
начал пытать у дочки, кто был ее обидчик.
Дочь всю вину сложила на не повинного ни в чем
Федора.
481
Взял купец младенца и тотчас поехал в монастырь,
где жил Федор, пришел к игумену и рассказал ему все де-
ло. Игумен взял младенца к себе, обещал наказать Федо-
ра, а купца отпустил с миром домой.
Созвал игумен всю братию монастыря и позвал
Федора на суд. Не оправдывался ни в чем Федор, и бра-
тия порешила, что он виновен. Тут же порешили и нака-
зать Федора как можно тяжелее, порешили закласть Фе-
дора вместе с младенцем в пустой каменный чулан и че-
рез маленькое оконце подавать ему скудную пищу.
Как порешили, так и сделали: заключили Федора с
младенцем в затвор, заклали вход кирпичами, а оставили
только маленькое оконце, через которое можно было по-
давать заключенным пищу.
Семь лет пробыл Федор в затворе. На 8-м году однаж-
ды принес монах ежедневную пищу и увидал, что вчераш-
няя пища лежит нетронутой на окне.
Тотчас побежал монах к игумену. Пришел игумен с
братией и начали разламывать дверь. Когда вошли они за-
тем к заключенным, то увидали, что на полу Лежит умер-
ший Федор, а на персях у него умерший мальчик.
Стала братия приготовлять тела для погребения, стали
раздевать их для омовения... Но тут-то все они и увидали,
что Федор не мужчина, а женщина, что перед ними не
грешник, а великая праведница.
Сделал игумен пышные похороны Федоре, позвал на
поминки и купца с дочерью. Во время поминок он рас-
сказал купцу о том, что у них случилось в монастыре и
что Федор оказался женщиной.
Услыша это, дочка купца тут же при всех покаялась в
том, что понапрасну оклеветала праведницу. Случился на
похоронах и муж Федоры, и признал он в Федоре свою
жену, и рассказал он всем ее прежнюю жизнь; и дивились
все тому подвигу, что несла праведница.
ФЛОР И ЛАВР
Народ рассказывает, что Флор и Лавр копали колодцы
постоянно вместе, тем и добывали себе пропитание. Од-
нажды они были засыпаны живыми во время своей рабо-
ты, и никто не знал об этом, думали, что это так колодец
завалился и людей там никого не было.
От завалившегося колодца стала протекать лужица.
Один мужик постоянно в ней поил свою лошадь, которая
из плохой так хороша сделалась, что все спрашивали:
— Чем ты ее кормишь?
482
— У меня и корму совсем мало, я только всегда ее
пою вот в этой лужице.
Мужики все стали тоже поить своих лошадей в этом
месте, и их лошади в короткое время поправились, и боль-
ные выздоровели, тогда мужики стали на этом месте рыть
колодец и нашли Флора и Лавра, которые стояли с же-
лезными лопатами в руках целы и невредимы.
СВЯТОЙ ГЕОРГИЙ
Святому Георгию Великомученику мужики молятся,
чтобы охранял стада от волков, а также и людей от уку-
шения змей. Народ думает, что волк не может унести
скотину, если ему не наречет святой Георгий, бабы го-
ворят: «Как ночью взвоются волки, что они хотят есть,
ну святой Георгий и смилостивится над ними и укажет
им, где унесть овцу, корову или же лошадь, так сделает,
что и человек не увидит. Если же волк по своей воле
задумает унести овцу, то будет бегать за ней и ни за что
не догонит, а обреченная на съедение сама идет к нему
или станет на одном месте и не бежит».
Среди народа живет еще предание, будто святой Ге-
оргий ехал на коне однажды, и вдруг откуда ни возьмись
волк выбежал из лесу и ухватился было зубами за ногу
лошади. Святой Георгий ударил его копьем в бок, а
волк заговорил человеческим голосом:
— За что ты меня бьешь, коли я есть хочу?
— Есть хочешь, так спрашивайся у меня, где взять.
Тут же указал ему на другую лошадь: вон, возьми эту
лошадь, ее тебе хватит на два дня.
Вообще народ верит, что святой Георгий во время сво-
ей жизни разговаривал с зверьми и они его слушались.
Затем он говорил:
— Уйди прочь, скройся.
И они уходили.
ИОАНН БОГОСЛОВ
Иоанн Богослов, по народному мнению, считается
другом Христовым. Сам ему Бог сказал: «Иоанн Богослов,
будь друг Христов». Потому он должен считаться бра-
том Господа и вторым сыном Божией матери. Бабы гово-
рят:
— Он призрел ее на старости лет, взял в свой дом и
ухаживал за ней, сам подавал пить и есть, тем показал
483
пример, как люди должны ухаживать за своими родителя-
ми. На втором пришествии он будет судить тех людей,
которые бросили своих престарелых родителей без всяко-
го призора, и еще тех, кто ругается скверными словами —
засмолит их уста смолою, чтобы им тяжко было дышать.
Народ верит, что Иоанн Богослов при жизни своей
исцелял больных детей одним благословением и от одной
молитвы его разрешались женщины от бремени, причем
он всегда обращался к востоку лицом. Так и в настоящее
время при трудных родах зовут старика, который, тоже
обратившись к востоку, молится Иоанну Богослову, чтобы
он женщине помог поскорее родить.
МОИСЕЙ ПРОРОК
Моисей Пророк потому вышел святым, что он сорок
лет пас овец и ни разу не обругал ни одной овцы, он то-
же, по народному мнению, будет людей судить на Страш-
ном суде, особенно будет стоять за евреев и староверов.
Если он переморит Иисуса Христа, который будет стоять
за православных, то мы все пойдем в ад, а жиды в царство
небесное.
ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ
Иоанн Креститель, по народному понятию, потому
так называется, что он был крестным отцом Иисуса Хри-
ста и его называли прежде не Иоанн, а еще как-то, но
когда Господь шел на реку креститься, он сказал:
— Иоанн, иди за мной! — И с тех пор его так и стали
называть.
Крестили они друг друга.
Иоанн, народ говорит, не ел хлеба, не пил вина и
никак не ругался, весь он был в шерсти, яко овца; но
после крещения вся шерсть с него свалилась. Кто к нему
приходил креститься, он прежде три раза ударял косты-
лем железным, чтобы отскочили грехи, как пыль от платья
отскакивает, а потом уж крестил после этого.
ИЛЬЯ ПРОРОК
Илья Пророк, как народ уверяет, был сидяна: до
33 лет не мог ходить; родители его копали пни, были лю-
ди очень бедные. Однажды шел по земле Господь с Нико-
лаем Угодником, увидя Илью, сказал:
484
— Поди, подай нам напиться.
— Я бы рад подать, да не могу идти.
Господь взял его за руку, и он приподнялся с земли
сам. Тогда ему Господь почерпнул в колодезе целое ведро
воды, велел выпить, затем другое и еще половину треть-
его и спросил у него:
— Ну, как ты теперь?
— Я могу повернуть весь свет по-иному: если бы был
столб середь неба и земли, то разрушил бы всю землю.
Бог сразу убавил ему силы наполовину и заставил
его посидеть под землей шесть недель: когда он оттуда
вышел, то рядом стояла гробница, в которую вошел Илия.
Вдруг с неба спустилась огненная колесница с ангелами,
они подхватили Илию, умчали на небо.
Господь тогда сказал:
— Ты владей этой колесницей, пока я приду на зем-
лю, в твоих руках гром и молния.
Гробница, в которой взят был Илия на небо, по на-
родному мнению, до сих пор стоит около престола Бо-
жия на небе; на колеснице же должен Илия спуститься на
землю перед кончиной мира, и три раза он объедет всю
землю и скажет всем:
— Плачьте, не разгадывайте! Суд Божий настал.
Некоторые же говорят, что Бог возложил на главу ка-
мень в сорок десятин, чтобы убавить ему силу: этот ка-
мень должен быть цел, по народному мнению, и сейчас на
небе под престолом Божиим.
МАРИЯ ЕГИПЕТСКАЯ
Мария Египетская на том свете будет судить блудниц.
Народ говорит: она может поставить на первую ступень
заблудившегося сына или дочь по молитве родителя, по-
тому что на блуд пошла с 12 лет, а в 17 лет ушла в пусты-
ню, побросавши все с себя в море, только оставила крест
на шее, в котором была рождена, ходила она без одежды
совсем, прикрывая свое тело ветками пальмовыми.
ВАСИЛИЙ БЛАЖЕННЫЙ
Василий Блаженный несколько раз видел сатану и раз-
говаривал с ним. Однажды, увидя сатану осморканным,
оплеванным и во всякой гадости, сказал ему:
— Что ты, вразе, не обмоешься ни в колодце, ни в
реке?
485
— В реке вода просвящена на Крещение, а в колодце
вовсе закрещена постоянно; умоюсь в сосуде раскрытом и
незакрепленном — тому человеку болезнь будет великая,
кто выпьет этой воды.
Без Василия Блаженного нельзя выгнать нечистых
духов; народ говорит, они его слушаются наипаче Ар-
хангела Михаила.
СКАЗАНИЕ ОБ АНГЕЛЕ СИМЕ
А слыхали ли, кто в Москве воздвиг Симонов мо-
настырь?
Давно уж это было, может быть, Москва еще зачина-
лась, жила в ней вдова Мария и родила она двух вью-
ношей-младенцев.
Родила она, а Господь и посылает ангела Сима на
землю и велит ему вынуть душу из вдовы Марии.
Прилетел Господень ангел к Марии, а вдова в это
время спала, и по обеим ее сторонам лежали вьюноши-
младенцы. Увидал это Сим, и жалко стало ему их; вернул-
ся к Господу и говорит:
— Не могу, Господи, вынуть душу из Марии, жаль мне
младенцев, на кого останутся сироты?
— Не твое дело,— говорит Господь,— принеси мне
Мариину душу.
Опять прилетел к ней Сим, опять сжалился над вьюно-
шами — и не мог вынуть душу из вдовы:
— Не могу,— говорит,— Господи!
Приказывает ему Господь в третий раз — ангел Сим
не вынимает. Тогда Господь посылает за душой Марии
другого ангела, а у Сима отнял ангельские крылья и
заключил на землю. Взял другой ангел из Марии душу и
отнес ее к Господу, а Сим остался с сиротами.
Начал он воспитывать их и наставлять в вере, а там
собрал вокруг себя братию и построил монастырь.
И такое завел Сим у себя песнопение, что подобного
нигде не было на земле: сходились слушать его пение
князья и короли, дивились и спрашивали, что он за чело-
век, откуда пришел, барского или поповского он рода?
Сим отвечал, что он рода не человеческого, а ангельского,
и рассказал, как он очутился на земле.
Князья с королями и говорят ему:
— Коли ты, Сим, вправду говоришь, то спой нам гла-
сом ангельским.
— Хорошо, — отвечает Сим,— спою я вам гласом ан-
486
гельским, только вы падите ниц и преклонитесь к земле,
иначе все оглохнете от моего ангельского гласа.
Пали ниц князья. И запел Сим гласом ангельским,
запели с ним и его вьюноши. Услыхал Господь пение
ангельское: Сим поет, поют с ним и вьюноши, а у них
крылья ангельские растут да растут, отросли совсем — и
понеслись на них Сим с вьюношами к небесам.
Простил, значит, Господь Сима. Вот от этого-то анге-
ла Сима и произошел в Москве Симонов монастырь.
СКАЗАНИЕ О ИУДЕ-ПРЕДАТЕЛЕ
Еще в утробе матери сказался Иуда. Мать и отец Иуды
три раза видели сон, в котором говорилось им, что у них
родится сын и сперва убьет отца, а потом женится на
матери.
Родился младенец. Отец с матерью думают: что сде-
лать с ним? Вот взяли да и положили его в бочку и
пустили ее на море. Плывет бочка с младенцем по морю,
пищит он в ней, а на ту пору плыл купец на корабле.
Услыхал он голос младенца и спас его от смерти. Взял
купец Иуду к себе, а как вырос он, то заставил его сад
стеречь. Отец с матерью Иуды неподалеку жили от купца,
вот раз отцу и захотелось яблоков. Пробрался он в сад и
начал воровать яблоки. Увидал вора Иуда и убил его, не
зная, что это был отец его. В это время Иуде было
семнадцать лет. Хорошо. Прошло еще три года, приходит
купец к вдове, значит, Иудиной матери и говорит:
— Ты вдовеешь, а у меня есть приемыш, но у меня
своих детей много, возьми к себе в дом моего приемыша и
выходи за него замуж.
Вдова согласилась, и Иуда, не зная того сам, женился
на родной матери. Легли они на постель. Лежат, а жена
и спрашивает мужа, какого он роду и племени?
— Да я и сам этого не ведаю, — отвечает муж,—
а говорил купец, будто он нашел меня в бочке на море.
— Так ведь ты сын мой, — говорит мать и рассказала,
как было дело.
Испугался Иуда, вскочил с постели и убежал из дому
матери-жены. А уж Господь ходил по земле с апостолами,
и пристал к ним Иуда. Вот как было дело, а попервона-
чалу Иуда был первый апостол.
487
СТРАШНЫЕ ПРОРОЧЕСТВА
1
В 1892 году ехал какой-то казак в Москву и на пути, в
чистом поле, встретил или догнал женщину. Женщина и
спрашивает у него:
— Куда ездил или едешь?
Казак сказал. Завязался мало-помалу разговор, и нача-
ли они толковать про урожай.
— Хорош ли в ваших местах урожай? — спросила жен-
щина.
— Где там, матушка, хорош! — отвечает казак.—Так
плохо, так плохо стало насчет хлеба! Да и за что Бог
даст нам хорошего урожая? Как ныне его, Батюшку Царя
небесного, почитают!
— Правду истинную ты говоришь, — сказала женщи-
на.— И знай: будет неурожай три года; не родится ни
хлеба, ни картофеля — ничего, даже воды хорошей за это
время не будет, и пойдет на людей мор. На четвертый
год хлеба уродится много, только некому будет его есть.
Казак стал женщину спрашивать:
— Почему ты все это знаешь?
Женщина и говорит:
— Слезь с лошади и глянь через мое плечо, сна-
чала правое, а потом левое и тогда поймешь.
Казак послушался. Глянул он через правое плечо жен-
щины и видит хороший-прехороший хлеб на поле, а когда
посмотрел через левое плечо, то увидел многр-много
гробов. Тут женщина объявила казаку, что она — Матерь
Божия, а все, что она открыла ему, известно ей от самого
Господа Иисуса Христа.
2
В том же году один священник на пути в Мценск
встретился с голым человеком, который стал просить
его:
— Батька, купи мне в городе одежду какую-нибудь да
лапти.
Священник обещался.
По приезде в Мценск он сделал все, зачем приехал,
купил голому одежду с лаптями и поехал обратно до-
мой.
На дороге опять встречается священнику голый чело-
век и спрашивает:
488
— Ну, батька, купил то, что я тебе приказывал?
— Купил.
— Давай же, когда купил.
Священник достал из повозки голому человеку одежду
и лапти. Голый человек оделся и обулся, а потом и го-
ворит священнику:
— Батька! Погляди на север и скажи, что ты там ви-
дишь?
Священник глянул и отвечает:
— Вижу многое множество гробов. Куда ни гляну, все
гробы и гробы, большие и маленькие.
— Теперь погляди на запад, что там?
Священник отвечает, смотря на запад:
— Вижу обширные поля, а на полях хорошие хлеба.
Рожь и пшеница от тяжести колосьев так и гнутся к
земле. Овес ростом что рожь хорошая, метелка у него с
пол-аршина.
— Посмотри еще на юг, тут что?
Священник смотрит на юг и говорит:
— Опять обширные и хорошие хлеба. Идет рабочая
пора. Только что-то народу работает мало.
— Я тебе растолкую, что значит это видение. Гробы,
которые ты видел, предвещают мор на людях. Еще в
прошлом году хлеба было мало и народу умирало много,
а в этом году хлеба ничего не уродится и мереть будут
больше. Гробов будет так много, что не будут успевать их
закапывать. Хорошие хлеба в твоем видении означают,
что после трех лет голодных и смертоносных будет боль-
шой урожай. Только убирать и есть хлеб тогда будет поч-
ти некому: народу останется в живых так мало, сколько
ты сейчас видел при уборке хлеба.
БОГ И САТАНА
Досюд то было, когда не сотворена была земля Богом,
была все вода. И только жили в воде Бог и сатана. Сатана
был младший родной брат Богу. Вот они сошлись в воде и
спрашивают;
— Ты кто?
— Я — Бог. А ты кто?
— А я сатана. Так мы с тобой братья; давай землю
сеять.
— Давай,— говорит Бог сатане. — Поди принеси пес-
ку две горсти: в правой руке мне, а в левой себе.
489
Вот пришел сатана на песок и захватил правой рукой
неполную горсть, а левой рукой полную горсть, да за
щеки земли напихал, чтобы Боговой земли посеять. Бог
об этом узнал и проклял его, так что земля у него за
щеками и приросла.
Вот стали сеять: возьмет Бог немного песку и бросит
его — и земля тотчас же сделается; а сатана сколько ни
бросит песку — весь ко дну идет. И насеял Бог земли
очень много, а сатана нисколько не мог.
Летает сатана по воздуху и негде ему присесть, пото-
му что на землю Бог не пускает. Устал сатана летавши
и стал просить Бога:
— Пусти меня хотя ненадолго присесть куда-нибудь.
Бог вселил его в землю Ков. Сел сатана на Ков отдох-
нуть, да и захватил его своими костями и выдернул.
Тотчас из дыры-то и полезла всякая некарь: лягушки,
ящерицы, мыши, змеи и т. п., полетели комары, оводы,
мухи и разная мошкара и всякий гнус.
Долго и без конца лезла вся эта тварь из чертовой
дыры, и поналезло ее многое множество. Увидал Бог это
и загородил дыру рукой своей, чтоб не могла эта некарь
лезть оттуда; а сатану он прогнал на далекое расстояние
от того места.
Сатана отлетел от дыры и стал хватать землю с краю и
кидать ее в море. И много он перекидал ее туда. Увидал
это Бог и решил поскорее ад устроить под землей, а то
сатана таким путем всю землю покидает в воду.
Ад с огнем скоро же был сделан, и Бог поволок туда
сатану. А сатана упирается, в ад идти не хочет, стащить
же его туда силой Бог не мог, потому что сатана в силе не
уступал самому Богу. Видит Бог, что одному ему не спра-
виться, схватил большой камень-кремень и превратил его
в архангела Михаила, которому сделал из того же камня и
крепкую саблю. Архангел и прогнал сатану в ад. И с тех
пор он стал проживать там.
Между тем Бог сделал на земле человека Адама и ему
жену Еву. Узнал об этом сатана и задумал испортить тво-
рение Божие: сделал из безгрешных и чистых — ослушни-
ков и грешников. Он сломал в аду двери, выбрался оттуда
и склонил к греху Адама и Еву, а потом стал склонять к
тому же и других людей.
Увидал это Бог и прогневался страшно. Живо понаде-
лал он ангелов и приказал им загнать сатану опять в ад.
Приказание Божие было исполнено, но сатана не мог
быть водворен на прежнее место, так как ангелы оказа-
490
Лись не в силах справиться с ним. Явился сам Бог вместе
с архангелом Михаилом, общими усилиями сатану все-
таки загнали в ад.
Но недолго сатана сидел на своем месте. Снова изло-
мал он адские двери и вышел на землю.
Видит Бог, что не удержать ему сатану в аду, и при-
казал он ангелам-хранителям оберегать людей от козней
сатанинских, а не то сатана поискусил бы весь род чело-
веческий.
При кончине мира Бог заберет всех праведников и
водворит их на небе, где крепко-накрепко запрет двери,
чтобы не мог попасть туда ни сатана, ни прочие дьяволы.
Всех же грешников Бог оставит на земле вместе с сата-
ной и дьяволами и землю подожжет.
И будет земля вместе с сатаной, дьяволами и людьми
вечно и непрестанно гореть сильным огнем, но дотла ни
сама земля, ни что находящееся на ней не сгорит.
Крылья от сатаны с дьяволами Бог отнимет, и никуда им
не улететь.
А Бог с ангелами и праведниками станет жить на небе
и вечно будут они там пребывать в нескончаемом райском
блаженстве; тогда как грешники будут кипеть и гореть в
огне вечном; да к тому же сатана с дьяволами всячески
будет истязать и мучить их без конца во все века беско-
нечные.
СОВРАЩЕНИЕ АБАКИ
Абака был ангел. Господь сотворил Адама, но еще не
вложил в него душу, ушел, а стеречь его оставил Абаку,
приказал не допускать сатаны к телу.
Стал сатана прельщать Абаку и просить, чтобы он по-
зволил ему коснуться Адамова тела. Абака не согласился.
Тогда сатана напустил преужасный холод, Абака задро-
жал от него и как ни старался согреться, но не мог; хо-
лод становился все сильнее. И вот сатана сказал Абаке:
— Я тебя согрею, дам тебе шубу-шкуру, только
дозволь мне хоть взглянуть на тело человека.
Невтерпеж от холоду стало Абаке, согласился он взять
шубу и накрылся ею, а окаянный подошел к телу, плюнул
на Адама и исчез.
Вернулся Господь, взглянул на Адамовы телеса, а по-
том на Абаку. Видит, что на нем шкура, и понял, что к
Адаму подходил окаянный, а страж не исполнил его при-
казания.
491
И говорит Господь ему:
— Ходил ты, Абака, до сей поры обнаженным и не
чувствовал ни жары, ни холода, нынче же ты согрешил:
взял от сатаны шкуру, прикрылся ею и допустил его к
Адамову телу; отныне, в наказание от меня, называйся ты
не Абака, а собака! Вечно ходи в шкуре и служи
человеку Адаму. Но хоть ты и будешь ему служить
и оберегать его, одначе будешь находиться в презрении
у Адама-человека; будет дозволено ему мытариться над
тобой; узнаешь от него голод, терпеть будешь от него и по-
бои.
Проклял Господь Абаку, стал он нечистым псом и за-
лаял по-собачьи; а в телеса Адамовы он вложил душу; но
сатанинского плевка не стер с них.
С тех пор собака служит человеку, а от сатанинской
слюны в человеческом теле произошла всякая хворь, от
этой же сатанинской нечистоты теперь можно всякому
колдуну к человеческому телу присадить килу.
О ТАБАКЕ
Бог однажды велел всем растениям прийти к нему, и
все растения пришли, только один табак остался в раю.
Бог, не видя табака, спросил у растений, где он остался,
и когда узнал, что он не пришел, велел ему сейчас же
прибыть и спросил, почему он не пришел. Тогда табак
сказал:
— Потому, что меня все мои товарки оплевали.
Тогда Бог снова спросил:
— Почему же тебя оплевали все растения?
А табак ответил:
— Потому что Адам с Евой, пробуя вкус всех расте-
ний, нашли меня очень горьким, и поэтому они меня
оплевали.
Тогда Бог ответил:
— С этого дня все тебя будут держать и почитать —
большой и малый.
Но все-таки, когда курят, сплевывают, потому что все
растения, когда они были в раю, оплевали его.
О ПЧЕЛАХ
У нас в деревне ходит такая легенда о пчелах.
Пчелы имели очень мало меду сначала. Шмели больше
их носили, осы еще больше, а шершни всех больше но-
сили.
Вот Господь, сотворив их, и захотел посмотреть, как
492
живут на земле. Подходит к улью, где шершни жили, и
просит медку. Те отвечают, что нет у них меду совсем.
— Ну, быть по-вашему,— сказал Господь и пошел к
осам. Те тоже отказали наотрез. И им Господь ответил,
что и шершням. Подошел к шмелям и просит медку. Те
говорят, что дали бы ему, да только самим осталось.
— Ну, быть по-вашему! — и подошел к пчелам.
Те оказались добрее всех и весь мед отдали. Господь
тогда отнял весь мед у шершней, у ос и много у шме-
лей и отдал его пчелам. Оттого теперь пчелы много и не-
сут меду.
СПОР САТАНЫ С БОГОМ
Только Бог и сатана никем не созданы и никто не ве-
дает, откуда они взялись; ангелов же сотворил Бог.
Сатана был равен Богу, но только без Него сам собой ни-
чего не мог сделать, сотворить. Они вместе устраивали
свет. Вот когда Бог сотворил воду, то и говорит сатане:
— Поди в море, возьми со дна горсть песку и принеси
Мне, Я сотворю землю.
Сатана достал со дна моря две горсти песку (он уж и
тогда задумал обмануть Господа и так же творить, как и
Он), принес одну горсть и подал ее Богу, а другую затаил
у себя.
Бог бросил горсть песку — и родилась земля. Но когда
он ушел и кинул свою горсть сатана, то на земле появи-
лись горбины и каменные горы. Вот почему на земле ро-
дились горы.
Сотворил Бог ангелов и рай. Вот сатана смутил многих
из них и задумал быть выше Господа и захотел устроить
свой рай.
Бог создал небо, а сатана — другое; Он третье, а са-
тана — четвертое; Господь сотворил над ним пятое, а са-
тана еще выше сделал шестое; Бог сотворил седьмое, а
сатана — восьмое, и стал на нем устраивать свой рай. Об-
вел он его крепкой стеной.
Бог дал жезл Михаилу Архангелу и послал его разру-
шить сатанинский рай. Но сатана стал палить огнем в
Архангела и не подпустил его к стене на тридцать верст.
Вернулся Архангел к Богу и сказал:
— Не могу, Господи, подойти к стене, огнем палит
меня сатана.
Тогда Бог дал Архангелу другой жезл и приказал им
ударить в сатанинскую стену. Архангел ударил в стену —
493
и вдруг в том месте выскочила огненная стрела, из нее
вышла другая, из этой третья, чем больше появлялось
их, тем больше рождалось огненных стрел, и разлетались
они во все стороны, и расщепали сатанинскую стену, раз-
рушили его рай, а как ударили в сатану и бесов, так он
сверзился с восьмого неба в преисподнюю, а бесы — кто
куда попало: в море — так там и остается до сих пор, в
лес — и бегают лесовиками. Так разрушилось сатанинское
восьмое небо и осталось семь небес, почему седмица —
великое число.
КИЕВСКИЙ СОБОР
В старину Богородицу звали просто богородицей, зна-
чит, девка родила Бога, а потом ее назвали «Госпожой Бо-
городицей». И вот когда ее так прозвали.
В Иерусалиме наняла она 12 братьев-каменщиков и за-
казывает им построить собор.
— Где? — спрашивают ее каменщики.
Она на это ничего не ответила, а только приказала им
плыть, а куда доплывут, там и собор строить.
Сели 12 каменщиков-братьев на корабль и поплыли по
морю. Плывут это и говорят:
— Да что мы за глупые: едем неведомо куда и неведо-
мо где будем строить собор; лучше вернемся домой.
Повернули корабль назад. Но тут поднялась престра-
шенная буря, чуть не потопила братьев; помолились они,
повернули опять вперед, и буря миновала.
И приплыли они к Киеву; вышли на берег, пошли по
городу, ходят и высматривают место, где бы построить со-
бор. Не могут найти, что делать?
Только вдруг и пала роса, всю землю покрыла, а одно
место нет. Тут они и начали строить собор. Что днем
складут — на ночь под землю уйдет, и никто работы их не
видит. Сумленье взяло братьев, хотели работу бросить; но
во сне явилась им Богородица и говорит:
— Не сумлевайтесь, работа ваша не пропадет.
Кончили братья работу: и купол, и кресты вывели...
И вдруг из-под земли, во всей красе, и вышел собор. Так
он и до сих пор стоит в Киеве.
ПРО ИЛЬЮ ПРОРОКА
В народе существует твердое убеждение, что гром
происходит от того, что Илья Пророк катается по небу на
494
конях, а молния — от ударов лошадиными подковами об
камни, когда получаются искры. В народе существует по-
верье, что кто работает в Ильинскую пятницу (последняя
пятница перед праздником Ильи Пророка 20 июля), того
убьет молнией, или его скотину, либо дом сгорит. По-
этому Ильинскую пятницу почитают более некоторых
двунадесятых праздников.
Некоторые из местных жителей постятся всю ильин-
скую неделю, и молочные продукты, собранные за это
время, отдают бедным, не имеющим домашних животных,
или же продают и деньги жертвуют в монастырь.
Когда случится пожар, происшедший от молнии, тушат
его молоком. Водой такого пожара, по их мнению, никог-
да не погасить. Во время грозы бесы прячутся всегда за
дерево, а потому никогда не следует во время грозы
становиться возле дерева. Молния за бесом гоняется, все
старается его убить. Чтобы не было молнии, мужики при
каждом ударе грома крестятся, этим отгоняют от себя
вражью силу.
МОРОЗ
Мороз, по понятию крестьян, есть живое существо.
Живет он в лесу, а в деревню заходит только за тем,
чтобы попугать людей. Когда мороз ходит по деревне, то
постукивает ледяным молотком в стены или в двери, в
окна. Маленьких детей всегда унимают ударами кулака в
стену:
— Погоди, мороз-то идет, он тебе!
ОТ ЧЕГО ПРОИЗОШЛИ ГОРЫ?
Бог с сатаной делали землю. Установили межу с ус-
ловием, чтобы больше ее не переставлять. Но у сатаны
завидные глаза. Мало ему показалось своего участка зем-
ли. А Бог, чтобы сатана не переставил межи, велел сле-
дить за сатаной солнышку и месяцу.
Сатана возьми да и ухитрись, залез в землю и давай
оттудова своими крыличатами выворачивать землю. Выво-
рачивал и наделал гор. Когда солнышко-то зашло за горы,
а луну подернуло оболоком, в то время сатана и переста-
вил межу. Только одна звезда видела, как сатана пере-
ставлял межу, и сказала Богу.
С тех пор вот у нас и появились горы.
495
КОГДА ПРИХОДИТ СМЕРТЬ
Ее посылает Бог из ада умертвить человека. Она ходит
каждый день к Богу и спрашивает, какого роста умерщв-
лять людей. Потом возвращается к темному царю в ад и
сказывает, сколько умертвила людей.
Смерть приходит на землю с орудием; сначала подсе-
кает человеку ноги, потом руки и голову, хотя этого и не
видно. Покойника в церковь заносят ногами вперед и вы-
носят вперед. В субботу на воскресенье, вечером, все
покойники с погоста собираются в церковь к службе; све-
чи горят синим огоньком, ходят со свечами вокруг церкви.
НА ТОМ СВЕТЕ
Пелагея с матерью копала в огороде картофель и ска-
зала своей матери, что у нее что-то голова болит. Мать
сказала:
— Так иди в избу ляг, отдохни.
Пелагея пришла в избу, легла на лавку и уснула.
Спит сутки, спит другие, даже перестала почти дышать.
Мать хотела было уж обмывать, как прислушалась, чует,
еще заметно дыхание; отложила на третьи сутки.
После троих суток Пелагея пробудилась от сна, стала
матери рассказывать, что она была на том свете.
— Сначала блудилась по лесу и ела ягоды; потом вы-
шла на луга, вижу, на лугах ходят парни и девицы.
Из толпы вышла девушка лет 12 и говорит;
— Ты теперь на том свете.
Я испугалась и говорю девушке Анне, которая за два
года раньше меня умерла так же: копала картошку с
матерью и сегодня же очутилась на том свете.
В это время подошел к нам муж в светлых ризах и
сказал:
— Идите за мной.
Мы пошли за ним. Он повел нас на высокую гору,
нам не влезть, ежели бы Вышний Небесный нас повел, и
мы взошли на эту гору. Он сказал:
— Я есть Вышний Небесный. Вы, может, хотите есть?
Я отвечала, что я ягод в лесу наелась.
— Ну так пойдемте обе за мной.
И мы пошли за ним. Когда же взошли на самую гору,
Вышний Небесный нас спрашивает:
— Посмотрите назад, что вы видите позади?
— Песок, снег, вьюга. Это для чего? — спросили мы
496
Вышнего Небесного. Вышний Небесный нам сказывает:
— Православный народ сильно согрешил, неправильно
живет, друг друга не любит, друг на друга зло творит,
сквернословится, матерью ругается. Я бы мог в сию мину-
ту весь мир с песком смешать, но жалею младенцев,
ради их мир оставляю.
После этого мы поднялись еще выше по крутой горе.
Вышний Небесный говорит:
— Оглянитесь назад.
Мы оглянулись, видим, гора покрыта льдом и огнем.
Мы спрашиваем Вышнего Небесного:
— Это для чего лед и огонь?
— А это для тех грешных, которые хвостят, из избы в
избу вести переносят.
Сошли с горы. Вышний Небесный привел к амбару, в
нем лежит много книг, которые мы открыли. И видим;
написаны в книгах все грехи человеков. Мы посмотрели
друг на друга и удивились: сами неграмотные, а все зна-
ем в книгах.
Потом другой амбар стоит, в который Вышний Не-
бесный не велел входить. Мы его не послушались и все-
таки взошли. Тут еще больше увидели книг, но все чер-
ные; в этих книгах еще больше грехов человеческих впи-
сано, даже мы сами испугались этих грехов, которые са-
мые большие непростительные.
Только мы вышли из этого амбара, вдруг стал Вышний
Небесный нас спрашивать:
— Что же, вы ходили в другой амбар?
Мы сначала молчали, но потом и сказали:
— Ходили.
— Что же вы видели в нем?
— Много книг, в которых грехи человеческие вписаны.
Что же этим человекам за такие грехи будет?
Вышний Небесный нам сказал:
— Идите за мной.
Мы пошли. Привели нас, глядим, котел со смолой ки-
пит, в котле женщина кипит и говорит:
— Ой, согрешила я, блудница, прелюбодейка и чаро-
дейка, детоубийца.
А сквозь ребер-то младенчики все торчат и все кричат:
— Мать наша детоубийца!
После этого пришли в дом, большущий, в котором пол
чугунный каленый, как искра огненная. В полу «танцуют»
молодые парни, девицы, вдовы, солдатки и женщины, кото-
рые блудодействовали.
18 Косморама
497
Вышний Небесный сказал:
— Девицы заедали травами ребят, а парни пособляли
девицам давить или душить ребят, так же и вдовы и солдат-
ки и мужчины за эти грехи по каленому полу танцуют.
Потом пришли к огненной реке. Вышний Небесный
посылает меня по тоненькой жердочке за огненную реку.
Я сказала:
— Вышний Небесный, эта жердочка сломится, как раз
я упаду в огненную реку.
Смотрю, в огненной реке видимо-невидимо народу
горит, все кричат: «Согрешили!» Я спрашиваю Вышнего
Небесного:
— Они каются, будут ли прощены им грехи?
— Они здесь каются, — сказал Вышний Небесный,—
и будут прощены, ежели за них поминают за упокой род-
ные и подают милостыньку, живой мертвому может по-
мочь, так первые и последние будут в царстве небесном.
Одна женщина была немилосердна к нищим. Вышний
Небесный привел меня к этой женщине.
— Я раз с Николаем пришел просить милостыньку
у нее. Она нам не дала, сказала: «Мне недосуг, я пойду
сейчас в огородец гряды полоть». Мы за ней. «Дай ради
Христа хоть один дроздок луку». Женщина бросила с
сердца дроздок луку. «Провалитесь вы с луком, нате,
жрите!»
Когда ушли Вышний с Николаем из огородца, женщи-
на поглядела на свой огород, а огородец-то весь попалило
огнем. Она за это сочла Вышнего и Николая Угодника
колдунами. За это за самое она теперь и мучается во
своем огороде.
Сказал Вышний Небесный:
— Теперь, Пелагея, ступай домой да возьми про-
свирку.
ДВА МУДРЕЦА
Шли два старика дорогой и пришли они ночевать к
одной бедной вдове: оба эти старика были мудрецы. Вдо-
ва приняла их, напоила, накормила и спать положила; а
и было у той вдовы всего богатства одна корова с белым
пятном на лбу. Переночевали старики, встали рано утром
и пошли в дорогу. Вдруг попадается им навстречу волк
голодный и говорит им человеческим голосом:
— Больно мне есть хочется.
Вот один старик и говорит волку:
498
Поди ты в стадо, и найдешь, и увидишь там корову
с белым пятном на лбу, возьми съешь ее!
Волк побежал в стадо.
— Зачем же ты,— говорит другой старичок первому,—
велел съесть у бедной вдовы корову? Ведь она нас так
приняла ласково.
— Увидишь. Пойдем дальше.— И они пошли дальше.
Шли, шли они и к ночи подошли к дому богача,
близ которого валялся кем-то потерянный бочонок золо-
та. Первый старик взял бочонок и вкатил его на двор
богатого; тогда второй старичок и спрашивает:
— Скажи мне, за что ты делаешь этому богачу добро,
или он стоит этого?
— А вот увидишь, — отвечает первый и начал стучать
в окно богача и проситься ночевать. Услыша его, богач
приказал своим служителям прогнать от дома просивших-
ся стариков. Тогда первый старичок и говорит второму:
— Вот видишь ли, как этот богач немилостив; но пой-
дем дальше.
Шли, шли они, и приходят к одному богатому челове-
ку, попросились ночевать, и когда их впустили, посадили
за стол ужинать, тогда первый старик схватил серебряное
блюдо и бросил его в море. Гостеприимный богач ничего
не сказал, а на другое утро отпустил их с честью. На
дороге встретилась им пустая старая лачуга, они ночевали
в ней, а на другой день старик разломал ее и пошел с
своим спутником дальше.
— Скажи мне, — спросил спутник своего товарища,—
за что ты велел волку заесть корову?
— Затем, — отвечал старик, — что корова эта у нее дав-
но похищена у других.
— Ну, а за что богачу прикатил бочонок золота?
— Затем, что отец его сделал мне много добра.
— Ну, а за что ты бросил блюдо в море?
— Потому что оно не добром у него нажито.
— Зачем разломал лачугу?
— Затем, что в ней жили разбойники и зарывали тут
свои деньги.
ПРОРОК ИЛЬЯ САПОЖНИК
Пророк Илья по своему общественному положению
был сапожник. Он отличался такой честностью и свято-
стью, которые несвойственны простому смертному. Жил
он в простой бедной хижине. Чуждаясь людей, он избегал
499
смотреть в глаза своим заказчикам, — как мужчинам, так и
в особенности женщинам. В видах полного устранения
всяких соблазнов он завел такой обычай: заказчика, сту-
чавшегося к нему в двери, он изнутри спрашивал, что ему
надобно.
— Обувь,— отвечал Илье пришедший.
— Вставь ногу в золу, которую ты видишь в передней,
и уходи, а по этой мерке завтра будут готовы твои са-
поги.
Так практиковалось в течение многих лет. Но дьявол,
замыслив соблазнить Илью, пришел к нему в образе жен-
щины и постучал в дверь. По обычаю, Илья предложил
заказчику — дьяволу вставить ногу в золу. Но дьявол на-
стаивал, чтобы Илья лично снял мерку с его ноги. Илья
не соглашался его впустить. Так происходили переговоры
в течение нескольких дней между Ильей и дьяволом.
Наконец, Илья решился его впустить в уверенности, что
заказчик вреда ему не может принести. Посадив дьявола
в образе женщины на стул, он стал снимать мерку с ее
ноги, стараясь не обращать внимания на ее тело. Но про-
клятый дьявол поднял платье и положил так ногу на ногу
перед стоявшим перед ним Ильей, что все обнажил выше
колена. Так огорчился Илья этим, что, взяв шило, воткнул
его себе в глаза.
Ослепленный Илья пошел на гору Голгофу и с верши-
ны ее скатился.
Так он мучился многие годы для искупления своего
невольного греха, несмотря на увещевания ученика не на-
лагать руки на себя.
Доложили об этом Господу. Вседержитель послал к
нему пять ангелов, которые объявили, что Господь за
такую честную и святую жизнь соизволил взять его к себе
на небо. Илья возблагодарил Господа и последовал за
ангелами. Когда он поднялся, то и ученик Елисей воз-
звал к нему с плачем:
— Учитель, ты переселяешься на небо, как мне теперь
быть?
Тогда Илья снял с себя кожаный фартук и сбросил
Елисею:
— Этим живи в мире.
Сам скрылся в облаках, а Елисей остался на земле са-
пожником.
Вот почему сапожники считают свое ремесло ведущим
начало от пророка Ильи.
500
ЧЕРЕЗ БЕЗДНУ
Не знаю, уснула ли я или нет, только вижу: входит в
избу монах в клобуке, а на клобуке-то крест так и сияет.
Взошел, помолился Богу и говорит:
— Народ идет к обедне царство небесное смотреть, а
ты все печку топишь. Брось печку топить, пойдем смот-
реть рай.
— Обожди, — я ему говорю,— я кое-что прикажу де-
тям.
— Нет, ждать некогда, пора идти.
Взял это он меня за руку и повел. И вот пошли мы с
ним на гору в восточную сторону, а гора высокая-
превысокая. Когда взошли на гору, то увидали рай.
Взошли мы в рай: деревья в цвету, а на их уж плоды.
И рассажены деревья все рядами, рядами, и конца им нет.
Кругом земля вся усыпана цветами, птицы летают по де-
ревьям и так сладко поют, что и не вышел бы оттуда, а
свет какой там... нельзя и рассказать. Душеньки умерших
детей ходят по раю, как ангелы светлые.
Шли, шли мы по раю и дошли до бездны: такая глу-
бина, что и дна не видно. Через бездну эту положены
три дощечки — обложены холстом, и лежат эти дощечки
друг от друга на пять (на ступню). Монах пошел по сред-
ней дощечке и мне велел за ним идти. Пошла я, смотрю,
а с правой стороны идет бабушка Анисья, а с левой
Софья Ивановна. Откуда они взялись, не знаю. Когда
перешли мы бездну, монах снял с себя черную одежду, и
увидела я: у него золотые крылья. Догадалась я, что это
был не простой монах, а ангел. Тут ангел повел меня на
край бездны, и увидела на дне бездны: кипит смола,
а смрад такой, что рассказать нельзя. И увидела я греш-
ников, одни по шее в смоле, другие по груди, а третьи
по пояс. Увидела я тут и своего мужа, стоит он с
другими грешниками по пояс в смоле. Я спросила ан-
гела:
— До каких пор он будет тут стоять, и можно его от
такого мучения избавить?
Ангел сказал:
— Избавить его можно от мучения, если за упокой его
будешь подавать просвиры, а не будешь этого делать —
мучиться ему до Страшного суда.
И вижу я среди бездны мыски (островки) а на них
стоят грешники, и вопль их явственно доносится до моих
ушей. Я спросила ангела:
501
— Почему грешники на мыске и плачут, а которые в
смоле, в аду, — не плачут?
— Грешники,— сказал он,— плачут потому, что за них
некому молиться, а которые не плачут, за тех родствен-
ники молятся, поминают, и они надеются выйти из ада.
После этого ангел взял меня за руку и повел тем же
путем назад. Когда мы опять подошли к раю, ангел велел
мне выучить молитву «Слава в вышних Богу», а что виде-
ла, чтобы без утайки всем рассказывала. Я стала учить
молитву и когда выучила, прилетел опять ангел и спросил
меня, но я ошиблась в трех словах и ангел велел мне
подтвердить. Я стала опять учить, и когда ангел прилетел
в третий раз, я прочитала всю молитву.
НЕБО ПРАВЕДНИКОВ
Наши крестьяне глубоко убеждены, что там, выше это-
го неба и звезд, выше солнца и месяца, есть другое небо,
то небо, на котором обитает Бог вместе со святыми анге-
лами и душами умерших праведников. Иногда это небо
раскрывается перед очами умирающего праведника, и пе-
ред кончиной он уже ясно видит то блаженство, которое
уготовано ему Богом. Есть люди, особенно угодившие
Богу, которые очень задолго до своей кончины могут ви-
деть красоту того неба; к таким людям принадлежит
А. В. Суворов. Про него рассказывают, что перед каж-
дым сражением он созывал своих солдат и заставлял
каждого из них становиться на свою правую ногу, и над
теми воинами, которые должны были пасть в предстоя-
щем сражении, разверзалось небо, и ангел Божйй спу-
скался к обреченному на смерть и держал венец над его
головой.
О ПРОИСХОЖДЕНИИ ГОР
О происхождении гор среди крестьян ходит такой рас-
сказ.
Бог сотворил землю совершенно плоской и ровной,
без всяких гор и возвышений, так что люди на очень да-
лекое расстояние видели жилища один другого. Ходить и
ездить людям было в это время очень хорошо, так как
не было никаких препятствий, и люди всякий раз благода-
рили Бога за это и постоянно поминали имя Божие.
Сатане стало завидно, что люди постоянно поминают
имя Божие, а его имя никогда не поминается людьми.
502
Вот он и задумал воздвигнуть из земли горы. С этой
целью он отправился на край света, уперся в край Земли
плечом, отчего Земля пошатнулась и образовались горы.
Люди всякий раз, как только им приходилось пере-
езжать или проходить горы, ругались и поминали имя са-
таны, чем тот был очень доволен.
ВИДЕНИЯ
1
Шел прохожий и выпросился ночевать к одному двор-
нику. Накормили его ужином, и улегся он спать на ла-
вочку. У этого дворника было три сына, все женатые. Вот
после ужина разошлись они с женами спать в особые кле-
ти, а старик хозяин взобрался на печку.
Прохожий проснулся ночью и увидал на столе разный
гад; не стерпел такой срамоты, вышел из избы вон и за-
шел в клеть, где спал большой хозяйский сын; здесь
увидал, что дубинка бьется от полу до самого потолка.
Ужаснулся и перешел в другую клеть, где спал средний
сын; посмотрел, а меж ним и женой лежит змей и дышит
на них. «Дай еще испытаю третьего сына», — подумал
прохожий и пошел в иную клеть; тут увидал кунку (ку-
ницу): перескакивает с мужа на жену, с жены на мужа.
Дал им спокой и отправился в поле; лег под зарод
(большая куча, стог) сена, и послышалось ему — будто
какой человек в сене стонет и говорит:
— Тошно животу (скотине) моему!
Прохожий испугался и лег было под суслон ржаной;
и тут послышал голос, кричит:
— Постой, возьми меня с собой!
Не послалось прохожему, воротился к старику хозяи-
ну в избу, и зачал его старик спрашивать:
— Где был, прохожий?
Он пересказал старику все виденное да слышан-
ное:
— На столе,— говорит, — нашел я разный гад, — оттого,
что после ужина невестки твои ничего благословясь не
собрали и не покрыли. У большого сына бьется в клети
дубинка — это оттого, что хочется ему большаком (стар-
шим, главным в доме, хозяином) быть, да малые братья
не слушаются: бьется то не дубинка, а ум-разум его.
Промеж среднего мужа и жены его видел змия — это
потому, что друг на друга вражду имеют. У меньшего
сына видел кунку,— значит, у него с женой благодать
503
Божия, живут в добром согласии. В стене слышал стон —
это потому: коли кто польстится на чужое сено скосить
да сметать в одно место с своим, тогда чужое-то давит
свое, а свое стонет, да и животу тяжело. А что колосье
кричало: «Постой, возьми меня с собой!»— это которое с
полосы не собрано, оно-де говорит: «Пропаду, собери
меня!»
А после сказал прохожий старику:
— Наблюдай, хозяин, за своей семьей: большому сыну
отдай большину и во всем ему помогай; среднего сына
с женой разговаривай, чтобы жили советнее; чужого сена
не коси, а колосье с полос собирай дочиста.
Распростился с стариком и пошел в путь-дорогу.
2
Ходил по миру старенький старичок и попросился но-
чевать к одному мужику.
— Пожалуй,—говорит мужик,—я тебя пущу; только
станешь ли всю ночь сказывать мне сказки?
— Хорошо, буду сказывать; дай только отдохнуть.
— Ну, ступай!
Вошел старичок в избу и лег на полати. Хозяин го-
ворит:
— Поди-ка, почтенный, поужинай.
Старичок слез и поужинал.
— Ну, старичок, сказывай сказку.
— Погоди, лучше я поутру расскажу.
— Ладно!
Улеглись спать. Вот старик проснулся в ночи и видит:
теплятся перед образами две свечки и порхают по избе
две птички. Захотелось ему напиться; слез он с полатей,
а по полу так и бегают ящерицы; подошел к столу, а
там лягушки прыгают да квакают. Посмотрел на старшего
хозяйского сына, а промеж им и женою змея лежит;
посмотрел на второго сына — на его жене кошка сидит, на
мужа рот разинула; глянул на меньшого сына, а промеж
им и женой младенец лежит.
Страшно показалось старичку, пошел он и лег на гум-
не (овин), а тут кричат:
— Сестра! Сестра! Прибери меня!
Лег под изгородью, и тут кричат:
— Выдерни да вторни (воткни) меня!
Лег под чугун, здесь кричит:
— На бобре вишу, на бобер упаду!
504
Пошел старичок опять в избу.
Просыпается хозяин и говорит:
— Ну, сказывай сказку!
А старичок ему:
— Я не сказку буду тебе сказывать, а правду. Знаешь
ли, что я в твоем доме видел? Проснулся я и вижу;
теплятся перед образами две свечки, а по избе две птички
перепархивают.
— Это мои два ангела перепархивают! — говорит хо-
зяин.
— Да еще видел я: промеж старшим твоим сыном и
его женой змея лежала.
— Это оттого, что они в ссоре.
— Глянул я ночью и на другого сына, а на его жене
кошка сидит, на мужа рот разинула.
— Это значит, что они недружно живут, хочет жена
мужа извести.
— А как посмотрел на меньшого сына, так меж ним и
женой младенец, ангел лежал.
— Оттого, что живут они дружно, согласно.
— Отчего же, хозяин, как слез я с полатей, так по по-
лу ящерицы бегали, а как подошел к столу и хотел ис-
пить, так по нем лягушки прыгали да квакали?
— Оттого, — сказал хозяин,— снохи мои никогда уга-
рочка (лучины) не подметут, а квас как нацедят в кружку,
тащне благословясь, и поставят на стол.
— Пошел было я спать на гумно, а там кричат:
«Сестра! Сестра! Прибери меня!»
— А это вот что значит: сыновья мои никогда метел,
благословясь, на место не поставят!
— Потом лег я под изгороду, а там кричат: «Выдерни
да вторни!»
— Это значит, что изгородь вверх низом поставлена.
— Потом лег я под чугун, а там кричат: «На бобре
вишу, на бобер упаду!»
Хозяин говорит:
— А это вот что: коли я помру, то и весь дом мой
опустится.
ОСВОБОЖДЕНИЕ ПРОРОКОВ
Адам, пророки и все люди были в аду до Христа.
Только до него были настоящие пророки, а после не
было,— все лгут. С древних же пророков и пошли свиде-
тели на судах, а именно со времени пророка Елисея. Он
505
видел, как пророк Илья был взят на небо, и засвидетель-
ствовал об этом. Но только тогдашние свидетели были
верны, нынешние же — ложны.
Сатана знал, что за Адамом, пророками и за всем чело-
веческим родом придет к нему в ад Господь и их уведет
от него, но не ведал, однако, как это случится. Знали о
пришествии Господа и пророки, но тоже не ведали вре-
мени этому. Говорят только промеж себя: «Скоро, скоро
придет за нами Господь»,— да все ближе подвигаются к
адским вереям, чтобы встретить Его.
Вот пришел в ад Иоанн Креститель и осветил его.
Сатана смутился, а пророки молвили:
— Нет, это пришел не Господь, а Насветлище его, но
скоро он и сам явится к нам.
Вот сатана и послал черта из ада на разведку на зем-
лю: пришел ли на нее Господь? Вылетел черт и пошел
отыскивать по земле Господа, а в ту пору жиды распинали
Христа на кресте между двух разбойников. Вот черт и
стал позади его креста и слышит, говорит Господь:
— Аллилуйя, Аллилуйя, слава тебе Господи! Боже,
помилуй меня!
Не узнал он Господа. Прибегает в ад и говорит са-
тане:
— Не бойся, сатана, еще не скоро придет к нам Гос-
подь: распинают на земле жиды не Господа, а видно,
какого-нибудь пророка, потому что он зовет на помощь к
себе Илью от нас.
Обрадовался сатана; ан вдруг в ад и является Господь.
— Крепитесь!.. Пришел! — закричал сатана своим под-
начальным бесам. Но перед Господом пали адские вереи и
растворились врата адовы. Захлопали в ладоши пророки
от радости, а царь Давид заиграл на лире и заплясал,
и вывел Господь из ада Адама с пророками и со всеми
людьми, а сатану сковал на тысячу лет.
Остался один сатана с своими чертями в аду. Бегает
по аду, вопит, что всех увели от него; вопят и его черти,
а Господь и говорит ему:
— Сатана, сатана и вся адови! Не вопите; попадут к
тебе еще все земные чины: и цари, и архиереи, и господа,
и купцы с мужиками, снова наполнится твой кромеш-
ный ад.
506
ПРОИСКИ САТАНЫ
До сотворения мира была одна вода, а сотворен мир
Богом и помощником Его, которого Бог нашел в водяном
пузыре. Это было так. Господь шел по воде и видит боль-
шой пузырь, в котором виднеется некий человек. И взмо-
лился тот человек к Богу, стал просить Бога прорвать
этот пузырь, выпустить его на волю. Господь исполнил
просьбу этого человека, выпустил на волю, и спросил Гос-
подь этого человека:
— Кто ты такой?
— Покуда никто! А буду тебе помощник; мы будем
творить землю.
Господь спрашивает этого человека:
— Как ты думаешь сделать землю?
Человек отвечает Богу:
— Есть земля глубоко в воде; надо достать ее.
Господь и посылает своего помощника в воду за
землей. Помощник исполнил приказание: он нырнул в
воду и добрался до земли, которой взял полную горсть и
возвратился назад, но когда он показался на поверх-
ность, то в горсти земли не оказалось, потому что ее вы-
мыло водой.
Тогда Бог посылает его в другой раз; но и другой раз
помощник не мог доставить землю в целости к Богу. Гос-
подь посылает его в третий раз, но и в третий раз та же
неудача. Господь нырнул сам, достал землю, которую и
вынес на поверхность: три раза он нырял и три раза воз-
вращался с землей.
Господь с помощником начали сеять добытую землю
по воде: когда всю рассеяли, сделалась земля; где не по-
пала земля, там осталась вода, и эту воду они назвали
речками, озерами и морями. После сотворения земли они
сотворили себе жилище — небо и рай. Потом они сотво-
рили, что мы видим и не видим, в шесть дней, а в
седьмой день легли отдыхать.
В это время Господь крепко заснул, а его помощник не
спал, а выдумывал, как бы ему сделать, чтобы люди
почаще его вспоминали на земле; он знал, что Бог его
сверзит с неба. Когда Господь спал, он взбудоражил
всю землю горами, ручьями, пропастями. Бог скоро про-
снулся и удивился, что земля была такая ровная, а вдруг
сделалась такая уродливая. Господь спрашивает помощ-
ника:
— Для чего ты это все сделал?
507
Помощник отвечает Господу:
— Да вот когда будет человек ехать и подъедет к горе
или пропасти, то скажет: «Эх, черт тебя возьми — какая
горища!» А когда взъедет, то скажет: «Слава тебе Гос-
поди!»
Господь разгневался за это на своего помощника и
сказал ему:
— Если ты черт, то будь им отныне и до века и от-
правляйся в преисподнюю, а не на небо,— и пусть будет
тебе жилище не рай, а ад, где будут тобой мучиться те
люди, которые творят грех.
Тогда черт удалился от Бога и стремглав бросился на
небо, где и подговорил половину ангелов воевать против
Бога.
Бог узнал хитрость дьявола и сказал:
— Не достать тебе неба, как и не достал ты земли.
Господь приказал Архангелу Михаилу согнать всех тех
ангелов, которые передались сатане. Господь назвал анге-
лов, сверженных с неба,— аггелами. Сверженные ангелы
летели с неба сорок дней и сорок ночей: кто попал в
воду, в поле, в лес, во двор, в овин — кто куда попал, тот
там и остался хозяином.
ИСЦЕЛЕНИЕ
Вот видишь ли, скажу твоей милости, был один свя-
щенник беднющий-пребеднющий. Приход ли у него был
больно малый, или, как тебе сказать, правду молвить, что
иное, только слышь, все молился Богу, кабы в достатке-то
быть посправнее. Вот он все молился, день и ночь молил-
ся, и Николу милостливого просил все, кабы справиться.
Ан нет — лих! — не дает Бог ему счастья.
Вот он пошел из дому куда глаза глядят; шел-шел, все
шел и увидал он: возле дороги сидят двое с сумками, как
и он, пешие — ну, знать, присели отдохнуть. Один-то
молоденький с бородкой, а другой — седенький старичок.
Один-то был сам Христос, а другой Никола милостливый.
Вот он обрадовался, пошел к ним и говорит:
— Ну, братцы, вы, как и я же, пешком идете; кто вы
таковы?
Они ему сказали:
— Мы ворожецы, знахари, и ворожить умеем, и лечим.
— Ну, слышь, нельзя ли вам взять и меня с собой?
— Пойдем,— говорят ему,— только смотри — все по-
ровну делить.
508
— Знамо дело, что поровну.
Вот и пошли они все трое вместе. Шли они, шли, уста-
ли и зашли ночевать в избушку. Поп все у себя с вечеру
съел, что было у него съестного. А у Христа с Николой
милостливым была одна лишь просвирочка и ту положили
они на полочку у образов до другого дня.
Наутро поп встал; захотелось ему есть, он взял украд-
кой ту просвирочку и съел. Христос-то схватился про-
свирочки, ан лих — нет ее!
— Кто, слышь, мою просвирочку съел? — говорит
попу.
Он заперся, сказал:
— Знать не знаю, я не ел.
Вот так тому делу и быть. Встали, вышли из избушки и
пошли опять; шли они, шли и пришли в один город. Вот
молоденький с бородкой знахарь, Христос, и говорит:
— В этом городе у богатого барина есть больная дочь;
никто не смог ее излечить, айдате-ка мы к нему.
Пришли они к тому барину, стали стучаться у него под
окном.
— Пусти-ка нас: мы, слышь, вылечим твою дочь.
Вот пустили их. Дал им тот барин лечить свою дочь;
они взяли ее и повели в баню. Привели в баню, и
Христос-то всю ее разрезал на части: она и не слыхала, и
не плакала, и не кричала. Разрезал на части ее, взял, и
перемыл все в трех водах. Перемыл в трех водах и сложил
ее всю вместе по-прежнему, как была. Сложил вместе и
спрыснул раз — она срослась, спрыснул другой — она по-
шевелилась; спрыснул в третий — она встала. Привели ее
к отцу; она и говорит:
— Я совсем здорова по-прежнему.
Вот барин тот их вдоволь сыто-насыто всех накормил
и напоил. Поп ел, ел, насилу с места встал, а те, Хри-
стос-то да Никола милостливый, немножко закусили и
сыты.
Вот после барин открыл им сундук с деньгами:
— Ну, слышь, берите, сколько душе вашей угодно.
Вот Христос взял горсточку, да Никола милостливый
другую; а поп начал совать везде себе: и в карманы, и
за пазуху, и в суму, и в сапоги — везде было полно.
Вот пошли они опять в дорогу; шли, шли и пришли к
речке. Христос с Николой милостливым разом перешли
легохонько, а поп-то с деньгами шел-шел по воде-то и на-
чал было тонуть. С другого берега Христос с Николой
милостливым кричат ему:
509
— Брось, брось деньги! Брось, слышь, деньги! А то
утонешь.
— Нет,— говорит,— хоть утону, а их не брошу.
— Брось, брось деньги! А то захлебнешься, помрешь.
— Нет, умру, не брошу! — говорит поп, и кое-как пе-
ребрел он с деньгами-то через речку. И сели все трое на
бережок. Христос-то и говорит попу:
— Давай деньги-то делить.
Поп не дает:
— Это мои деньги! Вы что не брали себе больше?
Я чуть было не утонул с ними, а вы говорили:
брось их.
— А уговор-то,— сказал Христос,— ведь лучше денег.
Вот поп стал выкладывать свои деньги в кучу, и Хри-
стос с Николой милостливым сложили свои туда же.
Вот стал Христос делить деньги и класть на четыре кучки,
на четыре доли. Поп говорит:
— Нас трое: кому кладешь ты еще четвертую долю?
— Четвертая доля тому, — говорит Христос,— кто мою
просвирочку съел.
— Я, слышь, ее съел! — подхватил поп.
Вот Христос-то с Николой милостливым усмехнулись.
— Ну, коли ты мою просвирочку съел, так вот тебе
эти две кучки денег. Да вот и мою возьми себе же,—
говорит Христос.
— И мою, слышь, кучку возьми себе, — говорит Нико-
ла милостливый.— Ну, теперь у тебя много денег! Ступай
домой, а мы пойдем одни.
Поп взял все деньги и пошел один. Пошел, знаешь, и
думает: «Чем мне домой идти, лучше пойду я один ле-
чить; я теперь сумею: видел, как лечат».
Вот он шел-шел, пришел в город и просится к одному
богатому купцу: узнал, что у него есть дочь больная и
никто ее не мог излечить. Просится к богатому купцу:
— Пустите меня, я вашу больную дочь вылечу.
Пустили его. Он уверил их, что вылечит. Ну, хорошо,
так тому делу и быть: вылечит так вылечит!
Вот выпросил он большой нож вострый и повел боль-
ную в баню, и начал ее резать на части: видел, как Хри-
стос резал. Только ну-ка кричать эта больная; кричала,
кричала что ни есть мочи!
— Не кричи, слышь, не кричи, будешь здорова!
Вот изрезал ее замертво на части и начал перемывать в
трех водах. Перемыл и начал складывать опять, как была
по-прежнему. Вот он мучился, мучился над нею, кое-как
510
сложил и спрыснул раз — ан, слышь, она не срастается;
спрыснул в другой — нет толку; спрыснул в третий
все, знаешь, без толку. «Ну, беда моя! Пропал я теперь!
Угожу на виселицу либо в Сибирь на каторгу!»
Начал плакать и молиться Богу и Николе милостливо-
му, чтобы послали ему опять тех знахарей. И видит в
окошко, что идут к нему в баню те знахари: молодень-
кий с бородкой и седенький старичок. Вот как обрадовал-
ся им! Бух им в ноги:
— Батюшки мои! Будьте отцы родные! Взялся я ле-
чить по-вашему, да не выходит...
А эти знахари опять, знаешь, были Христос и Никола
милостливый. Взошли, усмехнулись и говорят:
— Ты больно скоро выучился лечить-то!
Вот Христос взял мертвую, всю по частям перемыл, да
и сложил. Сложил по-прежнему, как была, и спрыснул
раз — она срослась, спрыснул в другой — она пошевели-
лась, спрыснул в третий — она встала. Вот поп-то пере-
крестился:
— Ну, слава тебе Господи! Уж как рад — сказать
нельзя!
— Возьми, — сказал Христос,— и отведи ее теперь к
отцу; да смотри, больше не лечи! — крепко-накрепко на-
казал ему.— А не то пропадешь!
Вот знахари те, Христос и Никола милостливый,
пошли со двора, а поп привел ее к отцу:
— Я ее, слышь, излечил.
Дочь сказала отцу, что она теперь здорова по-прежне-
му. Купец ну-ка его поить, кормить, уговаривать, чтобы
остался он у него.
— Нет, не останусь!
Вот купец ему денег дал вдоволь, лошадь с повозкой,
и поп уж прямо поехал домой и положил зарок, что
лечить теперь не станет.
БРАТЬЯ ПО ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ
Не один я в мире, и не безответен
я пред моими собратьями — кто бы
они ни были: друг, товарищ, любимая
женщина, соплеменник, человек с
другого полушария. То, что я тво-
рю,— волею или неволею приемлется
ими; не умирает сотворенное мною,
но живет в других жизнию беско-
нечною.
В. Ф. Одоевский
Не скроем: мысль «поселить» под одною книжною обложкой со-
чинения русского князя Владимира Федоровича Одоевского и его
современника, прижившегося в Петербурге шляхтича Тадеуша Булгари-
на, многим читателям покажется спорной, а иным — и кощунственной.
Казалось бы, что общего между самым родовитым дворянином всея
Руси, прямым потомком Рюриковичей, аристократом с безукоризнен-
ной репутацией — и господином с биографией сомнительной, извест-
ностью — скандальной, а литературными способностями столь необыч-
ными, что Белинский не стеснялся в выражениях: Булгарин, «не имея
фантазии, вовсе чуждый дара творчества... заменил целью художество,
сатирою — верность действительности, карикатурою — характеры и об-
разы».
На первый взгляд, только одно обстоятельство роднит наших двух
авторов, да и то свойства печального: после смерти каждый из них
был на долгие времена забыт. Но это только на первый взгляд...
1
Наследника древнейшего великокняжеского рода Владимира Одоев-
ского (1803—1869) не зря еще при жизни называли «русским Фаустом».
Философ, музыкант, ученый, педагог, юрист, сотрудник Публичной
библиотеки, директор Румянцевского музеума, основатель Московской
консерватории, он был истинным энциклопедистом. С ним дружили
Пушкин, Глинка, Жуковский, Веневитинов, Лермонтов, Чайковский. Он
помог войти в литературу Гоголю, Достоевскому, Островскому. Его
роман «Русские ночи», соединивший науку и искусство, предвосхитил
духовные поиски утопических социалистов, петрашевцев, стал камерто-
ном к «Доктору Фаустусу» Т Манна и многим другим подобным творе-
ниям.
Утонченный интеллектуал, иррационалист, исповедующий «древнюю
правду» народных верований в сверхъестественное, Одоевский во всем
блеске предстает перед нами в «таинственных» повестях. Его влечет
поэтика фантастического, необъясненного: передача мыслей на расстоя-
ние, предчувствия, вещие сны, общение живых с умершими, гипнотиче-
512
ское воздействие, загадки алхимии и астрологии. Легко и свободно
владеет он всею палитрою «неистового романтизма».
«Мистификация, шутка, перебирание каверзных случаев, вылавлива-
ние парадоксов в блеклой действительности, превращение привычного в
странное! а загадочного в обиходное — любимые приемы Одоевско-
го»,— отмечает современный критик. Все это верно, но лишь отчасти,
как если бы речь шла, допустим, о Н. Мельгунове или А. Бестужеве
(Марлинском). Смысл и назначение творчества «старовера-мистика»,
как сам себя называл писатель, гораздо обширней, всечеловечней.
«При всяком происшествии будем спрашивать себя,— писал он,—
на что оно может быть полезно, но в следующем порядке:
первое — человечеству,
второе — родине,
третье — кругу друзей или семейству,
четвертое — самим себе.
Начинать эту прогрессию наизворот есть источник всех зол, кото-
рые окружают человека с колыбели. Что полезно самим нам, то,
отражаясь о семейство, о родину, о человечество, непременно возвра-
тится к самому человеку в виде бедствия».
Так вот оно что! В ту пору, когда литература еще доказывала,
что «и крестьянки любить умеют», когда крепостных рабов выменива-
ли на борзых сук и кобелей, когда баре-самодуры, случалось, за-
парывали провинившихся простолюдинов насмерть, в ту пору, когда в
Африке, Азии, Америке безжалостно и бестрепетно истреблялись «ди-
кие» племена,— в эту-то глухую пору повального бессердечия чудакова-
тый русский провидец призывает каждого — к ответственности плане-
тарной. Да что Земля, песчинка в мироздании! В «Космораме», на-
пример, впервые в мировой фантастике выстроена ситуация, где герой
осознает: любое его деяние, кажущееся благим здесь, отзывается бед-
ствием там, в других вселенских временах и пространствах.
Никто не оценил «Космораму» по достоинству при жизни мастера,
после публикации в «Отечественных записках» о ней забыли — и лишь
теперь, после хиросимо-чернобыльских катаклизмов, повесть начинает,
осознаваться не как завершение «поэзии роковых тайн и ужасов», но
как первый манифест «школы русского космизма». Творцы этой шко-
лы — Н. Ф. Федоров, К. Э. Циолковский, П. А. Флоренский, В. А. Вер-
надский, Н. Г. Холодный, А. Л. Чижевский, И. А. Ефремов — подробно
разработали бегло начертанную Одоевским модель космического един-
ства прошлого, настоящего, будущего, взаимовлияния поколений ушед-
ших, живущих, нерожденных. К древнему поверью индоевропейцев о
Вселенной как о живом организме русские космисты добавили еще и
необходимость заботы каждого из нас обо всем роде человеческом,
заботы, спроецированной на времена, несовместимые с краткостью жиз-
ни индивидуума. Достаточно привести здесь известную «всемирную»
программу Циолковского, завещанную землянам. Вот каковы цели че-
ловечества:
513
«1) Изучение Вселенной, общение с братьями.
2) Спасение от катастроф земных.
3) Спасение от перенаселения.
4) Лучшие условия существования, постоянно желаемые температу-
ра, удобство сношений, отсутствие заразных болезней, лучшая произ-
водительность солнца.
5) Спасение в случае понижения солнечной температуры и, следо-
вательно, спасение всего хорошего, воплощенного человечеством.
6) Беспредельность прогресса и надежды на уничтожение смерти».
Одоевский не только предвосхитил нравственные законы грядущего,
но и пытался распознать его контуры. В утопии «4338-й год» электро-
ходы несутся по тоннелям, проложенным под Каспийским морем и
даже «насквозь земного шара». Работают магнетические телеграфы,
посредством коих разделенные далеким расстоянием разговаривают
друг с другом. «Воздушные гальваностаты», электрические газосветные
лампы, система теплохранилищ для управления климатом, что тянется
почти по всему Северному полушарию,— прообраз нынешних газопро-
водов. А кое-что из предсказанного еще ждет своего осуществления:
обогрев всей Камчатки теплом вулканов; снабжение нашей планеты
лунными ресурсами, или «разными житейскими потребностями, чем от-
вращается гибель, грозящая Земле по причине ее огромного народона-
селения».
...Одоевский на четверть века пережил свою литературную извест-
ность. Ведь еще в 1844 году бесцеремонный «неистовый Виссарион»
(между прочим, на протяжении многих лет неизменно поддерживаемый
великим князем) объявил его прозу старомодною. Но, к счастью,
ошибся, что часто за ним водилось.
Чтобы понять и исправить эту ошибку, России понадобилось около
полутора столетий.
2
Приблизительно столько же времени потребовалось и для реабили-
тации Фаддея Венедиктовича Булгарина (1789—1859), едва ли не самого
загадочного литератора прошлого века. О его причудливой жизненной
стезе уже сказано нами кое-что в связи с Гречем и Сенковским
(см. «Записки домового»).
Да, воевал и на стороне французов, и против французов. Но это,
так сказать, грехи молодости. Поселившись в Петербурге (1819 г.),
жизнь свою он посвятил служению нашему Отечеству и с полным пра-
вом заявлял: «Верьте, любезные читатели, что я люблю Россию пламен-
но, благодарен за полученное мною добро, желаю ей блага, но из
этого не следует, что я должен любить невежество, предрассудки, зло-
употребления и странности. Во всяком народе есть добро и зло: это
участь человечества; вся разница в местных отношениях. Будем же
стараться общими силами уменьшить зло в любезной нашей России и
умножать добро. Вот истинный патриотизм!»
514
Да, был сторонником «торгового» направления в литературе, ставил
во главу угла барыш, преуспеяние — но вся Россия зачитывалась его
журналами (тираж одной только «Северной пчелы» доходил до величи-
ны, по тем временам фантастической,— аж десять тысяч экземпляров!).
Его исторические романы «Иван Выжигин», «Дмитрий Самозванец» и
другие передавались из рук в руки во всех слоях общества. Четыре
прижизненных многотомных собрания сочинений плюс многочисленные
переводы по всей Европе — кто еще мог похвастаться подобною
славой?!
Да, был ярым монархистом, в борьбе за жизненный успех не
гнушался сочинять —«для исправления общественных нравов»— обличи-
тельные записки для высокого начальства, вплоть до государя импе-
ратора (например, «Социализм, коммунизм и пантеизм в России»), да,
боролся насмерть с «натуральной школой» (кстати, сей литературный
термин он же и придумал), да, проклинал «Ревизора», — но обличал
титулованную знать, но восторженно отзывался о «Герое нашего вре-
мени», но посвятил Пушкину свою повесть «Эстерка», но был удостоен
трогательной дружбы Грибоедова, который считал Булгарина одним из
умнейших людей и подарил ему незадолго до своей трагической
смерти рукопись «Горя от ума».
Подобные «за» и «против» можно приводить до бесконечности.
«Западники» не могли ему простить исступленных выпадов против
раболепного увлечения иностранщиной нашими дворянами (вспомним
фантастический памфлет «Предок и потомки»). Славянофилы — ино-
странного происхождения и беспощадного осмеяния пороков на «свя-
той Руси» («Похождения Митрофанушки в Луне»). Высший свет — об-
личения его сановного тщеславия, щегольства, расточительности, мздо-
имства.
В общем, Булгарин был столь знаменит и столь скандален, что дать
ему трезвую оценку не представлялось возможным. Стоит ли удивлять-
ся, что ярый «западник» Белинский начисто отказал «Видоку Фигляри-
ну» и в фантазии в частности и в даре творчества вообще. Но ведь
именно фантазия — сильнейшая сторона творческого дара автора
«Правдоподобных небылиц» и других произведений, представленных в
нашем томе Достаточно выписать из булгаринской утопии, впервые
напечатанной в «Литературных листках» в 1824 году, лишь некоторые
технические новшества, которыми автор населил будущее: ранцевые
парашюты, подводные лодки, телевизоры, пулеметы, электронные ми-
кроскопы, газовое отопление, опреснители морской воды, машины для
добывания кислорода из воды и воздуха, искусственное освещение,
паровые подъемные краны, роликовые коньки, бульонные кубики, под-
водные города с плантациями на морском дне, искусственные острова в
море А «машина времени» в «Трех листках из дома сумасшедших»!
А «Кабалистик», где абсолютно точно угадана вторая мировая война!
Подобных изобретений и предсказаний у Булгарина множество.
515
3
Так что же объединяет двух несправедливо забытых на долгие сро-
ки мыслителей — князя Одоевского и «короля Гостиного двора» (как
выражался Николай I) Булгарина?
Прежде всего, вера в особое предназначение России применительно
к будущему, вера в «чудную понятливость русского народа», который
сумеет послужить человечеству. Не зря же Одоевский писал:
«Не бойтесь, братья по человечеству! Нет разрушительных стихий в
славянском Востоке — узнайте его, и вы в том убедитесь, вы найдете
у нас частию ваши же силы, сохраненные и умноженные, вы найдете
и наши собственные силы, вам неизвестные, и которые не оскудеют
от раздела с вами».
Созвучно ли это нынешним временам всяческих межгосударствен-
ных «разделов»? Еще как...
Что же касается общности по части фантастики, то она, эта общ-
ность, впервые была подмечена — воистину нет пророка в своем оте-
честве!— итальянской исследовательницей Мариной Росси Варезе в ее
книге «Utopisti Russi del primo ottocento» («Русские утописты первой
половины девятнадцатого столетия»), вышедшей в Неаполе в 1982 году.
Заметим, что книга эта, где итальянка, досконально изучив жизнь Бул-
гарина, не стесняется хвалить оного, появилась на свет ровно через
три года после того, как во всемогущем журнале «Коммунист» не-
кие опричники от литературы В. Гаков и Н. Михайловская в очередной
раз заклеймили Фаддея Венедиктовича: «Литературный пасквилянт и
клеветник, платный агент охранки и предатель — вот основные эпитеты,
которые закрепила за личностью Булгарина сама жизнь... Приговор,
который вынесла Булгарину и ему подобным история, однозначен и
обжалованию не подлежит».
Между прочим, в помянутой книге прекрасно уживаются прд одною
обложкой три совершенно различных литератора: «мистик-старовер»
Одоевский, «торговец» Булгарин и декабрист Улыбышев. Так вот,
Марина Росси Варезе тонко подмечает, что и ныне удивляющие всех
изобретения, предсказания, предначертания Одоевского и Булгарина
были обнародованы за поколение до появления романов Жюля Верна и
за два поколения до Герберта Уэллса. Стоит ли лишний раз упоминать,
что в сотнях ученых трудов, в тысячах статей лишь Верн и Уэллс
восхваляются как основатели научной фантастики. Ничуть не умаляя
величия этих мастеров, скажем и мы, наконец, ясно и вразумитель-
но: у истоков той части фантастики, которую принято называть
научной, стоят ее первооснователи:
Владимир Федорович Одоевский и Фаддей Венедиктович Булгарин.
Братья по человечеству.
Юрий МЕДВЕДЕВ
516
Примечания
В. Одоевский.
РУССКИЕ НОЧИ
СКАЗКА О МЕРТВОМ ТЕЛЕ, НЕИЗВЕСТНО
КОМУ ПРИНАДЛЕЖАЩЕМ
Печатается по изданию: (Одоевский В. Ф.). Пестрые сказки...
Спб., 1833.
С. 7. Эпиграф — из повести Н. В. Гоголя «Ночь перед рождеством».
Ре женский уезд — название уезда и города вымышлены автором.
С. 8. Сивиллины книги — книги изречений и предсказаний греческих
оракулов, погибшие, по преданию, при пожаре около 400 г. н. э.
С. 10. Губернский регистратор...— По замыслу автора, придуманный
им низший чин (в «Табели о рангах» есть, например, «коллежский реги-
стратор», «кабинетский регистратор»).
С. 11. ...о Бове Королевиче, о похождении Ваньки Каина, о путешест-
вии купца Коробейникова... — Автор перечисляет книги, бытовавшие в
народе в лубочных изданиях, рукописных списках и т. д.
СКАЗКА О ТОМ, ПО КАКОМУ СЛУЧАЮ КОЛЛЕЖСКОМУ
СОВЕТНИКУ ИВАНУ БОГДАНОВИЧУ ОТНОШЕНЬЮ НЕ
УДАЛОСЬ В СВЕТЛОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ПОЗДРАВИТЬ СВОИХ
НАЧАЛЬНИКОВ С ПРАЗДНИКОМ
Печатается по изданию: «Пестрые сказки...»
С. 16. Коллежский советник. — В «Табели о рангах», где было обозна-
чено 14 классов, это был чин VI класса (соответствовал у военных
чину полковника).
С. 17 Страстная суббота — канун Светлого Христова воскресения,
главного праздника в России.
Шаховской Александр Александрович, князь (1777—1846)— поэт,
драматург.
С. 20. «Открытые таинства картежной игры» — речь идет об ано-
нимной книге «Жизнь игрока, описанная им самим, или Открытые хитро-
сти карточной игры» (В 2 ч. М., 1826—1827).
...загибали на них углы... — Загибание углов карты означало увели-
чение ставки.
517
Сказка о том, как опасно девушкам ходить толпою
ПО НЕВСКОМУ ПРОСПЕКТУ
Печатается по изданию: Комета Белы. Спб., 1833.
С. 21 Жанлис Мадлен Фелисте (1746—1830) — французская писа-
тельница-сентименталистка.
С. 24. Честерфильдские письма — книга «Письма к сыну» английско-
го писателя-моралиста Филипа Стенхопа Честерфилда (1694—1773)
ТА ЖЕ СКАЗКА, ТОЛЬКО НАИЗВОРОТ
Печатается по изданию* «Пестрые сказки...»
С. 30. Анджело Речь идет о Микеланджело Буонарроти (1475
1564).
ИСТОРИЯ О ПЕТУХЕ, КОШКЕ И ЛЯГУШКЕ
Печатается по изданию: Одоевский В Ф Сочинения. Т 2. М.,
1981.
С. 36. Дмитрию В Путяте — Рассказ посвящен автором брату друга
детства: генералу, художнику-любителю Д В Путяте.
Эпиграф — выдуман самим автором
С. 47 Гейстер Лаврентий (1683 1758)— знаменитый немецкий врач
и хирург
Бургаве Герман (1668—1738)— выдающийся нидерландский медик.
OPERE DEL CAVALIERE GIAMBATTISTA PIRANESI
Печатается по изданию: Северные цветы на 1832 год. Спб., 1831
С. 50. Пиранези Джамбаттиста (1720 1778) — итальянский архитектор
и художник.
С. 52. Эльзевир издание знаменитой голландской фирмы Эльзе
виров (1592 1712)
С. 53. Альды династия итальянских книгопечатников '(XV
XVI вв.)
С. 54. «Жизнь игрока» пьеса Викора Дюканжа «Тридцать лет, или
Жизнь игрока».
Каратыгин В. А. (1802 — 1851)— знаменитый русский актер.
БРИГАДИР
Печатается по изданию: Новоселье. Ч 1 Спб., 1833.
Бригадир — военный чин V класса (между полковником и генерал-
майором).
С. 59. Калиостро — настоящее имя Джузеппе Бальзамо (1743 —
1795)— знаменитый авантюрист, мистик
БАЛ
Печатается по изданию: Новоселье Ч 1 Спб., 1833
С. 66. ...вопль Доны-Анны., минута, когда Отелло.. Автор имеет в
518
виду эпизоды из опер Моцарта «Дон Жуан» (1787) и Россини «Отелло»
(1816)
ИМПРОВИЗАТОР
Печатается по изданию: Альциона на 1833 год. Спб., 1833.
С. 68. Эпиграф из трагедии Гете «Фауст».
С. 69 Гарпагон герой комедии Мольера «Скупой».
С. 72. ...вроде кроватей доктора Грема. Врач-шарлатан Джеймс Грэм
(1745—1794) в своем «замке здоровья» укладывал недужных на особой
формы «небесные кровати».
С. 74. Локк Джон (1632 — 1704) — английский философ.
С. 77 ...как во 2-м действии «Фрейгиюца» — автор подразумевает крик
невидимых духов в опере «Вольный стрелок» К.-М. Вебера (1786-
1826).
Алеф, дельта — названия букв «а» в арабском и «д» в греческом
алфавитах.
С. 80. ...в пении страдивариусов и амати — лучшие виды скрипок, на-
званные по именам их мастеров: Страдивариуса (1644—1737) и Амати
(1596-1684)
НАСМЕШКА МЕРТВЕЦА
Печатается по изданию: Денница на 1834 год. М., 1834.
ПОСЛЕДНЕЕ САМОУБИЙСТВО
Печатается по изданию: Одоевский В. Ф. Сочинения. Т. 1
Спб., 1844.
ГОРОД БЕЗ ИМЕНИ
Печатается по изданию: Современник, 1839, № 1.
СИЛЬФИДА
Печатается по изданию: Современник, 1837, т. V.
С. 107 Сильфида — по воззрениям алхимиков, дух стихии воздуха.
С. 109. ...отчего Карла X начали называть Дон-Карлосом... герои пере-
путали французского короля Карла X (1757—1836) и претендента на
испанский престол Дон Карлоса (1788—1855).
С. 112. Парацельсий — Филипп Аурсола Теофраст Бомбаст фон Го-
генгейм (1493 —1541) — знаменитый алхимик.
Граф Габалис — книга аббата Монфоксона (1635 — 1673) «Граф де
Габалис, или Разговоры о тайных науках» (1670).
Арнольд Вилланова (1235—1312)— испанский алхимик, пытавшийся
добыть философский камень.
Ауллий Раймонд (1235—1315) — теолог, философ, поэт; под его име
нем в средние века распространялось множество алхимических сочине-
ний, хотя сам он алхимией не занимался.
519
С. 113. Ундина — дух воды. В одноименной повести Фридриха де ла
Мотт Фуке (1777—1843) водяного зовут Струй.
КОСМОРАМА
Печатается по изданию: Отечественные записки, 1840, № 1
С. 136. ...пошлый вид...— здесь: обыкновенный, заурядный вид.
С. 138. ...переулок на Трубе... — на Трубной площади.
С. 142. «Россияда» сенатора Хераскова — эпическая поэма о завое-
вании Казани Иваном Грозным, прославившая в свое время Михаила
Матвеевича Хераскова (1733—1807).
С. 145. Вокабулы — иностранные слова, выписываемые с переводом
на родной язык для заучивания наизусть.
С. 146. Круммахер Фридрих-Адольф (1767—1845)— немецкий поэт,
богослов.
ЖИВОЙ МЕРТВЕЦ
Печатается по изданию: Отечественные записки, 1844, № 1.
С. 176. Ростопчина Евдокия Петровна, графиня (1811 — 1858) —
известная писательница и поэтесса.
С. 182. СтрасОцргский пирог — такие пироги с гусиной печенкой
привозили в Россию в запаянных жестяных коробках.
Трюфели — грибы, растущие под землей; их доставляли в Россию
из-за границы.
С. 185. ...какова пора ни мера — это устарелое выражение означает:
как бы ни сложились обстоятельства
САЛАМАНДРА
Печатается по изданию: Отечественные записки, 1841, № 1
С. 200. Саламандра — дух стихии огня.
Грот Яков Карлович (1812—1893)— русский ученый, знаток сканди-
навской культуры.
С. 201. Ленрот Элис (1802—1884)— финский фольклорист, собира-
тель эпоса «Калевала».
Волъф Фридрих Август (1759—1824)— немецкий ученый, утверждав-
ший, что «Одиссея» и «Иллиада» — плоды коллективного творчества
сказителей.
Иматра — порог на реке Вуоксе.
С. 203. ...калевы с пахиолами — противоборствующие племена в «Ка-
левале», олицетворяющие добро и зло.
Финская легенда — автор в форме аллегории описывает такие важ-
нейшие события начала XVIII столетия, как Северная война, основание
Петербурга и т. д.
С. 204. Юмала — в мифологии финнов: бог неба. Пергола — дьявол.
С. 214. Нейштадский трактат. — Северная война закончилась подпи-
санием мирного договора 20 августа 1721 года.
520
С. 252. «Брюсов календарь»— календарь с астрологическими пред-
сказаниями, впервые изданный в 1709 году. Народная молва приписывала
его сподвижнику Петра I Якову Вилимовичу Брюсу (1670-1735), слыв-
шего в те времена чернокнижником.
4338-Й ГОД
Печатается по изданию: Одоевский В. Ф. Повести и рассказы.
М., 1959.
С. 283. Нехао (Нехо) // — египетский фараон в 609 — 595 годах
до н. э.
Дарий / — персидский царь в 521—486 годах до н. э.
Псамметих I — египетский фараон в 665 — 609 годах до н. э.
Солон (638 — 559 до н. э.)— афинский законодатель.
С. 284. Кювье Жорж (1765—1832)— французский зоолог и палеон-
толог.
С. 291. ...немцы, аллеманы, тедески, дейчеры — название немцев на
различных языках.
С. 301. Петрополь с башнями дремал...— цитата из стихотворения
Г. Р. Державина «Видение мурзы».
С. 308. «Последний человек»— роман английской писательницы Мэ-
ри Шелли.
С. 311. Френология — наука о выявлении психических особенностей
человека по строению его черепа. Разработана австрийским врачом
Ф.-И. Галлем (1758-1828)
Ф. В. Булгарин
ПРАВДОПОДОБНЫЕ НЕБЫЛИЦЫ, ИЛИ
СТРАНСТВОВАНИЕ ПО СВЕТУ
В ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОМ ВЕКЕ
Печатается по изданию: Булгарин Ф. В. Собрание сочинений
Т. 6. Спб., 1843.
С. 315. ...французский писатель Мерсье и немецкий Юлий фон
Фосс... — Мерсье Луи Себастьен (1740—1814) — автор утопического рома-
на «2440 год». Фосс Юлий (1768—1832)— автор многочисленных расска-
зов и повестей, выходивших в многотомной серии «Маленькие романы»
(Берлин, 1811 — 1815).
С. 316. Майо Франческо (1745 —1774) — итальянский оперный компо-
зитор. При императрице Елизавете Петровне был приглашен в Россию
на должность придворного композитора.
С. 320. ...капитан Парри... — речь идет об Эдуарде Парри (1790—
1855), английском путешественнике, исследователе Севера.
С. 333. Vanitas vanitatum et omnia vanitas (лат.). - Суета сует и
всяческая суета.
521
С. 337. In vino veritas (лат.) — Истина в вине.
С. 338. Шеридан Ричард Бринсли (1751 — 1816)— английский драма
тург, автор пьесы «Школа злословия».
КАБАЛИСТИК
Печатается по изданию: Булгарин Ф. В. Полное собрание со-
чинений. Т. 6. Спб., 1841.
С. 354. Измайлов Александр Ефимович (1779—1831) — баснописец,
прозаик, журналист.
ТРИ ЛИСТКА ИЗ ДОМА СУМАСШЕДШИХ, ИЛИ
ПСИХИЧЕСКОЕ ИСЦЕЛЕНИЕ НЕИЗЛЕЧИМОЙ БОЛЕЗНИ
Печатается по изданию: Поли. собр. соч. Т. 7.
С. 368. ...и вовсе не заглядываю в производства...— Имеются в виду
официальные печатные сообщения о наградах и чинах.
ПРЕДОК И ПОТОМКИ
Печатается по изданию: Поли. собр. соч. Т. 7.
С. 381. ...указывал на ласточек, кочующих зимою в воде...— По язы-
ческому поверью славян, ласточки проводят зиму на дне водоемов.
С. 381. ...покоились на лоне Авраама... — то есть умерли.
С. 383. Кирша Данилов — предполагаемый составитель первого
сборника русских былин, певец-импровизатор, скоморох.
С. 391. ...Полкан богатырь... Бова Королевич...— герои переводных
рыцарских повествований, в многочисленных переделках распространен-
ных по Руси.
ПОХОЖДЕНИЯ МИТРОФАНУШКИ В ЛУНЕ
Печатается по изданию: Поли. собр. соч. Т 4.
С. 401. Цитатенфрессер — в переводе с немецкого: пожиратель
цитат
ПРИЛОЖЕНИЕ
Из книги Александра Бурцева «Народные легенды»
Печатается по изданию: Бурцев А. Е. Полное собрание этногра-
фических трудов. Спб., 1910—1911.
СЛОВАРЬ СТАРИННЫХ СЛОВ
Аеролит — каменный метеорит
Аполог — краткий нравоучительный рассказ
Афеньский (язык) — воровской жаргон
Бистурий — хирургический нож
Бостон — карточная игра
Гальванический — электрический
Епанча — длинный широкий плащ
Кадавер — труп
Камера-обскура — оптическое устройство из линз и зеркал
Камлот — суровая шелковая ткань
Клирос — место в церкви для певчих
Книжник — бумажник
Комерш — студенческая беседа
Кредитивная (грамота) — финансовый документ
Лопари - теперешние саамы, северная народность России
Мономания — разновидность помешательства
Мусикийский — музыкальный
Нанковый — сделан из прочной хлопчатобумажной ткани
Негоциации — переговоры
Ниже — даже
Околодок — городской район
Опресноки — пресные хлебцы, использовавшиеся в
иудейском богослужении
Остзейский — прибалтийский
Офранкировать — термин карточной игры
Пажити — хлебные поля
Пароль — удвоение ставки в карточной игре
Перистиль — крытая галерея с колоннами
Плашкот (плашкоут) — плоская баржа
Плутонг — построение на одинаковом расстоянии, в виде «батареи»
Поколику — поскольку
Полиграф — ученая книга, фолиант
523
Поташ — карбонат калия
Правеж — публичное наказание
Предстоящий — тот, кто выше чином
Придверник — служитель у входа в помещение
Прядать — прыгать, скакать
Ремиз — подбор взяток в карточной игре
Рядное — роспись приданого невесты
Скудельный — непрочный; бренный
Спермацет — китовый жир для изготовления свечей и для парфю-
мерии
Сплин — тоска, уныние
Столоначальник — чиновник
Строфокамил — страус
Суслон — несколько снопов сена, сложенных в кучу
Тать — вор
Тук — плодородная земля
Фешионабль — модник, светский франт
Филиграмовый — изящно выделанный
Фриз — толстая байковая ткань
Фузильеры — пехотинцы с кремневыми ружьями
Хронограф — памятник древней письменности на основе библей-
ских и византийских легенд
Четверть — мера сыпучих и жидких тел
Чухонец — житель прибалтийских провинций
Шлем — термин карточной игры
Штоф — шелковая плотная ткано.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ЖАР-ПТИЦЫ
Пояснение к цветной вклейке
Борис Васильевич Зворыкин, выходец из старинного купеческого
рода. Родился в 1872 году в Москве, здесь же закончил Академию худо-
жеств. В начале нашего века был уже известным иллюстратором, ему
доверяли самые роскошные издания: по случаю 300-летия царствующей
династии Романовых, по поводу восстановления патриаршества, насиль-
ственно упраздненного, как известно, Петром Великим. О силе вообра-
жения Зворыкина и его работоспособности свидетельствует такой факт:
послание патриарха художник воспроизвел в духе XVII столетия на
манускрипте длиною свыше двадцати метров! Ему же было поручено
«обновить» герб Москвы, но живописец, к неудовольствию некоторых
властителей, изобразил святого Георгия слишком уж в народном духе:
воитель закалывает крылатого змия не копием, как на византийских
иконах, а вилами!
То были времена осмысления русским народом своего места в ми-
ровой культуре, времена духовного поиска первоисточников Добра,
Красоты, Гармонии, Любви. Вспомним: именно тогда расцвело творче-
ство Ивана Билибина, Аполлинария и Виктора Васнецовых, Михаила
Врубеля, Георгия Нарбута, Михаила Нестерова. Именно тогда заблистал
национальный русский балет Сергея Дягилева и Александра Бенуа.
Именно тогда утвердились объединения художников, тяготеющих к
фольклорному началу,— в селе Талашкино Смоленской губернии под
покровительством князей Тенишевых, в селе Абрамцево под Москвой
стараниями богатого промышленника Саввы Мамонтова. Целая библио-
тека книг по краеведению, истории, народоведению, превосходные
издания сказок, былин, заговоров, обрядовых песен, многочисленные
экспедиции за «живою стариною»— воистину золотую пору возрож-
дения национальных начал переживало тогдашнее общество. Борис
Зворыкин — деятельный участник многих начинаний: расписывает фре-
сками собор в Симферополе, иллюстрирует сказки, ездит в северо-
русские губернии в поисках материальных следов древнейшей веры
наших пращуров — язычества.
После Октябрьского переворота 1917 года, залившего нашу страну
кровью невинных мучеников, расплодившего ужасы братоубийственной
бойни, Зворыкин, спасаясь от голодной смерти, вынужден покинуть
Россию. Скитался по миру, прозябал некоторое время в далекой не-
ведомой Мавритании, покуда не обосновался в Париже. Здесь он рабо-
тал главным художником одного частного издательства, мучительно
переживая разрыв с родиной. Время роскошных изданий и заказов от
имени императорской семьи миновало безвозвратно. Приходилось зара-
батывать на пропитание поденщиной.
Как же родилась «Жар-птица», иллюстрации к которой и пред-
525
ставлены на нашей вклейке? Над этой книгой художник трудился не-
сколько лет. Он сам перевел на французский язык четыре народные
сказки -«Жар-птица», «Снегурочка», «Василиса Прекрасная», «Марья
Моревна», переписал их изящным шрифтом на плотных листах бумаги,
украсил дивными рисунками, переплел в красную кожу, привезенную
из Мавритании. Сей сказочный шедевр Зворыкин великодушно подарил
своему работодателю и покровителю Луису Фрикателли, в надежде, что
тот захочет издать «Жар-птицу». Увы, мечте русского изгнанника не
суждено было исполниться, хотя он надеялся на подарок судьбы вплоть
до самой своей смерти. Умер художник там же, на чужбине, в Париже.
Где похоронен — неизвестно. Остались ли родственники, потомки,
сподвижники — все это еще предстоит выяснить.
И все же недаром напророчествовано другим русским гением, что
рукописи не горят. В середине семидесятых годов тот самый рукопис-
ный шедевр «Жар-птицы» в красной коже с золотым и серебряным
тиснением случайно попал в руки Жаклин Кеннеди-Онасис, вдове
злодейски убитого американского президента. Наделенная тонким по-
ниманием изящного, красавица Жаклин сразу осознала, какая россыпь
драгоценных самоцветных каменьев переливается перед ее восхищенным
взором. И мудро распорядилась издать эти сказки в переводе на
английский язык. Низкий ей поклон за это деяние!
Что ж! Отдадим и мы — хотя бы вклейкой — дань памяти творцу,
чей талант под стать дарованиям таких прославленных мастеров кисти,
как Билибин и Виктор Васнецов. Рано ли, поздно ли, но возвращается
к отчим рекам, дубравам, туманам, равнинам и взгорьям, к отчим хра-
мам, погостам и пепелищам, к древнечтимым нашим божествам,—
неукоснительно возвращается на Святую Русь жар-птица красоты.
Ю. Медведев
СОДЕРЖАНИЕ
В. Ф. ОДОЕВСКИЙ. РУССКИЕ НОЧИ
Из книги «Пестрые сказки с красным словцом, собранные
Иринеем Модестовичем Гомозейкою, магистром философии и
членом разных ученых обществ, изданные В. Безгласным» (1833) . 7
Сказка о мертвом теле, неизвестно
кому принадлежащем..............;......................... 7
Сказка о том, по какому случаю коллежскому
советнику Ивану Богдановичу Отношенью не
удалося в Светлое воскресенье поздравить...........
своих начальников с праздником........................... 16
Сказка о том, как опасно девушкам
ходить толпою по Невскому проспекту...................... 21
Та же сказка, только наизворот............... . 28
История о петухе, кошке и лягушке............................ 36
Из книги «Русские ночи» (1844)............................... 50
Opere del Cavaliere Giambattista Piranesi . .... 50
Бригадир................................................ 58
Бал...................................................... 65
Импровизатор............................................. 68
Насмешка мертвеца........................................ 82
Последнее самоубийство.................................. 89
Город без имени.......................................... 92
Сильфида.................................................... 107
Косморама................................................. 129
Живой мертвец............................................... 176
Саламандра................................................ 200
4338-й год................................................ 282
Ф. В. БУЛГАРИН. ПРАВДОПОДОБНЫЕ НЕБЫЛИЦЫ
Правдоподобные небылицы, или Странствование по свету
в двадцать девятом веке......................................315
Кабалистик.................................................. 354
Три листка из дома сумасшедших, или Психическое исцеление
неизлечимой болезни..........................................360
Предок и потомки............................................ 370
Похождения Митрофанушки в Луне ..............................400
527
ПРИЛОЖЕНИЕ
ИЗ КНИГИ АЛЕКСАНДРА БУРЦЕВА «НАРОДНЫЕ
ЛЕГЕНДЫ» ... 457
Ю. Медведев. Братья по человечеству ........512
Примечания........... .... 517
Словарь старинных слов . . . . .......... 523
Ю. Медведев. Возвращение Жар-птицы. Пояснение к цветной
вклейке . . . ............. 525
Библиотека русской фантастики
Том б
КОСМОРАМА
Редактор
Л. В. СИДОРОВА
Художественный редактор
Н Д. ВИКТОРОВА
Технический редактор
И И ПАВЛОВА
Корректоры
Л. М. ЛОГУНОВА,
С. В. МИРОНОВСКАЯ,
Л. В. ДОРОФЕЕВА
Лицензия на издательскую деятельность ЛР № 010058 от 23 октября 1996 г.
Подписано в печать 17.12.96. Формат 84Х108,/зя. Бумага газетная. На
вкл.— офсетная. Печать высокая. Гарнитура банниковская. Усл. п. л. 28,56
(в т. ч. вкл. —0,84). Уч.-изд. л. 30,97 (в т. ч. вкл.—0,69). Тираж 15 000 экз.
Заказ № 2958. С 034. Изд. инд. ЛХ-6.
Издательство «Русская книга» Государственного Комитета Российской Феде-
рации по печати. 123557, Москва, Б. Тишинский пер., 38.
Тверской ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбинат детской
литературы им. 50-летия СССР Государственного Комитета Российской Фе-
дерации по печати. 170040, Тверь, проспект 50-летия Октября, 46.
Иллюстрации Б. В. Зворыкина к сборнику сказок
«Жар-птица» (на английском языке).
-3<-€Э->£-£Э^МЭ-3<-
I