/
Автор: Медведева Ю.М.
Теги: повесть русская литература художественная литература фантастические рассказы
ISBN: 5-268-01500-1
Год: 1997
Текст
e 'S3
___________ __________________
--------------ZA--------------
Библиотека
русской
фантастики
Библиотека
русской
фантастики
том
Киевские
ведьмы
Фантастические повести
первой трети XIX века
Москва
«Русская книга»
1997
84Р1 — 4
K38
Составление, подготовка текста, послесловие,
примечания, подбор иллюстраций Ю. М. Медведева
Иллюстрации С. С. Соломко
Художник Г. И. Метченко
Редакционная
коллегия
В. М. ГУМИНСКИЙ
А. П. КАЗАНЦЕВ
Ю. М. МЕДВЕДЕВ (отв. секретарь)
М. Ф. НЕНАШЕВ
С. И. ПАВЛОВ
М. С. ПОТАПОВА
В. И. СЕВАСТЬЯНОВ
С. Г. СЕМЕНОВА
В. И. ЩЕРБАКОВ
Киевские ведьмы: Т. 4: Фантастические повести
К38 первой трети XIX века/Сост., подгот. текста, по-
слесл., примеч., подбор ил. Ю. М. Медведева. —
М.: Русская книга, 1997. — 560 с., 8 л. ил. — (Б-ка
русской фантастики).
Четвертый том составили «таинственные» повести предста-
вителей раннего русского романтизма — Антония Погорельско-
го, Ореста Сомова, Николая Гоголя, Михаила Загоскина.
В «Приложении» читатель сможет ознакомиться с народны-
ми рассказами о необычайных явлениях, собранными в начале
нашего века в замечательном труде А. Е. Бурцева «Сказания
русского народа».
На цветной вклейке воспроизведены работы начала века
незаслуженно забытого художника Сергея Соломко, окончивше-
го свои дни в изгнании, в Париже.
„ 4702010101—000 84Р1—4
К---------------- инф. 97
М 105(03)97 *
ISBN 5 — 268 — 01070 — 0 (общ.)
ISBN 5 — 268 — 01500 — 1 (т. 4)
© Медведев Ю. М., 1997 г., составление, подготовка тек-
ста, послесловие, примечания, подбор иллюстраций.
\JZ гЮ
Антоний Погорельский >!< Из книги „ Двойник, или Мои вечера в Малороссии "
EK zK
Часть первая
ВЕЧЕР ПЕРВЫЙ
В северной Малороссии — в той части, которую по
произволу назвать можно и лесною, и песчаною, потому
что названия эти равно ей приличны — находится село
П***. Среди оного, на постепенно возвышающемся холме,
расположен большой сад в английском вкусе, к которому
с северной стороны примыкает пространный двор, обне-
сенный каменною оградою; на дворе помещичий дом с
принадлежащими к нему строениями. Из одних окошек
дома виден сад, из других видна улица, а по ту сторону
улицы зеленеются конопляники, составляющие главный
доход жителей тамошнего края. Холм окружен крестьян-
скими избами, выстроенными в порядке и украшенными
(на редкость в той стране) каменными трубами. В некото-
ром расстоянии от села густой сосновый лес со всех сто-
рон закрывает виды вдаль.
В этом селе и в этом помещичьем доме жил я без-
выездно несколько лет. Рассказывать, по каким причинам
я жил там безвыездно, было бы вовсе излишне; довольно
того, если скажу тебе, мой благосклонный читатель, что
я — покорный слуга твой, — не другой кто, как сам поме-
щик того села. В течение нескольких лет моего там пре-
бывания время проходило не совсем для меня весело, но
не совсем и скучно, и я на то никак не жалуюсь; ибо где
в поднебесной провести можно время совершенно счаст-
ливо, совершенно весело? Какой человек на свете (я го-
ворю о людях несколько испытанных и не совсем моло-
дых) может похвалиться, что он где-нибудь или когда-
нибудь совершенно был счастлив? Если ты, любезный мой
читатель, еще очень молод, если приятности жизни пред-
ставляются тебе еще в дали блестящей, то ты мне не по-
7
веришь; ты скажешь сам себе: «Теперь я, конечно, не
могу назваться счастливым, теперь недостает у меня того,
другого, например чинов, почестей, имения; но как скоро
достигну до всего, чего желаю, что тогда помешает мне
быть счастливым? Когда человек здоров, молод, богат,
знатен, то он должен быть и счастлив». Ошибаешься,
друг мой, молодой читатель! Со временем ты собственным
опытом узнаешь, что совершенное благополучие не есть
удел этой жизни и что как бы ни повезло тебе счастие
(чего от души желаю), все-таки оно не довезет тебя
туда, куда стремиться будешь. Чем дальше в море, тем
больше горя, — говорил один старик, приятель мой. И я
ему сначала не очень верил; а теперь верю!..
Но, спросишь ты у меня, что же тебе делать, чтоб
быть, по крайней мере сколько возможно, счастливым?
Скажу в ответ: старайся быть довольным судьбою своею
и не завидуй судьбе других. Помни золотое правило, по-
черпнутое мною в молодости из одной учебной книги и
которое нашел я чрезвычайно полезным в течение жизни
своей:
Что Господом дано, ты тем и наслаждайся;
Чего же не дано, о том не сокрушайся.
Не забывай никогда, что сокрушаться о том, что не
дано тебе, ни к чему не служит. Сокрушением своим ты
не достигнешь того, чего желаешь, а только потеряешь
вкус к тому, что имеешь. Человека, пренебрегающего
этим правилом, сравнить можно с солдатом, который во
время похода вздумал бы крушиться о том, что у него,
вместо щей да каши, нет сладких пирогов. Как часто, в го-
рестные минуты, правило это меня утешало! Итак, любез-
ный читатель, вот мой дружеский совет! Кушай на здо-
ровье пироги, когда они у тебя есть; но не грусти о них
и не посматривай другим в зубы, когда у тебя нет ничего,
кроме щей да каши.
Пора, однако, обратиться к делу: я почти признался
выше, что иногда и мне, несмотря на упомянутое золотое
правило, бывало скучно. Чаще всего случалось это по ве-
черам, когда крестьяне, окончив сельские работы, преда-
вались покою и около дома моего становилось пусто. Я
тогда обыкновенно садился к открытому окну и в задум-
чивости слушал унылое пение молодых крестьянок, до
поздней ночи веселящихся на вечеринках. Кому случа-
лось слышать это пение в северной Малороссии, тому не
покажется непонятным, что я не сердился на лай собак,
8
крик филинов и визг летучих мышей, от времени до вре-
мени заглушавших песни красавиц.
В один прекрасный вечер я, по обыкновению, сидя
у окна, мечтал о будущем и не без грусти вспоминал о
прошедшем. Неприметно переходя от воспоминания к
воспоминанию, от мысли к мысли, я в воображении при-
нялся за любимое занятие, когда бываю один и без дела
...я начал строить воздушные замки. Живейшее воображе-
ние в таких случаях бывает лучшим архитектором. Я не
могу пожаловаться на леность своего воображения, и по-
тому воздушные здания с неописанною скоростию воз-
вышались одно другого красивее, одно другого пышнее.
Наконец взгромоздив замок, который огромностию и кра-
сотою своею превосходил все прочие, я вдруг опомнился
и со вздохом обратился к настоящему! Если бы, подумал
я, вместо всего несбыточного, которое бродит у тебя в
голове, имел ты хотя одного доброго товарища, который
бы делил с тобою длинные вечера! Но нет — и этого даже
быть не может! Ты осужден оставаться одиноким; друзья
твои далеко; и кто из них пожертвует собою, чтоб посе-
тить тебя в такой глуши? Несмотря, однако ж, на то,
будь доволен своею судьбою и помни:
Что Господом дано...
Не успел еще я договорить мысленно этого утешитель-
ного изречения, как послышалось мне, что кто-то тихо
постучался в дверь. Сначала я принял это за игру вообра-
жения; но вторичный стук удостоверил меня, что я не
ошибаюсь, и я в нетерпеливом любопытстве громко за-
кричал:
— Милости просим!
Дверь отворилась без скрипа, и вошел в комнату муж-
чина средних лет и росту повыше среднего. Волосы его
были кудрявые, глаза голубые, губы довольно толстые
и нос вздернутый немного кверху. Он поклонился весьма
ласково и когда подходил ко мне ближе, то я заметил, что
он немного прихрамывает на правую ногу. Нельзя пред-
ставить себе, до какой степени поразило меня его появле-
ние! Кроме того, что я понять не мог, каким образом
подошел он к дому так неприметно, что я не видал его,
сидя у открытого окна, — кроме того, говорю я, внезапное
появление его произвело во мне какое-то странное и не-
изъяснимое впечатление! При первом взгляде на него
сердце мое забилось, как это всегда случается при встрече
9
с другом после долгой разлуки. Хотя я не сомневался,
что вижу его в первый раз в жизни, но поступь его, ма-
лейшие его движения и вся вообще наружность напоми-
нали мне что-то знакомое и, так сказать, родное. Я учтиво
отвечал на сделанный мне поклон и не мог выговорить ни
слова. Незнакомец, казалось, приметил мое замешательст-
во и сказал с приятною улыбкою:
— Посещение мое удивляет вас, милостивый государь!
Но, зная, что вы одни и что иногда уединение вам тягост-
но, я вообразил, что сообщество мое в длинные осенние
вечера не совсем будет для вас неприятно.
— Милостивый государь! — отвечал я. — Вы как будто
отгадали самые сокровенные мысли мои. В теперешнем
расположении духа моего ничто не может быть для меня
благодетельнее, как сообщество приятного товарища. Не
знаю, имел ли я когда-нибудь удовольствие вас видеть; но
вы кажетесь мне так знакомы, что я, признаюсь, горю не-
терпением узнать, с кем имею честь говорить?
— Имя мое, — сказал незнакомец, — нимало не значи-
тельно, и мне даже трудно было бы объявить вам оное,
потому что, сколько мне известно, оно не существует на
русском языке.
— Каким это образом? — вскричал я с удивлением.—
Вы, верно, знаете еще с юных лет, что собственное имя
человека, или, лучше сказать, прозвание его, на всех язы-
ках остается неизменным, и потому позвольте сказать
вам откровенно, если есть у вас имя на каком-нибудь
языке, то должны вы иметь оное и на русском.
— Точно так, милостивый государь; но в том-то и
дело, что у меня нет собственного имени; а если б непре-
менно нужно было принять какое-нибудь, то ближе всего
мне следовало бы называться так, как вы.
— Как я? Почтенный незнакомец!.. Конечно, это весь-
ма бы для меня было лестно, но...
— Не будем спорить о такой безделице; выслушайте
меня, и вы согласитесь, что я говорю правду. Неудиви-
тельно, что черты лица моего вам кажутся знакомыми;
мы друг на друга должны быть похожи, как две капли
воды... и потому, если вы, как я не сомневаюсь, хотя из-
редка смотритесь в зеркало, то должны во мне узнать
самого себя.
Тут я взглянул на незнакомца пристальнее, и внезапно
холодный пот облил меня с ног до головы... Я удостове-
рился, что он в самом деле совершенно похож был на
меня. Не знаю, почему это мне показалось страшным, и
10
(признаюсь теперь чистосердечно) я несколько дрожа-
щим голосом сказал:
— Подлинно, милостивый государь! Теперь я вижу,
чего не заметил сначала... Я близорук; но скажите, по-
жалуйте скажите, кто вы таковы?
— Не кто другой, — отвечал незнакомец,— как вы
сами. Да! — продолжал он, увидя мое смущение. — Я гово-
рю точную правду. Вы, верно, слыхали, что иногда чело-
веку является собственный его образ? Я, милостивый го-
сударь, я не кто иной, как образ ваш, явившийся вам.
— Батюшки? — вскричал я вне себя. — О, государь
мой! Сколько ни было для меня приятно вас видеть, но
теперь!.. Говорят, что такие явления случаются перед
смертию... Неужто и вы, мой милостивец?..
— Стыдитесь,— сказал незнакомец,— стыдитесь таких
вздорных предрассудков — и успокойтесь. Клянусь чес-
тию, что приход мой не предвещает вам никакого не-
счастия; я пришел усладить по мере возможности уеди-
нение ваше, и если старания мои не совсем будут без-
успешны, то сочту себя счастливым.
Слова незнакомца, верительным голосом произнесен-
ные, совершенно меня успокоили; я ему поверил, и в са-
мом деле он не обманул меня. Теперь минуло уж десять
лет после первого свидания нашего, и я не только жив
и здоров, но, говорят, даже приметно потолстел с того
времени.
Пришед в себя от объявшего меня страха, я вспомнил,
что нс исполнил первого долга гостеприимства в отноше-
нии к почтенному гостю моему, и потому, взяв его за
руку, просил сесть.
— Прошу со мною не церемониться, — сказал мой
гость, — если вам не противно мое присутствие, то дока-
жите это, обходясь со мною, как с давнишним и искрен-
ним другом вашим.
— Охотно! — отвечал я. — Будем друзьями. Вы из об-
ращения моего увидите, сколь лестно для меня знаком-
ство ваше. Но позвольте спросить, как мне называть вас?
Вы сами знаете, что без имени знакомство не знакомство;
по крайней мере для меня как-то неловко иметь короткое
обращение с человеком, которого имя мне неизвестно.
— Я уже говорил вам, что особенного имени у меня
нет. Существа моего рода едва ли имеют даже название
на русском языке, и потому я действительно затрудняюсь
отвечать на вопрос ваш. В Германии, где подобные явле-
ния чаще случаются, нашу братью называют Doppeltgan-
11
ger1. Можно бы было, конечно, это слово принять в наш
язык, и оно не менее других было бы кстати; но так как
у нас иностранных слов, говорят, уже слишком много, то
я осмелюсь предложить называть меня Двойником. Что вы
на это скажете, почтенный друг мой?
— Согласен, господин Двойник! Для меня все равно;
впредь, если позволите, иначе вас называть не буду.
После того мы, сев Друг подле друга, наслаждались
прйятною беседою. На вопрос: от чего происходит не-
справедливое мнение, будто явление двойника предвеща-
ет смерть того, кому он явится, мой приятель отвечал:
— Не могу с достоверностию объяснить происхожде-
ние предрассудка, которого неосновательность вы, впро-
чем, на опыте узнаете; но признаюсь откровенно, что не
очень верю происшествиям, которые рассказывают о
двойниках. Человек имеет особенную склонность ко все-
му чудесному, ко всему, выходящему из обыкновенного
порядка, и если кто-нибудь для шутки или по какому дру-
гому побуждению выдумает и расскажет происшествие,—
как бы оно, впрочем, ни было нелепо и невероятно,—
то, без малейшего сомнения, найдутся люди, которые не
только поверят ему, но и передадут другим с прибавлени-
ями и переменами. Впрочем, явление двойников не всегда
предвещает смерть. Вы, верно, помните, что несколько
лет тому назад много было говорено об одном молодом
человеке, который, вошед в комнату, где обыкновенно за-
нимался письменными делами, увидел самого себя, сидя-
щего за письменным столом. Вы знаете, что он от того
не умер.
— Так! Но я и тогда не верил его рассказам; мне ка-
залось, что молодой человек этот имел только в виду от-
личиться от других и привлечь на себя внимание чем-
нибудь необыкновенным!
— И я того же мнения. Впрочем, я знал одного докто-
ра в Германии, человека почтенного, который уверяет,
что ему весьма часто является двойник и что он, наконец,
так привык к этим явлениям, что на них никакого не
обращает внимания. Двойник, — рассказывает он,— входит
иногда ко мне в комнату, когда я занят своими сочине-
ниями. Не желая прервать занятий своих, я подвигаю ему
стул и подаю трубку, а сам продолжаю писать. Двойник
спокойно садится и, выкурив трубку, уходит, нимало мне
не мешая.
' Doppeltganger (правильно: Doppelganger) - двойник (нем.).
12
— Но, может быть, почтенный доктор ваш немного
помешан?
— И я так думаю. Ученые люди, привыкшие к сидячей
жизни и беспрерывному напряжению ума, часто подвер-
жены бывают подобным видениям, происходящим от
чрезмерного сгущения крови. Иногда наяву с человеком
бывает то, что мы часто испытываем во сне и что у прос-
толюдинов называется: давление домового (Alpdriicken,
cauchemar). Вам, верно, известно, что случилось с слав-
ным поэтом Попе?
— Нет,— отвечал я.
— Попе рассказывает сам, что он однажды поздно
ввечеру занимался сочинением поэмы. Слуге своему он
заранее приказал идти спать и, выслав его из комнаты,
по обыкновению запер дверь ключом. Углубленный в
мечты, относившиеся к поэме, он нимало не думал о при-
видениях; вдруг... дверь, замкнутая накрепко, отворилась...
и вошел в комнату старик небольшого роста, в длинном
кудрявом парике, какие носили при Лудовике XIV.
Платье на нем было не богатое, но весьма опрятное
(сколько припомнить могу, светло-коричневого цвета),
с прекрасными кружевными манжетами; на башмаках
большие серебряные пряжки. Попе так поражен был сим
явлением, что не промолвил ни слова и глядел на при-
шельца с удивлением! Старик, не обращая на него внима-
ния, медленными шагами подошел к шкафу, в котором
были книги поэта. Он взглянул на некоторые заглавия
сквозь стеклянные дверцы; потом отворил шкаф, покачал
головою и начал все книги переворачивать вверх ногами.
Попе хотел спросить, зачем он приводит в беспорядок
его библиотеку; но слова замерли на его устах, когда он
увидел, что старик, доставая книги с верхних полок, вмес-
то того чтоб стать на стул, просто вытянулся до такой
вышины, которая ему казалась нужною. Когда же, напро-
тив, очередь дошла до книг, стоявших на самых нижних
полках, старик, вместо того чтоб нагнуться, сжался и сде-
лался самого маленького роста. Чтоб достать книги, на-
ходившиеся по обеим сторонам шкафа, он не сходил с
места, но протягивал правую или левую руку, которые по
мере надобности становились длиннее или короче. Таким
образом он вытягивался и сжимался до тех пор, пока все
книги перевернуты были вверх ногами. Окончив работу
свою, старик запер шкаф и такими же медленными шага-
ми вышел из комнаты, не взглянув ни разу на поэта.
Дверь сама собою за ним затворилась... Попе несколько
13
минут оставался недвижим; наконец, собравшись с духом,
подошел к дверям и увидел, что они заперты ключом.
Удостоверившись, что в шкафе все книги без исключения
стояли вверх ногами, он решился отложить до другого
утра приведение в порядок своей библиотеки. Между
тем охота писать стихи в нем вовсе исчезла; он разделся,
лег в постель, потушил огонь и вскоре потом заснул креп-
ким сном. Когда проснулся утром, первое его движение
было подойти к шкафу, и, к крайнему удивлению, он на-
шел, что все книги стояли в надлежащем порядке и ни
одной из них не было вверх ногами!
— Но, — прервал я Двойника,— не сон ли это был?
— Весьма вероятно,— отвечал он.— По крайней мере
трудно было бы догадаться, какую цель имел старик, пе-
ревертывая книги поэта. Столь же непонятным кажется
и то, что книги потом сами собою пришли в прежний
порядок. Но такие происшествия нередко случаются с
учеными, как я уже заметил прежде. Лет пятнадцать тому
назад был я в Праге, где в одной из публичных библиотек
находится весьма много старинных книг. Один из чинов-
ников, служащих при библиотеке — человек немолодых
лет, почтенный и ученый,— рассказывал мне, что между
старинными книгами есть рукопись тринадцатого века, со-
держащая в себе заклинания, посредством которых можно
призывать злых духов и повелевать ими. Для меня книга
эта показалась весьма любопытною, и я попросил позво-
ления взглянуть на нее, что мне и было позволено.
Но когда я, развернув листы, захотел читать, то библиоте-
карь побледнел и задрожал всем телом. «Сделайте ми-
лость, не читайте!» — вскричал он прерывающимся голо-
сом. «Зачем же?» — спросил я его. Старик схватил меня за
руку и повел поспешно в другую комнату. Там он, тихо
и беспрестанно оглядываясь, начал рассказывать сле-
дующее:
«Я служу при здешней библиотеке более тридцати
лет. При вступлении моем в настоящую должность был я
еще очень молод, не верил ничему и смеялся, когда рас-
сказывали о привидениях и злых духах. Однажды случай-
но попалась мне рукопись, которую вы теперь видели.
Будучи непривычен к странному образу письма, я с тру-
дом разобрать мог заглавие; но как скоро удалось мне
прочитать его, то любопытство мое сильно возбудилось.
Я с большим старанием начал разбирать рукопись и нако-
нец достиг до того, что мог читать оную без затруднения.
В одно утро сидел я у стола; книга раскрытая лежала
14
предо мною; я дошел до того места, где страшными закли-
наниями (от воспоминания которых и теперь еще волосы
у меня становятся дыбом!) злые духи вызываются из глу-
бины ада и принуждены предстать читателю... Я уже ска-
зал вам, что нимало не верил привидениям, и потому при-
нялся читать заклинания. Не успел я прочитать одну
строчку, как послышался мне тихий шепот, как будто кто-
то говорил за моими плечами. Я оглянулся... все утихло...
Не видя ничего, я продолжал чтение. Вдруг... опять по-
слышался мне шепот, и громче прежнего... Тут мне пока-
залось, что он происходит от предмета, находившегося
предо мною. Я поднял голову, и что же представилось
моим глазам!.. На чернилице, стоявшей на столе, сидело
привидение, ростом не более двух или трех вершков, с
яркими глазами, с длинною бородою, с ногами, похожими
на козлиные! Вы легко представить себе можете, до какой
степени я испугался!.. Но, несмотря на то,— не помня,
что делаю,— продолжал я читать далее. Чудовище, по
мере чтения моего, становилось выше, глаза более и более
сверкали, ноги делались кривее... Мне представилось, что
маленькие рога начинали выходить из лба его, покрытого
морщинами... притом рот его протянулся до ушей, а в глу-
бине рта я заметил язык, похожий на змеиный, и клыки,
подобные кабаньим!.. От ужаса я захлопнул книгу и вско-
чил со стула. В одно мгновение призрак исчез, и с того
времени я никогда уже не решался продолжать чтение
рукописи».
— На лице старика,— продолжал Двойник, — во время
рассказа написан был страх, произведенный воспомина-
нием. Ни просьбами, ни обещаниями не мог я побудить
его раскрыть опять книгу. Я твердо уверен, что старик
меня не обманывал и что он сам верил тому, что рас-
сказывал.
— Итак,— спросил я Двойника, — вы не сомневаетесь
в справедливости этого происшествия?
— Напротив того,— отвечал он,— я вижу в нем только
доказательство, что воображение человека, воспаленное
напряжением, ему несвойственным, может представлять
ему вещи, которые в самом деле не существуют.
Между такими разговорами протекло довольно време-
ни, и стенные часы пробили двенадцать. При первом уда-
ре Двойник вскочил со стула.
— Пора теперь спать, почтенный друг, — сказал он
мне,— желаю покойной ночи. Завтра, если позволите, мы
опять увидимся!
15
— Повремените еще немного! — вскричал я.— Но, мо-
жет быть, полуночный час и для двойников время роко-
вое?.. В таком случае я не смею вас задерживать.
— Помилуйте! — возразил он.— Это опять один из
самых странных человеческих предрассудков! Для нас
часы все равны. Обыкновение разделять день на извест-
ное число частиц вовсе не нужно для духов. Уверяю вас,
что у нас не знают ни Брегетов, ни Элликотов. Я остав-
ляю вас теперь потому единственно, что пора нам спать.
Прощайте, до свиданья!
— Еще один вопрос, господин Двойник! Правда ли,
что вы вообще боитесь петушиного крика?
— Вы меня смешите, — отвечал с громким хохотом
Двойник, — может ли хриплый голос петуха устрашить
кого-нибудь, не только духа? Но прощайте, спите по-
койно!
Новый приятель мой, не договорив речи, исчез... и по-
следние слова его отозвались в ушах моих как будто из-
далека. Я последовал его совету и лег спать.
ВЕЧЕР ВТОРОЙ
На другой день, в обыкновенное время, то есть ча-
су в десятом вечера, Двойник, по данному обещанию,
посетил меня опять. Беседа нового товарища моего
необыкновенно мне нравилась; он час от часу стано-
вился мне любезнее, и я откровенно в том ему при-
знался.
— Если вы действительно меня любите, — отвечал
он, — то, конечно, не откажете в просьбе, исполнение ко-
торой нисколько не может затруднить вас.
— Что вам угодно, любезный друг? — вскричал я.—
Чем могу служить вам? Говорите.
— Моя просьба, дорогой Антоний, состоит в том,
чтоб вы иногда, в длинные вечера, сообщали мне сочине-
ния свои... мне известно, что вы сочиняете.
— Ах, почтенный Двойник! Признаюсь, что и я не без
греха... Но произведения пера моего недостойны вашего
внимания. Я писал сказки — маленькие повести...
— Нужды нет! — прервал меня Двойник. — Чтоб при-
дать вам бодрости, и я иногда расскажу вам, что знаю.
Мои повести будут не лучше ваших.
— Прекрасно! С этим условием охотно сообщу вам
мой запас.
16
— Итак, начинайте, любезный друг!
Я выпрямился, немного покашлял и начал читать сле-
дующее:
ИЗИДОР И АНЮТА
Уже неприятель приближался к Москве. Длинные ряды
телег, нагруженных тяжелоранеными воинами, медленно
тянулись в город с большой Смоленской дороги. Они с
трудом пробирались сквозь толпы жителей, с сокрушен-
ным сердцем оставляющих любезный первопрестольный
град! Разного рода повозки, наполненные рыдающими
женщинами и детьми, тихо подвигались к заставе; к вер-
ху и к бокам, под козлами и на запятках привязаны были
большие узлы. Лошади едва тащили тяжелые повозки;
женская заботливость, казалось, предусмотрела все, что
нужно в долгую дорогу, но иные второпях забыли ларчик
с бриллиантами, другие оставили в опустелом доме кар-
манную книжку с деньгами. На всех лицах написана была
сердечная горесть,— на многих жестокое отчаяние. Никто
не предвидел грозы, внезапно нагрянувшей на Москву,
никто заблаговременно не принял мер к спасению... Здесь
мать, прижав грудного младенца к трепещущему сердцу
и ведя за руку малютку, едва начинающего ходить, вле-
чется за другими, сама не зная куда... Там дряхлый старик,
опираясь на посох, с трудом передвигает ослабевшие
ноги. Подходя к заставе, он останавливается... еще раз
взглядывает на родной город, где думал спокойно уме-
реть... Стесненная грудь его едва подымается, и горькие
слезы, может быть последние, дрожат в полупотухших
очах!.. Купцы теснятся около лавок — не для спасения
своего имущества, нет: рука их, не дрогнув, уничтожает
плоды многолетних трудов, чтобы не достались они врагу
ненавистному. Ужаснее всего положение тех, которые на-
ходятся в невозможности спастись! В безмолвном отчая-
нии взирают они на бегущих. Все вооружены; старинные
копья и бердыши, разнообразные сабли и кинжалы ис-
торгнуты из оружейных, где обречены были на вечное
бездействие. Все готовы умереть за отечество; но чувст-
вуют, что не в силах ему помочь! Единственным утеше-
нием служит им слабая надежда, что неприятель отражен
будет от Москвы. В самом деле, мысль, что древняя рус-
ская столица с величественными храмами, с святыми ико-
нами достанется неприятелю,— эта ужасная мысль не
может утвердиться в народе. Русское сердце не пости-
17
гает, каким образом нечестивый супостат осмелится всту-
пить в священные царские чертоги!
Был первый час пополудни, когда въезжал в Дорогоми-
ловскую заставу молодой кирасирский офицер. По всему
видно было, что он скакал несколько верст во всю прыть;
вороной под ним конь покрыт был пеною. Солнце в то
время ярко светило с синей высоты, но лучи его не отра-
жались от золотого шишака и от серебряных лат, покры-
тых густою пылью. Молодой офицер ехал по улицам, ки-
пящим от народа, и взоры его, казалось, кого-то искали
между спасающимися женщинами. Иногда рука его оста-
навливала коня, — он пристальнее всматривался в едущих,
но, заметив ошибку свою, вновь понуждал коня и про-
должал путь большою рысью. При переезде чрез Ехалов
мост лошадь его споткнулась.
— Бедный Феникс! — сказал офицер вполголоса.—
Любезный мой товарищ, этого за тобою не бывало! Как
худо плачу тебе за верную твою службу!
Он погладил Феникса по шее и опять вонзил окровав-
ленные шпоры в разодранные бока усталого коня.
В Красном селе, в приходе Тихвинской божией мате-
ри, стоял небольшой деревянный дом, который можно б
было назвать хижиною, если бы он не находился внутри
города. Молодой офицер поспешно соскочил с лошади
и бросился в отворенную калитку, не дав себе даже вре-
мени привязать коня. На дворе верный страж дома —
большая дворная собака — встретила его с униженными
ласками; но он взбежал на крыльцо, не заметив даже доб-
рого Бостона. В доме все было безмолвно; только звук
шпор и стук палаша, ударяющего по ступеням, раздава-
лись в тишине. Молодой кирасир вошел в первую комна-
ту, хотел идти далее... вдруг отворилась дверь, и прекрас-
ная девушка кинулась в его объятия.
— Это ты, Изидор? — сказала она в радостном востор-
ге.— Слава богу!
— Анюта, милая, дорогая Анюта! — вскричал Изидор,
прижимая ее к кирасу. — Зачем вы еще в Москве? Где
матушка?
— Тише, Изидор, тише!.. Матушка нездорова... она —
очень больна.
Изидор вздрогнул.
— Больна! — произнес он дрожащим голосом. — Боль-
на? И в такое время!.. Ты знаешь, Анюта...
— Знаю, мой Изидор,— отвечала Анюта со слезами,—
знаю, что неприятель будет в Москве, и отчаяние овладе-
18
ло было мною... Но ты с нами, и я теперь спокойна!
Они услышали голос матери, зовущий Анюту. Изидор
хотел идти с нею, но она его остановила.
— Ради бога! — сказала она. — Подожди меня здесь,
Изидор! Матушка очень слаба; надобно ее приготовить
к свиданию с тобою. — Она ушла и оставила его одного.
Изидор, сложив руки, стоял среди комнаты, погружен-
ный в тяжкую думу. Мысли, одна другой печальнее, одна
другой ужаснее, теснились в его голове: неприятель всту-
пит в город, а его мать больна и не может спастись! Аню-
та должна остаться с нею!.. Он любил мать со всею го-
рячностию доброго сына; но Анюта, сирота, воспитанная
в их доме, была его невеста! Он содрогался от ужаса,
когда помышлял, что больная его мать будет в руках не-
приятеля; но кровь застывала в его жилах, самое мучи-
тельное чувство раздирало его сердце, когда представи-
лась ему Анюта, прелестная Анюта, во власти неистового
врага!
Анюта позвала его к матери. Старушка лежала в посте-
ле; бледность покрывала лицо ее. С трудом протянула она
к нему руку.
— Сын мой, — сказала она умирающим голосом,—
благодарю создателя, что мне довелось тебя еще раз уви-
деть!.. Я не ожидала такого счастия. По крайней мере
теперь умру спокойно... Анюта останется не без защитни-
ка. Да благословит вас бог, мои дети!..
Старушка не в силах была говорить более. Изидор
орошал слезами ее руку; Анюта рыдала.
Изидор находился в мучительном положении. И мать
и невеста были успокоены его приездом, между тем как
самое жестокое недоумение терзало его душу. Нельзя
было и думать о спасении престарелой матери. Он готов
был вынесть ее на себе из города, но малейшее движение
причиняло ей нестерпимую боль и могло погасить едва
тлеющую искру жизни. С другой стороны, как решиться
оставить ее в руках неприятеля? И что тогда будет с Аню-
тою?.. Время было дорого; он не мог не открыть своей не-
весте чувствований, его тревоживших. Старушка после
приветствия, сделанного сыну, казалось, впала в забвение.
Изидор с Анютою стояли в той же комнате у окна и раз-
говаривали между собою вполголоса, полагая, что мать
не слышит их.
— Анюта! — говорил Изидор. — Думала ли ты об опас-
ностях, которым подвергается молодая девушка, оставаясь
в Москве? Знаешь ли ты, что при одцой мысли о том хо-
19
лодный пот проступает по мне? Как? Моя Анюта в руках
неприятелей!.. Я бы лучше согласился...
— Любезный Изидор! — отвечала Анюта с невинною
улыбкою. — Я теперь совершенно спокойна, потому что
ты со мною.
Изидор страшился объявить ей, что служба, долг,
честь не дозволяют ему оставаться с ними; он сказал
только, тяжело вздохнув:
— Могу ли я защитить тебя против целой армии?
Охотно пожертвую жизнию; но когда меня не станет,
что будет тогда?..
Старушка услышала их разговор и велела подойти бли-
же к себе.
— Любезные дети! — сказала она слабым голосом.—
О чем вы беспокоитесь? Я стара, больна и чувствую, что
смерть приближается ко мне скорыми шагами. Оставьте
меня здесь и спасайтесь... Я не могу и не должна быть
причиною вашего несчастия. Поспешайте, любезные
дети! Благословение матери вашей и последняя молитва
ее будут вам сопутствовать!..
Изидор и Анюта упали на колени.
— Нет? — вскричали они оба в один голос. — Нет, ма-
тушка, мы вас не оставим?
Тщетно старушка их уговаривала; они были непре-
клонны.
— Если должно нам умереть,— сказала Анюта, обняв
Изидора, — то умрем вместе. Не страшна смерть, когда
она не разлучает нас с милыми!
Изидор оставил мать и невесту и вышел в другую ком-
нату. Долго ходил он взад и вперед большими шагами. Со
всех сторон угрожали ему неминуемые бедствия, нигде
не находил он спасения! Покинуть умирающую мать, от-
дать на поругание милую невесту... какой сын, какой
любовник решился бы на то? Но бросить свои знамена
и остаться в Москве, когда присяга, честь и русская кровь
зовут его на поле брани... какая ужасная крайность для
русского воина! В исступлении отчаяния Изидор ломал
руки, скрежетал зубами и рвал на себе волосы... Наконец
любовь и ревность одержали верх над долгом и честию:
Изидор решился остаться...
Строгий читатель! Прежде, нежели холодное сердце
твое станет обвинять Изидора, вообрази себя на его мес-
те — и ты о нем пожалеешь!
Изидор возвратился к матери.
— Анюта! — сказал он. — Я отлучусь в свою комнату
20
на короткое время... Оставь меня одного; я скоро воз-
вращусь.
Решившись оставаться в Москве, Изидор должен был
спрятать свой мундир, чтоб отдалить малейшее подозре-
ние неприятеля. В глубокой печали вошел он в комнату.
Здесь все напоминало ему о днях счастливой, беззаботной
молодости. Он вздохнул, вспомнив, с какими блистатель-
ными надеждами в последний раз оставил он родитель-
ский дом; как разгоралась в нем кровь при мысли о слав-
ных бранях, его ожидавших! А теперь... куда девались оча-
ровательные картины, освещенные восхитительною зарею
молодости?.. Пусть и успеет он спасти умирающую мать
от грозящей опасности; пусть удастся скрыть Анюту от
алчных взоров необузданного врага, но что ожидает его
в будущем? Бесчестие и раскаяние!..
Изидор подошел к шкафу, где лежала прежняя его
одежда, которую незадолго пред тем променял он на
блестящий кирасирский мундир. Медленно и дрожащи-
ми руками снимал он с себя воинские доспехи. «Увы! —
думал он. — Когда все вооружаются для спасения царя
и отечества; когда все пылают нетерпением смешать
кровь свою с кровию ненавистного врага... я, как презри-
тельный трус, должен бежать от сражения!.. Вечное по-
срамление покроет мое имя... постигнет меня смерть по-
стыдная, и никто не пожалеет о мнимом изменнике!..»
Изидор держал в руках палаш; медленно вынул он
острое железо из стальных ножен; в последний раз хотел
он взглянуть на верного товарища... Вдруг ужасная мысль,
как молния, опалила его душу!.. Он приставил острый ко-
нец меча к бьющемуся сердцу... одно мгновение — и Изи-
дор избегнет бесчестия, которого страшится более смер-
ти!.. Но он вспомнил о матери, вспомнил об Анюте —
и рука его онемела. Он опять вложил палаш в ножны и
откинул его далеко от себя!
Уложив мундир свой, шишак и кирас в сундук, Изидор
понес его в сад. Там, под высоким кленом, который за
несколько лет пред тем был свидетелем его детских забав,
он глубоко зарыл сундук.
Когда засыпал он яму и прикрыл ее дерном, то ему по-
казалось, что он похоронил в ней честь свою... Почти без
памяти упал он на холодную землю... Долго лежал он
неподвижно; наконец токи слез вырвались из его очей и
облегчили стесненную грудь. Он встал и возвратился
в дом.
Анюта обрадовалась, увидев его во фраке.
21
— Теперь я не буду ежеминутно дрожать за тебя, лю-
безный Изидор, — сказала она, обняв его нежно.—Бог
милостив; чего нам страшиться? Ведь и французы такие
же люди, как мы! Пойдем к матушке; приезд твой воз-
вратит ей силы, и она рада будет, когда удостоверится,
что ты остаешься с нами.
Она взяла Изидора за руку и подвела к матери. Ста-
рушка в самом деле казалась гораздо бодрее прежнего.
Увидя детей своих, она немного приподнялась.
— Изидор! — сказала она. — Где ты так долго был?
— Матушка! — отвечала Анюта. — Взгляните на него...
Не правда ли, что ему пристало это платье? Теперь-то
я совершенно покойна. Пускай неприятель входит в
Москву; храбрые воины наши недолго дадут ему здесь
пожить! Все опять будет по-старому, и мы будем счаст-
ливы!
— Храбрые наши воины! — повторил Изидор взды-
хая.— А меня не будет с ними!
Старушка пристально на него посмотрела и как будто
опомнилась от тяжелого сна.
— Изидор! — вскричала она. — Что я вижу? Зачем ты
не в мундире?
— Матушка! — отвечал Изидор дрожащим голосом.—
Я должен или оставить службу, или покинуть вас! Жре-
бий мой решен: я остаюсь с вами!
— Изидор! Благодарю тебя за твою любовь... Но оте-
чество в опасности; оно тебя призывает — и голос его
должен быть убедительнее слез матери.
— Матушка! Могу ли оставить вас обеих во власти
неприятеля?
— Сын мой! Я желала, чтоб ты закрыл мои угасающие
глаза... Но судьбы господа неисповедимы! Если ему угод-
но, то я готова умереть и одна.
— Матушка!’ Не раздирайте моего сердца... я ре-
шился!
— Решился? На что? На бесчестное дело?.. Ты решил-
ся забыть долг, честь, присягу, данную тобою пред лицом
спасителя твоего! Знаешь ли ты, какая участь ожидает во-
ина, оставившего свои знамена?
— Знаю, что меня ожидает смерть... Но я решился
умереть с вами или за вас!
— Я не принимаю от тебя этой жертвы. Смерть не
страшна, страшно бесчестие! Изидор, над нами бог! Он
нас защитит! А если суждено тебе умереть, то умри за
отечество.
22
— Матушка, любезная матушка! Пожалейте обо мне!
Что будет с Анютой?
— И над нею рука божия! Изидор, я чувствую, что
близок мой конец... не отравляй последних часов мо-
ей жизни! Пусть закрою я глаза в отрадном уверении,
что единственный сын мой не обесчестил имени отца сво-
его!
В продолжение сего разговора Анюта стояла как при-
говоренная к смерти. Румянец щек ее потух, и наполнен-
ные слезами глаза попеременно обращались то на Изи-
дора, то на старушку. Изидор упал на колени.
— Пусть будет по-вашему, матушка! — сказал он ти-
хим голосом.— Иду готовиться к отъезду!
Анюта громко закричала и без памяти кинулась к нему
на шею.
Сие зрелище привело Изидора в исступление.
— Нет, матушка,—сказал он решительно,—нет! Не
оставлю Анюты своей на поругание неприятелю... Вы не
понимаете ужасного чувства, которое раздирает мое серд-
це при одном о ней помышлении!..
— Сын мой! Ободрись, уповай на молитву матери и на
благость господню! Он нас не оставит. Но ты должен воз-
вратиться в армию!
— Нет, матушка! Это свыше сил человеческих...
— Изидор! — сказала мать с глубоким чувством.—
Веришь ли ты тому, что я тебя люблю со всею горяч-
ностию матери, имеющей единственного сына — радость
моей жизни и утешение моей старости?
— Знаю, матушка.
— Так исполни последнюю просьбу мою, последнее
мое приказание: оставь нас под кровом божиим и возьми
с собою благословение матери. Но если ты презришь за-
коны чести,— если неприятель найдет тебя здесь в по-
стыдном бездействии, то сердце мое тебя отвергнет...
Изменник своему отечеству да устрашится проклятия
умирающей матери!
Старушка приклонила голову к подушке и, казалось, от
сильного напряжения лишилась чувств. Изидор подошел
к Анюте.
— Друг мой! — сказал он едва внятным голосом.—
Ты видишь, что мне должно ехать! Завтра, прежде нежели
заря осветит печальную Москву, я удалюсь от вас... Аню-
та! Не забывай, что ты моя!..
Потом он приблизился к матери.
— Матушка! — произнес он, приложив дрожащие уста
23
к ее руке. — Матушка, не кляните вашего сына! Я еду!..
Старушка не в силах была ему отвечать, но слабая
рука ее благословила любезного сына и потом, как мерт-
вая, опустилась на одеяло.
Бедная Анюта не говорила ни слова. Она не понимала
опасности, ее ожидающей; но сердце ее цепенело от
страха при мысли о том, что Изидор ее оставит — и в ка-
кое время!.. Она горько заплакала, когда он возвратился
к ним — в кирасирском мундире. Настал вечер, и Изидор
простился с матерью, которая от слабости едва могла от-
крыть глаза, когда он поцеловал ее руку. Потом обратил-
ся он к Анюте и прижал ее к сердцу.
— Прости, мой друг! Прости, моя Анюта! Да сохра-
нит вас бог!
Анюта крепко обняла милого друга и долго не пуска-
ла его из своих объятий.
— Мы еще увидимся, Изидор! — сказала она нако-
нец.— Мы еще раз простимся!
Изидор удалился в свою комнату. Ему не приходило
даже на мысль отдыхать; самые ужасные картины мучили
его воображение и терзали его сердце. Ему представля-
лось, как неприятели входили в город и рассыпались по
всем улицам, по всем домам. Пьяные солдаты врывались
и в его хижину; мать его тогда уже скончалась; бесчело-
вечные ругались над мертвым телом. Один из них силь-
ным ударом сабли отделил ее голову от охладевшего тру-
па... Голова покатилась под стол, и седые волосы ее разо-
стлались по окровавленному полу... Громкий смех разда-
вался в его ушах!.. Из другой комнаты притащили пла-
чущую Анюту... Алчные взоры хищников бродили по
юным прелестям русской красавицы. Один из них обнял
ее дымящеюся от крови рукою... Изидор ударил себя в
грудь и подошел к открытому окну, чтоб рассеять мрач-
ные мысли.
Ночь была прекрасная. Миллионы звезд ярким светом
отделялись от темной лазури неба. Все было тихо; ничего
в природе не предвещало бедствий, угрожавших древней
столице русского царства. Изидор пошел в сад; медлен-
ными шагами приблизился он к ветвистому клену.
«Увы! — подумал он.— Когда опять приду я под тень
твою, какие чувства тогда наполнять будут мою душу?
И где тогда будет Анюта?..»
Он услышал за собою тихий шорох, оглянулся — и
Анюта бросилась в его объятия.
— Матушка почивает, — сказала она ему.— Любезный
24
Изидор, я останусь с тобою; ты, верно, не будешь спать,
и мои глаза также не смыкаются!
Они сели под клен на дерновую скамью. Анюта близ-
ко прижалась к Изидору; прелестная голова ее покоилась
на его плече. Взоры их искали друг друга. Сердце Изидо-
ра сильно трепетало; пламень протекал в его жилах; уста
их соединились в жаркий и< продолжительный поцелуй...
Они забыли предстоящую им разлуку, забыли Москву
в руках неприятеля,— забыли все... кроме своей любви.
На другой день, когда утренняя заря начала разгонять
мрак ночи, Изидор и Анюта встали с дерновой скамьи.
Первые лучи восходящего солнца осветили живой румя-
нец стыдливости на щеках Анюты. Слезы заблистали на
прекрасных ее голубых глазах.
— Изидор! И ты меня оставишь... теперь?
— Анюта! Мой милый друг, моя жизнь! Час разлуки
приближается; ты знаешь, что я должен ехать!
— Ах, Изидор! Что со мною будет?.. Но нет, я не ста-
ну тебя удерживать. Поезжай с богом; я готова на все!
И будь спокоен, мой Изидор! Я лучше умру...
Изидор оседлал Феникса. Бодрый конь забыл уже вче-
рашнюю усталость; он грыз удила и бил копытом в зем-
лю. Изидор привязал его к забору и пошел к матери. Ста-
рушка казалась погруженною в сладкий сон; ее дыхание
едва было приметно. Он тихонько приложился к ее руке.
— Если она проснется, — сказал он Анюте, — попроси
ее, чтоб она благословила своего сына!
Они вместе сошли с крыльца.
— Теперь прости, моя Анюта, может быть, навеки!..
Прости — моя... на жизнь и на смерть моя!
— Будь спокоен, мой Изидор! — отвечала она.—
Я буду помнить свой долг; ты увидишь меня достойною
тебя, или — совсем меня не увидишь!
Они еще раз обнялись; слезы их смешались... Наконец
Изидор насильно вырвался из ее объятий и сел на нетер-
пеливого коня.
— Будь покоен, мой Изидор! — еще раз повторила
Анюта. Он взглянул на нее в последний раз: в правой ее
руке блистал обнаженный кинжал; солнечные лучи игра-
ли на гладком железе.
— Вот мой защитник, — сказала Анюта. Изидор пе-
чально отвернул голову, ударил шпорами Феникса и вско-
ре скрылся из глаз своей Анюты. Долго стояла она на том
месте, где он ее оставил. Наконец она опомнилась и воз-
вратилась к матери.
25
В первый раз после шести недель, показавшихся вер-
ному русскому народу шестью веками, зазвучали опять
колокола на высоких башнях величественного Кремля.
Вздрогнули сердца немногих жителей, остававшихся в
Москве во время нашествия французов; но, не зная, чему
приписать давно не слышанный звук, они не смели еще
выйти из домов своих. Наконец гром пушек и ружейные
выстрелы достигли их слуха. Волнуемые страхом и на-
деждою, отважились они показаться за ворота — и восхи-
щенный взор их встретил храбрых донцов, скачущих по
улицам разоренной столицы!.. Какое радостное чувство
объяло их при виде своих избавителей! Но мужественные
русские воины не могли в полной мере разделять с ними
этого чувства... Сердце их обливалось кровию, крупные
слезы катились по смуглым их ланитам при виде пре-
стольного града. «Это ли- Москва белокаменная!» — дума-
ли они, и взоры их тщетно искали знакомых мест посре-
ди дымящихся развалин! Груды кирпича возвышались на
месте огромных каменных палат; веселые деревянные до-
мики превратились в кучи пепла и углей, и большие
пространства внутри города являлись ужасными пус-
тынями.
Вдоль по Новой Басманной скакал молодой кирасир-
ский офицер, сопровождаемый несколькими казаками.
Вороной конь его несся во всю прыть прямо к Ехалову
мосту. На груди офицера блистал Георгиевский крест;
рука его, еще не исцеленная от тяжелой раны, была пере-
вязана. Он не обращал никакого внимания на развалины
Москвы, на разбросанные по улицам трупы... взоры его
стремились прямо вперед. На бледном лице его написаны
были глубокая печаль и сильное нетерпение достигнуть
желаемого места. Таким образом промчался он чрез Еха-
лов мост и направил путь к Красному селу. Подъехав к
церкви Тихвинской божией матери, он остановился, и
изумленный взор его блуждал по всем сторонам. Он со-
скочил с лошади и пристальнее стал всматриваться в мес-
то, на котором находился. «Здесь, — думал он,—приход-
ская наша церковь; тут — они жили!..»
Тщетно, бедный Изидор! Тщетно будешь тьг искать ро-
дительского дома! Свирепое пламя давно пожрало мирную
хижину, где проводил ты счастливые дни юности, и осен-
ние ветры успели уже развеять и пепел ее!.. Изидор долго
стоял как вкопанный, на одном месте. Вдруг громко
вскрикнул он и бросился к высокому дереву, простирав-
шему к нему длинные обгорелые ветви. Он узнал клен,
26
осенявший последнее свидание его с Анютою, и без
чувств упал на землю. Бывшие с ним казаки подняли его
и отнесли в дом, уцелевший от общего пожара.
Там пролежал он целый день в беспамятстве. Когда
наступила ночь, он встал и, не сказав никому ни слова,
вышел из дому и поспешными шагами пошел к своему
саду. Один из товарищей его последовал за ним. Изидор
подошел к клену. В это время выглянула из-за тучи луна,
и при бледном свете ее видно было, что он с изумлением
отскочил назад, как будто встретил что-то неожиданное!
Потом он опять приблизился к дереву.
— Это ты, Анюта? — сказал он томным и вместе ра-
достным голосом.— Отчего платье твое облито кровью?..
Где кинжал?
Ветер ударил в сухие ветви высокого клена — и в шо-
рохе ветвей, и в свисте ветра товарищу Изидора послы-
шался голос, отвечающий: «В моем сердце!..» Изидор
глубоко вздохнул.
— Сядь подле меня, Анюта! — сказал он, опускаясь
на дерновую скамью. — Я рад, что тебя вижу...
Луна скрылась за облаками, ночная темнота опять
разостлалась по воздуху, и с нею водворилась глубокая
тишина. Молодой офицер закутался в плащ и решился
пробыть всю ночь при Изидоре, чтобы в случае нужды по-
дать ему руку помощи; но Изидор был спокоен до самого
рассвета. Тут встал он с скамьи и пошел с товарищем в
дом, не отвечая ни слова на все его вопросы.
Таким образом провел он несколько дней. Пока солн-
це светило на горизонте, он спокойно оставался дома, не
говорил ни с кем, но иногда улыбался, когда товарищи
его ласкали и изъявляли участие в судьбе его... Но как
скоро наставала ночь, то невозможно было удержать его;
он спешил к любезному своему клену. Товарищи, любив-
шие храброго и доброго Изидора, попеременно стерегли
его и всякий раз слышали, что он с кем-то разговаривает.
Иногда рылся он между сгоревшими бревнами — оста-
вавшимися на том месте, где прежде стоял дом — и как
будто чего-то искал. Однажды (это было в четвертый
день после вступления россиян в Москву) товарищ его,
по обыкновению, подошел к нему на рассвете, чтоб про-
водить его домой. Изидор неподвижно сидел под кле-
ном... Глаза его еще были открыты, но душа уже оставила
бренное свое жилище. Окостеневшая рука его Держала
заржавленный кинжал... Перед ним лежал полуистлевший
человеческий череп...
27
— Признаюсь откровенно,—сказал Двойник, когда я
перестал читать, — что мне не очень нравится конец ва-
шей повести. Для меня невероятным кажется свиданье
Изидора с тенью Анюты, о котором вы намекаете. Не-
ужели вы в самом деле думаете, что это возможно?
— Я думаю,—отвечал я,—что невозможного в таком
явлении ничего нет. Этого рода предметы так для нас от-
влеченны, так далеко превышают человеческое понятие,
что безрассудно было бы отвергать их возможность.
Правда, что доказать возможность эту не менее трудно;
но я столько читал и слышал рассказов о людях, являв-
шихся после смерти, что в мнении моем некоторые из них
по крайней мере заслуживают вероятие. Один лейпциг-
ский врач, например, который и теперь егце жив, написал
целую книгу под заглавием: «Явление жены моей после
смерти». Сколько припомнить могу, явления эти начались
тем, что, спустя несколько дней по смерти докторши,
страстно любимой мужем, гитара ее, висевшая на стене,
сама собою начала издавать звуки, а потом и целые ак-
корды. Когда доктор приучился к этому необыкновенно-
му явлению, то в один вечер ему послышался голос по-
койницы... Сначала она произносила только по нескольку
слов; спустя немного времени стала с ним разговаривать,
а кончилось тем, что и сама показалась. Несмотря, одна-
ко ж, на любовь его к покойнице, первое ее появление
до чрезвычайности его испугало. Наконец он к тому при-
вык: с нетерпением ожидал ее прихода, разговаривал с
нею часто и долго и советовался во всех делах — одним
словом, она по-прежнему осталась верным ему другом и
сохранила после смерти все те приятные качества, кото-
рые украшали ее при жизни, с тою только разницею, что
не так уже была капризна. Доктор сообщил о счастии
своем нескольким друзьям, которые рассказали о том сво-
им знакомым, — и, таким образом, свидания его с покой-
ною женою сделались известны всему городу. Многие
смеялись над ним, иные сожалели, считая его помешан-
ным. Но когда доктор решился громко утверждать, что
это точно справедливо, и когда наконец напечатал книгу,
где подробно описал явления жены своей, тогда нашлись
люди, которые ему поверили. И в самом деле, какую при-
чину мог иметь человек, известный и ученый, обманывать
целый свет и подвергать себя насмешкам неверующих,
если бы действительно он не имел свиданий с покой-
ницею?
— Ах, почтенный Антоний! — сказал Двойник. — Я не
28
буду спорить о возможности таких явлений, но, впрочем,
как неудачно выбран пример, вами предлагаемый!
— Почему неудачно? Я сам читал эту книгу, она на-
ходится в моей библиотеке, и, если прикажете, я тотчас
вам ее принесу.
— Верю, верю, любезный друг! Книга эта и мне из-
вестна; я даже могу рассказать вам, чем кончилось самое
происшествие, а именно: доктор ваш лет пятнадцать сря-
ду утверждал, что жена ему является, и многие в том не
сомневались,— как вдруг совесть его стала мучить, и он
признался, что все рассказы его и книга, им напечатанная,
не что иное, как одна выдумка.
— Неужели? — вскричал я с удивлением.
— Точно так. Доктор и теперь живет в Лейпциге, но
лишился уважения публики и, верно, жалеет о прежних
своих рассказах.
— Помилуйте! Какую же он в том находил пользу?
— Для меня довольно понятно, как он был до того до-
веден. Сначала, может быть, для шутки или чтоб чем-
нибудь отличиться, рассказывал он свои чудесные при-
ключения. Чем менее ему верили, тем более он утвер-
ждал, что говорит правду; наконец, чтоб не прослыть
лжецом, решился даже напечатать о том книгу, пола-
гая, что тогда никто в справедливости сомневаться не ста-
нет.
— Поэтому если б доктор не вздумал чрез несколько
лет раскаяться в своей лжи, то многие остались бы в
твердом уверении, что докторша действительно являлась
ему после смерти?
— Без сомнения. Я уверен, что многие чудесные про-
исшествия этого рода оканчивались бы таким же вздором,
если б выдумавший оные был столько совестен, как ваш
доктор.
— Согласитесь, однако, что случается много таких
происшествий, в которых сомневаться никак нельзя. Мне
пришел теперь на мысль анекдот, и я вам перескажу его.
В одной знатной шведской фамилии хранится перстень,
который я сам видел у графа Ст**, бывшего в конце про-
шедшего столетия посланником в Париже. Это большой
изумруд, изображающий голову Юпитера и принадлежа-
щий, без сомнения, к величайшим редкостям, дошедшим
до нас от римлян. Граф рассказывал мне следующее
странное происшествие, в котором перстень этот играл
значительную роль.
Мать графа имела поместье в окрестностях Вены и
29
часто посещала столицу, где много у ней было знакомых
и родных. Однажды приехала она туда поздно ввечеру
и — не помню, по какой причине — не остановилась в за-
нимаемом ею обыкновенно доме, а расположилась в од-
ном известном трактире. Графиня очень устала от дороги
и потому, замкнув дверь, легла спать. Лишь только она
уснула, как вдруг пробуждена была страшным шумом,
как будто происходившим под полом. Она приподнялась
в постели и сквозь кисейную занавеску, при свете ночни-
ка, увидела, что какой-то предмет, которого ясно разгля-
деть не могла, медленно выходит из-под полу’ Предмет
этот поднимался выше, выше — и потом начал подходить
к кровати... Не успела она еще придумать, что ей делать,
как занавесь вдруг развернулась — и пред глаза графини
предстала женщина высокого роста, бледная как смерть
и закутанная в белой окровавленной простыне!.. В первую
минуту она чрезвычайно испугалась. Собравшись, однако,
с духом, подумала, что ей пригрезился страшный сон. Она
протирала себе глаза, но тщетно: привидение стояло
пред нею неподвижно! Графиня была женщина твердо-
го духа и чистой совести и потому, перекрестясь, спро-
сила:
— Чего ты от меня требуешь? Если могу тебе быть
полезною, говори; если же нет, исчезни и оставь меня
в покое!
— Обещайся исполнить мою просьбу, — отвечало
привидение громко и внятно, хотя губы его не шевели-
лись.
— Обещаюсь, — сказала графиня, — если просьба твоя
не заключает в себе ничего, противного святой вере и
законам.
— Так выслушай меня. В жизни я была законная жена
трактирщика, хозяина этого дома. Изверг возненавидел
меня и решился убить. Сегодня ровно минуло три года,
как, зазвав меня в эту самую комнату в глубокую пол-
ночь, он запер дверь и из-под кровати вытащил большой
топор, заранее им приготовленный... Сначала я думала,
что он меня только стращает, и со слезами упала к его
ногам. Но он безжалостно разрубил мне голову... Потом
завернул тело мое в простыню и зарыл под полом. На
другой день он объявил, что не знает, куда я делась;
плакал, сулил большие деньги тому, кто меня отыщет,
и, таким образом обманув всех, остался ненаказанным.
Никто не подозревает его в убийстве, а кости мои до сих
пор остаются непохороненными! Требую от тебя,— про-
30
должал мертвец, бросив грозный взгляд на графиню,
внимавшую ему с ужасом, — требую, чтобы завтра же ты
съездила к министру и настояла, чтобы отрыли мои кости
и предали их земле.
— Охотно исполню твое желание, — отвечала графи-
ня. Но скажи сама, можно ли это сделать? Чем докажу
я справедливость жалобы моей на твоего мужа? Поло-
жим даже, что меня послушают, и вследствие того здесь
под полом действительно найдут человеческие кости,
твой муж тогда скажет, что он не знает, по какому случаю
они тут очутились.
— Объяви, что я сама тебе о том рассказала, — продол-
жало привидение.
— Хорошо, но кто мне поверит, и не сочтут ли слов
моих бредом?
Мертвец призадумался.
— Твоя правда,— сказал он по некотором молчании.—
Я тебя, однако, научу, что сделать должно, чтобы тебе
поверили. Изумрудный перстень твой известен всем здесь
в городе; министр сам видел его несколько дней тому
назад. Кинь его Ко мне в голову, и завтра, когда отроют
кости, он находиться будет в моем черепе.
При сих словах мертвец стал на колени, сбросил с се-
бя простыню и положил раздвоенную голову на постель.
Графиня вздрогнула... однако, перекрестившись, снова
ободрилась, сняла с пальца перстень, бросила его в раз-
двоенную голову мертвеца и слышала, как он зазвенел,
ударясь об кость...
— Благодарствую, — сказало, вставая, привидение и
исчезло сквозь пол.
Графиня, проснувшись на другое утро, все происшест-
вие это сочла за странную грезу. Увидев, однако, что
перстня нет на руке, она так живо вспомнила все подроб-
ности страшного видения, что не могла сомневаться в
справедливости оного. Немедленно поехала она к минист-
ру, объяснила все дело и настояла, чтоб подняли пол в
той комнате, где она ночевала. Действительно найдены
были там человеческие кости и остатки полуистлевшей
простыни, на которой видны еще были следы запекшейся
крови. Трактирщик нагло уверял, что ему неизвестно, чьи
это кости. Но когда графиня, по обещанию, данному
мертвецу, обвинила его в убийстве, рассказав в подроб-
ности все ею виденное, и когда в разрубленном черепе
нашли изумрудный перстень, то он побледнел, упал к ее
ногам и признался в своем преступлении. Кости в тот же
31
день были погребены на кладбище, а трактирщик вскоре
потом получил должное наказание.
— Анекдот, вами рассказанный, — возразил Двойник,—
довольно занимателен, и меня немного подирал мороз по
коже, когда описывали вы, как мертвец раздвоенную го-
лову свою подносил графине и как перстень зазвенел,
ударясь о пустой череп... Удивляюсь мужеству графини,
ибо редкий мужчина мог бы сохранить при этом хладно-
кровие; но позвольте предложить вам маленькое сомне-
ние. Анекдот ваш имеет большое сходство с повестью о
двух друзьях, о которых говорит Цицерон; помните ли
вы ее?
— Не совсем, — отвечал я.
— И я не очень помню подробностей,— продолжал
Двойник. — Но вот, кажется, как дело происходило: Ци-
церон рассказывает, что двое аркадян путешествовали
вместе и, прибыв в Мегару, остановились в разных домах.
Ночью один из них увидел во сне, что товарищ его убеди-
тельно просит прийти к нему на помощь, потому что хо-
зяин трактира, в котором он остановился, намерен его за-
резать. Видевший сон пробудился; но, считая явление это
обыкновенным сном, не встал с постели и вскоре опять
заснул. Товарищ его снова ему является, заклиная его со
слезами как можно поспешить к нему.
— Хозяин уже приближается ко мне с большим но-
жом,— говорил он ему. — Если ты не поспешишь, то будет
поздно!..
Путешественник вторично просыпается, но никак не
может решиться поверить сну и опять засыпает. Наконец
друг его является ему в третий раз и упрекает его в мед-
ленности.
— Теперь уже поздно, — говорит он.— Я зарезан и за-
рыт в таком-то месте. Постарайся по крайней мере, чтобы
убийца мой не остался ненаказанным и чтобы над телом
моим совершены были должные обряды.
Путешественник на другой день идет отыскивать дру-
га своего, находит убитого в означенном месте и изобли-
чает трактирщика в убийстве.
Не согласитесь ли вы со мною, что есть некоторое
сходство между этими двумя историями? — продолжал
Двойник. — Что до меня касается, то мне кажется, что
происшествие с графинею Ст** не что иное, как подра-
жание Цицерону, раскрашенное, преувеличенное и при-
норовленное к новейшему вкусу.
— В вашей воле верить или не верить, — отвечал я.—
32
Справок забирать теперь невозможно, ибо ни Цицерона,
ни графини нет на свете; но я могу представить вам дру-
гой анекдот, который, кажется, менее подвергнуть можно
сомнению. К известной английской фамилии Турбот, не-
задолго еще пред сим, принадлежал один молодой чело-
век, который имел друга, любимого им страстно. Оба они
вели жизнь развратную, ничему не верили и часто шутили
над смертию, полагая в безумном своем кощунстве, что
человек не имеет бессмертной души и что одни слабоум-
ные могут страшиться будущей жизни! Однажды, сидя за
полною чашею пунша, они опять начали разговор об этом
предмете и, воспаленные спиртовыми парами, дали друг
другу клятву в том, что первый из них, который умрет,
непременно явится другому, буде, против чаяния, после
смерти удостоверится, что душа его бессмертна. Мысль
эта настолько показалась им забавною, что они шутя на-
писали собственною кровию своею клятву, каждый на
особом листе; потом разменялись листами и условились,
что как скоро оставшийся в живых возьмет в руки полу-
ченное им от умершего друга обязательство, то сей по-
следний непременно должен ему явиться.
Чрез несколько лет после того друг Турбота умер.
Турбот сожалел о кончине его, но совсем забыл о клят-
венном обещании. Прошло еще несколько лет, — как в
один день Турбот пошел к себе в библиотеку, чтоб отыс-
кать книгу, в которой имел нужду. Он отворил шкаф и не-
чаянно положил руку на исписанный кровию друга
его лист, остававшийся столь долгое время в забвении.
Вдруг слышит он голос, зовущий его по имени... Он ог-
лянулся и увидел покойника, стоящего за ним! Тут вспом-
нил он о взаимной клятве и содрогнулся... Друг сказал
ему:
— Турбот! Доколе не протекло еще время невозврат-
но, покайся, исправься! Я познал, что душа бессмертна;
познал, что есть возмездие делам нашим в той жизни:
тяжки настоящие мои страдания, но я заслужил их. По-
кайся, Турбот! Доколе время не протекло невозвратно...
Вот что оставляю тебе в знак прежней дружбы и в память
нашего свидания!..
Сказав слова сии, он положил руку на дубовый стол,
стоявший пред ним, и исчез. Турбот подошел к столу и с
ужасом увидел, что толстая дубовая доска прогорела на-
сквозь!.. Следы пяти пальцев несчастного друга его ясно
были видны. Турбот после сего явления совершенно пере-
менил образ жизни своей, обратился к вере и чрез не-
2 Киевские ведьмы
33
сколько времени скончался с чувствованиями и надежда-
ми истинного христианина. Стол и доныне хранится в его
семействе.
— Рассказанное вами происшествие весьма нравоучи-
тельно,— сказал Двойник,— и я очень далек от того, чтоб
отвергать его возможность. Милосердый создатель наш, с
нежностию отца пекущийся о человеке, бесчисленными и
различными путями ведет его ко благу. Я твердо уверен,
что допускаются им иногда таковые явления для предо-
стережения заблужденных. Однако я убежден и в том, что
из тысячи таковых анекдотов, рассказываемых и печатае-
мых, может быть, найдется не более одного справедли-
вого. Заметьте, что почти все они один на другой похо-
жи; происшествие с Турботом имеет разительное сходст-
во с явлением, о котором повествует Штиллинг в сочине-
нии своем «Феория духов». И там являе1ся мертвец, уве-
щевает и предостерегает знакомых, и, наконец, взяв в ру-
ку книгу, прожигает ее пальцами насквозь.
— Скажите мне, пожалуйста, какого вы мнения об
этой «Феории духов»? — спросил я у Двойника. — Я давно
о ней слышал, но до сего времени она не попадалась мне
в руки.
— Штиллинг, — отвечал Двойник, — был человек, до-
стойный уважения по добрым качествам и пламенной
ревности к распространению полезных и назидательных
истин. В сочинениях его, кои все стремятся к одной цели,
вы найдете весьма много хорошего; но и он, как и многие
другие, не во всем соблюдал меру, и потому-то иногда,
особливо в «Феории духов», вместо страха, который дума-
ет произвесть в читателях, возбуждает совсем другое чув-
ство... Ой рассказывает, например, что в известном учеб-
ном заведении в Брауншвейге, называемом Carolinum, за
несколько лет пред сим умер один профессор. Спустя
немного времени после смерти его некоторые ученики за-
метили, что он по-прежнему прохаживается по спальным
их комнатам в колпаке и халате. Они об этом донесли
начальникам, из которых один, тоже профессор, никак не
хотел тому верить. Однажды он вошел в спальню учени-
ков и, в гордом неверии своем, отважился громко просить
покойника, чтобы он и ему явился. Не успел он догово-
рить приглашения, как действительно предстал пред него
умерший, с строгим видом и грозя ему пальцем!.. Вы мо-
жете себе представить, как испугался наш профессор! Но
послушайте далее. Ночью вдруг кто-то будит профессора;
он открывает глаза и видит пред собою умершего! Покой-
34
ник смотрит на него пристально и сердито. Наконец про-
фессор решается спросить, чего он хочет? Покойник не
отвечает ни слова, но делает движение губами, как будто
курит трубку. Другого ответа он добиться никак не мог.
В следующую ночь то же явление, те же вопросы и то же
непонятное движение губами. Профессор в отчаянии на-
прягает ум свой, и наконец ему приходит счастливая
мысль спросить у покойника: не за тем ли он является,
что, может быть, его беспокоят долги, при жизни им не
заплаченные? Покойник головою делает утвердительный
знак, но продолжает шевелить губами.
- Не забыл ли ты заплатить за курительный табак?
Покойник повторяет тот же знак. На другой день за-
бирается справка, и действительно находят, что усопший
остался должным одному купцу два талера и несколько
грошей за курительный табак. Кто опишет радость наше-
го профессора, коему наскучили ночные явления! Он спе-
шит заплатить два талера и ввечеру ложится спать в слад-
кой надежде, что уже ничто не потревожит его. Но не
тут-то было! В полночь опять является неугомонный по-
койник, но так, что его не весьма ясно различить можно.
Привидение сие, казалось, не так уже было плотно, как в
прежние разы, и в некоторых местах было даже прозрач-
но. Оно продолжает делать знаки и движения, так, одна-
ко же, неясно, что бедный профессор никак разобрать их
не может. Он догадывается, что это должны быть еще
какие-нибудь долги; но какие? Вот до чего добиться труд-
но. По долгом старании ему наконец удается разобрать,
что знаки покойного имеют сходство с движением, какое
делают, показывая на стене китайские тени и продергивая
разрисованные стекла сквозь волшебный фонарь. Он
опять забирает справку и узнает, что покойник, за не-
сколько дней пред кончиною, взял у одного приятеля два
такого рода стекла, которых, однако, не успел возвратить
ему при жизни. Профессор отыскал стекла, отдал их на-
стоящему хозяину, и с того времени привидение пере-
стало являться... Но чему вы смеетесь, почтенный Анто-
ний?
— Я воображаю себе, — отвечал я,— какая бы в России
сделалась суматоха, если б у нас вошло в моду, чтобы
люди, не заплатившие долгов своих, являлись после смер-
ти и делали знаки!
— Надобно надеяться, что этого никогда не будет,—
сказал Двойник.— Но обратимся опять к Штиллингу.
В той же «Феории духов» вы найдете следующее рассуж-
35
дение, довольно любопытное и оригинальное. Упоминая о
привидении, которое будто бы в некоторых знатнейших
германских домах является всегда перед кончиною одного
из членов фамилии и которое в целой Германии известно
под именем Белой женщины (die weiBe Frau), Штиллинг
входит в ученые исследования, кто такая была при жизни
эта Белая женщина? Ему достоверным кажется, что Белая
женщина — не графиня Орламинде, как обыкновенно по-
лагают, но баронесса фон Лихтеншейн, из древней и зна-
менитой фамилии фон Розенберг, жившая в половине
пятнадцатого столетия. Рассказав множество анекдотов
об известном этом привидении, которое, по словам его,
является во многих замках Богемии, также в Берлине,
Бадене и Дармштадте, он упоминает о том, что покойница
при жизни была католического исповедания, и, наконец,
заключает таким образом: «Вероятно, Белая женщина
после смерти переменила закон свой; иначе она бы не по-
казывала такого благорасположения к лютеранским фами-
лиям». Вообще Штиллинг, кажется, не очень жалует ка-
толиков. В той же книге он повествует о привидении, ко-
торое и поныне беспокоит жителей одного дома. Они
часто слышат, как оно ходит по чердаку, вздыхая и крях-
тя, как будто на плечах у него тяжелая ноша, которую
оно сбрасывает иногда с таким шумом, что полы в доме
трещат и окна дрожат. Два раза некоторым из жителей
удавалось подсмотреть это привидение, и тогда оно пока-
зывалось в виде старого капуцина с большою бородою
и в довольно замаранном колпаке.
Однажды в доме этом скончался набожный и доброде-
тельный ткач, и заметили, что в это время привидение шу-
мело более обыкновенного. Штиллинг увеличившийся
этот шум объясняет так: дух был монах. Известно, что
католические монахи уверены, что, кроме их веры, нет
спасения; и потому духу чрезвычайно было досадно, что
несмотря на то лютеранин в глазах его переселился в
вечное блаженство, между тем как он, будучи католиком,
все еще не избавился от страданий!
Но всего страннее показалось мне следующее рассуж-
дение: один из жителей того же дома, честный и добрый
подмастерье, очень желал видеть капуцина. Однажды
услышав, что дух идет по лестнице на чердак, он тихонь-
ко пошел за ним и вдруг отворил дверь, обратясь лицом к
тому месту, где происходил шум. К сожалению, он не
успел его увидеть, а только показалось ему, что какая-то
сердя тень скрылась в хворосте, лежавшем в углу. Под-
36
мастерье бросился туда, долго рылся в хворосте, однако
ничего не нашел. Автор, выхваляя отважность подмас-
терья, говорит, что он, будучи набожным человеком, ко-
нечно не имел причины опасаться капуцина; но что меж-
ду тем поступил весьма неосторожно, роясь в хворос-
те голыми руками, потому что испарения духа могли
бы произвесть очень опасные нарывы и болячки на ру-
ках...
— Полно! — вскричал я. — Полно, господин Двойник!
Мне кажется, вы шутите! Возможно ли, чтоб это было на-
печатано в «Феории духов»?
— Прочитайте самую книгу,— возразил Двойник,—
и вы между многими весьма назидательными истинами
найдете и рассказанное мною о задолжалом профессоре,
о Белой женщине и об отважном подмастерье. Но как бы
то ни было, обратимся к какому-нибудь иному предмету.
Если бы кто подслушал сегодняшний разговор наш, то,
верно бы, подумал, что мы ни о чем ином говорить не
умеем.
— И у меня, — сказал я, — от всех привидений, явле-
ний и мертвецов, которых сегодня ввечеру мы выводили
на сцену, голова закружилась. Я полагаю, почтенный
Двойник, причиною этому то, что вы, с позволения ваше-
го, сами принадлежите к числу привидений; и потому раз-
говор с вами неприметным образом, по какому-то магне-
тическому влиянию, клонится к предметам отвлеченным.
Я неоднократно замечал в течение жизни своей силу это-
го магнетического влияния, которое иногда берет над
нами верх против нашей воли. Так например, я знаю од-
ного человека, в общем мнении слывущего не совсем глу-
пым, но который между тем ничем не заменяемою пусто-
тою своею приобрел такую неограниченную власть над
всеми знакомыми, что никто не в состоянии говорить с
ним об ином чем, кроме как о пустяках. Сколько раз по-
кушался я начать с ним разговор о предметах хотя немно-
го серьезных! Он молчит, пучит глаза, смотрит на вас
пристально и наконец до того доведет вас глупым и ни-
чего не говорящим взглядом своим, что вы против воли
от серьезного предмета перейдете к такому, который ему
под силу, то есть к самому пустому.
— Весьма справедливо,—отвечал Двойник,—сделан-
ное вами замечание относительно магнетического влия-
ния посторонних лиц; однако еще чаще встречаем мы
людей, которых не постороннее влияние, но какая-то
внутренняя сила принуждает говорить, кстати и не кстати,
37
об одном и том же предмете. Возьмите в пример Клита,
нам обоим довольно коротко знакомого. Начните с ним
разговор о чем хотите... Будьте уверены, что он непре-
менно сведет его на любимый свой предмет, то есть на
самого себя. Ему говорят о Наполеоне.
«И я умру подобною смертию,— отвечает он, — кто
так, как мы оба, привык работать головою, тот должен
ожидать этого...»
Вы спрашиваете у него, слышал ли он новую певицу?
«Слышал, — отвечает он,— но что касается до меня, то
я никогда не имел приятного голоса, хотя, смею сказать,
не совсем невежда в музыке, и проч.»
Однажды как-то при нем заговорили о превращении
Навуходоносора в быка... «Вот уж тут, — подумал я,— не
к чему придраться Клиту». Поверите ли, что я ошибся,
любезный Антоний? Мой Клит и тут нашелся...
«Что касается до меня, — сказал он с громким хохо-
том (ибо он всегда, и весьма часто один, смеется остроте
своей), что касается до меня, то я никак бы не горевал,
если б меня превратили в быка. Я не люблю мясного, да
и по слабому здоровью употреблять его не могу: итак,
я кушал бы травку и не имел бы никаких забот!»
Он, верно, ожидал, что все закричат в один голос:
— Помилуйте, господин Клит! Какое бы это было для
земного шара несчастие, если б вы сделались быком!
Никто, однако, не сказал ни слова. Еще я знаю
другого...
— Будем говорить о чем-нибудь ином, — прервал я Двой-
ника.— Всех подобных чудаков не пересчитаешь; да и ка-
кое нам до них дело? Вы обещались, любезный Двойник,
сообщить мне что-нибудь из ваших сочинений; я жду это-
го с нетерпением. А между тем, чтобы не сбиться нам
опять на прежнюю дорогу, сделаем между собою условие,
что как скоро кто-нибудь на нас, по магнетическому влия-
нию вашему, заговорит о привидениях, то другой тотчас
его остановит.
— Весьма охотно! Итак, позвольте рассказать вам по-
весть, которую слышал я от одного полковника, по имени
Ф**. Я буду говорить собственными его словами. Одна-
ко... не лучше ли оставить повесть эту до завтра?
— Как прикажете, любезный Двойник; и мне кажется,
что сегодня слишком уже поздно.
38
ВЕЧЕР ТРЕТИЙ
ПАГУБНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ
НЕОБУЗДАННОГО ВООБРАЖЕНИЯ
В мае 17** года предпринял я путешествие в Германию
с молодым графом N..., которого отправил туда отец для
окончательного учения в славном Лейпцигском универси-
тете. Наши родители служили долгое время вместе на
поле чести и сохранили тесную связь дружбы в преклон-
ных летах; а потому я не мог отказать в неотступной
просьбе старому графу, который единственного наслед-
ника своего имени и богатства желал вверить сыну испы-
танного и неизменного друга.
Сопутнику моему (я назову его Алцестом) было тогда
не более двадцати лет. Природный ум, развитый и укра-
шенный добрым воспитанием, благородные качества души
и пленительная наружность оправдывали чрезмерную к
нему горячность отца и любовь всех, кто только знал его.
Я пятнадцатью годами был старее его и чувствовал к нему
привязанность старшего брата к младшему. В нем не были
заметны недостатки и слабости, столь обыкновенные в
молодых людях, которые с младенческих лет видят себя
отличенными от других знатною породою и богатством.
Одна только черта в его характере меня тревожила:
Алцест, одаренный пылким воображением, имел непре-
одолимую страсть ко всему романическому, и, по несчас-
тию, ему никогда не препятствовали удовлетворять оной.
Он заливался слезами при чтении трогательного повест-
вования; я даже неоднократно видел его страстно влюб-
ленным в героиню какого-нибудь романа. Романические
сочинения хотя еще не имели тогда таких страстных при-
верженцев и защитников, как ныне, но Гетевы Вертер и
Шарлотта и Ждн-Жакова «Новая Элоиза» были уже из-
вестны. Я знал, что несколько молодых людей в Германии
до того потеряли рассудок от чтения сего рода произведе-
ний, что, желая подражать Вертеру, лишили себя жизни!
К тому же в то время отвлеченная и запутанная филосо-
фия Канта и Фихте была в большой моде в немецких
университетах, и студенты, с свойственным неопытному
юношеству жаром, предавались занятию наукою, которую
и сами изобретатели едва ли понимали.
Итак, я не без основания опасался, что неодолимая
склонность Алцеста предаваться собственному слишком
пылкому воображению может иметь пагубные для него
39
последствия. Впрочем, меня некоторым образом успокаи-
вало то, что он с терпением принимал дружеские мои
советы. Несмотря на разность лет, отношения наши друг
к другу основаны были на взаимном уважении. Алцест
весьма обрадовался, узнав, что я согласен быть ему това-
рищем. Ему назначено было прожить два года в Лейпциге.
Старый граф полагал, что сын его соделается чрез то бо-
лее достойным высокого назначения, на которое знамени-
тое происхождение, заслуги отца и несметное богатство
давали ему право. Итак, сколь ни трудно ему было расста-
ваться с обожаемым сыном, но мысль, что разлука эта по-
служит к его пользе, превозмогла жестокую горесть роди-
тельского сердца, — и мы пустились в путь, снабженные
достаточным числом векселей и сопровождаемые слезами
и благословениями почтенных наших стариков.
Дорогою я не пропускал случая остерегать любезного
спутника моего от влияния неукротимого его воображе-
ния, и мне казалось, что старания мои не совсем были
безуспешны. Прибыв в Лейпциг, мы остановились в
Гриммской улице, в доме, приготовленном для нас банки-
ром Фр**, который предуведомлен был о нашем при-
бытии.
Первые две недели протекали в осматривании города
и прелестных его окрестностей. Банкир познакомил нас
в нескольких домах, коих хозяева, вопреки германской
бережливости, любили принимать иностранцев. Читатель,
которому случалось быть в Германии, конечно, не оставил
без замечания хорошего расположения немцев к русским.
Итак, никому не покажется удивительным, что молодой,
пригожий и богатый русский граф, изъясняющийся на не-
мецком языке, как природный саксонец, вскоре обратил
на себя внимание всего небольшого, но многолюдного
города. Алцест, имея в свежей памяти мои советы, был
вежлив и ласков со всеми; но, казалось, не примечал ни
своекорыстной похвалы матушек, ни приветливой улыбки
дочек... Отвлеченные рассуждения важных и чинных про-
фессоров и глубокие расчеты предприимчивых купцов за-
нимали его более, нежели пленительные взгляды и шутли-
вые разговоры лейпцигских красавиц.
Подарив несколько времени бесшумным удовольстви-
ям, новыми нашими знакомыми нам доставленным, мы
вскоре принялись за настоящее дело, за которым приеха-
ли в Германию. Алцест с жаром предался ученым заняти-
ям, и я должен был отвлекать его от трудов излишних и
для здоровья вредных.
40
Таким образом прожили мы около трех месяцев, как
вдруг заметил я в товарище своем незапную перемену.
Он сделался задумчив, убегал моего сообщества и охотно
оставался один в своей комнате. Сначала приписывал я
это какой-нибудь болезни или огорчению; но Алцест на
вопросы мои отвечал, что он здоров и счастлив, и просил
о нем не беспокоиться. Между тем задумчивость его час
от часу увеличивалась. Когда казалось ему, что никто за
ним не примечает, вздохи вырывались из груди его —
и я поневоле должен был заключить, что им овладела
сильная страсть к неизвестному мне предмету. Я внима-
тельнее стал за ним примечать, но долго не мог ничего от-
крыть. С некоторого времени он совершенно отстал от
всех наших знакомых. Целые дни просиживал, запершись,
в своей комнате, в которую неохотно впускал даже камер-
динера своего, находившегося при нем с самого младен-
чества. Не зная, каким образом объяснить странное пове-
дение Алцеста, я решился поговорить о том с верным
Иваном; но и от него ничего не узнал удовлетворитель-
ного. Старый слуга, покачав головою, сказал мне с пе-
чальным видом:
— Ведь то-то и беда, что вы, господа, ничему не вери-
те; я боюсь, чтоб графа нашего не заколдовали! Лучше
было бы оставаться нам дома; здесь хорошему ничему не
бывать.
Что мне оставалось делать при таких обстоятельствах?
Я любил Алцеста, как родного брата; трогательные
просьбы почтенного отца его отзывались в душе моей;
обязанность, принятая мною на себя, решительно требо-
вала, чтобы я не допускал молодого графа предаваться
задумчивости, тем более меня беспокоившей, что я не по-
нимал ее причины. Я принял твердое намерение прину-
дить его объясниться, хотя и не мог скрыть сам от себя,
сколь таковая мера была затруднительна при пылком и
непреклонном нраве юного моего друга.
Однажды Алцест, отобедав вместе со мною, по обык-
новению намерен был удалиться в свою комнату.
— Не хотите ли вы прогуляться? — сказал я ему.—
Погода прекрасная, и я поведу вас в такое место, ко-
торого вы еще не видали и которое вам, верно, понра-
вится.
— Извините меня, любезный Ф...,— отвечал он, — я не
могу идти с вами. У меня болит голова; мне надобно от-
дохнуть! — Сказав это, он поклонился и ушел к себе.
Я почти предвидел этот ответ; но, решившись во что 6
41
то ни стало принудить его к объяснению, я последовал
за ним немного погодя и остановился у дверей. Граф хо-
дил взад и вперед по комнате; потом подошел к окну, тя-
жело вздохнул и опять начал ходить. Я слышал, как он
разговаривал сам с собою; казалось, будто он с нетерпе-
нием кого-то ожидал. Наконец он опять приблизился
к окну.
— Вот она! — воскликнул он довольно громко, подви-
нул стул и сел.
В эту минуту я вдруг отворил дверь. Алцест вскочил
поспешно, задернул у окошка занавесь и спросил у меня,
закрасневшись и дрожащим голосом:
— Что вам угодно?
— Любезный граф! — отвечал я ему. — Я давно заме-
тил, что вы от меня таитесь, и потому пришел спросить
вас о причине этой скрытности, этой холодности, к кото-
рым не могу привыкнуть.
Он смешался и по некотором молчании сказал, поту-
пив глаза в землю:
— Я люблю и уважаю вас по-прежнему, но,— приба-
вил он почти с сердцем, — мне нужно быть одному, и вы
крайне меня обяжете, если оставите меня в покое.
— Алцест! — возразил я. — Я поехал с вами из угожде-
ния к почтенному родителю вашему и по собственному
вашему желанию. Если мое присутствие вам в тягость,
если я потерял вашу доверенность, то мне делать здесь
нечего, и я немедленно отправлюсь назад. Прощайте! От
всей души желаю вам счастия!
Алцест взглянул на меня; он заметил, что глаза мои
наполнены были слезами, и доброе сердце его не могло
противостоять горести друга. Он зарыдал и бросился ко
мне на шею.
— Будь великодушен! — вскричал он.— Прости меня!
Я чувствую, что виноват пред тобою... Но с некоторых
пор я сам не знаю, что делаю, что говорю... Сильная
страсть, как бездонная пропасть, поглотила все чувства
мои, все понятия!
Я обнял его и просил успокоиться.
— Вы меня удивляете, — сказал я. — Мне неизвестен
предмет любви вашей; не понимаю даже, когда и где вы
могли с ним познакомиться, но надеюсь, что он достоин
Алцеста, и прошу мне открыть сердце ваше.
— Ах! воскликнул он.— Это не девушка, — это ан-
гел. Я не знаю еще ни имени ее, ни звания, но уверен,
что и то и другое соответствует такой небесной красоте!
42
Вы увидите ее, любезный Ф..., и не будете удивляться
моей страсти.
Он подвел меня к окну, отдернул занавесь и, указав
на дом, находившийся против нашего, продолжал с вос-
торгом:
— Взгляните и признайтесь, что вы никогда не видели
подобного ангела!
Глаза мои быстро последовали направлению его перс-
та; я увидел сидящую у окна девушку и в самом деле изу-
мился! Никогда даже воображению моему не представля-
лась такая красавица. Гриммская улица не широка, и я мог
рассмотреть все черты прелестного лица ее. Черные воло-
сы небрежными кудрями упадали на плеча, белые, как
карарский мрамор. Ангельская невинность блистала в ее
взорах. Нет! Ни гений Рафаэля, ни пламенная кисть Кор-
реджия — живописца граций, ни вдохновенный резец не-
известного ваятеля Медицейской Венеры никогда не
производили такого лица, такого стана, такого собрания
прелестей неизъяснимых! Она взглянула на нас и улыбну-
лась. Какой взгляд, какая улыбка!
— Алцест, — сказал я,— не удивляюсь вашей страсти;
она для меня теперь понятна... Но скажите, как могли
вы победить любопытство ваше? Неужели не старались
вы узнать имя этого ангела?
— Ах! — отвечал он. — Я и сам недавно только узнал,
что она здесь живет, хотя прелестный образ ее давно уже
ношу в сердце. Месяца два тому назад я гулял за горо-
дом. Вечер был прекрасный, и я, задумавшись, забрел до-
вольно далеко по большой дороге, ведущей в Алтенбург.
Подходя к небольшому лесочку, я услышал спорящие
между собой два голоса. Спор казался весьма жарким;
но, не понимая языка, на котором говорили, я не мог от-
гадать, о чем шло дело. Из нескольких слов я успел толь-
ко заключить, что изъяснялись по-испански.
Вы знаете, что я не любопытен, однако в эту минуту
какая-то непонятная сила понуждала меня подойти бли-
же. Я увидел сидящую неподвижно под деревом девушку
с опущенными вниз глазами. Белый прозрачный вуаль,
которым покрыто было ее лицо, не мешал мне различить
ее прелестные черты! Она, казалось, не принимала ни-
какого участия в том, что близ нее происходило, хотя,
как я тотчас заметил, сама она была предметом слышан-
ного мною жаркого спора. Перед нею стояли два челове-
ка, которых голос и движения изъявляли величайшую
ярость. Один из них — высокий мужчина в красном пла-
43
ще, в треугольной шляпе — хотел подойти к красавице;
а другой — гораздо меньший ростом, худощавый, в свет-
ло-сером сюртуке, в круглой серой шляпе с широкими
полями — не допускал его. Ссора кончилась дракою. Уже
красный плащ повалил на землю своего соперника, уже
протягивал он руки к сидящей под деревом девушке,—
а я все еще стоял неподвижно, не зная, кому из них пред-
ложить свою помощь... Наконец взор, брошенный мною
на лицо высокого мужчины, решил мое недоумение. Вы
не можете представить, какая адская радость выражалась
в его физиогномии! Уже схватил он за руку девицу, как
вдруг я выскочил из-за кустов.
— Остановись! — закричал я ему по-немецки.—Я не
позволю никакого буйства!
Неожиданное мое появление удивило их. Крас-
ный плащ взглянул на меня пристально и громко захохо-
тал.
— Пускай же эта госпожа сама решит, кому она хо-
чет принадлежать! — вскричал он. Я подошел к ней, поч-
тительно поклонился и сказал:
— Ожидаю ваших приказаний, милостивая госуда-
рыня!
Но она все молчала... Я догадался, что она была в об-
мороке.
Между тем мужчина в сером сюртуке подошел к сво-
ему сопернику.
— Вентурино! — сказал он ему. — Теперь ты со мною
не сладишь. Советую тебе удалиться!
— Хорошо! — отвечал красный плащ.— Мы с тобою
в другой раз разочтемся. А вас,— продолжал он, обратясь
ко мне, — вас, граф, поздравляю от всего сердца. Рыцар-
ский ваш подвиг в свое время будет достойно вознаграж-
ден.— Выговорив сии слова, он опять захохотал и скрылся
между деревьями. Еще несколько минут спустя после того
слышен был вдали громкий его хохот, который, не знаю
почему, вселял в меня ужас!
Оставшись с соперником красного плаща, я изъявил
сожаление и сердечное участие свое в положении стра-
далицы.
— Это пройдет, — отвечал он, схватил ее под руку, и
она открыла глаза!
Я бросился к ней, но незнакомец не допустил меня
предложить ей мои услуги. Он сам вывел ее из лесочка,
посадил в коляску и, сев подле нее, приказал кучеру
ехать. Я был в таком смущении, что не успел выговорить
44
ни одного слова; когда же опомнился, то коляска была да-
леко. Не знаю, обмануло ли меня воображение мое, но я
заметил, что при прощании со мною на лице незнакомца
показалась та же адская улыбка, которая прежде поразила
меня в его сопернике.
Тут Алцест задумался и, помолчав несколько секунд,
продолжал:
— С этой роковой минуты образ неизвестного мне ан-
гела не выходил из моей памяти. Не поверяя никому
чувствований сердца, я старался отыскать сам предмет
любви моей и как безумный бродил по всем лейпцигским
улицам. Но все поиски оставались тщетными. Единствен-
ное утешение мое состояло в том, чтобы, сидя в своей
комнате, предаваться сладкой надежде когда-нибудь с нею
опять встретиться. Образ ее сопровождал меня повсюду;
но вместе с ним преследовали меня и пронзительный хо-
хот красного плаща, и адская радость, изображавшаяся в
чертах человека в сером сюртуке! Представьте ж себе мое
восхищение, когда сегодня поутру, нечаянно взглянув на
этот дом, я увидел у окна свою прелестную незнакомку!..
Теперь я счастлив! Мы смотрим друг на друга... она мне
кланяется и улыбается... и если самолюбие меня не обма-
нывает, то она не совсем ко мне равнодушна.
Во все продолжение его рассказа я не спускал глаз
с сидящей против нас красавицы. Она как будто догады-
валась, что о ней говорят; от времени до времени прият-
ная улыбка являлась на ее розовых устах, но чем более я
в нее всматривался, тем страннее она мне казалась. Не
знаю сам отчего, но какой-то страх овладел мною. Мне
представилось, будто из-за прекрасных плеч ее попере-
менно показывались две безобразные головы: одна в тре-
угольной черной шляпе, другая в круглой серой с больши-
ми полями. Стыдясь сам своего ребячества, я оставил
Алцеста, дав ему наперед обещание употребить все силы
для получения верных и подробных сведений о незнако-
мой красавице.
В тот день было уже поздно, и я отложил исполнение
своего обещания до другого утра. Между тем мне хоте-
лось развлечь себя чтением, но глаза мои пробегали стра-
ницы, не передавая занятой незнакомкою душе моей ни
одной мысли. Комната Алцеста была над моею спальней,
и ко мне доходили его вздохи, слышались шаги его; он
прохаживался по комнате и всякий раз у окна останавли-
вался. Признаюсь, что я и не мог удержаться, чтобы не
подойти к окошку. Незнакомка все еще сидела на том же
45
месте. Удивительно, что прелестный образ ее и в моем
воображении никак не мог разлучиться с отвратительным
видом обоих соперников! Красный плащ и серый сюртук
мелькали перед моими глазами в глубине ее комнаты, ко-
торая вся была видна из моих окошек. Настала ночь; не-
знакомка закрыла окно и отошла. При свете зажженных
ламп я видел, что она села за арфу, и вскоре сладкие зву-
ки итальянской музыки очаровали слух мой.
Наконец я лег спать, однако с трудом мог заснуть.
В самом глубоком сне звуки арфы раздавались в ушах
моих и смешивались с пронзительным хохотом, о котором
рассказывал Алцест...
На другой день рано поутру я занялся собиранием све-
дений о незнакомке и узнал без больших хлопот, что весь
тот дом занят приезжим профессором Андрони, прибыв-
шим из Неаполя несколько недель тому назад. Андрони —
сказано мне — испросил от Университетского Совета по-
зволения читать лекции чистой математики, механики и
астрономии и вскоре откроет курс сих наук. Он, по-ви-
димому, человек весьма достаточный, ибо за наем дома
платит довольно дорого, а за несколько дней перед его
приездом прибыл сюда его обоз, состоящий из многих по-
возок и несколько тяжело навьюченных мулов. Сам он
живет в нижнем этаже, а верхний занимает дочь его, Аде-
лина, девица красоты необыкновенной. Она еще ни с кем
не знакома, и до сих пор ее видали только у окна. Впро-
чем, любимая его наука механика, и комнаты дочери его,
сколько могли заметить соседи, наполнены разными ма-
шинами и инструментами, привезенными из Неаполя в
обозе.
С сими известиями я поспешил к Алцесту. Он кинулся
ко мне на шею и в радостном восторге воскликнул:
— Любезный Ф...! Мы будем слушать его лекции...
мы с ним познакомимся... мы сблизимся с Аделиною!..
— Очень хорошо, — отвечал я, — но не забудьте, что с
завтрашнего дня начинается ярмонка, которая продолжит-
ся две недели, и что лекции господина Андрони, вероят-
но, не прежде начнутся, как по окончании оной.
Мы решились, однако, того же утра идти к нему и про-
сить о принятии нас в число его слушателей. Граф не мог
дождаться минуты, которая должна была познакомить нас
с отцом Аделины. Он тотчас хотел к нему отправиться,
хотя не было еще семи часов утра, и я с трудом мог
упросить его дождаться удобнейшего времени. Он надеял-
ся ее увидеть!.. Наконец ударил час, нетерпеливо ожидан-
46
ный, — и мы почтительно постучались у дверей профессо-
ра. Андрони встретил нас сам.
— Это он’ — шепнул мне на ухо Алцест.
На нем был богатый малиновый халат с крупными зо-
лотыми цветами. Маленький черный паричок с толстым
пучком придавал какой-то странный вид длинному орли-
ному носу, огненным глазам и оливковому цвету лица,
доказывавшим южное происхождение профессора. Он
просил нас сесть и тонким пронзительным голоском
спросил:
— Что к вашим услугам?
Никогда не видывал я физиогномии более отврати-
тельной. Какая-то язвительная насмешливость изобража-
лась в вздернутых ноздрях, в судорожном кривлянии
рта и в пискливом его голосе. Но я вспомнил, что он отец
Аделины, и с учтивостью сказал ему, что он видит пред
собою русских дворян, желающих посещать его лекции.
Он внес имена наши в записную книжку, поблагодарил
за честь и сделал несколько вопросов о России. Казалось,
что ему известно было многое, до отечества нашего от-
носящееся. Графа он либо не узнал, либо притворился,
что никогда его не видывал. Заметив, что я со вниманием
рассматриваю все предметы в его покоях, он с велеречием
начал рассказывать о редкостях, вывезенных им из Егип-
та, и о драгоценных манускриптах, найденных в развали-
нах Помпеи и Геркулана, главный надзор над коими не-
когда вверен ему был его величеством королем Неаполи-
танским. Он обещался, когда раскрыты будут ящики, при-
везенные в обозе, показать нам остовы чудовищ, извле-
ченных из пучин Скиллы и Харибды посредством изобре-
тенной им машины. Будучи страстным охотником до древ-
ностей, я слушал рассказы его со вниманием, хотя не-
приятный голос его такое же на меня произвел действие,
какое испытываем, когда острым железом царапают стек-
ло или когда режут пробку.
Между тем Алцест, попеременно бледнея и краснея,
ожидал минуты, в которую удастся ему молвить слово об
Аделине. Потеряв наконец терпение, он прервал речь
профессора и сказал ему дрожащим от робости голосом:
— Государь мой’ Позвольте мне... я некогда имел
счастие... дочь вашу... каково ее здоровье?..
Андрони обратил на него огненные глаза, и тонкие
губы его скривились в улыбку.
— А, а! — вскричал он.— Так это вы? Понимаю!..—
Он призадумался и потом прибавил: — Я очень благода-
47
рен вам за услугу, мне оказанную, но имею важные при-
чины желать, чтобы вы не сказывали никому о случае, нас
познакомившем... Я вижу,— продолжал он, заметив заме-
шательство графа, — что тайна эта уже не может называть-
ся тайною, но если вы никому иному не вверили ее, кро-
ме вашего товарища, то я буду спокоен, когда господин
полковник Ф... даст мне честное слово, что он никому о
ней говорить не будет.
Требование профессора крайне меня удивило и увели-
чило отвращение, которое я уже к нему имел. Все непри-
яные впечатления, внушенные мне рассказом Алцеста и
собственным моим наблюдением, как будто слились в
одну точку в душе моей, и я хотел было сказать ему наот-
рез, что я тогда только соглашусь хранить его тайну, ког-
да он объяснит причины, побуждающие его к такому тре-
бованию. Но Алцест предупредил меня; страшась прогне-
вать отца Аделины, он поспешил его уверить, что я с удо-
вольствием удовлетворю его желание, — и я принужден-
ным нашелся дать ему честное слово. После того мы от-
кланялись, и Андрони проводил нас до сеней, повторяя
неоднократно, что посещения наши всегда будут ему
приятны.
Мы оставили дом его с разными чувствами. Алцест не
помнил себя от восхищения, что успел проложить себе
путь к сближению с Аделиною. Я же, напротив того, был
задумчив и печален. Какое-то унылое предчувствие напол-
няло мою душу, хотя и сам я не понимал, отчего оно во
мне возродилось. Странная фигура и отвратительное лицо
профессора, неприятный его голос и злобная усмешка
сливались в воображении моем с сверхъестественною кра-
сотою его дочери и с адским хохотом красного плаща...
и все это вместе составляло смесь, от которой я чувство-
вал, что волосы мои подымались дыбом!
Возвратившись домой, я старался успокоиться, смеясь
сам над собою. «Андрони,—думал я,—не что иное, как
чудак, каких на свете много. Он человек ученый, и это
достоинство может заставить забыть неприятный голос
его. Красный плащ, вероятно, какой-нибудь пренебрежен-
ный любовник; а Аделина... Аделина — прелестная девуш-
ка, в которую до безумия влюблен Алцест... Во всем этом
ничего нет удивительного».
С сими размышлениями я подошел к окну и опять
увидел Аделину. Она взглянула на меня, поклонилась мне
с неизъяснимой приятностию,— и печальные предчувст-
вия мои исчезли как сон!
48
На другой день мы опять явились у Андрони. Он при-
нял нас, как старых знакомых, и, побеседовав немного
с нами, сам предложил пойти в верхний этаж. Легко пред-
ставить себе можно, с каким восхищением Алцест принял
такое предложение! Казалось, что профессор это заметил;
он обратился ко мне и сказал с усмешкою:
— Вы теперь не увидите моей дочери; она никогда не
жила в большом свете и потому чрезвычайно застенчива.
Алцест тяжело вздохнул и печально взглянул на меня.
Я понял причину его печали и сам не мог не пожалеть о
том, что не увижу Аделины. Андрони, по-видимому, не
замечал нашего огорчения. Он показывал нам модели раз-
ных машин и объяснял в подробности их действия. Боль-
шие органы с флейтами обратили на себя мое внимание.
Андрони дернул за снурок, и прекрасная музыка загреме-
ла. Я не мог довольно похвалить верность игры и прият-
ный тон инструмента.
— Это ничего не стоящая безделка! — сказал мне
Андрони. — Органы эти составлены мною в часы, свобод-
ные от важнейших занятий.
В это время очаровательная гармония раздалась в
ближней комнате, в которую дверь была заперта.
— Моя Аделина играет на арфе, — сказал профессор,
обратясь к нам с улыбкою. Мы слушали со вниманием.
Никакое перо не в состоянии изобразить всей обворожи-
тельности, всей прелести игры ее. Я вне себя был от удив-
ления! Алцест просил профессора позволить ему послу-
шать вблизи небесную игру его дочери.
— Аделина моя крайне стыдлива, — отвечал Андро-
ни,— похвалы ваши приведут ее в замешательство, и я
уверен, что она не согласится играть в вашем присутст-
вии. К тому же, — прибавил он, — она не ожидала вашего
посещения и теперь еще в утреннем уборе. В другой раз
ей приятно будет с вами познакомиться.
Пробыв еще немного, мы распрощались с хозяином и
возвратились домой, очарованные талантами Аделины.
Вечером посетил нас профессор. Он одет был по-ста-
ринному, однако ж весьма богато. Тот же черный пари-
чок прикрывал его голову, но кафтан был на нем желтый
бархатный, камзол и исподнее платье глазетовые, и ма-
ленькая стальная шпага висела на левом его бедре.
— Я пришел предложить вам погулять по ярмонке,—
сказал он. — Дочь моя никогда не видала такого много-
людства, и вы меня обяжете, если не откажетесь прогу-
ляться с нами.
49
Разумеется, что мы с удовольствием согласились на
его предложение.
Бывали ль вы в Лейпциге во время ярмонки, любез-
ный читатель? Если нет, то трудно мне будет изобразить
вам картину, представившуюся глазам нашим, когда мы
подошли к площади Неймарк. Бесчисленное множество
людей обоего пола и всех состояний в разных видах и
одеяниях толпились по улицам; нижние этажи всех домов
превращены были в лавки, которых стены и окна испещ-
рены развешанными хитрою рукою разноцветными това-
рами. На площади так было тесно, что мы с трудом могли
пройти по оной.
Здесь взгромоздившийся на подмостки шарлатан, в
шляпе с широким мишурным галуном, в кафтане, выши-
том золотыми блестками, выхвалял свои капли и божился,
что они исцеляют от всех болезней. Далее, на таких же
подмостках, коверкались обезьяны. Тут вымазанный смо-
лою и осыпанный пухом и перьями проказник выдавал
себя за дикаря, недавно вывезенного из Новой Голлан-
дии; а там — большой деревянный слон удивлял зрителей
искусными движениями хобота. Со всех сторон, на всех
европейских языках купцы предлагали нам товары. Увле-
ченные толпою, которая пробиралась в один из домов,
окружающих площадь, мы вошли в залы, где щегольски
одетые, расчесанные и распудренные игроки с бриллиан-
товыми перстнями на всех пальцах метали банк. В Лейп-
циге правительство на время ярмонки отступает от стро-
гих правил и позволяет азартные игры.
Алцест, в начале прогулки нашей, желая идти с Адели-
ною, подал ей руку; но Андрони предупредил его, под-
скочив с торопливостью, и сам схватил ее за руку. Такая
неучтивость профессора сильно огорчила графа. Мне са-
мому она показалась странною, хотя, впрочем, я с удо-
вольствием видел заботливость Андрони удалять графа от
своей дочери. Странность профессора, красота Аделины и
возрастающая к ней страсть моего друга делали неприят-
ное на меня впечатление; но вскоре необыкновенное зре-
лище, представлявшееся глазам моим со всех сторон, при-
влекло на себя все мое внимание. Занимаясь рассматри-
ванием разнообразных предметов, находившихся предо
мною, и оглушенный шумом толпившегося около нас наро-
да, я не замечал, что глаза все обращены были на нас. Гром-
кие восклицания нескольких студентов, восхищавшихся
красотою Аделины, наконец вывели меня из рассеянности:
я взглянул на прелестную нашу спутницу. Она шла подле
50
отца с потупленными вниз очами, не обращая ни малей-
шего внимания на то, что вокруг нее происходило. Можно
было подумать, что она ничего не видит и ничего не слы-
шит. Меня удивило такое равнодушие в молодой прекрас-
ной девушке.
Распростясь с Андрони и его дочерью и возвратясь
домой, граф с восхищением говорил об Аделине.
— Вы, кажется, совсем не разговаривали с нею? —
спросил я у него.
-- Признаюсь,- отвечал он, я почти уверен, что
бедная Аделина весьма несчастна! Отец ее более похож
на тирана, нежели на отца. Нельзя по крайней мере не
подумать этого, видя столь непонятную робость и молча-
ливость. Беспрестанная ее задумчивость огорчает меня
до глубины сердца. При прощании я спросил у ней, ве-
село ли ей было на ярмонке, и, не получив никакого от-
вета, повторил мой вопрос.
— Аделина! Что же ты не отвечаешь, когда говорят
с тобою? — вскричал профессор и с сердцем дернул ее за
руку. Она вздрогнула, робко на меня посмотрела и впол-
голоса сказала:
— Весело.
— При всем том, любезный Ф..., я имею причины на-
деяться, что она ко мне неравнодушна. Во время прогулки
нашей она иногда взглядывала на меня с таким чувством,
с таким выражением!..
— Алцест! — прервал я его. — Вы чувствительны и
добродетельны; скажите откровенно, какие, думаете вы,
будет иметь последствия эта страсть, которая совершенно
вами овладела?
— Какие последствия? — вскричал он с жаром.— Мо-
жете ли вы ожидать иных, кроме женитьбы, если я ей
понравлюсь и если отец ее на то будет согласен?
— А ваш родитель?
— Батюшка меня любит и не пожелает моего несчас-
тия. Союз с таким ангелом, как Аделина, для меня не уни-
зителен, не бесчестен. Она могла б быть украшением
трона!
Я замолчал, зная, что противоречие не произведет ни-
чего доброго, а напротив, еще больше раздражит пылкого
молодого человека. Но с первою почтою счел я обязан-
ностью известить обо всем старого графа.
День ото дня знакомство Алцеста с профессором Анд-
рони делалось теснее. Я также посещал его довольно час-
то. Старик принимал нас ласково, но никогда не случа-
51
лось нам наслаждаться сообществом его дочери. Он всег-
да находил какой-нибудь предлог, которым старался из-
винить ее отсутствие; то она, по словам его, не совсем
была здорова; то занималась необходимыми по хозяйству
делами, — одним словом, он, очевидно, хотел, чтоб мы не
были вместе с нею. Казалось, что он опасался, чтоб мы
не открыли какой-нибудь важной для него тайны. При-
знаюсь, мне неоднократно приходило на мысль, что Анд-
рони не отец Аделины, а ревнивый опекун, влюбленный
в свою воспитанницу.
Между тем Алцест ежедневно проводил целые часы
у окна и любовался Аделиною, которая, по-видимому,
также находила удовольствие на него смотреть. Вскоре
они завели взаимные между собою сношения знаками.
Алцест уверен был, что она к нему неравнодушна, и лю-
бовь его еще более от того воспламенилась. Тщетно про-
сил я его не предаваться так слепо страсти своей: советы
мои не имели никакого действия!
И я, с своей стороны, — хотя, впрочем, совершенно с
другою целию,— часто наблюдал за Аделиною, когда она
сидела у окна. Я не мог не удивляться необыкновенной
красоте ее; но, при всем том, я видел в ней нечто стран-
ное, нечто такое, чего никак не мог объяснить себе. На
ее лице ни одного раза не заметил я ни выражения вос-
торга, ни движения любопытства — одним словом, ника-
кой страсти. Такая холодная нечувствительность, так ска-
зать, отталкивала мое сердце и в иные минуты произво-
дила во мне невольный страх, которого я внутренне сты-
дился. Что касается до Алцеста, он не видал в ней ника-
ких недостатков. Он любил ее так горячо, что каждый
взгляд ее, каждое движение приводило его в восторг.
Таким образом провели мы несколько недель, и
страсть Алцеста перестала быть тайною. Все в городе го-
ворили о близкой женитьбе молодого, богатого русского
графа на дочери профессора Андрони, а я с нетерпением
ожидал ответа на письмо, отправленное мною в Россию.
Однажды, рано поутру, пошел я к профессору, чтоб
попросить у него объяснения одной трудной математиче-
ской задачи. В нижнем этаже дверь была заперта, и я,
считая себя домашним человеком, решился идти вверх,
надеясь там найти его. В первой комнате не было никого,
и я пошел далее. Вообразите ж себе, каким был я объят
ужасом, когда, отворив двери, увидел Аделину, лежавшую
без чувств на диване!.. Голова ее, опустившаяся с дивана,
лежала на полу; длинные черные волосы, не связанные
52
и ничем не придерживаемые, совершенно закрывали пре-
красное лицо ее. Мне показалось, что в ней нет ни малей-
шей искры жизни. Я громко закричал, и в самое это мгно-
вение вошел Андрони...
— Скорей пошлите, бегите за доктором! — кричал я
ему. — Дочь ваша умирает, а может быть, уже...
Андрони хладнокровно подошел ко мне, взял меня за
руку и отвел далее от дивана.
— Государь мой! — сказал он. — Мне неизвестны рус-
ские обыкновения, но полагаю, что у вас так же, как у
нас, в Италии, молодому человеку не позволяется входить
без спросу в комнату молодой девицы.
Равнодушие его меня взбесило.
— Господин профессор! — отвечал я.— Насмешка эта
вовсе не у места. Удивляюсь хладнокровию вашему при
виде умирающей дочери... Позвольте вам, однако, заме-
тить, что близкое наше знакомство дает мне некоторое
право принимать участие в положении Аделины.
При сих словах какая-то язвительная насмешливость
выразилась в резких чертах Андрони.
— Если участие ваше основано на дружеском ко мне
и дочери моей расположении, — сказал он, — то вы, ко-
нечно, правы. Но в таком случае я должен вам объявить,
что беспокойство ваше напрасно. Дочь моя здорова: это
ничего не значащий припадок.
Он приблизился к ней, схватил ее за руку и громко
назвал по имени. Она в тот же миг открыла глаза и взгля-
нула на меня как будто ни в чем не бывало!.. Андрони
вывел ее в другую комнату, затворил дверь и возвратился
ко мне.
— Я надеюсь, что вы теперь успокоились? — сказал
он, усмехаясь.
Я был в крайнем замешательстве и не знал, что отве-
чать. Мы раскланялись с профессором, он проводил меня
до дверей, и мне показалось, что он запер за мною за-
движкой. Я невольно остановился и стал прислушиваться.
Все было тихо и безмолвно; потом услышал я какой-то
странный шум, как будто заводят большие стенные часы.
Опасаясь, наконец, чтоб Андрони не застал меня подслу-
шивающего у дверей, я поспешно сошел с лестницы. Вы-
ходя на улицу, невольно взглянул я вверх и, к удивлению
моему, увидел Аделину, сидящую у окна в полном блеске
красоты и молодости!
Необыкновенная, можно сказать, чудная сцена сия сде-
лала глубокое на меня впечатление. Я решился рассказать
53
о ней графу. Не успел я начать мое повествование, как
вошел к нам Андрони. Я замолчал.
— Вы, конечно, рассказываете графу о болезни моей
дочери? — спросил он улыбаясь.— Господин полковник,—
продолжал он, обратясь к Алцесту,— принимает самое
живое участие в моей дочери! Маленький обморок, ниче-
го не значащий припадок, которому часто бывают подвер-
жены молодые и слишком чувствительные девушки, край-
не испугал его. Хочу, однако, доказать вам, что дочь моя
вне всякой опасности, и я, нарочно для этого, пришел вас
попросить сделать мне честь пожаловать ко мне на бал
сегодня вечером.
— На бал? — вскричали мы оба в один голос.
Чтобы понять, от чего произошло наше удивление, на-
добно заметить, что, кроме нас, Андрони не принимал
никого в дом свой. Несмотря на все старания студентов
и других молодых людей, никому, кроме нас, до сих пор
не посчастливилось увидеть ее иначе, как только в окош-
ко; и потому, невзирая на то, что мы уже некоторым обра-
зом привыкли к странностям профессора, намерение
его — дать бал — изумило нас. Андрони не мог не заме-
тить этого.
— Приглашение мое вас удивляет? — сказал он нам.—
Но я давно желал познакомить дочь мою с здешним мод-
ным светом. Пора отучать ее от робости, не приличной
ее летам. Прощайте; спешу заняться приготовлениями к
балу. Вечером мы увидимся!
Пожав нам руки, он поспешно удалился.
Мы остались одни. Тщетно старался я внушить Алцес-
ту недоверчивость к Андрони и умолял его быть осторож-
ным. Я, к крайнему огорчению, увидел, что советы и на-
ставления мои были ему неприятны. Когда рассказывал я
ему, в каком положении застал Аделину, на лице его изо-
бразилось сильное беспокойство, но он ничего не находил
необыкновенного ни в поступках старика, ни в внезапном
выздоровлении дочери. Мысль, что он весь вечер прове-
дет с Аделиною, совершенно овладела его воображением,
и он не обращал никакого внимания на слова мои.
Настал вечер, столь нетерпеливо ожиданный графом,
и мы отправились в дом профессора, который, в празд-
ничном бархатном кафтане своем, встретил нас с веселым
видом. Вошед в залу, я не мог не удивиться искусству, с
каким успел ее убрать Андрони в такое короткое время.
Все было странно, но все прекрасно, все со вкусом. Глаза
наши при входё не были поражены ярким светом ламп и
54
многочисленных свечей. Алебастровая огромная люстра,
висевшая посреди комнаты, изливала томный свет, как
будто происходивший от сияния луны. Вдоль по стенам
стояли померанцевые деревья, коих промежутки украше-
ны были расставленными в фарфоровых вазах цветущими
растениями, наполнявшими воздух благоуханием. Каза-
лось, что профессор для украшения залы своей истощил
все оранжереи Лейпцига и окрестностей. На зеленых вет-
вях больших померанцевых дерев висели разноцветные
лампы, которых блеск сливался с сиянием от алебастро-
вой люстры, и озаренные сим чудным светом двигающие-
ся по зале в разных направлениях гости, у которых на
лице написано было любопытство и удивление, придавали
всему вид чего-то волшебного.
Собрание было весьма многочисленно, несмотря на то
что внезапное и неожиданное приглашение Андрони со-
вершенно было противно германскому этикету. Почти ни
один из гостей не был знаком с хозяином; но никто не
отказался от бала: все любопытствовали видеть вблизи
прелестную Аделину, о которой рассказывали в городе
чудеса.
При входе в залу глаза графа искали ее между лейп-
цигскими красавицами, но ее тут не было. Профессор
объявил гостям, что дочь его скоро будет, и просил начать
танцы, не дожидаясь ее прибытия. Все с участием спра-
шивали об ее здоровье и получили в ответ, что она занята
необходимыми делами, по окончании которых непремен-
но явится. В другое время дамы, удостоившие профессора
посещением своим, вероятно, обиделись бы тем, что хо-
зяйка их не встретила; но тут, где все было необыкновен-
но, где все носило на себе печать какой-то чудной стран-
ности, никто не изъявил неудовольствия за такую неучти-
вость. Танцы начались. По тогдашнему обыкновению, в
Германии каждый кавалер при открытии бала избирал
даму, с которою уже танцевал в продолжение всего вече-
ра. Алцест, который во весь тот день занимался сладост-
ною мечтою, что Аделина будет его дамою, обманутый в
своей надежде, с печальным видом сел под померанцевое
дерево и с рассеянностью смотрел на веселящихся гостей.
Бал начался менуэтом, а за ним следовали и другие
танцы. В средине одного шумного экосеза вдруг отвори-
лась дверь и вошла в залу Аделина... Она одета была весь-
ма богато, в испанском вкусе. Малиновое бархатное
платье, вышитое золотом, богатый кружевной воротник,
которого частые складки прикрывали высокую грудь ее,
55
драгоценные каменья, украшавшие ее волосы, давали ей
вид величественный и важный. При входе она с прият-
ностию поклонилась. Андрони взял ее за руку и повел к
стулу; а Алцест, увидев ее, в восторге своем не мог удер-
жаться от громкого восклицания. Все оглянулись... гости
забыли об экосезе и обступили Аделину, которая, с при-
метною робостию встав с своего стула, кланялась на все
стороны.
Не могу изобразить впечатления, произведенного ее
появлением во всем собрании! В самом деле, она блеском
красоты своей помрачала всех лейпцигских красавиц.
Дамы перешептывались друг с другом; мужчины с завис-
тию посматривали на Алцеста, который между тем пожи-
рал ее глазами. Профессор с трудом мог уговорить гостей
окончить начатый экосез. Сам он ни на минуту не отхо-
дил от Аделины, которая на делаемые ей вопросы отве-
чала едва внятным голосом. Андрони часто говорил за
нее, приписывая чрезмерную робость ее незнанию немец-
кого языка и непривычке находиться в таком многолюд-
ном обществе. Что касается до меня, — мысль о ревнивом
опекуне опять пришла мне на ум... и хотя, с одной сторо-
ны, мысль эта внушала мне отвращение к Андрони, но, с
другой — она служила мне некоторым утешением, потому
что горячность профессора к Аделине считал я оплотом
против любви графа.
Все гости, не исключая меня, желали, чтоб Аделина
танцевала, и все приступали к Андрони... Он с замеша-
тельством извинялся, говоря, что дочь его, родившаяся в
Южной Европе и воспитанная в уединении, не имеет по-
нятия о танцах, употребительных в Германии. Долго
просьбы наши были безуспешны. Наконец, убежденный
нашею докучливостию, профессор перед самым концом
бала объявил нам, хотя, впрочем, с видимою досадою, что,
для удовлетворения желания таких дорогих гостей, дочь
его протанцует фанданго. Испанская пляска сия в тогдаш-
нее время еще мало была известна в Германии; многие из
гостей даже никогда не слыхивали ее названия, и любопыт-
ство собрания от того увеличилось. Загремела музыка,
гости стали в пространный круг, и Аделина начала пляс-
ку свою.
Неоднократно случалось мне во время пребывания
моего в Гишпании видеть самых лучших танцовщиц, но
я должен признаться, что ни одна из них не танцевала с
таким искусством, как Аделина! Прелестные ножки ее
двигались с неимоверным проворством; все движения тела
56
были живописны. Но при всем том мне показалось, что в
ней недостает той живости, той непринужденности, без
которых самый искусный балетмейстер сходен с бездуш-
ною куклою, прыгающею на пружинах. Несколько раз
в продолжении пляски Аделина сбивалась с такта и столь
явно, что Андрони за нужное счел сложить вину на музы-
кантов, приписывая это их неведению и неискусству.
Пляска кончилась при громких рукоплесканиях восхи-
щенных зрителей. Аделина, казалось, весьма устала; она
чрез силу дотащилась до стула с помощию отца, и Андро-
ни довольно ясно дал заметить гостям, что бал кончился.
Стали разъезжаться; мы с Алцестом были в числе по-
следних. Граф стоял как вкопанный и в безмолвном вос-
торге не спускал глаз с Аделины. Между тем большая
часть разноцветных ламп погасла; померкнувший свет
алебастровой люстры и темная тень от деревьев всем
предметам давали вид неопределенный. Мне сделалось
что-то грустно и вместе страшно; я настоятельно начал
просить графа пойти домой и с трудом мог его уговорить.
Когда мы выходили из залы, я нечаянно оглянулся, и мне
показалось, будто из того угла, где сидели музыканты,
вышел высокий мужчина в красном плаще и в треуголь-
ной шляпе... Медленными шагами прошел он чрез комнату
и скрылся во внутренние покои. На лице его выражалось
что-то зверское. Я не мог не вспомнить о Вентурино...
Возвратясь домой, я рассказал о том графу, но он не хо-
тел мне верить.
На другой день рано поутру разбудила меня эстафета,
присланная из Дрездена. Корреспондент мой уведомлял
меня, что банкир N. N., у которого хранилась значитель-
ная сумма, принадлежавшая графу, объявил себя банкро-
том. Присутствие мое в Дрездене было необходимо, и я
принужденным нашелся немедленно послать за курьер-
скими лошадьми. Легко себе представить можно, каково
мне было оставить графа в его положении! Но от Лейп-
цига до Дрездена не так далеко, особливо для русского.
«Пробежать верст полтораста,— думал я, — мне не в ди-
ковинку. Если возвращение мое сделается нужным, вер-
ный Иван отправит ко мне эстафету, и я тотчас явлюсь в
Лейпциге». Сколько я, однако, ни старался утешить себя
такими рассуждениями, какая-то непонятная тоска стес-
няла мою грудь! Чудное появление Вентурино в доме
Андрони беспрестанно приходило мне на ум. Распростив-
шись уже с графом, я опять к нему воротился и умолял
его не посещать профессора в мое отсутствие. Но он не
57
слушал меня и не понимал! Я с сокрушенным сердцем
оставил его.
Не буду говорить о пребывании моем в Дрездене. Не-
удовольствия, с которыми я там боролся, потеря весьма
значительной суммы, все это ничего не значит в сравне-
нии с ужасными событиями, ожидавшими меня в Лейпци-
ге! На третий день получил я эстафету от Ивана, который
умолял меня возвратиться к графу. «Барин мой, — писал
он, — со времени отъезда вашего был неразлучен с про-
клятым итальянцем. Сегодня поутру он уведомил меня,
что женится на дочери фигляра!.. Он даже не хочет до-
жидаться ни возвращения вашего, ни родительского бла-
гословения. Напрасно валялся я у ног его!.. Поспешите!
Может быть, вы успеете предупредить несчастие».
Письмо это крайне меня испугало. В продолжение не-
скольких минут я не мог опомниться, наконец как сума-
сшедший побежал на почтовый двор. Просьбы мои, и в
особенности звенящий кошелек, придали несколько жи-
вости почтмейстеру, и не прошло еще часу, как я сидел
уже в дорожной коляске. Но какое мучение ожидало
меня на пути! Кто не путешествовал по Саксонии, кто не
испытал над собою флегмы саксонских почтальонов, тот
не может понять моей досады, моего отчаяния! Ни прось-
бы, ни обещания, ни деньги, ни угрозы не в состоянии
были принудить двигаться проворнее почтальонов, кото-
рых бесчувственность в этом отношении может равняться
только с неповоротливостию тяжелых лошадей, ими
управляемых. Как часто дорогою вспоминал я о любезной
нашей России!
Измученный напрасным старанием хоть немного ожи-
вить почтарей и терзаемый ожиданием несчастий, кото-
рые представлялись моему воображению, я дотащился
наконец до Лейпцига. Это было поздно ввечеру. Когда
въехал я в заставу, медленное движение коляски показа-
лось мне еще несноснее; я с нетерпением выскочил и по-
бежал по Гриммской улице, оставя далеко за собою изум-
ленного своего саксонца. При входе в комнату Алцеста
встретил меня Иван, бледный как полотно.
— Где граф? — спросил я.
— Граф сегодня ввечеру обвенчался и переехал к сво-
ему тестю, — отвечал он мне дрожащим голосом... — Я хо-
тел идти за ним, но меня не пустили!..
Не расспрашивая его ни о чем более, я бросился в дом
Андрони. В сенях попался мне навстречу высокий мужчи-
на, которого лицо показалось мне знакомым. Я узнал
58
Вентурино. Он одет был в черную мантию, какую обык-
новенно носят в Германии духовные особы. На голове
у него был распудренный парик с длинными локонами.
«Вентурино в пасторском облачении!» — подумал я... и
воображению моему ясно представилось, что такое безза-
конное переряжение должно непременно означать какой-
нибудь злой умысел, которого цель, однако, для меня
была непонятна!
В первой комнате нашел я профессора, занимающего-
ся чтением, — и он, казалось, вовсе меня не заметил.
— Ради бога! — вскричал я. — Что вы сделали с моим
другом?
— А! Это вы, господин полковник? — сказал Андро-
ни, обратясь ко мне с спокойным видом. — Мы не ожи-
дали, чтобы вы так скоро кончили дела ваши. Зять
мой очень обрадуется, когда узнает, что вы возврати-
лись.
— Зять ваш? — отвечал я с сердцем.— Неужели вы
думаете, что я позволю вам ругаться над моим другом?..
— Вы забываетесь, господин полковник! — возразил
Андрони, не теряя хладнокровия. — Говорите потише; вы
можете испугать графиню, да и графу не очень приятно
будет видеть любезного наставника своего в таком по-
ложении.
Насмешка его вывела меня из терпения.
— Изверг рода человеческого! — закричал я в исступ-
лении.— Говори, что значит эта комедия? Зачем ты това-
рища своего — такого же плута, как ты сам, — нарядил в
пасторы?.. Но я разрушу ваши козни. Немедленно веди
меня к Алцесту!
Андрони очевидно смешался при этих словах. Он по-
бледнел, губы у него задрожали, и огненные глаза его за-
сверкали от ярости... Вскоре, однако, он опять пришел
в себя.
— Государь мой! — произнес он, задыхаясь от злое
ти.— Вы не имеете права повелевать мною. Завтра поутру
Алцест отмстит за оскорбленную честь своего тестя! Но
сегодня вы его не увидите. Новобрачные желают быть
одни. Итак, советую вам удалиться и не забывать, что вы
находитесь в моем Доме и что угрозы ваши совершенно
бесполезны.
— Завтра поутру, — отвечал я, смущенный уверитель-
ным его голосом. — Завтра поутру я с тобою разделаюсь!
Не воображай, что ты избегнешь заслуженного нака-
зания!
59
Я вышел из комнаты, захлопнул дверь и услышал за
собою пронзительный хохот Андрони...
Возвратясь домой, я предался размышлению. Замеша-
тельство Андрони ясно доказывало, что мнимый пастор,
встретившийся со мною, был не кто иной, как Вентурино.
Но какие причины могли побудить профессора к столь
беззаконному поступку? Какую пользу находил он в по-
ругании собственной дочери, соединив ее с графом таки-
ми узами, которые могли быть расторгнуты без малей-
шего труда? Я терялся в догадках, однако твердо решился
на другой день поутру объявить местному начальству о
преступлении профессора. Признаюсь, я с некоторым
удовольствием помышлял о том, что Алцесту приключе-
ние сие может послужить уроком, который навсегда из-
лечит его от страсти к романическому... С сими мыслями
я лег спать, хотя и предчувствовал, что беспокойство мое
не даст мне во всю ночь сомкнуть глаз.
Было около полуночи, когда я услышал, что кто-то
бежит ко мне по лестнице. Немного погодя дверь отвори-
лась, и я, к крайнему изумлению, увидел графа — в хала-
те, с растрепанными волосами!.. Вид его показывал чело-
века, находящегося в отчаянии.
— Любезнейший Ф...! — вскричал он, бросившись ко
мне на шею. — Спасите меня... спасите от сумасшествия!
— Что с вами сделалось, любезный Алцест? — спро-
сил я, испугавшись и вскочив поспешно с постели.
Граф был в таком положении, что почти не мог гово-
рить. Из отрывистых и несвязных речей его узнал я на-
конец такое происшествие, при воспоминании которого
и теперь еще у меня волосы становятся дыбом!
На другой день отъезда моего в Дрезден сильная
страсть Алцеста дошла до того, что он решился просить
у Андрони руку Аделины. Старик, по-видимому, весьма
обрадовался этому предложению, но требовал — по при-
чинам, которые впоследствии обещался объяснить, чтобы
бракосочетание совершено было втайне. Влюбленный Ал-
цест на все согласился. Ввечеру призван был пастор в дом
Андрони, и обряд совершен в присутствии одного отца,
без свидетелей. Аделина после того удалилась в свою
спальню... Чрез несколько времени впустили туда и Ал-
цеста. «Вы без труда поверите, любезный Ф...,— говорил
мне граф,— что я с восторгом бросился в объятия жены
моей. Мысль, что я обладаю Аделиною, что наконец могу
назвать ее своею, приводила меня в неизъяснимое восхи-
щение. Вообразите же себе, как я испугался, когда, осы-
60
пав ее поцелуями, заметил, что она не отвечает на ласки
мои! Она лежала, как будто лишенная всех чувств...
В смятении моем не знал я, что делать; вспомнив, однако,
что на уборном столике стояла склянка с крепким уксу-
сом, я вздумал потереть ей виски и грудь. Но какими сло-
вами опишу вам ужас, меня объявший, когда от сильного
натирания вдруг прелестная грудь моей Аделины лопнула
и из отверстия показался... большой клочок хлопчатой
бумаги! Сам не помню, как я выбежал из комнаты и как
очутился здесь!
Я не знал, что подумать, услышав рассказ Алцеста.
Мне вообразилось, что несчастный друг мой лишился ума,
и я всячески старался его успокоить.
— Опомнитесь, любезный граф! — говорил я ему.—
Вам, верно, пригрезился какой-нибудь страшный сон!
— Нет! — отвечал он, обливаясь слезами. — Я не спал...
Я видел ясно хлопчатую бумагу, высунувшуюся из груди
бедной моей Аделины... Пойдемте, пойдемте! Я докажу
вам, что это не сон!
Желая его успокоить, я поспешил одеться и пошел
с ним. Войдя в сени, граф от сильного волнения чувств
пришел в такую слабость, что, конечно, упал бы, если б я
не подхватил его под руку. Он дрожал всеми членами, и я
с трудом взвел его на лестницу. Я сам был в ужасном по-
ложении... Сердце мое сильно билось; печальные пред-
чувствия теснились в моей душе. В глубоком молчании
прошли мы первые комнаты, где не встретили никого.
Наконец отворил я спальню — и оцепенел при виде того,
что мне представилось! Аделина на кровати лежала полу-
нагая. Профессор сидел подле нее. На горбатом носу его
надеты были большие очки; левою рукою он упирался об
Аделину, а в правой держал кривую иглу, которою заши-
вал ей грудь!.. Из одного конца прорехи, еще не зашитой,
торчала хлопчатая бумага. На обнаженном боку Аделины
усмотрел я глубокое отверстие, в которое, при входе на-
шем, Вентурино вложил длинный ключ, какие употреб-
ляются для заведения больших стенных часов. Злодеи
так были заняты своею работою, что не заметили, как мы
вошли в комнату.
Не успел я еще опомниться, как Алцест с ужасным
криком бросился на Андрони. На лице его изображалась
ярость... Он замахнулся на него тростью и, может быть,
убил бы его на месте, если б Вентурино не удержал его
руку.
Андрони пришел в исступление от злости. Он схватил
61
тяжелый молот, подле него лежавший, и ударил Аделину
прямо в голову!.. В одно мгновение лицо ее совершенно
преобразилось! Прелестный носик ее сплюснулся, белые
жемчужные зубы посыпались из раздробленных че-
люстей!
— Вот твоя жена! — приговаривал Андрони, продол-
жая ударять молотом по Аделине... От одного удара пре-
красные голубые глаза ее выскочили из глазных ямок и
отлетели далеко в сторону... Бешенство овладело бедным
Алцестом... Он схватил с полу глаза своей Аделины и
стремглав выбежал из комнаты, громко смеясь и скреже-
ща зубами!.. Я последовал за ним. Вышед из дому, Алцест
остановился на минуту; потом испустил жалостный вопль
и вдруг, как стрела, помчался вдоль по Гриммской улице.
Я не мог догнать его. Когда уже был я на улице, мне
слышался хохот Вентурино, пронзительный крик Андро-
ни и стук молота, как будто разбивающего колеса в боль-
ших стенных часах.
Остаток ночи и весь следующий день бродил я, с вер-
ным Иваном, по Лейпцигу и тщетно искал графа. В глу-
бокую полночь возвратился я домой... без него! В окош-
ках дома, занимаемого Андрони, не было огня. Дворник,
отворяя нам дверь, рассказал мне, что в то же утро про-
фессор выехал из города в открытой коляске. Подле него
сидел высокий мужчина в красном плаще и в треугольной
шляпе. За ними следовало несколько телег с разною по-
клажею.
На другой день пришел ко мне начальник городской
полиции и объявил, что на берегу реки Эльстер, подле са-
мого глубокого места, найден батистовый платок с мет-
кою «С. А.» и два финифтяные глаза. Платок был Алцес-
тов, но тело несчастного моего друга не могли отыскать.
Я поспешно уехал в Россию. В самый день отъезда
вошел в комнату мою один из служителей старого графа,
отправленный ко мне курьером. Под Варшавою разбили
его лошади; он целые три недели без памяти пролежал
на почтовом дворе и оттого замедлил приездом. Я рас-
печатал пакет. Граф писал ко мне:
«Умоляю вас всем, что для вас дорого, любезный
Ф..., спешите исторгнуть сына моего из пропасти, в кото-
рую без вас он неминуемо повергнется! Если нужно,
употребите силу, передаю вам родительскую власть мою.
Профессор, о котором вы пишете, мне слишком известен.
Он человек весьма ученый и притом искуснейший меха-
ник — вентрилок. Я познакомился с ним еще в молодых
62
летах в Мадрите. Некоторый случай сделал его неприми-
римым врагом моим, и он поклялся мстить мне и всему
моему роду... Ради бога, не теряйте времени!»
Возвратясь в отечество, я уже не застал в живых старо-
го графа...
— Почтенный Двойник! — сказал я, выслушав рассказ
о пагубном влиянии необузданного воображения. — Вы не
хотели верить возможности появления Анюты в повести,
которую имел я честь вам прочитать, а сами рассказали
мне теперь совершенную небылицу. Есть ли какое-нибудь
в том правдоподобие, чтоб человек влюбился в куклу?
И можно ли так искусно составить куклу, чтоб она гуляла
по улицам, плясала на балах, приседала и улыбалась... и
между тем бы никто не заметил, что она не живая?
— Что касается до первого вопроса вашего, — отвечал
Двойник,— может ли человек влюбиться в куклу? То, мне
кажется, мудреного в этом ничего нет. Взгляните на свет:
сколько встретите вы кукол обоего пола, которые совер-
шенно ничего иного не делают и делать не умеют, как
только гуляют по улицам, пляшут на балах, приседают и
улыбаются. Несмотря на то, частехонько в них влюб-
ляются и даже иногда предпочитают их людям, несрав-
ненно достойнейшим! К тому же происшествие это сов-
сем не ново: вспомните о Пигмалионе, который, как гово-
рит предание, влюбился в статую, им самим сделанную,
пред которою наша кукла по крайней мере имеет то пре-
имущество, что она двигалась.
— Может ли быть кукла, спрашиваете вы еще, — про-
должал Двойник, — так искусно составлена, чтоб была по-
хожа на живую? Ах, любезный Антоний! До чего не
умудрится ум человеческий! Сколько примеров могу я вам
напомнить об автоматах, не менее моей куклы удивитель-
ных! Не помню, где читал я, что какой-то механик соста-
вил деревянного ворона, который при въезде одного рим-
ского императора в город Ахен подлетел к нему и прого-
ворил внятным голосом весьма красноречивое приветст-
вие на латинском языке... Кому неизвестно, что знамени-
тый Алберт (ученый астролог, живший в тринадцатом
столетии и прозванный Великим) составил куклу, над ко-
торою трудился беспрерывно тридцать лет? Кукла эта, на-
званная Андроидою Алберта Великого, по свидетельству
тогдашних писателей, так была умна, что Алберт совето-
вался с нею во всех важных случаях; но, к сожалению,
один из его учеников, которому надоела неумолкаемая
болтливость этой куклы, однажды в сердцах разбил ее на
63
части. И в наши времена видели во всех столицах Европы
одного искусника, который возил с собою и показывал за
деньги небольшого деревянного турку, умеющего играть в
шахматы и обыгрывающего известнейших игроков. По-
добных примеров мог бы я насчитать множество, если бы
у меня была не такая плохая память. В тысяча восемьсот
пятнадцатом году физик Робертсон, бывший пред тем в
России и показывавший фантасмагорические представле-
ния, хвалился, что он изобрел нового рода клавикорды,
которые выговаривали целые слова человеческим голосом.
Я сам видел клавикорды эти в Париже: к ним приделана
была кукла в человеческий рост, щегольски одетая в жен-
ское платье, с модною на голове шляпкою. Робертсон са-
дился за клавикорды, и, по мере того как перебирал кла-
виши, кукла выговаривала (правда, голосом довольно ди-
ким) несколько слов, как-то: papa, maman, mon frere, ma
soeur, vive le roil!' и тому подобное. Множество русских,
бывших в то время в Париже, конечно, не забыли об
этой кукле Робертсона.
— При всем том,- возразил я, — вы никак меня не
уверите, чтобы человек умный, каким описываете молодо-
го графа, мог влюбиться в куклу. Пускай бы это случи-
лось с глупцом; но человек такой умный...
— Умный! Умный! — прервал меня с некоторою доса-
дою Двойник. — Да можете ли вы в точности определить
что такое умный человек? И разве никогда не случалось
вам видеть, что люди, слывущие в свете умными, делают
такие глупости, которые непростительны были бы ду-
ракам?
— В самом деле, — отвечал я, — нередко случалось мне
видеть это, и я никогда не мог понять, отчего это проис-
ходит? Сделайте дружеское одолжение, любезный Двой-
ник, объясните мне загадку эту и вместе с тем научите,
каким образом должно определять степень ума у людей?
Вы, верно, более меня в этом имеете сведений; а я, при-
знаюсь, в течение жизни моей с умными людьми неодно-
кратно попадал впросак. Я чувствительно вам буду обя-
зан.
— Вы знаете, дражайший Антоний, что я не в силах
вам отказать в чем бы то ни было, а потому постараюсь
исполнить ваше желание. Но оставим разговор этот до
другого раза. Назначенное нами для разлуки время давно
протекло. Прощайте!
папа, мама, мой брат, моя сестра, да здравствует король! (фр.)
64
Часть вторая
ВЕЧЕР ПЯТЫЙ
— Начинайте же, любезнейший Антоний! — сказал
Двойник, посетивший меня на следующий вечер.
— Охотно, почтенный Двойник. Но прежде нежели
исполню я желание ваше, я должен спросить у вас, читае-
те ли вы «Литературные новости», издаваемые при «Рус-
ском инвалиде»?
— Нет! Признаюсь, я так занят, что недостает у меня
на то времени.
— В таком случае без зазрения совести прочту вам по-
весть моего сочинения, напечатанную несколько лет тому
назад в упомянутых «Новостях».
ЛАФЕРТОВСКАЯ МАКОВНИЦА
Лет за пятнадцать пред сожжением Москвы недалеко
от Проломной заставы стоял небольшой деревянный до-
мик с пятью окошками в главном фасаде и с небольшою
над средним окном светлицею. Посреди маленького дво-
рика, окруженного ветхим забором, виден был колодезь.
В двух углах стояли полур аз валившиеся анбары, из кото-
рых один служил пристанищем нескольким индейским
и русским курам, в мирном согласии разделявшим укреп-
ленную поперек анбара веху. Перед домом из-за низкого
палисадника поднимались две или три рябины и, казалось,
с пренебрежением смотрели на кусты черной смородины
и малины, растущие у ног их. Подле самого крыльца вы-
копан был в земле небольшой погреб для хранения
съестных припасов.
В сей-то убогий домик переехал жить отставной поч-
тальон Онуфрич с женою Ивановною и с дочерью Марь-
ею. Онуфрич, будучи еще молодым человеком, лет два-
дцать прослужил в поле и дослужился до ефрейторского
чина; потом столько же лет верою и правдою продолжал
службу в московском почтамте; никогда, или по крайней
мере ни за какую вину, не бывал штрафован и наконец
вышел в чистую отставку и на инвалидное содержание.
Дом был его собственный, доставшийся ему по наследству
от недавно скончавшейся престарелой его тетки. Сия ста-
рушка, при жизни своей, во всей Лафертовской части из-
вестна была под названием Лафертовской Маковницы,
ибо промысл ее состоял в продаже медовых маковых ле-
3 Киевские ведьмы 65
пешек, которые умела она печь с особенным искусством.
Каждый день, какая бы ни была погода, старушка выхо-
дила рано поутру из своего домика и направляла путь к
Проломной заставе, имея на голове корзинку, наполнен-
ную маковниками. Прибыв к заставе, она расстилала чис-
тое полотенце, перевертывала вверх дном корзинку и в
правильном порядке раскладывала свои маковники. Таким
образом сидела она до вечера, не предлагая никому свое-
го товара и продавая оный в глубоком молчании. Лишь
только начинало смеркаться, старушка собирала лепешки
свои в корзинку и отправлялась медленными шагами до-
мой. Солдаты, стоящие на карауле, любили ее, ибо она
иногда потчевала их безденежно сладкими маковниками.
Но этот промысл старушки служил только личиною,
прикрывавшею совсем иное ремесло. В глубокий вечер,
когда в прочих частях города начинали зажигать фонари,
а в окрестностях ее дома расстилалась ночная темнота,
люди разного звания и состояния робко приближались к
хижине и тихо стучались в калитку. Большая цепная со-
бака Султан громким лаем провозглашала чужих. Старуш-
ка отворяла дверь, длинными костяными пальцами брала
за руку посетителя и вводила его в низкие хоромы. Там,
при мелькающем свете лампады, на шатком дубовом столе
лежала колода карт, на которых от частого употребления
едва можно было различить бубны от червей; на лежанке
стоял кофейник из красной меди, а на стене висело реше-
то. Старушка, предварительно приняв от гостя доброволь-
ное подаяние — смотря по обстоятельствам, — бралась за
карты или прибегала к кофейнику и к решету. Из красно-
речивых ее уст изливались рекою пророчества о будущих
благах, и упоенные сладкою надеждою посетители при
выходе из дома нередко вознаграждали ее вдвое более,
нежели при входе.
Таким образом жизнь ее протекала покойно в мирных
сих занятиях. Правда, что завистливые соседи называли
ее за глаза колдуньею и ведьмою, но зато в глаза ей низ-
ко кланялись, умильно улыбались и величали бабушкою.
Такое к ней уважение отчасти произошло от того, что
когда-то один из соседей вздумал донести полиции, будто
бы Лафертовская Маковница занимается непозволитель-
ным гаданием в карты и на кофе и даже знается с подо-
зрительными людьми! На другой же день явился полицей-
ский, вошел в дом, долго занимался строгим обыском и
наконец при выходе объявил, что он не нашел ничего.
Неизвестно, какие средства употребила почтенная ста-
66
рушка в доказательство своей невинности; да и не в том
дело! Довольно того, что донос найден был неоснователь-
ным. Казалось, что сама судьба вступилась за бедную Ма-
ковницу, ибо скоро после того сын доносчика, резвый
мальчик, бегая по двору, упал на гвоздь и выколол себе
глаз; потом жена его нечаянно поскользнулась и вывих-
нула ногу; наконец, в довершение всех несчастий, лучшая
корова их, не будучи прежде ничем больна, вдруг пала.
Отчаянный сосед насилу умилостивил старушку слезами
и подарками, — и с того времени все соседство обходилось
с нею с должным уважением. Те только, которые, переме-
няя квартиру, переселялись далеко от Лафертовской час-
ти, как например: на Пресненские пруды, в Хамовники
или на Пятницкую, — те только осмеливались громко на-
зывать Маковницу ведьмою. Они уверяли, что сами ви-
дали, как в темные ночи налетал на дом старухи большой
ворон с яркими, как раскаленный уголь, глазами; иные
даже божились, что любимый черный кот, каждое утро
провожающий старуху до ворот и каждый вечер ее встре-
чающий, не кто иной, как сам нечистый дух.
Слухи эти наконец дошли и до Онуфрича, который,
по должности своей, имел свободный доступ в передние
многих домов. Онуфрич был человек набожный, и мысль,
что родная тетка его свела короткое знакомство с нечис-
тым, сильно потревожило его душу. Долго не знал он, на
что решиться,
— Ивановна! — сказал он наконец в один вечер, поды-
мая ногу и вступая на смиренное ложе. — Ивановна, дело
решено! Завтра поутру пойду к тетке и постараюсь угово-
рить ее, чтоб она бросила проклятое ремесло свое. Вот
она уже, слава богу, добивает девятой десяток; а в такие
лета пора принесть покаяние, пора и о душе подумать!
Это намерение Онуфрича крайне не понравилось
жене его. Лафертовскую Маковницу все считали богатою,
и Онуфрич был единственный ее наследник.
— Голубчик! — отвечала она ему, поглаживая его по
наморщенному лбу. — Сделай милость, не мешайся в чу-
жие дела. У нас и своих забот довольно: вот уже теперь
и Маша подрастает; придет пора выдать ее замуж, а где
нам взять женихов без приданого? Ты знаешь, что тетка
твоя любит дочь нашу; она ей крестная мать, и когда дело
дойдет до свадьбы, то не от кого иного, кроме ее, ожидать
нам милостей. Итак, если ты жалеешь Машу, если любишь
меня хоть немножко, то оставь добрую старушку в покое.
Ты знаешь, душенька...
67
Ивановна хотела продолжать, как заметила, что Онуф-
рич храпит. Она печально на него взглянула, вспомнив,
что в прежние годы он не так хладнокровно слушал ее
речи; отвернулась в другую сторону и вскоре сама за-
храпела.
На другое утро, когда еще Ивановна покоилась в объя-
тиях глубокого сна, Онуфрич тихонько поднялся с посте-
ли, смиренно помолился иконе Николая-чудотворца, вы-
тер суконкою блистающего на картузе орла и почтальон-
ский свой знак и надел мундир. Потом, подкрепив сердце
большою рюмкою ерофеича, вышел в сени. Там прицепил
он тяжелую саблю свою, еще раз перекрестился и отпра-
вился к Проломной заставе.
Старушка приняла его ласково.
— Эй, эй, племянничек! — сказала она ему.— Какая
напасть выгнала тебя так рано из дому да еще в такую
даль! Ну, ну, добро пожаловать; просим садиться.
Онуфрич сел подле нее на скамью, закашлял и не знал,
с чего начать. В эту минуту дряхлая старушка показалась
ему страшнее, нежели лет тридцать тому назад турецкая
батарея. Наконец он вдруг собрался с духом.
— Тетушка! — сказал он ей твердым голосом.— Я при-
шел поговорить с вами о важном деле.
— Говори, мой милой, — отвечала старушка,— а я по-
слушаю.
— Тетушка! Недолго уже вам остается жить на свете;
пора покаяться, пора отказаться от сатаны и от наважде-
ний его.
Старушка не дала ему продолжать. Губы ее посинели,
глаза налились кровью, нос громко начал стукаться об
бороду.
— Вон из моего дому! — закричала она задыхающим-
ся от злости голосом. - Вон, окаянный!.. И чтоб прокля-
тые ноги твои навсегда подкосились, когда опять ты сту-
пишь на порог мой!
Она подняла сухую руку... Онуфрич перепугался до
полусмерти; прежняя, давно потерянная гибкость вдруг
возвратилась в его ноги: он одним махом соскочил с
лестницы и добежал до дому, ни разу не оглянувшись.
С того времени все связи между старушкой и семейст-
вом Онуфрича совершенно прервались. Таким образом
прошло несколько лет. Маша пришла в совершенный воз-
раст и была прекрасна, как майский день; молодые люди
за нею бегали; старики, глядя на нее, жалели о прошед-
шей своей молодости. Но Маша была бедна, и женихи не
68
являлись. Ивановна чаще стала вспоминать о старой тетке
и никак не могла утешиться.
— Отец твой, — часто говаривала она Марье, — тогда
рехнулся в уме! Чего ему было соваться туда, где его не
спрашивали? Теперь сидеть тебе в девках!
Лет двадцать тому назад, когда Ивановна была молода
и хороша, она бы не отчаялась уговорить Онуфрича, чтоб
он попросил прощения у тетушки и с нею примирился;
но с тех пор как розы на ее ланитах стали уступать место
морщинам, Онуфрич вспомнил, что муж есть глава жены
своей, — и бедная Ивановна с горестью принуждена была
отказаться от прежней власти. Онуфрич не только сам ни-
когда не говорил о старушке, но строго запретил жене
и дочери упоминать о ней. Несмотря на то, Ивановна
вознамерилась сблизиться с теткою. Не смея действовать
явно, она решилась тайно от мужа побывать у старушки
и уверить ее, что ни она, ни дочь нимало не причастны
дурачеству ее племянника.
Наконец случай поблагоприятствовал ее намерению:
Онуфрича на время откомандировали на место заболев-
шего станционного смотрителя, и Ивановна с трудом при
прощанье могла скрыть радость свою. Не успела она про-
водить дорогого мужа за заставу, не успела еще отереть
глаз от слез, как схватила дочь свою под руку и поспеши-
ла с нею домой.
— Машенька! — сказала она ей. — Скорей оденься по-
лучше; мы пойдем в гости.
— К кому, матушка? — спросила Маша с удивлением.
— К добрым людям, — отвечала мать. — Скорей, ско-
рей, Машенька; не теряй времени; теперь уже смеркается,
а нам идти далеко.
Маша подошла к висящему на стене в бумажной рамке
зеркалу, гладко зачесала волосы за уши и утвердила длин-
ную темно-русую косу роговой гребенкою; потом надела
красное ситцевое платье и шелковый платочек на шею;
еще раза два повернулась перед зеркалом и объявила ма-
тушке, что она готова.
Дорогою Ивановна открыла дочери, что они идут к
тетке.
— Пока дойдем мы до ее дома,— сказала она,— сде-
лается темно, и мы, верно, ее застанем. Смотри же, Маша,
поцелуй у тетки ручку и скажи, что ты соскучилась, давно
не видав ее. Она сначала будет сердиться, но я ее уми-
лостивлю; ведь не мы виноваты, что мой старик спятил
с ума.
69
В сих разговорах они приблизились к дому старушки.
Сквозь закрытые ставни сверкал огонь.
— Смотри же, не забудь поцеловать ручку,— повтори-
ла еще Ивановна, подходя к двери. Султан громко залаял.
Калитка отворилась, старушка протянула руку и ввела их
в комнату. Она приняла их за обыкновенных вечерних
гостей своих.
— Милостивая государыня тетушка! — начала речь
Ивановна.
— Убирайтесь к черту! — закричала старуха, узнав
племянницу. — Зачем вы сюда пришли? Я вас не знаю и
знать не хочу.
Ивановна начала рассказывать, бранить мужа и про-
сить прощенья; но старуха была неумолима.
— Говорю вам, убирайтесь! — кричала она. — А не
то!..— Она подняла на них руку.
Маша испугалась, вспомнила приказание матушки и,
громко рыдая, бросилась целовать ее руки.
— Бабушка сударыня! — говорила она.— Не гневай-
тесь на меня; я так рада, что опять вас увидела!
Слезы Машины наконец тронули старуху.
— Перестань плакать,— сказала она, — я на тебя не
сердита: знаю, что ты ни в чем не виновата, мое дитятко!
Не плачь же, Машенька! Как ты выросла, как похорошела!
Она потрепала ее по щеке.
— Садись подле меня, — продолжала она,— милости
просим садиться, Марфа Ивановна! Каким образом вы
обо мне вспомнили после столь долгого времени?
Ивановна обрадовалась этому вопросу и начала расска-
зывать: как она уговаривала мужа, как он ее не послушал-
ся, как запретил им ходить к тетушке, как они огорчались
и как, наконец, она воспользовалась отсутствием Онуф-
рича, чтоб засвидетельствовать тетушке нижайшее по-
чтение.
Старушка с нетерпением выслушала рассказы Ива-
новны.
— Быть так,— сказала она ей, — я не злопамятна; но
если вы искренно желаете, чтоб я забыла прошедшее, то
обещайтесь, что во всем будете следовать моей воле!
С этим условием я приму вас опять в свою милость и сде-
лаю Машу счастливою.
Ивановна поклялась, что все ее приказания будут свя-
то исполнены.
— Хорошо, — молвила старуха, — теперь идите с бо-
гом; а завтра ввечеру пускай Маша придет ко мне одна,
70
не ранее, однако, половины двенадцатого часа. Слышишь
ли, Маша? Приходи одна.
Ивановна хотела было отвечать, но старуха не дала ей
выговорить ни слова. Она встала, выпроводила их из дому
и захлопнула за ними дверь.
Ночь была темная. Долго шли они, взявшись за руки,
не говоря ни слова. Наконец, подходя уже к зажженным
фонарям, Маша робко оглянулась и прервала молчание.
— Матушка! — сказала она вполголоса. — Неужели я
завтра пойду одна к бабушке, ночью и в двенадцатом
часу?..
— Ты слышала, что приказано тебе прийти одной.
Впрочем, я могу проводить тебя до половины дороги.
Маша замолчала и предалась размышлениям. В то вре-
мя когда отец ее поссорился с своей теткой, Маше было
не более тринадцати лет; она тогда не понимала причины
этой ссоры и только жалела, что ее более не водили к
доброй старушке, которая всегда ее ласкала и потчевала
медовым маком. После того, хотя и пришла уже она в со-
вершенный возраст, но Онуфрич никогда не говорил ни
слова об этом предмете; а мать всегда отзывалась о ста-
рушке с хорошей стороны и всю вину слагала на Онуфри-
ча. Таким образом, Маша в тот вечер с удовольствием по-
следовала за матерью. Но когда старуха приняла их с
бранью, когда Маша при дрожащем свете лампады взгля-
нула на посиневшее от злости лицо ее, тогда сердце в
ней содрогнулось от страха. В продолжение длинного
рассказа Ивановны воображению ее представилось, как
будто в густом тумане, все то, что в детстве своем она
слышала о бабушке... и если б в это время старуха не дер-
жала ее за руку, то, может быть, она бросилась бы бежать
из дому. Итак, можно вообразить, с каким чувством она
помышляла о завтрашнем дне.
Возвратясь домой, Маша со слезами просила мать, чтоб
она не посылала ее к бабушке; но просьбы ее были
тщетны.
— Какая же ты дура,— говорила ей Ивановна,—чего
тут бояться? Я тихонько провожу тебя почти до дому,
дорогой тебя никто не тронет, а беззубая бабушка тоже
тебя не съест!
Следующий день Маша весь проплакала. Начало смер-
каться — и ужас ее увеличился; но Ивановна как будто
ничего не примечала, — она почти насильно ее нарядила.
— Чем более ты будешь плакать, тем для тебя хуже,—
сказала она. — Что-то скажет бабушка, когда увидит крас-
ные твои глаза!
Между тем кукушка на стенных часах прокричала
одиннадцать раз. Ивановна набрала в рот холодной воды,
брызнула Маше в лицо и потащила ее за собою.
Маша следовала за матерью, как жертва, которую ве-
дут на заклание. Сердце ее громко билось, ноги через
силу двигались, и таким образом они прибыли в Лафер-
товскую часть. Еще несколько минут шли они вместе, но
лишь только Ивановна увидела мелькающий вдали между
ставней огонь, как пустила руку Машину.
— Теперь иди одна, — сказала она,— далее я не смею
тебя провожать.
Маша в отчаянье бросилась к ней в ноги.
— Полно дурачиться! — вскричала мать строгим голо-
сом.— Что тебе сделается? Будь послушна и не вводи
меня в сердце!
Бедная Маша собрала последние силы и тихими ша-
гами удалилась от матери. Тогда был в исходе двенадца-
тый час; никто с нею не повстречался, и нигде, кроме
старушкина дома, не видно было огня. Казалось, будто
вымерли все жители той части города; мрачная тишина
царствовала повсюду; один только глухой шум от собст-
венных ее шагов отзывался у нее в ушах. Наконец пришла
она к домику и трепещущею рукою дотронулась до ка-
литки... Вдали на колокольне Никиты-мученика ударило
двенадцать часов. Звуки колокола в тишине черной ночи
дрожащим гулом расстилались по воздуху и доходили до
ее слуха. Внутри домика кот громко промяукал двена-
дцать раз... Она сильно вздрогнула и хотела бежать... но
вдруг раздался громкий лай цепной собаки, заскрипела
калитка — и длинные пальцы старухи схватили ее за руку.
Маша не помнила, как взошла на крылечко и как очути-
лась в бабушкиной комнате... Пришед немного в себя, она
увидела, что сидит на скамье; перед ней стояла старуха
и терла виски ее муравьиным спиртом.
— Как ты напугана, моя голубка! — говорила она ей. —
Ну, ну! Темнота на дворе самая прекрасная; но ты, мое
дитятко, еще не узнала ее цены и потому боишься. От-
дохни немного; пора нам приняться за дело!
Маша не отвечала ни слова; утомленные от слез глаза
ее следовали за всеми движениями бабушки. Старуха по-
двинула стол на средину комнаты, из стенного шкафа
вынула большую темно-алую свечку, зажгла ее и прикре-
пила к столу, а лампаду потушила. Комната осветилась
розовым светом. Все пространство от полу до потолка
как будто наполнилось длинными нитками кровавого
72
цвета, которые тянулись по воздуху в разных направле-
ниях — то свертывались в клуб, то опять развивались, как
змеи...
— Прекрасно! — сказала старушка и взяла Машу за
руку. — Теперь иди за мною.
Маша дрожала всеми членами; она боялась идти за
бабушкой, но еще более боялась ее рассердить. С трудом
поднялась она на ноги.
— Держись крепко за полы мои, — прибавила стару-
ха,— и следуй за мной... не бойся ничего!
Старуха начала ходить кругом стола и протяжным на-
певом произносила непонятные слова; перед нею плавно
выступал черный кот с сверкающими глазами и с подня-
тым вверх хвостом. Маша крепко зажмурилась и трепе-
щущими шагами шла за бабушкой. Трижды три раза ста-
руха обошла вокруг стола, продолжая таинственный напев
свой, сопровождаемый мурлыканьем кота. Вдруг она оста-
новилась и замолчала... Маша невольно раскрыла глаза —
те же кровавые нитки все еще растягивались по воздуху.
Но, бросив нечаянно взгляд на черного кота, она увидела,
что на нем зеленый мундирный сюртук; а на месте преж-
ней котовой круглой головки показалось ей человеческое
лицо, которое, вытараща глаза, устремляло взоры прямо
на нее... Она громко закричала и без чувств упала на
землю...
Когда она опомнилась, дубовый стол стоял на старом
месте, темно-алой свечки уже не было и на столе по-
прежнему горела лампада; бабушка сидела подле нее и
смотрела ей в глаза, усмехаясь с веселым видом.
— Какая же ты, Маша, трусиха! — говорила она ей.—
Но до того нужды нет; я и без тебя кончила дело. Позд-
равляю тебя, родная, — поздравляю тебя с женихом! Он
человек очень мне знакомый и должен тебе нравиться.
Маша, я чувствую, что недолго мне осталось жить на бе-
лом свете; кровь моя уже слишком медленно течет по жи-
лам и временем сердце останавливается... Мой верный
друг, — продолжала старуха, взглянув на кота, — давно уже
зовет меня туда, где остылая кровь моя опять согреется.
Хотелось бы мне еще немного пожить под светлым сол-
нышком, хотелось бы еще полюбоваться золотыми денеж-
ками... но последний час мой скоро стукнет. Что ж делать!
Чему быть, тому не миновать.
— Ты, моя Маша,— продолжала она, вялыми губами
поцеловав ее в лоб, — ты после меня обладать будешь
моими сокровищами; тебя я всегда любила и охотно усту-
73
паю тебе место! Но выслушай меня со вниманием: придет
жених, назначенный тебе тою силою, которая управляет
большею частию браков... Я для тебя выпросила этого же-
ниха; будь послушна и выдь за него. Он научит тебя той
науке, которая помогла мне накопить себе клад; общими
вашими силами он нарастет еще вдвое, — и прах мой будет
покоен. Вот тебе ключ; береги его пуще глаза сво-
его. Мне не позволено сказать тебе, где спрятаны мои
деньги; но как скоро ты выйдешь замуж, все тебе откро-
ется!
Старуха сама повесила ей на шею маленький ключ, на-
детый на черный снурок. В эту минуту кот громко про-
мяукал два раза.
— Вот уже настал третий час утра, — сказала бабуш-
ка.— Иди теперь домой, дорогое мое дитя! Прощай! Мо-
жет быть, мы уже не увидимся... — Она проводила Машу
на улицу, вошла опять в дом и затворила за собой ка-
литку.
При бледном свете луны Маша скорыми шагами по-
спешила домой. Она была рада, что ночное ее свидание
с бабушкой кончилось, и с удовольствием помышляла о
будущем своем богатстве. Долго Ивановна ожидала ее
с нетерпением.
— Слава богу! — сказала она, увидев ее. — Я уже боя-
лась, чтоб с тобою чего-нибудь не случилось. Рассказывай
скорей, что ты делала у бабушки?
Маша готовилась повиноваться, но сильная усталость
мешала ей говорить. Ивановна, заметив, что глаза ее не-
вольно смыкаются, оставила до другого утра удовлетворе-
ние своего любопытства, сама раздела любезную дочку
и уложила ее в постель, где она вскоре заснула глубоким
сном.
Проснувшись на другой день, Маша насилу собралась
с мыслями. Ей казалось, что все случившееся с нею нака-
нуне не что иное, как тяжелый сон; когда же взглянула
нечаянно на висящий у нее на шее ключ, то удостовери-
лась в истине всего, ею виденного,— и обо всем с подроб-
ностью рассказала матери. Ивановна была вне себя от
радости.
— Видишь ли теперь, — сказала она,— как хорошо я
сделала, что не послушалась твоих слез?
Весь тот день мать с дочерью провели в сладких меч-
тах о будущем благополучии. Ивановна строго запретила
Маше ни слова не говорить отцу о свидании своем с ба-
бушкой.
74
— Он человек упрямый и вздорливый, — примолвила
она,— и в состоянии все дело испортить.
Против всякого ожидания Онуфрич приехал на сле-
дующий день поздно ввечеру. Станционный смотритель,
которого должность ему приказано было исправлять, не-
чаянно выздоровел, и он воспользовался первою едущею
в Москву почтою, чтоб возвратиться домой.
Не успел он еще рассказать жене и дочери, по какому
случаю он так скоро воротился, как вошел к ним в комна-
ту прежний его товарищ, который тогда служил будочни-
ком в Лафертовской части, неподалеку от дома Маков-
ницы.
— Тетушка приказала долго жить! — сказал он, не дав
себе даже времени сперва поздороваться.
Маша и Ивановна взглянули друг на друга.
— Упокой господи ее душу! — воскликнул Онуфрич,
смиренно сложив руки.— Помолимся за покойницу, она
имеет нужду в наших молитвах!
Он начал читать молитву. Ивановна с дочерью крести-
лись и клали земные поклоны; но на уме у них были со-
кровища, их ожидающие. Вдруг они обе вздрогнули в од-
но время... Им показалось, что покойница с улицы смот-
рит к ним в комнату и им кланяется! Онуфрич и будоч-
ник, молившиеся с усердием, ничего не заметили.
Несмотря на то что было уже поздно, Онуфрич отпра-
вился в дом покойной тетки. Дорогою прежний товарищ
его рассказывал все, что ему известно было о ее смерти.
— Вчера,— говорил он, — тетка твоя в обыкновенное
время пришла к себе; соседи видели, что у нее в доме
светился огонь. Но сегодня она уже не являлась у Про-
ломной, и из этого заключили, что она нездорова. Нако-
нец, под вечер, решились войти к ней в комнату, но ее не
застали уже в живых — так иные рассказывают о смерти
старухи. Другие утверждают, что в прошедшую ночь
что-то необыкновенное происходило в ее доме. Сильная
буря, говорят, бушевала около хижины, тогда как везде
погода стояла тихая; собаки из всего околотка собрались
перед ее окном и громко выли; мяуканье ее кота слышно
было издалека... Что касается до меня, то я нынешнюю
ночь спокойно проспал; но товарищ мой, стоявший на ча-
сах, уверяет, что он видел, как с самого Введенского
кладбища прыгающие по земле огоньки длинными рядами
тянулись к ее дому и, доходя до калитки, один за другим,
как будто проскакивая под нее, исчезали. Необыкновен-
ный шум, свист, хохот и крик, говорят, слышен был в ее
75
доме до самого рассвета. Странно, что до сих пор нигде
не могли отыскать черного ее кота!
Онуфрич с горестию внимал рассказу будочника, не
отвечая ему ни слова. Таким образом пришли они в дом
покойницы. Услужливые соседки, забыв страх, который
внушала им старушка при жизни, успели ее уже омыть и
одеть в праздничное платье. Когда Онуфрич вошел в ком-
нату, старушка лежала на столе. В головах у ней сидел
дьячок и читал Псалтырь. Онуфрич, поблагодарив сосе-
док, послал купить восковых свеч, заказал гроб, распоря-
дился, чтоб было что попить и поесть желающим прово-
дить ночь у покойницы, и отправился домой. Выходя из
комнаты, он никак не мог решиться поцеловать у тетушки
руку.
В следующий день назначено быть похоронам. Иванов-
на для себя и для дочери взяла напрокат черные платья,
и обе явились в глубоком трауре. Сначала все шло надле-
жащим порядком. Одна только Ивановна, прощаясь с тет-
кою, вдруг отскочила назад, побледнела и сильно задро-
жала. Она уверяла всех, что ей сделалось дурно; но после
того тихонько призналась Маше, что ей показалось, будто
покойница разинула рот и хотела схватить ее за нос. Ког-
да же стали поднимать гроб, то он сделался так тяжел,
как будто налитой свинцом, и шесть широкоплечих поч-
тальонов насилу могли его вынесть и поставить на дроги.
Лошади сильно храпели, и с трудом можно было их при-
нудить двигаться вперед.
Эти обстоятельства и собственные замечания Маши
подали ей повод к размышлениям. Она вспомнила, какими
средствами сокровища покойницы были собраны, и обла-
дание оными показалось ей не весьма лестным. В некото-
рые минуты ключ, висящий у нее на шее, как тяжелый
камень давил ей грудь, и она неоднократно принимала
намерение все открыть отцу и просить у него совета; но
Ивановна строго за ней присматривала и беспрестанно
твердила, что она всех их сделает несчастными, если не
станет слушаться приказаний старушки. Демон корысто-
любия совершенно овладел душою Ивановны, и она не
могла дождаться времени, когда явится суженый жених
и откроет средство завладеть кладом. Хотя она и боялась
думать о покойнице и хотя при воспоминании об ней хо-
лодный пот выступал у нее на лице, но в душе ее жад-
ность к золоту была сильнее страха, и она беспрестанно
докучала мужу, чтоб он переехал в Лафертовскую часть,
уверяя, что всякий их осудит, если они будут жить на на-
76
емной квартире тогда, когда у них есть собственный дом.
Между тем Онуфрич, отслужив свои годы и получив
отставку, начал помышлять о покое. Мысль о доме произ-
водила в нем неприятное впечатление, когда вспоминал
он о той, от которой он ему достался. Он даже всякий раз
невольно вздрагивал, когда случалось ему вступать в ком-
нату, где прежде жила старуха. Но Онуфрич был набожен
и благочестив и верил, что никакие нечистые силы не
имеют власти над чистою совестью; и потому, рассудив,
что ему выгоднее жить в своем доме, нежели нанимать
квартиру, он решился превозмочь свое отвращение и
переехать.
Ивановна сильно обрадовалась, когда Онуфрич велел
переноситься в лафертовский дом.
— Увидишь, Маша, — сказала она дочери, — что теперь
скоро явится жених. То-то мы заживем, когда у нас будет
полна палата золота. Как удивятся прежние соседи наши,
когда мы въедем к ним на двор в твоей карете, да еще,
может быть, и четверней!..
Маша молча на нее смотрела и печально улыбалась.
С некоторых пор у нее совсем иное было на уме.
За несколько дней перед их разговором (они еще
жили на прежней квартире) Маша в одно утро задумав-
шись сидела у окна. Мимо ее прошел молодой, хорошо
одетый мужчина, взглянул на нее и учтиво снял шляпу.
Маша ему тоже поклонилась и сама не знала, от чего вдруг
закраснелась! Немного погодя тот же молодой человек
прошел назад, потом обернулся, прошел еще и опять во-
ротился. Всякий раз он смотрел на нее, и у Маши всякий
раз сильно билось сердце. Маше уже минуло семнадцать
лет, но до сего времени никогда не случилось, чтоб у нее
билось сердце, когда кто-нибудь проходил мимо окошек.
Ей показалось это странным, и она после обеда села к
окну — для того только, чтоб узнать, забьется ли сердце,
когда опять пройдет молодой мужчина... Таким образом
она просидела до вечера, однако никто не являлся. Нако-
нец, когда подали огонь, она отошла от окна и целый ве-
чер была печальна и задумчива; она досадовала, что ей не
удалось повторить опыта над своим сердцем.
На другой день Маша, только что проснулась, тотчас
вскочила с постели, поспешно умылась, оделась, помоли-
лась богу и села к окну. Взоры ее устремлены были в ту
сторону, откуда накануне шел незнакомец. Наконец, она
его увидела; глаза его еще издали ее искали, а когда подо-
шел он ближе, взоры их как будто нечаянно встретились.
77
Маша, забывшись, приложила руку к сердцу, чтоб узнать,
бьется ли оно?.. Молодой человек, заметив сие движение
и, вероятно, не понимая, что оно значит, тоже приложил
руку к сердцу... Маша опомнилась, покраснела и отскочи-
ла назад. После того она целый день уже не подходила
к окну, опасаясь увидеть молодого человека. Несмотря на
то, он не выходил у нее из памяти; она старалась думать
о других предметах, но усилия ее были напрасны.
Чтоб разбить мысли, она вздумала ввечеру идти в гос-
ти к одной вдове, жившей с ними в соседстве. Входя к
ней в комнату, к крайнему удивлению, увидела она того
самого незнакомца, которого тщетно забыть старалась.
Маша испугалась, покраснела, потом побледнела и не зна-
ла, что сказать. Слезы заблистали у ней в глазах. Незнако-
мец опять ее не понял... он печально ей поклонился,
вздохнул — и вышел вон. Она еще более смешалась и с
досады заплакала. Встревоженная соседка посадила ее
возле себя и с участием спросила о причине ее огорчения.
Маша сама неясно понимала, о чем плакала, и потому не
могла объявить причины; внутренно же она приняла твер-
дое намерение сколько можно убегать незнакомца, кото-
рый довел ее до слез. Эта мысль ее поуспокоила. Она
вступила в разговор с соседкой и начала ей рассказывать
о домашних своих делах и о том, что они, может быть,
скоро переедут в Лафертовскую часть.
— Жаль мне, — сказала вдова, — очень жаль, что ли-
шусь добрых соседей; и не я одна о том жалеть буду.
Я знаю одного человека, который очень огорчится, когда
узнает эту новость.
Маша опять покраснела; хотела спросить, кто этот че-
ловек, но не могла выговорить ни слова. Услужливая со-
седка, верно, угадала мысли ее, ибо она продолжала так:
— Вы не знаете молодого мужчины, который теперь
вышел из комнаты? Может быть, вы даже и не заметили,
что он вчера и сегодня проходил мимо вашего дома; но
он вас видел и нарочно зашел ко мне, чтоб расспросить
у меня об вас. Не знаю, ошибаюсь ли я или нет, а мне ка-
жется, что вы крепко задели бедное его сердечко! Чего
тут краснеть? — прибавила она, заметив, что у Маши раз-
горелись щеки. — Он человек молодой, пригожий и если
нравится Машеньке, то, может быть, скоро дойдет дело и
до свадьбы.
При сих словах Машенька невольно вспомнила о ба-
бушке. «Ах! — сказала она сама себе.— Не это ли жених
мне назначенный?» Но вскоре мысль эта уступила место
78
другой, не столь приятной. «Не может быть,— подумала
она, — чтоб такой пригожий молодец имел короткую связь
с покойницею. Он так мил, одет так щеголевато, что, вер-
но, не умел бы удвоить бабушкина клада!» Между тем со-
седка продолжала ей рассказывать, что он хотя из ме-
щанского состояния, но поведения хорошего и трезвого,
и сидельцем в суконном ряду. Денег у него больших нет,
зато жалованье получает изрядное, и кто знает? может
быть, хозяин когда-нибудь примет его в товарищи!
— Итак, — прибавила она, — послушайся доброго со-
вета: не отказывай молодцу. Деньги не делают счастья!
Вот бабушка твоя,— прости, господи, мое согрешение! —
денег у нее было неведь сколько; а теперь куда все это
девалось?.. И черный кот, говорят, провалился сквозь
землю — и деньги туда же!
Маша внутренно очень согласна была с мнением со-
седки; и ей также показалось, что лучше быть бедною и
жить с любезным незнакомцем, нежели богатой и при-
надлежать — бог знает кому! Она чуть было не открылась
во всем; но, вспомнив строгие приказания матери и опа-
саясь собственной своей слабости, поспешно встала и
простилась. Выходя уже из комнаты, она, однако, не мог-
ла утерпеть, чтоб не спросить об имени незнакомца.
— Его зовут Улияном,— отвечала соседка.
С этого времени Улиян не выходил из мыслей у Маши:
все в нем, даже имя, ей нравилось. Но чтоб принадлежать
ему, надобно было отказаться от сокровищ, оставленных
бабушкою. Улиян был не богат, и, верно, думала она, ни
батюшка, ни матушка не согласятся за него меня выдать!
В этом мнении еще более она уверилась тем, что Иванов-
на беспрестанно твердила о богатстве, их ожидающем,
и о счастливой жизни, которая тогда начнется. Итак,
страшась гнева матери, Маша решилась не думать больше
об Улияне: она остерегалась подходить к окну, избегала
всяких разговоров с соседкою и старалась казаться весе-
лою; но черты Улияна твердо врезались в ее сердце.
Между тем настал день, в который должно было пере-
ехать в лафертовский дом. Онуфрич заранее туда отпра-
вился, приказав жене и дочери следовать за ним с пожит-
ками, уложенными еще накануне. Подъехали двое роспу-
сок; извозчики с помощию соседей вынесли сундуки и
мебель. Ивановна и Маша, каждая взяла в руки по боль-
шому узлу, и маленький караван тихим шагом потянулся
к Проломной заставе. Проходя мимо квартиры вдовы-
соседки, Маша невольно подняла глаза: у открытого
79
окошка стоял Улиян с поникшею головою; глубокая пе-
чаль изображалась во всех чертах его. Маша как будто
его не заметила и отворотилась в противную сторону; но
горькие слезы градом покатились по бледному ее лицу.
В доме давно уже ожидал их Онуфрич. Он подал мне-
ние свое, куда поставить привезенную мебель, и объяснил
им, каким образом он думает расположиться в новом
жилище.
— В этом чулане,— сказал он Ивановне, — будет наша
спальня; подле нее, в маленькой комнате, поставятся
образа; а здесь будет и гостиная наша и столовая. Маша
может спать наверху в светлице. Никогда, — продолжал
он,— не случалось мне жить так на просторе: но не знаю,
почему у меня сердце не на месте. Дай бог, чтоб мы
здесь были так же счастливы, как в прежних тесных ком-
натах!
Ивановна невольно улыбнулась. «Дай срок! — подума-
ла она. — В таких ли мы будем жить палатах!»
Радость Ивановны, однако, в тот же день гораздо по-
уменыпилась: лишь только настал вечер, как пронзитель-
ный свист раздался по комнатам и ставни застучали.
— Что это такое? — вскричала Ивановна.
— Это ветер,— хладнокровно отвечал Онуфрич,—
видно, ставни неплотно запираются; завтра надобно будет
починить.
Она замолчала и бросила значительный взгляд на
Машу, ибо в свисте ветра находила она сходство с голо-
сом старухи.
В это время Маша смиренно сидела в углу и не слыха-
ла ни свисту ветра, ни стуку ставней — она думала об
Улияне. Ивановне страшнее показалось то, что только ей
одной послышался голос старухи. После ужина она вы-
шла в сени, чтоб спрятать остатки от умеренного их
стола; подошла к шкафу, поставила подле себя на пол
свечку и начала устанавливать на полки блюда и тарелки.
Вдруг услышала она подле себя inopoxf и кто-то легонько
ударил ее по плечу... Она оглянулась... за нею стояла по-
койница в том самом платье, в котором ее похоронили!..
Лицо ее было сердито; она подняла руку и грозила ей
пальцем. Ивановна, в сильном ужасе, громко вскричала.
Онуфрич и Маша бросились к ней в сени.
— Что с тобою делается? — закричал Онуфрич, увидя,
что она была бледна, как полотно, и дрожала всеми чле-
нами.
— Тетушка! — сказала она трепещущим голосом... Она
80
хотела продолжать, но тетушка опять явилась пред нею...
лицо ее казалось еще сердитее — и она еще строже ей
грозила. Слова замерли на устах Ивановны...
— Оставь мертвых в покое, — отвечал Онуфрич, взяв
ее за руку и вводя обратно в комнату.— Помолись богу,
и греза от тебя отстанет. Пойдем, ложись в постель:
пора спать!
Ивановна легла, но покойница все представлялась ее
глазам в том же сердитом виде. Онуфрич, спокойно раз-
девшись, громко начал молиться, и Ивановна заметила,
что по мере того, как она вслушивалась в молитвы, вид по-
койницы становился бледнее, бледнее — и наконец совсем
исчез.
И Маша тоже беспокойно провела эту ночь. При вхо-
де в светлицу ей представилось, будто тень бабушки мель-
кала перед нею,— но не в том грозном виде, в котором
являлась она Ивановне. Лицо ее было весело, и она
умильно ей улыбалась. Маша перекрестилась — и тень
пропала. Сначала она сочла это игрою воображения, и
мысль об Улияне помогла ей разогнать мысль о бабушке;
она довольно спокойно легла спать и вскоре заснула.
Вдруг, около полуночи, что-то ее разбудило. Ей показа-
лось, что холодная рука гладила ее по лицу... она вско-
чила. Перед образом горела лампада, и в комнате не вид-
но было ничего необыкновенного; но сердце в ней трепе-
тало от страха: она внятно слышала, что кто-то ходит по
комнате и тяжело вздыхает... Потом как будто дверь отво-
рилась и заскрипела... и кто-то сошел вниз по лестнице.
Маша дрожала как лист. Тщетно старалась она опять
заснуть. Она встала с постели, поправила светильню лам-
пады и подошла к окну. Ночь была темная. Сначала
Маша ничего не видала; потом показалось ей, будто на
дворе, подле самого колодца, вспыхнули два небольшие
огонька. Огоньки эти попеременно то погасали, то опять
вспыхивали; потом они как будто ярче загорели, и Маша
ясно увидела, как подле колодца стояла покойная бабуш-
ка и манила ее к себе рукою... За нею на задних лапах
сидел черный кот, и оба глаза его в густом мраке свети-
лись, как огни. Маша отошла прочь от окна, бросилась на
постель и крепко закутала голову в одеяло. Долго каза-
лось ей, будто бабушка ходит по комнате, шарит по уг-
лам и тихо зовет ее по имени. Один раз ей даже предста-
вилось, что старушка хотела сдернуть с нее одеяло;
Маша еще крепче в него завернулась. Наконец все утих-
ло, но Маша во всю ночь уже не могла сомкнуть глаз.
81
На другой день решилась она объявить матери, что
откроет все отцу своему и отдаст ему ключ, полученный
от бабушки. Ивановна во время вечернего страха и сама
бы рада была отказаться от всех сокровищ; но когда по-
утру взошло красное солнышко и яркими лучами осветило
комнату, то и страх исчез, как будто его никогда не бы-
вало. Наместо того веселые картины будущей счастливой
жизни опять заняли ее воображение. «Не вечно же будет
пугать меня покойница, — думала она,— выйдет Маша за-
муж, и старуха успокоится. Да и чего теперь она хочет?
Уж не за то ли она гневается, что я никак не намерена
сберегать ее сокровища? Нет, тетушка! Гневайся сколько
угодно; а мы протрем глаза твоим рублевикам!»
Тщетно Маша упрашивала мать, чтоб она позволила
ей открыть отцу их тайну.
— Ты насильно отталкиваешь от себя счастие,— отве-
чала Ивановна.— Погоди еще хотя два дня, — верно, скоро
явится жених твой, и все пойдет на лад.
— Дня два! — повторила Маша. — Я не переживу и
одной такой ночи, какова была прошедшая.
— Пустое,— сказала ей мать, — может быть, и сегодня
все дело придет к концу.
Маша не знала, что делать. С одной стороны, она чув-
ствовала необходимость рассказать все отцу; с другой —
боялась рассердить мать, которая никогда бы ей этого не
простила. Будучи в крайнем недоумении,— на что решить-
ся, вышла она со двора и в задумчивости бродила долго
по самым уединенным улицам Лафертовской части. На-
конец, не придумав ничего, воротилась домой. Ивановна
встретила ее в сенях.
— Маша! — сказала она ей. — Скорей поди вверх и
приоденься: уж более часу сидит с отцом жених твой и
тебя ожидает.
У Маши сильно забилось сердце, и она пошла к себе.
Тут слезы ручьем полились из глаз ее. Улиян представил-
ся ее воображению в том печальном виде, в котором она
видела его в последний раз. Она забыла наряжаться. На-
конец строгий голос матери прервал ее размышления.
— Маша! Долго ли тебе прихорашиваться? — кричала
Ивановна снизу.— Сойди сюда!
Маша поспешила вниз в том же платье, в котором во-
шла в свою светлицу. Она отворила дверь и оцепенела!..
На скамье, подле Онуфрича, сидел мужчина небольшого
росту, в зеленом мундирном сюртуке; то самое лицо
устремило на нее взор, которое некогда видела она у чер-
82
ного кота. Она остановилась в дверях и не могла идти
далее.
— Подойди поближе,— сказал Онуфрич, — что с то-
бою сделалось?
— Батюшка! Это бабушкин черный кот, — отвечала
Маша, забывшись и указывая на гостя, который странным
образом повертывал головою и умильно на нее погляды-
вал, почти совсем зажмурив глаза.
— С ума ты сошла! — вскричал Онуфрич с досадою.—
Какой кот? Это господин титулярный советник Аристарх
Фалелеич Мурлыкин, который делает тебе честь и просит
твоей руки.
При сих словах Аристарх Фалелеич встал, плавно вы-
ступая, приблизился к ней и хотел поцеловать у нее руку.
Маша громко закричала и подалась назад. Онуфрич с
сердцем вскочил с скамейки.
— Что это значит? — закричал он,— Эдакая ты неуч-
тивая, точно деревенская девка!
Однако ж Маша его не слушала.
— Батюшка! — сказала она ему вне себя. — Воля ваша!
Это бабушкин черный кот! Велите ему скинуть перчатки;
вы увидите, что у него есть когти.— С сими словами она
вышла из комнаты и убежала в светлицу.
Аристарх Фалелеич тихо что-то ворчал себе под нос.
Онуфрич и Ивановна были в крайнем замешательстве,
но Мурлыкин подошел к ним, все так же улыбаясь.
— Это ничего, сударь, — сказал он, сильно картавя,—
ничего, сударыня, прошу не прогневаться! Завтра я опять
приду, завтра дорогая невеста лучше меня примет.
После того он несколько раз им поклонился; с прият-
ностию выгибая круглую свою спину, и вышел вон. Маша
смотрела из окна и видела, как Аристарх Фалелеич сошел
с лестницы и, тихо передвигая ноги, удалился; но, дошед
до конца дома, он вдруг повернул за угол и пустился бе-
жать, как стрела. Большая соседская собака с громким
лаем во всю прыть кинулась за ним, однако не могла его
догнать.
Ударило двенадцать часов; настало время обедать.
В глубоком молчании все трое сели за стол, и никому не
хотелось кушать. Ивановна от времени до времени серди-
то взглядывала на Машу, которая сидела с потупленными
глазами. Онуфрич тоже был задумчив. В конце обеда при-
несли Онуфричу письмо; он распечатал — и на лице его
изобразилась радость. Потом он встал из-за стола, по-
спешно надел новый сюртук, взял в руки шляпу и трость
и готовился идти со двора.
— Куда ты идешь, Онуфрич? — спросила Ивановна.
— Я скоро ворочусь, — отвечал он и вышел.
Лишь только он затворил за собою дверь, как Иванов-
на начала бранить Машу.
— Негодная! — сказала она ей.— Так-то любишь и по-
читаешь ты мать свою? Так-то повинуешься ты родите-
лям? Но я тебе говорю, что приму тебя в руки! Только
смей опять подурачиться, когда пожалует к нам завтра
Аристарх Фалелеич!
— Матушка! — отвечала Маша со слезами.—Я во
всем рада слушаться, только не выдавайте меня за бабуш-
кина кота!
— Какую дичь ты опять запорола? — сказала Иванов-
на.— Стыдись, сударыня; все знают, что он титулярный
советник.
— Может быть, и так, матушка, — отвечала бедная
Маша, горько рыдая,— но он кот, право кот!
Сколько ни бранила ее Ивановна, сколько ее ни угова-
ривала, но она все твердила, что никак не согласится
выйти замуж за бабушкина кота; и наконец Ивановна в
сердцах выгнала ее из комнаты. Маша пошла в свою свет-
лицу и опять принялась горько плакать.
Спустя несколько времени она услышала, что отец ее
воротился домой, и немного погодя ее кликнули. Она со-
шла вниз; Онуфрич взял ее за руку и обнял с нежностию.
— Маша! — сказал он ей. — Ты всегда была добрая де-
вушка и послушная дочь!
Маша заплакала и поцеловала у него руку.
— Теперь ты можешь доказать нам, что ты нас лю-
бишь! Слушай меня со вниманием. Ты, я думаю, помнишь
о маркитанте, о котором я часто вам рассказывал и с ко-
торым свел я такую дружбу во время Турецкой войны:
он тогда был человек бедный, и я имел случай оказать ему
важные услуги. Мы принуждены были расстаться и по-
клялись вечно помнить друг друга. С того времени про-
шло более тридцати лет, и я совершенно потерял его из
виду. Сегодня за обедом получил я от него письмо; он не-
давно приехал в Москву и узнал, где я живу. Я поспешил
к нему; ты можешь себе представить, как мы обрадова-
лись друг другу. Приятель мой имел случай вступить в
подряды, разбогател и теперь приехал сюда жить на по-
кое. Узнав, что у меня есть дочь, он обрадовался; мы уда-
рили по рукам, и я просватал тебя за его единственного
сына. Старики не любят терять времени — и сегодня вве-
черу они оба у нас будут.
84
Маша еще горче заплакала; она вспомнила об Улияне.
— Послушай, Маша! — сказал Онуфрич. — Сегодня
поутру сватался за тебя Мурлыкин; он человек богатый,
которого знают все в здешнем околотке. Ты за него
выйти не захотела; и признаюсь, — хотя я очень знаю, что
титулярный советник не может быть котом или кот титу-
лярным советником, — однако мне самому он показался
подозрительным. Но сын приятеля моего — человек моло-
дой, хороший, и ты не имеешь никакой причины ему от-
казать. Итак, вот тебе мое последнее слово: если не хо-
чешь отдать руку свою тому, которого я выбрал, то го-
товься завтра поутру согласиться на предложение Арис-
тарха Фалелеича... Поди и одумайся.
Маша в сильном огорчении возвратилась в свою свет-
лицу. Она давно решилась ни для чего на свете не выхо-
дить за Мурлыкина; но принадлежать другому, а не Улия-
ну,— вот что показалось ей жестоким! Немного погодя
вошла к ней Ивановна.
— Милая Маша! — сказала она ей.— Послушайся
моего совета. Все равно, выходить тебе за Мурлыкина
или за маркитанта: откажи последнему и ступай за пер-
вого. Отец, хотя и говорил, что маркитант богат, но ведь
я отца твоего знаю! У него всякий богат, у кого сотня
рублей за пазухой. Маша! Подумай, сколько у нас будет
денег... а Мурлыкин, право, не противен. Хотя он уже не
совсем молод, но зато как вежлив, как ласков! Он будет
тебя носить на руках.
Маша плакала, не отвечая ни слова; а Ивановна, думая,
что она согласилась, вышла вон, дабы муж не заметил,
что она ее уговаривала. Между тем Маша, скрепя сердце,
решилась принесть отцу на жертву любовь свою к Улияну.
«Постараюсь его забыть, — сказала она сама себе, — пус-
кай батюшка будет счастлив моим послушанием. Я и так
перед ним виновата, что против его воли связалась с ба-
бушкой!»
Лишь только смерклось, Маша тихонько сошла с лест-
ницы и направила шаги прямо к колодезю. Едва вступила
она на двор, как вдруг вихрь поднялся вокруг нее, и каза-
лось, будто земля колеблется под ее ногами... Толстая
жаба с отвратительным криком бросилась к ней прямо на-
встречу, но Маша перекрестилась и с твердостию пошла
вперед. Подходя к колодезю, послышался ей жалостный
вопль, как будто выходящий с самого дна. Черный кот
печально сидел на срубе и мяукал унылым голосом. Маша
отворотилась и подошла ближе; твердою рукою сняла
85
она с шеи снурок и с ним ключ, полученный от бабушки.
— Возьми назад свой подарок! — сказала она.— Не
надо мне ни жениха твоего, ни денег твоих; возьми и
оставь нас в покое.
Она бросила ключ прямо в колодезь; черный кот за-
визжал и кинулся туда же; вода в колодезе сильно заки-
пела... Маша пошла домой. С груди ее свалился тяжелый
камень.
Подходя к дому, Маша услышала незнакомый голос,
разговаривающий с ее отцом. Онуфрич встретил ее у две-
рей и взял за руку.
— Вот дочь моя! — сказал он, подводя ее к почтенно-
му старику с седою бородою, который сидел на лавке.
Маша поклонилась ему в пояс.
— Онуфрич! — сказал старик.— Познакомь же ее с
женихом.
Маша робко оглянулась — подле нее стоял Улиян! Она
закричала и упала в его объятия...
Я не в силах описать восхищения обоих любовников.
Онуфрич и старик узнали, что они уже давно познакоми-
лись,— и радость их удвоилась. Ивановна утешилась,
узнав, что у будущего свата несколько сот тысяч чистых
денег в ломбарде. Улиян тоже удивился этому известию,
ибо он никогда не думал, чтоб отец его был так богат.
Недели чрез две после того их обвенчали.
В день свадьбы, ввечеру, когда за ужином в доме
Улияна веселые гости пили за здоровье молодых, вошел в
комнату известный будочник и объявил Онуфричу, что в
самое то время, когда венчали Машу, потолок в лафертов-
ском доме провалился и весь дом разрушился.
— Я и так не намерен был долее в нем жить, — сказал
Онуфрич.— Садись с нами, мой прежний товарищ, налей
стакан цимлянского и пожелай молодым счастия и —
многие лета!
— Эта повесть, — сказал Двойник, — более мне нра-
вится, чем Изидор и Анюта; напрасно, однако ж, вы не
прибавили развязки. Иной и в самом деле подумает, что
Машина бабушка была колдунья.
— Для суеверных людей развязок не напасешься,—
отвечал я.— Впрочем, кто непременно желает знать раз-
вязку моей повести, тот пускай прочитает «Литературные
новости» 1825 года. Там найдет он развязку, сочиненную
почтенным издателем «Инвалида», которую я для того не
пересказал вам, что не хочу присвоивать чужого добра.
86
Да неужто вы не верите гаданию на картах и на кофей-
ной гуще?
— Виноват, дражайший Антоний: нимало не верю.
Из любопытства я нарочно знакомился со всеми ворожея-
ми и ворожейками, которых только отыскать мог, и каж-
дое новое такого рода знакомство более и более меня
утверждало в моем неверии.
— Согласитесь, однако, что иногда отгадывают буду-
щее по картам!
— Соглашаюсь, любезный друг, но это ничего не дока-
зывает. Что мудреного, если, часто гадая, что-нибудь и от-
гадаешь? Самому записному вралю иногда случается ска-
зать правду, но за то не перестает он быть вралем.
— Но, — прервал я Двойника, — вам, верно, не случа-
лось встречать настоящих ворожеек, а потому вы и не ве-
рите гаданию. Что, например, скажете вы о госпоже
le Normand, которая, говорят, предсказала судьбу первой
супруге Наполеона, императрице Иозефине, тогда, когда
Наполеон и не помышлял еще о разводе?
— Я имел честь лично познакомиться с госпожою
le Normand в бытность мою в Париже. Иозефина была
еще в свежей памяти у парижан, и я точно помню, что
носились слухи, будто бы le Normand ей предсказывала,
что она умрет на соломе. Вы знаете, что пророчество это
не сбылось. Между тем ворожея лет десять после того
воспользовалась давно забытыми слухами и напечатала,
что она когда-то предсказывала Иозефине участь, ее по-
стигшую... В то время новые и важнейшие происшествия
занимали французов и изгладили из памяти их бедную
Иозефину с мнимым предсказанием le Normand; и никто
не счел за нужное противоречить ее хвастовству. Что ка-
сается до меня, то, познакомившись с нею, я удостове-
рился в том, в чем и прежде не сомневался, а именно что
она не что иное, как обыкновенная шарлатанка. Я опишу
вам в подробности наше знакомство.
В одно утро я на площади Лудовика XV взял фиакр и
приказал ему ехать к le Normand. Жилище ее известно
всем извозчикам в Париже, и потому фиакр мой, не тре-
буя дальнейших объяснений, привез меня прямо к ее
квартире. При входе в переднюю горничная встретила
меня с таинственным видом и спросила, что мне угодно?
Я отвечал, что желаю посоветоваться с знаменитою ее
госпожою.
— Покорнейше прошу подождать немного, — сказала
она, отворяя дверь в гостиную,— барыня теперь занята.
87
Я вошел в гостиную и, подходя к окну, увидел, что
горничная уже успела выбежать на улицу и весьма при-
лежно разговаривает с моим кучером, который, вероятно,
не мог доставить ей никаких обо мне сведений.
Меня заставили довольно долго дожидаться, и я от
скуки принялся рассматривать комнату, в которой нахо-
дился. Она была убрана в новейшем вкусе: на камельке
и столах бронзы, на стенах картины, а на окнах фарфо-
ровые горшки с цветами. Прохаживаясь вдоль и поперек
по комнате, я заметил, что зеленая занавесь, которая за-
крывала стеклянную дверь, ведущую во внутренние по-
кои, от времени до времени шевелилась, и один раз мне
удалось на одно мгновение увидеть два большие черные
глаза, которые, как я после удостоверился, принадлежали
самой волшебнице. Наконец, та же горничная пришла мне
объявить, что госпожа le Normand меня ожидает. Отво-
рили стеклянную дверь, и я вступил в храм Пифии, кото-
рая присела передо мною новейшим манером. Я увидел
женщину лет за сорок, среднего роста, довольно дород-
ную, с большими черными глазами и такими же бровями.
Горничная подала мне стул и вышла вон.
На столе, среди комнаты, стояли небесные глобусы и
лежали разные математические инструменты, а между
ними набитые чучелы: небольшой крокодил, ящерица и
змея. По стенам развешаны были картины, представляю-
щие разные магические фигуры. В одном углу стоял чело-
веческий скелет, завешенный черным флером; в другом
заметил я на полке три или четыре стеклянные банки с
уродами в спирте. На просьбу мою открыть мне будущую
судьбу, она отвечала вопросом: на каких картах я хочу,
чтоб она загадала, на больших или на маленьких?
— Какая между ними разница? — спросил я.
— Гадание на маленьких картах стоит пять франков,
а на больших десять.
— В таком случае прошу загадать на больших.
Волшебница взяла колоду карт, которые действитель-
но были весьма большого размера, с странными изображе-
ниями и магическими знаками, помешала их, пошептала
над ними, так же как и у нас в России это делается,
и потом разложила их на столе. Тут начала она расска-
зывать мне многое, о котором могу объявить вам только,
что ничего из сказанного со мною не сбылось.
Окончив гадание, волшебница встала, опять присела
передо мною и весьма милостиво приняла от меня десять
франков. Потом спросила: не хочу ли я, чтоб она написа-
88
ла мой гороскоп, в котором означено будет все, что со
мною должно случиться в течение жизни?
— Очень хорошо,— отвечал я.
— Какой гороскоп прикажете, большой или малень-
кий?
— А какая между ними разница?
— Большой стоит два луидора, а маленький один; но
зато в большом гораздо более подробностей.
— Ну, так напишите мне большой; я люблю подроб-
ности.
Дней чрез несколько я заехал опять к ней, получил по-
дробный гороскоп и заплатил два луидора... Вот вам вер-
ное и точное описание моего знакомства с знаменитою
госпожою le Normand.
— А гороскоп? — спросил я у Двойника.
— Гороскоп как гороскоп, — отвечал он.—В нем весь-
ма подробно описано все, что должно было со мною слу-
читься; но, к несчастию, волшебница на письме так же
ошиблась, как на словах, то есть ни одно из предсказаний
ее не сбылось. Если вы собираете рукописи знаменитых
людей, то я готов подарить вам этот гороскоп, который
с начала до конца писан рукою госпожи le Normand.
— Покорно благодарю. Расскажите мне лучше, отчего
так часто встречаются между умными и образованными
людьми такие, кои верят гаданию, волшебству и колдов-
ству?
— От того, любезный Антоний, что — как справедли-
во говорит пословица — на каждого мудреца довольно
простоты. Кстати припоминаю я теперь, что между многи-
ми другими родами ума и душевных недостатков, не по-
мещенными в сделанном мною выше исчислении, забыто
также легковерие, которое между тем очень часто играет
немаловажную роль в деяниях людских. Впрочем, правду
сказать, нынешний свет скорее упрекать можно в неверии,
нежели в легковерии. В древние времена это было совсем
напротив. Геродот и Диодор Сицилийский, Цицерон и
Плиний, Юлий Кесарь и Юлиан верили волшебству, кол-
довству и привидениям. Известнейшие древние авторы, и
между ними сам Платон, говорят об этих предметах, как
о вещах весьма обыкновенных.
В средние веки еще более преданы были этому суеве-
рию. Ужас меня берет всякий раз, когда я читаю, сколь-
ко в то время пострадало невинных людей за мнимое вол-
шебство,— сколько сожжено и казнено ведьм и колдунов!
И это случалось не только в Испании, которую привыкли
89
мы обвинять за ее инквизицию, но в учтивой Франции и в
важной Германии, и тогда уже славившихся просвещени-
ем! В царствование Генриха IV во Франции, по пригово-
рам судов и парламентов, сожжено множество колдунов,
ведьм и оборотней. В 1628 году Деборд (Desbordes), ка-
мердинер герцога Лотарингского Карла IV, обвинен был
в колдовстве. Рассказывают, что герцог возымел на него
подозрение с того времени, как камердинер сей, будучи с
ним на охоте, дал ему и всей многочисленной компании
великолепный пир, без малейших к тому приготовлений
и не имея при себе ничего, кроме маленького ящичка, из
которого он брал все, что нужно было для пиршества.
В тот же день Деборд приказал трем казненным ворам,
которых трупы висели на виселицах, сойти с оных и по-
том опять возвратиться на прежние места. В другой раз
он велел изображенным на обоях лицам отделиться от
стен и стать посреди комнаты. Бедного Деборда судили
формальным порядком и публично сожгли на костре.
Преследования колдунов продолжались еще в царст-
вование Лудовика XIV и после оного. В Германии также,
и уже после того, как возникла Реформация, во время
Тридцатилетней войны и даже долгое время после оной,
во всех концах, у католиков и лютеран, публично жгли
ведьм, — и число сих жертв самого непростительного
суеверия теперь кажется нам неимоверным!
Древние не так жестоко поступали с колдунами, хотя
и у них встречаем мы примеры людей, осужденных на
смерть за волшебство. Тацит рассказывает, что Тиберий
обучался магии и потом, осудив на смерть всех волшебни-
ков, вместе с ними велел умертвить и учителя своего Фра-
сивула. Во времена Клавдия также казнили одного римля-
нина за волшебство. Павзаиний говорит, что в Афинах
учреждено было особенное судилище для отыскания и на-
казания волшебников. Но примеры смертных казней у
них не так были часты, хотя суеверие это для них, погру-
женных во мраке идолопоклонничества, извинительнее
было, нежели для нас. Признаюсь, что я имею некоторое
пристрастие к древним; и потому, может быть, повести
римлян и греков о ведьмах и привидениях для меня не-
сравненно занимательнее всего, что в теперешнее время
о том пишут и рассказывают.
— Часто ли, — спросил я у Двойника,— в их творени-
ях встречаются подобные рассказы?
— Весьма часто,— отвечал он. — В то время вовсе не
знали так называемых крепких умов (esprits forts). Как
90
подумаешь, любезный Антоний, как с тех пор свет пере-
менился! Тогда славнейшие мудрецы боялись отвергать
то, чего не понимали; а теперь — посмотрите на детей,
едва из школы вышедших: они никому и ничему не верят,
никого и ничего не боятся; а что касается до отвлеченных
предметов, так им море по колено!
— Не верьте этому, почтенный Двойник! Не верьте,
пожалуйте! Бедные дети принимают только на себя вид
крепких умов, между тем как у них совсем иное на душе.
Виноваты не они, а родители и воспитатели, которые не
умеют ни укрощать самолюбия их, ни давать правильное
направление неопытному и пылкому их уму. Но я прервал
начатый вами разговор о древних. Весьма бы мне приятно
было, если бы вы рассказали какое-нибудь древнее про-
исшествие о привидениях или колдовстве.
— Вы уже слышали от меня, — отвечал Двойник,—
приключение двух аркадян, о котором повествует Цице-
рон. Оно почерпнуто им из Спевзиппа. Ту же самую
историю рассказывает Валерий Максим с небольшими от-
ступлениями. Вообще, сказать можно, что в редком авторе
не найдете вы чего-либо касательно сего предмета. Геро-
дот — кроме других этого рода анекдотов — рассказывает
о привидении, являвшемся два раза Ксерксу пред войною
персов с греками. Плутарх, Аппиан и Флор упоминают
о явлении, которое видел Брут. Плиний рассказывает
даже, что к одному из собственных его невольников не-
однократно лазило привидение в окно для того, чтоб
остричь ему волосы... Приключения с мертвецами, кото-
рые беспокоят живых, потому что кости их не погребены,
также очень часто у них встречаются. Тот же Плиний с
большими подробностями рассказывает случившееся с
философом Афенодором, который, прибыв в Афины, на-
нял за весьма дешевую цену дом, остававшийся долгое
время без жильцов по той причине, что в полночь прихо-
дило туда привидение в образе сухого и угрюмого ста-
рика в цепях, с длинною бородою и всклоченными воло-
сами. Афенодор переехал жить в тот дом и узнал от ста-
рика, что кости его зарыты на дворе. На другой день их
отрывают, погребают торжественно — и с того времени
в доме сделалось спокойно.
— Если вы желаете иметь сведения о тогдашних ведь-
мах,— продолжал Двойник, — то можете оные почерпнуть
также из творений древних авторов. Читали ль вы «Золо-
того осла» Апулеева?
— Нет, — отвечал я.
91
— Жаль,—сказал Двойник, — эта книга весьма любо-
пытна во многих отношениях. На русском языке есть пе-
ревод Кострова, напечатанный в Москве 1780 года. Пере-
вод этот довольно хорош, но писан языком грубым и
ныне обветшалым. Если когда-нибудь вздумают сделать
новое издание, то надобно будет, кроме исправлений ка-
сательно языка, выпустить несколько неблагопристойных
сцен и выражений. В Апулее найдете вы, кроме любопыт-
ных подробностей о жизни древних, об Элевзинских та-
инствах и прочем, множество страшных историй, которые
даже годились бы для баллад. Если вам угодно, я расска-
жу из него повесть об одном купце, по имени Сократе,
зарезанном ведьмою, которая заткнула потом рану его
грецкою губкою... Бедный Сократ, не заметив этого, хо-
дил еще несколько часов и разговаривал с своими товари-
щами. Наконец он почувствовал жажду и лишь только
выпил воды, как губка намокла, выпала из раны, и он без
дыхания упал на землю... Я должен, однако, предварить
вас, что история эта ужасна!
- Так лучше не рассказывайте, — прервал я Двойни-
ка. — Я не люблю ужасных историй.
— В таком случае расскажу вам другую повесть, тоже
из Апулея. Телефрон на пиршестве у Биррены повеству-
ет следующим образом: «В молодости моей отправился я
из Милета, чтоб видеть олимпийские игры и осмотреть
все достопамятности славной вашей области. Прошед всю
Фессалию, прибыл я, к несчастию моему, в город Ларис-
су, где бродил по улицам и старался сыскать себе пропи-
тание, будучи весьма беден и не имея даже насущного
хлеба. Нечаянно пришел я на площадь и увидел старика
высокого роста, который стоял на камне и громким голо-
сом кричал народу: «Если кто согласен стеречь мертвого,
тот пусть со мною торгуется о цене». С удивлением спро-
сил я у одного из проходящих: что это значит? «Неуже-
ли,— сказал я ему,— в стране вашей мертвецы уходят?» —
«Молчи, молодой человек! — отвечал он. — Ты, видно,
иностранец и не помышляешь о том, что находишься сре-
ди Фессалии, где волшебницы обыкновенно обезображи-
вают лицо у мертвых и уносят некоторые части тела для
своих чар!» Слова эти еще более возбудили мое любопыт-
ство, и я опять спросил у него: «Скажи, пожалуй, каким
же образом у вас стерегут мертвых?» — «Во-первых, —
отвечал он, — должно целую ночь стоять на карауле, не
смыкая глаз, и пристально смотреть на лежащий перед то-
бою труп, ни под каким видом не оглядываясь ни на
92
одну минуту; в противном случае эти проклятые старухи,
превратившись в какое-нибудь животное, так искусно и
проворно подкрадываются, что даже солнце не могло бы
их приметить. Они обыкновенно принимают на себя вид
собак, мышей, птиц, а иногда даже мух; между тем, силою
волшебства своего, стараются погрузить, в глубокий сон
того, кто охраняет тело. Одним словом, невозможно опи-
сать всех хитрых уловок, употребляемых волшебницами
для достижений своей цели... Несмотря на то, за эту опас-
ную должность редко платят более пяти или шести золо-
тых статиров. Но я забыл упомянуть еще об одном важ-
нейшем обстоятельстве, а именно: если обязавшийся сте-
речь тело поутру не возвратит оного в совершенной це-
лости, то у него самого насильно отрезывают те части,
которые во время ночи украдены будут у мертвого».
Узнав обо всем обстоятельно, я смело подошел к ста-
рику и сказал ему решительно: «Полно тебе кричать; я
готов стеречь твоего мертвеца, — скажи только, много ли
я за то получу?» — «Шесть золотых статиров, — отвечал
он. — Но послушай, юноша! — не забывай, что тебе пору-
чено будет стеречь сына такого человека, который в це-
лом городе считается из первых, и потому непременно ты
должен охранить его от проклятых гарпий». — «Экой
вздор! — отвечал я смеясь. — Разве ты не видишь, что я че-
ловек неутомимый и неусыпный. Уверяю тебя, что взор
самого Аргуса не быстрее моего».
Старик, не сказав на это ни слова, повел меня в один
дом, у которого большие вороты были заперты. Мы взо-
шли на двор чрез маленькие задние дверцы, и он ввел
меня в темный покой, где все окна были закрыты. Там
увидел я женщину в черном платье, обливающуюся сле-
зами. К ней подвел меня старик, сказав, что я берусь
охранять тело ее мужа. Она откинула на обе стороны
длинные волосы, закрывавшие лицо, которое, несмотря
на печаль и смущение, показалось мне прекрасным, по-
смотрела на меня пристально и сказала: «Прошу тебя
убедительно, старайся как можно тщательнее исполнить
принятую тобою обязанность!» — «Об этом не беспокой-
тесь,— отвечал я, — обещайтесь только дать мне еще
сколько-нибудь сверх договоренной цены». Она согласи-
лась и немедленно повела меня в другой покой, где ле-
жало тело ее мужа, покрытое белою пеленою. Открыв
его, она подозвала приглашенных нарочно для сего свиде-
телей и показала им, что тело нисколько не повреждено:
нос на своем месте, глаза не испорчены, уши и губы целы
93
и подбородок таков, как был прежде. Один из свидете-
лей между тем записывал все ее слова на таблице, к кото-
рой приложила она печать свою и удалилась.
«Милостивая государыня! — закричал я вслед за нею.—
Прикажите дать мне все нужное!» — «А что тебе надоб-
но?» — был ее ответ. «Мне нужна, — сказал я, — во-первых,
большая лампада с достаточным количеством масла на
всю ночь; потом несколько кружек вина и что-нибудь из
кушанья, оставшегося от ужина».— «Как тебе не стыд-
но! — прервала она меня с досадою. — Ты требуешь остат-
ков от ужина в таком доме, где с отчаяния уже несколько
дней о кушанье и не помышляли. Или ты думаешь, что
тебя сюда на пир позвали? Пристойнее бы тебе плакать
и горевать вместе с нами,— потом подозвав служанку,—
Миррена! — сказала она ей. — Подай сюда тотчас лампаду
с маслом». После того заперли меня с мертвым телом и
удалились в другую часть дома.
Оставшись один для охранения покойника, я хоро-
шенько протер себе глаза, чтоб приготовиться к новой
своей должности, и от скуки начал петь, прохаживаясь по
комнате. Между тем день склонился к вечеру, настала
ночь, и повсюду водворилось глубокое молчание. Нако-
нец, когда наступила полночь, вдруг объял меня страх и
ужас! Я увидел маленького зверька, подобного кунице,
котдрый, вбежав в комнату, стал прямо против меня и
так пристально вперил на меня острые глаза свои, что
дерзость этой маленькой твари привела меня в смущение.
«Убирайся отсель, мерзкая тварь! — закричал я. — Убирай-
ся в свою нору, пока не ушибу тебя!» Зверек тотчас убе-
жал и скрылся от моих взоров. Потом вдруг объял меня
такой сильный и непреодолимый сон...»
Тут вспомнил я обещание, данное нами друг другу,
и, хотя против желания, прервал Двойника.
— Повесть ваша весьма любопытна, — сказал я, — и
мне бы очень хотелось знать, что происходило после
того, как Телефрон заснул, но мы обещались взаимно на-
поминать друг другу, как скоро заговорим о подобных
предметах, и я должен исполнить свое обещание. Прошу
вас, однако, на этот только раз, сделать исключение из
правила.
— Нет, любезный Антоний! — отвечал Двойник.— Вы
знаете русскую пословицу: не давши слова, крепись, а
давши, держись; и потому никак на то не могу согласить-
ся. А чтоб вы более меня не просили, я теперь же вам
откланяюсь... Прощайте!
94
________________________
—-----------------------/Л
Юродивый
Малороссийская быль
Весело ехал молодой офицер из одной загородной
деревни, где провел день в самом приятном кругу — в кру-
гу гостеприимных хозяев, милых их дочерей и пяти или
шести молодых своих товарищей. Он спешил на ночь в
город, потому что на другой день должен был идти в ка-
раул. Луна, верная спутница летних ночей украинских,
сыпала серебряный свет свой на рощицы, на холмы и
поля и рисовала взору прелестные картины, дополняемые
пылким воображением.
Лихая тройка коней быстро несла каткие дрожки офи-
цера. Вдруг, на повороте около одного оврага, что-то чер-
ное, лежавшее почти на самой дороге, мелькнуло в глаза
пугливых коней; кони всполохнулись, рванулись и, не чуя
вожжей кучера, бросились в сторону с большой дороги,
по рытвинам и кочкам. Кучер слетел с своего места, офи-
цер почти вслед за ним — и кони скоро скрылись из глаз.
Не чувствуя никакого ушиба, Мельский — так называл-
ся офицер — встал, отряхнулся и пошел отыскивать свое-
го кучера, которого скоро нашел также на ногах и в доб-
ром здоровье. Оба они упали на мягкий чернозем и раз-
делались только невольным своим полетом. Поздно было
искать лошадей; да и где их найти? Почему офицер, со
всею беспечностию молодых лет, оставя на произвол
судеб коней своих и колесницу, захотел узнать, что было
причиною их испуга.
— Иван, — говорил он кучеру, шедшему вслед за
ним, — как ты думаешь, чего испугались лошади?
— Помилуйте, сударь, да как и не испугаться: на до-
роге лежала целая стая волков!
— Трус! Недаром говорят: у страха глаза велики.
4 Киевские ведьмы
97
— Да право, сударь, их было по крайней мере пары
две или три.
— Перестань болтать пустое; если б это были вол-
ки, то ужли ты думаешь, что они и не пошевельнулись
бы в то время, когда мы со стуком пронеслись мимо
них?
— Воля ваша, сударь, а я сам видел с полдюжины
глаз, которые горели, как уголья.
— Полно, полно! Ты видел в траве какого-нибудь
светляка или и вовсе ничего не видал. Ступай за мною:
пойдем доведываться, что там было.
— Да как, сударь! При мне ни топора, ни большого
ключа от колес: все это в дрожках.
— При тебе твой кнут, а за поясом вижу у тебя боль-
шой складной нож: этого очень довольно. Ступай за
мною, и больше ни слова.
Не смея ослушаться своего барина, Иван пошел за
ним, взяв в обе руки оба свои оружия, повеся голову и
ворча себе под нос.
Мельский и сам из предосторожности вынул шпагу и
окидывал взором дорогу впереди себя. Небольшого труда
стоило ему отыскать черное страшилище Ивана и лоша-
дей: то был человек; он лежал на краю дороги, поджав
ноги под платье и укутав голову рукою, и, казалось, спал
крепким сном.
— Вставай, пьяница, — кричал ему Мельский, толкая
его под бок носком сапога.
— Пьяница? Не я пьяница, а твои глаза охмелели,—
отвечал грубый, хриповатый голос.
— Вставай же, покамест тебя не подняли неволею.
— Оставь меня! Тебе завидно, что я здесь сплю в чис-
том поле, и самому приходит охота полежать на сырой
земле. А вот, подожди с недельку, тогда и я в свой черед
тебе помешаю...
— Ну, как хочешь, приятель, а я тебя вытрезвлю,—
сказал Мельский, принимая его за пьяного, который гре-
зил с хмеля... — Иван, подними его!
— Не дотрагивайся до меня, хам! — сказал мнимо
пьяный и поспешно встал на ноги.
Это был человек высокого роста, с щетинистою боро-
дою и всклокоченными на голове волосами. Лицо его
было бледно и сухо и при луйном свете казалось как бы
мертвым; мутные, бродящие глаза его показывали, что го-
лова его не в самом здоровом состоянии.
— А, да это наш полоумный, — вскричал кучер, очнув-
98
шись от страха, — в городе зовут его Василь дурныйх.
— Дурный! — подхватил Василь, передразнивая куче-
ра.— Правда, Василь не обижает бедных лошадей и не
продает их сена и овса на сторону, не бьет понапрасну
бедного козла на конюшне, не ходит в кабак по ночам
и не бранит тайком своего барина. Василь боится бога,
ходит в церковь, читает молитвы и поет стихиры; Василь
живет подаянием, а боже избави его красть или обманы-
вать.
Во всю эту речь кучер стоял как сам не свой, повеся
голову и утупя глаза в землю, как будто искал чего-то под
ногами. Мельский между тем улыбался и поглядывал то
на кучера, то на полоумного, который стоял без шляпы,
в черном, длинном платье толстого сукна, сшитом напо-
добие монашеского подрясника; подпоясан он был узким
ремнем с железною ржавою пряжкою; обуви на нем вовсе
не было; в руке держал он длинную палку с вырезанными
на коре, ее узорами.
— Иван, — сказал Мельский кучеру, — ступай в ту сто-
рону, куда убежали лошади, и старайся их отыскать!
— Ступай! — примолвил юродивый. — Найдешь и не
возьмешь; отзовутся и не дадутся.
Кучер отправился искать лошадей, а Мельский пошел
по дороге к городу. Полоумный, не отставая от него, шел
широкими скорыми шагами, размахивая и опираясь своею
палкою, и напевал духовные песни. С Мельским он не за-
водил разговора.
Мельский воспитан был в нынешнем веке и по-нынеш-
нему, следовательно, вовсе без предрассудков. Но стран-
ный его спутник вселял в него какое-то незнакомое чув-
ство: то был не суеверный страх и не подозрение, а нечто
между тем и другим. Грубый, сиповатый голос полоум-
ного и унывные напевы стихир из панихиды терзали слух
молодого офицера и разливали в душе его тоску непо-
нятную.
Во всю дорогу Василь пел и не говорил ни слова;
Мельский молчал и как бы боялся завести с ним разговор.
Таким образом прибыли они к городской заставе. Часо-
вой окликнул и, взглянув на мундир и на лицо Мельского,
почтительно дал ему дорогу; но, как можно было заме-
тить в светлую лунную ночь, солдат казался удивленным,
увидя своего полка офицера пешком и с таким странным
товарищем.
Дурный по-малороссийски значит: дурачок или полоумный.
99
— Ваше благородие, — сказал вполголоса служивый,
подойдя к Мельскому, — не прикажете ли задержать этого
бродягу? Он иногда раз двадцать за ночь проходит туда
и назад чрез заставу, и бог знает, что у него за дела и все
ли доброе на уме?
— Бродягу! — громко сказал полоумный.— А задержал
ли ты того бродягу, который когда-то без спроса отлу-
чился от полка и явился тогда, как его за шею приволок-
ли? Ему бы палочки, палочки... много, много! Благо, что
командир добрый, пожалел его спины.
Солдат остолбенел, а Мельский с удивлением смотрел
на юродивого. Ему странно казалось, как человек, лишен-
ный полного употребления ума, мог знать все тайны лю-
дей, почти вовсе ему незнакомых?
Полоумный, оконча свою речь, пошел прежним своим
шагом вдоль по улице. Мельский скоро догнал его; из лю-
бопытства ли, или по другому какому побуждению, он ре-
шился с ним заговорить.
— Где ты живешь? — спросил он у полоумного.
— Под небом на земле, — отрывисто отвечал Василь.
— Верю; но где твой дом?
— Здесь нет; а там! — сказал юродивый, подняв палку
вверх и очертя ею полкруга в воздухе.
— Где же твой ночлег?
— Где бог приведет.
— Так ночуй у меня; я тебя накормлю...
— Да, накормишь! — грубо перервал юродивый: —
сегодня пятница, а у тебя на столе то курочка, то уточка.
— Хорошо; я велю тебе подать чего-нибудь нескором-
ного; напою тебя добрым вином, дам тебе хорошую по-
стелю.
— Василь пьет воду; Василь спит на голой земле или
на помосте. Да пусть по-твоему: было не было — ночую
у тебя.
До квартиры офицера ни он, ни юродивый не говори-
ли больше ни слова. Одетый денщиком слуга Мельского
отворил дверь на стук своего господина и чуть было не
уронил свечи, отступя назад, когда увидел, какого гостя
барин привел с собою.
— Василь не леший! — сказал поспешно юродивый.—
Он бродит по ночам, а не шатается. А пуще в лавках ни-
чего не забирает в долг на чужой счет.
Ловкий слуга думал отделаться медным лбом. Он
усмехнулся и оборотился, чтобы светить своему барину
по лестнице.
100
— Смейся! — ворчал юродивый, как будто сам с со-
бою.— Заплачешь, и горько заплачешь, и об эту ж самую
пору.
Мельский взглянул на юродивого; но он уже шептал
и, как видно было, молитвы, потому что от времени до
времени крестился и наклонял голову.
— Весело, светло, красно! — сказал он, войдя в ком-
наты.— Много казны, много казны! — и запел старинную
песнь о блудном сыне:
О горе мне, грешницу сущу?
Горе, благих дел не имущу.
По приказанию Мельского ужин для юродивого был
приготовлен; но он ел только хлеб, а пил воду и очень не-
много вина. Во время ужина он молчал и только иногда
делал набожные восклицания; потом, помолясь богу и по-
благодаря хозяина, он сказал: «Теперь дай мне ночлег
поближе к дверям, что на улицу. Когда мне надобно бу-
дет идти, я разбужу кого-нибудь из твоих людей и велю
за собою запереть двери. Еще увидишь меня, и еще, и
еще; тогда Василь скажет тебе большое спасибо и пойдет
далеко, далеко — отсюда не видно!»
Он выбрал себе ночлег в передней и расположился
на полу у самых дверей. Мельский остановился и смотрел,
что он будет делать. Юродивый долго и с теплою верою
молился, стоя на коленях и часто поднимая руки к небу;
потом, положа на полу под голову себе данную ему по-
душку и откинув на сторону всю прочую постелю, он лег
не раздеваясь и в ту же минуту закрыл глаза.
Мельский также пошел в свою спальню и лег в посте-
лю. Он думал, что утомление от загородных его резвостей
и танцев и от невольного пешеходства даст ему крепкий
и спокойный сон, но обманулся. Странный вид странного
его гостя, его слова, в которых он отчасти открывал, что
случилось и что случится вперед, не выходили из головы
молодого офицера. Он всячески старался уверить себя,
что слова полоумного были обыкновенным последствием
расстроенной головы, что там, где он как будто бы на-
мекал на дела, которые ему не могли быть известны, го-
ворил он наудачу, зная общие повадки слуг, и что сказан-
ное им солдату мог он как-нибудь услышать от его сослу-
живцев; со всем тем юродивый беспрестанно представлял-
ся его воображению. Несколько раз Мельский заводил
глаза и принуждал себя уснуть; но ему было так душно,
комната его теснила, стены как будто сжимались вокруг
101
кровати, и потолок над нею пригибался к полу. В досаде
Мельский ворочался, бранил себя за эту неизвестную ему
доселе слабость и снова закрывал глаза; но если иногда
забывался, как перед сном, то вид юродивого, его бледные
впалые щеки, его мрачный взгляд и бродящие глаза, его
высокий стан, выраставший выше и выше и, наконец,
превращавшийся в исполинский, неотступно были в меч-
тах молодого офицера и мучили его, как бред горячки.
То чудилось ему, что юродивый хватает его за руку жи-
листою, сухою своею рукою или что он наклоняется к
нему на изголовье и говорит грубым, хриплым своим го-
лосом: «Вставай, я пришел помешать тебе ложиться».
Мельский вздрагивал и вскакивал. Наконец, видя, что не
может приневолить себя уснуть, он приподнялся, сел на
постеле и начал в мыслях доискиваться естественной при-
чины своей бессонницы и нелепых грез, которые его тре-
вожили. «Так, — наконец сказал он сам себе,— нет ничего
естественнее: излишнее движение привело сегодня кровь
мою в волнение; это временный нервический припадок.
Смешно, что я, солдат, не робевший ни пуль, ни штыков,
расстроил себе воображение вздорным бредом, и от
чего ж? от полоумного!» Рассуждая таким образом, Мель-
ский успокоился; но чтобы вполне разуверить себя, что
юродивый ему вовсе не страшен, он встал, взял горевшую
в другой комнате ночную свечу и пошел в переднюю.
Долго смотрел он на странного виновника своей бессон-
ницы. Юродивый спал крепким сном, на лице его видно
было спокойствие чистой совести и детская беззабот-
ность; только раз сквозь сон провел он туда и сюда рукою
перед лицом, как будто бы отмахивая от себя что-то не-
приятное. Мельский возвратился в спальню и лег опять в
постель; на этот раз природа взяла свое; он начал засы-
пать, как вдруг послышалось ему, что над головою у него
что-то затрещало; стены как будто бы обрушились и па-
дали с протяжным гулом. Он снова вскочил и, не припи-
сывая этого мечте, а какому-нибудь шуму в доме, опять
взял свечу, прошелся по всем комнатам и еще раз взгля-
нул на юродивого, который спал, как и прежде; все до-
машние Мельского также погружены были в глубокий
сон, в доме все было тихо и спокойно, все уборы, все
вещи стояли в целости на своих местах. После сего
осмотра Мельский ушел в свою комнату и на этот раз
спокойно проспал до самого того времени, как слуга во-
шел напомнить ему, что время собираться в караул.
— А вчерашний наш чудак? — спросил Мельский.
102
— Он ушел, сударь, куда еще до солнца. Чуть начало
брезжиться, он разбудил меня, чтоб я запер за ним дверь,
и велел только доложить вам, что скоро скажет вам боль-
шое спасибо за вашу хлеб-соль.
— Все ли цело в доме? — спросил Мельский, не хотя
прямо спросить о шуме, который послышался ему ночью.
— Все, сударь, — отвечал слуга почти сквозь зубы, при-
няв, что вопрос сей относился на счет Василя. — Этот ду-
рачок ничего не уносит, где днюет или ночует, как бы
что плохо ни лежало.
— Я не о том спрашиваю, — сказал Мельский, дав
другой вид своему вопросу. — Пришел ли кучер, и на-
шлись ли лошади?
— Кучер пришел, сударь, только без лошадей. Он
здесь в передней, дожидается, когда изволите выйти.
Мельский велел позвать кучера, который рассказывал
ему, что в одном небольшом леску слышал ржание и сар-
панье лошадей, но за темнотою от заката месяца, за гус-
тыми кустарниками и валежником никак не мог пробрать-
ся к тому месту; что страх от волков помешал ему до-
ждаться там утра, но что он теперь же опять идет туда.
Побраня и отослав кучера, Мельский оделся, вышел в
другую комнату и взглянул в окно. Там увидел он, что ло-
шади его и с дрожками мчались во всю прыть по улице
и вдруг остановились перед домом. Ими смело и ловко
правил юродивый, а кучер бежал следом. Осадив и оста-
нова лошадей на всем бегу, юродивый сдал вожжи подо-
спевшему кучеру, а сам пошел в комнату к Мельскому.
— Моя беда, хоть не моя вина, — сказал он вошед-
шим.— Василь поправил, как умел; вот твои кони и колес-
ница: кое-что пообито и порастеряно. Да ты не горюешь;
у тебя лишних рублей много, много — хоть за окно мечи!
Так почти ты и делаешь.
— Да ты почему это знаешь? — спросил его Мель-
ский.
— Знаю, знаю! Василь все знает: так ему на роду на-
писано. Пестренькие карточки много тянут рублей по зе-
леному сукну; а там и пиры, и затеи, и бог весть!.. Прав-
да: подаешь гривенки нищим, и много... Хорошо, хорошо,
не пропадут!
— Вот и тебе гривенка за то, что отыскал и привел
моих лошадей, — сказал Мельский, подавая ему червонец.
— Спасибо! Красен, красен! Много свеч богу, много
гривенок братьям, — молвил юродивый, держа червонец
на ладони и смотря на него. — Спасибо, прощай!
103
Мельский хотел его остановить, но он уже ушел; по-
сланный слуга кликал его на улице, но он не оглядываясь
шел размашистым скорым своим шагом и распевал сти-
хиры.
В остаток этого дня ничего особенного не случилось
с Мельским, так как и в следующие за тем дни; он почти
позабыл о юродивом, который и сам не являлся и не
встречался ему. На шестой день он собирался вечером на
бал к богатой и роскошной графине Верской; уже он са-
дился на дрожки, чтоб ехать к графине, как вдруг увидел
идущего по улице Василя, который размахивал своею
палкою и давал ему знак подождать. Мельский, желая
узнать, что из того будет, велел кучеру приостановиться.
— Постой, поворота оглобли, — сказал юродивый, по-
дойдя к офицеру.— Подале оттуда: тесно, душно;
там все вертится — и ноги и голова. Закружишься — за-
будешься; на сердце одно, а на языке другое. Язык наш —
враг наш: прежде ума рыщет.
Мельский усмехнулся и, занятый ожидавшими его ве-
селостями, бросил несколько серебряных денег юродиво-
му, закричал кучеру: «Ступай!» — и скоро проскакал по
улице. Однако ж, по невольному движению, он оглянулся
при повороте в другую улицу и увидел, что юродивый,
стоя все на том же месте, взглянул на небо и размахнул
обеими руками врозь, как будто бы хотел сказать: да бу-
дет воля твоя!
В шуму празднества Мельский скоро позабыл неприят-
ное впечатление, оставленное в нем внезапным появле-
нием, словами и выразительным телодвижением юродиво-
го. Он был отменно весел, шутлив и танцевал очень мно-
го. Между девицами, украшавшими собою бал, отличалась
от всех Софья Ластинская, осьмнадцатилетняя красавица,
богатая невеста и лучшая танцовщица в городе. Софья
была хорошо воспитана, умна, с добрым сердцем; но на
все эти добрые качества набрасывали темную сетку ее
кокетство, ветреность или, лучше сказать, легкомыслие и
невоздержанная охота построить язычок на чужой счет.
Мельский имел и сам эту последнюю слабость, и потому
на всех балах, где им случалось быть вместе, в танцах и
между танцами они всегда находили случай сообщить
друг другу колкие свои замечания насчет других танцов-
щиков и танцовщиц; иногда, поглядывая на бостонные
и вистовые столики, перебирали они сидевших за ними
смешных старушек и спорщиков-старичков. Часто язви-
тельная улыбка Мельского или громкий неосторожный
104
смех Софьи обличали перед другими то, что они говори-
ли между собою вполголоса, а провинциальная щекотли-
вость заставляла многих думать, и часто впопад, что тут
говорилось на их счет. За что в отплату мстительное само-
любие осмеянных ими или считавших себя осмеянными
назвало их неразлучными. И в самом деле, шутя над дру-
гими, Софья не обращала внимания на себя: она не заме-
чала, как часто и неосторожно искала глазами Мельского
между танцующими, как часто садилась поодаль от дру-
гих, чтобы приберечь ему место подле себя. Мельский не
был из тех молодых самолюбцев, которые всякую мало-
значащую благосклонность пригожей женщины перетол-
ковывают в свою пользу, однако ж столь явное к нему пред-
почтение Софьи не укрылось от наблюдательных глаз
его; он и сам чувствовал к ней некоторое влечение:
Софья была молода, прекрасна, образована, с живым,
пылким умом... но, по странному противоречию сердеч-
ных склонностей, все их отношения друг к другу ограни-
чивались взаимною охотою шутить насчет других. Сердце
Мельского до сих пор молчало или искало в Софье дру-
гих качеств, лучше тех, которые он знал в ней по свет-
скому знакомству.
Легко можно догадаться, что и на бале у графини Вер-
ской неразлучные скоро отыскали друг друга. В несколь-
ких танцах сряду были они точно неразлучны, и завист-
ливая молодежь и обиженное самолюбие шепотом между
собою пророчили уже им скорую свадьбу. Как и часто
случается, они, шутя насчет других, не замечали, что и над
ними подшучивают. К концу бала стали собираться пары
на котильон; Мельский подле Софьи, и, благодаря длин-
ным расстановкам бесконечного танца, острые их замеча-
ния в полной свободе переливались от одного к другой
и наоборот.
— Вот самая большая красавица, — говорила Софья,
указывая глазами на одну из танцовщиц,— по крайней
мере по росту: похвалитесь хоть одним гренадером ваше-
го полка, который бы, в кивере и со всею вытяжкой, мог
с нею поравняться.
— Зато какой у нее крохотный кавалер, — примолвил
Мельский, — он ей ровно вполталии. Посмотрите, как
бедненький мучит свои ноги, чтоб не отстать от нее в
вальсе. Но мудрая природа везде любит уравнение: оба
они, вершковою мерою, составляют полную пару танцов-
щиков среднего роста.
105
— Ах, посмотрите, посмотрите на эти желто-серые
глазки: как приманчиво они вертятся под белыми ресни-
цами! Бедняжки, и им кажется, что могут кому-нибудь по-
нравиться!
— И, как видно, они не ошиблись. Видите ли, как этот
длинноногий немчик, кавалер той дамы, около нее уви-
вается. Браво! он говорит ей нежности; это видно по не-
мецко-патетическому выражению глаз его и лица.
— Полюбуйтесь жар-птицею: пунцовые цветы на го-
лове, пунцовое платье, пунцовый румянец на щеках и
почти пунцовые волосы! Вот ей-то, par excellence’, при-
стал русский эпитет: красная девица.
— А поджаристому ее кавалеру — горе-богатырь. Пра-
во, ему вальс кажется похоронным маршем; так он намор-
щился и такую плаксивую сделал из себя маску.
Слушая и делая также замечания, Мельский заметил,
что Софья, иногда со смехом от его шуток, иногда с весь-
ма важным видом, оглядывалась назад. Там стоял, в не-
скольких шагах от них, артиллерийский офицер, держал
палец у рта, как будто бы грыз себе ногти, и сурово по-
сматривал то на Мельского, то на Софью. Всему бывает
конец; и котильон, иногда продолжающийся до утра,
особливо в провинциях, на этот раз кончился довольно
скоро. Софья скрылась от глаз Мельского, а он, желая
подышать свежим воздухом, пошел к стеклянным дверям*
ведущим в сад. Там артиллерийский офицер, как видно
было, выжидавший его, заступил ему дорогу.
— Позвольте, — сказал Мельский весьма учтиво.
— Позвольте наперед узнать от вас, милостивый го-
сударь, что говорила вам и чему смеялась ваша дама?
— Вот хорошо! — отвечал Мельский, не вышедши еще
из терпения. — Разве эта дама поручена в ваш надзор?
Да если б и так, то надеюсь, что вы столько знаете законы
рыцарские...
— Милостивый государь! — запальчиво перервал ар-
тиллерист.— Я требую от вас не пустословия, а дела...
— А я требую от вас, сударь, — подхватил Мельский
таким же тоном, — сказать мне, где вы взяли право меня
допрашивать?
— Я покажу это право в свое время.
— А я покажу, как умею отделывать навязчивых
допросчиков.
— Дерзкий!..
! Как никому (фр.).
106
И слово за слово, шум сделался сильнее и сильнее;
около двух офицеров стеснился кружок любопытных: все
расспрашивали, от чего начался спор. Но ни Мельский,
ни артиллерист не могли и не хотели открыть коренной
причины ссоры.
Как и всегда, и в этом случае нашлись услужливые
примирители и ревностные поджигатели той и другой
стороны. Сослуживцы Мельского твердили, что для чести
их мундира это дело должно кончиться дуэлью, и дуэлью
смертною; защитники артиллерийского офицера говори-
ли то же. Оба противника сами того искали и хотели.
Тут же, вышед в сад, назначили секундантов и свидетелей,
место поединка — в роще, на второй версте от города;
оружие — пистолет, до смертельной или очень тяжелой
раны; и время — на другой день, в семь часов утра.
Не было больше путей к примирению; не было спосо-
ба объясниться и виноватому извиниться перед правым:
все было условлено и положено. К счастию, женщины
узнали только, что был спор, а как, за что и чем должен
кончиться, о том из предосторожности им не сказали.
Оба противника с их секундантами и свидетелями
тотчас уехали с бала. Софья искала глазами Мельского
и, не находя его, дивилась его раннему отъезду: она и не
подозревала, что была, хотя и не вовсе невинною, но не-
умышленною причиною того, что он должен был выста-
вить грудь против пули.
Приехав домой, Мельский сел перед письменным сво-
им столом и не думал уже ложиться в постелю. Он при-
звал своего слугу, велел подать пистолеты, сам их осмат-
ривал, выбирал и примерял пули, готовил заряды. Но при-
рода брала свое: дело, так сказать, валилось у него из рук,
пули падали на пол, а порох сыпался мимо патронов.
Крайняя его рассеянность или, справедливее, отсутствие
всякой посторонней мысли, кроме предстоящего поедин-
ка, была бы заметна и не для таких пытливых глаз, какие
были у Игнатья, слуги его.
С первого взгляда, по приезде барина, Игнатий заме-
тил уже перемену в лице его; отрывистые приказания,
поминутно повторяемые и отменяемые, изменившийся
голос, требование пистолетов и зарядов — все это помо-
гало ловкому слуге разгадать страшную истину. Он не
смел спросить о том своего барина; но, привыкши с мало-
летства быть при нем и, несмотря на небольшие свои про-
казы, будучи к нему искренно привержен, он вышел в пе-
реднюю и заплакал горькими слезами.
107
В это время послышался сильный стук у наружной
двери. Игнатий вздрогнул, холод рассыпался по всем его
членам; однако ж он вышел и отпер дверь, чтоб узнать,
кто стучался: это был юродивый.
— Василь говорил тебе ровно за неделю: «Будешь
плакать!» — и должен плакать; добрый, добрый господин!
дает полною горстью и никогда не считает.
С сими словами пошел он прямо в комнату Мельско-
го. Игнатий не имел духа остановить его.
Мельский все еще сидел за письменным столом как бы
в окаменении, устремя неподвижные глаза свои на стол,
на котором лежала перед ним белая бумага. В лице ни
кровинки; дыхание с каким-то напряжением вырывалось
из груди; изредка только легкий судорожный трепет про-
бегал по его членам, и тогда тонкая краска вдруг вспыхи-
вала на щеках его и вдруг погасала.
— Это ты? — сказал он, обернувшись, Василю, кото-
рый вошел и стал против него. — Что скажешь?
Василь только покачивал тихо головою и не говорил
ни слова.
— На, поделись с бедной братией и помолитесь за...
за меня! — промолвил Мельский, схватя свой бумажник
и вынув из него сторублевую ассигнацию, которую подал
юродивому.
— Поздно! — отвечал Василь, как бы удерживая
вздох. — Однако ж Василь возьмет, Василь оделит бра-
тию... Пусть так! — продолжал он после некоторого мол-
чания и с расстановками. — Была не была!., от нее не уй-
дешь... рано, поздно — все равно... была не была!
Мельский смотрел на него в недоумении: было ли то
приправленное по-своему утешение со стороны юродиво-
го, или другая какая мысль вертелась в расстроенной го-
лове его — Мельский не мог отгадать.
— Бог же с тобою! — сказал он юродивому по некото-
ром молчании, показывая глазами на дверь. «Бог и с то-
бою!» — отвечал Василь. «Да, бог с тобою!» — повторил
он выразительным, растроганным голосом, который не от-
зывался уже грубостью и отсутствием ума, как обыкно-
венная речь юродивого. Он обернулся, пошел к дверям,
подняв руки к небу, и при выходе сказал только, как бы
на что решившись: «Ну!»
Появление его рассеяло раздумье Мельского; по уходе
юродивого он принялся писать; потом позвонил, и Игна-
тий с заплаканными глазами явился на зов своего барина.
— О чем ты плакал? — спросил его Мельский.
108
— Да как, сударь!., что с вами... что со мною будет!..—
И после сих перерывистых слов Игнатий зарыдал снова.
— Ты добрый малый, — сказал ему Мельский, встав и
положа руку ему на голову,— живи хорошо, веди себя
честно... Вот тебе покамест,— прибавил он, подавая ему
пучок ассигнаций,— а здесь и ты и все другие не забыты.
Это письмо отдай — если что случится — моему дядюш-
ке.—Тут он указал на лежащее на столе запечатанное
письмо.
Игнатий расплакался и разрыдался пуще прежнего,
целовал руки своего барина, клялся, что ему будет житье
не в житье, если не станет доброго его господина. Мель-
ский был очень растроган.
Часы между тем текли своим нерушимым порядком;
первые лучи солнца проникали уже в спальню Мельско-
го. Он поднял сторы, открыл окно в маленький садик сво-
ей квартиры. Ранние птички чиликали в садике; утро бы-
ло прелестное; роса светилась на зелени. Мельский вы-
сунул голову в окно и снова впал в задумчивость. Он ду-
мал, что, может быть, это последнее утро его жизни, что
он не будет уже в сей вечер провожать глазами заходяще-
го солнца и ночь, беспрерывная ночь протянется над ним
до бесконечности. Неизвестность будущего, страшный
шаг, который должно было ему переступить, — все это
толпилось в его воображении и тягчило сердце непомер-
ным гнетом.
Долго оставался Мельский в сем положении. Легкий
удар по плечу вывел его из забвения; вздрогнув, он огля-
нулся. Перед ним стоял Свидов, его секундант; поодаль
оба свидетеля поединка с его стороны, офицеры их полка.
— Полно рассуждать о суете мира сего,— весело ска-
зал ему Свидов. — Теперь половина шестого; нам остается
полтора часа. Вели нам подать водки и чего-нибудь пере-
кусить. Тебе, брат, не прогневайся, не дадим: поговей по-
камест. Такие игры разыгрываются на тощий желудок.
В решительных случаях спокойствие и веселое распо-
ложение духа одного товарища сильно действует и на
прочих: так и здесь было. Три офицера весело принялись
за поданный завтрак; Мельский сел с ними, хотя и ничего
не ел. Свидов оживлял беседу. Он шутил, смешил своих
товарищей насчет Мельского, говорил, что он нарочно по-
старался выкроить себе такую плаксивую личину, потому
что собирается отпевать своего противника, и тому по-
добное. Смех прилипчив; Мельский и сам развеселился,
особливо, когда к концу завтрака Свидов, а за ним и оба
109
другие офицера, налив полные стаканы вина, приподняли
их и громко воскликнули: «Твое здоровье, Мельский!..»
— Отблагодарю вас, господа, через два часа, а не
прежде, — отвечал Мельский с вольным духом.
Свидов взглянул на часы. «Ого, друзья, сколько мы
бражничали: половина седьмого. Мельский, вели подать
свои пистолеты и заряды: я как распорядитель жизни или
смерти твоей — не бледней, милый друг! — хочу освиде-
тельствовать, все ли боевые снаряды в должной исправ-
ности».
Пистолеты были осмотрены, лошади поданы — и через
десять минут четверо товарищей были уже за городом.
С каждым шагом ближе к месту поединка, звук копыт
конских о землю звонче и звонче отдавался в ушах Мель-
ского. Однако ж он был бодр: естественная или умышлен-
ная веселость Свидова и других офицеров, с ним ехавших,
придавала ему духу. Приближаясь к назначенному месту,
они заметили пыль по дороге и скоро увидели, что следом
за ними неслись на всех рысях несколько человек. Это
был противник Мельского и его ассистенты.
— Мы их опередили и кстати, — молвил Свидов,— по-
камест отдохнем и сгладим последние морщины с лица
у Мельского.
Но Мельский был уже не тот: решимость, понятие о
чести и чувство оскорбления придали ему необыкновен-
ную отвагу. На лице его сияло совершенное спокойст-
вие; он очень свободно расхаживал и холодно, но вежли-
во поклонился прибывшим в эту минуту товарищам его
противника.
Свидов и секундант артиллерийского офицера со-
шлись, передали несколько слов друг другу, выбрали и за-
рядили пистолеты, потом, разделя поровну между против-
никами свет и ветер, мигом отмеряли восемь шагов на
барьер и по пяти в обе стороны, чтобы сходиться. Пода-
вая пистолет Мельскому, Свидов взглянул на него при-
стально и подивился и порадовался спокойствию и хлад-
нокровию, которые выражались в чертах его лица и во
всех поступках. «Славно! — сказал он вполголоса.— Для
первой дуэльной попытки это слишком много». С сими
словами отступил он несколько шагов и стал рядом с се-
кундантом противной стороны.
Уже пистолеты подняты, пальцы на шнеллерах, уже
противники ступили шаг... тяжкое ожиданье заняло дух
у секундантов и свидетелей... Кому-то пасть? или обоим?
Оба равно смелы, оба равно тверды... только в артилле-
110
рийском офицере заметна была какая-то нетерпеливость
в движениях: может статься, это было следствие обыкно-
венного его характера, или он, считая себя более обижен-
ным, хотел скорее отмстить за свою обиду.
— Стой! — вдруг раздался громкий и твердый голос, и,
по невольному движению, оба противника опустили пис-
толеты. Прежде нежели могли прийти в себя и они и их
секунданты, юродивый стоял уже между поединщиками.
— Что вы делаете? — продолжал он тем же голосом.—
Вы оба неправы; только ты виноватее,— примолвил он,
оборотясь к артиллерийскому офицеру. — Драться вам не
за что!..
— Протолкайте этого сумасброда! — закричал артил-
лерийский офицер.
— Сам ты сумасброд, что накликаешь на свою голову
кровь неповинную, — сказал юродивый между тем, как се-
кунданты и свидетели обеих сторон схватили его и хоте-
ли оттащить. Василь одарен был необыкновенною силою;
по крайней мере, в этом случае показал он чрезвычайные
усилия; шесть человек едва могли с ним сладить; наконец,
оттащив его в сторону от барьера и видя, что он снова
мечется к поединщикам, служившие свидетелями офице-
ры взялись его держать, а секунданты стали снова на свои
места.
С одинаковою неустрашимостью противники пошли
опять друг против друга; уже они почти на барьере, уже
метят, курок спускается... Выстрел!.. «Стой?., ох!..» — и
юродивый упал от пули артиллерийского офицера. В то
же мгновение другая пуля просвистела над ухом артил-
лериста.
Пистолеты обоих противников, как по команде, упали
на землю. Все бросились к юродивому. Он был еще жив.
Кровь била клубом из-под распахнувшейся его одежды.
Полковой лекарь, приглашенный предусмотрительными
товарищами Мельского и крывшийся в ближнем леску,
прибежал на выстрелы и, освидетельствовав рану, объ-
явил, что она смертельна. Пуля по близости удара проле-
тела насквозь; часть внутренностей несчастного была по-
вреждена.
Начали перевязывать рану. Ничто не служит таким
надежным шагом к сближению двух противных сторон,
как общее участие к одному предмету. Помогая лекарю
в его попечениях, раздирая свои платки и спорясь, так
сказать, в условиях облегчить страдания раненого бедня-
ка, Мельский и противник его не сказали еще ни слова.
111
Наконец сей последний, держа компресс на ране боль-
ного, тогда как лекарь отошел в сторону приготовлять
бинт, взглянул в лицо Мельского, который поддерживал
голову страдальца, и с некоторым усилием сказал: «По-
единок наш еще не кончен!»
— Скажите, бога ради, за что вы меня вызвали? —
вскричал Мельский как бы по невольному движению.
— Вы сами должны это знать: не вы ли меня оскорб-
ляли? Не вы ли смеялись на мой счет с тою, чьей руки я
искал и еще не позабыл огорчительного ее отказа.
— Клянусь честию, что в разговоре моем с Софиею
не было о вас ни слова. Я не дал бы этой клятвы, когда
шел против вашей пули; теперь, над трупом сего бедняка,
пострадавшего в нашем деле, я должен вывести вас из
заблуждения.
— Почему ж она, говоря с вами, оглядывалась на меня
и язвительно усмехалась?
— Это самого меня удивляло, и я хотел когда-нибудь
выведать от нее тому причину. Но, повторяю снова свою
клятву, предметом шуток наших и смеха были другие,
а не вы.
Артиллерист помолчал несколько минут; он призаду-
мался и, казалось, что-то припоминал; потом сказал тихим
и горестным голосом и как бы сам себе: «И в этот раз
запальчивость моя и подозрительный нрав довели меня до
исступления ума, даже до убийства. Боже мой!.. Но я уже
наказан — должен понести без ропота и то наказание,
какое законы назначат убийце».
Мельский, по чувству соучастия, протянул к нему руку
и хотел утешать его. Артиллерист схватил его руку, сжал
ее и сказал: «Простите ли вы мне опрометчивость мою,
забудете ли нанесенную вам обиду?»
Молодой, мягкосердечный Мельский снова и крепко
сжал ему руку. Он был удовлетворен вполне: товарищам
своим и, следовательно, всему полку доказал он, что не
боится порохового дыма; понятию о чести принес он
жертву, соперник его просил у него прощения; чего ж
мог он более требовать?
Привстав на колена и не отнимая руки от компресса,
артиллерийский офицер протянул голову к Мельскому.
Они поцеловались.
— Давно бы так! — сказал юродивый, который только
что опамятовался. В это время подошел лекарь и докон-
чил перевязку: раненый не испустил ни одного вздоха и
не впал снова в беспамятство.
112
Офицеры подошли к примирившимся соперникам, по-
здравляя их с мировою; и Свидов первый как большой
и опытный знаток в дуэльных делах сказал, что оба про-
тивника шли отлично и что сам он дерется со всяким, кто
хоть заикнется против сего поединка.
В это время Мельский взглянул на лицо юродивого:
он звал его глазами. Мельский наклонился к нему. «Я
знал, чем кончится,— говорил Василь слабым, но внятным
голосом, — бог положил это мне на сердце. Я знал, что по-
веду тебя на могилу твоей тетки: ты с приезда сюда не
был еще у нее на могиле. Добрая, добрая была у тебя тет-
ка: любила нищую братию и много ее наделяла. Василь
был от нее и сыт, и одет, и пригрет!.. Десять лет как она
отошла к отцу небесному... Оттого и тебя полюбил я с
первого взгляда, хотел узнать тебя поближе, да тебе было
не до меня: суета сует закружила тебя. Я хотел отблаго-
дарить за хлеб-соль твоей тетке; сказал, что помешаю
тебе лежать,— и помешал».
Юродивый умолк. Мельский, роняя слезы на лицо
его — дань благодарности и человечеству, которой он не
стыдился, — вспомнил притом, что если б юродивый не
подоспел, то пуля действительно попала бы прямо в него
и, может быть, также навылет; ибо выбранные секундан-
тами пистолеты были велики и сильно заряжены, по че-
ловеколюбивому расчету Свидова, чтоб не долго мучиться
раненому.
Офицеры разошлись в разные стороны и за хорошую
плату собрали несколько крестьян, работавших вблизи
того места. Им велели из соседнего леса вырубить хворос-
ту и сделать плетеные носилки, чтобы перенести в город
раненого. Как скоро добрые малороссияне узнали, что ра-
неный был Василь, то не хотели даже взять платы за пере-
несение его: они считали, что благословение божие будет
на них и на их домы за услугу, которую окажут они юро-
дивому. Дивились они только и шепотом между собою
рассуждали, каким образом и кем он застрелен; но Ва-
силь, вслушавшись в их слова, сказал: «Я сам, братцы,
наискался на смерть: так богу было угодно! здесь никого
не вините».
Слушая его слова и веря им, ибо знали, что Василь ни-
когда не говорил неправды, крестьяне прекратили свои
толки. На носилки настлали мягкой травы и сверх нее
положили несколько свит1, чтоб раненому было еще мяг-
Свита — малороссийский кафтан или армяк.
ИЗ
че. Свидов сверх всего этого разостлал свою офицерскую
шинель. Офицеры, как бы в погребальном шествии, тихим
шагом ехали за носилками.
В предместии города офицеры велели остановить но-
силки и постучались в двери одного маленького, но опрят-
ного домика. Там жила добрая старушка, вдова. Узнав,
что дело идет о том, чтобы дать приют Василю, она тот-
час отперла дверь, очистила небольшую светлицу и при-
готовила мягкую постель для больного. Лекарь охотно
вызвался навещать его, хотя и не предвидел никакой на-
дежды его излечить.
Мельский ходил каждый день наведываться о его здо-
ровье и с каждым днем видел постепенное угасание по-
следних искр жизни сего непонятного человека. Василь
говорил мало и говорил ему о тетке его, о ее добродете-
лях и благотворительности, присовокупляя иногда корот-
кие, но сильные наставления для будущей его жизни,
Во всех словах его не было уже признаков прежнего
юродства, ни предсказаний. Так прошло три дня. На чет-
вертый Мельский, нашедши хозяйку дома в первой комна-
те, спросил у нее о больном.
— Ему сегодня лучше, — отвечала старушка, — он спо-
койнее провел ночь и утром говорил громче и больше, не-
жели в прежние дни. Вспоминал о вас. Теперь, кажется,
заснул; я выходила на час из дому, а после не слыхала ни-
какого шума в его комнате, почему и думаю, что он спит.
Мельский отворил немного дверь в светлицу: ни на по-
стеле, ни в комнате никого не было. Старуха вскрикнула,
бросилась искать по всему дому, бегала в маленький свой
садик, спрашивала у соседей: нигде не было Василя, ни-
кто не видал его! Наконец Мельский сам пошел искать
и расспрашивать. Одна маленькая девочка сказала ему,
что видела, как Василь через силу брел по улице к клад-
бищу. Мельский тотчас пошел туда. До кладбища было
очень недалеко от дома старушки; легко могло случиться,
что Василь, в новом припадке юродства, вздумал посетить
заживо последнее свое жилище. При входе в кладбище
Мельский увидел у одного памятника человека, который
сидел на подножии, прилегши головою на низкий цоколь
надгробного камня.
Мельский подошел к нему: это был точно Василь; но
закостенелые члены и посинелое лицо его показывали,
что жизнь уже отлетела из полуразрушенной своей обо-
лочки. Долго стоял Мельский в задумчивости над холод-
ным трупом человека, принесшего ему в жертву жизнь
114
свою; потом, рассматривая надгробие, прочел он, что па-
мятник сей скрывал под собою прах его тетки. Юроди-
вый в последние дни свои принес двойную дань благо-
дарности.
— Ты сдержал свое слово! — говорил Мельский.—
Ты привел меня на могилу тетки, и сам пришел посвя-
тить последний вздох свой благодарному о ней воспоми-
нанию. Покойся же с миром!
Грустно возвращался Мельский с кладбища. Обще
с артиллерийским офицером, неумышленною причиною
смерти юродивого, устроил он приличное погребение
сему земному страдальцу, и сам шел за гробом его; това-
рищи Мельского и все участвовавшие в поединке также
отдали последний долг умершему сочеловеку. Стечение на-
рода, собравшегося даже из окружных сел на погребение
Василя, показывало, в каком уважении был юродивый
у сих простых, но добрых людей. Особливо нищие с пла-
чем провожали его в могилу: будучи сам нищ, он находил
способ помогать им и делился с ними подаянием, которое
получал. Одна дряхлая, как остов иссохшая старуха плака-
ла и выла больше всех; когда кончено было погребение,
когда разошлись все, и старый и малый, она одна осталась
на могиле и кропила свежую землю своими слезами.
И после часто видали ее на могиле юродивого; мать ли
то была, родственница, или только предмет особых попе-
чений покойного: никто не решился у нее спрашивать,
и она никому о том не говорила.
_____ -
--------------------
Русалка
Малороссийское предание
Давным-давно, когда еще златоглавый наш Киев был
во власти поляков, жила-была там одна старушка, вдова
лесничего. Маленькая хатка ее стояла в лесу, где лежит
дорога к Китаевой пустыни: здесь, пополам с горем, пере-
бивалась она трудами рук своих, вместе с шестнадцатилет-
нею Горлинкою1, дочерью и единою своею отрадою. И по-
длинно дочь дана была ей на отраду: она росла, как мо-
лодая черешня, высока и стройна; черные ее волосы,
заплетенные в дрибушки, отливались как вороново крыло
под разноцветными скиндячками* 2, большие глаза ее чер-
нелись и светились тихим огнем, как два полуистухших
угля, на которых еще перебегали искорки. Бела, румяна
и свежа, как молодой цветок на утренней заре, она росла
на беду сердцам молодецким и на зависть своим подруж-
кам. Мать не слышала в ней души, и труженики божии,
честные отцы Китаевой пустыни, умильно и приветливо
глядели на нее как на будущего своего собрата райского,
когда она подходила к ним под благословение.
Что же милая Горпинка (так называл ее всякий, кто
знал) стала вдруг томна и задумчива? Отчего не поет она
больше как вешняя птичка и не прыгает как молодая ко-
зочка? Отчего рассеянно глядит она на все вокруг себя и
невпопад отвечает на вопросы? Не дурной ли ветер подул
на нее, не злой ли глаз поглядел, не колдуны ли обошли?..
Горпинка, уменьшительное имени Горпина (Агриппина). Это
имя в малороссийском наречии гораздо ближе к римскому корню, неже-
ли Аграфена или Груша.
2 Дрибушки — мелкие косы; скиндячки — ленты, повязывае-
мые на голове. (См. в «Северных цветах» на 1828 год, примеч. к повести
«Гайдамак».)
116
Нет! не дурной ветер подул, не злой глаз поглядел, и не
колдуны обошли ее: в Киеве, наполненном в тогдашнее
время ляхами, был из них один, по имени Казимир Чепка.
Статен телом и пригож лицом, богат и хорошего рода,
Казимир вел жизнь молодецкую: пил венгерское с друзь-
ями, переведывался на саблях за гонор', танцевал крако-
вяк и мазурку с красавицами. Но в летнее время, наскуча
городскими потехами, часто целый день бродил он по
сагам* 2 днепровским и по лесам вокруг Киева, стрелял
крупную и мелкую дичь, какая ему попадалась. В одну из
охотничьих своих прогулок встретился он с Горлинкою.
Милая девушка, от природы робкая и застенчивая, не
испугалась, однако ж, ни богатырского его вида, ни чер-
ных, закрученных усов, ни ружья, ни большой лягавой со-
баки: молодой пан ей приглянулся, она еще больше при-
глянулась молодому пану. Слово за слово, он стал ей на-
певать, что она красавица, что между городскими девуш-
ками он не знал ни одной, которая могла бы поспорить
с нею в пригожестве; и мало ли чего не напевал он ей?
Первые слова лести глубоко западают в сердце девичье:
ему как-то верится, что все, сказанное молодым красивым
мужчиною, сущая правда. Горпинка поверила словам Ка-
зимира, случайно или умышленно они стали часто встре-
чаться в лесу, и оттого теперь милая девушка стала томна
и задумчива.
В один летний вечер пришла она из лесу позже обык-
новенного. Мать пожурила ее и пугала дикими зверями
и недобрыми людьми. Горпинка не отвечала ни слова,
села на лавке в углу и призадумалась. Долго она молчала;
давно уже мать перестала делать ей выговоры и сидела,
также молча, за пряжею; вдруг Горпинка, будто опомнясь
или пробудясь от сна, взглянула на мать свою яркими,
черными своими глазами и промолвила вполголоса:
— Матушка! у меня есть жених.
— Жених?., кто? — спросила старушка, придержав
свое веретено и заботливо посмотрев на дочь.
— Он не из простых, матушка: он хорошего рода и
богат: это молодой польский пан... — Тут она с детским
простодушием рассказала матери своей все: и знакомство
свое с Казимиром, и любовь свою, и льстивые его обеща-
ния, и льстивые свои надежды быть знатною паней.
— Берегись, — говорила ей старушка, сомнительно по-
! За гонор по-польски значит: зачесть.
2 Сага — залив реки. Слово малороссийское.
117
качивая головою, — берегись лиходея; он насмеется над
тобою, да тебя и покинет. Кто знает, что на душе у ино-
верца, у католика?..’ А и того еще хуже (с нами сила
крестная!), если в виде польского пана являлся тебе злой
искуситель. Ты знаешь, что у нас в Киеве, за грехи наши,
много и колдунов и ведьм* 2. Лукавый всегда охотнее вер-
тится там, где люди ближе к спасенью.
Горпинка не отвечала на это, и разговор тем кончил-
ся. Милая, невинная девушка была уверена, что ее Кази-
мир не лиходей и не лукавый искуситель, и потому она с
досадою слушала речи своей матери. «Он так мил, так
добр! он непременно сдержит свое слово и теперь поехал
в Польшу для того, чтоб уговорить своего отца и устроить
дела свои. Можно ли, чтобы с таким лицом, с такою ду-
шою, с таким сладким, вкрадчивым голосом он мог иметь
на меня недобрые замыслы? Нет! матушка на старости
сделалась слишком недоверчива, как и все пожилые
люди». Таким нашептыванием легковерного сердца убаю-
кивала себя неопытная, молодая девушка; а между тем
мелькали дни, недели, месяцы — Казимир не являлся и не
давал о себе вести. Прошел и год — о нем ни слуху ни
духу. Горпинка почти не видела света божьего: от света
померкли ясные очи, от частых вздохов теснило грудь ее
девичью. Мать горевала о дочернем горе, иногда плакала,
сидя одна в ветхой своей хатке за пряжею, и, покачивая
головою, твердила: «Не быть добру! Это наказание божие
за грехи наши и за то, что несмысленая полюбила ляха-
иноверца!»
Долго тосковала Горпинка; бродила почти беспрестан-
но по лесу, уходила рано поутру, приходила поздно
ночью, почти ничего не ела, не пила и иссохла как былин-
ка. Знакомые о ней жалели и за глаза толковали то и дру-
гое; молодые парни перестали на нее заглядываться, а де-
вушки ей завидовать. Услужливые старушки советовали
ей идти к колдуну, который жил за Днепром, в бору, в
глухом месте: он-де скажет тебе всю правду и наставит на
Когда Малороссия находилась под властью поляков, тогда взаим-
ная недоверчивость поляков и малороссиян, особливо в простом народе,
была в самой сильной степени. Понятия религиозные подкрепляли сие
неприязненное чувствование в тот век, не ознаменованный еще, подобно
нынешнему, веротерпением. Католик было у малороссиян бранчивое
слово, сделавшееся народным. И теперь еще употребляется оно в том же
смысле необразованными простолюдинами в Малороссии.
2 Киев, по баснословным народным преданиям, искони славился
своими ведьмами и колдунами не только в Малороссии, но и по всей
России.
118
путь, на дело! Горе придает отваги: Горпинка откинула
страх и пошла.
Осенний ветер взрывал волны в Днепре и глухо ревел
по бору; желтый лист, опадая с деревьев, с шелестом кру-
жился по дороге, вечер хмурился на дождливом небе, ког-
да Горпинка пошла к колдуну. Что сказал он ей, никто
того не ведает; только мать напрасно ждала ее во всю ту
ночь, напрасно ждала и на другой день, и на третий: ни-
кто не знал, что с нею сталось! Один монастырский рыбо-
лов рассказывал спустя несколько дней, что, плывя в чел-
ноке, видел молодую девушку на берегу Днепра: лицо ее
было исцарапано иглами и сучьями деревьев, волосы раз-
биты и скиндячки оборваны; но он не посмел близко
подплыть к ней из страха, что то была или бесноватая,
или бродящая душа какой-нибудь умершей, тяжкой
грешницы.
Бедная старушка выплакала глаза свои. Чуть свет вста-
вала она и бродила далеко, далеко, по обоим берегам
Днепра, расспрашивала у всех встречных о своей дочери,
искала тела ее по песку прибрежному и каждый день с
грустью и горькими слезами возвращалась домой одна-
одинехонька: не было ни слуху, ни весточки о милой ее
Горпинке! Она клала на себя набожные обещания, ста-
вила из последних трудовых своих денег большие свечи
преподобным угодникам печерским: сердцу ее станови-
лось от того на время легче, но мучительная ее неизвест-
ность о судьбе дочери все не прерывалась. Миновала
осень, прошла и суровая зима в напрасных поисках, в
слезах и молитвах. Честные отцы, черноризцы Китаевой
пустыни, утешали несчастную мать и христиански жалели
о заблудшей овце;, но сострадание и утешительные их
беседы не могли изгладить горестной утраты из материн-
ского сердца. Настала весна; снова старуха начала бро-
дить по берегам Днепра, и все так же напрасно. Она хо-
тела бы собрать хоть кости бедной Горлинки, омыть их
горючими слезами и прихоронить, хотя тайком, на клад-
бище с православными. И этого, последнего утешения ли-
шала ее злая доля.
Те же услужливые старушки, которые наставили дочь
идти к колдуну, уговаривали и мать у него искать помощи.
Кто тонет, тот и за бритву рад ухватиться, говорит посло-
вица. Старуха подумала, подумала — и пошла в бор. Там,
в страшном подземелье или берлоге, жил страшный ста-
рик. Никто не знал, откуда он был родом, когда и как за-
шел в заднепровский бор и сколько ему лет от роду; но
119
старожилы киевские говаривали, что еще в детстве слы-
хали они от дедов своих об этом колдуне, которого с дав-
них лет все называли Боровиком: иного имени ему не
знали. Когда старая Фенна1, мать Горпинки, пришла на то
место, где, по рассказам, можно было найти его, то воло-
сы у нее поднялись дыбом и лихорадочная дрожь ее за-
била... Она увидела старика, скрюченного, сморщенного,
словно выходца с того света: в жаркий майский полдень
лежал он на голой земле под шубами, против солнца и,
казалось, не мог согреться. Около него был очерчен круг,
в ногах у колдуна сидела огромная черная жаба, выпуча
большие зеленые глаза; а за кругом кипел и вился клуба-
ми всякий гад: и ужи, и змеи, и ящерицы; по сучьям де-
ревьев качались большие нетопыри, а филины, совы и де-
вятисмерты1 2 дремали по верхушкам и между листьями.
Лишь только появилась старуха — вдруг жаба трижды
проквакала страшным голосом, нетопыри забили крылья-
ми, филины и совы завыли, змеи зашипели, высунув кро-
вавые жала, и закружились быстрее прежнего. Старик
приподнялся, но увидя дряхлую, оробевшую женщину, он
махнул черною ширинкою с какими-то чудными нашивка-
ми красного шелка — и мигом все исчезло с криком, виз-
гом, вытьем и шипеньем: одна жаба не слазила с места
и не сводила глаз с колдуна. «Не входи в круг,— прохри-
пел старик чуть слышным голосом, как будто б этот голос
выходил из могилы, — и слушай: ты плачешь и тоскуешь
об дочери; хотела ли бы ты ее видеть? хотела ли б быть
опять с нею?»
— Ох, пан-отче3\ как не хотеть! Это одно мое детище,
как порох в глазу...
— Слушай же: я дам тебе клык черного вепря и чер-
ную свечу... — Тут он пробормотал что-то на неведомом
языке, и жаба, завертев глазами, в один прыжок скакнула
в подземелье, находившееся в нескольких шагах от круга,
другим прыжком выскочила оттуда, держа во рту большой
1 Фенна — Феона, по малороссийскому выговору.
2 Девятисмерт, или сорокопуд, небольшая птичка, весьма обык-
новенная в лесах Малороссии. О ней говорят, будто бы она сперва уби-
вает восемь насекомых и съедает уже девятое; отсюда происходит имя
ее — девятисмерт. Много есть и других суеверных рассказов об этой
птице, которая занимает непоследнее место в баснословной зоологии
малороссиян.
3 Пан-отче — звательный падеж сложного слова «пан-отец», кото-
рое малороссияне из учтивости говорят старшим летами или достоинст-
вом. В собственном смысле оно соответствует русскому выражению:
государь-батюшка.
120
белый клык и черную свечу; то и другое положила она
перед старухой и снова села на прежнее свое место.
— Скоро настанет зеленая неделя, — продолжал ста-
рик,— в последний день этой недели, в самый полдень,
пойди в лес, отыщи там поляну, между чащею; ты ее
узнаешь: на ней нет ни былинки, а вокруг разрослись
большие кусты папоротника. Проберись на ту поляну,
очерти клыком круг около себя и в середине круга воткни
черную свечу. Скоро они побегут; ты всматривайся при-
стально и чуть только заметишь свою дочь — схвати ее за
левую руку и втащи к себе в круг. Когда же все другие
пробегут, ты вынь свечу из земли и, держа ее в руке, веди
дочь свою к себе в дом. Что бы она ни говорила — ты не
слушай ее речей и все веди ее, держа свечу у нее над го-
ловою; и что бы после ни случилось, не сказывай своим
попам да монахам, не служи ни панихид, ни молебнов и
терпи год. Иначе худо тебе будет...
Старухе показалось, что в эту минуту жаба страшно на
нее покосилась и захлопала уродливым своим ртом. Бед-
ная Фенна чуть не упала от испуга. Поскорее отдала она
поклон колдуну и дрожащими ногами поплелась из бора.
Однако ж до чего не доведет любовь материнская! На-
дежда отыскать дочь свою подкрепила силы старухи и
придала ей отваги.
В последний день зеленой недели, когда солнце шло
на полдень, она пошла в чащу леса, отыскала там сказан-
ную колдуном поляну, очертила около себя круг клыком
черного вепря, воткнула посередине в землю черную
свечу — и свеча сама собою загорелась синим огнем.
Вдруг раздался шум: с гиканьем и ауканьем, быстро как
вихрь помчалась через поляну несчетная вереница моло-
дых девушек; все они были в легкой, сквозящей одежде,
и на всех были большие венки, покрывавшие все волосы
и даже спускавшиеся на плеча. На одних венки сии были
из осоки, на других из древесных ветвей, так что казалось,
будто бы у них зеленые волосы' Девушки пробегали,
Простой народ в Малороссии думает, что русалки суть утоплен-
ницы и удавленницы, произвольно лишившие себя жизни. Одни говорят,
что у русалок зеленые волосы, другие просто наряжают их в большие
зеленые венки. Сочинитель принял последнее из сих поверий, а для от-
личия русалок одних из них прикрыл венками из осоки, других — венка-
ми из древесных ветвей. Разумеется, что первые из них утопленницы, а
вторые — удавленницы. Они, по мнению малороссиян, бегают по лесам
на зеленой (т. е. Троицкой) неделе, аукают, качаются на деревьях и ес-
ли поймают живого человека, то щекочут его до смерти. Посему мало-
россияне боятся в продолжение сей недели откликаться на лесное
ауканье.
минуя круг, но не замечая или не видя старухи; и она,
откинув страх, всматривалась в лицо каждой. Смотрит —
вот бежит и ее Горпинка. Старуха едва успела ее схва-
тить за левую руку и втащить в круг. Другие, видно, не
заметили того на быстром, исступленном бегу своем и,
гикая и аукая, пронеслись мимо. Старая Фенна поспешно
выхватила из земли пылавшую черную свечу, подняла ее
над головою своей дочери — и мигом зеленый венок из
осоки затрещал, загорелся и рассыпался пеплом с головы
горпинкиной. В кругу Горпинка стояла как оцепенелая;
но едва мать вывела ее из круга, то она начала у нее про-
ситься тихим, ласкающим голосом:
— Мать! отпусти меня погулять по лесу, покачаться на
зеленой неделе и снова погрузиться в подводные наши се-
ления... Знаю, что ты тоскуешь, ты плачешь обо мне: кто
же тебе мешает быть со мною неразлучно? Брось напрас-
ный страх и опустись к нам на дно Днепра. Там весело!
там легко! там все молодеют и становятся так же резвы,
как струйки водяные, так же игривы и беззаботны, как
молодые рыбки. У нас и солнышко сияет ярче, у нас и ут-
ренний ветерок дышит привольнее. Что в вашей земле?
Здесь во всем нужды: то голод, то холод; там мы не знаем
никаких нужд, всем довольны, плещемся водой, играем ра-
дугой, ищем по дну драгоценностей и ими утешаемся.
Зимою нам тепло под льдом как под шубой; а летом, в
ясные ночи, мы выходим греться на лучах месяца1, рез-
вимся, веселимся и для забавы часто шутим над живыми.
Что в том беды, если мы подчас щекочем их или уносим
на дно реки? разве им от того хуже? Они становятся так
же легки и свободны, как и мы сами... Мать! отпусти
меня: мне тяжко, мне душно будет с живыми! Отпусти
меня, мать, когда любишь...
Старуха не слушалась и все вела ее к своей хате; но
с горестью узнала, что дочь ее сделалась русалкою. Вот
пришли; старуха ввела Горпинку в хату; она села против
печки, облокотясь обеими руками себе на колена и уставя
глаза в устье печки. В эту минуту черная свеча догорела,
и Горпинка сделалась неподвижною. Лицо ее посинело,
все члены окостенели и стали холодны как лед; волосы
были мокры, как будто бы теперь только она вышла из
1 Луна, по малороссийскому поверью, сеть солнце утопленников.
Они выходят ночью из воды греться на лучах месяца, которым вообра-
жение малороссиян придало теплоту.
122
воды. Страшно было глядеть на ее безжизненное лицо,
на ее глаза, открытые, тусклые и невидя смотрящие! Ста-
руха поздно вскаялась, что послушалась лукавого колду-
на; но и тут чувство матери и какая-то смутная надежда
перемогли и страх и упреки совести: она решилась ждать
во что бы ни стало.
Проходит день, настает ночь — Горпинка сидит по-
прежнему, мертва и неподвижна. Жутко было старухе
оставаться на ночь с своей ужасною гостьей; но, скрепя
сердце, она осталась. Проходит и ночь — Горпинка сидит
по-прежнему; проходят дни, недели, месяцы — все так же
неподвижно сидит она, опершись головою на руки, все
так же открыты и тусклы глаза ее, бессменно глядящие
в печь, все так же мокры волосы. В околотке разнесся об
этом слух, и все добрые и недобрые люди не смели ни
днем, ни ночью пройти мимо хаты: все боялись мертвеца
и старой Фенны, которую расславили ведьмою. Тропинка
близ хаты заросла травою и почти заглохла; даже в лес
ходили соседние обыватели изредка и только по крайней
нужде. Наконец, бедная старуха мало-помалу привыкла к
своему горю и положению: уже она без страха спала в
той хате, где страшная гостья сидела в гробовой своей
неподвижности.
Прошел и год: все так же без движения и без призна-
ков жизни сидела мертвая. Настала и зеленая неделя. На
первый день, около полуденного часа, старуха, отворя
дверь хаты, что-то стряпала. Вдруг раздались гиканье и
ауканье и скорый шорох шагов. Фенна вздрогнула и не-
вольно взглянула на дочь свою: лицо Горпинки вдруг
страшно оживилось, синета исчезла, глаза засверкали,
какая-то неистовая и как бы пьяная улыбка промелькнула
на губах. Она вскочила, трижды плеснула в ладоши и,
прокричав: «Наши, наши, наши!» — пустилась как молния
за шумною толпою... и след ее пропал!
Старуха, мучась совестью, положила на себя тяжкий
зарок: она пошла в женский монастырь в послушницы,
принимала на себя самые трудные работы, молилась бес-
прерывно и, наконец, успокоенная в душе своей, тихо
умерла, оплакивая несчастную дочь свою.
На другой день после того, как русалка убежала от
своей матери, нашли в лесу мертвое тело. Это был поляк
в охотничьем платье, и ед иноземцы его узнали в нем Ка-
зимира Чепку, ловкого молодого человека, бывшего ду-
шою всех веселых обществ. Ружье его было заряжено
123
и лежало подле него, но собаки его при нем не было; ни-
какой раны, никакого знака насильственной смерти неза-
метно было на теле; но лицо было сине, и все жилы в
страшном напряжении. Знали, что у него было много дру-
зей и ни одного явного недруга. Врачи толковали то и
другое; но народ объяснял дело гораздо проще: он гово-
рил, что покойника русалки защекотали.
Оборотень
Народная сказка
«Это что за название?» — скажете или подумаете вы,
любезные мои читатели (какому автору читатели не лю-
безны!). И я, слыша или угадывая ваш вопрос, отвечаю:
что ж делать! виноват ли я, что неусыпные мои современ-
ники, романтические поэты в стихах и в прозе, разобрали
уже по рукам все другие затейливые названия? Корсары,
Пираты, Гяуры, Ренегаты и даже Вампиры попеременно,
одни за другими, делали набеги на читающее поколение
или при лунном свете закрадывались в будуары чувстви-
тельных красавиц. Воображение мое так наполнено всеми
этими живыми и мертвыми страшилищами, что я, кажется,
и теперь слышу за плечами щелканье зубов Вампира или
вижу, как «от могильного белка адского глаза Ренегатова
отделяется кровавый зрачок...». Напуганный сими ужаса-
ми, я и сам, хотя в шутку, вздумал было попугать вас,
милостивые государи! Но как мне в удел не даны ни
мрачное воображение лорда Байрона, ни живая кисть
Вальтера Скотта, ни даже скрипучее перо г. д’Арленкура
и ему подобных, и сама моя муза так своевольна, что
часто смеется сквозь слезы и дрожа от страха; то я, пови-
нуясь свойственной полу ее причудливости, пущу слепо
мое воображение, куда она его поведет. Скажу только в
оправдание моего заглавия, что я хотел вас подарить чем-
то новым, небывалым; а русские оборотни, сколько
помню, до сих пор еще не пугали добрых людей в книж-
ном быту. Я мог бы вместо оборотня придумать что-
нибудь другое или подменить его каким-либо лихим раз-
бойником; но все другое новое, как я уже имел честь до-
ложить вам, разобрано по рукам другими, а в книжных
наших лавках залегли теперь такие большие шайки раз-
125
бойников — не всегда клейменых (по крайней мере клей-
мом гения), но всегда печатных, — что если б мыши и
моль не составили против них свой Santa Hermandad’, то
от них не было б житья порядочным людям.
Я думал написать это вступление в виде разговора
кого-нибудь из моих приятелей с кем-нибудь из моих не-
приятелей, но побоялся, что меня тотчас уличат в подра-
жании; а признаюсь, мне не хотелось бы прослыть подра-
жателем... Свое, господа мои сподвижники на поприще бу-
маги и перьев, станем творить свое! Я хочу вам подать
похвальный пример и для того вывожу напоказ небыва-
лого русского оборотня.
В одном селении... Вы, добрые мои читатели, верно, не
спросите, как называется это селение, в какой губернии
и в каком уезде лежит оно. Удовольствуйтесь же тем, что
я вам буду рассказывать, и не требуйте от меня лишнего.
Итак, дослушайте ж...
В одном селении жил-был старик по имени Ермолай.
Все знали, что он умывается росою, собирает разные тра-
вы, ходя, беспрестанно что-то шепчет себе в длинные, се-
дые усы, спит с открытыми глазами и пр. и пр. Чего же
больше? он колдун, и злой колдун: так о нем толковало
все селение. Надобно сказать, что селение было раскину-
то по опушке большого, дремучего леса, а изба ермолаева
была на самом выезде и почти в лесу. Ермолай сроду не
был женат, но лет за пятнадцать до того времени, в кото-
рое мы с ним знакомимся, взял он к себе приемыша,
сироту, которого все сельские крестьяне называли прежде
бобылем Артюшей; а теперь, из уважения ли к колдуну,
или по росту и дородству самого детины, стали величать
Артемом Ермолаевичем: подлинного его отца никто не
знал или не помнил, а и того больше никто о нем не за-
ботился.
Артем был видный детина: высок, толст, бел и румян,
ну, словом, кровь с молоком. И то сказать, мудрено ли
было колдуну вскормить и выхолить своего приемыша?
Крестьяне были той веры, что колдун отпоил Артема мо-
локом летучих мышей, что по ночам кикиморы чесали ему
буйную голову, а нашептанный мартовский снег, которым
старик умывал его, придавал его лицу белизну и румянец.
1 Santa Hermandad, слово в слово: святое братство. Так назывались
в Испании сыскные команды инквизиции.
126
Одного добрые крестьяне не могли добиться: каким
образом старый Ермолай, так сказать, переродя Артема из
тощего, бледного мальчишки в дородного и румяного
парня, не научил его уму-разуму? ибо Артюша был прост,
очень прост: молвит, бывало, что с дуба сорвет, да сотни
не сочтет без ошибки и не всегда, бывало, впопад отве-
тит, когда у него спросят, которая у него правая рука и
которая левая. Он так нехитро смотрел большими своими
серыми глазами, так простодушно развешивал губы и так
смешно переплетал ногами, когда случалось ему бежать,
что сельские девушки подсмеивали его исподтишка и ше-
потом говаривали про него: «Красен как маков цвет, а
глуп как горелый пень». В селении прозвали его висло-
губым красиком, и все это не вслух, а тайком от колдуна,
потому что все боялись обидеть его в лице его приемыша.
И то, однако ж, многие начали смекать, что злой ста-
рик догадывается о насмешках поселян над его наречен-
ным сыном. В селении вдруг начал пропадать мелкий ро-
гатый скот: у того из поселян не явится пары овец, у
другого трех или четырех коз, у третьего пропадут все
ягнята. Пастухи не раз видали, как из лесу вдруг выбе-
жит болыпой-преболыпой волк, схватит одну или пару
овец, стиснет им горло зубами, взбросит их к себе на спи-
ну — и был таков: мигом умчит их к лесу. Сколько ни
кричи, ни тюкай, — он и ухом не ведет; сколько ни трави
собаками: они поплетутся прочь, поджав хвосты, и робко
озираются назад. Крестьяне тотчас взяли догадку, что
это не простой волк, а оборотень; вслед же за этою до-
гадкой пришла к ним и другая: что этот оборотень не
кто иной, как сам Ермолай Парфентьевич.
Делать было нечего. Все боялись колдуна, хотя, ска-
зать правду, до сих пор он не делал еще никакого зла
селению; но все-таки он был колдун. Жаловаться на
него — у кого найдешь расправу, когда и сам священник
отрекался заклясть его? Самим его доконать — грешно,
хоть он и колдун; притом же эти дела так пахнут торго-
вой казнью и ссылкой, что у всякого невольно руки опус-
тятся. Да и кто знает, что после смерти не станет он
приходить из могилы мертвецом и душить уже не овец,
а людей, которые озлобили бы его преждевременным
отправлением на тот свет? Как ни раскладывали крестья-
не умом, сколько ни толковали на мирской сходке, а все
дело не клеилось. Пришлось им стать в тупик, горевать,
закуся губы, да молиться святым угодникам за себя и за
стада свои.
127
В селении том жила красная девушка, Акулина Тимо-
феевна. Лицо у нее было, что наливное яблочко, очи со-
колиные, брови соболиные — словом, она уродилась со
всеми достоинствами и приманками красавиц, о которых
перешли к нам достоверные предания в старинных рус-
ских песнях и сказках. Одна она никогда не смеялась над
простаком Артюшей, а напротив того еще заступалась за
него между своими подругами и уверяла их, что он дети-
на хоть куда. Лукавая девушка смекнула, что старик Ер-
молай очень богат и очень стар, что жить ему на свете
оставалось недолго и что после него единственным на-
следником его имения должен быть Артем Ермолаевич.
Она так умильно поглядывала на Артема, так ласково го-
ворила ему, встречаясь: «Здравствуй, добрый молодец!»,
что Артем, как ни был прост, а все заметил ее приветли-
вость. Часто он, избочась и выступая гоголем, подходил
к ней и заводил с нею речи — грех сказать: умные, а та-
кие, которые, видно, нравились красавице и на которые
она охотно отвечала. Короче: Акулина Тимофеевна скоро
заслужила всю доверенность нелюдима Артюши: он еще
чаще стал подходить к ней, облизываясь и с глупым
смехом выкрикивая: «Здорово, Акуля», отвешивал ей дру-
жеский удар тяжелою своею ладонью по белому круглому
плечу и таял пред нею... Да, таял, в полном смысле слова,
потому что щеки его делались еще краснее, глаза еще
мутнее и глупее, а багровые губы никак уже не сходи-
лись между собою и становились час от часу толще, час
от часу влажнее, как вишня, размокшая в вине. Девушка
стала уже не шутя подумывать, как бы ей пристроиться:
то есть, с помощью обручального кольца да честного вен-
ца, прибрать к рукам и Артема и будущие его пожитки.
К ней-то, наконец, смышленые крестьяне обратились
с просьбою помочь их горю. «Ты-де, Акулина Тимофевна,
в селе у нас умный человек; а нам вестимо, что благопри-
ятель твой Артем Ермолаевич с неба звезд не хватает,
хоть и слывет сыном такого человека, у которого в седой
бороде много художества. Порадей нам, а мы тебе за то
чем по силам поклонимся. Одной только милости у тебя
и просим: как бы досконально проведать, подлинный ли
то волк душит наших овец или это — не в нашу меру
будь сказано — Ермолай Парфентьевич оборотнем над
нами потешается?» Акулина Тимофеевна молчала не-
сколько времени, покачивая в раздумье головушкой:
с одной стороны, боялась она прогневить колдуна, кото-
рый знал всю подноготную; с другой стороны, манили
128
ее подарки... а кто к подаркам не лаком? Спросите у
стряпчих, спросите у судей, спросите у того и другого
(не хочу называть всех поименно): всякий если не сло-
вами, так взглядом припомнит вам старую пословицу: кто
богу не грешен, царю не виноват! И Акулина Тимофевна
была в этом смысле ежели не закоснелою грешницей, то,
по крайней мере, не совсем чиста совестью. Она поду-
мала-подумала — и дала крестьянам обещание похлопо-
тать об их деле.
На другой день, встретясь с Артемом, больше преж-
него была она с ним приветлива и ласкова, и больше
прежнего таял бедный Артем: щеки его так и пылали,
губы так и пухли. Умильно потрепав его по щеке полнень-
кими своими пальчиками, плутовка сказала ему:
— Артюша, светик мой! молвила бы я тебе словцо,
да боюсь: старик твой нас подметит. Где он теперь?
— А кто его весть! Бродит себе по лесу словно ле-
ший, да, тово-вона, чай дерет лыка на зиму.
— Скажи, пожалуйста: ты ничего за ним не приме-
чаешь?
— Вот-те бог, ничего.
— А люди и невесть что трубят про него: что будто
бы он колдун, что бегает оборотнем по лесу да изводит
овец в околотке.
— Полно, моя ненаглядная: инда мне жутко от твоих
речей.
— Послушай меня, сокол мой ясный: ведь тебя не
убудет, когда ты присмотришь за ним да скажешь мне
после, правда ли, нет ли вся та молва, которая идет о нем
по селу. Старик тебя любит, так на тебя и не вскинется.
— Не убудет меня? да что же мне прибудет?
— А то, что я еще больше стану любить тебя, выйду за
тебя замуж и тогда заживем припеваючи.
— Ой ли? да что же мне делать-то?
— А вот что: не поспи ты ночь да примечай, что ста-
рый твой станет кудесить. Куда он, туда и ты за ним; при-
таись где-нибудь в углу или за кустом и все высматривай.
После расскажешь мне, что увидишь.
— Ахти! страшно! Да еще и ночью. А когда же
спать-то буду?
— Выспишься после. Зато уж как женою твоею буду,
ты, мой голубчик, будешь спать вволю. Тебя не пошлют
тогда ни дрова рубить, ни воду таскать: все я за тебя;
а ты себе, пожалуй, поваливайся на печи да покушивай
готовое.
5 Киевские ведьмы
129
— Ладно! будь по-твоему: стану приглядывать за моим
стариком. Да скажи, он мне бока-то не отлощит?
— Не бойся ничего: он не узнает; а какова не мера,
так я сама принесу ему повинную и скажу, что тебя на-
учала.
— Ну, то-то, смотри же! чур, не выдавать меня.
— И, статимо ли дело! прощай же, дружочек.
— Ин прощай, моя любушка!
При всей своей простоте, Артем не вовсе был трус:
он уважал и боялся названого своего отца, а впрочем, по
слабоумию ли, по врожденной ли отваге, не мог себе соста-
вить понятия о страхах сверхъестественных. Может быть,
и старик, воспитывая его в счастливом невежестве, ста-
рался удалять от него всякую мысль о колдунах, недоб-
рых духах и обо всем тому подобном, чтобы не внушить
ему каких-либо подозрений на свой счет и не заставить
его замечать того, в чем нужно было от него таиться.
Наступила ночь. Артем, по обыкновению, лег рано
в постелю, укутался с головою; но не спал и прислуши-
вался, спит ли старик. С вечера было темно; старик воро-
чался в постели и бормотал что-то себе под нос; но когда
взошел месяц, тогда Ермолай встал, оделся, взял с собою
какую-то вещь из сундука, стоявшего у него в изголовье,
и вышел из избы, не скрипнув дверью. Мигом Артем был
тоже на ногах, накинул на себя балахон и вышел так же
тихо. Притаясь в сенях, он выглядывал, куда пошел ста-
рик, и, видя, что он отправился к лесу, пустился вслед за
ним, но так, чтобы всегда быть в тени... Так-то и самый
простодушный человек имеет на свою долю некоторый
участок природной тонкости и употребляет его в дело,
когда нужно ему провести другого, кто его посильнее
или похитрее. Но довольно о тонкости простаков: по-
смотрим, что-то делает наш Артем.
Лепясь вдоль забора, прокрадываясь позадь кустов и,
в случае нужды, ползучи по траве как ящерица, успел он
пробраться за стариком в самую чащу леса. Середь этой
чащи лежала поляна, а середь поляны стоял осиновый
пень, вышиною почти вполчеловека. К нему-то пошел
старый колдун, и вот что видел Артем из своей засады,
которою служили ему самые близкие к поляне кусты
орешника.
Лучи месяца упадали на самый сруб осинового пня,
и Артему казалось, что сруб этот белелся и светился как
серебряный. Старик Ермолай трижды обошел тихо во-
круг пня и при каждом обходе бормотал вполголоса та-
130
кой заговор: «На море Океане на острове Буяне, на по-
лой поляне, светит месяц на осинов пень: около того пня
ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый.
Месяц, месяц, золотые рожки! расплавь пули, притупи
ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя и на че-
ловека, чтоб они серого волка не брали и теплой бы с
него шкуры не драли». Ночь была так тиха, что Артем
ясно слышал каждое слово. После этого заговора старый
колдун стал лицом к месяцу и, воткнув в самую сердце-
вину пня небольшой ножик с медным черенком, пере-
кинулся чрез него трижды таким образом, чтобы в третий
раз упасть головою в ту сторону, откуда светил месяц.
Едва кувырнулся он в третий раз, вдруг Артем видит: ста-
рика не стало, а наместо его очутился страшный серый
волчище. Злой этот зверь поднял голову вверх, поглядел
на месяц кровавыми своими глазами, обнюхал воздух во
все четыре стороны, завыл грозным голосом и пустился
бежать вон из лесу, так что скоро и след его простыл.
Во все это время Артем дрожал от страха как осино-
вый лист. Зубы его так часто и так крепко стучали одни
о другие, что на них можно б было истолочь четверик
гречневой крупы; а губы его, впервые может быть от
рождения, сошлись вместе, сжались и посинели. По уходе
оборотня он, однако ж, хотя и не скоро, оправился и обо-
дрился. Простота, говорят, хуже воровства: это не всегда
правда. Умный человек на месте нашего Артема бежал бы
без оглядки из лесу и другу и недругу заказал бы под-
мечать за колдунами; а наш Артем сделал если не умнее,
то смелее, как мы сейчас увидим. Он подошел к пню,
призадумался, почесал буйную свою голову — и после да-
вай обходить около пня и твердить то, что слышал перед
сим от старого колдуна. Мало этого: он стал лицом к ме-
сяцу, трижды кувырнулся через ножик с медным черен-
ком и за третьим разом, глядь — вот он стоит на четве-
реньках, рыло у него вытянулось вперед, балахон сде-
лался длинною, пушистою шерстью, а задние полы вы-
росли в мохнатый хвост, который тащился как метла.
Дивясь такой скорой перемене своего подобья и платья,
он попробовал молвить слово — и что же? вместо чело-
вечьего голоса завыл волком; попытался бежать — новое
чудо! уже ноги его не цеплялись, как бывало прежде,
друг за друга.
Новый оборотень не мог говорить, но не лишился спо-
собности рассуждать, то есть столько, сколько он обыкно-
венно рассуждал в человеческом своем виде. Мне, при-
131
знаться, никогда не случалось слышать, чтобы оборотни
в волчьей шкуре становились умнее прежнего. Вот наш
Артем остановился и призадумался, как ему употребить
в пользу и удовольствие новую свою личину? Тут ему
пришла мысль, достойная того, в чьей голове она заро-
дилась: он вспомнил, как часто молодые парни их селения
над ним смеивались. «Давай-ка, — думал он, — посмеюсь
и я над ними: пойду утром в селение и стану бросаться
на всякого... как же эти удальцы будут меня бояться!
Однако ж прежде попытаюсь-ка выспаться: в этой шубе
мне будет и тепло и мягко даже на сырой траве...» Взду-
мано — сделано: наш Артем, или оборотень, забрался сно-
ва в кусты орешника, лег и заснул крепким сном.
Долго ли спал он, не знаю наверное; только солнце
было уже очень высоко, когда он пробудился. Он встрях-
нулся, посмотрел на себя, и новый его наряд при днев-
ном свете так показался ему забавен, что смех его пронял:
он хотел захохотать - но вместо хохота раздался такой
пронзительный, отрывистый волчий вой, что бедный
Артем сам его испугался. Потом, опомнясь и видя, что он
пугается собственного смеха, он захохотал еще сильнее
прежнего, и еще громче и пронзительнее раздался вой.
Нечего делать: как ни смешно ему было, а поневоле
должно было удерживаться, чтоб не оглушить самого
себя. Тут он вспомнил о вчерашнем своем намерении -
потешиться над своими сверстниками, молодыми сель-
скими парнями. Вот он и пошел к селению. Дорогою по-
падались ему крестьяне, ехавшие в поле на работу; каж-
дый из них, завидя издали смелого, необыкновенной ве-
личины волка, никак не подозревал, чтоб это был прос-
так Артем; все думали, что то был точно оборотень,—
только отец его, старый колдун Ермолай. Оттого каждый
крестился, закрывал себе глаза руками и говорил: чур
меня! чур меня! Это еще и больше веселило простодуш-
ного Артема, еще больше поджигало его идти в селение;
никогда, никто его столько не боялся, как теперь: какая
радость! Да то ли еще будет в селении? как все всполо-
шатся, крикнут: «Волк!» — станут его травить собаками,
уськать, тюкать, соберутся на него с копьями и рогати-
нами, а он и ухом не будет вести: его ни дубина, ни же-
лезо, ни пуля не возьмет и собаки боятся... То-то по-
теха!
И в самом деле, все селение поднялось на серого за-
бияку. Сперва встречные бежали от него, крестьянки по-
скорее заперли овец и коз своих в хлева, а сами запрята-
132
лись в подушки: все знали, что то был не простой волк.
Скоро, однако ж, нашлись удальцы, крикнули по селению,
что один конец должен быть с старым колдуном, и по-
валили толпою: кто с дубиной, кто с топором, кто с засо-
вом — обступили волка и давай нападать на него. Сначала
он храбрился, бросался то на того, то на другого, щети-
нился, скалил зубы и щелкал ими; но наконец робость его
одолела: он знал, что, в силу заговора, его не убьют и
даже не наколотят ему боков; но могут ощипать на нем
шерсть, оборвать хвост, и тогда — как он явится к стро-
гому своему отцу в разодранном балахоне и с оторван-
ными полами? Беда!
Правда, не нашлось еще смельчака, который бы вышел
с ним переведаться: все уськали, кричали только издали,
а ни один не подавался вперед. Собак же и вовсе не мог-
ли скликать; они разбрелись по конурам и носов не вы-
казывали. Зато люди все стояли в кругу и прорваться
сквозь них никак нельзя было. Еще новое горе бедному
нашему оборотню: он ничего не ел от самого вечера и же-
лудок его громко жаловался на пустоту. Как быть? и кто
поручится, что отец его уже не в селении и не узнает о
его проказах? Ахти! вот до чего доводит безрассудство!
он и забыл посмотреть, каким образом отец его получит
свой человеческий вид! Ну, придется горюну Артему
умереть с голоду или исчахнуть с тоски-кручины в волчь-
ей коже... Он задрожал всеми четырьмя ногами, упал,
свернулся в комок и уключил голову промеж передних
лап.
Крестьяне рассуждали, что им делать с оборотнем: за-
рыть ли его живого в яму или связать и представить в во-
лостное правление? В это время слух о трусости оборот-
ня разнесся уже по селению, и женщины отважились по-
казаться на улице. Одна девушка пришла даже к кругу,
составленному крестьянами около мнимого волка: эта
смелая девушка была Акулина Тимофевна. Она тотчас
смекнула дело, просила крестьян расступиться, вошла в
круг и повела такую умную речь:
— Добрые люди! не дразните врага, когда он сам, как
видно, оставляет слово на мир. Смертью оборотня вы
добра себе немного сделаете, а худа не оберетесь; в судах
же, я слышала, так водится, что и оборотень с деньгами
оправится почище всякого честного бедняка. Послушай-
тесь меня: разойдитесь с богом по домам, а этого оборот-
ня я поведу к себе и ручаюсь вам, что вам же от того
будет лучше.
133
Все крестьяне слушали в оба уха и дивились уму-
разуму красной девицы. Никто из них не придумал ум-
нее того, что она говорила: они послушались ее речей
и расступились в разные стороны. Тут она выплела из
косы своей цветную ленту и подошла к оборотню, кото-
рый в это время потянулся и сам вытянул шею, как будто
бы знал, что затевала девушка.
Акулина Тимофевна обвязала ему ленту вокруг шеи
и повела его к себе в дом. По простоте и робости обо-
ротня она тотчас отгадала, кто он таков. Введя его в пус-
тую клеть, она накормила его, чем могла, и постлала ему
в углу свежей соломы; потом начала его журить за без-
рассудную его неосторожность. Бедный Артем жалким
и вместе смешным образом сморщил волчье свое рыло,
слезы капали из мутно-красных его глаз, и он, верно бы,
заревел как малый ребенок, если бы не побоялся завыть
по-волчьи и снова взбудоражить всю деревню. Девушка
заперла его замком в клети и оставила его отдыхать и го-
ревать на свободе.
Вечером Акулина Тимофевна пошла к старику Ермо-
лаю, кинулась ему в ноги, рассказала ему, что-сама знала,
и сняла всю вину на себя. Старый колдун уже знал обо
всем, сердился на Артема и твердил: «Ништо ему, пусть-
ка погуляет в волчьей коже!» Но просьбы и слезы печаль-
ной красавицы были так убедительны и красноречивы,
что старик и сам почти от них растаял. Он заткнул за
пояс известный уже нам ножик с медным черенком, взял
жестяной фонарик под полу и пошел с девушкой. Вошед-
ши в клеть, прежде порядком выдрал уши мнимому вол-
ку, который в это время делал такие кривлянья, каких ни
зверю, ни человеку не удавалось никогда делать, и выл
так звонко и пронзительно, что чуть не оглушил и стари-
ка, и девушку, и всю деревню. Вслед за сим наказанием
колдун обошел трижды около оборотня и что-то шептал
себе под нос; потом растянул его на все четыре лапы
и колдовским своим ножиком прорезал у него кожу на-
крест, от затылка до хвоста и впоперек спины. Распоро-
тый балахон упал на солоМу, и в тот же миг Артем вско-
чил на ноги, с открытым своим ртом, простодушным
взглядом и очень, очень красными ушами. Отряхнувшись
и потершись плечами о стену, он со всех ног повалился
на землю перед нареченным своим отцом и, всхлипывая,
кричал жалким голосом: «Виноват, батюшка! прости».
Старик отечески потазал его снова, пожурил — да и
простил.
134
Акулина Тимофевна очень полюбилась старому Ермо-
лаю: он заметил в ней природный ум и расчел в мыслях,
что лучше всего дать такуц) умную жену его приемышу,
который после его смерти, живучи с нею, по крайней
мере не растратит того, что старому сребролюбцу доста-
лось такою дорогою ценою - то есть накопленных им за
грехи свои червончиков и рублевичков.
Короче: дня через три вся деревня пировала на свадь-
бе Артема Ермолаевича с Акулиной Тимофеевой; и хотя
все знали, что старик Ермолай злой колдун, но от пьяной
его браги и сладкого меду немногие отказывались. Скоро
после того Ермолай продал свою избу и поле и перешел
вместе с молодыми, названым сыном и невесткою, в ка-
кую-то дальнюю деревню, где дотоле и слыхом про него
не слыхали. Сказывают, что он провел остальные годы
своей жизни честно и смирно, делал добро и помогал бед-
ным, зато умер тихо и похоронен как добрый на кладби-
ще с прочею усопшею братией. Сказывают также, что
Артем, пожив несколько лет с умною и сметливою же-
ною, сделался вполовину меньше прежнего прост и даже
в степенных летах был выбран в сельские старосты. Ка-
ково он судил-рядил, не знаю; а только в деревне все в
один голос трубили, что Акулина Тимофевна была че-
лышко изо всех умных баб.
ЭПИЛОГ
Многие той веры, что после всякой сказки, басни или
побасенки должно непременно следовать нравоучение;
что всякое повествование должно иметь нравственную
цель и что все печатное должно служить для общества
самым спасительным антидотом от пороков. Как вы ду-
маете об этом, любезные мои читатели, и какое нравоуче-
ние присудите мне прибрать к этой истинной или, по
крайней мере, очень правдоподобной повести? Что до
меня касается — я ничего не умел к ней придумать, кроме
следующего наставления: что тот, у кого нет волчьей по-
вадки, не должен наряжаться волком. Нравоучение близ-
кое и ясное, и кажется — если, впрочем, самолюбие меня
не обманывает, — оно ничем не хуже того, которое по-
койник Ломоносов, вечно-лирической памяти, прибрал
к своей басне «Волк пастух»1.
1 Я басню всю коротким толком
Хочу вам, господа, сказать:
Кто в свете сем родился волком,
Тому лисицей не бывать.
135
м<
----------------------------------
Сказки о кладах
Жители С...го уезда и теперь, я думаю, помнят одного
из тамошних помещиков, отставного гусарского майора
Максима Кирилловича Нешпету. Он жил в степной де-
ревушке, верстах в тридцати от уездного города, и был
очень известен в тамошнем околотке как самый хлебо-
сольный пан и самый неутомимый охотник. Нимврод
и король Дагоберт едва ль не уступили бы ему в беспо-
щадной вражде к черной и красной дичи и в нежной при-
вязанности к собакам. Привязанность эта до того дохо-
дила, что собаки съедали у него весь годовой запас овса
и ячменя; а чего не съедали собаки, то помогали докон-
чить добрые соседи, большие охотники порыскать в поле
с гончими и борзыми и еще больше охотники поесть и по-
пить сами и покормить скотов своих на чужой счет.
При таком хозяйственном распорядке, мудрено ли, что
небогатый годовой доход от тридцати душ крестьян и не-
большого участка земли был ежегодно съеден в самом
буквальном смысле. Этого мало: добрый майор, из жалос-
ти, никогда не раздавал щенков в чужие руки, а псарня
его плодилась на диво; с умножением псарни должны
были поневоле умножиться и расходы. Прибавьте к тому,
что шесть самых видных и дюжих парней из его деревуш-
ки переряжены были в псарей; что при таком обширном
охотничьем заведении необходимо было иметь несколько
лошадей лишних как для самого майора, так и для псарей
его, а часто еще для одного или двоих из добрых прияте-
лей, у которых собственные лошади всегда находили
средство или расковаться, или вывихнуть себе ноги. По-
левые работы шли плохо, потому что шестеро псарей в
осень и в зиму день при дне скакали за зайцами и лисица-
136
ми, а остальную часть года или отдыхали, или ухаживали
за собаками, следовательно, вовсе оторваны были от бар-
щины и от домов своих; а потеря дюжины здоровых рук
в небольшом сельском хозяйстве есть потеря весьма зна-
чительная. Так, год от года, псарня доброго майора пло-
дилась, расходы умножались, доходы уменьшались, а дол-
ги нарастали и чрез несколько лет сделались, по его со-
стоянию, почти неоплатными. Это бы все ничего, если бы
майор был сам своею головою; но у него было два сына
и дочь, молодая и прелестная Ганнуся, расцветшая со
всею свежестью красавицы малороссийской. Она составля-
ла главную заботу бедного и неосторожного отца. Сы-
новья учились в губернском городе; и майор говаривал,
что с божьей помощию и своим рассудком они вступят
со временем в службу и будут людьми; но Ганнуся была
уже невеста: где ей найти жениха, без приданого, и как
ей оставаться сиротою после смерти отца, без хлеба на-
сущного?
Такие мысли почти неотступно тревожили доброго
майора; он сделался уныл и задумчив. Часто тяжкая
дума садилась к нему на седло, шпорила или сдерживала
невпопад коня его, заставляла пропускать дичь мимо
глаз или метила ружьем его в кость, вместо зайца. Часто,
в долгую зимнюю ночь, злодейка-грусть закрадывалась
к нему под подушку, накликала бессонницу и с нею все
сбыточные и несбыточные страхи. То слышался ему звон-
кий колокольчик: вот едут судовые описывать имение
и продавать с молотка; то чудилось, что он лежит в гробу
под тяжелою могильною насыпью, и между тем бедная
Ганнуся, сиротою и в чужих людях, горькими слезами
обливает горький кусок хлеба. Голова его пылала, в гла-
зах светились искры; скоро эти искры превращались в по-
жар... ему казалось, что дом в огне, в ушах отзывался звон
набата... он вскакивал; и хотя страшные мечты исчезали,
но биение сердца и тревоги душевные гнали его с посте-
ли. Он скорыми, неровными шагами ходил по комнате,
пока усталость, а не дремота, снова укладывала его на
жгущие подушки.
В одну из таких бессонных ночей, лежа и ворочаясь
на кровати, выискивал он в голове своей, чем бы разбить
свою тоску и рассеять мрачные думы. Ему вспало на
мысль пересмотреть старинные бумаги, со времени еще
деда Майорова уложенные в крепкий дубовый сундук и
хранившиеся у старика под кроватью, по смерти же его,
отцом Майоровым, со всякою другою ненужною рухлядью,
137
отправленные в том же сундуке на бессрочный отдых в
темном углу чердака. Сам майор, никогда не читая за не-
досугом, оставлял их в полное распоряжение моли и сы-
рости; а люди, зная, что тут нечем поживиться, очень
равнодушно проходили мимо сундука и даже на него не
взглядывали. Чего не придет в голову с тоски и скуки!
Теперь майор будит своих хлопцев, посылает их с фона-
рем на чердак и ждет не дождется, чтоб они принесли
к нему сундук. Наконец, четверо хлопцев насилу его вта-
щили: он был обит широкими полосами листового желе-
за, замкнут большим висячим замком и сверх того в не-
сколько рядов перевязан когда-то крепкими веревками,
от которых протянуты были бичевки, припечатанные де-
довскою печатью на крышке и под нею. Хлопцы с стуком
опустили сундук на землю; перегнившие веревки отско-
чили сами собою, и пыль, наслоившаяся на нем за не-
сколько десятков лет, столбом взвивалась от крышки.
Майор еще прежде отыскал ключ, вложил его в замок
и сильно повернул, но труд этот был излишний: язычок
замка перержавел от сырости и отпал при первом при-
косновении ключа, дужка отвалилась, и замок упал на
пол. То же было и с крышкою, у которой ржа переела
железные петли.
Тяжелый запах от спершейся в бумагах сырости не
удержал майора: он бодро приступил к делу. Хлопцы,
уважая грамотность своего пана и дивясь небывалому
дотоле в нем припадку любочтения, почтительно отсту-
пили за дверь и молча пожелали ему столько ж удоволь-
ствия от кипы пыльных бумаг, сколько сами надеялись
найти на жестких своих постелях. Между тем майор вы-
нимал один по одному большие свитки, или бумаги,
склеенные между собою в виде длинной ленты и скатан-
ные в трубку. То были старинные купчие крепости, запи-
си, отказные и проч, на поместья и усадьбы, давно уже
распроданные его предками или перешедшие в чужой
род; два или три гетманские универсала, на которых
«имярек гетман, божиею милостию, такой-то», подписал
рукою властною. Все это мало удовлетворяло любопыт-
ству майора, пока наконец не попались ему на глаза не-
сколько тетрадей старой уставчатой рукописи, где, между
сказками о Соловье-разбойнике, о Семи мудрецах и о
Юноше и тому подобными, одна небольшая, полусотлев-
шая тетрадка обратила на себя особенное его внимание.
Она была исписана мелким письмом, без всякого заглавия,
но когда майор пробежал несколько строк, то уже не мог
138
с нею расстаться. И вправду, волшебство этой рукописи
было непреодолимо. Вот как она начиналась’:
«Попутчик Сагайдачного Шляха* 2 берет от Трех Курга-
нов поворот к Долгой Могиле. Там останавливается он
на холме, откуда в день шестого августа, за час до сол-
нечного заката, человеческая тень ложится на полверсты
по равнине, идет к тому месту, где тень оканчивается, на-
чинает рыть землю и, докопавшись на сажень, находит
битый кирпич, черепья глиняной посуды и слой угольев.
Под ними лежит большой сундук, в котором Худояр3
спрятал три большие серебряные стопы, тридцать ниток
крупного жемчуга, множество золотых перстней, ожере-
лий и серег с дорогими каменьями и шесть тысяч поль-
ских злотых в кожаном мешке...»
Словом, это было Сказание о кладах, зарытых в раз-
ных местах Малороссии и Украины. Чем далее читал
Максим Кириллович, тем более дивился, что он живет на
такой земле, где стоит только порыться на сажень в глу-
бину, чтоб быть в золоте по самое горло: так, по словам
этой рукописи, страна сия была усеяна подспудными со-
кровищами. Как не отведать счастия поисками этих со-
кровищ? Дело, казалось, такое легкое, а добыча такая бо-
гатая. Одно только не допускало майора на другой же
день приступить к сим поискам: тогда была зима, поля
покрыты были глубоким снегом; трудно было рыться под
ним, еще труднее отыскивать заметки, положенные в
разных урочищах над закопанными кладами. Но должно
было покориться необходимости: русской зимы не пере-
Почти подлинные слова одной старинной рукописи, которую со-
чинитель сей повести, назад тому лет двадцать, видел у одного украин-
ского помещика. Древность и ветхость бумаги, почерк руки и крайне
полинявшие чернила, особливо старинный язык ее, смесь русского с ма-
лороссийским и польским, все доказывало, что рукопись сия не под-
дельная.
2 Сагайдачный шлях, то есть дорога, есть одна из самых ста-
ринных дорог в Малороссии. Она проходит по губерниям Полтавской,
Слободско-Украинской и Черниговской и теряется, как полагают, на
пределах Волыни. Название Сагайдачного шляха получила сия дорога,
по мнению одних, от имени храброго казачьего полковника Сагайдачно-
го, который будто бы вел войско сею дорогой; а по мнению других, от
дуги, которую дорога сия описывает в пролегаемом ею краю и которая
изгибается в виде лука (сагайдака).
Худояр, славный разбойник в Малороссии, живший, как думают,
около половины XVII столетия. Предания о нем темны или и вовсе
потеряны. Говорят только, что он закапывал в разных местах Малорос-
сии богатые свои добычи. В этом же смысле о нем упоминается и в
старинной рукописи о кладах. (См. примеч. 1.)
139
силишь — это уже не раз было доказано, особливо чуже-
земным врагам народа русского. Так и майор принужден
был отложить до весны свои подземные исследования и
на этот раз был богат только надеждою. Однако ж он не
вовсе оставался без дела: рукопись была написана нечет-
кою старинною рукою и под титлами, т. е. с надстроч-
ными сокращениями слов, майор учен был русской гра-
моте, как говорится, на медные деньги, и можно смело
сказать, что никакому археологу не было столько труда
от чтения и пояснения древних рукописей геркуланских,
сколько нашему Максиму Кирилловичу от разбиранья
любопытной его находки. Наконец он принял отчаянные
меры: заперся в своей комнате и самым четким по воз-
можности своим почерком начал переписывать тетрадку,
надеясь, что сим способом он добьется в ней до настоя-
щего смысла. Псовая охота не приходила уже ему и в го-
лову, борзые и гончие выли со скуки под окнами, а псари
от безделья почти не выходили из шинка. Так проходили
целые недели, и не мудрено: с непривычки к чистописа-
нию, майор писал очень медленно; при том же часто, про-
пустя или -переинача какое-либо слово или не разобрав
его в подлиннике, он не доискивался толку в своем спис-
ке и с досады раздирал по нескольку страниц; должно
было приниматься снова за старое, и от того-то дело его
подвигалось вперед черепашьим шагом. Надобно сказать,
что вместо отдыха от письменных своих подвигов он, из
благодарности к сундуку, прибил к нему своими руками
новые петли и пробой, уложил по-прежнему вынутые из
него бумаги, запер его крепким замком и едва не надса-
дился, подкачивая его под свою кровать. Домашние Май-
оровы согласно думали, что он пишет свою духовную.
Особливо Ганнусю это крайне печалило: бедная девушка
воображала, что отец ее, предчувствуя близкую свою кон-
чину, желал устроить будущее состояние детей своих и де-
лал нужные для того распоряжения. Быв скромна и почти-
тельна, она не смела явно спросить о том у отца, а про-
браться тайком в его комнату не было возможности:
майор почти беспрестанно сидел там, а когда выходил, то
запирал дверь на замок и уносил ключ с собою. Соседи
Майоровы почти совсем перестали посещать его и поде-
лом! он не выезжал уже до рассвета с своими псами и
псарями на охоту; к тому же, сидя на заперти в своей
комнате, не мог по-прежнему беседовать с гостями и пот-
чевать их пуншем с персиковою водкою, а добрые соседи
не хотели даром терять пороши или выслушивать рас-
140
сказы о майоровых походах на свежую голову. Были
люди, которые не только его не покинули, но еще стали
навещать чаще прежнего: это его заимодавцы, купцы из
города, у которых он забирал в долг товары, и честные
евреи, поставщики всякой всячины. Эти люди ничем не
скучают, когда дело идет о получении денег, и за каждый
рубль готовы отмерять до сотни тысяч шагов полным
счетом.
Однако ж у майора был один — не скажу истинный
друг, а прямо добрый приятель. Истинный друг, по сло-
вам одного мудреца, есть такое существо, которого воля
сливается с вашею волею и у которого нет других жела-
ний, кроме ваших; а майор Максим Кириллович Нешпета
и старый войсковый писарь Спирид Гордиевич Прямчен-
ко никогда не хотели одного, не соглашались почти в
двух словах и поминутно спорили дозарезу. Несмотря на
то, когда майору случалась нужда в деньгах или в чем дру-
гом,— а эти случаи очень были нередки,— войсковый пи-
сарь никогда ему не отказывал, если только у самого было
что-либо за душою; он же сочинял все бумаги по судным
Майоровым делам, прибавляя к тому полезные советы —
и на одном только этом пункте у них не было споров;
ибо майор, будучи сам не великий делец, слепо доверял
войсковому писарю, тем больше что никогда не был об-
манут в своем доверии. Однако же в теперешнем случае
майор не смел или не хотел ввериться войсковому писа-
рю, которого называл вольнодумцем за то, что сей, учив-
шись когда-то в киевской академии, не верил киевским
ведьмам, мертвецам и кладам и часто смеивался над пред-
рассудками и суевериями простодушных земляков своих.
Майор, который,, по его словам, почти сам видел, как
однажды ведьма бросалась и фыркала кошкою на одного
гусара, его сослуживца, часто с криком и досадою опро-
вергал доказательства своего соседа и предрекал ему, что
будет худо; но это худо не приходило к войсковому пи-
сарю, хотя они спорили об этих важных предметах лет
двадцать почти при каждом свидании.
Отсторонив от себя этого советчика, майор обратился
к другому. Это был его однополчанин, отставной гусар-
ский капрал Федор Покутич, которого майор принял в
свой дом, давал ему, как называл, паек от своего стола
и очень достаточную порцию водки, покоил его и во
всяком случае стоял за него горою. Из благодарности
старый капрал присматривал в летнее время за садом и
пчельником Майоровым, а в осеннее и зимнее — за ис-
141
правностью псарей и охотничьей сбруи. Сверх того он
лечил майоровых лошадей и собак, почитал себя большим
знатоком во всех этих делах и весьма нужным лицом в
домашнем быту своего патрона. Старый капрал (такое
название давали ему все от мала до велика) был по рож-
дению серб и чуть ли еще не в семилетнюю войну всту-
пил в русскую службу. Высокий рост, широкие плечи и
грудь, смуглое лицо с крупными, резко обозначенными
чертами, рубец на безволосом теме, другой на правой
щеке, а третий за левым ухом, простреленная нога, длин-
ные, седые усы, густой, отрывистый бас его голоса, бога-
тырские ухватки и три медали на груди — внушали к нему
почтение не только в крестьян майорских и в других по-
селян, но даже и в соседних мелкопоместных панков. Он
ходил всегда в форменной солдатской шинели, на кото-
рую нашиты были его медали, закручивал в завитки уце-
левшие на висках два пасма волос, а седины своего за-
тылка туго-натуго обвивал черною лентою, крайне поры-
жевшею от долголетнего употребления. Осенью и зимою,
когда майор почему-либо рано возвращался с охоты и
когда не было у него гостей, призывал он старого капра-
ла, вспоминал с ним про давние свои походы и молоде-
чество или заставлял его рассказывать всякие были и не-
былицы; а на это капрал был и мастер и охотник. Между
тем как майор отдыхал на лежанке, старый его сослужи-
вец, растирая табак в глиняном горшке и почасту при-
хлебывая из сулеи вечернюю свою порцию, пересказывал
ему в сотый раз казарменные прибаутки, сказки и страш-
ные были, со всеми прикрасами сербско-малороссийского
своего красноречия. К суевериям и предрассудкам своей
родины, залегшим смолоду в его памяти, прибавил он
порядочный запас поверий и небылиц, выдаваемых за
правду в Малороссии и Украине: по сему можно судить,
как занимательна была его беседа для любителей чудес-
ного; а добрый наш майор был из числа самых жарких
любителей всего такого.
Разумеется, что в этом запасе старого капрала сказки
о кладах занимали не последнее место. Мудрено ли, что
майор, зная обширные его сведения и предполагая в нем,
на веру его же слов, большую опытность по сей части,
решился с ним советоваться насчет будущих своих поис-
ков? Чтоб не откладывать вдаль исполнения этой благой
мысли, тотчас послал он одного из хлопцев отыскивать
капрала, который, дивясь и жалея, что старый его коман-
дир сбился с ступи — так называл он замеченную им
142
перемену в привычках Майоровых, — скучал и наедине по-
тягивал свою порцию.
Приказ командирский был для него законом. Старый
капрал пригладил усы, закрутил виски, осмотрелся, все ли
на нем исправно, и пошел, соблюдая приличную вытяжку
и стараясь как можно меньше прихрамывать раненою но-
гою. Войдя в дверь, он выпрямился, нанес правую руку
на лоб и твердым голосом проговорил:
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!
— Здравствуй, капрал! каково поживаешь? Я давно
не видал тебя.
— Гм, ваше высокоблагородие! не моя вина; я всегда
готов на смотр по первому приказу.
— Верю и знаю; да мне было не до того... Садись,
старый служивый, да поговорим...
— Не о старине ли?.. Я думаю, ваше высокоблагоро-
дие совсем о ней забыли.
— Нет; старину свою отложим мы до будущей зимы,
когда у нас от сердца отляжет. Теперь потолкуем о деле.
— Извольте, ваше высокоблагородие!
И капрал, который, между прочими делами по дому,
произвольно взял на себя обязанность каждый день до-
кладывать майору о сельских работах и вообще о хозяй-
стве, пустился вычислять все, что сделано было в доме,
на винокурне и в мельнице, с тех пор как майор вовсе
перестал заниматься домовыми своими делами. Это вы-
числение не скоро бы кончилось, если б майор не пере-
бил его.
— Все это очень хорошо, да все не то, — вскрикнул
нетерпеливый майор. — Помнишь ли, ты не раз мне рас-
сказывал о кладах? Без дальнего внимания, при таких рас-
сказах я или дремал, или слушал вполуха. Одно только
у меня осталось на памяти: что над кладами, из любви
к сокровищам, всегда сторожит недобрый в том виде, в
каком человек, зарывший клад, положил на него зарок
являться.
— Да: и собакой, и кошкой, и курицей, только не пе-
тухом. Иногда сидит он диким зверем: медведем, волком,
обезьяною с огненными глазами и крысьим хвостом;
иногда чудовищем, Змеем Горыничем о семи головах;
иногда даже и человеком, не в нашу меру будь сказано.
— У меня есть на примете кое-какие кладишки, и мож-
но бы за ними порыться... Об этом расскажу тебе после.
А теперь хотел бы снова услышать повнимательнее о
прежде найденных кладах, чтобы в пору и во время при-
143
мениться к тому, как добрые люди поступали в таких
случаях.
— А вот видите ли, ваше высокоблагородие! (таков
был обыкновенный приступ всех рассказов старого кап-
рала). Я не служил еще в том полку, в котором находился
под командою вашего высокоблагородия; шли мы в глу-
бокую осень из дальнего похода, и нашему полку распи-
саны были зимние квартиры в К...ском повете. Наш эскад-
рон поставлен был в одном селении, а в том числе мне от-
ведена была квартира у одной доброй старушки. Хата ее
чуть не вертелась на курьих ножках: низка, ветха и стены
только что не валились; толкни в угол коленом — она бы
и вдосталь рассыпалась; а дом как полная чаша, и в золо-
той казне, по приметам, у старой не было недостатка.
Мне было у нее не житье, а масленица; чего хочешь, того
просишь: пить, есть, всего по горло. Ну, словом сказать,
она наделяла и покоила меня, как родного сына, и часто
даже называла меня сынку'. Дивились и я и мои товарищи
такой доброте старушкиной; дивились и тому, что у нее,
под этою ветхою кровлею, такое во всем благословение
божие. Стали наведываться о ней у соседей, и те нам ска-
зывали, что у хозяйки моей был один сын, как порох в
глазу, и того, по бедности, сельский атаман1 2 отдал в рек-
руты, что с тех пор не было о нем ни слуху ни духу и
что старушка, расставшись с ним, долго и неутешно
плакала. Не было у ней подпоры и помоги, некому было
обрабатывать поля и смотреть за домом; скудость ее одо-
лела, она пошла по миру и многие годы бродила из селе-
ния в селение, по ярмаркам и богомольям, питаясь мир-
ским подаянием; как за три года до нашего квартированья
вдруг разбогатела. Откуда что взялось: и теплая опрятная
одежда вместо нищенского рубища, и лакомый кусок
вместо черствых крох милостынных3. Домишка хотя она
1 Звательный падеж в малороссийском наречии слова «сынок».
2 Атаман, или, как в других местах Малороссии называют, войт,
есть сельский выборный, или староста.
3 Примеры нищих, которые почти целый век бродив по миру, под
конец своей жизни бросали это ремесло и жили безбедно, иногда даже
и в обилии, вымоленными деньгами, не редки в Украине. Сочинитель
сей повести часто слыхал об одном нищем, жившем в Б... Слепец сей
более сорока лет жил на счет доброхотных дателей и, наконец, одрях-
лев, перестал ходить с сумою и посохом, поселился в маленьком уют-
ном домике и прожил остальные свои лета хотя не роскошно, но в до-
вольстве по крестьянскому понятию. Трех своих дочерей выдал он за
порядочных людей и за каждою из них дал в приданое по тысяче руб-
лей серебром: такая сумма в тогдашние времена (лет за сорок пред сим)
почиталась очень значительною, даже и не для крестьянина. Должно ду-
144
и не перестраивала, да о том и не горевала: добрые сосе-
ди, за ее хлеб-соль и ласку, а пуще за чистые деньги, во-
зили ей на зиму столько дров, что и порядочную вино-
курню можно бы без оглядки отапливать круглый год.
Со всем тем, она никого не принимала на житье и даже
по крайней только нужде впускала к себе в дом любопыт-
ных соседей; когда же уходила из дому, то двумя больши-
ми замками запирала двери. В селении пошли о ней раз-
ные толки, и еще в нашу бытность соседи старушки на-
трое толковали о скорой ее разживе: одни думали, что
она, во время своего нищенства, искусилась лестью врага
нечистого и сделалась ведьмою; другие, что она спозна-
лась с подорожною челядью и в ночную пору давала у
себя притон разбойникам, за что будто бы они ее наделя-
ли; третьи же, люди рассудчивые, видя, что она по-преж-
нему богомольна и прибежна к церкви божией и что у
нее никогда не видали ни души посторонней и не слыха-
ли по ночам ни шуму, ни шороха, — говорили, что она на-
шла клад; а как и где — никто о том не знал, не ведал.
Признаться, у меня не полегчало на душе от всех та-
ких рассказов. Если хозяйка моя колдунья, думал я, то
жить под одной кровлей с ведьмою вовсе мне не по
нутру. В какую силу она меня прикармливает да приве-
чает? Почему знать, может быть, ей нужна моя кровь или
жир, чтобы летать из трубы на шабаш. Вот я и стал за нею
подмечать: ночи, бывало, не сплю, все слушаю, а не заме-
тил за нею никакого бесовского художества. Старушка
моя спит, не шелохнется, а если, бывало, и пробудится,
то вздохнет и вслух сотворит молитву. Это меня по-
успокоило, только не совсем: я стал приглядывать и обыс-
кивать в доме. Надобно вам сказать, что старуха во всем
мне верила: уйдет, бывало, и оставит на мои руки свой
домишка со всей рухлядью. Вот однажды, когда она ухо-
дила надолго, я давай шарить да искать по всей избе.
В переднем углу, под липовою лавкою, стоял сундук с
платьем и другим скарбом; веря моей совести, старушка
ушла, не замкнув его. Я выдвинул его, пересмотрел в нем
все до последней нитки; ничего не было в нем такого,
над чем бы можно закусить губы и посомниться. Я уже
начал его вдвигать, как вдруг сундук, став на свое место,
стукнул обо что-то так громко, что гул пошел по комнате.
Я опять его отодвинул; ощупал руками место — там были
мать, что и здесь старуха разбогатела сим же способом, но совестясь
признаться в том или боясь, что ей не поверят, выдумала сказку, весьма
правоподобную для простодушных земляков своих.
145
доски; я разобрал их; под досками врыт был в землю мед-
ный котел ведра в два, а в котле, снизу доверху, все се-
ребряные деньги, и крупные, и мелкие, начиная от крес-
товиков до старинных копеечек. У меня, сказать правду,
глаза распрыгались на такое богатство; только, во-первых,
от самого детства никогда рука моя не поднималась на
чужое добро; а во-вторых, знал ли я, где и кто чеканил
все эти круглевики? Может быть — бродило тогда у меня
в голове — если я до них дотронусь, то они рассыплются
золою у меня в руке. Я убрал все по-прежнему, поста-
вил сундук на свое место и дожидался старухи как ни
в чем не бывало.
За ужином я вздумал от нее самой выведать правду,
хоть обиняками. Для этого я завел сперва речь о ее сыне;
старуха моя расплакалась горькими слезами и призналась,
что положила на себя обещание всякого военного чело-
века, которого бог заведет к ней, поить, кормить и по-
коить, как родного сына. «От этого, прибавила она,
верно, и моему сынку будет лучше на чужой стороне,
а если бог послал по его душу, легче в сырой земле.
Сам ты видишь, служивый, твердо ли я держу свое обеща-
ние». Такие старухины речи и меня чуть не до слез раз-
жалобили; я почти уже каялся в своих подозрениях; одна-
ко ж все хотел допытаться, отчего она разбогатела: «Мне
сказывали, бабушка, ты прежде была в нужде и горе,—
молвил я, — расскажи мне, как тебя бог наделил своею
милостию?» Старуха смутилась и призадумалась от моего
вопроса, однако ж ненадолго; помолчав минуты с две,
рассказала она мне все дело таким порядком:
— Жила я, сынку, как ты уже слышал, в горе и бед-
ности, бродила по миру и питалась подаянием. Хлеб ми-
лостынный не горек, но труден; ноги у меня были изъ-
язвлены и почти не служили от многой ходьбы и уста-
лости. Однажды я сделалась нездорова и осталась дома;
запасу было у меня дни на три, так я и не боялась, что
умру с голоду. Тогда была поздняя осень; в долгий вечер,
зажегши лучину, сидела я и чинила ветхое свое лох-
мотье. Вдруг откуда ни возьмись белая курица с светлы-
ми глазами, ходит у меня по полу и поклохтывает. Я уди-
вилась; у меня не было в заводе ни кур, ни другой какой
живности; соседние тоже не могли забрести: им нечем
было бы у меня поживиться. Курица обошла трижды
кругом по хате и мигом пропала из виду. Мне стало жут-
ко; я перекрестилась, сотворила молитву и думала, что
мне так померещилось. Когда же легла спать, мне при-
146
снился старичок, низенькии, дряхлый и седенький, с длин-
ною, белою бородою и в белой свите. Он мне сказал:
«Раба божия! тебе дается счастие в руки, умей его захва-
тить». И с этими словами как не бывал; только легкое
облачко, вьючись, понеслось кверху. На другой вечер,
и в ту же пору, опять курица трижды прошлась кругом
по хате и проклохтала, и также исчезла; я заметила толь-
ко, что она ушла в передний угол. Ночью тот же старичок
явился мне снова и сказал мне: «Раба божия! эй, не
упусти своего счастия; будешь на себя плакаться, да
поздно. Еще однажды только ему суждено тебе явиться».
Я осмелилась и спросила его: «Скажи, мой отец, как же
мне добыть это счастье?» — «Возьми палку, — отвечал ста-
рик,— и когда оно покажется тебе снова, то помни: на
третьем его обходе вкруг хаты ударь по нем, да меть по
самому гребню; а после живи да поживай, славь бога и
делай добро». Проснувшись утром, я нетерпеливо ждала,
чтобы день прошел поскорее, а между тем припоминала
и твердила слова старика. Вот наступил и вечер; я взяла
в руки палку и глаз не отводила от пола; вдруг выбежала
моя курица и поскакала по хате; она была крупнее преж-
него и клохтала чаще и громче; высокий гребень на ней
светился, а глаза горели, как уголья. Положив на себя
крестное знамение, чтобы, какова не мера, не поддаться
вражьему искушению, я подняла палку и стерегла курицу
на третьем обороте; лишь только она поравнялась со
мною, я ударила ее изо всей силы вдоль головы, по само-
му гребню; курицы не стало, а передо мною рассыпались
крупные и мелкие серебряные деньги...
— Все это так, — молвил майор, перервав повесть кап-
рала,— да дело у нас идет не о таком кладе, который сам
является, а о таком, который надобно отыскивать под
землею.
— За мною дело не станет, ваше высокоблагородие;
вся сила в том, как положен клад, с заговором или без
заговора?
— Почему ж я это знаю? А надобно готовым быть на
всякий случай. Так положим, что наш клад заговорили,
когда зарывали в землю.
— И тут я могу пригодиться вашему высокоблагоро-
дию. Лишь была бы у нас разрыв-трава или папоротнико-
вый цвет.
— Вот то-то и беда, что нет ни того, ни другого. Ска-
жи мне по крайней мере, где водится разрыв-трава и как
добывается папоротниковый цвет?
147
— Разрыв-трава водится на топких болотах, и челове-
ку самому никак не найти ее, потому что к ней нет следа
и примет ее не отличишь от всякого другого зелья. На-
добно найти гнездо кукушки в дупле, о той поре как она
выведет детей, и забить дупло наглухо деревянным кли-
ном, после притаиться в засаде и ждать, когда прилетит
кукушка. Нашедши детенышей своих взаперти, она пус-
тится на болото, отыщет разрыв-траву и принесет в своем
носике; чуть приложит она траву к дуплу, клин выскочит
вон, как будто вышибен обухом; в это время надобно
стрелять в кукушку, иначе она проглотит траву, чтоб
люди ее не подняли. Папоротниковый цвет добывать еще
труднее; он цветет в одну только пору: летом, под Ива-
нов день, в глухую полночь1. Если ваше высокоблагородие
не поскучаете, я расскажу вам, что слышал от одного со-
служивца, гусара, который сам, с отцом своим и братом,
когда-то искал этого цвета в молодости, еще до службы.
— Рассказывай смело; я рад тебя слушать хоть до
рассвета.
— Помните ли, ваше высокоблагородие, нашего пол-
ку гусара, Ивана Прытченка? Он был лихой детина: вы-
сок ростом, статен, силен и смел,— хоть на медведя готов
один идти... Смелостью и в могилу пошел. В первую Ту-
рецкую войну, помнится, под Браиловым, один басурман-
ский наездник выскочил из крепости, вихрем пронесся по
нашему фронту, выстрелил из обоих пистолетов и стал
под крепостными стенами; там, беснуясь на своем арга-
маке, браня нас и подразнивая, он вызывал молодца
переведаться. Прытченко стоял подле меня; видно было,
что его взорвало басурманово самохвальство: он горячил
своего коня и вертелся в седле, как на проволоке. Вдруг,
оборотясь ко мне, он вскрикнул: «Благослови, това-
рищ»,— и не успел я дать ответ, уж вижу, наш Прытченко
летит стрелою на басурмана, доскакал и давай саблею
1 Читатели, конечно, поняли цель сей повести собрать сколько
можно более народных преданий и поверий, распространенных в Мало-
россии и Украйне между простым народом, дабы оные не вовсе были
потеряны для будущих археологов и поэтов. И теперь уже многие из
них позабыты; другие, по смутным рассказам старых людей, еще удер-
живаются в памяти простодушных сельских жителей. С распростране-
нием просвещения они и вовсе исчезнут. Сочинитель, знакомый с нра-
вами и обычаями тамошнего края, собрал, сколько мог, сих народных
рассказов и, не желая составлять из них особого словаря, решился рас-
сеять их в разных повестях. У других просвещенных народов Европы
много было писано о таковых предметах: они, у каждого из сих наро-
дов, составляют запас для народной поэзии, равно как и для исследова-
ний о первобытных нравах и обычаях их предков.
148
крошить неверного. С третьего удара, смотрим — турок
как сноп на землю, а удалый наш товарищ, схватя его
коня за повода, оборотился назад... и в то же время —
паф! Турецкие собаки пустили в него ружейный огонь
со стены. Добрый конь вынес его из этого адского огня,
добежал до фронта, хотел стать на место — и упал. Тогда
только мы заприметили, что конь и ездок были изранены.
Я соскочил с седла, хотел подать помощь бедному това-
рищу и вынести его за фронт... Поздно! он уже выбыл из
списка! Славный, храбрый был гусар и добрый товарищ:
последними крохами, бывало, поделится с своим братом!
Упокой, господи, его душу!..
Капрал вздохнул и поднял глаза кверху. Голос его
изменился к концу рассказа, и блеск свечи бегло мельк-
нул на влажных его ресницах. Старый служивый отер
глаза, хлебнул глоток своей порции и продолжал:
— Простите, ваше высокоблагородие! Я для того
только припомнил об этом случае, чтобы показать вам,
что такой молодец не струсил бы от пустяков. Вот что
он мне рассказывал однажды в тот же поход, и незадолго
перед своею смертью, когда мы, отставши ночью вдвоем
от товарищей, тихим шагом ехали с фуражировки. Ночь
была свежа и темна, хоть глаз выколи, нам нечем было
согреться и отвести душу: походные наши сулеи были
высосаны до капельки; притом же нас холодили и нера-
достные думы: вот как-нибудь наткнемся на турецкую
засаду. Мне не то чтобы страшно, а было жутко; я про-
молвился об этом Прытченкову. «Товарищ! — отвечал
он.— Такую ли ночь я помню с молодых своих лет? Чего
нам тут бояться? Турецких собак? Бритые их головы
и бока их басурманские отзовутся под нашими саблями:
а там, где не видишь и не зацепишь неприятеля и где он
вьется у тебя над головою, свищет в уши и пугает из-под
земли и сверху криками и гарканьем, — вот там-то настоя-
щий страх, и я его изведал на своем веку». — «Расскажи
мне об этом, товарищ, чтобы скоротать нам дорогу»,—
молвил я. «Хорошо, — отвечал он, — слушай же. Нас было
трое у отца и матери, три сына, как ясные соколы, моло-
дец к молодцу: я был меньший. Отец наш был когда-то
человек зажиточный: посылывал десять пар волов с
чумаками" за солью и за рыбою; хлеба в скирдах и в за-
! Чумаками в Малороссии называются погонщики волов, ходящие
с обозами и нанимающиеся для перевоза тяжестей. Они ходят с волами
не только в разные далекие края России, но даже и за границу, как-то: в
Силезию, Саксонию и пр. Места сии называют они по-своему, например:
Шлёнск (Силезия), Береслав (Бреславль) и Липск (Лейпциг).
149
кромах, вина в амбарах и другого прочего было у него
столько, что весь бы наш полк было чем прокормить в
круглый год; лошадей целый табун, а овец, бывало, рас-
сыплется у нас на пастбище — видимо-невидимо. Да,
знать, за какие тяжкие отцовские или дедовские грехи
было на нас божеское попущение: в один год как метлою
все вымело. Крымские татары отбили у нас весь обоз:
и волы, и соль, и рыба — все там село; чумаки наши при-
шли домой с одними батогами). В летнюю пору, когда
все мы ночевали в поле на сенокосе, вдруг набежали гай-
дамаки на наше село, заграбили у отца моего все деньги
и домашнюю рухлядь и увели всех лошадей; в ту же
осень и дом наш, со всем добром, с житницами и хлебом
в овинах и скирдах, сгорел дотла, так что мы остались
только в том, в чем успели выскочить. На беду еще слу-
чился скотский падеж; и изо всего нашего рогатого скота
не осталось и десятой доли. Горевал мой отец на старос-
ти, сделавшись вдруг из самого богатого обывателя чуть
не нищим; кое-как, сбыв за бесценок остальной свой скот
и большую часть поля, построил он домишко и в нем, что
называется, бился как рыба об лед. На свете таково: кто
раз приучился к приволью и роскоши, тому трудно в це-
лый век от них отвыкнуть; мой отец беспрестанно вспо-
минал о прошлом своем житье, тосковал и жаловался,
даже говаривал, что за один день такого житья отдал бы
остального своего полвека. Часто отец Герасим, приход-
ский наш священник, который один из целой деревни не
оставил нас при бедности, прихаживал к моему отцу,
уговаривал его не печалиться и толковал ему, что богат-
ство — прах. Тут обыкновенно он рассказывал нам об од-
ном святом человеке, который, как и мой отец, лишился
всего своего несметного богатства; и, мало того, похоро-
нил всех детей и сам был болен какою-то тяжкою не-
мощью; но при всякой новой беде не роптал и еще благо-
словлял имя божие. Отец слушал все это, и у него от
сердца отлегало; когда же, бывало, священник долго не
придет, то отец мой снова разгорюется и опять за преж-
нее: все ему и спалось и виделось пожить так, как до
черного своего года.
Вот прошел у нас в околотке слух об одном славном
знахаре* 2, который жил от нас верст за шестьдесят, оди-
нок, в глуши, середи темного леса. Рассказывали, что он
! Батог — бич или плеть на длинной палке; ею чумаки погоняют
волов.
2 Знахарь — колдун.
150
заговаривал змеи, огонь и воду, лечил от всякой порчи,
от укушения бешеных собак и даже прогонял нечистого
духа; ну, словом, каждую людскую беду как рукой сни-
мал. Отец мой тихонько подговорил меня, и, не сказав-
шись никому, мы отправились вдвоем к знахарю, потому
что отец боялся идти к нему один. Долго ли, коротко ли
шли мы, не стану рассказывать; скажу только, что под ко-
нец отыскали в лесу узкую тропинку между чащею и ва-
лежником, пустились по ней и пришли к высокому плете-
ному забору, которым обнесена была хата знахаря. Мы
постучались у ворот; вдруг раздался лай, и вой, и рев;
спустя мало страшный старик отпер нам ворота. Он был
высокого роста, широкоплеч, с большою головою, с виду
бодр, хотя и очень стар; длинные, густые волосы с про-
седью сбились у него войлоком на голове и в бороде;
сквозь распахнутую рубашку видна была косматая грудь;
в руках у него была толстая суковатая дубина. Взгляд
у него был суров и дик; под широкими, навислыми бро-
вями бегали и сверкали большие черные глаза. Они пя-
тились изо лба, как у вола, и страшно было видеть, как
он ворочал белками, по которым вдоль и впоперек бо-
роздили кровавые жилы. «Что надобно?» — отрывисто
проворчал он сиповатым голосом, и лай, и вой, и рев раз-
дались сильнее прежнего. Я вздрогнул и обозрелся кру-
гом: смотрю, по одну сторону ворот прикована преболь-
шая черная собака, а по другую — черный медведь, такой
ужасный, каких я сроду не видывал. Старик грозно на
них прикрикнул, и медведь, глухо мурча, попятился в бер-
логу, а собака, с визгом поджавши хвост, поползла в свою
конуру. Отец мой, немного оправясь от страха, покло-
нился старику и сказал, что хочет поговорить с ним о
деле. «Так пойдем в хату!» — пробормотал знахарь сквозь
зубы и пошел вперед. Мы вошли в хату; отец мой, помо-
лясь богу, поставил на стол, покрытый скатертью, хлеб
и соль, старик тотчас взял нож, прошептал, кажется,
молитву и нарезал на верхней коре хлеба большой крест.
«Садитесь!» — сказал нам старик и сам сел в углу, на
верхнее место, а мы в конце стола; перед колдуном ле-
жала большая черная книга: видно было, что она очень
ветха, хотя все листы в ней были целы и нисколько не
истерты. Старик развернул книгу и смотрел в нее. В это
время мой отец начал ему рассказывать свою беду, старик
не дал ему докончить. «На что лишние слова? — провор-
чал он отрывисто. — Эта книга мне лучше рассказала все
дело; ты был богат, обеднел и хочешь снова разбогатеть.
151
Сказать тебе: «Трудись», — ты молвишь в ответ, что века
твоего не станет. Ну так ищи папоротникова цвета».—
«Что же мне прибудет, дедущка, если я отыщу папорот-
никовый цвет?» — «Носи его в ладонке, на груди: тогда
все клады и все подземные богатства на том месте, где
будешь стоять или ходить, будут перед тобой как на ла-
дони; а захочешь их взять, приложи только папоротнико-
вый цвет — сами дадутся. Все пойдет тебе в руку, и бу-
дешь богаче прежнего». — «Научи же меня, дедушка, как
добывать папоротниковый цвет?» — «Некогда мне с то-
бою толковать: в этот миг дошла до меня весть, что ко
мне едут гости, богатый купец с женою. Их испортили:
муж воет волком, а жена кричит кукушкой, и им никак не
должно с вами здесь встретиться. Ступайте отсюда и по
дороге зайдите в Трирецкий хутор: там у первого встреч-
ного спросите о бесноватой девушке, ее всякий знает.
Она вас научит что делать; а я теперь же пошлю к нему
приказ». Сказав это, он взял лоскуток бумаги, написал
на нем что-то острым концом ножа и положил на откры-
тое окно. День был тихий и красный, солнце пекло, и ни
листок не шелохнулся; но только старик пошевелил гу-
бами — вдруг набежало облачко, закрутился вихорь, за-
выл, засвистал и сыпал искры, подхватил бумажку и ум-
чал ее невесть куда. И мигом облачка как не бывало, на
дворе стало ясно и тихо по-прежнему, ни листок на де-
реве не шелохнулся, только меня с отцом дрожь колотила
как в лихорадке. Поскорее положа полтинник на стол
колдуну и отдав ему по поклону, мы без оглядки вон из
дверей и за ворота; медведь заревел и собака завыла; а
мы, не помня себя, бегом пустились по старому следу
и не прежде остановились, как выбравшись из лесу, в ко-
тором жил страшный старик. Напугавшись тем, »что виде-
ли у колдуна, мы и не думали заходить в хутор: нас и
без того мороз по коже драл от бесовщины, и рады-рады
мы были, когда подобру-поздорову добрались до дому.
Однако же дня через три отец сказал мне: «Иван! умный
человек ничего не делает вполовину: у нас стало духа на
одно, попытаемся ж и на другое; ходили мы к колдуну,
пойдем же и к бесноватой. Ты самый смелый из моих
сыновей; ну-ка, благословясь, пустимся опять в дорогу».
Стыдно и совестно мне было отказаться, хотя правду
сказать, и не было охоты идти на новую попытку. Мы
пришли в хутор, где нам тотчас указали дом бесноватой.
Входим. На широкой лавке лежит девушка лет двадцати,
худая, бледная как смерть; около ее сидят родные и три
152
или четыре старухи посторонних; она, казалось, спала
или дремала от сильного утомления. Нам сказали, что
она уже три дня нас ждала, тосковала, металась, как
будто бы пришел ее последний час; теперь же немного
поуспокоилась: видно, злой дух на время ее оставил.
Вдруг она встрепенулась, вскочила и с криком и бранью
бросилась на моего отца. Глаза ее страшно крутились
и сверкали, губы посинели и дрожали, и в судорожном
ее коверканье заметно было крайнее бешенство. Если б
я не успел схватить ее за руки и несколько человек из
семьи не подоспело ко мне на подмогу, то, верно бы, она
задушила отца моего, как цыпленка. Заскрежетав зубами,
она кричала ему не своим голосом: «Гнусный червь! ты
довел меня до муки: по твоей милости, я не мог до сих
пор выполнить данного мне приказания, и оттого трое
суток палило меня огнем нестерпимым. Слушай же ско-
рее и убирайся, пока я не свернул тебе шею: под Иванов
день, около полуночи, ступай сам-третий в лес, в самую
глушь. Чтоб вы ни видели, ни слышали — будьте как без
глаз и без ушей: бегите бегом вперед, не оглядывайтесь
назад, не слушайте ничего и не откликайтесь на зов. Вас
станут манить — не глядите; вам станут грозить — не ро-
бейте: все вперед, да вперед, пока не увидите, что в глуши
светится; тогда один из вас должен бежать прямо на это
светлое, рвануть изо всей силы и крепко зажать его в руке.
После все вы трое должны бежать назад, так же не оста-
навливаясь, не оглядываясь и не откликаясь. Теперь вон
отсюда: желаю вам всем троим сломить там головы!» Де-
вушка упала без чувств на пол, а мы, не дожидаясь друго-
го грозного привета, дали, что могли, ее родителям и по-
скорее отправились домой. Все это было на зеленой не-
деле' \ до Иванова дня срок оставался короткий; отец мой
часто призадумывался; меня также как змея сосала за
сердце: страшно было и подумать! Вот настал и Купалов
день* 2. Отец мой постился с самого утра, у меня тоже каж-
Зеленою неделей называется в Малороссии семик, или седь-
мая неделя после светлого праздника. Троицын день также называется
зеленою неделей, принимая в сем последнем случае название не-
деля за воскресенье; ибо под словом неделя в Малороссии обыкновенно
разумеется воскресный день. Таким образом, встречаемое в малорос-
сийских песнях выражение в недилю рано значит в воскресенье поутру,
а не чрез неделю.
2 Купалов ым днем в Малороссии называется день св. Агриппи-
ны, накануне Иванова дня (23 июня). Летописцы говорят, что во време-
на язычества славянских народов в этот день приносились жертвы богу
Купалу.
153
дый кусок останавливался в горле, как камень. К вечеру
отец сказал домашним, что пойдет ночевать в поле и сте-
речь лошадей, которые выгнаны были на пастбище; взял
меня, старшего моего брата, и, когда смерклось, мы втро-
ем отправились. Вышед за селение, мы залегли под плет-
нем и ждали полуночи. День перед тем был жаркий, и
даже вечером было душно, однако ж меня мороз подирал
по коже. Здесь только, и то потихоньку, почти что шепо-
том, отец мой рассказал брату, куда и за чем мы шли. Ему,
кажется, стало не легче моего от этого рассказа: он по-
минутно приподнимал голову, оглядывался и прислуши-
вался. В это время на поляне за селением вдруг запылали
костры; к нам доносились напевы купаловых песен, и
видно было, как черные тени мелькали над кострами: то
были молодые парни и девушки, которые праздновали
Купалов вечер и прыгали через огонь. Эти протяжные
и заунывные напевы отзывались каким-то жалобным за-
вываньем у нас в ушах и холодили мне душу, как будто
бы они вещевали нам что-то недоброе. Вот напевы стих-
ли, костры погасли, и скоро в селении не слышно стало
никакого шуму. «Теперь пора!» — вскрикнул мой отец,
вскочил - и мы за ним. Мы пошли к лесу. Ночь станови-
лась темнее и темнее; казалось, черные тучи налегли по
всему околотку и как будто бы густой пар туманил нам
глаза и отсекал у нас дорогу. И вот мы добрались, почти
ощупью, до опушки леса, кое-как отыскали глухую тро-
пинку и пустились по ней. Только что мы вступили в
лес — вдруг поднялись и крик, и вой, и рев, и свисты:
то будто гром прокатывался по лесу, то рассыпной гро-
хот раздавался из конца в конец, то слышался детский
крик и плач, то глухие, отрывистые стоны, словно чело-
века перед смертным часом, то протяжный, зычный визг,
словно тысячи пил бегали и резали лес на пильной мель-
нице. Чем далее шли мы по лесу, тем слышнее станови-
лись все эти крики, и стоны, и визг, и свисты; мало-по-
малу смешались они в нескладный шум, который поми-
нутно становился громче и громче, слился в один гул,
и гул этот, нарастая, перешел в беспрерывный, резкий
рев, от которого было больно ушам и кружилась голова.
В глазах у нас то мелькали светлые полосы, то как будто
с неба сыпались звездочки, то вдруг яркая искра свети-
лась вдали, неслась к нам ближе и ближе, росла больше
и больше, бросала лучи в разные стороны и, наконец,
почти перед нами, разлеталась как дым. У нас от страха
занимало дух, по всему телу пробегали мурашки; мы
154
щурили глаза, зажимали уши... Все напрасно! Гул или рев,
становясь все сильнее и сильнее, вдруг зарокотал у нас в
слухе с таким треском, как будто бы тысячи громов, ты-
сячи пушек и тысячи тысяч барабанов и труб приударили
вместе... Земля под нами ходенем заходила, деревья за-
шатались и чуть не попадали вверх кореньями... При-
знаюсь, мы не выдержали, страх перемог: схватясь за
руки, мы повернули назад, и давай бог ноги из лесу! Над
нами все ревело и трещало, и когда мы выбежали на
поле, то за нами по всему лесу раздался такой страшный
хохот, что даже и теперь у меня становятся от него во-
лосы дыбом. Мы попадали на землю. Что дальше с нами
было — не помню и не знаю; когда же я очнулся, то уви-
дел, что утренняя заря уже занималась; отец и брат ле-
жали подле меня, в поле, близ опушки леса. Я перекрес-
тился и встал; подхожу к отцу, зову его — нет ответа;
беру за руки — они окостенели; за голову — она холодна
и тяжела как свинец. Я взвыл и бросился к брату, начал
его поворачивать и бить по ладоням ; насилу он опомнил-
ся, взглянул на меня мутными глазами и, как будто не
проспавшись от хмеля, молчал и сидел на одном месте не
двигаясь. Трудно мне было растолковать ему, что бог по-
слал по душу нашего отца и что нам должно перенести
его в селение, если не хотим оставить его тело в добычу
волкам...»
— Так они не отыскали папоротникова цвету? — под-
хватил нетерпеливый майор, перебив рассказ словоохот-
ливого капрала.
— Нет, ваше высокоблагородие; Прытченко мне рас-
сказывал, что с тех пор ему и в ум не приходило искать
кладов, особливо после того, как отец Герасим, на похо-
ронах отца его, говорил мирянам поучение, в котором
доказывал, что старый Прытченко сам наискался на смерть,
послушавшись козней лукавого; и что бог всегда попускает
наказания на людей, которые добиваются того, что им не
суждено от его святой воли. Скоро молодого Прытченка
взяли в солдаты, и каждый год, по совету отца Герасима,
он ходил в Иванов день к обедне, молился усердно за
упокой души своего отца и постился целые сутки за старые
свои грехи.
— Поэтому, капрал, нечего и думать о папоротниковом
цвете, — сказал майор,— мне жизнь еще не совсем надоела
и нет охоты набиваться на беду или копить грехи под ста-
рость.
— Точно так, ваше высокоблагородие! Злой дух иногда
155
подольстится к нам, как лукавый переметчик: сулит не-
весть что, и победу и добычу, а послушайся его — глядишь,
и наведет на скрытую засаду; тут и попал, как кур во щи!
Между этими двумя врагами только и разницы, что лжи-
вый переметчик погубит одно наше тело, а проклятый бес
с одного хватка подцепит и тело и душу.
— Правда твоя, капрал, правда; так оставим эти затеи.
Может быть, наши клады положены без заговора и сами
нам дадутся без дальних хлопот. После опять поговорим об
этом. Прощай! Утро мудренее вечера.
Капрал допил свою порцию, встал, выпрямился снова,
отдал честь по-военному и, проговоря: «Добрая ночь ваше-
му высокоблагородию!», побрел в свою светлицу. Там,
утомленный длинными своими рассказами и согретый не-
скудною порцией, скоро уснул он таким сном, каким поэты
усыпляют чистую совесть, хотя, кажется, сей олицетворен-
ной добродетели и должно б было спать очень чутко.
Майор также почувствовал благотворное действие рас-
сказов капраловых: давно уже он не спал так спокойно, как
в эту ночь. Не знаю, что виделось капралу: он никогда о
том не рассказывал; но майора убаюкивали разные снови-
дения, и все они предвещали ему что-то хорошее. То в ру-
ках у него был золотой цветок, от которого все, на что
майор ни взглядывал, превращалось в груды золота; то
стоял он у решетчатой двери какого-то подземелья, сквозь
которую видны были несметные сокровища: ему стоило
только просунуть руку, чтобы черпать оттуда полными
горстями. То снова был он на охоте: псари его, со стаей
борзых и гончих, гнались за белым зайцем; но майор, на
лихом коне своем, всех опередил, и псарей, и борзых, и гон-
чих; уже он налегал на зайца, уже гнался за ним по пятам;
вот настиг, вот замахнулся арапником, ударил — и заяц
рассыпался перед ним полновесными рублевиками. Такие
сны целую ночь беспрестанно сменялись в воображении
майоровом, и когда он проснулся поутру, то был доволь-
нее и веселее обыкновенного, к великой радости доброй
Ганнуси.
Зима проходила; майор в это время собирал все возмож-
ные сказки о кладах, соображал, сличал их и составлял бу-
дущих своих действий против сатаны и его когорты; исчис-
лял в уме богатые свои добычи, покупал поместье за по-
местьем и распоряжал доходами. Ганнусю выдавал он то за
какого-нибудь миллионщика, то за пышного вельможу; сы-
новей Выводил в чины и в знать, женил на княжнах и гра-
финях и таким образом роднился с самыми знатными дома-
156
ми в русском царстве. Эти воздушные замки, за неимением
лучшего дела, по крайней мере, занимали доброго майора,
отвлекали его думы от грустной существенности и весе-
лили его в чаянии будущих благ.
Наступил март месяц, снег от самой масляницы начинал
уже таять, а на последних неделях великого поста поли-
лись с гор и высоких мест быстрые потоки мутной воды,
увлекавшие с собою чернозем, глину и песок. Речки и ручьи
порывисто понеслись в берегах своих от прибылой воды;
мосты и плотины во многих местах были уже снесены или
размыты. Деревушка или, правильнее сказать, хутор майо-
ров стоял при реке, на которой устроена была мельница,
приносившая помещику посильный доход. Плотина сей
мельницы покамест на этот раз уцелела, более по счастью
или от того, что напор воды в реке не был еще во всей своей
силе, нежели по собственной прочности; ибо сельский ме-
ханик, строивший ее, небольшой был мастер своего дела,
и редкий год половодье проходило, не размыв части этой
плотины, или, как говорится в Малороссии, не сделав прор-
вы. В вербное воскресенье набожная Ганнуся поехала в от-
цовской тарадайке' к заутрене в казенное село за пять
верст от их хутора: ближе того не было церкви в их околот-
ке. Дорога, ведущая из хутора в селение, лежала через пло-
тину. Чтобы застать начало заутрени, Ганнуся отправилась
в путь еще до рассвета; переезжая плотину, она почувство-
вала некоторый страх: плотина дрожала на зыбком своем
основании, как будто бы ее подмывало водою. Дочь Майоро-
ва решилась, однако ж, ехать далее, поспела к первой благо-
вести, простояла всю заутреню с потупленными в землю
глазами и молилась очень усердно. К концу заутрени,
когда должно было идти для получения освященной вербы,
она заметила, что перед нею шел человек в военном мунди-
ре, разводил народ в обе стороны и очищал ей дорогу. До-
шед до того места, где стоял священник с вербами, он сам
посторонился, поклонился ей и учтиво подал знак идти
вперед. Тут только решилась она взглянуть на незнакомца:
это был молодой офицер; лицо у него было бледно, но
очень приятно и выразительно; большие, голубые глаза его
горели огнем молодости и отваги; ростом он был высок и
статен, левая рука его покоилась на черном шелковом плат-
1 Малороссийская тарадайка есть открытая повозка на четы-
рех колесах, сделанная красивее обыкновенных телег, часто с вычур-
ною резьбою на досках и выкрашенная разными красками, коих резкое
смешение составляет собою странную пестроту. Это экипаж небогатых
панков, мелких купцов и зажиточных обывателей.
157
ке, и от беглого взора молодой девушки не ускользнуло
и то, что рукав мундира около сей руки был разрезан и за-
вязан ленточками. Скромно, даже застенчиво поклонясь
ему, Ганнуся закраснелась и снова опустила черные свои
ресницы к помосту; несколько секунд оставалась она в этом
положении; но мысль, что на нее все смотрят, а особливо
молодой офицер, вывела ее из забывчивости: она подошла
к священнику, приняла благословение и вербу и снова ста-
ла на прежнее свое место. Офицер, подойдя вслед за нею
к вербам, отступил потом в ту сторону, где стояла Ганнуся,
остановился в некотором от нее расстоянии и часто на нее
посматривал. Но девушка не смела более на него взглянуть:
она чувствовала, что лицо ее горело, и потому она почти не
сводила глаз с своей вербы, ощипывала на ней веточки, ко-
торые, видно, казались ей лишними, или молилась еще
усерднее прежнего и по временам вздыхала — конечно, не
о грехах своих. Заутреня кончилась скоро, слишком скоро
для Ганнуси, а может быть, и еще скорее для молодого
офицера. При выходе из церкви он снова явился подле до-
чери Майоровой, сводил ее по ступеням паперти и посадил
в тарадайку. Лошади тронулись почти в тот же миг; Ганнуся
едва успела поклоном отблагодарить услужливого офице-
ра. Проехав немного, она, по какому-то невольному движе-
нию, мельком обернулась назад: офицер все стоял на том
же месте и смотрел вслед за нею. Весьма естественное и
даже простительное самолюбие шепнуло ей, что она при-
глянулась молодому воину; и почему же не так? Она, как и
все девушки ее лет, находила себя по крайней мере не дур-
ною; а складное ее зеркальце, в часы одиноких, безмолв-
ных ее с ним совещаний, часто доказывало ей весьма утвер-
дительным образом, что она красавица, и на этот раз нельзя
сказать, чтобы зеркало льстило бессовестно. Ганнусе было
осьмнадцать лет; при среднем росте, она имела весьма
стройный стан: аравийский поэт сравнил бы ее с юною,
пустынною пальмой. Правильные черты лица оживлялись
в ней тем свежим, здоровым румянцем, который сообщает-
ся только чистым воздухом полей, умеренным движением
и простым, безмятежным образом жизни, но которого не
в силах заменить все затеи моды, все пособия искусства.
Черные, большие глаза, в которых тихо светился огонь
чувствительности, и черные, лоснящиеся волосы прекрасно
оттеняли белизну лица и шеи; а скромность и стыдли-
вость — лучшее ожерелье девиц, по русской пословице —
еще более возвышали прелести этой сельской красавицы.
Из всех знакомых майора сердце Ганнусино ни за кого
158
еще ей не говорило: теперь оно впервые забилось сильнее
обыкновенного. Что, если этот молодой офицер, приго-
жий и вежливый, недаром так часто и пристально на нее
посматривал? Что, если в нем бог посылает ей суженого?
Такие и другие мечты (а кто может перечесть, сколько
их промелькнет в голове молодой девушки?) занимали
Ганнусю во всю дорогу, до самой плотины отцовского
хутора.
Пасмурное утро уже сменило сумрак ночной, когда
дочь Майорова подъехала к плотине; воздух был густ и
влажен; дымчатые облака застилали лазурь небесную. Че-
ловек с десять крестьян стояли на берегу и с малороссий-
скою беззаботливостью смотрели, как вода подымала пло-
тину, протачивалась сквозь фашинник, отрывала и выно-
сила целые глыбы земли. За плотиной низовье мельницы
было почти совсем затоплено водою, которая с шумом и
ревом неслась в новых своих берегах, сносила плетни и
крутилась подобно водовороту около кустов ивняка, рос-
ших по лугу. Мельничные колеса остановились, а плотина
дрожала еще сильнее прежнего: видно было, как она под-
нималась и опускалась.
— Не опасно ли переезжать? — спросил кучер Ганну-
син у крестьян.
— А бог знает! — был равнодушный их ответ.
Из предосторожности Ганнуся сошла с тарадайки и
велела кучеру ехать вперед. Сама она хотела идти пеш-
ком, рассчитывая, что где повозка с парою лошадей мо-
жет проехать, там ей самой безопасно будет перейти.
Кучер, не дожидаясь вторичного приказания, погнал ло-
шадей и скоро очутился на другом конце плотины.
Перекрестясь, Ганнуся пошла вслед за повозкой, ноги
ее подгибались, сердце трепетало; однако ж она вооружи-
лась решимостью и шла далее. Но едва ступила она на
самое шаткое место — вдруг плотина под нею затрещала,
поднялась вверх и стала почти боком. Ганнуся упала на
колена. Громкий вопль крестьян с берега поздно известил
ее об опасности. Снова раздался треск, снова вскрикнули
крестьяне — и та часть плотины, где находилась тогда бед-
ная девушка, была сорвана и снесена вниз. «Кто в Бога
верует, спасайте!»1 — закричали крестьяне и побежали
вниз по течению, куда водою снесло несчастную Ганну-
сю. Кучер, ожидавший ее перехода, поскакал в господ-
! Хто в бога вируе, ратуйте! Таков крик малороссиян, когда они,
находясь сами или видя других в опасности, г росят о помощи.
159
ский дом и по дороге кричал всем встречным, что барыш-
ня их утонула и чтобы все шли вытаскивать ее из воды.
Не прошло десяти минут — уже на правый берег реки,
где стоял хутор майоров, стеклась толпа крестьян, жен их
и детей. Мужчины с беспокойством бегали взад и вперед
по берегу и смотрели в воду, женщины ломали себе руки
и с плачем выкрикивали свои жалобы о потере доброй
своей барышни; а мягкосердечные дети, видя матерей
своих в горе, плакали вслед за ними.
Между тем крестьяне, бежавшие по левому берегу, за-
метили, что в поднятых водою ивовых кустах как будто
бы что-то зацепилось; но вода неслась так быстро, так
порывисто, что никто из них не отважился пуститься
вплавь. «Лодку, лодку!» — кричали они на другой берег;
но рев воды, с напором стремившейся сквозь промоину
плотины, заглушал их голос.
— На что лодку? что случилось? — спросил их некто
повелительным голосом.
Крестьяне оглянулись и увидели, что подле них оста-
новился человек, верхом на лошади и в офицерском мун-
дире.
— Там в волнах наша барышня, дочь майора...
— Смотрите, смотрите! — вскрикнул один молодой
крестьянин.— Вот около ивовых кустов всплыло наверх
что-то белое... Это платок, это платок нашей барышни!
— Лодку, лодку! — снова закричали крестьяне; но
офицер, не дожидаясь более, вдруг пришпорил своего
донского коня, направил его прямо в воду, и послушный,
бодрый конь бросился с берега, забил ногами в воде, ко-
торая заклокотала и запенилась вокруг него. Крестьяне,
пораженные такою нежданною отвагой, снова вскрикну-
ли; им отвечали таким же криком с другого берега. Долго
бился офицер в волнах, долго боролся он с стремлением
воды, которая сносила его вниз по течению; наконец
сильный конь, покорный поводу и привычный к таким
переправам, доплыл до ивовых кустов. Офицер наклонил-
ся, опустил правую свою руку в воду, но не нашел ниче-
го; три раза, несмотря на все опасности, объезжал он
вокруг кустов, искал в разных местах: но все попытки его
были напрасны. Решась на последнее средство, он привя-
зал наскоро повод к своей портупее, бросился с коня
вниз и исчез под водою. Крестьяне думали, что он погиб;
конь бился, рвался и силился выплыть. В эту минуту майор,
бледный как смерть и с отчаянием в лице, явился на бере-
гу, поддерживаемый своими хлопцами. Вдруг увидели, что
160
офицер, хватаясь за ветви ив, всплыл на поверхность; по-
вязка, на которой носил он левую свою руку, поддержи-
вала недвижное, бездыханное тело Ганнуси. Вот он хва-
тается рукою за повода, тащит к себе коня, силится
взлезть на него; но тяжелая ноша тянет его ко дну... Вот
он уцепился за гриву, всплыл снова, быстрым движением
вскинул ношу свою на седло и сам успел вскочить на
него... Вот уже он, поддерживая левою, больною рукою
голову Ганнуси у своей груди, правит к тому берегу, где
стоит майор; конь, из последних сил, бьется и борется с
волнами... Расстояние здесь не так далеко: авось-либо спа-
сутся... Вот доплыл до берега, вот истомленный конь хва-
тается передними копытами за вязкую, глинистую землю,
уцепился, скакнул — и все бросились к нему навстречу.
Майор упал на колена; женщины, видя посинелое лицо
и закостенелые члены своей барышни, которой влажные
волосы в беспорядке были разметаны по девственным ее
грудям, завыли громче прежнего. Но офицер, казалось,
ничего не видел и не понимал вокруг себя; он только
спросил слабым голосом: «Куда дорога?» — и погнал коня
своего к дому Майорову, все еще держа перед собою
Ганнусю в том самом положении, в каком вынес ее из
воды.
От движения во время сего переезда вода хлынула
из утопшей; но охладелое тело ее все еще не показывало
ни малейших признаков жизни. Сбежавшиеся женщины
наполняли весь дом плачем и рыданием; майор стоял, как
громом пораженный, сложа руки и устремя неподвижные
глаза на дочь свою. Один капрал соблюл присутствие
духа: он вывел майора, велел выйти из комнаты всем лиш-
ним и, оставя утопшую на руках женщин, дал им на-
ставление, каким образом подавать ей помощь. По сове-
ту капрала, с нее сняли мокрое платье и укутали все
тело шубами. В то же время старый служивый разослал
хлопцев за лекарями и за войсковым писарем. Добрый
Спирид Гордеевич, узнав о несчастии своего соседа, тот-
час прискакал к нему, утешал его, уговаривал и наконец
успел поселить в нем надежду. Старания двух лекарей
еще более подкрепили сию надежду: у больной оказывал-
ся пульс и замечено было легкое дыхание. Мало-помалу
дыхание становилось ощутительнее, пульс начинал биться
сильнее, и в теле пробуждалась теплота. Все признаки
жизни постепенно оказывались, но лекаря опасались,
чтобы больной, от потрясения всех жизненных сил, не
приключилась горячка. Наконец Ганнуся открыла глаза,
6 Киевские ведьмы
161
но скоро опять их закрыла: ощущения жизни медленно
и еще неявственно в ней развивались.
Чрез несколько уже часов она совсем очувствовалась.
Здесь только майор, перейдя от сильной горести к без-
временной радости, вспомнил об избавителе своей доче-
ри. Он расспрашивал всех домашних своих об офицере,
и одна из женщин сказала ему, что незнакомый господин,
отдав их барышню на руки им и капралу, стоял несколько
минут молча у изголовья Ганнусина и печально смотрел
на неподвижное, посинелое лицо девушки до тех пор,
когда капрал выслал всех мужчин из комнаты. Люди,
бывшие в это время на дворе, сказывали, что офицер то-
ропливо выбежал из комнат, бросился на своего коня и
пустился со двора так скоро, как только мог бежать утом-
ленный конь его: иной бы подумал, прибавили крестьяне,
что он боялся за собой погони.
Стараниями лекарей Ганнуся чувствовала себя гораздо
лучше на другой день поутру, хотя жар и слабость во всем
теле еще не вовсе успокоивали окружавших ее. Однако ж
отец ее, пришедший в себя от первых движений страха
и счастливый своею надеждою, казалось, не предвидел бо-
лее никакой опасности. Он радовался, как ребенок, кото-
рого нога соскользнула было в глубокий колодец и кото-
рый, удачно спасшись от смерти, все еще стоит на срубе
колодца и весело смотрит на темную, гладкую поверх-
ность воды. Сидя у постели Ганнусиной вместе с лекаря-
ми и добрым своим соседом Спиридом Гордеевичем,
майор разговаривал с ними о минувшем несчастии, когда
один из хлопцев пришел ему доложить, что в передней
дожидался человек, одетый денщиком и приехавший
узнать о здоровье барышни. Майор и войсковый писарь
тотчас догадались, что это был посланный от ее избави-
теля. Оба они вышли в переднюю.
— Кто таков твой господин? — спросил нетерпе-
ливый майор, не дождавшись еще ни слова от послан-
ного.
— Поручик Левчинский, — отвечал сей последний.
— А, знаю: это сын бедной больной вдовы Левчин-
ской, которая живет в маленьком хуторке, в осьми верстах
отсюда; не так ли?
— Точно так, ваше высокоблагородие!
— Скажи своему поручику, что я очень, очень благода-
рю его за спасение моей дочери, которой жизнь для меня
дороже моей собственной... Скажи ему это и проси его
пожаловать к нам.
162
— Слушаю, ваше высокоблагородие. Поручик, верно,
будет у вас, когда выздоровеет.
— Как, разве он болен?
— Да, со вчерашнего дня, ваше высокоблагородие. Он
приехал домой весь мокрый и окостенелый от холода;
рана у него на левой руке только что было начала под-
живать, а теперь снова открылась и разболелась, так что
он не может руки приподнять. Всю ночь он не уснул ни
на волос: не жаловался и не охал, а только все бредил в
жару. Бедная старушка, матушка его, совсем с ног сби-
лась. А сегодня утром, только что поручик немножко оч-
нулся, тотчас позвал меня и велел скорее скакать сюда и
узнать о здоровье барышни.
— Скажи, что дочери моей легче...
— Погоди на минуту, друг мой, — сказал денщику вой-
сковый писарь, перебив речь Майорову. — Барину твоему
нужна помощь; я сейчас еду туда с лекарем. Ты будешь
показывать нам дорогу. — И мигом Спирид Гордеевич
велел закладывать свою коляску, а сам, вошед в комнату
больной, отозвал в сторону одного из лекарей, взяв пре-
досторожность, чтобы не встревожить Ганнусю, и просил
его ехать с ним к благородному, отважному воину, кото-
рый великодушным своим самопожертвованием подверг-
нул опасности собственную жизнь. Лекарь охотно согла-
сился оказывать ему все возможные пособия своего
искусства.
Они застали Левчинского в сильном жару горячки.
Положение молодого человека было гораздо опаснее Ган-
нусина, и лекарь надеялся только на молодость и крепость
сил больного. Мать его, почтенная женщина, старая и хи-
лая, сидя у постели страдальца, горько плакала и печально
покачивала головою. «Он не вынесет этой болезни,—
твердила она сквозь слезы, — он умрет, мое сокровище...
а за ним и я слягу в могилу!»
Предчувствия старушки, к счастию, не сбылись. Твер-
дое сложение сына ее и деятельные пособия врача пере-
ломили болезнь почти в самом ее начале; но выздоровле-
ние Левчинского было медленно, особливо рука его долго
приводила в сомнение лекаря, который не раз видел себя
в печальной необходимости лишить больного сей части
тела, столь драгоценной для всякого человека, тем более
для молодого воина. Наконец, счастливые следствия здо-
ровой, неиспорченной крови и здесь оказали спаситель-
ное свое действие: не скоро, но все-таки рука Левчин-
ского получила прежнее движение, и рана ее совершенно
затянулась.
Между тем Ганнуся выздоравливала гораздо скорее.
Она уже знала, кто спас ее от неизбежной почти смерти,
и с благодарными слезами вспоминала о своем избавите-
ле. Каждый день посылала она наведываться о состоянии
его здоровья и нетерпеливо ждала совершенного его вы-
здоровления, чтобы во всей полноте чувства высказать
ему благодарность, которую питала к нему в своем серд-
це... Бедная девушка! Она еще сама не смела взглянуть
попристальнее в свое сердце, не смела отдать себе отчета
в том, что с благодарностью совокуплялось другое чувст-
во, гораздо нежнейшее... Образ ее избавителя был почти
неотлучно в ее воображении, наполнял каждую мысль,
каждую мечту ее: то видела она его в церкви, с его благо-
родным, осанливым видом, то снова встречала последний
взор его, которым он безмолвно прощался с нею по вы-
ходе из церкви. Раз по десяти на день принималась она
расспрашивать своих женщин о подробностях своего из-
бавления, и с лицом, светлевшим какою-то детскою ра-
достью, с каким-то невинным самолюбием думала: «На
это он отважился только для меня... для меня одной! Он
не жалел своей жизни, бросился в страшный омут, чтоб
избавить меня от смерти или хоть раз еще взглянуть на
меня мертвую!» Тут живо представлялась ей та минута,
когда Левчинский, по одному только ее имени, слышанно-
му от крестьян, понесся без всякого размышления в мут-
ные, клокочущие волны; или та, когда он выносил ее на
руках своих из гибельной хляби: тогда она видела в нем
какое-то существо высшее, которому ни в чем не было
препон и которого твердой, решимой воле все уступало,
даже самые грозные силы природы. Может быть, невин-
ная, простосердечная дочь Майорова не в этих самых вы-
ражениях объясняла себе, как она понимала нравствен-
ную силу и подвиг самопожертвования молодого воина;
но тем не менее таковы были ее понятия о Левчинском,
и мы просим извинения у читателей, что не умели пере-
дать сих понятий проще и естественнее. Чтобы сколько-
нибудь приблизиться к истине, скажем, что милая девуш-
ка чувствовала почти суеверное уважение к своему изба-
вителю.
Во все время болезни Ганнусиной майор был при ней
почти беспрестанно; и если порою отлучался часа на два,
особливо когда дочери его приметно становилось легче,
то в сии отлучки посещал он Левчинского. Тогда, сев на
своего доброго коня, Максим Кириллович летел, по охот-
ничьей своей привычке, самою кратчайшею дорогой, то
164
есть прямиком через горы и долы, в уединенным хуторок,
входил на несколько минут в маленький, скудный домик
Левчинского, спрашивал о здоровье поручика, с искрен-
ним, прямым чувством высказывал ему в сотый раз свою
благодарность — и тотчас снова на коня и скакал в обрат-
ный путь, к милой своей Ганнусе. В эти две недели, про-
текшие до совершенного ее выздоровления, майор почти
и не подумал о своих планах обогащения, о поисках за
кладами и обо всем, что относилось к любимой мечте его.
Между тем весна наступила; посевы зазеленелись, про-
лески зацвели по лесам, и вешние синички защебетали
в сени развивающихся деревьев. По совету лекарей, на-
шедших чистый, свежий весенний воздух полезным для
здоровья Ганнуси, она начала прохаживаться в саду; и
майор как будто бы только этого и ждал. Мысль о кладах
снова в нем пробудилась; он чаще прежнего призывал к
себе капрала на тайные совещания; рукопись была снова
переписана, сколько можно яснее и безошибочнее, и май-
ор твердил ее наизусть, как молодой школьник свой урок
из грамматики. Недовольный еще обширными сведениями
капрала по части кладознания, Максим Кириллович начал
прилежно посещать свою мельницу, которой плотина бы-
ла поправлена механиком-жидом, выдавшим себя за от-
личного искусника в строении плотин и в разных таких
хозяйственных делах, при коих простодушнее малорос-
сияне предполагают отчасти сверхъестественные знания.
Так, например, знающий мельник, строитель плотин,
пасечник, или пчеловодец, и некоторые другие подобные
им лица почитаются малороссийским простолюдием за
знахарей или колдунов.
Мельница в малороссийской деревушке есть род сель-
ского клуба порядочных людей; ибо местом сборища для
молодежи бывают вечерницы1, а для гуляк всякого возрас-
та шинок. Кроме тех, которые приезжают с мешками зер-
на для помола муки, сходятся в мельничный амбар все
пожилые поселяне, которым дома нечего делать или кото-
рые улучили досужное время; а такого времени, благода-
Пролески- род подснежника, первые весенние цветки в Мало-
россии. Это маленькие голубые колокольчики, видом похожие на яцин-
ты; растут они от луковиц, на низких и тонких стебельках. Весною,
когда снег растает, леса и сады в Малороссии покрываются темно-голу-
быми коврами сих цветков, которые весьма нравятся взору и ласкают
обоняние приятным медовым запахом.
2 Вечерницы - вечерние собрания молодых людей обоего пола.
Такие собрания бывают иногда не вовсе невинны.
165
ря закоренелой склонности к лени, у добрых малорос-
сиян всегда найдется довольно, особливо в промежутках
от посева до собирания хлеба или когда пора полевых
работ еще не наступила. В этом сельском клубе толкуют
они обо всем: о домашних делах своих, о новостях, кото-
рые удалось им слышать, о деревенских или семейных
приключениях, о злых панах и судовых1, о ведьмах, мерт-
вецах, кладах и тому подобных диковинках, разнообра-
зящих простой, не богатый происшествиями сельский быт
сих добрых людей. Сметливый мельник старается сам за-
водить такие сходбища и, подобно трактирщику какого-
нибудь немецкого местечка, бывает обыкновенно первым
рассказчиком и балагуром. Это делает он и для того,
чтобы приманить на свою мельницу большее число по-
мольников, и для того, что на мельнице обыкновенно про-
исходят все крестьянские сделки: продажа друг другу
скота или иной какой-либо из статей сельского хозяйства,
наем земли, работников и т. п.; а все сии сделки непре-
менно кончаются магарычом1 2, который запивать пригла-
шается и сам мельник.
Надобно сказать, что жид Ицка Хопылевич Немеров-
ский3, которому посчастливилось укрепить плотину мель-
ницы Майоровой, сделал сей опыт глубоких своих позна-
ний в механике, или (скажу в угоду добрых моих земля-
ков, малороссиян) — опыт своего искусства в тайной на-
уке чародейства, — не даром, а на весьма выгодных для
него условиях. Он знал, что хорошею денежною платою
от майора поживиться ему было нельзя, потому что сам
Максим Кириллович давно уже не видал у себя лишней
копейки; для сего честный еврей, с обыкновенными жи-
довскими уловками и оговорками, сделал следующее
предложение: вместо денег получать от майора — безде-
лицу, как говорил Ицка Хопылевич — третью мерку хле-
ба, получаемого за помол, и это в продолжение двух лет;
да безденежное позволение содержать шинок на Майоро-
вой земле и подле самой мельницы, тоже на два года с
1 Судовые, то есть чиновники земской полиции или уездного су-
да, иногда и прочих губернских и уездных присутственных мест.
2 Магарыч — попойка, которою заключаются все домашние сдел-
ки малороссийских поселян. Такие магарычи нередко уносят все деньги,
вырученные за проданную вещь.
Польские жиды в Малороссии обыкновенно прикладывают к име-
ни и прозванию своему еще другое прозвище, от имени польского горо-
да или места, к еврейскому обществу коего принадлежат они. Таким об-
разом, между ними бывают, например, Иосель Лейбович Бердичевский,
Абрам Израилевич Бродский.
166
тем, что Ицка нигде, кроме Майоровой винокурни, не бу-
дет покупать вина, а Максим Кириллович будет ему де-
лать на каждом ведре вина тоже незначительную, по
еврейскому смыслу, уступку. Предложение сие заключено
было сильными клятвенными уверениями, что он, Ицка
Хопылевич Кемеровский, поднял при починке плотины
такие тяжкие труды, каких и предки его, библейской па-
мяти, не поднимали на земляной работе египетской, и
что теперь плотину, по прочности укрепления и по заго-
вору1, который положил на нее этот честный еврей, не
размыло бы и новым всемирным потопом. Добрый майор,
человек самого сговорчивого и неподозрительного нрава,
притом же небольшой знаток в делах, требующих сообра-
жений и расчетливости, — согласился на все, что предла-
гал ему честный еврей Ицка Хопылевич Кемеровский.
Разумеется, что жид как участник в мельничном похо-
де и ближний сосед мельницы почти безвыходно бывал
там; в шинке же была у него правая рука: жена его Лей-
ка1 2, молодая, проворная и лукавая жидовка, которая с
сладкими своими речами, с вкрадчивыми взглядами и
усмешкой и с низкими, вежливыми поклонами весьма
ловко обмеривала добрых поселян и приписывала на них
лишние деньги. Сидя в мельничном амбаре на груде меш-
ков и заложа руки в карманы черного, долгополого своего
платья, запыленного мукою, жид Ицка Хопылевич рас-
сказывал собиравшимся в мельницу обывателям всякие
чудеса, виденные или слышанные им по свету; учил их
лечить рогатый скот такими лекарствами, о которых знал,
что от них не может быть ни худа, ни добра; уверял, что
умеет заговаривать змей, отшептывать от укушения беше-
ной собаки и добывать клады... Мудрено ли, что все это
дошло до чуткого уха Майорова? Капрал, по старой своей
привычке, заглядывал иногда в мельницу и, там однажды
подслушав сии речи жида, пересказал их майору. Вот
причина, по которой Максим Кириллович стал учащать
своими прогулками на мельницу, где, под видом хозяйст-
венного присмотра, часто он просиживал по целым часам
и разными окольными путями старался выведать у жида
тайну добывания кладов. Но догадливый Ицка, вероятно,
смекнув делом, основал свои расчеты на слабости поме-
щика, о которой, станется, и прежде уже знал он; посему
и говорил о любимом коньке майоровом с возможною
1 Заговор принимается здесь в смысле заклинания.
2 Уменьшительное имена Леа, или Лия.
167
осторожностию и давал заметить, что тайна его не дается
даром.
Майор, которого природная нетерпеливость еще бо-
лее к старости усилилась охотничьими его привычками,
досадовал на упорное молчание жида; но видел, что
увертливого Ицку нельзя было довести до открытия своей
тайны никакими затейливыми околичностями. Посему
Максим Кириллович решился наконец пойти прямою до-
рогой; но прямая дорога к сердцу жида — есть деньги,
а их-то и не было у нашего майора. Что делать? за неиме-
нием денег, он пустился на обещания, даже доходил до
того, что предлагал Ицке Хопылевичу третью долю из
всех добытых кладов. Но жид, с которым он имел дело,
был прямой жид; любимые его поговорки были: из обе-
щаний не шубу шитъ, и не сули журавля в небе, а дай си-
ницу в руки. Эти пословицы тверже всего он знал и даже
лучше всего выговаривал на польско-малороссийском
своем наречии. К ним вдобавок он очень благоразумно
представлял майору, что третья доля сама по себе, а не
худо иметь что-либо вперед; тем больше-де, что клады
доставить — не плотину строить: что при таком деле и
вдосталь измучишься в борьбе с лукавым, который силит-
ся отстоять свое сокровище,— и за то-де ему надобно по-
ступиться кое-чем. Максим Кириллович подумал, поду-
мал - и уступил Ицке безнадежно тридцать ведер вина,
да подарил ему пару коз с козлятами, что обыкновенно
составляет сельское хозяйство жида. Дело было слажено:
Ицка Хопылевич объявил майору, что ему нужно сделать
приготовительные заклинания, и для того просил две не-
дели сроку. Майор на все согласился, ожидая верного
успеха от знахаря-жида, которого чародейскую силу ви-
дел он уже на опыте, то есть при укреплении мельничной
плотины.
Дворня всякого помещика, самого мелкопоместного,
есть в малом виде образчик того, что делается в большом
и, скажу более, в огромнейшем размере. Домашняя челядь
всегда и везде сметлива: она старается вызнать склон-
ности, слабости, самые странности своего господина,
умеет льстить им и чрез то подбиться в доверие и ми-
лость. Так было и в доме Максима Кирилловича Нешпе-
ты. После старого капрала, ближний двор его составляли
хлопцы, или псари, и пользовались особым благорасполо-
жением своего пана. Но как нельзя же быть шести лю-
бимцам вдруг, то каждый из них, наперерыв перед дру-
гими, старался прислуживаться своего господину, угод-
168
ничать любимому коньку его и увиваться ужом перед
всем, что усмехается будущею милостию. Один из хлоп-
цев, Ридько1, будучи проворнее других и подслушав под
дверью разговоры своего пана с капралом, скорее всех
доведался, о чем теперь хлопотал Максим Кириллович.
Ридько начал усердно расспрашивать обо всем, что толь-
ко можно было в селении и в околотке узнать о кладах;
и мало еще того: сам начал бродить по ночам вокруг дома,
близ пустырей или старых строений, в леваде1 2 и в саду
майоровом, и подмечать, не окажется ли там каких при-
знаков скрытого в земле клада. В сих ночных поисках за-
метил он однажды в саду, под старою, дупловатою липой,
что-то белое, свернувшееся клубком; ночь была темна, и
Ридько не мог рассмотреть издали; он стал подходить по-
ближе, и белый клуб как будто бы приподнялся от земли:
Ридько ясно увидел две светлые точки, которые горели
беловатым огнем, как восковые свечи, — и мигом белого
клубка и светлых точек как не бывало. Это клад: чему же
быть иначе? но клад, который не давался в руки Ридьку,
потому что он не знал никаких заговоров. Еще не вполне
доверяя самому себе, Ридько решился дождаться следую-
щей ночи, и когда она наступила, новый искатель кладов
пошел на то же место — и опять увидел он белый клубок,
и опять две светлые точки как будто бросили на него две
искры; но вслед за тем снова все исчезло. Теперь не оста-
валось уже Ридьку ни малейшего сомнения; он нетерпе-
ливо ждал утра, чтоб объявить майору о своем открытии.
Майор удивился и обрадовался, что ему не нужно было
дальних исканий, когда клад у него был, так сказать, под
рукою; но зная из рассказов, что клад иногда является
только по три ночи, не хотел он терять времени и выпус-
тить из рук предполагаемую находку. Посему он немед-
ленно созвал свой тайный совет, состоявший из капрала
Федора Покутича и жида Ицки Хопылевича; Ридько как
человек, оказавший важную услугу и от которого нужно
было отобрать подробные справки об отыскиваемом кла-
де, также допущен был в это совещание. Капрал предло-
жил майору разбить клад с молитвой, по примеру старухи
нищей, о которой он рассказывал; но жид, с лукавою
улыбкой, пожимая плечами и потряхивая длинными куд-
рявыми своими пейсиками, заметил, что этим средством
1 Ридь к о — Иродион.
2 Левада - рощица, иногда небольшое угодье с сенокосом, обне-
сенное плетнем.
169
много что добудешь один клад, а скорее отпугаешь все
другие, которые с того времени перестанут показываться
искателю. Майор убедился этим сильным доводом и счел
за лучшее во всем положиться на жцда. Хитрый Ицка обе-
щал научить майора какому-то заклинанию и для того,
отведя его в сторону, проговорил ему слов с десяток на
неведомом языке; однако же майор ни за что не хотел их
вытвердить, потому что эти слова, как он весьма основа-
тельно думал, были еврейские и могли заключать в себе
или богохуление, или заклятие на душу говорящего их,—
и, почему знать? может быть, формальную присягу слу-
жить сатане верою и правдою! Несмотря на все убежде-
ния и клятвы жида, добрый Максим Кириллович остался
тверд в своем упрямстве, и жид, за лишний десяток ведер
вина, уступленных ему майором, договорился твердить
сам свое заклинание в то время, когда майор станет бить
по кладу. Сим окончилось совещание.
Товарищи Ридька, завидуя новому любимцу их пана,
хотели допытаться, чем он вкрался в милость Максима
Кирилловича. Подойдя на цыпочках и приложа ухо к
дверям, они жадно ловили каждое слово, сказанное в свет-
лице Майоровой, и узнали все дело почти с такою ж по-
дробностию, как и мы теперь его знаем. Любопытство и
болтливость - два главнейших порока слуг: в минуту вся
дворня Майорова узнала, что в саду их пана является клад
и что в этот самый вечер будут добывать его; и каждый
из дворовых людей, от первого до последнего, положил
у себя на сердце тайком прокрасться в сад и высматривать
из-за кустов и деревьев, что там будет делаться.
Целый день прошел в какой-то суматохе. Нетерпели-
вость и беспокойство ясно выказывались на лице и в по-
ступках майора; капрал беспрестанно бродил то по двору,
то по саду, то заглядывал в комнаты; жид, согнувшись
и напустя пейсики себе на лицо (может быть, для того,
чтоб на лице его не могли прочесть его мыслей), ровным
и скорым шагом каждый час переходил то с мельницы на
господский двор, то с господского двора на мельницу;
Ридько суетился, чтобы придать себе больше важности
в глазах своих товарищей, и не отвечал на лукавые дву-
смысленные их вопросы; хлопцы переглядывались между
собою, перешептывались по углам, а остальная дворня
любопытно присматривалась ко всему, что делалось, и
вслушивалась во все, что было сказано. Одна Ганнуся ни
о чем не знала и не примечала ничего: она, пожелав доб-
рого утра отцу своему, после завтрака села за работу в
170
своей комнате, которой окно было на проселочную доро-
гу к хутору Левчинского, задумалась о нем, печалилась,
что он долго не выздоравливал; игла быстро вертелась в
руках ее, работа, можно сказать, горела, часы летели, и
милая девушка не приметила, как время пронеслось до
обеда; тем больше не приметила она, что вокруг нее все
было в каком-то суетливом волнении. Сердце молодой
красавицы, в минуты уединенной задумчивости, создает
в самом себе мир отдельный, мир фантазии: ему нет тог-
да дела до мира внешнего, вещественного.
Наступил вечер; когда стемнело на дворе, все дворо-
вые люди Майоровы, начиная от хлопцев до рички, или
коровницы, Гапки1, тихонько забрались в сад, залегли в
разных местах, чтоб их не приметили, и, не смея перево-
дить дух в своих засадах, украдкой оттуда выглядывали.
Около одиннадцати часов ночи Ридько вбежал опрометью
в комнату майора, где капрал и жид, чинно стоя по углам
и не сводя глаз с господина, ожидали условленной вести.
Майор вскочил с своего места, взял большую, тяжелую
палку, которую капрал для него приготовил, и скорым ша-
гом отправился в сад; за ним, прихрамывая, но с надлежа-
щей вытяжкой, шел капрал; рядом с сим последним под-
бегал жид, припрыгивая и твердя вполголоса: «Зух, Раб-
бин, Каин, Абель!» Ридько заключал это ночное шествие,
неся на плечах два большие порожние мешка. Майор
приостановился, увидя перед собою, шагах в двадцати,
что-то белое, свернувшееся в комок. Он осторожно занес
палицу свою навзмашь, притая дух, подкрался к белому
привидению — и в тот миг, когда жид громко вскрикнул:
«Зух!», майор изо всей силы хлопнул... Пронзительное,
оглушающее «мяу!» раздалось по саду вслед за ударом —
и белый комок, не рассыпаясь серебряными рублевиками,
растянулся без жизни и движения. Домашная челядь
Майорова не утерпела и сбежалась отовсюду из засад
своих, услыша столь необыкновенный крик; толстая, при-
земистая и плосколицая Гапка явилась туда из первых...
— Ох! Горе мне бедной!* 2 Пан убил мою Малашку! —
вскрикнула Гапка и взвыла таким голосом, каким мать
плачет по своей дочери.
— Кой черт! Что ты мелешь, старая дура? — торопли-
во и сердито проговорил майор.
— Да, вам легко говорить! Пускай я мелю, пускай я
старая дура; а бедную мою Малашку ухохлили: уж ее те-
' Гапка — уменьшительное имени Агафия.
2 По-малороссийски: Ох, лихо мен! тяжке!
171
перь ничем не оживишь! — выкрикивала Гапка и заголоси-
ла пуще прежнего.
— Да скажешь ли ты мне, — с нетерпением вскрикнул
майор, схватя коровницу за плечо и стряхнув ее изо всей
силы, — какую Малашку?
— Какую? вестимо, что мою Малашку!.. Кто теперь
будет у меня ловить крыс, кто будет от них очищать
ледник?..
— Провались ты, негодная дура, и с проклятою своею
кошкой! — бранчивым голосом сказал майор и резко мах-
нул рукою по воздуху.
— Ох! горе мне, бедной сироте! — навзрыд твердила
Гапка, припала к земле, подняла убитую кошку и с вытьем
понесла ее в свою хату.
Люди Майоровы, каждый смеясь себе под нос, разбре-
лись по своим углам; явно зубоскалить никто из них не
смел: все знали, что рука их пана тяжела и что гнев его,
вспыхивая как порох, иногда и оставлял по себе такие же
явные следы, как это губительное вещество. На сей раз,
однако же, для гнева Майорова довольно было и одной
жертвы, т. е. кошки, которая жизнью поплатилась за свой
неумышленный обман; Ридько, столь же неумышленная
причина ее смерти, отделался одним страхом. Максим
Кириллович скорее прежнего пошел в свою комнату, за-
перся в ней и наедине переваривал свою досаду; капрал,
с горя от неудачи своего старого командира, к которому
был он искренне привязан, побрел в свою каморку и при-
нялся за вечернюю порцию; жид отправился в свой ши-
нок, а Ридько, повеся нос, тихо поплелся на свой ночлег.
Там, укутав голову, чтоб не слышать злых насмешек, кото-
рыми его осыпали товарищи, он шептал молитвы и пору-
чал свою душу святым угодникам, считая все случившееся
с ним бесовским наваждением.
На другой день майор поздно вышел из своей комна-
ты; на лице его было написано уныние, и на все вопросы
Ганнуси об его здоровье отвечал он отрывисто и неохот-
но. Заметно было, что он боялся или стыдился напомина-
ния о минувшей ночи; усердный капрал прочел это в ду-
ше его и потому строго подтвердил хлопцам и всем дво-
ровым людям не разглашать ничего о том, что было нака-
нуне, а более всего остерегаться, — чтоб не промолвиться
как-нибудь об этом перед их господином. Все знали, что
пан и капрал шутить не любили, и тайна минувшей ночи
замерла на болтливых языках домашней челяди. В скром-
ности жида капрал и без того был уверен, ибо Ицка Хо-
172
пылевич был молчаливее рыбы, когда чувствовал, что на
хранении тайны основывались для него корыстные виды.
Новое лицо развлекло задумчивость майора и даже
развеселило его. Это был поручик Левчинский, выехав-
ший в тот день впервые после болезни и поспешивший
изъявить благодарность свою Максиму Кирилловичу и ми-
лой его дочери за оказанное ему участие. С ним приехал
и Спирид Гордеевич, который во все время болезни Лев-
чинского принимал о нем отеческие попечения и полю-
бил его как родного сына: это чувствование было ново
для доброго старика, потому что сам он не имел детей и,
похоронив за три года перед тем подругу преклонных
своих лет, был совершенно одинок.
Ганнуся, услышав о приезде Левчинского, смутилась
и не могла ни на что решиться. Сердце влекло ее навстре-
чу долгожданному гостю; но природная стыдливость и
привычная застенчивость малороссийской панны останав-
ливали милую девушку в ее комнате. И здесь ее состоя-
ние было почти лихорадочное: то вдруг чувствовала она
легкую дрожь, то жаркий румянец вспыхивал у нее в ще-
ках и даже пробегал по челу, высокая грудь ее волнова-
лась, глаза покрывались тонкою, теплою влагой... В таком
состоянии борьбы провела она более получаса, пока отец
не кликнул ее из другой комнаты. Тогда, собрав всю бод-
рость девического своего сердца, она вышла к гостям; но
приближение и первый звук голоса ее избавителя снова
вызвали ту же краску на ее лице и тот же легкий, элект-
рический трепет по всему ее телу. Не скоро могла она
прийти в себя и отвечать полусловами на приветствия
и выражения благодарности, сказанные ей Левчинским,
который, может быть, в душе своей был не более спокоен,
хотя, привыкнув во время службы к светскому обраще-
нию, более умел владеть собою. Наконец, крупные слезы
скатились с длинных черных ресниц Ганнуси, и она об-
легчила свое сердце тем, что высказала с своей стороны
молодому поручику — правда, с крайним усилием и в не-
связных словах — благодарность свою за спасение ей
жизни.
Когда холодный порядок разговора несколько восста-
новился и Максим Кириллович завел с Левчинским речь
о старых и новых служивых, о походах и битвах, тогда
Ганнуся, тихо сидевшая в отдалении с сложенными рука-
ми, по обычаю малороссийских девиц, оправилась и нача-
ла дышать вольнее. Она украдкою начала уже всматри-
ваться в лицо своего избавителя, замечала каждую его
173
черту, каждое движение и часто, опустя голову, вылетав-
шими из уст ее вздохами нагревала прелестную грудь
свою.
За обедом Левчинскому случайно пришлось сидеть
подле Ганнуси. Спирид Гордеевич первый это заметил;
и, понял ли сей сметливый старик зарождавшуюся в мо-
лодых людях взаимную любовь или просто хотел над
ними пошутить по врожденной веселости малороссиян,
он громко пожелал поручику с Анной Максимовной си-
деть чаще вместе, как пара голубков. Эта малороссийская
аллегория означала, что он желал их видеть четою моло-
дых супругов. Глаза поручика заблистали каким-то новым
блеском, когда он поднял их на старого своего друга, как
будто бы с вопросом, сбыточное ли это желание, и тот-
час опустились на стол. Стыдливая соседка его зарделась,
как юная роза от первых, утренних лучей солнца, и каза-
лось, искала глазами, нет ли какого пятнышка на ее та-
релке; а старый майор поморщился и старался переме-
нить разговор, по-видимому, не весьма для него приятный.
Впрочем, добрый Максим Кириллович уже и прежде
искренне полюбил поручика; а теперь, слушая жаркие
его рассказы о военных делах и умные суждения о разных
предметах, еще более полюбил его и звал как можно чаще
к себе в дом, прибавляя, что он и дочь его всегда рады его
видеть. С этих пор Левчинский сделался почти ежеднев-
ным гостем Майоровым. Часто случалось ему быть глаз
на глаз с милою Ганнусей; часто рука об руку прохажи-
вались они по саду и по окрестностям, и не раз поручик
имел случай облегчить свое сердце признанием в любви;
но природная его скромность, недоверчивость к своим
достоинствам и горькое сознание бедности, которую б
должна была делить с ним будущая подруга его жизни,
удерживали его и заставляли таить в душе то чувство, ко-
торое он питал к дочери Майоровой.
Миновал срок, выпрошенный евреем для чародейских
его приготовлений, и мало-помалу испарилась из головы
майора досада от первой, неудачной его попытки искания
кладов. Мысль обогащения подспудными сокровищами
опять в нем пробудилась с новою силой. Тетрадь, заклю-
чающая в себе сказание о кладах, ни на минуту не выхо-
дила из широкого кармана охотничьей Майоровой куртки,
хотя Максим Кириллович давно уже знал наизусть все
содержание любопытной сей рукописи и мог пересказать
все упомянутые в ней урочища с зарытыми в них клада-
ми гораздо безошибочнее, нежели сыновья его положение
174
и богатство разных европейских государств на экзамене
из географии. Наконец, день поисков был назначен. Еще
до рассвета майор с капралом, евреем и Ридьком отпра-
вились на двух повозках; но куда? Этого никто не знал.
Ганнуся, с восходом солнца встав с постели и не найдя
отца своего дома, крайне удивилась. Ей не показалось бы
странным такое раннее отсутствие, если б это было зи-
мою: она знала, что в прежние годы отец ее никогда не
упускал пороши, и могла бы подумать, что старинная
страсть снова им овладела; но тогда было лето; куда же
мог он уехать так рано, не сказав ей, да еще и с такою не-
обыкновенною свитой, как жид и капрал; ибо седой инва-
лид, за ранами, был вовсе уволен от опустошительных на-
бегов охотничьих. Целое утро Ганнуся дожидалась отца
своего — и все понапрасну. Левчинский приехал около
полудня, времени, в которое майор обыкновенно обедал;
но хозяина еще не было. Ганнуся не таила от поручика
своего беспокойства: нежной дочери казалось, что с от-
цом ее случилось какое-либо несчастие. Она поминутно
выглядывала в окна, выбегала на крыльцо, смотрела на
все стороны; раз двадцать выходила она с Левчинским
на большую дорогу, расспрашивала на мельнице и у всех
встречных, не видел ли кто отца ее в этот день? Никто,
однако ж, его не видел, никто не знал, куда и зачем он от-
правился.
Солнце прокатилось по всему дневному пути своему,
но встревоженная девушка и не думала об обеде; гостю
ее, принимавшему живейшее участие в ее беспокойстве,
также не приходила мысль о подкреплении себя пищею;
и мог ли молодой, влюбленный офицер думать о таких
ничтожных, вещественных потребах, когда он находился
вместе с тою, которую любил, и притом должен был ста-
раться ее развлекать и успокаивать? Наконец, когда солн-
це уже стало западать, вдруг пыль поднялась по дороге,
послышался стук колес, и, спустя несколько минут, две
повозки поспешно въехали в ворота. Ганнуся полетела
птичкой навстречу отцу своему. Погодя немного майор
вошел в комнату. На лице его написано было какое-то
унылое раздумье. Поцеловав дочь свою, он выговаривал
ей слегка за ее напрасные тревоги и объявил, что, желая
получше узнать все свои поля, он ездил по разным урочи-
щам и замечал рубежи своих угодий; что с этого дня он
должен несколько времени, и может быть целое лето,
употребить на сие хозяйственное обозрение; и что жид
Ицка Хопылевич как человек, разумеющий отчасти земле-
мерское дело, необходим ему при таких разъездах. 17С
Добрая девушка тотчас поверила отцу своему; но по-
ручик хотя и ничего не сказал, однако ж ясно видел, что
для осмотра угодий не нужно было выезжать майору до
рассвета и что размежевание земель и означение рубежей
не могло производиться без наряжаемых на сей конец чи-
новников. Левчинский не имел повода подозревать что-
нибудь худое, но он успел уже отчасти узнать простосер-
дечие и крайнюю доверчивость майора; а слышав от него,
что здесь было не без обмана и что хитрый еврей основы-
вал корыстные свои виды на какой-либо слабости майора.
Для сего Левчинский твердо решился проникнуть в эту
тайну, а до времени молчать и не наводить никаких со-
мнений Максиму Кирилловичу.
Каждый день майор уезжал еще до зари, и каждое
утро Левчинский являлся у Ганнуси, чтобы развлекать ее
в скучном ее одиночестве. Милая девушка уже не была
с ним застенчива и, успокоясь насчет отлучек отца своего,
радостно встречала молодого своего собеседника. Весело
проводили они время в разговорах, прогулках и других
невинных занятиях; они еще не сказали друг другу:
«люблю!», но уже знали, или, по крайней мере, понимали
взаимные свои чувствования. Скромные их удовольствия
перерывались только возвращением майора, который со
дня на день становился мрачнее и задумчивее, как чело-
век, теряющий последнюю надежду. Это сокрушало бед-
ную Ганнусю: она не могла вообразить, что было причи-
ною такой печали отца ее, и не смела спросить его о том,
ибо майор сделался крайне молчалив и даже угрюм. Этой
перемены не могла она приписывать неудовольствию на
частые посещения Левчинского, которому майор оказывал
прежнюю приязнь и радушие; какая же грусть нарушала
спокойствие нежно любимого ею родителя? Она терялась
в догадках и, наконец, решилась поговорить об этом Лев-
чинскому.
Поручик уверил ее, что принимал живейшее участие в
ее родителе, и обещал ей дознаться, какое несчастие гро-
зило ему или какая печаль его тревожила. Случай к тому
скоро представился. Вечером, когда майор возвратился,
Левчинский, простясь с ним и с Ганнусей, велел подвести
верхового коня своего. Ридько, по расчетливой угодли-
вости, побежал на конюшню; между тем поручик, сошед
с крыльца, сказал, что хочет пройтись пешком, и велел
Ридьку вести лошадь вслед за ним. Когда они вышли за
деревню, поручик, дотоле молчавший, завел разговор с
своим проводником.
176
— Пан твой очень печалится. Не от того ли, что у вас
худы посевы и не обещают хорошего урожая?
— О, нет, грешно сказать! Наши посевы хоть куда;
и теперь, когда озимые хлеба уже выколосились, можно
ждать, что урожай будет на диво.
— Так, может быть, посторонние завладели какими-
нибудь его землями?
— Оборони бог! у нас нет лихих соседей.
— О чем же он так грустит?
— Да так; видно, худой ветер подул... не все то гово-
рится, что знается...
— Послушай, Ридько! вот тебе на водку.— При сих
словах Левчинский сунул ему в руку серебряный полтин-
ник и, помолчав с минуту, продолжал: — Ты знаешь, что я
люблю твоего пана и желаю ему добра. Вижу, что он
почти болен от какой-то грусти, вижу, что милая, добрая
ваша панянка тоскует и сохнет, глядя на отца своего, и не
знаю, как помочь их горю. Пособи мне в этом: скажи, за-
чем майор уезжает каждое утро и в чем и какая ему не-
удача?
— Сказал бы вам... Да вы никому об этом не промол-
витесь?
— Вот тебе мое честное слово...
— Верю: вы не из тех панов, которые обещают и не
держат слова; вы даже прежде даете на водку, чем обе-
щаете... Только... как вы думаете: пан мой не узнает об
этом?
— Как же он может узнать, если я не скажу? А я уж
дал тебе слово молчать.
— Не вы, а этот проклятый жид: он может отгадать
по звездам и по воде, что я проговорился об этом деле.
— Небось, не отгадает; у меня есть на это свой заго-
вор, против которого жид не устоит со всем его колдов-
ством.
— Право?.. Так мне и бояться нечего. Только вы не
будете нам мешать в нашем деле?
— Нисколько; а напротив, еще буду помогать твоему
пану, когда в деле этом нет ничего худого.
— И, какое тут худо! Ведь, кажется, нет греха выкапы-
вать клады, зарытые в земле и у которых нет хозяина,
кроме иногда — наше место свято! — кроме лукавого.
А вырвать у него добычу, не погубя души своей, мне ка-
жется, не грех, а доброе дело.
— Точно. Так майор ищет кладов?.. Да нашел ли он
хоть один из них?
177
— Ну, до сей поры мы не видали еще ничего, кроме
земли да подчас старых черепьев и обломков того-сего;
а мы перерыли уже добрых десятка три мест в разных
урочищах, которые записаны в тетрадке у моего пана.
— Какая ж это тетрадка?
— В ней видите, как по пальцам высчитаны все груды
золота и серебра, закопанные разбойниками и колдунами
в нашем краю. Да, видно, эти колдуны были посмышле-
нее нашего жида: сколько он ни кудесит, а все мало про-
ку от его заговоров и ворожбы. Чуть ли он не морочит
и нас, и нашего пана.
Этих известий было достаточно для Левчинского. Те-
перь он ясно видел, что догадки его насчет легковерности
простодушного Максима Кирилловича были основатель-
ны. Сев на коня своего, поручик отпустил Ридька и тихо
поехал домой, рассуждая о слышанном и сожалея о стран-
ном заблуждении доброго своего соседа. Вдруг ему при-
шло на мысль, подделаться к любимому коньку Майорову
для двух причин: во-первых, чтобы сим способом еще
более приобресть дружбу и доверие Максима Кирилло-
вича и чрез то заготовить себе дорогу к его сердцу, когда
дело дойдет до искания руки Ганнусиной; а во-вторых,
чтобы, если можно, излечить майора от суетной мечты
обогащения кладами, показав ему на деле несбыточность
этой мечты. План Левчинского тотчас был составлен и
одобрен собственным его умом: помощь жида в этом слу-
чае была необходима; и поручик, знав по опыту, приоб-
ретенному им в походах и квартировании по разным мес-
там Польши и Литвы, — знав, сколько сии всесветные тор-
гаши падки к деньгам, решился подкупить Ицку Хопыле-
вича и тем склонить его на свою сторону. Это не трудно
было сделать: Левчинский, по приезде домой, тотчас от-
правил своего Власа в шинок еврея, чтобы позвать Ицку
в хутор и сулить ему хорошее награждение.
Влас, человек Левчинского, тот самый, которого мы
уже видели на минуту в доме майоровом, был молодой,
видный и проворный детина, усердный к своему господи-
ну и готовый по одному знаку исполнять его приказания,
хотя бы в этом видел для себя опасность. В платье денщи-
ка он как будто бы переродился: из тихого, робкого мало-
российского хлопца сделался в короткое время развязным
и лихим офицерским слугою, перенял все ухватки солдат-
ские и гордился тем, что считал себя военным человеком.
Он знал по пальцам все замашки и плутни евреев и радо-
вался душевно, если удавалось ему перехитрить жида или
178
сделать опыт полувоинской своей сметливости, не поддав-
шись в обман. Привыкнув к этой игре ловкости ума, к
этой, так сказать, междоусобной войне хитростей, обык-
новенно ведущейся у постояльца-солдата с хозяином-
жидом, Влас очень обрадовался поручению, которое дано
ему было от господина, предполагая, что ему опять удаст-
ся провести жида. Бездействие однообразной жизни в
уединенном хуторе уже наскучило нашему молодцу: он
давно искал случая снова развернуть свои природные и
приобретенные способности ума, которых он никогда
не изведывал над своим господином, может быть оттого,
что не видал к сему никакого повода; или мы охот-
нее согласны думать, что Влас не хотел нарушать
честности и верности, которые питал в душе к своему
барину.
Не расседлывая поручикова коня, Влас мигом вскочил
на него и полетел по дороге к шинку Ицки Хопылевича.
Он вошел в шинок как такой человек, которому местнос-
ти подобных заведений и употребительные в них приемы
знакомы как нельзя более, сел на первое место и прого-
ворил громко и бойко: «Здорово, еврей!»
— Кланяюсь униженно вашей чести, господин служи-
вый! — ответил Ицка польским приветствием своего пере-
вода, исподлобья поглядывая на приезжего и как будто бы
из глаз его стараясь выведать причину столь позднего
и неожиданного посещения.
— Мне надобно с тобою переговорить, — сказал Влас
тем же голосом.— Эй, ты, смазливая жидовочка! вынеси
этим землякам кружки и чарки в клеть или куда хочешь,
только чтоб никого здесь не было. А вы, — продолжал он,
обратясь к запоздалым гулякам, — проворней отсюда за
порог, не дожидаясь другого-прочего.
Все мигом выскочили за дверь, потому что малороссия-
не не любят или, правду сказать, не смеют спорить с
москалем — так они называют всякого военного челове-
ка, особенно пехотных полков. Оставшись наедине с евре-
ем, который в нерешимости и с тайным страхом ожидал
первых слов своего собеседника, Влас в одну минуту сде-
лал свои стратегические соображения. Он видел ясно, что
ничего нельзя было от Ицки получить без важных посулов,
и потому решился сделать свою попытку привычным своим
средством в таких случаях, т. е. угрозой!
— Слушай, жид, — сказал он строгим голосом. — Я при-
ехал к тебе не бражничать, как эти ленивцы, которых от-
сюда выпроводил. Мне нужно не вино твое, а ты сам...
179
- Как? — боязливо промолвил Ицка, дрожа как осино-
вый лист.
- Да, ты сам; готовься сейчас ехать со мною: ина-
че — ты знаешь...
— Ваша честь, господин служивый! Я человек неволь-
ный, я в услугах моего пана, который поминутно меня тре-
бует, и без его ведома не смею отлучаться... дайте мне
час времени! Я пойду на панский двор и спрошу позволе-
ния...
— Вздор, приятель, не рассказывай мне пустяков!
Я знаю, что старый майор теперь спит, так же как и вся
его дворня; а мне нельзя терять ни минуты. Сейчас же на
коня и со мною...
— Да моя лошаденка теперь пасется в поле...
— А! ну, так беги пешком, только поспевай за моею
лошадью; не то... Я шутить не люблю!
— Воля ваша, господин служивый! у меня ноги болят:
не поспею.
— Так слушай же: я привяжу тебя на аркан и буду та-
щить за собою, как горцы таскают своих пленных. Согла-
сен ли ты?
— Нет, уж позвольте мне лучше поискать лошаденки:
может статься, какая-нибудь из соседских стоит у меня
под навесом, может статься, и мою еще не угнали на
пастьбу...
— Хорошо! только не думай, что можешь меня провес-
ти и улизнуть отсюда: я старый воробей, меня на мякине
не обманешь. Я сам иду с тобой и ни на миг не выпущу
тебя из виду. В том моя нагайка тебе порукой.
Они вышли. Жид, видя, что все покушения к побегу были
бы не только напрасны, но еще и накладны для его спины,
решился облегчить неведомую, но вероятно горькую свою
участь совершенною покорностию. Грозный Влас шел у
него по пятам, помахивая, как будто от нечего делать, ре-
менною своею нагайкой. Под навесом нашли они лошадь
еврееву. Ицка хотел было идти за седлом, все еще наде-
ясь как-нибудь ускользнуть от своего вожатого; но Влас не
дал ему и договорить своих представлений: он велел жиду
скинуть верхний его плащ и набросить его на лошадь вмес-
то попоны, сам посадил его верхом, схватил повода его
лошади и, сев на свою, помчался с ним во весь дух. Все это
сделано было с такою поспешностию, что жена Ицки не
успела опомниться: ни она, и никто из посторонних не ви-
дели и не знали, куда исчезли и сам Ицка, и страшный, сер-
дитый москаль. Лейка, не нашед своего мужа в шинке
180
и не докликавшись его по двору, всплеснула руками, взвыла
и закричала, что его унес Хапун’, явившийся в виде
солдата.
Между тем Ицка, у которого, может быть, также бро-
дила в голове подобная мысль, скакал по дороге с неизвест-
ным своим спутником, не зная и не понимая, куда везли его.
Он никогда еще не видал Власа, потому что Левчинский
приезжал в дом майора всегда верхом и без проводника;
никто из людей, случившихся на тот раз в шинке, также
не знал нашего удальца. Дорогою Влас попеременно то де-
лал жиду сомнительные, наводящие страх намеки, то на-
водил его на мысль о значительной награде и старался
ему внушить, что не всякий тот беден, кто кажется бед-
ным по виду и о ком идет такая молва. Несчастного Ицку
порою пронимала дрожь, несмотря на духоту летней укра-
инской ночи; иногда же кровь, отхлынув от сердца, мучи-
тельным огнем протекала по всем его членам, и окружаю-
щий воздух казался ему жарче раскаленной печи. Таково
было его положение до самой той минуты, когда они подъ-
ехали к дому Левчинского. Влас немедленно ввел еврея в
комнату своего господина, и жид, увидя знакомое лицо офи-
цера, о котором наслышался много доброго, несколько обо-
дрился и почувствовал, что как будто бы гора спала у него
с плеч. Однако же, напуганный Власом и от природы недо-
верчивый, он все еще не был совершенно спокоен.
Поручик решил наконец его сомнения, заведя речь о
майоре и разными околичностями весьма искусно доведя
ее до кладов. Не трудно было Левчинскому получить же-
лаемое от еврея: Влас такой задал ему страх, что он и
безо всего согласился бы на всякие условия, а пара червон-
цев, данных ему поручиком, совершенно оживила упадший
дух Ицки и подкупила его в пользу молодого офицера. И вот
на чем они положились: честный еврей Ицка Хопылевич
должен был уверить майора, что поручик Левчинский узнал
от одного колдуна в Польше тайну находить и вырывать
из земли самые упорные клады, если только они не были
вырыты кем-либо прежде. За это Левчинский обещался на-
Некоторые из суеверных польских евреев думают, что одного из
них каждый год уносит какое-то неведомое и незримое существо, кото-
рое называют они хапун (т. е. хватун, или похититель). Они думают,
что в течение года одному из них непременно должно пропасть без
вести; но не знают или не умеют растолковать, злой ли дух есть этот
хапун, и куда он заносит похищенных евреев, и что с ними делает. По-
хищение сие, по мнению их, чаще всего случается во время их праздни-
ка, называемого судный день. Никто из них не знает, на кого должен
пасть сей бедственный жребий; но каждый боится за самого себя.
181
градить еврея еще более, и они расстались, быв оба весь-
ма довольны. Поручик — тем, что предположения его при-
нимали желаемый оборот; а жид — двумя червонцами и на-
деждою получить еще вдвое за свою услугу. Жид поехал
домой уже не в таком расположении духа, как выехал от-
туда, и только боялся, чтобы Влас не вздумал провожать
его: хоть мысли сего честного иудея насчет его посоль-
ства и переменились, но все он думал, что для него было
гораздо надежнее подале быть от этого удальца, у кото-
рого, по мнению Ицки, самому лукавому еврею ничего
нельзя было выторговать, а только можно было, вконец
проторговаться.
Все исполнилось по желанию поручика. Ицка Хопылевич
сплел майору весьма замысловатую сказку о колдуне, ко-
торый, бегав оборотнем и быв пойман в виде волка, из-
бавлен был от смерти поручиком Левчинским и, в благо-
дарность за такое одолжение, научил Левчинского трем
словам, с помощию которых он мог узнавать, в каких
местах клады скрыты под землею; но колдун взял страш-
ную клятву с поручика, чтоб этих слов никому не пере-
давать и вслух не говорить. «Все это узнал я, — прибавил
жид,— от поручичьего денщика Власа, подпоив его и разго-
ворившись с ним под добрый час, и прошу вас, вельможный
пан, держать это у себя на душе и не сказывать пану Лев-
чинскому: иначе будет худо и мне, и нескромному денщи-
ку». Майор нисколько не подозревал обмана и принял за
чистые деньги все, что жид ему рассказывал. Он обещался
плутоватому еврею не говорить об этом с Левчинским и
между тем твердо положил у себя на уме воспользоваться
этою чудною способностью Левчинского и, если невозмож-
но было выведать у него таинственных слов, то, по край-
ней мере, задобрить его всеми средствами и заманить в
свои планы обогащения: т. е. склонить его вместе отыски-
вать клады по указанию известной тетрадки.
В первое свидание с Левчинским Максим Кириллович за-
вел обиняками речь о том, какие богатства скрывает в
себе земля украинская. Поручик, притворно не поняв его
слов, отвечал, что земля сия точно богата своим плодоро-
дием и счастливым климатом; что на ней родятся многие
нежные плоды, местами даже виноград, абрикосы и проч,
и что если бы не природная лень малороссиян, которые
мало заботятся о полях своих и вообще плохие землепаш-
цы, то можно б было ожидать, что плоды земные в несрав-
ненно большей степени вознаграждали бы труд поселя-
нина. В продолжение сей речи, в которой Левчинский хотел
182
явить опыт своего красноречия и силу убедительных до-
водов, Максим Кириллович оказывал явные знаки нетерпе-
ливости: он то морщился, то пожимал плечами, то с ужим-
кою потирал себе руки; наконец, не в состоянии быв вы-
держивать долее, он вдруг вскочил с места, подошел к по-
ручику и, поспешно перебив его речь, проговорил голосом,
изъявлявшим, что собеседник худо понял его намерение:
— Не о том речь, Алексей Иванович! вы, молодые люди,
подчас на лету слова ловите, зато часто и осекаетесь, и
выдумываете за других, чего они вовсе не думали. Что
мне до пашней и посевов? Это идет своим чередом, и не
нам переиначивать то, что прежде нас было налажено...
Тут совсем другое дело: я знаю, что хотя в нашем краю
доныне не отыскивалось ни золотой, ни серебряной руды,
а золота и серебра от того не меньше кроется под зем-
лею. Просто сказать, здесь живали и разбойники, и богачи-
колдуны; все же они прятали любезные свои денежки и
драгоценные вещи по разным похоронкам, в урочищах, кото-
рые мне сведомы. Если б бог послал мне человека, который
бы знал, как эти клады из земли доставать, то я отдал бы
на святую его церковь десятую долю изо всего, что добу-
дется, другую десятую долю раздал бы нищей братии, а
остальным поделился бы с моим товарищем... А ведь есть
на свете такие люди, которым открывается то, что дру-
гим не дается. Есть такие секреты и заговоры, что от
них никакой клад не улежит под землею и никакой злой
дух не усидит над ним. Иногда два-три слова - да от них
больше чудес, чем от всех колдовских затей самого могу-
чего кудесника...
— За двумя-тремя словами не постояло бы дело,—
промолвил Левчинский с видом таинственным, — но как
узнать, что клад прежде не был кем-либо добыт? Силу
слов истратишь понапрасну, а пользы никакой не соберешь.
— Вот теперь ты говоришь, Алексей Иванович, как
истинно умный человек! — радостно вскричал майор и бро-
сился его обнимать. — Ну, когда на то пошло, так я вы-
ставлю тебе напоказ все мои сокровища. Смотри и лю-
буйся!
После сих слов Максим Кириллович поспешно ушел в
свою комнату, схватил известную тетрадь, вынес ее и подал
Левчинскому.
Поручик, едва удержавшись от смеха при сей выходке
майора насчет мечтательного своего богатства, с вынуж-
денною важностию принял от него тетрадь и пробежал
ее наскоро.
183
— А это что за отметки? — спросил он у майора, ука-
зав на крестики, начерченные свинцовым грифелем, кото-
рым старик заменял карандаш.
— Это, сказать тебе правду, Алексей Иванович, обо-
значены те места, на которых я пытался уже искать кла-
дов...
— И нашли сколько-нибудь? — подхватил поручик.
— Ну, покамест еще ничего не нашел, — отвечал Мак-
сим Кириллович с некоторым замешательством, потупя
глаза в землю... — Теперь же,— продолжал он, приподняв
голову, — с божией помощию и твоим пособием, надеюсь
лучшего успеха.
— От души желаю вам его и готов с моей стороны
служить вам всем, чем могу, — отвечал Левчинский.
— По рукам, Алексей Иванович! — вскрикнул майор
вне себя от удовольствия. — Мне как-то сердце говорит,
будто бы ты по скромности не все о себе высказываешь, а
знаешь многое! Ну, милости прошу завтра пожаловать ко
мне до рассвета: мы вместе отправимся на поиски к Кудря-
вой могиле'. Посмотри-ка, что там!
Майор указал в тетрадке на сокровища, по сказанию
о кладах, зарытые в помянутом урочище. Левчинский про-
чел потихоньку и как бы обдумывал что-то. Спустя не-
сколько минут, они расстались.
Едва занялась утренняя заря, а наши искатели приклю-
чений были уже на половине дороги. Число их теперь ум-
ножилось еще двумя, потому что поручик взял с собою Вла-
са, предупредив майора, что этот человек, быв отлично
искусен в отыскивании жидовских похоронок фуража и
провизии на постоях, без сомнения, покажет ту же самую
сметливость и в искании кладов. «Притом же, — прибавил
поручик,— он сам знает кое-что». С новою надеждою в
душе остановился майор у подножия Кудрявой моги-
лы. Это была довольно высокая, круглая и островерхая
насыпь, принявшая от времени вид самородного холма и по-
крытая терновником и другими кустарниками, почему и
получила она название кудрявой. Влас, соскочив с повозки,
взял белый ивовый прутик с каким-то черным камнем на
черном снурке и начал потихоньку подаваться на вершину
холма, держа прутик параллельно к земле; майор с пору-
чиком, а позади капрал с евреем и Ридьком в молчании шли
Могилами в Малороссии называются курганы, или высокие на-
сыпи, часто встречающиеся посреди полей и степей. Это, вероятно,
были укрепления или подзорные высоты, сделанные во время набегов
татарских.
184
за Власом и не спускали глаз с волшебного прутика. Вдруг
на половине холма, между кустарниками и мелким валеж-
ником, Влас остановился и вскричал: «Смотрите, господа!»
Все обступили вокруг и увидели, что прутик начал тихо
клониться вниз и гнулся до тех пор, пока черный камень
совсем лег на землю. Все вскрикнули от удивления, и
майор едва не вспрыгнул от радости. Сам еврей, не верив-
ший и, может быть, имевший причину не верить знанию
Власа, стоял в немом изумлении, с глазами, бессменно
устремленными на прутик. Наконец Влас объявил, что не
в силах долее держать прутика, который сделался необык-
новенно тяжел, и выронил его из руки. Все кинулись раз-
гребать валежник; Влас схватил заступ и принялся рыть
землю. На аршин в глубину показался слой угольев и золы,
как бы смоченной водою, далее черепья, битый кирпич и
песок. Майор взглянул на поручика, и в эту минуту Левчин-
ский, тоже пристально смотревший на майора, несколько
раз пошевелил губами. Вдруг что-то звякнуло, и заступ
уперся в какое-то твердое тело. Мигом все было разгре-
бено, и открылся небольшой чугунный котел, худой и ржа-
вый. Ицка не вытерпел: бросился к котлу, схватил его
обеими руками, рванул — и из котла высыпалась небольшая
кучка серебряных денег да пять-шесть червонцев. Жид
проворно схватил все это и начал считать; но Влас, от-
толкнув его, собрал деньги и поднес их майору, который,
отойдя в сторону с Левчинским, принялся рассматривать
и пересчитывать свою добычу. Ицка Хопылевич подошел к
своему пану и с униженным видом, весьма несвободным го-
лосом начал представлять, что третья доля всей наход-
ки, по условию, принадлежит ему. В это время Влас, как бы
поверявший в уме счет майора, вдруг обернулся и сильною
рукою дал Ицке пощечину, от которой два или три червон-
ца и несколько мелких серебряных монет выскочили изо
рта его. Без дальних оговорок разгорячившийся Влас начал
обеими руками трясти Ицку, приговаривая:
— Тому, кто положил клад, и в голову не приходило
набивать им карманы вашей братье!
— Так этот клад положен недавно? — вскричал майор,
как будто бы поймав какую-то светлую мысль.
— Не верьте болтанью этого сумасброда! — отвечал
Левчинский в смущении.
— Скажи, Алексей Иванович, — подхватил майор с
чувством, но голосом, в котором прорывалась нетерпе-
ливость,— скажи мне всю правду...
— Поедемте, — перервал речь его поручик,— я сам буду
185
править на вашей повозке, больше с нами никого не нуж-
но... Здесь уже нам нечего делать. Влас! собери деньги и,
по приезде, вручи их Максиму Кирилловичу. — При сих сло-
вах он взял майора под руку и почти насильно увел его к
повозке.
— Тут что-то не просто,— вполголоса говорил капрал,
покручивая седые свои усы, — тут что-то не просто!
— Я тебе все расскажу, старая служба! — отвечал
ему Влас и, отведя его в сторону, продолжал: — Вот ви-
дишь ли, помещик твой небогат и доедает последние свои
крохи: ищет кладов, а об хозяйстве и не думает — хоть
трава не расти. Виданое ль это дело, запускать поля и
пашни, которые наши истинные кормильцы, а рыться по-
пустому в земле для того, что какому-то проказнику
вздумалось подшутить над добрыми людьми и обещать им
золотые горы там, где, кроме черепья да песку, ничего
не бывало? Сам ты, умная голова, рассуди!
— Правда, правда! — промолвил капрал, как бы оду-
мавшись.
— Барин мой видел, что майору скоро придется пить
горькую чашу, — продолжал Влас,— для того-то он и за-
рыл здесь ввечеру все то, что сберег в походах и что ста-
рушка его скопила трудами своими и бережливостью лет
десятка за два. Жаль было старой барыне расстаться с
потовыми своими денежками, да, видишь, она сыну своему
ни в чем не отказывает. Всего набралось рублей сотни
две: этим поручик думал сколько-нибудь помочь майору,
хоть до осени, пока хлеб уберется с поля. Он знал, что
майор иначе не принял бы от него денег, из барской спеси,
и для того придумал эту хитрость.
Почти то же, но с разными обиняками и возможною
тонкостию, рассказывал дорогою майору Левчинский, во
всем сознавшийся. Добрый Максим Кириллович сперва было
посердился, приняв это за дурную шутку; но после, вполне
выразумев намерение молодого офицера, глубоко был тро-
нут благородным его поступком, и сам уже извинял его в
душе своей за этот затейливый способ снабдить своими
деньгами соседа. Однако же, несмотря на все убеждения
Левчинского, майор решительно отказался взять эти день-
ги, даже и в виде займа. После долгих и жарких перего-
воров они перестали наконец говорить об этом деле и
приехали в дом майоров оба в задумчивости.
С этого дня майор все более и более упадал духом
Мечты обогащения в нем замерли; Левчинский столь верно,
столь живо представил ему всю несбыточность их, что.
186
вместо прежней лелеявшей его надежды, в нем посели-
лись раскаяние и безотрадное уныние. Уже он не выезжал
до рассвета, но бессонница опять начала его мучить. На-
ступила осень. Поля Майоровы, оставленные без присмотра
и небрежно возделанные ленивыми его крестьянами, при-
несли весьма малый запас хлеба; а другие и вовсе были
без посева. К тому же докуки заимодавцев час от часу ста-
новились чаще, состояние домашних дел еще более рас-
строилось... Майор почти приходил в отчаяние: ни советы
войскового писаря, ни утешения Левчинского и Ганнуси —
ничто не помогало. Часто по целым ночам ходил он взад
и вперед по своей комнате... и вот однажды снова вспало
ему на мысль, для развлечения, пересмотреть остальные
бумаги в дедовском сундуке. Ночью, чтобы прогнать свою
бессонницу и убаюкать себя хотя, по-прежнему, новыми
мечтами и надеждами, он опять выдвинул с крайним уси-
лием сундук, отпер его и начал выкладывать из него бу-
маги. Дошед до того места, где попалась ему известная
рукопись, он приостановился и задумался. Тяжкий вздох
окончил его печальные размышления; он начал рыться да-
лее в пыльных и пожелтелых бумагах, но, к удивлению
своему, находил только белые листы. Он рассудил за луч-
шее разом вынуть всю кипу и пересмотреть, нет ли между
нею чего-либо особенного. Каковы же были его изумление
и радость, когда, приподняв сии бумаги, он увидел под
ними несколько длинных узких мешков из пестряди
(полосатого тика) и четыре кожаные кошелька, плотно
завязанные и запечатанные! «Так вот где клад!» — громко
вскрикнул майор, не в силах быв владеть собою. Тотчас он
схватил один мешок, потянул его — слегшийся и перегнив-
ший тик разорвался, и из него посыпались серебряные руб-
ли. Нетерпеливый старик схватил другой мешок — из него
также зазвенели рубли; в третьем и четвертом было то
же; в трех остальных было мелкое серебро: гривенники,
пятачки, копеечки. Майор был вне себя от такого неожи-
данного богатства: он остановился и несколько минут
смотрел на него тупыми глазами. Потом, когда первые
движения изумления и радости утихли, он начал рассуж-
дать: сперва ему пришло в голову, не снова ли мечта шу-
тит над ним и не было ли это действием горячки, приклю-
чившейся от бессонницы; далее — не искушал ли его лука-
вый своим наваждением? Майор перекрестился, сотворил
молитву и с болезненным чувством ожидал, что мнимый
клад рассыплется прахом... но клад не рассыпался. Тогда
майор с большею уверенностию, перекрестясь еще однаж-
187
ды, принялся за кожаные кошельки, которые уцелели еще
от времени. Снурки отвалились вместе с печатями, и —
новый восторг для нашего Максима Кирилловича! Из ко-
шельков высыпал он на стол целую груду червонцев. Не-
когда было и думать обо сне: майор принялся прежде всего
считать червонцы: их было ровно тысяча. Между ними
майор заметил выпавшую из одного мешка бумажку: он
развернул ее и прочел следующие слова, написанные самым
старинным почерком, на малороссийском наречии: «Сии
деньги заложил аз, грешный раб божий, хорунжий Яким
Нешпета, от избытков моих, на пользу и про нужду того
из моих наследников, кому бог положит на сердце сберечь
родовые свои документы. Не полагаю никакого на них за-
рока; но желаю от глубины души моей, чтобы деньги сии
достались не моту, не гуляке, а человеку, терпящему недо-
статок, от чего, однако же, да спасет господь бог род мой
и племя на долгие веки!» Этот хорунжий был дед майоров,
человек богатый и бережливый, и умер лет за сорок до
того времени, в которое наш майор отыскал эти деньги.
Добрый Максим Кириллович совершенно успокоился в со-
вести насчет законности своего приобретения и безопас-
ности владения оным.
Пересчитав свое золото, майор принялся за серебро.
Вся ночь протекла в этом занятии, которого следствия
были самые удовлетворительные и утешительные: майор
нашел в мешках двенадцать тысяч серебряных рублей и на
восемь тысяч мелкого серебра полным счетом. Этого было
слишком достаточно для теперешних его желаний, кото-
рые, со времени напрасных его поисков, сделались гораздо
умереннее. Оставалось одно затруднение: куда припря-
тать эти деньги, чтоб укрыть их от зорких глаз и не-
осторожного болтанья хлопцеву от алчного чутья воров и
от завистливой докучливости соседей, которые поминутно
стали бы просить взаймы у нового богача-соседа? Майор
решился дожидаться утра, чтобы посоветоваться с един-
ственным поверенным всех своих тайн, старым капралом,
и, оставя дела в том порядке, в каком мы их видели, за-
пер изнутри дверь своей комнаты на замок и лег в посте-
лю, не для того, чтобы уснуть, но чтобы насладиться в
полноте новым своим счастием и спокоить волнение
чувств, крайне встревоженных такою радостною нечаян-
ностию. Груды денег, лежавшие перед ним, казалось ему,
будто бы поминутно росли и наконец наполнили собою
всю комнату, в которой он, от тесноты, почти не мог пере-
вести дыхания. Не скоро мог он вздохнуть свободнее и за-
188
быться впервые после очень долгого времени сладкою дре-
мотой.
— Кто там? — вскричал майор, услышав поутру легкий
стук у двери.
— Я, ваше высокоблагородие! — раздался голос старого
капрала. Майор отпер дверь, и капрал вошел.
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — сказал он
и остановился, остолбенев от удивления.
— Молчать, старый товарищ! — ласково молёил ему
вполголоса Максим Кириллович, потрепав его по плечу.—
Вот что бог посылает нам на старость.
Капрал уставил глаза на золото и серебро и не скоро
мог опомниться. «Так ваше высокоблагородие все же на-
шли клад»,— проговорил он наконец, как будто бы не впол-
не еще веря тому, что видел.
— Не клад, а старинное, родовое наследство, кап-
рал! — отвечал Максим Кириллович и в коротких словах
объяснил все дело прежнему своему сослуживцу.
— Велик бог милостью, ваше высокоблагородие! Он
утешил вас за долгое терпение! — проговорил капрал с
облегчающим вздохом, которым он как будто бы перевел
дыхание после продолжительного, тяжкого труда.
— Правда, правда, капрал,— отвечал майор,— и мы се-
годня же отслужим благодарственный молебен с акафис-
том Николаю Чудотворцу, скорому помощнику в бедах.
А теперь пособи ты мне советом: куда припрятать эти
деньги?
— Да туда же, ваше высокоблагородие, на прежнее
место. Сундук этот крепок: смотрите, как он плотно око-
ван. Мы прибьем к нему новые полосы железа, свежие
петли да два-три лишних пробоя с замками, так пусть-ка
попытаются в него забраться; а утащить его никто не
может: эдакой тяжести под мышкой не унесешь! Комнату
станете вы тоже запирать двойным замком; а что нужно
из денег для обиходу, отложите в железную шкатулку...
— Дельно, умная голова! — отвечал ему майор. — Так,
благословясь, примемся же за дело. Принеси все, что нуж-
но, а я, между тем, отсчитаю деньги...
Целое утро майор с капралом работали над сундуком,
запершись в комнате. Хлопцы слышали стук, но не могли
догадаться, что там делалось. За час до обеда майор вы-
шел и послал за священником. Ганнуся с неописанною ра-
достью увидела веселое лицо отца своего. Все домашние,
собравшись к молебну, дивились и не могли понять, за какой
счастливый случай пан их так усердно благодарил бога?
189
Но Ганнусе не нужно было знать ничего более: она видела
отца своего довольным, и милая девушка, с теплыми сле-
зами стоя на коленях, благодарила все силы небесные за
избавление его от тяжкой душевной болезни.
В эту самую минуту вошли Спирид Гордеевич и Левчин-
ский. Они стали с молящимися, и поручик, заметно было,
молился с великим усердием. По окончании молебна вой-
сковый писарь вызвал майора в другую комнату и сказал
ему без околичностей, что приехал с женихом к его дочери.
— С каким женихом? — спросил майор несколько над-
менно.
— Сосед! — отвечал ему Спирид Гордеевич. — Мы с то-
бою в таких летах, в которые ничего не пропускают мимо
глаз; и ты, верно, заметил, что Алексей Иванович Левчин-
ский и моя крестница Анна Максимовна давно любят друг
Друга.
— Любят! этого мало. Хорошо любить, да было бы чем
жить. Куда он приведет мою дочь? У него только и есть,
что ветхая хатка, которая скоро от ветра повалится.
— Откуда такая спесь, любезный кум? Сказать ли
тебе всю правду: ведь ты сам немногим чем его богаче...
— Ну, бог весть! - перервал его речь майор, приоса-
нившись и потирая себе руки.
— Ну пусть и богаче, — подхватил войсковый писарь,—
в чужом кармане считать я не умею и не охотник. Дай
бог тебе разбогатеть; тебе же лучше. Худо только то,
что ты не помнишь добра, которое тебе сделано: ты по-
забыл уже, что Левчинский жизнью своею купил себе не-
весту, что для твоей дочери бросался он на верную почти
смерть...
— Полно, полно, Спирид Гордеевич! — вскрикнул рас-
троганный майор. — Вот тебе рука, что сватовство твое
не пошло на ветер. Быть так! пусть Ганнуся будет женою
Левчинского. Видно, на их счастье... Скажу тебе, дорогой
мой кум, — продолжал он, понизив голос, — что нынешнюю
ночь бог послал мне...
— Клад? — вскрикнул войсковый писарь с лукавою
улыбкой.
— Пропадай они, эти проклятые клады! — отвечал май-
ор.— Нет, друг мой, этого грех назвать кладом: я отыскал
дедовское наследство. — Тут майор снова рассказал о сво-
ей находке и подал найденную им записку войсковому пи-
сарю.
— Подлинно, в этом виден перст божий! — молвил Спи-
рид Гордеевич, пробегая записку.— Сам бог благословляет
190
наших молодых людей и посылает тебе это неожиданное
счастье, чтоб не было больше никакого препятствия их
союзу. Правда, и без того они богаты не были б, а сыты
были б. Ты знаешь, у меня нет ближней родни, а дальняя
богаче меня вдесятеро и спесивее всотеро: ни один из
этих родичей на меня и смотреть не хочет. Имение мое
не родовое, а трудовое; я властен им располагать, как
хочу...
— Что же ты из него хочешь сделать? — подхватил
майор с обыкновенною своею нетерпеливостию.
— Я разделю его на две части, — отвечал Спирид Гор-
деевич, — одну при жизни еще уступаю Левчинскому, наре-
ченному моему сыну; а другую по смерти моей завещаю
своей крестнице, будущей жене его...
— Добрый, добрый сосед! милый, дорогой кум! — по-
вторял Максим Кириллович в сильном движении души,
крепко сжимая в дружеских объятиях своего соседа.
— Пойдем же благословить наших детей, — отвечал
сей последний, тихо вырываясь из его объятий, — зачем то-
мить их долее мучительною неизвестностию!
Они вышли, держа друг друга за руки, и застали моло-
дых людей в робком ожидании. Ганнуся сидела в углу, по-
веся голову; Левчинский стоял подле печки, сложа руки и
устремя глаза на синие изразцы, как будто бы хотел сри-
совать все вычурные фигуры, которыми они были изукра-
шены.
— Вот, Максим Кириллович, прошу принять нареченно-
го моего сына к себе в зятья, — сказал войсковый писарь
церемониальным голосом, взяв Левчинского за руку и под-
ведя его к майору.
— Рад хорошему человеку, — отвечал майор таким же
тоном, — и уверен, что дочь моя будет с ним счастлива.
Через две недели все соседство пировало свадьбу Лев-
чинского и Ганнуси. Брачные пиры продолжались несколь-
ко дней, и даже Спирид Гордеевич отбросил на время рас-
четливую свою бережливость: он, по тогдашнему понятию,
пышно угостил созванных им соседних панов. Старый кап-
рал, в день свадьбы доброй своей панянки, одевшись по-
праздничному, бодро притопывал здоровою своею ногою
под веселую музыку мятелицы, журавля и других плясо-
вых малороссийских песен; а еврей Ицка Хопылевич как
человек на все способный и всегда готовый угождать
своему помещику явился с своими цимбалами подыгрывать
191
гуслисту и двум скрипачам, которых выписали из города.
Несмотря на все старания Максима Кирилловича, слух
о быстром его обогащении скоро разнесся по всему околот-
ку. Все узнали, что у него проявилось много денег, не узна-
ли только, откуда он взял их. Стали доведываться у хлоп-
цев, и те проболтались, что пан долгое время искал кла-
дов. Ясное дело: он разжился найденными в земле сокрови-
щами! Много нашлось охотников обогатиться этим легким
способом; но все они не так счастливо кончили, как старый
наш майор: не у всякого был такой добрый и предусмотри-
тельный дедушка!
Заимодавцы Майоровы снова явились к нему, уже не с
криком и угрозами, а с поздравлениями и низкими поклона-
ми. Все они получили сполна свои деньги и от души пожела-
ли другим своим должникам, в состоятельнос-
ти коих не были уверены, так же счастливо поискать
кладу.
Ицка Хопылевич также явился однажды с своею пре-
тензиею, как говорил он. Честный еврей расчел, что, по
условию, ему следовала третья доля из находки Майоровой;
но Левчинский с смехом вызывал его отгадать посредством
своей науки, где Максим Кириллович нашел свой клад; а
Влас, случившийся тут же, советовал Ицке лучше прятать
третью долю, которую отсчитает ему майор, нежели то
серебро, которое он хотел утаить на Кудрявой могиле.
«Иначе,— примолвил насмешливый Влас, — щеки твоиопять
рассыплются кладом. Ты знаешь, приятель, что и я отчасти
смышлен в колдовстве и без волшебного прутика знаю, где
отыскивать серебро».
--- у£
_—----------------------------------------------
Кикимора
Рассказ русского крестьянина на
большой дороге
— Вот видите ли, батюшка барин, было тому давно,
я еще бегивал босиком да играл в бабки... А сказать прав-
ду, я был мастер играть: бывало, что на кону ни стоит,
все как рукой сниму...
— Ты беспрестанно отбиваешься от своего рассказа,
любезный Фаддей! Держись одного, не припутывай ничего
стороннего, или, чтобы тебе было понятнее: правь по
большой дороге, не сворачивай на сторону и не режь коле-
сами новой тропы по целику и пашне.
— Виноват, батюшка барин!.. Ну дружней, голубчики,
с горки на горку: барин даст на водку... Да о чем бишь мы
говорили, батюшка барин?
— Вот уже добрые полчаса, как ты мне обещаешь
что-то рассказать о Кикиморе, а до сих пор мы еще не до-
шли до дела.
— Воистину так, батюшка барин; сам вижу, что мой
грех. Изволь же слушать, милостивец!
Как я молвил глупое мое слово вашей милости, в те
поры был я еще мальчишкой, не больно велик, годов о две-
надцати. Жил тогда в нашем селе старый крестьянин,
Панкрат Пантелеев, с женою, тоже старухою, Марфою
Емельяновною. Жили они как у бога за печкой, всего было
довольно: лошадей, коров и овец — видимо-невидимо; а раз-
ной рухляди да богатели и с сором не выметешь. Двор
у них был как город: две избы со светелками на улицу,
а клетей, амбаров и хлебных закромов столько, что стало
бы на обывателей целого приселка. И то правда, что у
них своя семья была большая: двое сыновей, да трое вну-
ков женатых, да двое внуков подростков, да маленькая
внучка, любимица бабушки, которая ее нежила, холила да
7 Киевские ведьмы
193
лелеяла, так что и синь пороху не даст, бывало, пасть на
нее. Все шло им в руку; а все крестьяне в селении готовы
были за них положить любой перст на уголья, что ни за
стариками, ни за молодыми никакого худа не важивалось.
Вся семья была добрая и к богу прибежная, хаживала в
церковь божию, говела по дважды в год, работала, что на-
зывается, изо всех сил, наделяла нищую братию и помога-
ла в нужде соседям. Сами хозяева дивились своей удаче
и благодарили господа бога за его божье милосердие.
Надобно вам сказать, барин, что хотя они и прежде
были людьми зажиточными, только не всегда им была та-
кая удача, как в ту пору: а та пора началась от рождения
внучки, любимицы бабушкиной. Внучка эта, маленькая Варя,
спала всегда с старою Марфой, в особой светелке. Вот
когда Варе исполнилось семь лет, бабушка стала замечать
диковинку невиданную: с вечера, бывало, уложит ребенка
спать, как малютка умается играя, с растрепанными во-
лосами, с запыленным лицом; поутру старуха посмот-
рит — лицо у Вари чистехонько, бело и румяно как кровь
с молоком, волосы причесаны и приглажены, инда лоск от
них, словно теплым квасом смочены; сорочка вымыта бе-
лым-бело, а перина и изголовье взбиты как лебяжий пух.
Дивились старики такому чуду и между собою тишком
толковали, что тут-де что-то не гладко. Перед тем еще
старуха не раз слыхала по ночам, как вертится веретено
и нитка жужжит в потемках; а утром, бывало, посмот-
рит — у нее пряжи прибавилось вдвое против вчераш-
него. Вот и стали они подмечать: засветят, бывало, ноч-
ник с вечера и сговорятся целою семьею сидеть у посте-
ли Вариной всю ночь напролет... Не тут-то было! незадолго
до первых петухов сон их одолеет, и все уснут кто где
сидел; а поутру, бывало, смех поглядеть на них: иной хра-
пит, ущемя нос между коленами; другой хотел почесать
у себя за ухом, да так и закачался сонный, а палец и ходит
взад и вперед по воздуху, Словно маятник в больших бар-
ских часах; третий зевнул До ушей, когда нашла на него
дрема, не закрыл еще рта — и закоченел со сна; четвер-
тый, раскачавшись, упал под лавку, да там и проспал до
пробуду. А в те часы, как они спали, холенье и убиранье
Вари шло своим чередом: к утру она была обшита и обмы-
та, причесана и приглажена как куколка.
Стали допытываться от самой Вари, не видала ли она
чего по ночам? Однако ж Варя божилась, что спала каждую
ночь без просыпу; а только чудились ей во сне то сады с зо-
лотыми яблочками, то заморские птички с разноцветными
194
перышками, которые отливались радугой, то большие
светлые палаты с разными диковинками, которые горели
как жар и отовсюду сыпали искры. Днем же Варюша ви-
дала, когда ей доводилось быть одной в большой избе, что
подле светелки — превеликую и претолстую кошку, круп-
нее самого ражего барана, серую, с мелкими белыми кра-
пинами, с большою уродливою головою, с яркими глазами,
которые светились как уголья, с короткими толстыми уша-
ми и с длинным пушистым хвостом, который как плеть
обвивался трижды вокруг туловища. Кошка эта, по словам
Варюши, бессменно сидела за печкой, в большой печуре, и
когда Варе случалось проходить мимо ее, то кошка умиль-
но на нее поглядывала, поводила усами, скалила зубы, по-
махивала хвостом около шеи и протягивала к девочке
длинную, мохнатую свою лапу с страшными железными
когтями, которые как серпы высовывались из-под пальцев.
Малютка Варя признавалась, что, несмотря на величину
и уродливость этой кошки, она вовсе не боялась ее и сама
иногда протягивала к ней ручонку и брала ее за лапу, ко-
торая, сдавалось Варе, была холодна как лед.
Старики ахнули и смекнули делом, что у них в доме
поселилась Кикимора; и хотя не видели от нее никакого
зла, а все только доброе, однако же, как люди набожные
не хотели терпеть у себя в дому никакой нечисти. У нас
был тогда в деревне священник, отец Савелий, вечная ему
память^. Нечего сказать, хороший был человек: исправлял
все требы как нельзя лучше и никогда не требовал за них
лишнего, а еще и своим готов был поступиться, когда ви-
дел кого при недостатках; каждое воскресенье и каждый
праздник просто и внятно говаривал он проповеди и научал
прихожан своих, как быть добрыми христианами, хороши-
ми домоводцами, исправно платить подати государю и
оброк помещику; сам он был человек трезвенный и кресть-
ян уговаривал отходить подальше от кабака, словно от
огня. Одно в нем было худо: человек он был ученый, знал
много и все толковал по-своему.
— А разве крестьяне ему не верили?
— Ну, верили, да не во всем, батюшка барин. Бывало,
расскажут ему, что ведьма в белом саване доит коров в
таком-то доме, что там-то видели оборотня, который
прикинулся волком либо собакой; что в такой-то двор, к
молодице, летает по ночам огненный змей; а батька Са-
велий, бывало, и смеется, и учнет толковать, что огнен-
ный змей — не змей, а... не припомню, как он величал его:
что-то похоже на мухомор; что это-де воздушные
195
огни, а не сила нечистая; напротив-де того, эти огни очи-
щают воздух; ну, словом, разные такие затеи, что и в го-
лову не лезет. Это и взорвет прихожан; они и твердят
между собою: батька-де наш от ученья ума рехнулся.
— Глупцы же были ваши крестьяне, друг Фаддей!
— Было всякого, милосердый господин: ум на ум не
приходит; были между ними и глупые люди, были и себе на
уме. Все же они держались старой поговорки: отцы-де
наши не глупее нас были, когда этому верили и нам пере-
дали свою старую веру.
— Вижу, что благомыслящий священник не скоро еще
вобьет вам в голову, чему верить и чему не верить. Об
этом надобно б было толковать сельским ребятам с тех
лет, когда у них еще молоко на губах не обсохло; а ста-
рым бабам запретить, чтоб они не рассевали в народе
вздорных и вредных суеверий.
— Как вашей милости угодно, — проворчал Фаддей и
молча начал потрогивать вожжами.
— Что ж ты замолчал? рассказывай дальше.
— Да, может быть, мои простые речи не под стать
вашей милости, и у вас от них, как говорится, уши вянут?..
Мы, крестьяне, всегда спроста соврем что-нибудь такое,
что барам придется не по нутру.
— И, полно, приятель: видишь, я тебя охотно слушаю,
и ты славно рассказываешь. Неужели ты доброю волею
отступишься от гривенника на водку, который я тебе
обещал?
— Ин быть по-вашему, батюшка барин, — промолвил
Фаддей, веселее и бодрее прежнего. — Вот видите ли,
старики и взмолились отцу Савелью, чтоб он отмолил дом
их от Кикиморы. А отец Савелий и давай их журить:
толковал им, что и старикам, и девочке, и всей семье
только мерещилось то, чему они будто бы сдуру верили;
что Кикимор нет и не бывало на свете и Что те попы, ко-
торые из своей корысти потворствуют бабьим сказкам
и народным поверьям, тяжко грешат перед богом и недо-
стойны сана священнического. Старики, повеся нос, побре-
ли от священника и не могли ума приложить, как бы им
выжить от себя Кикимору.
В селении у нас был тогда управитель, не ведаю, немец
или француз, из Митавы. Звали его по имени и по отчеству
Вот-он Иванович, а прозвища его и вовсе пересказать
не умею. Земский наш Елисей, что был тогда на конторе,
в барском доме, называл его еще господин фон-
барон. Этот фон-барон был великий балагур:
196
когда, бывало, отдыхаем после работы на барщине, то он
и пустится в россказни: о заморских людях, ростом с ло-
коть, на козьих ножках, о заколдованных башнях, о мерт-
вецах, которые бродят в них по ночам без голов, светят
глазами, щелкают зубами и свистом пугают прохожих, о
жар-птице, о больших морских раках, у которых каждая
клешня по полуверсте длиною и которых он сам видал на
краю света... Да мало ли чего он нам рассказывал: всего не
складешь и в три короба. Говорил он по-русски не больно
хорошо: иного в речах его, хоть лоб взрежь, никак не вы-
разумеешь; а начнет, бывало, рассказывать — так и сып-
лет речами: инда уши развесишь и о работе забудешь; да
он и сам на тот раз не скоро, бывало, о ней вспомнит.
Крестьяне были той веры, что у Вот-он Ивановича
было много в носу; что до меня, я ничего не заме-
тил, кроме табаку, который он большими напойками наби-
вал себе в нос из старой, закоптелой тавлинки. Он, правда,
выдумывал на барском дворе какие-то машины для посева
и для молотьбы хлеба; только молотильня его чуть было
самому ему не размолотила головы, и сколько ни бились
над нею человек двенадцать — ни одного снопа не могли
околотить; а сеяльная машина на одной борозде высеяла
столько, сколько на целую десятину в нее было засыпано.
Однако же крестьяне все по-прежнему думали, что в нем
сидит бесовщина и что его недостанет только на путное
дело. К нему-то на воскресной мирской сходке присовето-
вали старому Панкрату идти с поклоном и просьбою, чтоб
он избавил его дом от вражьего наваждения.
Пантелеич с старухою пустились в барский двор, где
жил тогда Вот-он Иванович, и принесли ему, как водит-
ся, на поклон барашка в бумажке, да того-сего прочего,
примером сказать, рублей десятка на два. Наш иноземец
было и зазнался: «Сотна рублоф, менши ни копейка». На-
силу усовестили его взять за труды беленькую, и то
еще — отдай ему деньги вперед. Да велел он старикам ку-
пить три бутылки красного вина: его-де Кикиморы боятся;
да штоф рому и голову сахару — опрыскивать и окуривать
избу с наговором. Нечего было делать; старик отправил
самого проворного из своих внуков на лихой тройке за по-
купками, и к вечеру как тут все явилось. Пошли с докла-
дом к Вот-он Ивановичу, он и приплелся в дом к Пан-
крату, весь в черном. Сперва начал отведывать вино, ве-
лел согреть воды, отколол большой кусок сахару, положил
в кипяток и долил ромом; и это все он отведывал, чтоб
узнать, годятся ли снадобья для нашептыванья. Вот как
197
выпил он бутылку виноградного да осушил целую чашку
раствору из рому с сахаром,— и разобрала его колдовская
сила. Как начал он петь, как начал кричать на каком-то
неведомом языке,— ну, хоть святых вон неси! Велел по-
дать четыре сковороды с горячими угольями, всыпал в каж-
дую по щепотке мелкого сахару и расставил по всем четы-
рем углам; после того шептал что-то над бутылками и
штофом, взял глоток рому в рот, пустился бегать по избе
да прыскать на стены, ломаться да коверкаться, кричать
изо всей силы, инда у всех волосы дыбом стали. Так он
принимался до трех раз; после сказал, что все нашептан-
ные снадобья должно вынесть из дому в новой скатерти
и никогда ничего этого не вносить снова в дом; что с
ними-де вынесется из дому Кикимора; велел подать ска-
терть, положил в ее бутылки, штоф и сахар, поздравил
хозяев с избавлением от Кикиморы и понес скатерть с со-
бою, шатаясь с боку на бок, надобно думать, от уста-
лости.
— Что же, Кикимора больше не оставалась в доме
Панкратовом?
— Вот то-то и беда, сударь, что вышло наоборот. Вид-
но, что колдовство нашего фон-барона было не в добрый
час, или он кудесник только курам на смех, или просто хо-
тел надуть добрых людей и полакомиться на чужой счет;
только вышло, как я вам сказал, наоборот. Доселе Кики-
мора делала только добро: холила ребенка и пряла на хо-
зяйку, никто ее за тем ни видал, ни слыхал; а с этих пор,
видно ее раздразнили шептаньем да колдовством, она ста-
ла по ночам делать всякие проказы. То вдруг загремит и
затрещит на потолке, словно вся изба рушится; то впоть-
мах подкатится клубом кому-либо из семьян под ноги и со-
бьет его как овсяный сноп, то, когда все уснут, ходит по
избе, урчит, ревет и сопит как медвежонок; то середь
ночи запрыгает по полу синими огоньками... Словом, что
ночь, то новые проказы, то новый испуг для семьи. Одну
только маленькую Варю она и не трогала; и ту перестала
обмывать и чесать, а часто на рассвете находили, что
ребенок спал головою вниз, а ногами на подушках.
Так билась бедная семья круглый год. В один день
пришла к ним в дом старушка нищая, вся в лохмотьях, и
лицо у нее сжалось и сморщилось, словно сушеная груша
или прошлогоднее яблоко от морозу. Тетка Емельяновна,
как вы уже слышали, сударь, была старуха добрая и люби-
ла наделять нищую братию. Посадила она божью странни-
цу за стол, накормила, напоила, дала ей денег алтын пять
198
и наделила ее платьишком. Вот нищая и начала молить
бога за всю семью; а после молвила: «Вижу, православные
христиане, что господь бог наградил вас своею милостью:
дом у вас как полная чаша; только не все у вас в дому
здорово». — «Ох! так-то нездорово, что и не приведи
бог! — отвечала тетка Марфа. — Посадили к нам, знать не-
добрые люди из зависти, окаянную Кикимору; она у нас по
ночам все вверх дном и ворочает». — «Этому горю можно
помочь; у вас не без старателей. Молитесь только богу
да сделайте то, что я вам скажу: все как рукою сни-
мет».— «Матушка ты наша родная! — взмолилась ей
Емельяновна. — Чем хочешь поступимся, лишь бы эту не-
чисть выжить из дому». — «Слушайте ж, добрые люди!
Сегодня у нас воскресенье. В среду на этой неделе, ровно
в полдень, запрягите вы дровни... Да, дровни; не дивитесь
тому, что нынче лето; этому так быть надобно... Запря-
гите вы дровни четом, да не парой...» — «Как же этому
можно быть, бабушка? — спросил середний внук Панкра-
тов, молодой парень лет семнадцати и, к слову сказать,
большой зубоскал. — Ведь что чет, что пара — все рав-
но!» — «Велик, парень, вырос, да ума не вынес, — отвечала
ему старуха нищая,— не дашь домолвить, а слова властно
с дуба рвешь. Вот как люди запрягают четом, да не па-
рой: в корень впрягут лошадь, а на пристяжку корову, или
наоборот: корову в корень, а лошадь на пристяжку. Сде-
лайте же так, как я вам говорю, и подвезите дровни
вплоть к сеням; расстелите на дровнях шубу шерстью
вверх. Возьмите старую метлу, метите ею в избе, в свет-
лице, в сенях, на потолке под крышей и приговаривайте до
трех раз: «Честен дом, святые углы! отметайтеся вы от
летающего, от плавающего, от ходящего, от ползущего,
от всякого врага, во дни и в ночи, во всякий час, во всякое
время, на бесконечные лета, отныне и до века. Вон, окаян-
ный!» Да трижды перебросьте горсть земли чрез плечо из
сеней к дровням, да трижды сплюньте; после того свезите
дровни этою ж самою упряжью в лес и оставьте там и
дровни, и шубу: увидите, что с этой поры вашего врага
и в помине больше не будет».— Старики поблагодарили
нищую, наделили ее вдесятеро больше прежнего и отпус-
тили с богом.
В эти трое суток, от воскресенья до середы, Кикимо-
ра, видно почуяв, что ей не ужиться дольше в том доме,
шалила и проказила пуще прежнего. То посуду столкнет с
полок, то навалится на кого в ночи и давит, то лапти все
соберет в кучу и приплетет их одни к другим бичевками
199
так плотно, что их сам бес не распутает; то хлебное
зерно перетаскает из сушила на ледник, а лед из ледника
на сушило. В последний день и того хуже: целое утро даже
не было никому покою. Весь домашний скарб был переворо-
чен вверх дном, и во всем доме не осталось ни кринки, ни
кувшина неразбитого. Страшнее же всего было вот что:
вдруг увидели, что маленькая Варя, которая играла на дво-
ре, остановилась середи двора, размахнув ручонками,
смотрела долго на кровлю, как будто бы там кто манил
ее, и, не спуская глаз с кровли, бросилась к стене, начала
карабкаться на нее как котенок, взобралась на самый гре-
бень кровли и стала, сложа ручонки, словно к смерти при-
говоренная. У всей семьи опустились руки; все, не смиги-
вая, смотрели на малютку, когда она, подняв глаза к небу,
стояла как вкопанная на самой верхушке, бледна как по-
лотно, и духу не переводила. Судите же, батюшка барин,
каково было ее родным видеть, что малютка Варя вдруг
стремглав полетела с крыши, как будто бы кто из пушки
ею выстрелил! Все бросились к малютке: в ней не было ни
дыхания, ни жизни; тело было холодно как лед и закосте-
нело; ни кровинки в лице и по всем составам; а никакого
пятна или ушиба заметно не было. Старуха бабушка с
воем понесла ее в избу и положила под святыми; отец и
мать так и бились над нею; а старик Панкрат, погоревав
малую толику, тотчас хватился за ум, чтоб им доле не
терпеть дьявольского наваждения. Велел внукам поскорее
запрягать дровни, как им заказывала нищая, и подвезти к
сеням; а сам приготовил все, как было велено, и ждал на-
значенного часа. На старика и внуков его, бывших тогда на
дворе, сыпались черепья, иверни кирпичей и мелкие ка-
менья; а женщин в избе беспрестанно пугал то рев, то
гул, то вой, то страшное урчанье и мяуканье, словно со
всего света кошки сбежались под одну крышу. То потолок
начинал дрожать: так и перебирало всеми половицами
и сквозь них на голову сеяло песком и золою. Все бабы,
лепясь одна к другой, сжались около тела маленькой Вари
и дух притаили. Так прошло не ведаю сколько часов. Вот
на барском дворе зазвонили в колокол. Это бывало всегда
ровно в полдень, когда садовых работников сзывали к обе-
ду. Пантелеич опрометью кинулся в избу, схватил мет-
лу — и давай выметать да твердить заговор, которому
нищая его научила. Проказы унялись; только мяуканье, и
фырканье, и детский плач, и бабий вой раздавались по всем
углам. Скоро и этого не стало слышно: обе избы, светли-
цы, потолки и сени были выметены; старик трижды бро-
200
сил через плечо землю горстями, трижды плюнул и велел
двоим внукам взять лошадь и корову под уздцы да вести
их с дровнями со двора, вон из деревни, через выгон и к
лесу. На дворе и по улице столпились крестьяне целой
деревни, все, от мала до велика, и провожали Кикимору до
самого леса...
— И ты был тут же?
— Как не быть, батюшка барин. И теперь помню, что
меня в жаркую пору такой холод пронял со страху, что зуб
на зуб не попадал; а за ушами так и жало, словно кто стя-
гивал у меня кожу со всей головы.
— Да видел ли ты Кикимору?
— Нет, грех сказать, не видал. Видел только дровни,
а на них тулуп овчиной вверх; больше ничего.
— Кто ж ее видел?
— Да бог весть! Сказывала мне, правда, тетка
Афимья, спустя после того годов с десяток, будто она
слышала от соседки, а та от своей золовки, что была у
нас тогда в селе одна старуха, про которую шла слава,
что она мороковала колдовством и часто видала то, чего
другие не видели; и что эта-де старуха видела на дров-
нях болыпую-преболыпую серую кошку с белыми крапи-
нами; что кошка эта сидела на тулупе, сложа все четыре
лапы вместе и ощетиня шерсть, сверкала глазами и страш-
но скалила зубы во все стороны. Как бы то ни было, только
с сей поры ни в Панкратовом доме, ни в целой деревне
и слыхом не слыхали больше про Кикимору.
— Радуюсь и поздравляю вашу деревню... А что ж
было с малюткой Варей?
— Бедняжка все лежала как мертвая. Старики и вся
семья поплакали над нею и хотели ее похоронить. Позва-
ли отца Савелья. Он посмотрел на тело и сказал, что ма-
лютке сделался младенческий припадок, словно от испугу,
и ни за что не хотел ее хоронить до трех суток. Через
три дня, в воскресенье, та же старушка нищая постуча-
лась у окна в Панкратовом доме; ее впустили. Емельянов-
на рассказала ей всю подноготную и повела ее в светлицу,
где лежало тело Варюши. Нищая велела его переложить
со стола на лавку, поставила икону подле изголовья, затеп-
лила свечку, села сама у изголовья, положила голову ребен-
ка к себе на колени и обхватила ее обеими руками. После
того выслала она всю семью из светлицы, и даже вон из
избы. Что она делала над ребенком, она только сама зна-
ет; а через несколько часов Варя очнулась как встрепан-
ная и к вечеру играла уже с другими детьми на улице.
201
— Ну, что же далее?
— Да больше ничего, сударь. Все пошло с тех пор по-
добру-поздорову.
— Благодарствую, друг мой, за сказку: она очень за-
бавна.
— Гм! какая вам, сударь, сказка; а бедной-то семье
вовсе было не забавно во время этой передряги.
— Но послушай, приятель: ведь ты сам не видал Ки-
киморы?
— Нет. Я уж об этом докладывал вашей милости.
— И Петр, и Яков, и все крестьяне вашей деревни
тоже ее не видали?
— Вестимо, так!
— Что же рассказывал о ней сам старик Панкрат?
— Ничего, до гробовой своей доски. Еще, бывало, и
осердится, старый хрен, как поведут об этом слово, и
вскинется с бранью: «Вздор-де вы, ребята, мелете, только
на мой дом позор кладете!» И детям и внукам, видно, за-
казал об этом говорить: ни от кого из них, бывало, не
добьешься толку... Так она, проклятая, напугала старика.
- Так я тебе объясню все дело; слушай. Старые бабы
или завистники Панкратовы взвели на дом его небылицу,
потому что на семью его нельзя было выдумать какой-либо
клеветы. Эту небылицу разнесли они по всей деревне; вам
показалось то, чего вы на самом деле не видели, а повери-
ли чужим словам. Молва эта удержалась у вас в селении;
старухи твердят ее малым ребятам, и, таким образом,
она переходит от старшего к младшему... Вот и вся исто-
рия твоей Кикиморы.
— Моей, сударь? Упаси меня Бог от нее...
Тут Фаддей перекрестился и вслед за тем прикрикнул
на лошадей, замахал кнутом и помчал во весь дух. Со всем
моим старанием я не мог от него добиться более ни слова.
В таком упрямом молчании довез он меня до следующей
станции, гда так же молчаливо поблагодарил меня покло-
ном, когда я отдал ему условленные сверх прогонов деньги.
------------------------/л--------------------------
Киевские ведьмы
Молодой казак Киевского полка Федор Блискавка воз-
вратился на свою родину из похода против утеснителей
Малороссии, ляхов. Храбрый гетман войска малороссий-
ского Тарас Трясила после знаменитой Тарасовой
ночи, в которую он разбил высокомерного Конецполь-
ского, выгнал ляхов из многих мест Малороссии, очистив
оные и от коварных подножков' польских, жидов-предате-
лей. Много их пало от руки ожесточенных казаков, кото-
рые, добивая их, напевали те же самые ругательства,
каковыми незадолго пред тем жиды оскорбляли православ-
ных. Все было припомянуто: и наушничество жидов, и
услужливость их полякам, и мытарство их, и содержание
на аренде церквей божиих, и продажа непомерною ценой
святых пасох к светлому Христову воскресению. Само по
себе разумеется, что имущество сих малодушных иновер-
цев было пощажено столь же мало, как и жизнь их. Казаки
возвратились в домы свои, обременясь богатою добычей,
которую считали весьма законною и которую летописец
Малороссии оправдывает в душе своей, рассудив, сколь не-
праведно было стяжание выходцев иудейских. Это было
справедливым возмездием за утеснения; и в сем случае
казаки, можно сказать, забирали обратно свою собствен-
ность.
' Подножек (пидножок) — раб, прислужник, припадающий к
ногам. Гетман Брюховецкий писал к царю Алексею Михайловичу:
«Вашего Царского Пресветлого Величества, Благодателя мого милости-
вого верний холоп и найнижший подножок Пресветлого Престола,
Боярин и Гетман верного войска Вашего Царского Пресветлого Величе-
ства Запорозкого Ивашка Брюховецкий».
203
Те, которые знали Федора Блискавку как лихого казака,
догадывались, что он пришел домой не с пустыми руками.
И в самом деле, при каждой расплате с шинкаркой или с
бандуристами он вытаскивал у себя из кишених целую
горсть дукатов, а польскими злотыми только что не
швырял по улицам. При взгляде на золото разгорались гла-
за у шинкарей и крамарей1 2, а при взгляде на казака раз-
горались щеки у девиц и молодиц. И было отчего: Федора
Блискавку недаром все знали лихим казаком. Высокий его
рост с молодецкою осанкой, статное, крепкое сложение
тела, черные усы, которые он гордо подкручивал, его моло-
дость, красота и завзятостъ3 4 хоть бы кому могли
вскружить голову. Мудрено ли, что молодые киевлянки
поглядывали на него с лукавою, приветливою усмешкой
и что каждая из них рада была, когда он заводил с нею
речь или позволял себе какую-нибудь незазорную вольность
в обхождении?
Перекупки* на Печерске и на Подоле5 6 знали его все, от
первой до последней, и с довольными лицами перемигива-
лись между собою, когда, бывало, он идет по базару.
Они ждали этого как ворон крови, потому что Федор
Блискавка из казацкого молодечества расталкивал у них
лотки с кнышами, сластенами либо черешня-
ми** и раскатывал на все стороны большие вороха арбу-
зов и дынь, а после платил за все втрое.
— Что так давно не видать нашего завзятого? —
говорила одна из подольских перекупок своей соседке.—
Без него и продажа не в продажу: сидишь, сидишь, а ни
десятой доли в целый день не выручишь того, чем от него
поживишься за один миг.
— До того ли ему! — отвечала соседка.— Видишь, он
увивается около Катруси Ланцюговны. С нею теперь
спознался, так и на базарах не показывается.
— А чем Ланцюговна ему не невеста? — вмешалась
1 Кишень — карман. (Здесь и далее к произведениям О. М. Со-
мова примеч. автора.).
2 Крамарь— мелочной торговец красным товаром.
3 Завзятость — удальство, молодечество.
4 П е р е ку п к а — рыночная торговка, продающая плоды, овощи
и т. п. Перекупками называются они потому, что покупаются сии произ-
ведения дешевою ценой у сельских жителей и продают дороже в городе.
5 Печерск и Подол — части города Киева.
6 Кныши — род саек; сластены — оладьи. Черешни — не-
большие сливы, похожие на французские mirabelles и очень сладкие.
204
в разговор их третья перекупка. — Дивчина как маков
цвет; поглядеть — так волей и неволей скажешь: красави-
ца! Волосы как смоль, черная бровь, черный глаз, и ростом
и статью взяла; одна усмешка ее с ума сводит всех па-
рубков. Да и мать ее — женщина не бедная; скупа, правда,
старая карга! зато денег у нее столько, что хоть лопатой
греби.
— Все это так, — подхватила первая, — только про
старую Ланцюж’иху недобрая слава идет. Все говорят —
наше место свято! — будто она ведьма.
— Слыхала и я такие слухи, кумушка,— заметила вто-
рая.— Сосед Панчоха сам однажды видел своими глазами,
как старая Ланцюжиха вылетела из трубы и отправилась,
видно, на шабаш...
— Да мало ли чего можно о ней рассказать! — переби-
ла ее первая. — Вот у Петра Дзюбенка извела она корову,
у Юрчевских отравила собак за то, что одна из них была
ярчук и узнавала ведьму по духу. А с Ничипором Прота-
лием, поссорившись за огород, сделала то, что не приведи
бог и слышать.
— Что, что такое? — вскричали с любопытством две
другие перекупки.
— Ну, да уж что будет, то будет, а к слову пришлось
рассказать. Старая Ланцюжиха испортила Ничипорову
дочку так, что хоть брось. Теперь бедная Докийка то мяу-
чит кошкой и царапается на стену, то лает собакой и
кажет зубы, то стрекочет сорокой и прыгает на одной
ножке...
— Полно вам щебетать, пустомели! — перервала их
разговор одна старая перекупка с недобрым видом, погля-
дывая на всех такими глазами, с какими злая собака рычит
на прохожих. — Толковали бы вы про себя, а не про дру-
гих,— продолжала она отрывисто и сердито. — У вас все
пожилые женщины с достатком — ведьмы; а на свои хвос-
ты так вы не оглянетесь.
Все перекупки невольно вскрикнули при последних сло-
вах старухи, но мигом унялись, ибо не смели с нею ссо-
риться: про нее тоже шла тишком молва, что и она при-
надлежала к кагалу* 2 киевских ведьм.
Ярчук — собака, родившаяся с шестью пальцами и, по малорос-
сийскому поверью, имеющая природный дар узнавать ведьм по духу,
даже кусать их.
2 Кагал — синагога или сборище.
205
Нашлись, однако же, добрые люди, которые хотели
предостеречь Федора Блискавку от женитьбы на Катрусе
Ланцюговне; но молодой казак смеялся им в глаза, отнюдь
не думая отстать от Катруси. Да как было и верить чу-
жим наговорам? Милая девушка смотрела на него так не-
винно, так добросердечно, улыбалась ему так умильно, что
хотя бы целый Киев собрался на площади у Льва и при-
сягнул в том, что мать ее точно ведьма,— и тогда бы
Федор не поверил этому.
Он ввел молодую хозяйку в свой дом. Старая Ланцю-
жиха осталась в своей хате одна и отказалась от при-
глашения своего зятя перейти к нему на житье, дав ему
такой ответ, что ей, по старым ее привычкам, нельзя
было б ужиться с молодыми людьми. Федор Блискавка не
мог нарадоваться, глядя на милую жену свою, не мог на-
хвалиться ею. И жаркие ласки, и пламенные поцелуи, и
угодливость ее мужу своему, и досужество в домашнем
быту — все было по сердцу нашему казаку. Странно каза-
лось ему только то, что жена его среди самых сладостных
излияний супружеской нежности вдруг иногда становилась
грустна, тяжело вздыхала и даже слезы навертывались
у ней на глазах; иногда же он подмечал такие взоры боль-
ших черных ее глаз, что у него невольно холод пробегал по
жилам. Особливо замечал он это под исход месяца. Тогда
жена его делалась мрачною, отвечала ему коротко и не-
охотно, и, казалось, какая-то тоска грызла ее за сердце.
В это время все было не по ней: и ласки мужа, и приветы
друзей его, и хозяйственные заботы; как будто божий мир
становился ей тесен, как будто она рвалась куда-то, но с
отвращением, с крайним насилием самой себе и словно по
некоторому непреодолимому влечению. Порой заметно
было, что она хотела в чем-то открыться мужу; но всякой
раз тяжкая тайна залегала у ней в груди, теснила ее —
и только смертная бледность, потоки слез и трепет всего
ее тела открывали мужу ее, что тут было нечто непрос-
то: более никакого признания не мог он от нее добиться.
Катруся, вдруг овладев собою, оживлялась, начинала сме-
яться, играть как дитя и ласкать своего мужа больше
прежнего; потом уверяла его, что это был болезненный
припадок от порчи, брошенной на нее с малолетства дур-
ным глазом какой-то злой старухи, но что это не бывает
продолжительно. Федор верил ей, потому что любил жену
свою и сверх того видал примеры подобной порчи или бо-
лезни.
Однако под исход месяца, с наступлением ночи всегда
206
замечал он в жене своей необыкновенное беспокойство.
Она, видимо, начинала чего-то бояться, поминутно вздра-
гивала и бледнела час от часу более. Хотел он дознаться
причины тому, но это было сверх сил его: всякой раз, когда
он с вечера подмечал в Катрусе какое-то душевное вол-
нение, какую-то скрытую тревогу, — неразгадаемый, глу-
бокий сон одолевал его, лишь только он припадал головою
к подушкам. Сам ли он догадался или добрые люди надоуми-
ли, только однажды в такую ночь под исход месяца Федор,
ложась в постелю, начал шарить рукой у себя под подуш-
кой и нашел узелок каких-то трав. Едва он дотронулся до
них рукою, вдруг почувствовал, что рука стала тяжелеть
и кровь утихать в ней мало-помалу, как будто засыпая.
Жена его на тот раз была занята хозяйственными хлопо-
тами и не примечала за ним. Федор мигом отдернул фор-
точку у окна и выбросил узелок. Дворная собака, лежавшая
на приспе , вероятно, думала, что бросили ей кость
или другую поживу; она встала, отряхнулась, с одного
скачка очутилась над узелком и начала его обнюхивать; но
только что понюхала, как зашаталась, упала и заснула
крепким сном. «Зге! так вот от чего и я спал, дорогая моя
женушка!» — подумал Федор. Сомнения его отчасти под-
твердились; но чтобы совершенно убедиться в ужасной
тайне и не навести подозрения жене своей, он притворил-
ся спящим и храпел так, как будто бы трое суток провел
без сна. Катруся, возвратясь из клети, куда она выносила
остатки ужина, подошла к своему мужу, положила руку на
его грудь, поглядела ему в лицо и, тяжело вздохнув, ото-
шла к печи. Федор Блискавка, не переставая храпеть изо
всей силы, открыл до половины глаза и следил ими за своей
женою. Он видел, как она развела в печи огонь, как поста-
вила на уголья горшок с водою, как начала в него бросать
какие-то снадобья, приговаривая вполголоса странные,
дикие для слуха слова. Внимание Федора увеличива-
лось с каждого минутой: страх, гнев и любопытство
боролись в нем; наконец последнее взяло верх. Притво-
рясь по-прежнему спящим, он высматривал, что будет
далее.
Когда в горшке вода закипела белым ключом, то над
ним как будто прошумела буря, как будто застучал круп-
ный дождь, как будто прогремел сильный гром; наконец,
раздалось из него писклявым и резким голосом, похожим
на визг железа, чертящего по точилу, трижды слово:
Приспа — завалина, земляная насыпь вокруг хаты.
207
«Лети, лети, лети!» Тут Катруся поспешно натерлась
какой-то мазью и улетела в трубу.
Дрожь проняла бедного казака, так что зуб на зуб не
попадал. Теперь уже нет больше сомнения: жена его ведь-
ма; он сам видел, как она снаряжалась, как отправилась
на шабаш. На что решиться? В тогдашнем волнении
чувств и тревоге душевной он ничего не мог придумать,
даже недоставало у него ни на что смелости; лучше от-
ложить до следующего раза, чтоб иметь время все обду-
мать, ко всему приготовиться и запастись отвагой. Так
он и решился. Однако же бессонница его мучила, страх
прогонял дремоту; ему все чудились какие-то отврати-
тельные пугалища. Он ворочался на постеле, потом встал
и ходил по хате; напрасно! сон бежал от него, в хате ему
было душно. Он вышел на чистый воздух; тихая, прохлад-
ная ночь немного освежила его; месяц последним, бледным
светом своим как будто прощался с землею до нового воз-
рождения. При его чуть брезжущем свете Федор увидел
спавшую собаку и подле ней заколдованный узелок. Чтоб
избавиться от тяжкой бессонницы и скрыть от жены сво-
ей, что он проник в ее тайну, Федор поднял узелок двумя
щепками; и вмиг собака встрепенулась, вскочила, потряс-
ла головой и начала ласкаться к своему хозяину. Не теряя
времени, молодой казак возвратился в хату, положил
узелок под изголовье, прилег на него и заснул как уби-
тый.
Когда он открыл глаза, то увидел, что Катруся лежала
подле него. На лице ее не было заметно даже и следов
вчерашнего исступления, ни в глазах ее той неистовой ди-
кости, с которою она делала заклинания свои. Какая-то
томная нега, какая-то тихая радость отражались в ее
взорах и улыбке. Никогда еще не расточала она столько
страстных поцелуев, столько детских ласк своему мужу,
как в это утро. Словом: это была молодая, милая и любя-
щая женщина, творение бесхитростное и младенчески-рез-
вое, но отнюдь не та страшная чародейка, которую муж
ее видел ночью. И казалось, это не было и не могло быть в
ней притворством: она дышала только для любви, видела
все счастие жизни только в милом друге своем. Уже казак
начал колебаться мыслями: вправду ли случилось то, чему
он был свидетелем? не сон ли такой привиделся ему
ночью? не злой ли дух смущал его страшными грезами,
чтобы отвратить его сердце от жены любимой?
Прошел и еще месяц. Катруся во все это время по-
прежнему была домовитою хозяйкою, милою, веселою мо-
208
лодицей, ласковою, услужливою женой. Однако же Федор
Блискавка обдумывал втайне, что должно ему было де-
лать, и наконец надумался. Под исход месяца стал он при-
лежнее наблюдать за своей женою и заметил в ней те же
самые признаки: и слезы, и тяжкие вздохи, и тайную тоску,
и отвращение от всего, даже от ласк ее мужа, и порою
дикий, неподвижный взор. Еще с вечера Федор объявил, что
ему было душно в хате, и отворил оконце; когда же ло-
жился в постелю, то, запустив руку под изголовье, выхва-
тил узелок и выбросил его на двор с такою же быстротою,
с какою обыкновенно отбрасывал он горящий уголь, когда
доставал его из печи, чтобы закурить трубку. Все это
было исполнено мигом, так, что Катруся никак не могла
сего заметить. Радуясь успеху, казак притворился спящим
и захрапел, как и в первый раз. Жена таким же образом
подошла к постели и поглядела ему в лицо, положила руку
на его грудь, наклонилась, поцеловала мужа своего, и он
почувствовал, что горячая слеза упала ему на щеку. По-
том, с тяжким вздохом и отирая себе глаза рукавом тон-
кой сорочки, она принялась за богоотступное свое дело.
Внимание казака, подкрепляемое твердою его решимостью
и отвагой, на сей раз удвоилось. Он присматривался, где
и какие снадобья брала жена его, вслушивался в чудные
слова и затвердил их. Уже ничто не было ему страшно:
ни пламенное, неистовое лицо и сверкающие глаза жены,
ни рев бури, ни гром, ни резкий, отвратительный голос из
горшка. И едва молодая ведьма исчезла в трубу, муж ее
вскочил с постели, подбросил новых дров на потухавшие
уголья, налил свежей воды в горшок и поставил его на
огонь. Потом отыскал небольшой ларец, спрятанный под
лавкою в подполье и закладенный каменьями, раскрыл
его — и остолбенел от ужаса и омерзения. Там были че-
ловеческие кости и волосы, сушеные нетопыри и жабы,
скидки змеиной кожи, волчьи зубы, чертовы пальцы1, оси-
новые уголья, кости черной кошки, множество разных неви-
данных раковин, сушеных трав и кореньев и... всего нельзя
припомнить. Победив свое отвращение, Федор схватил
полную горсть сих колдовских припасов и бросил их в ко-
тел, приговаривая те слова, которые перенял у жены сво-
ей. Но когда котел начал кипеть, то Федор почувствовал,
что лицо его кривлялось и подергивалось, как от судороги,
глаза искосились, волосы поднялись дыбом, в груди как
Чертов палец - ископаемое, находимое весьма часто в Украи-
не. Оно имеет вид конический и цветом похоже на нечистый янтарь.
209
будто кто стучал молотком, и все кости его хрупали в
суставах. После сего он пришел в какое-то исступление
ума, ощутил в себе непомерную отвагу, нечто похожее на
крайнюю степень опьянения; в глазах его попеременно
мелькали яркие искры, светлые полосы, какие-то дивные,
уродливые призраки, над ним и буря злилась, и дождь шу-
мел, и гром гремел — но он уже ничего не боялся. И когда
услышал зычный, резкий голос из горшка и слово: «Лети,
лети, лети!», то, не владея собою от бешенства, тороп-
ливо схватил коробочку с мазью, натер себе руки, ноги,
лицо и грудь... и вмиг какая-то невидимая сила схватила
его и бросила в трубу. Это быстрое движение заняло у
него дух и отбило память. Когда же он очувствовался,
то увидел себя под открытым небом, на Лысой горе, за
Киевом...
Что там увидел наш удалой казак, того, верно, кроме
его ни одному православному христианину не доводилось
видеть; да и не приведи бог? И страх, и смех пронимали
его попеременно: так ужасно, так уродливо было сборище
на Лысой горе! По счастью, неподалеку от Федора Блис-
кавки стоял огромный костер осиновых дров: он припал
за этот костер и оттуда выглядывал, как мышь из норки
своей выглядывает хату, которая наполнена людьми и
кошками.
На самой верхушке горы было гладкое место, черное,
как уголь, и голое, как безволосая голова старого деда.
От этого и гора прозвана была Лысою. Посреди площади
стояли подмостки о семи ступенях, покрытые черным сук-
ном. На них сидел пребольшой медведь с двойною обезьянь-
ею мордой, козлиными рогами, змеиным хвостом, ежовою
щетиной по всему телу, с руками остова и кошачьими ког-
тями на пальцах^ Вокруг него, поодаль от площадки кипел
целый базар ведьм, колдунов, упырей, оборотней, леших,
водяных, домовых и всяких чуд невиданных и неслыхан-
ных. Там великан-жид сидел на корточках перед цимба-
лами величиною с барку, на которых струны были не тонь-
ше каната; жид колотил по ним большими граблями, по-
тряхивая остроконечною своей бородою, хлопая глазами
и кривляя свою рожу, и без того очень гадкую. Инде целая
ватага чертенят, один другого гнуснее и неуклюжее, сту-
чала в котлы, барабанила в бочонки, била в железные та-
релки и горланила во весь рот. Тут вереница старых,
сморщенных как гриб ведьм водила журавля1, приплясы-
! Жу р ав ел ь — малороссийская пляска, род линного польского,
только гораздо живее; танцуется попарно.
210
вая, стуча zoz^xzz1 сухими своими ногами, так что звон от
костей раздавался кругом, и припевая таким голосом, что
хоть уши зажми. Далее долговязые лешие пускались
вприсядку с карликовыми домовыми. В ином месте без-
зубые, дряхлые ведьмы верхом на метлах, лопатах и ухва-
тах чинно и важно, как знатные паньи, танцевали поль-
ской с седыми, безобразными колдунами, из которых
иной от старости гнулся в дугу, у другого нос перегибал-
ся через губы и цеплялся за подбородок, у третьего по
краям рта торчали остальные два клыка, у четвертого на
лбу столько было морщин, сколько волн ходит по Днепру
в бурную погоду. Молодые ведьмы с безумным, неисто-
вым смехом и взвизгиваньем, как пьяные бабы на веселье1 2 3 4 5 6,
плясали горлицу и метелицу с косматыми водяными, у
которых образины на два пальца покрыты были тиной;
резвые, шаловливые русалки носились в дудочке* с упы-
рями, на которых и посмотреть было страшно. Крик, гам,
топот, возня, пронзительный скрып и свисты адских гуд-
ков и сопелок, пенье и визг чертенят и ведьм — все это
было буйно, дико, бешено; и со всем тем видно было, что
сия страшная сволочь от души веселилась.
Федор Блискавка из своей засады смотрел на это, и
жутко ему было, так что холод сжимал всю внутренность.
Невдалеке от себя увидел он и тещу свою, Ланцюжиху, с
одним заднепровским пасечником, о котором всегда шла
недобрая молва, и старую Одарку Швойду, торговавшую
дудликамг? на Подольском базаре, с девяностолетним
крамарем Артюхом Холозием, которого все почитали чуть
не за святого: так этот окаянный ханжа умел прикиды-
ваться набожным и смиренником; и нищую калеку Мот-
рю, побиравшуюся по улицам киевским, где люди добрые
принимали ее за юродивую и прозвали Дзыгой7, а здесь
она шла рука об руку с богатым скрягою, паном Круп-
кою, которого незадолго перед тем казаки выжили из
Киева и которого сами земляки его, ляхи, ненавидели за
1 Го цк и — гоц-гоц? Чоканье ногой об ногу.
2 Веселье (висилье) — свадьба, свадебный пир.
3 Горлица и м ете ли ца — малороссийские пляски; танцуются
кадрилью.
4 Дудочка —тоже пляска, живая и быстрая. По большей части
две женщины танцуют ее с одним мужчиной.
5 Сопелка — дудка, свирель.
6 Бублики — калачи или крендели.
7 Д з ы г а — волчок или юла, игрушка.
211
лихоимство. И мало ли кого там видел Федор Блискавка
из своих знакомых, даже таких людей, о которых прежде
бы никак не поверил, что они служат нечистому, хоть бы
отец родной уверял его в том под присягой. Вся эта шай-
ка пожилых ведьм и колдунов пускалась в плясовую так
задорно, что пыль вилась столбом и что самым завзятым
казакам и самым лихим молодицам было бы на зависть.
Немного в стороне оттуда увидел Федор и свою жену.
Катруся отхватывала казачка с плечистым и круторогим
лешим, который скалил зубы и подмигивал ей, а она усме-
халась и вилась перед ним, как юла. Федор, в гневе и рев-
ности, хотел было броситься на нее и на рогатого плясуна
и порядком потузить обоих; но, подумав, удержался и
сделал умно. Где бы ему было сладить с целым чертов-
ским кагалом, который, верно, напал бы на него, и тогда
поминай как звали.
Вдруг раздался как внезапный порыв бури густой, си-
поватый рев черного медведя, сидевшего на подмостках,—
и покрыл собою все: и звон гудков и цимбалов, и свист
волынок и сопелок, и гарканье, хохот и говор веселившей-
ся толпы. Все утихло: каждый из плясунов, подняв в эту
минуту одну ногу, как будто прирос на другой к своему
месту; те из них, которые подпрыгнули вверх, так и оста-
лись на воздухе; отворенные рты не успели сомкнуться,
поднятые в пляске руки и вздернутые вверх плеча и голо-
вы не успели опуститься; грабли жида на цимбалах
и смычки чертенят на гудках словно окаменели у струн.
Черный медведь протянул костяную руку — и мигом все
запели:
Высоки скоки
В сороки,
Низки поклоны
В вороны’,—
подскокнули снова вверх и повалились на землю, голова-
ми к тому месту, где сидел медведь. «Ах ты, проклятое
племя! — шептал про себя Федор Блискавка. — Оно же
еще смеет и кощунствовать над обрядами православ-
ных и напевать честные весельные песни на своем мерз-
костном шабаше перед этим уродом, в насмешку над
добрыми людьми! Чтоб вы все провалились в тартара-
ры, да и женушка моя с вами; чтоб вам всем по горя-
’ Свадебная п е с н я.—Заметим, что здесь предлог в заменяет
предлог у русского языка.
212
чей пекелъной' головне в глотку: тогда бы небось поза-
были вы горланить и запели бы иную песню, чертова че-
лядь!»
Черный медведь долго принюхивался во все стороны
и наконец проревел, как из бочки: «Здесь есть чужой дух!»
В минуту все всполошилось: нечистые духи, ведьмы, кол-
дуны, упыри, русалки — все бросились искать с зверски-
ми, кровавыми глазами, с пеною бешенства на губах.
И Катруся — Катруся была из первых! Сердце замерло у
Федора, холод пронимал его до костей. «Теперь-то, — ду-
мал казак, — настал мой смертный час!» Прижавшись
вплоть к земле за дровами, он, ни жив ни мертв, выгляды-
вал исподлобья. Вдруг видит: Катруся первая подбежала
к тому месту, заглянула за костер, злобно сверкнула на
мужа своим огненным взором, скрыпнула зубами... но в
тот же миг сорвала с себя намитку, накинула на Федора,
сунула под него лопату, провела пальцем черту по возду-
ху на Киев — и, прежде чем Федор опомнился, он уже ле-
жал в своей хате на постеле.
Когда чувства его поуспокоились, он сел на постелю,
как человек, едва выздоравливающий от горячки, в кото-
рой грезились ему страшные мечты. Скоро мысли его при-
няли течение более правильное: он припоминал себе и
страхи, и смешное, отвратительное гаерство прошлой но-
чи, и жену свою, с ее любовью, с ее нежными ласками, с
ее заботливостью о нем и о доме, с ее детскою игри-
востью... «И все это было только притворство! — думал
он. — Все это нашептывала ей нечистая сила, чтобы лучше
меня обмануть». То вдруг представлялась ему жена в ми-
нуту чародейских обрядов, то опять сверкала на него
огненным взором и скрежетала зубами, как на Лысой
горе... В задумчивости он и не приметил, что жена стояла
подле него. Федор, взглянув на нее, вздрогнул, словно бо-
сою ногою наступил на змею. Катруся была бледна и том-
на, губы ее помертвели, глаза покраснели от слез, кото-
рые ручьями текли по ее лицу.
— Федор! — сказала она печально.—Зачем ты под-
сматривал, что я делала? зачем, не спросясь меня,
пускался на Лысую гору? зачем не хотел довериться
жене своей?.. Бог с тобою? ты сам растоптал наше счас-
тие!..
— Прочь от меня, змея, злодейка, ведьма богомерз-
кая! — отвечал Федор с негодованием и отвращением.—
’ П е к е л ь н ы й — адский. Пекло — ад, от глагола: пеку, печь
(по-малороссийски: пек ты).
Ты опять хочешь меня обойти бесовскою лестью?.. Так
нет, не надейся!
— Послушай, Федор,— подхватила она, обвив его ру-
ками вокруг тела, припав головою к нему на грудь и
умильно смотря ему в глаза. — Послушай! Не я виновата,
мать моя всему виною: она неволей отвела меня на ша-
баш, неволей обрекла в ведьмы и вымучила из меня
страшную клятву... Мне было тогда еще четырнадцать лет.
И тогда я нехотя летала на шабаш, боясь матери: ведьмы
и все их проклятые обряды и все их проклятые повадки
были мне как острый нож, а от одной мысли про шабаш
мутило у меня на душе. Суди же, каковы они были для
меня, когда ты стал моим мужем — ты, кого люблю я, как
душу, как свое спасенье на том свете... Не раз хотела я от-
шатнуться от шабаша, не бывать на нем; только под исход
месяца чем больше я о том думала, тем больше меня му-
чила тоска несказанная. Ты сам знаешь, каково мне тогда
бывало... Не приведи бог и татарину того вытерпеть!..
И сколько я ни силилась одолеть тоску-злодейку, сколько
ни отмаливалась — ничто не помогало! Все мне и днем, и
ночью кто-то надувал в уши про шабаш, все мне так и ме-
рещилось, чтоб быть там. А наступал срочный день —
какая-то невидимая сила так и тянула меня туда назло
моей воле. Когда же я прилетала на Лысую гору, там
меня словно дурь охватывала: буйно бросалась я в толпу
ведьм, колдунов и всей бесовщины, сама себя не помнила,
что делала, и не могла не делать того, что другие... Как
бога с небес, ждала я страстной недели: тогда кинулась
бы я в ноги чернецам божьим и упросила бы их, чтобы за-
перли меня на все последние три дня в Пещерах, до са-
мой воскресной заутрени, и отмолили бы от меня бесов-
ское наваждение... Теперь это поздно! Ты, милый муж
мой, сокол мой ясный! ты сам погубил и меня, и себя и
навеки затворил от меня двери райские...
— Так живи же с своими родичами , лешими да ру-
салками, коли запал тебе след туда, где веселятся души
христианские!.. Сгинь отсюда! оставь меня...
— Не властна я тебя оставить! — перервала его Кат-
руся, сжав его еще крепче в объятиях и, так сказать, при-
росши к нему. — Я тебе сказала, что на мне лежит страш-
ная клятва... В силу этой клятвы кто бы ни был из близ-
ких нам: муж ли, брат ли, отец ли... кто бы ни был
Родич — родня, родственник.
214
тот, кто подсмотрит наши обряды, — но мы должны...
ох! тяжело сказать!., должны высосать до капли кровь
его...
— Пей же мою кровь!.. Мне тошно жить на свете! Что
мне в жизни?.. Одна мне приглянулась, стала моей же-
ною; любил я ее пуще красного дня, пуще радости, и
та обманула меня и чуть не породнила с бесовщиной...
Все мне постыло на этом свете... Пей же, соси мою
кровь!
— И мне не жить после тебя на свете! Увидит то душа
твоя. Грустно мне, тяжко мне, что злая доля развела нас
и здесь, и там...
Катруся зарыдала и упала в ноги мужу.
— Об одном только прошу тебя, — продолжала она,—
погляди на меня умильно, дай на тебя насмотреться, поце-
луй меня впоследние и прижми к своему сердцу, как при-
жимал тогда, когда любил меня!
Добрый Федор был тронут слезными просьбами жены
своей. Он ласково взглянул на нее, обнял ее, и уста их
слились в один долгий, жаркий поцелуй... В ту же минуту
она рукою искала его сердца по биению... Вдруг какая-то
острая, огненная искра проникла в сердце Федора; он по-
чувствовал и боль, и приятное томление. Катруся припала
к его сердцу, прильнула к нему губами; и между тем, как
Федор истаивал в неге какого-то роскошного усыпления,
Катруся, ласкаясь, спросила у него: «Сладко ли так за-
сыпать?»
— Сладко!..—отвечал он чуть слышным лепетом —
и уснул навеки.
Тело казака похоронено было с честью усердными его
товарищами. Ни жены, ни тещи его никто не видел на
погребении; но в следующую ночь жители Киева сбежа-
лись на пожар: хата Федора Блискавки сгорела дотла.
Тогда же видно было другое зарево от Лысой горы, и
смельчаки, отважившиеся на другой день посмотреть
вблизи, уверяли, что на горе уже не было огромного кост-
ра осиновых дров, а на месте его лежала только груда
пеплу, и зловонный, серный дым стлался по окружности.
Носилась молва, будто бы ведьмы сожгли на этом кост-
ре молодую свою сестру, Катрусю, за то, что она отступи-
лась от кагала и хотела, принеся христианское покаяние,
215
пойти в монастырь; и что будто бы мать ее, старая Лан-
цюжиха, первая подожгла костер. Как бы то ни было,
только ни Катруси, ни Ланцюжихи не стало в Киеве.
О последней говорили, что она оборотилась в волчицу и
бегала за Днепром по бору.
Теперь Лысая гора есть только песчаный холм, от по-
дошвы поросший кустарником. Видно, ведьмы ее покину-
ли, и от того она просветлела.
<шз>
ИЗ.
Николай Гоголь
Ж
Вечера на хуторе
близ
Диканьки
у/
------------------------------------z-v---------------------------------------
ПРЕДИСЛОВИЕ
«Это что за невидаль: «Вечера на хуторе близ Дикань-
ки»? Что это за «Вечера»? И швырнул в свет какой-то
пасичник! Слава богу! еще мало ободрали гусей на перья
и извели тряпья на бумагу! Еще мало народу, всякого
звания и сброду, вымарало пальцы в чернилах! Дернула
же охота и пасичника потащиться вслед за другими!
Право, печатной бумаги развелось столько, что не приду-
маешь скоро, что бы такое завернуть в нее».
Слышало, слышало вещее мое все эти речи еще за ме-
сяц! То есть, я говорю, что нашему брату, хуторянину,
высунуть нос из своего захолустья в большой свет — ба-
тюшки мои! Это все равно, как случается, иногда зай-
дешь в покои великого пана: все обступят тебя и пойдут
дурачить. Еще бы ничего, пусть уже высшее лакейство,
нет, какой-нибудь оборванный мальчишка, посмотреть —
дрянь, который копается на заднем дворе, и тот приста-
нет; и начнут со всех сторон притопывать ногами. «Куда,
куда, зачем? пошел, мужик, пошел!..» Я вам скажу... Да что
говорить! Мне легче два раза в год съездить в Миргород,
в котором вот уже пять лет как не видал меня ни подсу-
док из земского суда, ни почтенный иерей, чем показаться
в этот великий свет. А показался — плачь не плачь, да-
вай ответ.
У нас, мои любезные читатели, не во гнев будь сказано
(вы, может быть, и рассердитесь, что пасичник гово-
рит вам запросто, как будто какому-нибудь свату своему
или куму), — у нас, на хуторах, водится издавна: как толь-
ко окончатся работы в поле, мужик залезет отдыхать на
всю зиму на печь и наш брат припрячет своих пчел в тем-
ный погреб, когда ни журавлей на небе, ни груш на
219
дереве не увидите более, — тогда, только вечер, уже на-
верно где-нибудь в конце улицы брезжит огонек, смех и
песни слышатся издалеча, бренчит балалайка, а подчас и
скрыпка, говор, шум... Это у нас вечерницы! Они, изволи-
те видеть, они похожи на ваши балы; только нельзя ска-
зать, чтобы совсем. На балы если вы едете, то именно для
того, чтобы повертеть ногами и позевать в руку; а у нас
соберется в одну хату толпа девушек совсем не для бала,
с веретеном, с гребнями; и сначала будто и делом зай-
мутся: веретена шумят, льются песни, и каждая не поды-
мет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки
с скрипачом — подымется крик, затеется шаль, пойдут
танцы и заведутся такие штуки, что и рассказать нельзя.
Но лучше всего, когда собьются все в тесную кучку и
пустятся загадывать загадки или просто нести болтовню.
Боже ты мой! Чего только не расскажут! Откуда стари-
ны не выкопают! Каких страхов не нанесут? Но нигде, мо-
жет быть, не было рассказываемо столько диковин, как на
вечерах у пасичника Рудого Панька. За что меня миряне
прозвали Рудым Паньком — ей-богу, не умею сказать.
И волосы, кажется, у меня теперь более седые, чем ры-
жие. Но у нас, не извольте гневаться, такой обычай:
как дадут кому люди какое прозвище, то и во веки ве-
ков останется оно. Бывало, соберутся накануне празднич-
ного дня добрые люди в гости, в пасичникову лачужку,
усядутся за стол, — и тогда прошу только слушать. И то
сказать, что люди были вовсе не простого десятка, не
какие-нибудь мужики хуторянские. Да, может, иному и
повыше пасичника сделали бы честь посещением. Вот,
например, знаете ли вы дьяка диканьской церкви, Фому
Григорьевича? Эх, голова! Что за истории умел он отпус-
кать! Две из них найдете в этой книжке. Он никогда не
носил пестрядевого халата, какой встретите вы на многих
деревенских дьячках; но заходите к нему и в будни,
он вас всегда примет в балахоне из тонкого сукна, цвета
застуженного картофельного киселя, за которое платил
он в Полтаве чуть не по шести рублей за аршин. От са-
пог его у нас никто не скажет на целом хуторе, чтобы
слышен был запах дегтя; но всякому известно, что он чис-
тил их самым лучшим смальцем, какого, думаю, с ра-
достью иной мужик положил бы себе в кашу. Никто не
скажет также, чтобы он когда-либо утирал нос полою
своего балахона, как то делают иные люди его звания;
но вынимал из пазухи опрятно сложенный белый платок,
вышитый по всем краям красными нитками, и, исправив-
220
ши что следует, складывал его снова, по обыкновению,
в двенадцатую долю и прятал в пазуху. А один из гостей...
Ну, тот уже был такой панич, что хоть сейчас нарядить
в заседатели или подкомории. Бывало, поставит перед со-
бою палец и, глядя на конец его, пойдет рассказывать —
вычурно да хитро, как в печатных книжках! Иной раз слу-
шаешь, слушаешь, да и раздумье нападет. Ничего, хоть
убей, не понимаешь. Откуда он слов понабрался таких!
Фома Григорьевич раз ему насчет этого славную сплел
присказку: он рассказал ему, как один школьник, учив-
шийся у какого-то дьяка грамоте, приехал к отцу и стал
таким латынщиком, что позабыл даже наш язык право-
славный. Все слова сворачивает на ус. Лопата у него — ло-
патус, баба — бабус. Вот, случилось раз, пошли они вместе
с отцом в поле. Латынщик увидел грабли и спрашивает
отца: «Как это, батьку, по-вашему называется?» Да и на-
ступил, разинувши рот, ногою на зубцы. Тот не успел
собраться с ответом, как ручка, размахнувшись, поднялась
и — хвать его по лбу. «Проклятые грабли! — закричал
школьник, ухватясь рукою за лоб и подскочивши на ар-
шин.— Как же они, черт бы спихнул с мосту отца их,
больно бьются!» Так вот как! Припомнил и имя, голуб-
чик! Такая присказка не по душе пришлась затейливому
рассказчику. Не говоря ни слова, встал он с места, расста-
вил ноги свои посереди комнаты, нагнул голову немного
вперед, засунул руку в задний карман горохового кафтана
своего, вытащил круглую под лаком табакерку, щелкнул
пальцем по намалеванной роже какого-то бусурманского
генерала и, захвативши немалую порцию табаку, растер-
того с золою и листьями любистка, поднес ее коромыслом
к носу и вытянул носом на лету всю кучку, не дотронув-
шись даже до большого пальца,— и все ни слова; да как
полез в другой карман и вынул синий в клетках бумаж-
ный платок, тогда только проворчал про себя чуть ли еще
не поговорку: «Не мечите бисер перед свиньями»... «Быть
же теперь ссоре», — подумал я, заметив, что пальцы у Фо-
мы Григорьевича так и складывались дать дулю. К сча-
стию, старуха моя догадалась поставить на стол горячий
кныш с маслом. Все принялись за дело. Рука Фомы Гри-
горьевича, вместо того, чтоб показать шиш, протянулась
к кнышу, и, как всегда водится, начали прихваливать
мастерицу хозяйку. Еще был у нас один рассказчик; но
тот (нечего бы к ночи и вспоминать о нем) такие выкапы-
вал страшные истории, что волосы ходили по голове.
Я нарочно и не помещал их сюда. Еще напугаешь
221
добрых людей так, что пасичника, прости господи, как
черта все станут бояться. Пусть лучше, как доживу, если
даст бог, до нового года и выпущу другую книжку,
тогда можно будет постращать выходцами с того света
и дивами, какие творились в старину в православной
стороне нашей. Меж ними, статься может, найдете поба-
сенки самого пасичника, какие рассказывал он своим вну-
кам. Лишь бы слушали да читали, а у меня, пожалуй,—
лень только проклятая рыться, — наберется и на десять
таких книжек.
Да, вот было и позабыл самое главное: как будете,
господа, ехать ко мне, то прямехонько берите путь по
столбовой дороге на Диканьку. Я нарочно и выставил ее
на первом листке, чтобы скорее добрались до нашего ху-
тора. Про Диканьку же, думаю, вы наслышались вдо-
воль. И то сказать, что там дом почище какого-нибудь
пасичникова куреня. А про сад и говорить нечего: в Пе-
тербурге вашем, верно, не сыщете такого. Приехавши же
в Диканьку, спросите только первого попавшегося на-
встречу мальчишку, пасущего в запачканной рубашке гу-
сей: «А где живет пасичник Рудый Панько?» —«А вот
там!»— скажет он, указавши пальцем, и, если хотите, до-
ведет вас до самого хутора. Прошу, однако ж, не слиш-
ком закладывать назад руки и, как говорится, финтить,
потому что дороги по хуторам нашим не так гладки, как
перед вашими хоромами. Фома Григорьевич третьего го-
ду приезжая из Диканьки, понаведался-таки в провал с
новою таратайкою своею и гнедою кобылою, несмотря на
то, что сам правил и что сверх своих глаз надевал по
временам еще покупные.
Зато уже как пожалуете в гости, то дынь подадим та-
ких, каких вы отроду, может быть, не ели; а меду, и заво-
жусь, лучшего не сыщете на хуторах. Представьте себе,
что как внесешь сот — дух пойдет по всей комнате, вооб-
разить нельзя какой: чист, как слеза или хрусталь доро-
гой, что бывает в серьгах. А какими пирогами накор-
мит моя старуха! Что за пироги, если б вы только знали:
сахар, совершенный сахар! А масло, так вот и течет по
губам, когда начнешь есть. Подумаешь, право: на что не
мастерицы эти бабы! Пили ли вы когда-либо, господа,
грушевый квас с терновыми ягодами или варенуху с изю-
мом и сливами? Или не случалось ли вам подчас есть
путрю с молоком? Боже ты мой, каких на свете нет ку-
шаньев! Станешь есть — объяденье, да и полно. Сладость
неописанная! Прошлого года... Однако ж что я в самом
222
деле разболтался?.. Приезжайте только, приезжайте по-
скорей; а накормим так, что будете рассказывать и встреч-
ному и поперечному.
Пасичник Рудый Панъко.
На всякий случай, чтобы не помянули меня недобрым
словом, выписываю сюда,по азбучному порядку, те слова,
которые в книжке этой не всякому понятны.
Бандура, Батог, Болячка, Бондарь, Бублик, инструмент, род гитары, кнут. золотуха. бочарь. круглый крендель,
Буряк, Буханёц, Винница, Галушки, Голодрабец, Гопак, Горлица, j Дивчина, Дивчата, Дижа, Дрибушки, Домовина, Дуля, Дукат, баранчик, свекла. небольшой хлеб. винокурня. клецки. бедняк, бобыль. малороссийские танцы. девушка. девушки, кадка. мелкие косы. гроб, шиш. род медали, носится на шее.
Знахор, многознающий) ворожея.
Жйнка, Жупан, Каганец, Клёпки, жена. род кафтана. род светильни. выпуклые дощечки,
Книш, Кобза, из коих составлена бочка, род печеного хлеба, музыкальный инстру- мент.
Комора, Кораблик, Кунтуш, амбар. головной убор. верхнее старинное платье.
223
Коровай, Кухоль, Лысый дидько, Люлька, Макитра, свадебный хлеб. глиняная кружка. домовой, демон. трубка. горшок, в котором трут мак.
Макогон, Малахай, Миска, Молодица, Наймыт Наймычка, Оселедец, пест для растирания мака, плеть. деревянная тарелка, замужняя женщина, нанятой работник, нанятая работница, длинный клок волос на голове, заматывающийся
Очйпок, Пампушки, Пасичник, Парубок, Плахта, на ухо. род чепца. кушанье из теста. пчеловод. парень. нижняя одежда жен-
Пекло, Перекупка, Переполох, Пейсики, Повётка, Полутабёнек, Путря, Рушник, Свитка, Синдячки, Сластёны, Сволок, щин. ад. торговка. испуг. жидовские локоны. сарай. шелковая материя. кушанье, род каши. утиральник. род полукафтанья. узкие ленты, пышки. перекладина под потолком.
Сливянка, Смушки, Соняшница, Сопилка, Стусан, Стрйчки, Тройчатка, Хлопец, Хутор, Хустка, Цибуля, 224 наливка из слив. бараний мех. боль в животе, род флейты, кулак. ленты. тройная плеть. парень. небольшая деревушка, платок носовой. лук.
Чумаки,
Чуприна, чуб,
Шишка,
Юшка,
Ятка,
обозники, едущие в
Крым за солью и рыбою,
длинный клок волос на
голове.
небольшой хлеб, делаемый
на свадьбах.
соус, жижа,
род палатки или шатра.
8 Киевские ведьмы
\V__________ - -
-----------------Z4V----------------
Сорочинская ярмарка
1
Meni нудно в хат! жить.
Ой, вези ж мене 1з дому.
Де багацько грому, грому,
Де гопцюють все д!вки,
Де гуляють парубки!’
Из старинной легенды
Как упоителен, как роскошен летний день в Малорос-
сии! Как томительно-жарки те часы, когда полдень бле-
щет в тишине и зное и голубой неизмеримый океан,
сладострастным куполом нагнувшийся над землею, кажет-
ся заснул, весь потонувши в неге, обнимая и сжимая пре-
красную в воздушных объятиях своих! На нем ни облака.
В поле ни речи. Все как будто умерло; вверху только,
в небесной глубине, дрожит жаворонок, и серебряные
песни летят по воздушным ступеням на влюбленную зем-
лю, да изредка крик чайки или звонкий голос перепела
отдается в степи. Лениво и бездумно, будто гуляющие
без цели, стоят подоблачные дубы, и ослепительные
удары солнечных лучей зажигают целые живописные
массы листьев, накидывая на другие темную, как ночь,
тень, по которой только при сильном ветре прыщет
зрлото. Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых
сыплются над пестрыми огородами, осеняемыми статными
подсолнечниками. Серые стога сена и золотые снопы
хлеба станом располагаются в поле и кочуют по его
неизмеримости. Нагнувшиеся от тяжести плодов широкие
ветви черешен, слив, яблонь, груш; небо, его чистое зер-
кало — река в зеленых, гордо поднятых рамах... как полно
сладострастия и неги малороссийское лето!
Такою роскошью блистал один из дней жаркого ав-
густа тысяча восемьсот... восемьсот... Да, лет тридцать
будет назад тому, когда дорога, верст за десять до местеч-
’ Мне тоскливо жить в хате, вези меня из дому туда, где много шу-
ма, где все девушки танцуют, где парни веселятся.
226
ка Сорочинец, кипела народом, поспешавшим со всех
окрестных и дальних хуторов на ярмарку. С утра еще
тянулись нескончаемою вереницею чумаки с солью и ры-
бою. Горы горшков, закутанных в сено, медленно двига-
лись, кажется скучая своим заключением и темнотою;
местами только какая-нибудь расписанная ярко миска
или макитра хвастливо выказывалась из высоко взгро-
можденного на возу плетня и привлекала умиленные
взгляды поклонников роскоши. Много прохожих погля-
дывало с завистью на высокого гончара, владельца сих
драгоценностей, который медленными шагами шел за сво-
им товаром, заботливо окутывая глиняных своих щего-
лей и кокеток ненавистным для них сеном.
Одиноко в стороне тащился на истомленных волах
воз, наваленный мешками, пенькою, полотном и разною
домашнею поклажею, за которым брел, в чистой полот-
няной рубашке и запачканных полотняных шароварах,
его хозяин. Ленивою рукою обтирал он катившийся гра-
дом пот со смуглого лица и даже капавший с длинных
усов, напудренных тем неумолимым парикмахером, кото-
рый без зову является и к красавице и к уроду и на-
сильно пудрит несколько тысяч уже лет весь род челове-
ческий. Рядом с ним шла привязанная к возу кобыла;
смиренный вид которой обличал преклонные лета ее.
Много встречных, и особливо молодых парубков, брались
за шапку, поравнявшись с нашим мужиком. Однако ж не
седые усы и не важная поступь его заставляли это делать;
стоило только поднять глаза немного вверх, чтоб увидеть
причину такой почтительности: на возу сидела хорошень-
кая дочка с круглым личиком, с черными бровями, ров-
ными дугами поднявшимися над светлыми карими гла-
зами, с беспечно улыбавшимися розовыми губками, с по-
вязанными на голове красными и синими лентами, ко-
торые вместе с длинными косами и пучком полевых цве-
тов, богатою короною покоились на ее очаровательной
головке. Все, казалось, занимало ее, все было ей чудно,
ново... и хорошенькие глазки беспрестанно бегали с одно-
го предмета на другой. Как не рассеяться! в первый раз
на ярмарке! Девушка в осьмнадцать лет в первый раз
на ярмарке!.. Но ни один из прохожих и проезжих не
знал, чего ей стоило упросить отца взять с собою, кото-
рый и душою рад бы был это сделать прежде, если бы
не злая мачеха, выучившаяся держать его в руках так же
ловко, как он вожжи своей старой кобылы, тащившейся,
за долгое служение, теперь на продажу. Неугомонная
227
супруга... Но мы и позабыли, что и она тут же сидела
на высоте воза, в нарядной шерстяной зеленой кофте, по
которой, будто по горностаевому меху, нашиты были
хвостики, красного только цвета, в богатой плахте, пест-
ревшей, как шахматная доска, и в ситцевом цветном
очипке, придававшем какую-то особенную важность ее
красному, полному лицу, по которому проскальзывало
что-то столь неприятное, столь дикое, что каждый тотчас
спешил перенести встревоженный взгляд свой на весе-
ленькое личико дочки.
Глазам наших путешественников начал уже откры-
ваться Псел; издали уже веяло прохладою, которая каза-
лась ощутительнее после томительного, разрушающего
жара. Сквозь темно- и светло-зеленые листья небрежно
раскиданных по лугу осокоров, берез и тополей засверка-
ли огненные, одетые холодом искры, и река-красавица
блистательно обнажила серебряную грудь свою, на кото-
рую роскошно падали зеленые кудри дерев. Своенрав-
ная, как она в те упоительные часы, когда верное зеркало
так завидно заключает в себе ее полное гордости и осле-
пительного блеска чело, лилейные плечи и мраморную
шею, осененную темною, упавшею с русой головы вол-
ною, когда с презрением кидает одни украшения, чтобы
заменить их другими, и капризам ее конца нет, — она
почти каждый год переменяла свои окрестности, выбирая
себе новый путь и окружая себя новыми, разнообразны-
ми ландшафтами. Ряды мельниц подымали на тяжелые ко-
леса свои широкие волны и мощно кидали их, разбивая
в брызги, обсыпая пылью и обдавая шумом окрестность.
Воз с знакомыми нам пассажирами взъехал в это время
на мост, и река во всей красоте и величии, как цель-
ное стекло, раскинулась перед ними. Небо, зеленые и си-
ние леса, люди, возы с горшками, мельницы — все опроки-
нулось, стояло и ходило вверх ногами, не падая в голубую
прекрасную бездну. Красавица наша задумалась, глядя на
роскошь вида, и позабыла даже лущить свой подсолнеч-
ник, которым исправно занималась во все продолжение
пути, как вдруг слова: «Ай да дивчина!» поразили слух
ее. Оглянувшись, увидела она толпу стоявших на мосту
парубков, из которых один, одетый пощеголеватее про-
чих, в белой свитке и в серой шапке решетиловских
смушек, подпершись в бока, молодецки поглядывал на
проезжающих. Красавица не могла не заметить его заго-
ревшего, но исполненного приятности лица и огненных
очей, казалось стремившихся видеть ее насквозь, и поту-
228
пила глаза при мысли, что, может быть, ему принадле-
жало произнесенное слово.
— Славная дивчина! — продолжал парубок в белой
свитке, не сводя с нее глаз. — Я бы отдал все свое хо-
зяйство, чтобы поцеловать ее. А вот впереди и дьявол си-
дит!
Хохот поднялся со всех сторон; но разряженной сожи-
тельнице медленно выступавшего супруга не слишком по-
казалось такое приветствие: красные щеки ее превра-
тились в огненные, и треск отборных слов посыпался
дождем на голову разгульного парубка:
— Чтоб ты подавился, негодный бурлак! Чтоб твоего
отца горшком в голову стукнуло! Чтоб он подскользнулся
на льду, антихрист проклятый! Чтоб ему на том свете
черт бороду обжег!
— Вишь, как ругается! — сказал парубок, вытаращив
на нее глаза, как будто озадаченный таким сильным зал-
пом неожиданных приветствий.— И язык у нее, у столет-
ней ведьмы, не заболит выговорить эти слова.
— Столетней! — подхватила пожилая красавица. — Не-
честивец! поди умойся наперед! Сорванец негодный!
Я не видала твоей матери, но знаю, что дрянь! и отец
дрянь! и тетка дрянь! Столетней! что у него молоко еще
на губах...
Тут воз начал спускаться с мосту, и последних слов
уже невозможно было расслушать; но парубок не хотел,
кажется, кончить этим: не думая долго, схватил он комок
грязи и швырнул вслед за нею. Удар был удачнее, неже-
ли можно было предполагать: весь новый ситцевый очи-
пок забрызган был грязью, и хохот разгульных повес
удвоился с новою силой. Дородная щеголиха вскипела
гневом; но воз отъехал в это время довольно далеко, и
месть ее обратилась на безвинную падчерицу и медленно-
го сожителя, который, привыкнув издавна к подобным яв-
лениям, сохранял упорное молчание и хладнокровно при-
нимал мятежные речи разгневанной супруги. Однако ж,
несмотря на это, неутомимый язык ее трещал и болтался
во рту до тех пор, пока не приехали они в пригородье
к старому знакомому и куму, козаку Цыбуле. Встреча
с кумовьями, давно не видавшимися, выгнала на время из
головы это неприятное происшествие, заставив наших пу-
тешественников поговорить об ярмарке и отдохнуть не-
много после дальнего пути.
229
Il
Що, божи ти мш, господи, чого нема
на тш ярмарцН Колеса, скло, дьоготь,
тютюн, рем1нь, цибуля, крамар1 вся-
Ki... так, що хоч би в кишеш було
рубл! в i з тридцать, то й тод! 6 не за-
купив yciai ярмарки.
Из малороссийской комедии'
Вам, верно, случалось слышать где-то валящийся от-
даленный водопад, когда встревоженная окрестность пол-
на гула и хаос чудных неясных звуков вихрем носится
перед вами. Не правда ли, не те ли самые чувства мгно-
венно обхватят вас в вихре сельской ярмарки, когда весь
народ срастается в одно огромное чудовище и шевелится
всем своим туловищем на площади и по тесным улицам,
кричит, гогочет, гремит? Шум, брань, мычание, блеяние,
рев — все сливается в один нестройный говор. Волы, меш-
ки, сено, цыганы, горшки, бабы, пряники, шапки — все
ярко, пестро, нестройно, мечется кучами и снуется перед
глазами. Разноголосные речи потопляют друг друга, и ни
одно слово не выхватится, не спасется от этого потопа;
ни один крик не выговорится ясно. Только хлопанье по
рукам торгашей слышится со всех сторон ярмарки. Ло-
мается воз, звенит железо, гремят сбрасываемые на землю
доски; и закружившаяся голова недоумевает, куда обра-
титься. Приезжий мужик наш с чернобровою дочкою
давно уже толкался в народе. Подходил к одному возу,
щупал другой, применивался к ценам; а между тем мысли
его ворочались безостановочно около десяти мешков пше-
ницы и старой кобылы, привезенных им на продажу.
По лицу его дочки заметно было, что ей не слишком
приятно тереться около возов с мукою и пшеницею.
Ей бы хотелось туда, где под полотняными ятками наряд-
но развешаны красные ленты, серьги оловянные, медные
кресты и дукаты. Но и тут, однако ж, она находила
себе много предметов для наблюдения: ее смешило до
крайности, как цыган и мужик били один другого по ру-
кам, вскрикивая сами от боли; как пьяный жид давал бабе
1 Господи боже мой, чего нет на той ярмарке! Колеса, стекло, де-
готь, табак, ремень, лук, торговцы всякие... так что если бы в кармане
было хоть тридцать рублей, то и тогда бы не закупил всей ярмарки.
(Из комедии В. А. Гоголя «Простак».)
230
киселя ; как поссорившиеся перекупки перекидывались
бранью и раками; как москаль, поглаживая одною рукою
свою козлиную бороду, другою... Но вот почувствовала
она, кто-то дернул ее за шитый рукав сорочки. Огля-
нулась — и парубок в белой свитке, с яркими очами, стоял
перед нею. Жилки ее вздрогнули и сердце забилось так,
как еще никогда, ни при какой радости, ни при каком го-
ре: и чудно, и любо ей показалось, и сама не могла рас-
толковать, что делалось с нею.
— Не бойся, серденько, не бойся! — говорил он ей
вполголоса, взявши ее руку. — Я ничего не скажу тебе
худого!
«Может быть, это и правда, что ты ничего не скажешь
худого,— подумала про себя красавица, — только мне чуд-
но... верно, это лукавый! Сама, кажется, знаешь, что
не годится так... а силы недостает взять от него руку».
Мужик оглянулся и хотел что-то промолвить дочери,
но в стороне послышалось слово «пшеница». Это магиче-
ское слово заставило его в ту же минуту присоединиться
к двум громко разговаривавшим негоциантам, и прико-
вавшегося к ним внимания уже ничто не в состоянии бы-
ло развлечь. Вот что говорили негоцианты о пшенице.
Ill
Чи бачиш, вш який парнище?
На свёл трохи есть таких.
Сивуху так, мов брагу, хлище!
Котляревский, «Энеида»'
— Так ты думаешь, земляк, что плохо пойдет наша
пшеница? — говорил человек, с виду похожий на заезже-
го мещанина, обитателя какого-нибудь местечка, в пестря-
девых, запачканных дегтем и засаленных шароварах, дру-
гому, в синей, местами уже с заплатами, свитке и с огром-
ною шишкою на лбу.
— Да думать нечего тут; я готов вскинуть на себя пет-
лю и болтаться на этом дереве, как колбаса перед рож-
деством на хате, если мы продадим хоть одну мерку.
Дать киселя — значит ударить кого-нибудь сзади ног. (Примеч.
Г оголя.)
2 Видишь ты, какой парнище? На свете мало таких. Сивуху, словно
брагу, хлещет! Из поэмы украинского поэта, современника Гоголя,
И. П. Котляревского; она является шуточной переделкой знаменитой
поэмы «Энеида» древнеримского поэта Виргилия (I век до н. э.).
231
— Кого ты, земляк, морочишь? Привозу ведь, кроме
нашего, нет вовсе,— возразил человек в пестрядевых ша-
роварах.
«Да, говорите себе, что хотите,— думал про себя
отец нашей красавицы, не пропускавший ни одного сло-
ва из разговора двух негоциантов,— а у меня десять меш-
ков есть в запасе».
— То-то и есть, что если где замешалась чертовщина,
то ожидай столько проку, сколько от голодного моска-
ля,— значительно сказал человек с шишкою на лбу.
— Какая чертовщина? — подхватил человек в пестря-
девых шароварах.
— Слышал ли ты, что поговаривают в народе? —
продолжал с шишкою на лбу, наводя на него искоса свои
угрюмые очи.
- Ну!
— Ну, то-то ну! Заседатель, чтоб ему не довелось об-
тирать губ после панской сливянки, отвел для ярмарки
проклятое место, на котором, хоть тресни, ни зерна не
спустишь. Видишь ли ты тот старый, развалившийся са-
рай, что вон-вон стоит под горою? (Тут любопытный отец
нашей красавицы подвинулся еще ближе и весь превра-
тился, казалось, во внимание.) В том сарае то и дело, что
водятся чертовские шашни; и ни одна ярмарка на этом
месте не проходила без беды. Вчера волостной писарь
проходил поздно вечером, только глядь — в слуховое окно
выставилось свиное рыло и хрюкнуло так, что у него мо-
роз подрал по коже; того и жди, что опять покажется
красная свитка!
— Что ж это за красная свитка?
Тут у нашего внимательного слушателя волосы под-
нялись дыбом, со страхом оборотился он назад и увидел,
что дочка его и парубок спокойно стояли, обнявшись
и напевая друг другу какие-то любовные сказки, позабыв
про все находящиеся на свете свитки. Это разогнало его
страх и заставило обратиться к прежней беспечности.
— Эге-ге-ге, земляк! да ты мастер, как вижу, обнимать-
ся! А я на четвертый только день после свадьбы выучился
обнимать покойную свою Хвеську, да и то спасибо куму:
бывши дружкою уже надоумил.
Парубок заметил тот же час, что отец его любезной не
слишком далек, и в мыслях принялся строить план, как бы
склонить его в свою пользу.
— Ты, верно, человек добрый, не знаешь меня, а я
тебя тотчас узнал.
232
— Может, и узнал.
— Если хочешь, и имя, и прозвище, и всякую всячину
расскажу: тебя зовут Солопий Черевик.
— Так, Солопий Черевик.
— А вглядись-ка хорошенько: не узнаешь ли меня?
— Нет, не познаю. Не во гнев будь сказано, на веку
столько довелось наглядеться рож всяких, что черт их и
припомнит всех!
— Жаль же, что ты не припомнишь Голопупенкова
сына!
— А ты будто Охримов сын?
— А кто ж? Разве один только лысый дидько, если
не он.
Тут приятели побрались за шапки, и пошло лобыза-
ние; наш Голопупенков сын, однако ж, не теряя времени,
решился в ту же минуту осадить нового своего знакомого.
— Ну, Солопий, вот, как видишь, я и дочка твоя по-
любили друг друга так, что хоть бы и навеки жить
вместе.
— Что ж, Параска, — сказал Черевик, оборотившись
и смеясь к своей дочери, — может, и в самом деле, чтобы
уже, как говорят, вместе и того... чтобы и паслись на од-
ной траве! Что? по рукам? А ну-ка, новобранный зять,
давай магарычу!
И все трое очутились в известной ярмарочной ресто-
рации — под яткою у жидовки, усеянною многочисленной
флотилией сулей, бутылей, фляжек всех родов и возра-
стов.
— Эх, хват! за это люблю! — говорил Черевик, не-
много подгулявши и видя, как нареченный зять его налил
кружку величиною с полкварты и, нимало не поморщив-
шись, выпил до дна, хватив потом ее вдребезги. — Что
скажешь, Параска? Какого я жениха тебе достал? Смотри,
смотри, как он молодецки тянет пенную!..
И посмеиваясь и покачиваясь, побрел он с нею к сво-
ему возу, а наш парубок отправился по рядам с красны-
ми товарами, в которых находились купцы даже из Гадяча
и Миргорода — двух знаменитых городов Полтавской
губернии, — выглядывать получшую деревянную люльку
в медной щегольской оправе, цветистый по красному
полю платок и шапку для свадебных подарков тестю и
всем, кому следует.
IV
Хоть чоловжам не онее,
Та коли жшф, бачиш, тее,
Как треба угодити...1
Котляревский
— Ну, жинка! а я нашел жениха дочке!
— Вот как раз до того теперь, чтобы женихов оты-
скивать! Дурень! дурень! тебе, верно, и на роду написа-
но остаться таким! Где ж таки ты видел, где ж таки ты
слышал, чтобы добрый человек бегал теперь за жениха-
ми? Ты подумал бы лучше как пшеницу с рук сбыть; хо-
рош должен быть и жених там! Думаю, оборваннейший
из всех голодрабцев.
— Э, как бы не так! Посмотрела бы ты, что там за
парубок! Одна свитка больше стоит, чем твоя зеленая
кофта и красные сапоги. А как сивуху важно дует!.. Черт
меня возьми вместе с тобою, если я видел на веку своем,
чтобы парубок духом вытянул полкварты не поморщив-
шись.
- Ну, так: ему если пьяница да бродяга, так и его
масти. Бьюсь об заклад, если это не тот самый сорванец,
который увязался за нами на мосту. Жаль, что до сих пор
он не попадется мне: я бы дала ему знать.
— Что ж, Хивря, хоть бы и тот самый; чем же он со-
рванец?
— Э! чем же он сорванец! Ах ты, безмозглая башка!!
слышишь! чем же он сорванец! Куда же ты запрятал
дурацкие глаза свои, когда проезжали мы мельницы?
Ему хоть бы тут же перед его запачканным в табачище
носом, нанесли жинке его бесчестье, ему бы и нуждочки
не было.
— Все, однако же, я не вижу в нем ничего худого;
парень хоть куда! Только разве, что заклеил на миг обра-
зину твою навозом.
— Зге! да ты, как я вижу, слова не дашь мне выгово-
рить! А что это значит? Когда это бывало с тобою? Верно,
успел уже хлебнуть, не продавши ничего.
Тут Черевик наш заметил и сам, что разговорился че-
ресчур, и закрыл в одно мгновение голову свою руками,
предполагая, без сомнения, что разгневанная сожительни-
' Хоть мужику нужно одно, но коль баба, видишь ли, хочет другое,
то нужно угодить.
234
ца не замедлит вцепиться в его волосы своими супруже-
скими когтями.
«Туда к черту! Вот тебе и свадьба! — думал он про
себя, уклоняясь от сильно наступавшей супруги.— При-
дется отказать доброму человеку ни за что ни про что.
Господи боже мой, за что такая напасть на нас грешных!
И так много всякой дряни на свете, а ты еще и жинок
наплодил!»
V
Не хилийся, явороньку,
Ще ти зелененький;
Не журися, козаченьку,
Ще ти молоденький!’
Малороссийская песня
Рассеянно глядел парубок в белой свитке, сидя у сво-
его воза, на глухо шумевший вокруг него народ. Усталое
солнце уходило от мира, спокойно пропылав свой пол-
день и утро; и угасающий день пленительно и ярко ру-
мянился. Ослепительно блистали верхи белых шатров и
яток, осененные каким-то едва приметным огненно-розо-
вым светом. Стекла наваленных кучами оконниц горели;
зеленые фляжки и чарки на столах у шинкарок превра-
тились в огненные; горы дынь, арбузов и тыкв казались
вылитыми из золота и темной меди. Говор приметно ста-
новился реже и глуше и усталые языки перекупок, му-
жиков и цыган ленивее и медленнее поворачивались.
Где-где начинал сверкать огонек, и благовонный пар от
варившихся галушек разносился по утихавшим улицам.
— О чем загорюнился, Грицько? — вскричал высокий
загоревший цыган, ударив по плечу нашего парубка.—
Что ж, отдавай волы за двадцать!
— Тебе бы все волы да волы. Вашему племени все
бы корысть только. Поддеть да обмануть доброго чело-
века.
— Тьфу, дьявол! да тебя не на шутку забрало. Уж не
с досады ли, что сам навязал себе невесту?
— Нет, это не по-моему: я держу свое слово; что раз
сделал, тому и навеки быть. А вот у хрыча Черевика нет
совести, видно, и на полшеляга: сказал, да и назад...
1 Не клонись, явор, ты еще зелененький; не печалься, казак, ты еще
молоденький!
235
Ну, его и винить нечего, он пень, да и полно. Все это
шутки старой ведьмы, которую мы сегодня с хлопцами
на мосту ругнули на все бока! Эх, если бы я был царем
или паном великим, я бы первый перевешал всех тех дур-
ней, которые позволяют себя седлать бабам...
— А спустишь волов за двадцать, если мы заставим
Черевика отдать нам Параску?
В недоумении посмотрел на него Грицько. В смуглых
чертах цыгана было что-то злобное, язвительное, низкое,
и вместе высокомерное: человек, взглянувший на него,
уже готов был сознаться, что в этой чудной душе кипят
достоинства великие, но которым одна только награда
есть на земле — виселица. Совершенно провалившийся
между носом и острым подбородком рот, вечно осенен-
ный язвительной улыбкой, небольшие, но живые, как
огонь, глаза и беспрестанно меняющиеся на лице мол-
нии предприятий и умыслов — все это как будто требова-
ло особенного, такого же странного для себя костюма, ка-
кой именно был тогда на нем. Этот темно-коричневый
кафтан, прикосновение к которому, казалось, превратило
бы его в пыль; длинные, валившиеся по плечам охлопья-
ми черные волосы; башмаки, надетые на босые загорелые
ноги,—все это, казалось, приросло к нему и составляло
его природу.
— Не за двадцать, а за пятнадцать отдам, если не
солжешь только! — отвечал парубок, не сводя с него ис-
пытующих очей.
— За пятнадцать? ладно! Смотри же, не забывай: за
пятнадцать! Вот тебе и синица в задаток!
— Ну, а если солжешь?
— Солгу — задаток твой!
— Ладно! Ну, давай же по рукам!
— Давай.
VI
От 6!да, Роман !де, от тепер як раз
насадить Meni 6ебех1в; та й вам,
пане Хомо, не без лиха буде.
Из малороссийской комедии'
— Сюда, Афанасий Иванович! Вот тут плетень пони-
же, поднимайте ногу, да не бойтесь: дурень мой отпра-
Вот беда, Роман идет, вот теперь он как раз поколотит меня, да и
вам, пан Фома, не ждать добра. (Из комедии В. А. Гоголя «Простак».)
236
вился на всю ночь с кумом под возы, чтоб москали на
случай не подцепили чего.
Так грозная сожительница Черевика ласково ободряла
трусливо лепившегося около забора поповича, который
поднялся скоро на плетень и долго стоял в недоуме-
нии на нем, будто длинное страшное привидение, измери-
вая оком, куда бы лучше спрыгнуть, и наконец с шумом
обрушился в бурьян.
— Вот беда! Не ушиблись ли вы, не сломили ли еще,
боже оборони, шеи? — лепетала заботливая Хивря.
— Тс! ничего, ничего, любезнейшая Хавронья Ники-
форовна! — болезненно и шепотно произнес попович, по-
дымаясь на ноги. — Выключая только уязвления со сторо-
ны крапивы, сего змиеподобного злака, по выражению
покойного отца протопопа.
— Пойдемте же теперь в хату; там никого нет. А я ду-
мала было уже, Афанасий Иванович, что к вам болячка
или соняшница пристала: нет, да и нет. Каково же вы
поживаете? Я слышала, что пан-отцу перепало теперь
немало всякой всячины!
— Сущая безделица, Хавронья Никифоровна; батюш-
ка всего получил за весь пост мешков пятнадцать ярово-
го, проса мешка четыре, кнышей с сотню, а кур, если
сосчитать, то не будет и пятидесяти штук, яйца же боль-
шею частию протухлые. Но воистину сладостные при-
ношения, сказать примерно, единственно от вас предстоит
получить, Хавронья Никифоровна! — продолжал попович,
умильно поглядывая на нее и подсовываясь поближе.
— Вот вам и приношения, Афанасий Иванович! —
приговорила она, ставя на стол миски и жеманно засте-
гивая свою, будто ненарочно расстегнувшуюся, кофту. -
Варенички, галушечки пшеничные, пампушечки, товче-
нички!
— Бьюсь об заклад, если это сделано не хитрейшими
руками из всего Евина рода! — сказал попович, прини-
маясь за товченички и придвигая другою рукою варе-
нички.— Однако ж, Хавронья Никифоровна, сердце мое
жаждет от вас кушанья послаще всех пампушечек и га-
лушечек.
- Вот я уже и не знаю, какого вам еще кушанья хо-
чется, Афанасий Иванович! — отвечала дородная красави-
ца, притворяясь непонимающею.
— Разумеется, любви вашей, несравненная Хавронья
Никифоровна! — шепотом произнес попович, держа в од-
ной руке вареник, а другою обнимая широкий стан ее.
237
— Бог знает, что вы выдумываете, Афанасий Ивано-
вич! — сказала Хивря, стыдлцво потупив глаза свои. — Че-
го доброго! вы, пожалуй, затеете еще целоваться!
— Насчет этого я вам скажу хоть бы и про себя,—
продолжал попович, — в бытность мою, примерно сказать,
еще в бурсе, вот как теперь помню...
Тут послышался на дворе лай и стук в ворота. Хивря
поспешно выбежала и возвратилась вся побледневшая.
— Ну, Афанасий Иванович! мы попались с вами; на-
роду стучится куча, и мне почудился кумов голос...
Вареник остановился в горле поповича... Глаза его
выпялились, как будто какой-нибудь выходец с того света
только что сделал ему перед сим визит свой.
— Полезайте сюда! — кричала испуганная Хивря, ука-
зывая на положенные под самым потолком на двух пере-
кладинах доски, на которых была навалена разная домаш-
няя рухлядь.
Опасность придала духу нашему герою. Опамятовав-
шись немного, вскочил он на лежанку и полез оттуда
осторожно на доски; а Хивря побежала без памяти к
воротам, потому что стук повторился в них с большею
силою и нетерпением.
VII
Та тут, чудаоя, мосьпане!
Из малороссийской комедии'
На ярмарке случилось странное происшествие: все на-
полнилось слухом, что где-то между товаром показалась
красная свитка. Старухе, продававшей бублики, почудил-
ся сатана в образине свиньи, который беспрестанно на-
клонялся над возами, как будто ища чего. Это быстро
разнеслось по всем углам уже утихнувшего табора; и все
считали преступлением не верить, несмотря на то, что
продавщица бубликов, которой подвижная лавка была
рядом с яткою шинкарки, раскланивалась весь день без
надобности и писала ногами совершенное подобие своего
лакомого товара. К этому присоединились еще увеличен-
ные вести о чуде, виденном волостным писарем в разва-
лившемся сарае, так что к ночи все теснее жались друг
Да тут чудеса, милостивый государь! (Из комедии В. Л. Гоголя
«Простак».)
238
к другу; спокойствие разрушилось, и страх мешал всякому
сомкнуть глаза свои; а те, которые были не совсем храб-
рого десятка и запаслись ночлегами в избах, убрались
домой. К числу последних принадлежал и Черевик с ку-
мом и дочкою, которые вместе с напросившимися к ним
в хату гостьми произвели сильный стук, так перепугав-
ший нашу Хиврю. Кума уже немного поразобрало. Это
можно было видеть из того, что он два раза проехал с
своим возом по двору, покамест нашел хату. Гости тоже
были в веселом расположении духа и без церемонии во-
шли прежде самого хозяина. Супруга нашего Черевика
сидела как на иголках, когда принялись они шарить по
всем углам хаты.
— Что, кума, — вскричал вошедший кум, — тебя все
еще трясет лихорадка?
— Да, нездоровится, — отвечала Хивря, беспокойно
поглядывая на доски, накладенные под потолком.
— А ну, жена, достань-ка там в возу баклажку! —
говорил кум приехавшей с ним жене. — Мы черпнем ее
с добрыми людьми; проклятые бабы напугали нас так, что
и сказать стыдно. Ведь мы, ей-богу, братцы, по пустякам
приехали сюда! — продолжал он, прихлебывая из глиня-
ной кружки. — Я тут же ставлю новую шапку, если бабам
не вздумалось посмеяться над нами. Да хоть бы и в са-
мом деле сатана! Что сатана? Плюйте ему на голову!
Хоть бы сию же минуту вздумалось ему стать вот здесь,
например, передо мною: будь я собачий сын, если не
поднес бы ему дулю под самый нос!
— Отчего же ты вдруг побледнел весь? — закричал
один из гостей, превышавший всех головою и старавший-
ся всегда выказывать себя храбрецом.
— Я?., господь с вами! приснилось?
Гости усмехнулись. Довольная улыбка показалась на
лице речистого храбреца.
— Куда теперь ему побледнеть! — подхватил дру-
гой.— Щеки у него расцвели, как мак; теперь он не
Цыбуля, а буряк — или, лучше, сама красная свитка, ко-
торая так напугала людей.
Баклажка прокатилася по столу и сделала гостей еще
веселее прежнего. Тут Черевик наш, которого давно му-
чила красная свитка и не давала ни на минуту покою
любопытному его духу, приступил к куму:
— Скажи, будь ласков, кум! вот прошусь, да и не до-
прошусь истории про эту проклятую свитку,
— Э, кум? оно бы не годилось рассказывать на ночь,
239
да разве уже для того, чтобы угодить тебе и добрым лю-
дям (при сем обратился он к гостям), которым, я приме-
чаю, столько же, как и тебе, хочется узнать про эту
диковину. Ну, быть так. Слушайте ж!
Тут он почесал плеча, утерся полою, положил обе ру-
ки на стол и начал:
— Раз, за какую вину, ей-богу, уже и не знаю, только
выгнали одного черта из пекла.
— Как же кум? — прервал Черевик. — Как же могло
это статься, чтобы черта выгнали из пекла?
— Что ж делать, кум? выгнали, да и выгнали, как соба-
ку мужик выгоняет из хаты. Может быть, на него нашла
блажь сделать какое-нибудь доброе дело, ну и указали
двери. Вот черту бедному так стало скучно, так скучно по
пекле, что хоть до петли. Что делать? Давай с горя пьян-
ствовать. Угнездился в том самом сарае, который, ты ви-
дел, развалился под горою и мимо которого ни один доб-
рый человек не пройдет теперь, не оградив наперед себя
крестом святым, и стал черт такой гуляка, какого не
сыщешь между парубками. С утра до вечера то и дело,
что сидит в шинке!..
Тут опять строгий Черевик прервал нашего рассказ-
чика:
— Бог знает, что говоришь ты, кум! Как можно, что-
бы черта впустил кто-нибудь в шинок? Ведь у него же
есть, слава богу, и когти на лапах, и рожки на голове.
— Вот то-то и штука, что на нем была шапка и рука-
вицы. Кто его распознает? Гулял, гулял — наконец при-
шлось до того, что пропил все, что имел с собою. Шин-
карь долго верил, потом и перестал. Пришлось черту
заложить красную свитку свою, чуть ли не в треть цены,
жиду, шинковавшему тогда на Сорочинской ярмарке. За-
ложил и говорит ему: «Смотри, жид, я приду к тебе за
свиткой ровно через год; береги ее!»— и пропал, как буд-
то в воду. Жид рассмотрел хорошенько свитку: сукно
такое, что и в Миргороде не достанешь! а красный
цвет горит, как огонь, так что не нагляделся бы! Вот жи-
ду показалось скучно дожидаться срока. Почесал себе
пейсики, да и содрал с какого-то приезжего пана мало
не пять червонцев. О сроке жид и позабыл было совсем.
Как вот раз, под вечерок, приходит какой-то человек:
«Ну, жид, отдавай свитку мою!» Жид сначала было и не
познал, а после как разглядел, так и прикинулся, будто
в глаза не видал. «Какую свитку? у меня нет никакой
свитки! я знать не знаю твоей свитки!» Тот, глядь, и
240
ушел; только к вечеру, когда жид, заперши свою конуру
и пересчитавши по сундукам деньги, накинул на себя про-
стыню и начал по-жидовски молиться богу, — слышит шо-
рох... глядь — во всех окнах повыставлялись свиные рыла...
Тут в самом деле послышался какой-то неясный звук,
весьма похожий на хрюканье свиньи; все побледнели...
Пот выступил на лице рассказчика.
— Что? — произнес в испуге Черевик.
— Ничего!.. — отвечал кум, трясясь всем телом.
— Ась! — отозвался один из гостей.
— Ты сказал?..
- Нет!
— Кто ж это хрюкнул?
— Бог знает, чего мы переполошились! Никого нет!
Все боязливо стали осматриваться вокруг и начали
шарить по углам. Хивря была ни жива ни мертва.
— Эх вы, бабы? бабы! — произнесла она громко.—
Вам ли козаковать и быть мужьями! Вам бы веретено
в руки, да и посадить за гребень! Один кто-нибудь может,
прости господи... под кем-нибудь скамейка заскрыпела, а
все и метнулись, как полоумные!
Это привело в стыд наших храбрецов и заставило их
ободриться; кум хлебнул из кружки и начал рассказы-
вать далее:
— Жид обмер; однако ж свиньи, на ногах, длинных,
как ходули, повлезали в окна и мигом оживили его плете-
ными тройчатками, заставя плясать его повыше вот этого
сволока. Жид — в ноги, признался во всем... Только свит-
ки нельзя уже было воротить скоро. Пана обокрал на до-
роге какой-то цыган и продал свитку перекупке; та при-
везла ее снова на Сорочинскую ярмарку, но с тех пор
уже никто ничего не стал покупать у ней. Перекупка
дивилась, дивилась и наконец смекнула: верно, виною все-
му красная свитка. Недаром, надевая ее, чувствовала» что
ее все давит что-то. Не думая, не гадая долго, бросила
в огонь — не горит бесовская одежда! «Э, да это чертов
подарок!» Перекупка умудрилась и подсунула в воз од-
ному мужику, вывезшему продавать масло. Дурень и обра-
довался; только масла никто и спрашивать не хочет. «Эх,
недобрые руки подкинули свитку!» Схватил топор и из-
рубил ее на куски; глядь — и лезет один кусок к другому,
и опять целая свитка. Перекрестившись, хватил топором
в другой раз, куски разбросал по всему месту и уехал.
Только с тех пор каждый год, и как раз во время
ярмарки, черт с свиною личиною ходит по всей площади,
241
хрюкает и подбирает куски своей свитки. Теперь, говорят,
одного только левого рукава недостает ему. Люди с тех
пор открещиваются от того места, и вот уже будет лет с
десяток, как не было на нем ярмарки. Да нелегкая
дернула теперь заседателя от...
Другая половина слова замерла на устах рассказчика...
Окно брякнуло с шумом; стекла, звеня,вылетели вон,
и страшная свиная рожа выставилась, поводя очами,
как будто спрашивая: «А что вы тут делаете, добрые
люди? »
VIII
...ГИджав ХВ1СТ, мов собака,
Мов KaiH, затрусивсь увесь;
1з носа потекла табака'
Котляревский, «Энеида»
Ужас оковал всех находившихся в хате! Кум с рази-
нутым ртом превратился в камень; глаза его выпучились,
как будто хотели выстрелить; разверстые пальцы остались
неподвижными на воздухе. Высокий храбрец в непобеди-
мом страхе подскочил под потолок и ударился головою
об перекладину; доски посунулись, и попович с громом
и треском полетел на землю. «Ай! ай! ай!»— отчаянно
закричал один, повалившись на лавку в ужасе и болтая
на ней руками и ногами. «Спасайте!» — горланил другой,
закрывшись тулупом. Кум, выведенный из своего окаме-
нения вторичным испугом, пополз в судорогах под подол
своей супруги. Высокий храбрец полез в печь, несмотря
на узкое отверстие, и сам задвинул себя заслонкою. А Че-
ревик, как будто облитый горячим кипятком, схвативши
на голову горшок вместо шапки, бросился к дверям и,
как полоумный, бежал по улицам, не видя земли под
собою; одна усталость только заставила его уменьшить
немного скорость бега. Сердце его колотилось, как мель-
ничная ступа, пот лил градом. В изнеможении готов уже
был он упасть на землю, как вдруг послышалось ему,
что сзади кто-то гонится за ним... Дух у него занялся...
«Черт! черт!» - кричал он без памяти, утрояя силы, и чрез
минуту без чувств повалился на землю. «Черт! черт!» —
кричало вслед за ним, и он слышал только, как что-то
Поджав хвост, как собака, как Каин, затрясся весь; из носа потек
табак.
242
с шумом ринулось на него. Тут память от него улетела,
и он, как страшный жилец тесного гроба, остался нем и
недвижим посреди дороги.
IX
Ще спереду i так, i так;
А ззаду, ей-же-ей, на черта!1
Из простонародной сказки
— Слышишь, Влас, — говорил, приподнявшись ночью,
один из толпы народа, спавшего на улице, — возле нас
кто-то помянул черта!
— Мне какое дело? — проворчал, потягиваясь, лежав-
ший возле него цыган. — Хоть бы и всех своих родичей
помянул.
— Но ведь так закричал, как будто давят его!
— Мало ли чего человек не соврет спросонья!
— Воля твоя, хоть посмотреть нужно! а выруби-ка
огня!
Другой цыган, ворча про себя, поднялся на ноги, два
раза осветил себя искрами, будто молниями, раздул губа-
ми трут и, с каганцом в руках, обыкновенною малорос-
сийскою светильнею, состоящею из разбитого черепка,
налитого бараньим жиром, отправился, освещая дорогу.
— Стой! здесь лежит что-то; свети сюда!
Тут пристало к ним еще несколько человек.
— Что лежит, Влас?
— Так, как будто бы два человека: один наверху,
другой нанизу; который из них черт, уже и не распознаю!
— А кто наверху?
— Баба!
— Ну вот, это ж то и есть черт!
Всеобщий хохот разбудил почти всю улицу.
— Баба взлезла на человека; ну, верно, баба эта знает,
как ездить! — говорил один из окружавшей толпы.
— Смотрите, братцы! — говорил другой, поднимая
черепок из горшка, которого одна только уцелевшая по-
ловина держалась на голове Черевика,— какую шапку на-
дел на себя этот добрый молодец!
Увеличившийся шум и хохот заставили очнуться на-
ших мертвецов, Солопия и его супругу, которые, полные
прошедшего испуга, долго глядели в ужасе неподвижными
’ Спереди еще так-сяк, а сзади, ей-же-ей, похож на черта!
243
глазами на смуглые лица цыган: озаряясь светом, неверно
и трепетно горевшим, они казались диким сонмищем гно-
мов, окруженных тяжелым подземным паром, в мраке не-
пробудной ночи.
X
Цур To6i, пек To6i, сатанинське наваждение!'
Из малороссийской комедии
Свежесть утра веяла над пробудившимися Сорочинца-
ми. Клубы дыму со всех труб понеслись навстречу пока-
завшемуся солнцу. Ярмарка зашумела. Овцы заблеяли,
лошади заржали; крик гусей и торговок понесся снова
по всему табору — и страшные толки про красную свит-
ку, наведшие такую робость на народ в таинственные
часы сумерек, исчезли с появлением утра.
Зевая и потягиваясь дремал Черевик у кума, под кры-
тым соломою сараем, между волов, мешков муки и пше-
ницы, и, кажется, вовсе не имел желания расстаться
с своими грезами, как вдруг услышал голос, так же
знакомый, как убежище лени — благословенная печь его
хаты или шинок дальней родственницы, находившийся не
далее десяти шагов от его порога.
— Вставай, вставай! дребезжала на ухо нежная су-
пруга, дергая его изо всей силы за руку.
Черевик вместо ответа надул щеки и начал болтать
руками, подражая барабанному бою.
- Сумасшедший! — закричала она, уклоняясь от взма-
ха руки его, которою он чуть было не задел ее по лицу.
Черевик поднялся, протер немного глаза и посмотрел
вокруг.
— Враг меня возьми, если мне, голубко, не предста-
вилась твоя рожа барабаном, на котором меня заставили
выбивать зорю, словно москаля, те самые свиные рожи, от
которых, как говорит кум...
— Полно, полно тебе чепуху молоть! Ступай, веди
скорей кобылу на продажу. Смех, право, людям: приехали
на ярмарку и хоть бы горсть пеньки продали...
— Как же, жинка, — подхватил Солопий, — с нас ведь
теперь смеяться будут.
— Ступай! ступай! С тебя и без того смеются!
Чур, чур, сгинь, дьявольское наваждение!
244
— Ты видишь, что я еще не умывался,— продолжал
Черевик, зевая и почесывая спину и стараясь, между
прочим, выиграть время для своей лени.
— Вот некстати пришла блажь быть чистоплотным!
Когда это за тобою водилось? Вот рушник, оботри свою
маску...
Тут схватила она что-то свернутое в комок — и с ужа-
сом отбросила от себя: это был красный обшлаг свитки!
— Ступай, делай свое дело,— повторила она, собрав-
шись с духом, своему супругу, видя, что у него страх
отнял ноги и зубы колотились один об другой.
— Будет продажа теперь! — ворчал он сам себе, отвя-
зывая кобылу и ведя ее на площадь.— Недаром, когда я
собирался на эту проклятую ярмарку, на душе было так
тяжело, как будто кто взвалил на тебя дохлую корову;
и волы два раза сами поворачивали домой. Да чуть ли
еще, как вспомнил я теперь, не в понедельник мы выеха-
ли. Ну, вот и зло все!.. Неугомонен и черт проклятый:
носил бы уже свитку без одного рукава; так нет, нужно
же добрым людям не давать покою. Будь, примерно, я
черт,— чего оборони боже, — стал ли бы я таскаться но-
чью за проклятыми лоскутьями?
Тут философствование нашего Черевика прервано бы-
ло толстым и резким голосом. Пред ним стоял высокий
цыган.
— Что продаешь, добрый человек?
Продавец помолчал, посмотрел на него с ног до голо-
вы и сказал с спокойным видом, не останавливаясь и
не выпуская из рук узды:
— Сам видишь, что продаю!
— Ремешки? — спросил цыган, поглядывая на нахо-
дившуюся в руках его узду.
— Да, ремешки, если только кобыла похожа на ре-
мешки.
— Однако ж, черт возьми, земляк, ты, видно, ее соло-
мою кормил!
— Соломою?
Тут Черевик хотел было потянуть узду, чтобы про-
вести свою кобылу и обличить во лжи бесстыдного поно-
сителя, но рука его с необыкновенною легкостью удари-
лась в подбородок. Глянул — в ней перерезанная узда и
к узде привязанный — о, ужас! волосы его поднялись го-
рою! — кусок красного рукава свитки!.. Плюнув, крестясь
и болтая руками, побежал он от неожиданного подарка
и, быстрее молодого парубка, пропал в толпе.
245
XI
За мое ж жита та мене й побито1.
Пословица
— Лови! лови его! — кричало несколько хлопцев в
тесном конце улицы, и Черевик почувствовал, что схвачен
вдруг дюжими руками.
— Вязать его? это тот самый, который украл у доброго
человека кобылу.
— Господь с вами! за что вы меня вяжете?
— Он же и спрашивает! а за что ты украл кобылу у
приезжего мужика, Черевика?
— С ума спятили вы, хлопцы! Где видано, чтобы че-
ловек сам у себя крал что-нибудь?
— Старые штуки! старые штуки! Зачем бежал ты во
весь дух, как будто бы сам сатана за тобою по пятам
гнался?
— Поневоле побежишь, когда сатанинская одежда...
— Э, голубчик! обманывай других этим; будет еще
тебе от заседателя за то, чтобы не пугал чертовщиною
людей.
— Лови! лови его! — послышался крик на другом кон-
це улицы. — Вот он, вот беглец?
И глазам нашего Черевика представился кум, в самом
жалком положении, с заложенными назад руками, ведо-
мый несколькими хлопцами.
— Чудеса завелись! — говорил один из них. — Послу-
шали бы вы, что рассказывает этот мошенник, которому
стоит только заглянуть в лицо, чтобы увидеть вора; ко-
гда стали спрашивать, отчего бежал он, как полоумный,—
полез, говорит в карман понюхать табаку и вместо тав-
линки вытащил кусок чертовой свитки, от которой
вспыхнул красный огонь, а он давай бог ноги!
— Эге-ге-ге! да это из одного гнезда обе птицы! Вя-
зать их обоих вместе!
’ За мое же жито да меня и побили.
XII
«Чим, люди добрц так оце я провинився?
За що глузуете? — сказав наш неборак. —
За що знушастесь ви надо мною так?
За що, за що?»— сказав, та й попустив патьоки,
Патьоки прких сл!з, узявшися за боки.
Артемовский-Гулак, «Пан та собака»'
— Может, и в самом деле, кум, ты подцепил что-ни-
будь? — спросил Черевик, лежа связанный вместе с кумом
под соломенною яткой.
— И ты туда же, кум! Чтобы мне отсохнули руки
и ноги, если что-нибудь когда-либо крал, выключая раз-
ве вареники с сметаною у матери, да и то еще, когда мне
было лет десять от роду.
— За что же это, кум, на нас напасть такая? Тебе
еще ничего: тебя винят, по крайней мере, за то, что у дру-
гого украл; за что же мне, несчастливцу, недобрый по-
клеп такой: будто у самого себя стянул кобылу? Видно,
нам, кум, на роду уже написано не иметь счастья!
— Горе нам, сиротам бедным!
Тут оба кума принялись всхлипывать навзрыд.
— Что с тобою, Солопий? — сказал вошедший в это
время Грицько.— Кто это связал тебя?
— А! Голопупенко, Голопупенко! — закричал, обрадо-
вавшись, Солопий.—Вот, кум, это тот самый, о котором
я говорил тебе. Эх, хват! Вот бог убей меня на этом
месте, если не высуслил при мне кухоль мало не с твою
голову, и хоть бы раз поморщился.
— Что ж ты, кум, так не уважил такого славного
парубка?
— Вот, как видишь,— продолжал Черевик, оборотясь
к Грицьку, — наказал бог, видно, за то, что провинился
перед тобою. Прости, добрый человек! Ей-богу, рад бы
был сделать все для тебя... Но что прикажешь? В старухе
дьявол сидит!
— Я не злопамятен, Солопий. Если хочешь, я освобо-
жу тебя! — тут он мигнул хлопцам, и те же самые, кото-
рые сторожили его, кинулись развязывать. — За то и ты
1 «Чем это я так, люди добрые, провинился? За что вы изводите
меня? — сказал бедняга. — За что вы так издеваетесь надо мною? За что,
за что?» — сказал он и, схватившись за бока, разразился потоком горь-
ких слез. (Из сатирического рассказа в стихах «Пан и собака» совре-
менника Гоголя — украинского поэта Гу лака-Артемовского.)
247
делай, как нужно: свадьбу! — да и попируем так, чтобы
целый год болели ноги от гопака.
— Добре! от добре! — сказал Солопий, хлопнув рука-
ми.— Да мне так теперь сделалось весело, как будто мою
старуху москали увезли. Да что думать: годится или не
годится так — сегодня свадьбу, да и концы в воду!
— Смотри ж, Солопий, через час я буду к тебе; а те-
перь ступай домой: там ожидают тебя покупщики твоей
кобылы и пшеницы!
— Как! разве кобыла нашлась?
— Нашлась!
Черевик от радости стал неподвижен, глядя вслед
уходившему Грицьку.
— Что, Грицько, худо мы сделали свое дело? — ска-
зал высокий цыган спешившему парубку. — Волы ведь
мои теперь?
— Твои! Твои!
XIII
Не 61йся, мат’шко, не бшся,
В червон! чо61тки обуйся.
Топчи вороги
ГНд ноги;
Щоб тво1 п1дк1вки
Бряжчали!
Щоб тво1 вороги
Мовчали!!
Свадебная песня
Подперши локтем хорошенький подбородок свой, за-
думалась Параска, одна сидя в хате. Много грез обвива-
лось около русой головы. Иногда вдруг легкая усмешка
трогала ее алые губки и какое-то радостное чувство поды-
мало темные ее брови; то снова облако задумчивости
опускало их на карие светлые очи.
— Ну что, если не сбудется то, что говорил он? —
шептала она с каким-то выражением сомнения. — Ну
что, если меня не выдадут? если... Нет, нет; этого не бу-
дет! Мачеха делает все, что ей ни вздумается; разве и я
не могу делать того, что мне вздумается? Упрямст-
ва-то и у меня достанет. Какой же он хороший! как чудно
горят его черные очи! как любо говорит он: Парасю, го-
лубко! как пристала к нему белая свитка! еще бы пояс по-
! Не бойся, матушка, не бойся, в красные сапожки обуйся, топчи
врагов под ноги; чтоб твои подковки бренчали, чтоб твои враги молчали.
248
ярче!., пускай уже, правда, я ему вытку, как перейдем
жить в новую хату. Не подумаю без радости, — продол-
жала она, вынимая из пазухи маленькое зеркало, обклеен-
ное красною бумагою, купленное ею на ярмарке, и гля-
дясь в него с тайным удовольствием, — как я встречусь
тогда где-нибудь с нею,—я ей ни за что не поклонюсь,
хоть она себе тресни. Нет, мачеха, полно колотить тебе
свою падчерицу! Скорее песок взойдет на камне и дуб
погнется в воду, как верба, нежели я нагнусь перед то-
бою! Да я и позабыла... дай примерить очипок, хоть маче-
хин, как-то он мне придется!
Тут встала она, держа в руках зеркальце, и, накло-
нясь к нему головою, трепетно шла по хате, как будто бы
опасаясь упасть, видя под собою вместо полу потолок с
накладенными под ним досками, с которых низринулся
недавно попович, и полки, уставленные горшками.
— Что я, в самом деле, будто дитя, — вскричала она
смеясь, — боюсь ступить ногою.
И начала притопывать ногами, чем далее, все смелее;
наконец левая рука ее опустилась и уперлась в бок, и она
пошла танцевать, побрякивая подковами, держа перед со-
бою зеркало и напевая любимую свою песню:
Зелененький барвшочку,
Стелися низенько!
А ти, милий, чорнобривий,
Присунься близенько!
Зелененький барвшочку,
Стелися ще нижче!
А ти, милий, чорнобривий,
Присунься ще ближче!1
Черевик заглянул в это время в дверь и, увидя дочь
свою танцующею перед зеркалом, остановился. Долго
глядел он, смеясь невиданному капризу девушки, кото-
рая, задумавшись, не примечала, казалось, ничего; но ко-
гда же услышал знакомые звуки песни — жилки в нем за-
шевелились; гордо подбоченившись, выступил он вперед
и пустился вприсядку, позабыв про все дела свои. Гром-
кий хохот кума заставил обоих вздрогнуть.
— Вот хорошо, батька с дочкой затеяли здесь сами
свадьбу! Ступайте же скорее: жених пришел!
1 Зелененький барвинок, стелись низенько! А ты, милый, чернобро-
вый, придвинься близехонько! Зелененький барвинок, стелись еще ни-
же! А ты, милый, чернобровый, придвинься еще ближе!
249
При последнем слове Параска вспыхнула ярче алой
ленты, повязывавшей ее голову, а беспечный отец ее
вспомнил, зачем пришел он.
— Ну, дочка! пойдем скорее! Хивря с радости, что я
продал кобылу, побежала, — говорил он, боязливо огляды-
ваясь по сторонам, — побежала закупать себе плахт и де-
рюг всяких, так нужно до приходу ее все кончить!
Не успела переступить она за порог хаты, как почув-
ствовала себя на руках парубка в белой свитке, который
с кучей народа выжидал ее на улице.
— Боже, благослови! — сказал Черевик, складывая им
руки. — Пусть их живут, как венки вьют!
Тут послышался шум в народе.
— Я скорее тресну, чем допущу до этого! — кричала
сожительница Солопия, которую, однако ж, с хохотом от-
талкивала толпа народа.
— Не бесись, не бесись, жинка! — говорил хладно-
кровно Черевик, видя, что пара дюжих цыган овладела
ее руками,— что сделано, то сделано; я переменять не
люблю!
— Нет! нет! этого-то не будет! — кричала Хивря, но
никто не слушал ее; несколько пар обступило новую па-
ру и составили около нее непроницаемую танцующую
стену.
Странное неизъяснимое чувство овладело бы зрителем
при виде, как от одного удара смычком музыканта, в
сермяжной свитке, с длинными закрученными усами, все
обратилось, волею и неволею, к единству и перешло в со-
гласие. Люди, на угрюмых лицах которых, кажется, век
не проскальзывала улыбка, притопывали ногами и вздра-
гивали плечами. Все неслось. Все танцевало. Но еще
страннее, еще неразгаданнее чувство пробудилось бы в
глубине души при взгляде на старушек, на ветхих лицах
которых веяло равнодушием могилы, толкавшихся между
новым, смеющимся, живым человеком. Беспечные! даже
без детской радости, без искры сочувствия, которых один
хмель только, как механик своего безжизненного автома-
та, заставляет делать что-то подобное человеческому, они
тихо покачивали охмелевшими головами, подплясывая за
веселящимся народом, не обращая даже глаз на молодую
чету.
Гром, хохот, песни слышались тише и тише. Смычок
умирал, слабея и теряя неясные звуки в пустоте воздуха.
Еще слышалось где-то топанье, что-то похожее на ропот
отдаленного моря, и скоро все стало пусто и глухо.
250
Не так ли и радость, прекрасная и непостоянная
гостья, улетает от нас, и напрасно одинокий звук дума-
ет выразить веселье? В собственном эхе слышит уже он
грусть и пустыню и дико внемлет ему. Не так ли резвые
други бурной и вольной юности, поодиночке, один за
другим, теряются по свету и оставляют наконец одного
старинного брата их? Скучно оставленному! И тяжело и
грустно становится сердцу, и нечем помочь ему.
Вечер накануне
Ивана Купала
Быль, рассказанная дьячком
***ской церкви
За Фомою Григорьевичем водилась особенного рода
странность: он до смерти не любил пересказывать одно
и то же. Бывало, иногда если упросишь его рассказать что
сызнова, то, смотри, что-нибудь да вкинет новое или пе-
реиначит так, что узнать нельзя. Раз один из тех гос-
под — нам, простым людям, мудрено и назвать их: писаки
они, не писаки, а вот то самое, что барышники на наших
ярмарках: нахватают, напросят, накрадут всякой всячины,
да и выпускают книжечки не толще букваря каждый ме-
сяц или неделю,— один из этих господ и выманил у
Фомы Григорьевича эту самую историю, а он вовсе и по-
забыл о ней. Только приезжает из Полтавы тот самый
панич в гороховом кафтане, про которого говорил я и ко-
торого одну повесть вы, думаю, уже прочли,— привозит
с собою небольшую книжечку и, развернувши посереди-
не, показывает нам. Фома Григорьевич готов уже был
оседлать нос свой очками, но, вспомнив, что он забыл их
подмотать нитками и облепить воском, передал мне.
Я, так как грамоту кое-как разумею и не ношу очков,
принялся читать. Не успел перевернуть двух страниц, как
он вдруг остановил меня за руку.
— Постойте! наперед скажите мне, что это вы чи-
таете?
Признаюсь, я немного пришел в тупик от такого во-
проса.
— Как что читаю, Фома Григорьевич? Вашу быль,
ваши собственные слова.
— Кто вам сказал, что это мои слова?
— Да чего лучше, тут и напечатано: рассказанная та-
ким-то дьячком.
252
— Плюйте ж на голову тому, кто это напечатал!
Бреше, сучий москаль. Так ли я говорил? Що то еже, як
у кого черт-ма клепки в голови! Слушайте, я вам расска-
жу ее сейчас.
Мы придвинулись к столу, и он начал.
Дед мой (царство ему небесное! чтоб ему на том
свете елись одни только буханцы пшеничные да маков-
ники в меду!) умел чудно рассказывать. Бывало, поведет
речь — целый день не подвинулся бы с места и все бы слу-
шал. Уж не чета какому-нибудь нынешнему балагуру, ко-
торый как начнет москаля везтъ , да еще и языком таким,
будто ему три дня есть не давали, то хоть берись за
шапку да из хаты. Как теперь помню — покойная ста-
руха, мать моя, была еще жива,— как в долгий зимний ве-
чер, когда на дворе трещал мороз и замуровывал на-
глухо узенькое стекло нашей хаты, сидела она перед греб-
нем, выводя рукою длинную нитку, колыша ногою
люльку и напевая песню, которая как будто теперь слы-
шится мне. Каганец, дрожа и вспыхивая, как бы пугаясь
чего, светил нам в хате. Веретено жужжало; а мы все,
дети, собравшись в кучку, слушали деда, не слезавшего
от старости более пяти лет с своей печки. Но ни дивные
речи про давнюю старину, про наезды запорожцев, про
ляхов, про молодецкие дела Подковы, Полтора-Кожуха и
Сагайдачного не занимали нас так, как рассказы про
какое-нибудь старинное чудное дело, от которых всегда
дрожь проходила по телу и волосы ерошились на голове.
Иной раз страх, бывало, такой заберет от них, что все
с вечера показывается бог знает каким чудищем. Случит-
ся, ночью выйдешь за чем-нибудь из хаты, вот так и ду-
маешь, что на постели твоей уклался спать выходец с того
света. И чтобы мне не довелось рассказывать этого в дру-
гой раз, если не принимал часто издали собственную по-
ложенную в головах свитку за свернувшегося дьявола! Но
главное в рассказах деда было то, что в жизнь свою
он никогда не лгал, и что, бывало, ни скажет, то именно
так и было. Одну из его чудных историй перескажу
теперь вам. Знаю, что много наберется таких умников,
пописывающих по судам и читающих даже гражданскую
грамоту, которые, если дать им в руки простой часослов,
не разобрали бы ни аза в нем, а показывать на позор свои
Москаля везть- то есть лгать. (Примеч. Гоголя.)
253
зубы — есть уменье. Им все, что ни расскажешь, в смех.
Эдакое неверье разошлось по свету! Да чего, — вот не
люби Бог меня и Пречистая Дева! вы, может, даже не
поверите: раз как-то заикнулся про ведьм — что ж? На-
шелся сорвиголова, ведьмам не верит! Да, слава богу,
вот я сколько живу уже на свете, видел таких иноверцев,
которым провозить попа в решете было легче, нежели на-
шему брату понюхать табаку; а и те открещивались от
ведьм. Но приснись им... не хочется только выговорить,
что такое, нечего и толковать об них.
Лет — куды! более чем за сто, говорил покойник дед
мой, нашего села и не узнал бы никто: хутор, самый бед-
ный хутор! Избенок десять, необмазанных, неукрытых,
торчало то сям, то там посереди поля. Ни плетня, ни са-
рая порядочного, где бы поставить скотину или воз.
Это ж еще богачи так жили; а посмотрели бы на нашу
братью, на голь: вырытая в земле яма — вот вам и хата!
Только по дыму и можно было узнать, что живет там че-
ловек божий. Вы спросите, отчего они жили так? Бед-
ность не бедность: потому что тогда козаковал почти вся-
кий и набирал в чужих землях немало добра; а больше от-
того, что незачем было заводиться порядочною хатою.
Какого народу тогда не шаталось по всем местам: крым-
цы, ляхи, литвинство! Бывало то, что и свои наедут ку-
чами и обдирают своих же. Всего бывало.
В этом-то хуторе показывался часто человек, или, луч-
ше, дьявол в человеческом образе. Откуда он, зачем при-
ходил, никто не знал. Гуляет, пьянствует и вдруг про-
падет, как в воду, и слуху нет. Там, глядь — снова будто
с неба упал, рыскает по улицам села, которого теперь и
следу нет и которое было, может, не дальше ста шагов
от Диканьки. Понаберет встречных Козаков: хохот, песни,
деньги сыплются, водка — как вода... Пристанет, бывало,
к красным девушкам: надарит лент, серег, монист — де-
вать некуда! Правда, что красные девушки немного при-
задумывались, принимая подарки: бог знает, может,
в самом деле перешли они через нечистые руки. Родная
тетка моего деда, содержавшая в то время шинок по ны-
нешней Опошнянской дороге, в котором часто разгульни-
чал Басаврюк,— так называли этого бесовского челове-
ка,— именно говорила, что ни за какие благополучия в
свете не согласилась бы принять от него подарков. Опять,
1 Провозить попа в решете —то есть солгать на исповеди.
(Примеч. Гоголя.).
254
как же и не взять: всякого проберет страх, когда нахму-
рит он, бывало, свои щетинистые брови и пустит испод-
лобья такой взгляд, что, кажется, унес бы ноги бог знает
куда; а возьмешь — так на другую же ночь и тащится в
гости какой-нибудь приятель из болота, с рогами на голо-
ве, и давай душить за шею, когда на шее монисто, кусать
за палец, когда на нем перстень, или тянуть за косу,
когда вплетена в нее лента. Бог с ними тогда, с этими по-
дарками! Но вот беда — и отвязаться нельзя: бросишь в
воду — плывет чертовский перстень или монисто поверх
воды, и к тебе же в руки.
В селе была церковь, чуть ли еще, как вспомню, не
святого Пантелея. Жил тогда при ней иерей, блаженной
памяти отец Афанасий. Заметив, что Басаврюк и на свет-
лое воскресение не бывал в церкви, задумал было по-
журить его — наложить церковное покаяние. Куды! наси-
лу ноги унес. «Слушай, паноче! — загремел он ему в от-
вет,— знай лучше свое дело, чем мешаться в чужие, если
не хочешь, чтобы козлиное горло твое было залеплено
горячею кутьею!» Что делать с окаянным? Отец Афана-
сий объявил только, что всякого, кто спознается с Баса-
врюком, станет считать за католика, врага Христовой цер-
кви и всего человеческого рода.
В том селе был у одного козака, прозвищем Коржа,
работник, которого люди звали Петром Безродным; мо-
жет оттого, что никто не помнил ни отца его, ни матери.
Староста церкви говорил, правда, что они на другой же
год померли от чумы; но тетка моего деда знать этого не
хотела и всеми силами старалась наделить его родней, хо-
тя бедному Петру было в ней столько нужды, сколько
нам в прошлогоднем снеге. Она говорила, что отец его
и теперь на Запорожье, был в плену у турок, натерпелся
мук бог знает каких и каким-то чудом, переодевшись
евнухом, дал тягу. Чернобровым дивчатам и молодицам
мало было нужды до родни его. Они говорили только что
если бы одеть его в новый жупан, затянуть красным
поясом, надеть на голову шапку из черных смушек с ще-
гольским синим верхом, привесить к боку турецкую саб-
лю, дать в одну руку малахай, в другую люльку в красивой
оправе, то заткнул бы он за пояс всех парубков тогдаш-
них. Но то беда, что у бедного Петруся всего-навсего
была одна серая свитка, в которой было больше дыр, чем
у иного жида в кармане злотых. И это бы еще не большая
беда, а вот беда: у старого Коржа была дочка красавица,
какую я, думаю, вряд ли доставалось вам видывать. Тетка
255
покойного деда рассказывала, — а женщине, сами знаете,
легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь сказано, не-
жели назвать кого красавицею, — что полненькие щеки
козачки были свежи и ярки, как мак самого тонкого ро-
зового цвета, когда, умывшись божьею росою, горит он,
распрямляет листики и охорашивается перед только что
поднявшимся солнышком; что брови, словно черные шну-
рочки, какие покупают теперь для крестов и дукатов де-
вушки наши у проходящих по селам с коробками моска-
лей, ровно нагнувшись, как будто гляделись в ясные очи;
что ротик, на который глядя облизывалась тогдашняя мо-
лодежь, кажись, на то и создан был, чтобы выводить
соловьиные песни; что волосы ее черные, как крылья во-
рона, и мягкие, как молодой лен (тогда еще девушки на-
ши не заплетали их в дрибушки, перевивая красивыми,
ярких цветов синдячками), падали курчавыми кудрями на
шитый золотом кунтуш. Эх, не доведи господь возгла-
шать мне больше на крылосе аллилуйя, если бы, вот тут
же, не расцеловал ее, несмотря на то, что седь пробира-
ется по всему старому лесу, покрывающему мою макушку,
и под боком моя старуха, как бельмо в глазу. Ну, если
где парубок и девка живут близко один от другого... сами
знаете, что выходит. Бывало, ни свет ни заря, подковы
красных сапогов и приметны на том месте, где раздоба-
ривала Пидорка с своим Петрусем. Но все бы Коржу и
в ум не пришло что-нибудь недоброе, да раз — ну, это
уже и видно, что никто другой, как лукавый дернул,—
вздумалось Петрусю, не обсмотревшись хорошенько в се-
нях, влепить поцелуй, как говорят, от всей души в розовые
губки козачки, и тот же самый лукавый, — чтоб ему,
собачьему сыну, приснился крест святой! — настроил сду-
ру старого хрена отворить дверь хаты. Одеревенел Корж,
разинув рот и ухватясь рукою за двери. Проклятый
поцелуй, казалось, оглушил его совершенно. Ему почу-
дился он громче, чем удар макогона об стену, которым
обыкновенно в наше время мужик прогоняет кутью, за
неимением фузеи и пороха.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже
хотел было покропить ею спину бедного Петра, как, отку-
да ни возьмись, шестилетний брат Пидорки, Ивась, при-
бежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закри-
чав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь
делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на
стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне
когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под
256
окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы,
да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается
около уха, не будь я Терентий Корж, если не распроща-
ется с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонь-
кою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя
земли, полетел стремглав. Вот тебе и доцеловались! Взя-
ла кручина наших голубков; а тут и слух по селу, что к
Коржу повадился ходить какой-то лях, обшитый золотом,
с усами, с саблею, со шпорами, с карманами, бренчав-
шими, как звонок от мешочка, с которым пономарь наш,
Тарас, отправляется каждый день по церкви. Ну, извест-
но зачем ходят к отцу, когда у него водится чернобровая
дочка. Вот один раз Пидорка схватила, заливаясь слезами,
на руки Ивася своего:
— Ивасю мой милый, Ивасю мой любый! беги к Пет-
русю, мое золотое дитя, как стрела из лука; расскажи
ему все: любила б его карие очи, целовала бы его белое
личико, да не велит судьба моя. Не один рушник вымочи-
ла горючими слезами. Тошно мне. Тяжело на сердце.
И родной отец — враг мне: неволит идти за нелюбого
ляха. Скажи ему, что и свадьбу готовят, только не будет
музыки на нашей свадьбе: будут дьяки петь вместо кобз
и сопилок. Не пойду я танцевать с женихом своим: по-
несут меня. Темная, темная моя будет хата: из кленово-
го дерева, и вместо трубы крест будет стоять на крыше!
Как будто окаменев, не сдвинувшись с места, слушал
Петро, когда невинное дитя лепетало ему Пидоркины ре-
чи. «А я думал, несчастный, идти в Крым и Туречину,
навоевать золота и с добром приехать к тебе, моя краса-
вица. Да не быть тому. Недобрый глаз поглядел на нас.
Будет же, моя дорогая рыбка, будет и у меня свадьба:
только и дьяков не будет на той свадьбе; ворон черный
прокрячет вместо попа надо мною; гладкое поле будет
моя хата; сизая туча — моя крыша; орел выклюет мои
карие очи; вымоют дожди козацкие косточки, и вихорь
высушит их. Но что я? на кого? кому жаловаться? Так
уже, видно, бог велел, — пропадать так пропадать!» —
да прямехонько и побрел в шинок.
Тетка покойного деда немного изумилась, увидевши
Петруся в шинке, да еще в такую пору, когда добрый
человек идет к заутрене, и выпучила на него глаза, как
будто спросонья, когда потребовал он кухоль сивухи мало
не с полведра. Только напрасно думал бедняжка залить
свое горе. Водка щипала его за язык, словно крапива, и
казалась ему горше полыни. Кинул от себя кухоль на зем-
9 Киевские ведьмы
257
лю. «Полно горевать тебе, козак!»— загремело что-то ба-
сом над ним. Оглянулся: Басаврюк! У! какая образина!
Волосы — щетина, очи — как у вола! «Знаю, чего недоста-
ет тебе: вот чего!» Тут брякнул он с бесовскою усмешкою
кожаным, висевшим у него возле пояса, кошельком.
Вздрогнул Петро. «Ге-ге-ге! да как горит! — заревел он,
пересыпая на руку червонцы. — Ге-ге-ге! да как звенит!
А ведь и дела только одного потребую за целую гору та-
ких цацек».— «Дьявол! — закричал Петро. — Давай его! на
все готов!» Хлопнули по рукам. «Смотри, Петро, ты
поспел как раз в пору: завтра Ивана Купала. Одну только
эту ночь в году и цветет папоротник. Не прозевай!
Я тебя буду ждать о полночи в Медвежьем овраге».
Я думаю, куры так не дожидаются той поры, когда
баба вынесет им хлебных зерен, как дожидался Петрусь
вечера. То и дело, что смотрел, не становится ли тень от
дерева длиннее, не румянится ли понизившееся солныш-
ко,— и что далее, тем нетерпеливей. Экая долгота! видно,
день божий потерял где-нибудь конец свой. Вот уже и
солнца нет. Небо только краснеет на одной стороне.
И оно уже тускнет. В поле становится холодней. Пример-
кает, примеркает и — смерклось. Насилу! С сердцем, толь-
ко что не хотевшим выскочить из груди, собрался он в до-
рогу и бережно спустился густым лесом в глубокий яр,
называемый Медвежьим оврагом. Басаврюк уже поджидал
там. Темно, хоть в глаза выстрели. Рука об руку проби-
рались они по топким болотам, цепляясь за густо разрос-
шийся терновник и спотыкаясь почти на каждом шагу.
Вот и ровное место. Огляделся Петро: никогда еще не
случалось ему заходить сюда. Тут остановился и Баса-
врюк.
— Видишь ли ты, стоят перед тобою три пригорка?
Много будет на них цветов разных; но сохрани тебя не-
здешняя сила вырвать хоть один. Только же зацветет
папоротник, хватай его и не оглядывайся, что бы тебе
позади ни чудилось.
Петро хотел было спросить... глядь — и нет уже его.
Подошел к трем пригоркам; где же цветы? Ничего не ви-
дать. Дикий бурьян чернел кругом и глушил все своею
густотою. Но вот блеснула на небе зарница, и перед ним
показалась целая гряда цветов, все чудных, все невидан-
ных; тут же и простые листья папоротника. Поусомнился
Петро и в раздумье стал перед ними, подпершись обеими
руками в боки.
— Что тут за невидальщина? Десять раз на день, слу-
258
чается, видишь это зелье; какое ж тут диво? Не вздумала
ли дьявольская рожа посмеяться?
Глядь — краснеет маленькая цветочная почка и, как
будто живая, движется. В самом деле чудно! Движется и
становится все больше, больше и краснеет, как горячий
уголь. Вспыхнула звездочка, что-то тихо затрещало, и
цветок развернулся перед его очами, словно пламя, осве-
тив и другие около себя.
«Теперь пора!»— подумал Петро и протянул руку.
Смотрит, тянутся из-за него сотни мохнатых рук также к
цветку, и позади его что-то перебегает с места на место.
Зажмурив глаза, дернул он за стебелек, и цветок остался
в его руках. Все утихло. На пне показался сидящим Ба-
саврюк, весь синий, как мертвец. Хоть бы пошевелился
одним пальцем. Очи недвижно уставлены на что-то, види-
мое ему одному только; рот вполовину разинут, и ни от-
вета. Вокруг не шелохнет. Ух, страшно!.. Но вот послы-
шался свист, от которого захолонуло у Петра внутри, и
почудилось ему, будто трава зашумела, цветы начали меж-
ду собою разговаривать голоском тоненьким, будто сере-
бряные колокольчики; деревья загремели сыпучею бра-
нью... Лицо Басаврюка вдруг ожило; очи сверкнули: «На-
силу воротилась, яга! — проворчал он сквозь зубы. — Гля-
ди, Петро, станет перед тобою сейчас красавица: делай
все, что ни прикажет, не то пропал навеки!» Тут разделил
он суковатою палкою куст терновника, и перед ними по-
казалась избушка, как говорится, на курьих ножках. Ба-
саврюк ударил кулаком, и стена зашаталась. Большая чер-
ная собака выбежала навстречу и с визгом, оборотившись
в кошку, кинулась в глаза им. «Не бесись, не бесись, ста-
рая чертовка!»— проговорил Басаврюк, приправив таким
словцом, что добрый человек и уши бы заткнул. Глядь,
вместо кошки старуха, с лицом, сморщившимся, как пече-
ное яблоко, вся согнутая в дугу; нос с подбородком слов-
но щипцы, которыми щелкают орехи. «Славная красави-
ца!»— подумал Петро, и мурашки пошли по спине его.
Ведьма вырвала у него цветок из рук, наклонилась и что-
то долго шептала над ним, вспрыскивая какою-то водою.
Искры посыпались у ней изо рта; пена показалась на
губах. «Бросай!»— сказала она, отдавая цветок ему. Петро
подбросил, и, что за чудо? — цветок не упал прямо, но
долго казался огненным шариком посреди мрака и, слов-
но лодка, плавал по воздуху; наконец потихоньку начал
спускаться ниже и упал так далеко, что едва приметна
была звездочка, не больше макового зерна. «Здесь!» —
259
глухо прохрипела старуха; а Басаврюк, подавая ему за-
ступ, примолвил: «Копай здесь, Петро. Тут увидишь ты
столько золота, сколько ни тебе, ни Коржу не снилось».
Петро, поплевав в руки, схватил заступ, надавил ногою
и выворотил землю, в другой, в третий, еще раз... Что-то
твердое!.. Заступ звенит и нейдет далее. Тут глаза его
ясно начали различать небольшой, окованный железом
сундук. Уже хотел он было достать его рукою, но сундук
стал уходить в землю, и все, чем далее, глубже, глубже;
а позади его слышался хохот, более схожий с змеиным
шипеньем. «Нет, не видать тебе золота, покамест не до-
станешь крови человеческой!»— сказала ведьма и подвела
к нему дитя лет шести, накрытое белою простынею, по-
казывая знаком, чтобы он отсек ему голову. Остолбенел
Петро. Малость, отрезать ни за что ни про что человеку
голову, да еще и безвинному ребенку! В сердцах сдернул
он простыню, накрывавшую его голову, и что же? Перед
ним стоял Ивась. И ручонки сложило бедное дитя на-
крест, и головку повесило... Как бешеный, подскочил с
ножом к ведьме Петро и уже занес было руку...
— А что ты обещал за девушку?.. — грянул Басаврюк
и словно пулю посадил ему в спину.
Ведьма топнула ногою; синее пламя выхватилось из
земли; середина ее вся осветилась и стала как будто из
хрусталя вылита; и все, что ни было под землею, сдела-
лось видимо как на ладони. Червонцы, дорогие камни, в
сундуках, в котлах, грудами были навалены под тем самым
местом, где они стояли. Глаза его загорелись... ум пому-
тился... Как безумный, ухватился он за нож, и безвинная
кровь брызнула ему в очи... Дьявольский хохот загремел
со всех сторон. Безобразные чудища стаями скакали пе-
ред ним. Ведьма, вцепившись руками в обезглавленный
труп, как волк, пила из него кровь... Все пошло кругом
в голове его! Собравши все силы, бросился бежать он.
Все покрылось перед ним красным цветом. Деревья, все
в крови, казалось, горели и стонали. Небо, раскалившись,
дрожало... Огненные пятна, что молнии, мерещились в его
глазах. Выбившись из сил, вбежал он в свою лачужку и,
как сноп, повалился на землю. Мертвый сон охватил его.
Два дня и две ночи спал Петро без просыпу. Очнув-
шись на третий день, долго осматривал он углы своей ха-
ты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память
его была как карман старого скряги, из которого полуш-
ки не выманишь. Потянувшись немного, услышал он, что
в ногах брякнуло. Смотрит: два мешка с золотом. Тут
260
только, будто сквозь сон, вспомнил он, что искал какого-
то клада, что было ему одному страшно в лесу... Но за
какую цену, как достался он, этого никаким образом не
мог понять.
Увидел Корж мешки и — разнежился: «Сякой, такой
Петрусь, немазаный! да я ли не любил его? да не был ли
у меня он как сын родной?»— и понес хрыч небывальщи-
ну, так что того до слез разобрало. Пидорка стала рас-
сказывать ему, как проходившие мимо цыгане украли
Ивася. Но Петро не мог даже вспомнить лица его: так
обморочила проклятая бесовщина! Мешкать было неза-
чем. Поляку дали под нос дулю, да и заварили свадьбу:
напекли шишек, нашили рушников и хусток, выкатили
бочку горелки; посадили за стол молодых; разрезали ка-
равай; брякнули в бандуры, цимбалы, сопилки, кобзы —
и пошла потеха...
В старину свадьба водилась не в сравненье с нашей.
Тетка моего деда, бывало, расскажет — люли только!
Как дивчата, в нарядном головном уборе из желтых, си-
них и розовых стричек, на верх которых навязывался зо-
лотой галун, в тонких рубашках, вышитых по всему шву
красным шелком и унизанных мелкими серебряными цве-
точками, в сафьянных сапогах на высоких железных
подковах, плавно, словно павы, и с шумом, что вихорь,
скакали в горлице. Как молодицы, с корабликом на голо-
ве, которого верх сделан был весь из сутозолотой парчи,
с небольшим вырезом на затылке, откуда выглядывал зо-
лотой очипок, с двумя выдавшимися, один наперед, дру-
гой назад, рожками самого мелкого черного смушка; в си-
них, из лучшего полутабенеку, с красными клапанами
кунтушах, важно подбоченившись, выступали поодиночке
и мерно выбивали гопака. Как парубки, в высоких козац-
ких шапках, в тонких суконных свитках, затянутых шиты-
ми серебром поясами, с люльками в зубах, рассыпа-
лись перед ними мелким бесом и подпускали турусы. Сам
Корж не утерпел, глядя на молодых, чтоб не тряхнуть
стариною. С бандурою в руках, потягивая люльку и вме-
сте припевая, с чаркою на голове, пустился старичина,
при громком крике гуляк, вприсядку. Чего не выдумают
навеселе! Начнут, бывало, наряжаться в хари — боже ты
мой, на человека не похожи. Уж не чета нынешним пере-
одеваньям, что бывают на свадьбах наших. Что теперь? —
только что корчит цыганок да москалей. Нет, вот, бывало,
один оденется жидом, а другой чертом, начнут сперва
целоваться, а после ухватятся за чубы... Бог с вами! смех
261
нападет такой, что за живот хватаешься. Пооденутся в ту-
рецкие и татарские платья: все горит на них, как жар...
А как начнут дуреть да строить штуки... ну, тогда хоть
святых выноси. С теткой покойного деда, которая сама
была на этой свадьбе, случилась забавная история: была
она одета тогда в татарское широкое платье и с чаркою в
руках угощала собрание. Вот одного дернул лукавый
окатить ее сзади водкою; другой, тоже, видно, не промах,
высек в ту минуту огня, да и поджег... пламя вспыхнуло,
бедная тетка, перепугавшись, давай сбрасывать с себя, при
всех платье... Шум, хохот, ералаш поднялся, как на ярмар-
ке. Словом, старики не запомнили никогда еще такой
веселой свадьбы.
Начали жить Пидорка и Петрусь, словно пан с панею.
Всего вдоволь, все блестит... Однако же добрые люди ка-
чали слегка головами, глядя на житье их. «От черта не
будет добра,— поговаривали все в один голос.— Откуда,
как не от искусителя люда православного, пришло к нему
богатство? Где ему было взять такую кучу золота? Отчего
вдруг, в самый тот день, когда разбогател он, Басаврюк
пропал, как в воду?» Говорите же, что люди выдумывают!
Ведь в самом деле, не прошло месяца, Петруся никто
узнать не мог. Отчего, что с ним сделалось, бог знает.
Сидит на одном месте, и хоть бы слово с кем. Все думает
и как будто бы хочет что-то припомнить. Когда Пид орке
удастся заставить его о чем-нибудь заговорить, как будто
и забудется, и поведет речь, и развеселится даже; но
ненароком посмотрит на мешки — «постой, постой, поза-
был!» — кричит, и снова задумается, и снова силится
про что-то вспомнить. Иной раз, когда долго сидит на
одном месте, чудится ему, что вот-вот все сызнова при-
ходит на ум... и опять все ушло. Кажется: сидит в шинке;
несут ему водку; жжет его водка; противна ему водка;
кто-то подходит, бьет по плечу его... но далее все как буд-
то туманом покрывается перед ним. Пот валит градом по
лицу его, и он в изнеможении садится на свое место.
Чего не делала Пидорка: и совещалась с знахарями,
и переполох выливали и соняшницу заваривали1 — ничто
Выливают переполох у нас в случае испуга, когда хотят узнать,
отчего приключился он; бросают расплавленное олово или воск в воду;
и чье примут они подобие, то самое перепугало больного; после чего и
весь испуг проходит. Заваривают соняшницу от дурноты и боли в
животе. Для этого зажигают кусок пеньки, бросают в кружку и опроки-
дывают ее вверх дном в миску, наполненную водою и поставленную
на животе больного; потом, после зашептываний, дают ему выпить лож-
ку этой самой воды. (Примеч. Гоголя.)
262
не помогало. Так прошло и лето. Много Козаков обкоси-
лось и обжалось; много Козаков, поразгульнее других, и в
поход потянулось. Стаи уток еще толпились на болотах
наших, но крапивянок уже и в помине не было. В сте-
пях закраснело. Скирды хлеба то сям, то там, словно ко-
зацкие шапки, пестрели по полю. Попадались по дороге
и возы, наваленные хворостом и дровами. Земля сделалась
крепче и местами стала прохватываться морозом. Уже
и снег начал сеяться с неба, и ветви дерев убрались инеем,
будто заячьим мехом. Вот уже в ясный морозный день
красногрудый снегирь, словно щеголеватый польский
шляхтич, прогуливался по снеговым кучам, вытаскивая
зерно, и дети огромными киями гоняли по льду деревян-
ные кубари, между тем как отцы их спокойно вылежива-
лись на печке, выходя по временам, с зажженною люль-
кою в зубах, ругнуть добрым порядком православный мо-
розец или проветриться и промолотить в сенях залежалый
хлеб. Наконец снега стали таять, и щука хвостом лед рас-
колотила, а Петро все тот же, и чем далее, тем еще
суровее. Как будто прикованный, сидит посереди хаты,
поставив себе в ноги мешки с золотом. Одичал, оброс
волосами, стал страшен; и все думает об одном, все си-
лится припомнить что-то; и сердится и злится, что не мо-
жет вспомнить. Часто дико подымается с своего места, по-
водит руками, вперяет во что-то глаза свои, как будто хо-
чет уловить его; губы шевелятся, будто хотят произнесть
какое-то давно забытое слово,— и неподвижно останавли-
ваются... Бешенство овладевает им; как полоумный, гры-
зет и кусает себе руки и в досаде рвет клоками волоса,
покамест, утихнув, не упадет, будто в забытьи, и после
снова принимается припоминать, и снова бешенство, и
снова мука....
Что это за напасть божия? Жизнь не в жизнь стала
Пидорке. Страшно ей было оставаться сперва одной в
хате, да после свыклась бедняжка с своим горем. Но
прежней Пидорки уже узнать нельзя было. Ни румянца,
ни усмешки: изныла, исчахла, выплакались ясные очи.
Раз кто-то уже, видно, сжалился над ней, посоветовал
идти к колдунье, жившей в Медвежьем овраге, про кото-
рую ходила слава, что умеет лечить все на свете болезни.
Решилась попробовать последнее средство; слово за сло-
во, уговорила старуху идти с собою. Это было ввечеру,
как раз накануне Купала, Петро в беспамятстве лежал на
лавке и не примечал вовсе новой гостьи. Как вот мало-
помалу стал приподниматься и всматриваться. Вдруг весь
263
задрожал, как на плахе; волосы поднялись горою... и он
засмеялся таким хохотом, что страх врезался в сердце Пи-
дорки. «Вспомнил, вспомнил!»— закричал он в страш-
ном веселье и, размахнувши топор, пустил им со всей си-
лы в старуху. Топор на два вершка сбежал в дубовую
дверь. Старуха пропала, и дитя лет семи, в белой рубашке,
с накрытою головою, стало посреди хаты... Простыня сле-
тела. «Ивась!»— закричала Пидорка и бросилась к нему;
но привидение все с ног до головы покрылось кровью
и осветило всю хату красным светом. В испуге выбежала
она в сени; но, опомнившись немного, хотела было по-
мочь ему; напрасно! дверь захлопнулась за нею так креп-
ко, что не под силу было отпереть. Сбежались люди,
принялись стучать; высадили дверь: хоть бы душа одна.
Вся хата полна дыма, и посередине только, где стоял Пет-
русь, куча пеплу, от которого местами подымался еще
пар. Кинулись к мешкам: одни битые черепки лежали вме-
сто червонцев. Выпуча глаза и разинув рты, не смея по-
шевельнуть усом, стояли козаки, будто вкопанные в зем-
лю. Такой страх навело на них это диво.
Что было далее, не вспомню. Пидорка дала обет идти
на богомолье; собрала оставшееся после отца имущество,
и через несколько дней ее точно уже не было на селе.
Куда ушла она, никто не мог сказать. Услужливые ста-
рухи отправили ее было уже туда, куда и Петро потащил-
ся; но приехавший из Киева козак рассказал, что видел в
лавре монахиню, всю высохшую, как скелет, и беспре-
станно молящуюся, в которой земляки, по всем приметам,
узнали Пидорку; что будто еще никто не слыхал от нее
ни одного слова; что пришла она пешком и принесла
оклад к иконе божьей матери, исцвеченный такими яр-
кими камнями, что все зажмуривались, на него глядя.
Позвольте, этим еще не все кончилось. В тот самый
день, когда лукавый припрятал к себе Петруся, показался
снова Басаврюк; только все бегом от него. Узнали, что это
за птица: никто другой, как сатана, принявший человече-
ский образ для того, чтобы отрывать клады; а как клады
не даются нечистым рукам, так вот он и приманивает
к себе молодцов. Того же году все побросали землянки
свои и перебрались в село; но и там, однако ж, не было
покоя от проклятого Басаврюка. Тетка покойного деда го-
ворила, что именно злился он более всего на нее за то,
что оставила прежний шинок на Опошнянской дороге, и
всеми силами старался выместить все на ней. Раз стар-
шины села собрались в шинок и, как говорится, беседова-
264
ли по чипам за столом, посередине которого поставлен
был, грех сказать чтобы малый, жареный баран. Калякали
о сем и о том, было и про диковинки разные и про
чуда. Вот и померещилось,— еще бы ничего, если бы од-
ному, а то именно всем, — что баран поднял голову, блу-
дящие глаза его ожили и засветились, и вмиг появившиеся
черные щетинистые усы значительно заморгали на при-
сутствующих. Все тотчас узнали на бараньей голове рожу
Басаврюка; тетка деда моего даже думала уже, что вот-вот
попросит водки... Честные старшины за шапки да скорей
восвояси. В другой раз сам церковный староста, любив-
ший по временам раздобаривать глаз на глаз с дедовскою
чаркою, не успел еще раза два достать дна, как видит, что
чарка кланяется ему в пояс. Черт с тобою! давай крес-
титься!.. А тут с половиною его тоже диво: только что
начала она замешивать тесто в огромной диже, вдруг
дижа выпрыгнула. «Стой, стой!»— куды! подбоченившись
важно, пустилась вприсядку по всей хате... Смейтесь; од-
нако ж не до смеха было нашим дедам. И даром,
что отец Афанасий ходил по всему селу со святою водою
и гонял черта кропилом по всем улицам, а все еще тетка
покойного деда долго жаловалась, что кто-то как только
вечер, стучит в крышу и царапается по стене.
Да чего! Вот теперь на этом самом месте, где стоит
село наше, кажись, все спокойно; а ведь еще не так
давно, еще покойный отец мой и я запомню, как мимо
развалившегося шинка, который нечистое племя долго
после того поправляло на свой счет, доброму человеку
пройти нельзя было. Из закоптевшей трубы столбом ва-
лил дым и, поднявшись высоко, так, что посмотреть —
шапка валилась, рассыпался горячими угольями по всей
степи, и черт,— нечего было и вспоминать его, собачьего
сына, — так всхлипывал жалобно в своей конуре, что испу-
ганные гайвороны стаями подымались из ближнего дубо-
вого леса и с диким криком метались по небу.
Майская ночь,
или Утопленница
Ворог його батька знае! почнуть що-
небудь робить люди хрещенц то мур-
дуютця, мудруютця, мов хорти за зай-
цем, а все щось не до шмигу; Т1льки ж
куди чорт уплетецця, то верть хвос-
тиком так де воно й вТзмецця, не-
наче з неба1.
I
ГАННА
Звонкая песня лилась рекою по улицам села***. Было
то время, когда утомленные дневными трудами и забота-
ми парубки и девушки шумно собирались в кружок, в бле-
ске чистого вечера, выливать свое веселье в звуки, всегда
неразлучные с уныньем. И задумавшийся вечер мечтатель-
но обнимал синее небо, превращая все в неопределен-
ность и даль. Уже и сумерки; а песни все не утихали.
С бандурою в руках пробирался ускользнувший от пе-
сельников молодой козак Левко, сын сельского головы.
На козаке решетиловская шапка. Козак идет по улице,
бренчит рукою по струнам и подплясывает. Вот он тихо
остановился перед дверью хаты, уставленной невысокими
вишневыми деревьями. Чья же это хата? Чья это дверь?
Немного помолчавши, заиграл он и запел:
Солнце низенько, веч!р близенько,
Вийди до мене, мое серденько!
— Нет, видно, крепко заснула моя ясноокая красави-
ца! — сказал козак, окончивши песню и приближаясь к
окну.— Галю! Галю! ты спишь или не хочешь ко мне вый-
' Черт его знает! начнут что-нибудь крещеные люди делать, муча-
тся, терзаются, словно гончие за зайцем, а все нет толку; уж куда черт
вмешаться, верть хвостиком — так и не знаешь, откуда оно и возьмется,
как будто с неба.
266
ти? ты боишься, верно, чтобы нас кто не увидел, или не
хочешь, может быть, показать белое личико на холод! Не
бойся: никого нет. Вечер тепел. Но если бы и показался
кто, я прикрою тебя свиткою, обмотаю своим поясом, за-
крою руками тебя — и никто нас не увидит. Но если бы
и повеяло холодом, я прижму тебя поближе к сердцу,
отогрею поцелуями, надену шапку свою на твои белень-
кие ножки. Сердце мое, рыбка моя, ожерелье! выгляни на
миг. Просунь сквозь окошечко хоть белую ручку свою...
Нет, ты не спишь, гордая дивчина! — проговорил он гром-
че и таким голосом, каким выражает себя устыдившийся
мгновенного унижения. — Тебе любо издеваться надо
мною, прощай!
Тут он отворотился, насунул набекрень свою шапку и
гордо отошел от окошка, тихо перебирая струны бандуры.
Деревянная ручка у двери в это время завертелась: дверь
распахнулась со скрыпом, и девушка на поре семнадца-
той весны, обвитая сумерками, робко оглядываясь и не
выпуская деревянной ручки, переступила через порог.
В полуясном мраке горели приветно, будто звездочки,
ясные очи; блистало красное коралловое монисто; и от
орлиных очей парубка не могла укрыться даже краска,
стыдливо вспыхнувшая на щеках ее.
— Какой же ты нетерпеливый, — говорила она ему
вполголоса. — Уже и рассердился! Зачем выбрал ты такое
время: толпа народу шатается то и дело по улицам...
Я вся дрожу...
— О, не дрожи, моя красная калиночка! Прижмись ко
мне покрепче! — говорил парубок, обнимая ее, отбросив
бандуру, висевшую на длинном ремне у него на шее, и са-
дясь вместе с нею у дверей хаты. — Ты знаешь, что мне
и часу не видать тебя горько.
— Знаешь ли, что я думаю? — прервала девушка, за-
думчиво уставив в него свои очи. — Мне все что-то будто
на ухо шепчет, что вперед нам не видаться так часто.
Недобрые у вас люди: девушки все глядят так завистли-
во, а парубки... Я примечаю даже, что мать моя с недав-
ней поры стала суровее приглядывать за мною. Призна-
юсь, мне веселее у чужих было.
Какое-то движение тоски выразилось на лице ее при
последних словах.
— Два месяца только в стороне родной и уже соску-
чилась! Может, и я надоел тебе?
— О, ты мне не надоел, — молвила она усмехнув-
шись.— Я тебя люблю, чернобровый козак! За то люблю,
267
что у тебя карие очи, и как поглядишь ты ими — у меня
как будто на душе усмехается: и весело и хорошо ей; что
приветливо моргаешь ты черным усом своим; что ты
идешь по улице, поешь и играешь на бандуре, любо слу-
шать тебя.
— О моя Галя! — вскрикнул парубок, целуя и прижи-
мая ее сильнее к груди своей.
— Постой! полно, Левко! Скажи наперед, говорил ли
ты с отцом своим?
— Что? — сказал он, будто проснувшись. — Что я хочу
жениться, а ты выйти за меня замуж — говорил.
Но как-то унывно зазвучало в устах его это слово «го-
ворил».
— Что же?
— Что станешь делать с ним? Притворился старый
хрен, по своему обыкновению, глухим: ничего не слышит
и еще бранит, что шатаюсь бог знает где, повесничаю
и шалю с хлопцами по улицам. Но не тужи, моя Галю!
Вот тебе слово козацкое, что уломаю его.
— Да тебе только стоит, Левко, слово сказать —
и все будет по-твоему. Я знаю это по себе: иной раз
не послушала бы тебя, а скажешь слово — и невольно де-
лаю, что тебе хочется. Посмотри, посмотри! — продолжа-
ла она, положив голову на плечо ему и подняв глаза
вверх, где необъятно синело теплое украинское небо, за-
вешенное снизу кудрявыми ветвями стоявших перед ними
вишен. — Посмотри, вон-вон далеко мелькнули звездочки:
одна, другая, третья, четвертая, пятая... Не правда ли, ведь
это ангелы божии поотворяли окошечки своих светлых
домиков на небе и глядят на нас? Да, Левко? Ведь это они
глядят на нашу землю? Что, если бы у людей были
крылья, как у птиц, — туда бы полететь, высоко, высоко...
Ух, страшно! Ни один дуб у нас не достанет до неба.
А говорят, однако же, есть где-то, в какой-то далекой зем-
ле, такое дерево, которое шумит вершиною в самом небе,
и бог сходит по нем на землю ночью перед светлым
праздником.
— Нет, Галю; у бога есть длинная лестница от неба до
самой земли. Ее становят перед светлым воскресением
святые архангелы; и как только Бог ступит на первую
ступень, все нечистые духи полетят стремглав и кучами
попадают в пекло, и оттого на Христов праздник ни одно-
го злого духа не бывает на земле.
— Как тихо колышется вода, будто дитя в люльке! —
продолжала Ганна, указывая на пруд, угрюмо обставлен-
268
ный темным кленовым лесом и оплакиваемый вербами,
потопившими в нем жалобные свои ветви.
Как бессильный старец, держал он в холодных объя-
тиях своих далекое, темное небо, обсыпая ледяными по-
целуями огненные звезды, которые тускло реяли среди
теплого ночного воздуха, как бы предчувствуя скорое
появление блистательного царя ночи. Возле леса, на горе,
дремал с закрытыми ставнями старый деревянный дом;
мох и дикая трава покрывали его крышу; кудрявые ябло-
ни разрослись перед его окнами; лес, обнимая своею
тенью, бросал на него дикую мрачность; ореховая роща
стлалась у подножия его и скатывалась к пруду.
— Я помню, будто сквозь сон, — сказала Ганна, не
спуская глаз с него, — давно, давно, когда я еще была ма-
ленькою и жила у матери, что-то страшное рассказывали
про дом этот. Левко, ты, верно, знаешь, расскажи!..
— Бог с ним, моя красавица! Мало ли чего не расска-
жут бабы и народ глупый. Ты себя только потревожишь,
станешь бояться, и не заснется тебе покойно.
— Расскажи, расскажи, милый, чернобровый пару-
бок! — говорила она, прижимаясь лицом своим к щеке
его и обнимая его. — Нет! ты, видно, не любишь меня, у
тебя есть другая девушка. Я не буду бояться; я буду спо-
койно спать ночь. Теперь-то не засну, если не расска-
жешь. Я стану мучиться да думать... Расскажи, Левко!..
— Видно, правду говорят люди, что у девушек сидит
черт, подстрекающий их любопытство. Ну, слушай. Дав-
но, мое серденько, жил в этом доме сотник. У сотника
была дочка, ясная панночка, белая, как снег, как твое ли-
чико. Сотникова жена давно уже умерла; задумал сотник
жениться на другой. «Будешь ли ты меня нежить по-ста-
рому, батьку, когда возьмешь другую жену?» —«Буду,
моя дочка; еще крепче прежнего стану прижимать тебя
к сердцу! Буду, моя дочка; еще ярче стану дарить серьги
и монисты!» Привез сотник молодую жену в новый дом
свой. Хороша была молодая жена. Румяна и бела собою
была молодая жена; только так страшно взглянула на
свою падчерицу, что та вскрикнула, ее увидевши; и хоть
бы слово во весь день сказала суровая мачеха. Настала
ночь; ушел сотник с молодою женою в свою опочиваль-
ню; заперлась и белая панночка в своей светлице. Горько
сделалось ей; стала плакать. Глядит: страшная черная
кошка крадется к ней; шерсть на ней горит, и железные
когти стучат по полу. В испуге вскочила она на лавку —
кошка за нею. Перепрыгнула на лежанку — кошка и ту-
269
да, и вдруг бросилась к ней на шею и душит ее. С криком
оторвавши от себя, кинула на пол; опять крадется страш-
ная кошка. Тоска ее взяла. На стене висела отцовская
сабля. Схватила ее и бряк по полу — лапа с железными
когтями отскочила, и кошка с визгом пропала в темном
углу. Целый день не выходила из светлицы своей молодая
жена; на третий день вышла с перевязанною рукою. Уга-
дала бедная панночка, что мачеха ее ведьма и что она ей
перерубила руку. На четвертый день приказал сотник сво-
ей дочке носить воду, мести хату, как простой мужичке,
и не показываться в панские покои. Тяжело было бед-
няжке, да нечего делать: стала выполнять отцовскую во-
лю. На пятый день выгнал сотник свою дочку босую из
дому и куска хлеба не дал на дорогу. Тогда только зары-
дала панночка, закрывши руками белое лицо свое: «Погу-
бил ты, батьку, родную дочку свою! Погубила ведьма
грешную душу твою! Прости тебя бог; а мне, несчастной,
видно, не велит он жить на белом свете!..» И вон, видишь
ли ты...—Тут оборотился Левко к Ганне, указывая паль-
цем на дом. — Гляди сюда: вон, подалее от дома, самый
высокий берег! С этого берега кинулась панночка в воду,
и с той поры не стало ее на свете...
— А ведьма? — боязливо прервала Ганна, устремив на
него прослезившиеся очи.
— Ведьма? Старухи выдумали, что с той поры все
утопленницы выходили в лунную ночь в панский сад
греться на месяце; и сотникова дочка сделалась над ними
главною. В одну ночь увидела она мачеху свою возле пру-
да, напала на нее и с криком утащила в воду. Но ведьма
и тут нашлась: оборотилась под водою в одну из утоплен-
ниц и через то ушла от плети из зеленого тростника, ко-
торою хотели ее бить утопленницы. Верь бабам! Расска-
зывают еще, что панночка собирает всякую ночь утоплен-
ниц и заглядывает поодиночке каждой в лицо, стараясь
узнать, которая из них ведьма; но до сих пор не узнала.
И если попадется из людей кто, тотчас заставляет его
угадывать, не то грозит утопить в воде. Вот, моя Галю, как
рассказывают старые люди!.. Теперешний пан хочет стро-
ить на том месте Винницу и прислал нарочно для того сю-
да винокура... Но я слышу говор. Это наши возвращаются
с песен. Прощай, Галю! Спи спокойно; да не думай об
этих бабьих выдумках!
Сказавши это, он обнял ее крепче, поцеловал и ушел.
— Прощай, Левко! — говорила Ганна, задумчиво впе-
рив очи на темный лес.
270
Огромный огненный месяц величественно стал в это
время вырезываться из земли. Еще половина его была
под землею, а уже весь мир исполнился какого-то тор-
жественного света. Пруд тронулся искрами. Тень от де-
ревьев ясно стала отделяться на темной зелени.
— Прощай, Ганна! — раздались позади ее слова, со-
провождаемые поцелуем.
— Ты воротился! — сказала она, оглянувшись; но, уви-
дев перед собою незнакомого парубка, отвернулась в сто-
рону.
— Прощай, Ганна! — раздалось снова, и снова поце-
ловал ее кто-то в щеку.
— Вот принесла нелегкая и другого! — проговорила
она с сердцем.
— Прощай, милая Ганна!
— Еще и третий!
— Прощай! прощай! прощай, Ганна! — и поцелуи за-
сыпали ее со всех сторон.
— Да тут их целая ватага! — кричала Ганна, вырыва-
ясь из толпы парубков, наперерыв спешивших обнимать
ее. — Как им не надоест беспрестанно целоваться! Скоро,
ей-богу, нельзя будет показаться на улице!
Вслед за сими словами дверь захлопнулась, и только
слышно было, как с визгом задвинулся железный засов.
II
ГОЛОВА
Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете укра-
инской ночи! Всмотритесь в нее. С середины неба гля-
дит месяц, Необъятный небесный свод раздался, раздви-
нулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в
серебряном свете; и чудный воздух и прохладно-душен, и
полон неги, и движет океан благоуханий. Божественная
ночь! Очаровательная ночь! Недвижно, вдохновенно ста-
ли леса, полные мрака, и кинули огромную тень от себя.
Тихи и покойны эти пруды; холод и мрак вод их угрюмо
заключен в темно-зеленые стены садов. Девственные чащи
черемух и черешен пугливо протянули свои корни в клю-
чевой холод и изредка лепечут листьями, будто сердясь
и негодуя, когда прекрасный ветреник — ночной ветер,
подкравшись мгновенно, целует их. Весь ландшафт спит.
А вверху все дышит, все дивно, все торжественно. А на
душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений
271
стройно возникают в ее глубине. Божественная ночь!
Очаровательная ночь! И вдруг все ожило: и леса, и
пруды, и степи. Сыплется величественный гром украин-
ского соловья, и чудится, что и месяц заслушался его
посреди неба... Как очарованное, дремлет на возвышении
село. Еще более, еще лучше блестят при месяце толпы
хат; еще ослепительнее вырезываются из мрака низкие
их стены. Песни умолкли. Все тихо. Благочестивые люди
уже спят. Где-где только светятся узенькие окна. Перед
порогами иных только хат запоздалая семья совершает
свой поздний ужин.
— Да, гопак не так танцуется! То-то я гляжу, не кле-
ится все. Что же это рассказывает кум?.. А ну, гоп трала!
гоп трала! гоп, гоп, гоп! —Так разговаривал сам с собою
подгулявший мужик средних лет, танцуя по улице. — Ей-
богу, не так танцуется гопак! Что мне лгать! ей-богу, не
так! А ну: гоп трала! гоп трала! гоп, гоп, гоп!
— Вот одурел человек! Добро бы еще хлопец какой,
а то старый кабан, детям на смех, танцует ночью по ули-
це! — вскричала проходящая пожилая женщина, неся в ру-
ке солому. — Ступай в хату свою! Пора спать давно!
— Я пойду! — сказал, остановившись, мужик. — Я пой-
ду. Я не посмотрю на какого-нибудь голову. Что он дума-
ет, дидъко б утысся его батькови!1 что он голова, что
он обливает людей на морозе холодною водою, так и нос
поднял! Ну голова, голова. Я сам себе голова. Вот убей
меня бог! Бог меня убей! Я сам себе голова. Вот что, а не
то что... продолжал он, подходя к первой попавшейся
хате, и остановился перед окошком, скользя пальцами по
стеклу и стараясь найти деревянную ручку. — Баба, отво-
ряй! Баба, живей, говорят тебе, отворяй! Козаку спать
пора!
Куда ты, Каленик? Ты в чужую хату попал! — за-
кричали, смеясь, позади его девушки, ворочавшиеся с ве-
селых песней. — Показать тебе твою хату?
— Покажите, любезные молодушки!
— Молодушки? Слышите ли, — подхватила одна,—
какой учтивый Каленик! За это ему нужно показать ха-
ту... но нет, наперед потанцуй!
— Потанцевать?., эх вы, замысловатые девушки! —
протяжно произнес Каленик, смеясь и грозя пальцем и
оступаясь, потому что ноги его не могли держаться на од-
ном месте.— А дадите перецеловать себя? Всех переце-
Черт бы явился его отцу.
272
лую, всех!..— И косвенными шагами пустился бежать за
ними.
Девушки подняли крик, перемешались; но после обод-
рившись, перебежали на другую сторону, увидя, что Ка-
леник не слишком был скор на ноги.
— Вон твоя хата! — закричали они ему, уходя и пока-
зывая на избу, гораздо поболее прочих, принадлежавшую
сельскому голове.
Каленик послушно побрел в ту сторону, принимаясь
снова бранить голову.
Но кто же этот голова, возбудивший такие невыгод-
ные о себе толки и речи? О, этот голова важное лицо
на селе. Покамест Каленик достигнет конца пути своего,
мы, без сомнения, успеем кое-что сказать о нем. Все село,
завидевши его, берется за шапки; а девушки, самые моло-
денькие, отдают добриденъ . Кто бы из парубков не захо-
тел быть головою! Голове открыт свободный вход во все
тавлинки; и дюжий мужик почтительно стоит, снявши
шапку, во все продолжение, когда голова запускает свои
толстые и грубые пальцы в его лубочную табакерку.
В мирской сходке, или громаде, несмотря на то, что
власть его ограничена несколькими голосами, голова все-
гда берет верх и почти по своей воле высылает, кого ему
угодно, ровнять и гладить дорогу или копать рвы. Голова
угрюм, суров с виду и не любит много говорить. Давно
еще, очень давно, когда блаженной памяти великая цари-
ца Екатерина ездила в Крым, был выбран он в провожа-
тые; целые два дня находился он в этой должности и да-
же удостоился сидеть на козлах с царицыным кучером.
И с той самой поры еще голова выучился раздумно и
важно потуплять голову, гладить длинные, закрутившиеся
вниз усы и кидать соколиный взгляд исподлобья. И с той
поры голова, об чем бы ни заговорили с ним, всегда
умеет поворотить речь на то, как он вез царицу и сидел
на козлах царской кареты. Голова любит иногда прики-
нуться глухим, особливо, если услышит то, чего не хоте-
лось бы ему слышать. Голова терпеть не может щеголь-
ства: носит всегда свитку черного домашнего сукна, пере-
поясывается шерстяным цветным поясом, и никто никогда
не видал его в другом костюме, выключая разве только
времени проезда царицы в Крым, когда на нем был синий
козацкий жупан. Но это время вряд ли кто мог запомнить
из целого села; а жупан держит он в сундуке под замком.
' Желают доброго дня.
273
Голова вдов; но у него живет в доме свояченица, которая
варит обедать и ужинать, моет лавки, белит хату, прядет
ему на рубашки и заведывает всем домом. На селе пого-
варивают, будто она совсем ему не родственница; но мы
уже видели, что у головы много недоброжелателей, кото-
рые рады распускать всякую клевету. Впрочем, может
быть, к этому подало повод и то, что свояченице всегда
не нравилось, если голова заходил в поле, усеянное жни-
цами, или к козаку, у которого была молодая дочка. Го-
лова крив; но зато одинокий глаз его злодей и далеко мо-
жет увидеть хорошенькую поселянку. Не прежде, одна-
ко ж, он наведет его на смазливое личико, пока не об-
смотрится хорошенько, не глядит ли откуда свояченица.
Но мы почти все уже рассказали, что нужно о голове;
а пьяный Каленик не добрался еще и до половины до-
роги и долго еще угощал голову всеми отборными слова-
ми, какие могли только вспасть на лениво и несвязно
поворачивавшийся язык его.
III
НЕОЖИДАННЫЙ СОПЕРНИК
ЗАГОВОР
— Нет, хлопцы, нет, не хочу! Что за разгулье такое!
Как вам не надоест повесничать? И без того уже прослы-
ли мы бог знает какими буянами. Ложитесь лучше
спать! — Так говорил Левко разгульным товарищам своим,
подговаривавшим его на новые проказы. — Прощайте,
братцы! покойная вам ночь! — и быстрыми шагами шел от
них по улице.
«Спит ли моя ясноокая Ганна?» — думал он, подходя к
знакомой нам хате с вишневыми деревьями. Среди тиши-
ны послышался тихий говор. Левко остановился. Между
деревьями забелела рубашка... «Что это значит?»— поду-
мал он и, подкравшись поближе, спрятался за дерево. При
свете месяца блистало лицо стоявшей перед ним девуш-
ки... Это Ганна! Но кто же этот высокий человек,
стоявший к нему спиною? Напрасно обсматривал он:
тень покрывала его с ног до головы. Спереди только он
был освещен немного; но малейший шаг вперед Левка
уже подвергал его неприятности быть открытым. Тихо
прислонившись к дереву, решился он остаться на месте.
Девушка ясно выговорила его имя.
— Левко? Левко еще молокосос? — говорил хрипло и
274
вполголоса высокий человек. — Если я встречу его когда-
нибудь у тебя, я его выдеру за чуб...
— Хотелось бы мне знать, какая это шельма похваля-
ется выдрать меня за чуб! — тихо проговорил Левко и
протянул шею, стараясь не проронить ни одного слова.
Но незнакомец продолжал так тихо, что нельзя было
ничего расслушать.
— Как тебе не стыдно! — сказала Ганна по окончании
его речи. — Ты лжешь; ты обманываешь меня; ты меня
не любишь; я никогда не поверю, чтобы ты меня любил!
— Знаю, — продолжал высокий человек,—Левко много
наговорил тебе пустяков и вскружил твою голову (тут по-
казалось парубку, что голос незнакомца не совсем незна-
ком и как будто он когда-то его слышал). Но я дам себя
знать Левку! — продолжал все так же незнакомец. - Он
думает, что я не вижу всех его шашней. Попробует он,
собачий сын, каковы у меня кулаки.
При сем слове Левко не мог уже более удержать сво-
его гнева. Подошедши на три шага к нему, замахнулся
он со всей силы, чтобы дать треуха, от которого незнако-
мец, несмотря на свою видимую крепость, не устоял бы,
может быть, на месте, но в это время свет пал на лицо его,
и Левко остолбенел, увидевши, что перед ним стоял отец
его. Невольное покачивание головою и легкий сквозь зу-
бы свист одни только выразили его изумление. В стороне
послышался шорох; Ганна поспешно влетела в хату, за-
хлопнув за собою дверь.
— Прощай, Ганна! — закричал в это время один из па-
рубков, подкравшись и обнявши голову; и с ужасом от-
скочил назад, встретивши жесткие усы.
— Прощай, красавица! — вскричал другой; но на сей
раз полетел стремглав от тяжелого толчка головы.
— Прощай, прощай, Ганна! — закричало несколько па-
рубков, повиснув ему на шею.
— Провалитесь, проклятые сорванцы! — кричал голо-
ва, отбиваясь и притопывая на них ногами.—Что я вам
за Ганна? Убирайтесь вслед за отцами на виселицу, чер-
товы дети! Поприставали, как мухи к меду! Дам я вам
Ганны!..
— Голова! голова! это голова! — закричали хлопцы и
разбежались во все стороны.
— Ай да батько! — говорил Левко, очнувшись от сво-
его изумления и глядя вслед уходившему с ругательства-
ми голове. — Вот какие за тобою водятся проказы! Слав-
но! А я дивлюсь да передумываю, что б это значило, что
275
он все притворяется глухим, когда станешь говорить о
деле. Постой же, старый хрен, ты у меня будешь знать,
как шататься под окнами молодых девушек, будешь знать,
как отбивать чужих невест! Гей, хлопцы! сюда! сюда! —
кричал он, махая рукою к парубкам, которые снова соби-
рались в кучу. — Ступайте сюда! Я увещевал вас идти
спать, но теперь раздумал и готов хоть целую ночь сам
гулять с вами.
— Вот это дело! — сказал плечистый и дородный па-
рубок, считавшийся первым гулякой и повесой на селе.—
Мне все кажется тошно, когда не удается погулять поряд-
ком и настроить штук. Все как будто недостает чего-то.
Как будто потерял шапку или люльку; словом, не козак,
да и только.
— Согласны ли вы побесить хорошенько сегодня го-
лову?
— Голову?
— Да, голову. Что он, в самом деле, задумал! Он
управляется у нас, как будто гетьман какой. Мало того,
что помыкает, как своими холопьями, еще и подъезжает к
дивчатам нашим. Ведь, я думаю, на всем селе нет смазли-
вой девки, за которою бы не волочился голова.
— Это так, это так! — закричали в один голос все
хлопцы.
— Что ж мы, ребята, за холопья? Разве мы не такого
роду, как и он? Мы, слава богу, вольные козаки! Покажем
ему, хлопцы, что мы вольные козаки!
— Покажем! — закричали парубки.—Да если голову,
то и писаря не минуть!
— Не минем и писаря? А у меня, как нарочно, сложи-
лась в уме славная песня про голову. Пойдемте, я вас
выучу, — продолжал Левко, ударив рукою по струнам бан-
дуры.—Да слушайте: попереодевайтесь, кто во что ни
попало!
— Гуляй, козацкая голова! — говорил дюжий повеса,
ударив ногою в ногу и хлопнув руками. — Что за роскошь!
Что за воля! Как начнешь беситься — чудится, будто по-
минаешь давние годы. Любо, вольно на сердце; а душа
как будто в раю. Гей, хлопцы! Гей, гуляй!..
И толпа шумно понеслась по улицам. И благочести-
вые старушки, пробужденные криком, подымали окошки
и крестились сонными руками, говоря: «Ну, теперь гуля-
ют парубки!»
IV
ПАРУБКИ ГУЛЯЮТ
Одна только хата светилась еще в конце улицы. Это
жилище головы. Голова уже давно окончил свой ужин и,
без сомнения, давно бы уже заснул; но у него был в это
время гость — винокур, присланный строить винокурню
помещиком, имевшим небольшой участок земли между
вольными козаками. Под самым покутом, на почетном ме-
сте, сидел гость — низенький, толстенький человечек с ма-
ленькими, вечно смеющимися глазками, в которых, ка-
жется, написано было то удовольствие, с каким курил он
свою коротенькую люльку, поминутно сплевывая и при-
давливая пальцем вылезавший из нее превращенный в зо-
лу табак. Облака дыма быстро разрастались над ним, оде-
вая его в сизый туман. Казалось, будто широкая труба
с какой-нибудь винокурни, наскуча сидеть на своей кры-
ше, задумала прогуляться и чинно уселась за столом в
хате головы. Под носом торчали у него коротенькие
и густые усы; но они так неясно мелькали сквозь табач-
ную атмосферу, что казались мышью, которую винокур
поймал и держал во рту своем, подрывая монополию ам-
барного кота. Голова, как хозяин, сидел в одной толь-
ко рубашке и полотняных шароварах. Орлиный глаз его,
как вечереющее солнце, начинал мало-помалу жмуриться
и меркнуть. На конце стола курил люльку один из сель-
ских десятских, составлявших команду головы, сидевший
из почтения к хозяину в свитке.
— Скоро же вы думаете, — сказал голова, оборотив-
шись к винокуру и кладя крест на зевнувший рот свой,—
поставить вашу винокурню?
— Когда бог поможет, то сею осенью, может, и заку-
рим. На покров бьюсь об заклад, что пан голова будет
писать ногами немецкие крендели по дороге.
По произнесении сих слов глазки винокура пропали;
вместо их протянулись лучи до самых ушей; все туловище
стало колебаться от смеха, и веселые губы оставили на
мгновение дымившуюся люльку.
— Дай бог, — сказал голова, выразив на лице своем
что-то подобное улыбке. — Теперь еще, слава богу, вин-
ниц развелось немного. А вот в старое время, когда про-
вожал я царицу по Переяславской дороге, еще покойный
Безбородько...
— Ну, сват, вспомнил время! Тогда от Кременчуга до
самых Ромен не насчитывали и двух винниц. А теперь...
277
Слышал ли ты, что повыдумали проклятые немцы? Ско-
ро, говорят, будут курить не дровами, как все честные
христиане, а каким-то чертовским паром.— Говоря эти
слова, винокур в размышлении глядел на стол и на рас-
ставленные на нем руки свои.— Как это паром — ей-богу,
не знаю!
— Что за дурни, прости господи, эти немцы! — сказал
голова. — Я бы батогом их, собачьих детей! Слыханное
ли дело, чтобы паром можно было кипятить что! Поэтому
ложку борщу нельзя поднести ко рту, не изжаривши губ,
вместо молодого поросенка...
— И ты, сват,— отозвалась сидевшая на лежанке, под-
жавши под себя ноги, свояченица, — будешь все это время
жить у нас без жены?
— А для чего она мне? Другое дело, если бы что доб-
рое было.
— Будто не хороша? — спросил голова, устремив на
него глаз свой.
— Куды тебе хороша! Стара, як бис . Харя вся в мор-
щинах, будто выпорожненный кошелек.— И низенькое
строение винокура расшаталось снова от громкого смеха.
В это время что-то стало шарить за дверью; дверь рас-
творилась, и мужик, не снимая шапки, ступил за порог и
стал, как будто в раздумье, посреди хаты, разинувши рот
и оглядывая потолок. Это был знакомец наш, Каленик.
— Вот я и домой пришел! — говорил он, садясь на
лавку у дверей и не обращая никакого внимания на при-
сутствующих. Вишь, как растянул вражий сын, сатана,
дорогу! Идешь, идешь, и конца нет! Ноги как будто пере-
ломал кто-нибудь. Достань-ка там, баба, тулуп, подостлать
мне. На печь к тебе не приду, ей-богу не приду: ноги бо-
лят! Достань его, там он лежит, близ покута; гляди толь-
ко, не опрокинь горшка с тертым табаком. Или нет, не
тронь, не тронь! Ты, может быть, пьяна сегодня... Пусть,
уже я сам достану.
Каленик приподнялся немного, но неодолимая сила
приковала его к скамейке.
— За это люблю,— сказал голова, — пришел в чужую
хату и распоряжается, как дома! Выпроводить его по-
добру-поздорову!..
— Оставь, сват, отдохнуть! — сказал винокур, удержи-
вая его за руку.— Это полезный человек; побольше тако-
го народу — и Винница наша славно бы пошла...
Стара, как бес.
278
Однако ж не добродушие вынудило эти слова. Вино-
кур верил всем приметам, и тотчас прогнать челове-
ка, уже севшего на лавку, значило у него накликать
беду.
— Что-то, как старость придет!..— ворчал Каленик, ло-
жась на лавку.— Добро бы, еще сказать, пьян; так нет
же, не пьян. Ей-богу, не пьян! Что мне лгать? Я готов
объявить это хоть самому голове. Что мне голова? Чтоб
он издохнул, собачий сын! Я плюю на него! Чтоб его, од-
ноглазого черта, возом переехало! Что он обливает людей
на морозе...
— Зге! влезла свинья в хату, да и лапы сует на
стол, — сказал голова, гневно подымаясь с своего места;
но в это время увесистый камень, разбивши окно вдре-
безги, полетел ему под ноги. Голова остановился. — Если
бы я знал, — говорил он, подымая камень, — какой это ви-
сельник швырнул, я бы выучил его, как кидаться! Экие
проказы! — продолжал он, рассматривая его на руке пы-
лающим взглядом. — Чтоб он подавился этим камнем...
— Стой, стой! Боже тебя сохрани, сват! — подхватил,
побледневши, винокур. — Боже сохрани тебя, и на том и
на этом свете, поблагословить кого-нибудь такою побран-
кою!
— Вот нашелся заступник! Путь он пропадет!..
— И не думай, сват! Ты не знаешь, верно, что случи-
лось с покойною тещей моей?
— С тещей?
— Да, с тещей. Вечером, немного, может, раньше тепе-
решнего, уселись вечерять, покойная теща, покойный
тесть, да наймыт, да наймычка, да детей штук с пятеро.
Теща отсыпала немного галушек из большого казана в
миску, чтобы не так были горячи. После работ все прого-
лодались и не хотели ждать, пока простынут. Вздевши на
длинные деревянные спички галушки, начали есть. Вдруг,
откуда ни возьмись, человек, — какого он роду, бог его
знает,— просит и его допустить к трапезе. Как не накор-
мить голодного человека! Дали и ему спичку. Только
гость упрятывает галушки, как корова сено. Покамест те
съели по одной и опустили спички за другими, дно было
гладко, как панский помост. Теща насыпала еще; думает,
гость наелся и будет убирать меньше. Ничего не бывало.
Еще лучше стал уплетать! и другую выпорожнил! «А чтоб
ты подавился этими галушками!»— подумала голодная те-
ща; как вдруг тот поперхнулся и упал. Кинулись к нему —
и дух вон. Удавился.
279
— Так ему, обжоре проклятому, и нужно! — сказал
голова.
— Так бы, да не так вышло: с того времени покою
не было теще. Чуть только ночь, мертвец и тащится.
Сядет верхом на трубу, проклятый, и галушку держит в
зубах. Днем все покойно, и слуху нет про него; а только
станет примеркать — погляди на крышу, уже и оседлал,
собачий сын, трубу.
— И галушка в зубах?
— И галушка в зубах.
— Чудно, сват! Я слыхал что-то похожее еще за по-
койницу царицу...
Тут голова остановился. Под окном послышался шум
и топанье танцующих. Сперва тихо звукнули струны бан-
дуры, к ним присоединился голос. Струны загремели
сильнее; несколько голосов стали подтягивать, и песня за-
шумела вихрем:
Хлопцы, слышали ли вы?
Наши ль головы не крепки!
У кривого головы
В голове расселись клепки.
Набей, бондарь, голову
Ты стальными обручами!
Вспрысни, бондарь, голову
Батогами! батогами!
Голова наш сед и крив;
Стар, как бес; а что за дурень!
Прихотлив и похотлив:
Жмется к девкам... Дурень, дурень!
И тебе лезть к парубкам!
Тебя 6 нужно в домовину,
По усам да по шеям!
За чуприну! за чуприну!
— Славная песня, сват! — сказал винокур, наклоня
немного набок голову и оборотившись к голове, остолбе-
невшему от удивления при виде такой дерзости. — Слав-
ная! Скверно только, что голову поминают не совсем бла-
гопристойными словами...— И опять положил руки на
стол с каким-то сладким умилением в глазах, приготовля-
ясь слушать еще, потому что под окном гремел хохот и
крики: «Снова! снова!»
Однако ж проницательный глаз увидел бы тотчас, что
не изумление удерживало долго голову на одном месте.
Так только старый, опытный кот допускает иногда не-
опытной мыши бегать около своего хвоста, а между тем
быстро созидает план, как перерезать ей путь в свою
нору. Еще одинокий глаз головы был устремлен на окно,
280
а уже рука, давши знак десятскому, держалась за дере-
вянную ручку двери, и вдруг на улице поднялся крик...
Винокур, к числу многих достоинств своих присоединяв-
ший и любопытство, быстро набивши табаком свою
люльку, выбежал на улицу; но шалуны уже разбежались.
— Нет, ты не ускользнешь от меня! — кричал голова,
таща за руку человека в вывороченном шерстью вверх
овчинном черном тулупе.
Винокур, пользуясь временем, подбежал, чтобы по-
смотреть в лицо этому нарушителю спокойствия, но с ро-
бостию попятился назад, увидевши длинную бороду и
страшно размалеванную рожу.
— Нет, ты не ускользнешь от меня! — кричал голова,
продолжая тащить своего пленника прямо в сени, кото-
рый, не оказывая никакого сопротивления, спокойно сле-
довал за ним, как будто в свою хату. — Карпо, отворяй
комору! — сказал голова десятскому. — Мы его в темную
комору! А там разбудим писаря, соберем десятских, пере-
ловим всех этих буянов и сегодня же и резолюцию
всем им учиним!
Десятский забренчал небольшим висячим замком в
сенях и отворил комору. В это самое время пленник,
пользуясь темнотою сеней, вдруг вырвался с необыкно-
венною силою из рук его.
— Куда? — закричал голова, ухватив еще крепче за
ворот.
— Пусти, это я! — слышался тоненький голос.
— Не поможет! не поможет, брат! Визжи себе хоть
чертом, не только бабою, меня не проведешь! — и толкнул
его в темную комору так, что бедный пленник засто-
нал, упавши на пол, и, в сопровождении десятского, от-
правился в хату писаря, и вслед за ними, как пароход, за-
дымился винокур.
В размышлении шли они все трое, потупив головы, и
вдруг, на повороте в темный переулок, разом вскрикнули
от сильного удара по лбам, и такой же крик отгрянул в
ответ им. Голова, прищуривши глаз свой, с изумлением
увидел писаря с двумя десятскими.
— А я к тебе иду, пан писарь.
— А я к твоей милости, пан голова.
— Чудеса завелися, пан писарь.
— Чудные дела, пан голова.
— А что?
— Хлопцы бесятся! бесчинствуют целыми кучами по
улицам. Твою милость величают такими словами... сло-
281
вом, сказать стыдно; пьяный москаль побоится вымолвить
их нечестивым своим языком. (Все это худощавый пи-
сарь, в пестрядевых шароварах и жилете цвету винных
дрожжей, сопровождал протягиванием шеи вперед и при-
ведением ее тот же час в прежнее состояние.) Вздрем-
нул было немного, подняли с постели проклятые сорван-
цы своими срамными песнями и стуком! Хотел было
хорошенько приструнить их, да, покамест надел шаровары
и жилет, все разбежались куда ни попало. Самый главный,
однако же, не увернулся от нас. Распевает он теперь в той
хате, где держат колодников. Душа горела у меня узнать
эту птицу, да рожа замазана сажею, как у черта, что
кует гвозди для грешников.
— А как он одет, пан писарь?
— В черном вывороченном тулупе собачий сын, пан
голова.
— А не лжешь ли ты, пан писарь? Что, если этот со-
рванец сидит теперь у меня в коморе?
— Нет, пан голова. Ты сам, не во гнев будь сказано,
погрешил немного.
— Давайте огня! мы посмотрим его!
Огонь принесли, дверь отперли, и голова ахнул от
удивления, увидев перед собою свояченицу.
— Скажи, пожалуйста, — с такими словами она при-
ступила к нему, — ты не свихнул еще с последнего ума?
Была ли в одноглазой башке твоей хоть капля мозгу, ко-
гда толкнул ты меня в темную комору? Счастье, что не
ударилась головою об железный крюк. Разве я не кричала
тебе, что это я? Схватил, проклятый медведь, своими же-
лезными лапами, да и толкает! Чтоб тебя на том свете
толкали черти!..
Последние слова вынесла она за дверь на улицу, куда
отправилась для каких-нибудь своих причин.
— Да, я вижу, что это ты! — сказал голова очнув-
шись.— Что скажешь, пан писарь, не шельма этот про-
клятый сорвиголова?
— Шельма, пан голова.
— Не пора ли нам всех этих повес прошколить хоро-
шенько и заставить их заниматься делом?
— Давно пора, давно пора, пан голова.
— Они, дурни, забрали себе... Кой черт? мне почудил-
ся крик свояченицы на улице... они, дурни, забрали себе
в голову, что я им ровня. Они думают, что я какой-нибудь
их брат, простой козак!.. — Небольшой последовавший за
сим кашель и устремление глаза исподлобья вокруг дава-
282
ло догадываться, что голова готовился говорить о чем-то
важном.— В тысячу... этих проклятых названий годов,
хоть убей, не выговорю; ну, году, комиссару тогдашнему
Ледачему дан был приказ выбрать из Козаков такого, ко-
торый бы был посмышленее всех. О! — это «о!» голова
произнес, поднявши палец вверх, — посмышленее всех!
в проводники к царице. Я тогда...
— Что и говорить! это всякий уже знает, пан голова.
Все знают, как ты выслужил царскую ласку. Признайся
теперь, моя правда вышла: хватил немного на душу греха,
сказавши, что поймал этого сорванца в вывороченном ту-
лупе?
— А что до этого дьявола в вывороченном тулупе, то
его, в пример другим, заковать в кандалы и наказать
примерно. Пусть знают, что значит власть! От кого же и
голова поставлен, как не от царя? Потом доберемся и до
других хлопцев: я не забыл, как проклятые сорванцы во-
гнали в огород стадо свиней, переевших мою капусту и
огурцы; я не забыл, как чертовы дети отказалися вымоло-
тить мое жито; я не забыл... Но провались они, мне нужно
непременно узнать, какая эта шельма в вывороченном ту-
лупе.
— Это проворная, видно, птица! — сказал винокур,
которого щеки в продолжение всего этого разговора бес-
прерывно заряжались дымом, как осадная пушка, и губы,
оставив коротенькую люльку, выбросили целый облачный
фонтан.— Эдакого человека не худо, на всякий случай,
и при виннице держать; а еще лучше повесить на верхуш-
ке дуба вместо паникадила.
Такая острота показалась не совсем глупою винокуру,
и он тот же час решился, не дожидаясь одобрения дру-
гих, наградить себя хриплым смехом.
В это время стали приближаться они к небольшой,
почти повалившейся на землю хате; любопытство наших
путников увеличилось. Все столпились у дверей. Писарь
вынул ключ, загремел им около замка; но этот был от
сундука его. Нетерпение увеличилось. Засунув руку, на-
чал он шарить и сыпать побранки, не отыскивая его.
«Здесь!»— сказал он наконец, нагнувшись и вынимая его
из глубины обширного кармана, которым снабжены были
его петрядевые шаровары. При этом слове сердца наших
героев, казалось, слились в одно, и это огромное сердце
забилось так сильно, что неровный стук его не был заглу-
шен даже брякнувшим замком. Двери отворились, и...
Голова стал бледен как полотно; винокур почувствовал
283
холод, и волосы его, казалось, хотели улететь на небо;
ужас изобразился в лице писаря; десятские приросли к
земле и не в состоянии были сомкнуть дружно разинутых
ртов своих: перед ними стояла свояченица!
Изумленная не менее их, она, однако ж, немного оч-
нулась и сделала движение, чтобы подойти к ним.
— Стой! — закричал диким голосом голова и захлоп-
нул за нею дверь.— Господа! это сатана! — продолжал
он.— Огня! живее огня! Не пожалею казенной хаты! За-
жигай ее, зажигай, чтобы и костей чертовых не осталось
на земле!
Свояченица в ужасе кричала, слыша за дверью грозное
определение.
— Что вы, братцы! — говорил винокур.— Слава богу,
волосы у вас чуть не в снегу, а до сих пор ума не нажи-
ли: от простого огня ведьма не загорится! Только огонь
из люльки может зажечь оборотня. Постойте, я сейчас
все улажу!
Сказавши это, высыпал он горячую золу из трубки в
пук соломы и начал раздувать ее. Отчаяние придало в это
время духу бедной свояченице, громко стала она умолять
и разуверять их.
— Постойте, братцы! Зачем напрасно греха набирать-
ся; может быть, это и не сатана, — сказал писарь.— Если
оно, то есть то самое, которое сидит там, согласится по-
ложить на себя крестное знамение, то это верный знак,
что не черт.
Предложение одобрено.
— Чур меня, сатана! — продолжал писарь, приложась
губами к скважинке в дверях. — Если не пошевелишься
с места, мы отворим дверь.
Дверь отворили.
— Перекрестись! — сказал голова, оглядываясь назад,
как будто выбирая безопасное место в случае ретирады.
Свояченица перекрестилась.
— Кой черт! Точно, это свояченица!
— Какая нечистая сила затащила тебя, кума, в эту
конуру?
И свояченица, всхлипывая, рассказала, как схватили ее
хлопцы в охапку на улице и, несмотря на сопротивле-
ние, опустили в широкое окно хаты и заколотили ставнем.
Писарь взглянул: петли у широкого ставня оторваны, и
он приколочен только сверху деревянным брусом.
— Добро ты, одноглазый сатана! — вскричала она,
приступив к голове, который попятился назад и все еще
284
продолжал ее мерить своим глазом. — Я знаю твой умы-
сел: ты хотел, ты рад был случаю сжечь меня, чтобы
свободнее было волочиться за дивчатами, чтобы некому
было видеть, как дурачится седой дед. Ты думаешь, я не
знаю, о чем говорил ты сего вечера с Ганною? О! я знаю
все. Меня трудно провесть и не твоей бестолковой баш-
ке. Я долго терплю, но после не погневайся...
Сказавши это, она показала кулак и быстро ушла,
оставив в остолбенении голову. «Нет, тут не на шутку са-
тана вмешался», — думал он, сильно почесывая свою ма-
кушку.
— Поймали! — вскрикнули вошедшие в это время де-
сятские.
— Кого поймали? — спросил голова.
— Дьявола в вывороченном тулупе.
— Подавайте его! — закричал голова, схватив за руки
приведенного пленника. — Вы с ума сошли: да это пьяный
Каленик!
— Что за пропасть! в руках наших был, пан голова! —
отвечали десятские. — В переулке окружили проклятые
хлопцы, стали танцевать, дергать, высовывать языки, вы-
рывать из рук... черт с вами!.. И как мы попали на
эту ворону вместо его, бог один знает!
— Властью моею и всех мирян дается повеление,—
сказал голова,— изловить сей же миг сего разбойника; а
оным образом и всех, кого найдете на улице, и привесть
на расправу ко мне...
— Помилуй, пан голова! — закричали некоторые, кла-
няюсь в ноги.— Увидел бы ты, какие хари: убей бог нас,
и родились и крестились — не видали таких мерзких рож.
Долго ли до греха, пан голова, перепугают доброго чело-
века так, что после ни одна баба не возьмется вылить пе-
реполоху.
— Дам я вам переполоху! Что вы? не хотите слушать-
ся? Вы, верно, держите их руку? Вы бунтовщики? Что
это?.. Да, что это?.. Вы заводите разбои!.. Вы... Я донесу
комиссару! Сей же час! слышите, сей же час. Бегите, ле-
тите птицею! Чтоб я вас... Чтоб вы мне...
Все разбежались.
V
УТОПЛЕННИЦА
Не беспокоясь ни о чем, не заботясь о разосланных
погонях, виновник всей этой кутерьмы медленно подхо-
285
дил к старому дому и пруду. Не нужно, думаю, сказы-
вать, что это был Левко. Черный тулуп его был расстег-
нут. Шапку держал он в руке. Пот валил с него градом.
Величественно и мрачно чернел кленовый лес, стоявший
лицом к месяцу. Неподвижный пруд подул свежестью на
усталого пешехода и заставил его отдохнуть на берегу.
Все было тихо; в глубокой чаще леса слышались только
раскаты соловья. Непреодолимый сон быстро стал смы-
кать ему зеницы; усталые члены готовы были забыться и
онеметь; голова клонилась... «Нет, эдак я засну еще
здесь!»— говорил он, подымаясь на ноги и протирая
глаза. Оглянулся: ночь казалась перед ним еще блиста-
тельнее. Какое-то странное, упоительное сияние приме-
шалось к блеску месяца. Никогда еще не случалось ему
видеть подобного. Серебряный туман пал на окрестность.
Запах от цветущих яблонь и ночных цветов лился по
всей земле. С изумлением глядел он в неподвижные воды
пруда: старинный господский дом, опрокинувшись вниз,
виден был в нем чист и в каком-то ясном величии. Вместо
мрачных ставней глядели веселые стеклянные окна и две-
ри. Сквозь чистые стекла мелькала позолота. И вот почу-
дилось, будто окно отворилось. Притаивши дух, не дрог-
нув и не спуская глаз с пруда, он, казалось, переселился
в глубину его и видит: наперед белый локоть выставился
в окно, потом выглянула приветливая головка с блестя-
щими очами, тихо светившими сквозь темно-русые волны
волос, и оперлась на локоть. И видит: она качает слег-
ка головою, она машет, она усмехается... Сердце его разом
забилось... Вода задрожала, и окно закрылось снова. Тихо
отошел он от пруда и взглянул на дом: мрачные ставни
были открыты; стекла сияли при месяце. «Вот как мало
нужно полагаться на людские толки,— подумал он про
себя. — Дом новехонький; краски живы, как будто сегодня
он выкрашен. Тут живет кто-нибудь», — и молча подошел
он ближе, но все было в нем тихо. Сильно и звучно пере-
кликались блистательные песни соловьев, и когда они,
казалось, умирали в томлении и неге, слышался шелест
и трещание кузнечиков или гудение болотной птицы, уда-
рявшей скользким носом своим в широкое водное зер-
кало. Какую-то сладкую тишину и раздолье ощутил Лев-
ко в своем сердце. Настроив бандуру, заиграл он и за-
пел.
Ой, ти, м1сяцю, м1й м1сяченьку!
I ти, зоре ясна!
286
Ой, свтть там по подв1рЧ,
Де д!вчина красна'.
Окно тихо отворилось, и та же самая головка, которой
отражение видел он в пруде, выглянула, внимательно при-
слушиваясь к песне. Длинные ресницы ее были полуопу-
щены на глаза. Вся она была бледна как полотно, как
блеск месяца; но как чудна, как прекрасна! Она засмея-
лась... Левко вздрогнул.
— Спой мне, молодой козак, какую-нибудь песню! —
тихо молвила она, наклонив свою голову набок и опустив
совсем густые ресницы.
— Какую же тебе песню спеть, моя ясная панночка?
Слезы тихо покатились по бледному лицу ее.
— Парубок, — говорила она, и что-то неизъяснимо
трогательное слышалось в ее речи. — Парубок, найди мне
мою мачеху! Я ничего не пожалею для тебя. Я награжу
тебя. Я тебя богато и роскошно награжу! У меня есть за-
рукавья, шитые шелком, кораллы, ожерелья. Я подарю
тебе пояс, унизанный жемчугом. У меня золото есть... Па-
рубок, найди мне мою мачеху! Она страшная ведьма: мне
не было от нее покою на белом свете. Она мучила меня,
заставляла работать, как простую мужичку. Посмотри на
лицо: она вывела румянец своими нечистыми чарами с
щек моих. Погляди на белую шею мою: они не смывают-
ся! они не смываются! они ни за что не смоются, эти
синие пятна от железных когтей ее. Погляди на белые
ноги мои: они много ходили; не по коврам только, по
песку горячему, по земле сырой, по колючему тернов-
нику они ходили; а на очи мои, посмотри на очи: они не
глядят от слез... Найди ее, парубок, найди мне мою ма-
чеху!..
Голос ее, который вдруг было возвысился, остановил-
ся. Ручьи слез покатились по бледному лицу. Какое-то
тяжелюе, полное жалости и грусти чувство сперлось в
груди парубка.
— Я готов на все для тебя, моя панночка! — сказал
он в сердечном волнении, — но как мне, где ее найти?
— Посмотри, посмотри! — быстро говорила она,— она
здесь! она на берегу играет в хороводе между моими
девушками и греется на месяце. Но она лукава и хитра.
Она приняла на себя вид утопленницы; но я знаю, но я
слышу, что она здесь. Мне тяжело, мне душно от ней.
Я не могу чрез нее плавать легко и вольно, как рыба.
! Ой, ты, месяц, мой месяц, и ты, звезда ясная! Светите на том дворе,
где красивая девушка.
287
Я тону и падаю на дно, как ключ. Отыщи ее, парубок!
Левко посмотрел на берег; в тонком серебряном тума-
не мелькали легкие, как будто тени, девушки в белых, как
луг, убранный ландышами, рубашках; золотые ожерелья,
монисты, дукаты блистали на их шеях; но они были
бледны; тело их было как будто сваяно из прозрачных
облак и будто светилось насквозь при серебряном месяце.
Хоровод, играя, придвинулся к нему ближе. Послышались
голоса.
— Давайте в ворона, давайте играть в ворона! — за-
шумели все, будто приречный тростник, тронутый в тихий
час сумерек воздушными устами ветра.
— Кому же быть вороном?
Кинули жребий — и одна девушка вышла из толпы.
Левко принялся разглядывать ее. Лицо, платье — все на
ней такое же, как и на других. Заметно только было, что
она неохотно играла эту роль. Толпа вытянулась верени-
цею и быстро перебегала от нападений хищного врага.
— Нет, я не хочу быть вороном! — сказала девушка,
изнемогая от усталости.- Мне жалко отнимать Цыплен-
ков у бедной матери!
«Ты не ведьма!» подумал Левко.
— Кто же будет вороном?
Девушки снова собирались кинуть жребий.
Я буду вороном! - вызвалась одна из средины.
Левко стал пристально взглядываться в лицо ей. Скоро
и смело гналась она за вереницею и кидалась во все сто-
роны, чтобы изловить свою жертву. Тут Левко стал заме-
чать, что тело ее не так светилось, как у прочих: внутри
его виделось что-то черное. Вдруг раздался крик: ворон
бросился на одну из вереницы и схватил ее, и Левку почу-
дилось, будто у ней выпустились когти и на лице сверк-
нула злобная радость.
— Ведьма! — сказал он, вдруг указав на нее пальцем
и оборотившись к дому.
Панночка засмеялась, и девушки с криком увели за
собою представлявшую ворона.
— Чем наградить тебя, парубок? Я знаю, тебе не золо-
то нужно: ты любишь Ганну; но суровый отец мешает
тебе жениться на ней. Он теперь не помешает; возьми,
отдай ему эту записку...
Белая ручка протянулась, лицо ее как-то чудно засве-
тилось и засияло... С непостижимым трепетом и томи-
тельным биением сердца схватил он записку и... про-
снулся.
288
VI
ПРОБУЖДЕНИЕ
— Неужели это я спал? — сказал про себя Левко,
вставая с небольшого пригорка. — Так живо, как будто
наяву!.. Чудно, чудно! — повторил он оглядываясь.
Месяц, остановившийся над его головою, показывал
полночь; везде тишина; от пруда веял холод; над ним пе-
чально стоял ветхий дом с закрытыми ставнями; мох и ди-
кий бурьян показывали, что давно из него удалились лю-
ди. Тут он разогнул свою руку, которая судорожно была
сжата во все время сна, и вскрикнул от изумления,
почувствовавши в ней записку. «Эх, если бы я знал гра-
моте!» — подумал он, оборачивая ее перед собою на все
стороны. В это мгновение послышался позади его шум.
— Не бойтесь, прямо хватайте его! Чего струсили?
нас десяток. Я держу заклад, что это человек, а не черт! —
так кричал голова своим сопутникам, и Левко почувство-
вал себя схваченным несколькими руками, из которых
иные дрожали от страха. — Скидывай-ка, приятель, свою
страшную личину! Полно тебе дурачить людей! — прого-
ворил голова, ухватив его за ворот, и оторопел, выпучив
на него глаз свой. — Левко, сын! — вскричал он, отсту-
пая от удивления и опуская руку.— Это ты, собачий сын!
Вишь, бесовское рождение! Я думаю, какая это шельма,
какой это вывороченный дьявол строит штуки! А это, вы-
ходит, все ты, невареный кисель твоему батьке в горло,
изволишь заводить по улице разбои, сочиняешь песни!..
Эге-ге-ге, Левко! А что это? Видно, чешется у тебя спи-
на! Вязать его!
— Постой, батько! велено тебе отдать эту записоч-
ку,— проговорил Левко.
— Не до записок теперь, голубчик! Вязать его!
— Постой, пан голова! — сказал писарь, развернув
записку, — Комиссарова рука!
— Комиссара?
— Комиссара? — повторили машинально десятские.
«Комиссара? Чудно! еще непонятнее!»— подумал про
себя Левко.
— Читай, читай! — сказал голова. — Что там пишет ко-
миссар?
— Послушаем, что пишет комиссар! — произнес вино-
кур, держа в зубах люльку и высекая огонь.
Писарь откашлялся и начал читать:
— «Приказ голове, Евтуху Макагоненку. Дошло до
10 Киевские ведьмы
289
нас, что ты, старый дурак, вместо того, чтобы собрать
прежние недоимки и вести на селе порядок, одурел и
строишь пакости...»
— Вот, ей-богу! — прервал голова,— ничего не слышу!
Писарь начал снова:
— «Приказ голове, Евтуху Макагоненку. Дошло до
нас, что ты, старый ду...»
— Стой, стой! не нужно! — закричал голова. — Я хоть
и не слышал, однако ж знаю, что главного тут дела еще
нет. Читай далее!
— «А вследствие того, приказываю тебе сей же час
женить твоего сына, Левка Макогоненка, на козачке из
вашего же села, Ганне Петрыченковой, а также почи-
нить мосты по столбовой дороге и не давать обыватель-
ских лошадей без моего ведома судовым паничам, хоть бы
они ехали прямо из казенной палаты. Если же, по приез-
де моем, найду оное приказание мое не приведенным
в исполнение, то тебя одного потребую к ответу. Комис-
сар, отставной поручик Козьма Деркач-Дришпановский».
— Вот что! — сказал голова, разинувши рот. — Слы-
шите ли вы, слышите ли: за все с головы спросят, и по-
тому слушаться! беспрекословно слушаться! не то, прошу
извинить... А тебя,— продолжал он, оборотась к Левку,—
вследствие приказания комиссара, — хотя чудно мне, как
это дошло до него, — я женю; только наперед попробуешь
ты нагайки! Знаешь — ту, что висит у меня на стене
возле покута? Я поновлю ее завтра... Где ты взял эту
записку?
Левко, несмотря на изумление, происшедшее от такого
нежданного оборота его дела, имел благоразумие приго-
товить в уме своем другой ответ и утаить настоящую ис-
тину, каким образом досталась записка.
— Я отлучался, — сказал он, — вчера ввечеру еще в го-
род и встретил комиссара, вылезавшего из брички. Узнав-
ши, что я из нашего села, дал он мне эту записку и
велел на словах тебе сказать, батько, что заедет на воз-
вратном пути к нам обедать.
— Он это говорил?
— Говорил.
— Слышите ли? — говорил голова с важною осанкою,
оборотившись к своим сопутникам.— Комиссар сам своею
особою приедет к нашему брату, то есть ко мне, на обед.
О! — Тут голова поднял палец вверх и голову привел в
такое положение, как будто бы она прислушивалась к че-
му-нибудь. — Комиссар, слышите ли, комиссар приедет ко
290
мне обедать! Как думаешь, пан писарь, и ты, сват, это не
совсем пустая честь! Не правда ли?
— Еще, сколько могу припомнить, — подхватил пи-
сарь,— ни один голова не угощал комиссара обедом.
— Не всякий голова голове чета! — произнес с само-
довольным видом голова. Рот его покривился, и что-то
вроде тяжелого, хриплого смеха, похожего более на гуде-
ние отдаленного грома, зазвучало в его устах. — Как ду-
маешь, пан писарь, нужно бы для именитого гостя дать
приказ, чтобы с каждой хаты принесли хоть по цыпленку,
ну, полотна, еще кое-чего... А?
— Нужно бы, нужно, пан голова!
— А когда же свадьбу, батько? — спросил Левко.
— Свадьбу? Дал бы я тебе свадьбу!.. Ну, да для име-
нитого гостя... завтра вас поп и обвенчает. Черт с вами!
Пусть комиссар увидит, что значит исправность! Ну, ре-
бята, теперь спать! Ступайте по домам!.. Сегодняшний
случай припомнил мне то время, когда я... — При сих сло-
вах голова пустил обыкновенный свой важный и значи-
тельный взгляд исподлобья.
— Ну, теперь пойдет голова рассказывать, как вез ца-
рицу! — сказал Левко и быстрыми шагами и радостно
спешил к знакомой хате, окруженной низенькими вишня-
ми. «Дай тебе бог небесное царство, добрая и прекрасная
панночка, — думал он про себя.— Пусть тебе на том свете
вечно усмехается между ангелами святыми! Никому не
расскажу про диво, случившееся в эту ночь; тебе одной
только, Галю, передам его. Ты одна только поверишь мне
и вместе со мною помолишься за упокой души несчастной
утопленницы!
Тут он приблизился к хате: окно было отперто; лучи
месяца проходили чрез него и падали на спящую перед
ним Ганну; голова ее оперлась на руку; щеки тихо горе-
ли; губы шевелились, неясно произнося его имя. «Спи,
моя красавица! Приснись тебе все, что есть лучшего на
свете; но и то не будет лучше нашего пробуждения!»
Перекрестив ее, закрыл он окошки и тихонько удалился.
И чрез несколько минут все уже уснуло на селе; один
только месяц так же блистательно и чудно плыл в необъ-
ятных пустынях роскошного украинского неба. Так же
торжественно дышало в вышине, и ночь, божественная
ночь, величественно догорала. Так же прекрасна была
земля в дивном серебряном блеске; но уже никто не упи-
вался ими: все погрузилось в сон. Изредка только преры-
валось молчание лаем собак, и долго еще пьяный Каленик
шатался по уснувшим улицам, отыскивая свою хату.
Пропавшая грамота
Быль, рассказанная дьячком
***ской церкви
Так вы хотите, чтобы я вам еще рассказал про деда?
Пожалуй, почему же не потешить прибауткой? Эх, стари-
на, старина! Что за радость, что за разгулье падет на
сердце, когда услышишь про то, что давно-давно, и года
ему и месяца нет, деялось на свете! А как еще впутается
какой-нибудь родич, дед или прадед, — ну, тогда и рукой
махни: чтоб мне поперхнулось за акафистом великомуче-
нице Варваре, если не чудится, что вот-вот сам все это де-
лаешь, как будто залез в прадедовскую душу или праде-
довская душа шалит в тебе... Нет, мне пуще всего наши
дивчата и молодицы; покажись только на глаза им: «Фома
Григорьевич, Фома Григорьевич! а нуте яку-небудь стра-
ховинну казочку! а нуте, нуте!..» — тара-та-та, та-та-та,
и пойдут, и пойдут... Рассказать-то, конечно, не жаль,
да загляните-ка, что делается с ними в постели. Ведь я
знаю, что каждая дрожит под одеялом, как будто бьет ее
лихорадка, и рада бы с головою влезть в тулуп свой. Ца-
рапни горшком крыса, сама как-нибудь задень ногою ко-
чергу — и боже упаси! и душа в пятках. А на другой
день ничего не бывало, навязывается сызнова: расскажи
ей страшную сказку, да и только. Что ж бы такое расска-
зать вам? Вдруг не взбредет на ум... Да, расскажу я вам,
как ведьмы играли с покойным дедом в дурня'. Только
заране прошу вас, господа, не сбивайте с толку, а то
какой кисель выйдет, что совестно будет и в рот взять.
Покойный дед, надобно вам сказать, был не из простых
в свое время Козаков. Знал и твердо-он-то и славотитлу
поставить. В праздник отхватает апостола, бывало, так что
’ Играли в дурня — то есть в дурачки. (Примеч. Гоголя.)
292
теперь и попович иной спрячется. Ну, сами знаете, что
в тогдашние времена если собрать со всего Батурина
грамотеев, то нечего и шапки подставлять — в одну горсть
можно было всех уложить. Стало быть, и дивиться нечего,
когда всякий встречный кланялся ему мало не в пояс.
Один раз задумалось вельможному гетьману послать
зачем-то к царице грамоту. Тогдашний полковой пи-
сарь,— вот нелегкая его возьми, и прозвища не вспомню...
Вискряк не Вискряк, Мотузочка не Мотузочка, Голопуцек
не Голопуцек... знаю только, что как-то чудно начинается
мудреное прозвище, — позвал к себе деда и сказал ему,
что вот, наряжает его сам гетьман гонцом с грамотою
к царице. Дед не любил долго собираться: грамоту зашил
в шапку; вывел коня; чмокнул жену и двух своих, как сам
он называл, поросенков, из которых один был родной
отец хоть бы и нашего брата; и поднял такую за собою
пыль, как будто бы пятнадцать хлопцев задумали посреди
улицы играть в кашу. На другой день, еще петух не кри-
чал в четвертый раз, дед уже был в Конотопе. На ту пору
была там ярмарка: народу высыпало по улицам столько,
что в глазах рябело. Но так как было рано, то все еще
дремало, протянувшись на земле. Возле коровы лежал гу-
ляка-парубок с покрасневшим, как снегирь, носом; подале
храпела, сидя, перекупка, с кремнями, синькою, дробью и
бубликами; под телегою лежал цыган; на возу с рыбой —
чумак; на самой дороге раскинул ноги бородач-москаль
с поясами и рукавицами... ну, всякого сброду, как водится
по ярмаркам. Дед приостановился, чтобы разглядеть хоро-
шенько. Между тем в ятках начало мало-помалу шевелить-
ся: жидовки стали побрякивать фляжками; дым покатило
то там, то сям кольцами, и запах горячих сластен по-
несся по всему табору. Деду вспало на ум, что у него нет
ни огнива, ни табаку наготове: вот и пошел таскаться по
ярмарке. Не успел пройти двадцати шагов — навстречу за-
порожец. Гуляка, и по лицу видно! Красные, как жар, ша-
ровары, синий жупан, яркий цветной пояс, при боку сабля
и люлька с медною цепочкою по самые пяты — запоро-
жец, да и только! Эх, народец! станет, вытянется, прове-
дет рукою молодецкие усы, брякнет подковами и — пус-
тится! Да ведь так пустится: ноги отплясывают, словно ве-
ретено в бабьих руках; что вихорь, дернет рукою по
всем струнам бандуры и тут же, подпершися в боки, не-
сется вприсядку; зальется песней — душа гуляет!.. Нет,
прошло времечко: не увидать больше запорожцев! Да,
так встретились. Слово за слово, долго ли до знакомства?
293
Пошли калякать, калякать так, что дед совсем уже было
позабыл про путь свой. Попойка завелась, как на свадьбе
перед постом великим. Только, видно, наконец прискучи-
ло бить горшки и швырять в народ деньгами, да и ярмарке
не век же стоять! Вот сговорились новые приятели, что
не разлучаться и путь держать вместе. Было давно под ве-
чер, когда выехали они в поле. Солнце убралось на отдых;
где-где горели вместо него красноватые полосы; по полю
пестрели нивы, что праздничные плахты чернобровых мо-
лодиц. Нашего запорожца раздобар взял страшный. Дед и
еще другой приплевшийся к ним гуляка подумали уже, не
бес ли засел в него. Откуда что набиралось. Истории и
присказки такие диковинные, что дед несколько раз хва-
тался за бока и чуть не надсадил своего живота со смеху.
Но в поле становилось, чем далее, сумрачнее; а вместе с
тем становилась несвязнее и молодецкая молвь. Наконец
рассказчик наш притих совсем и вздрагивал при ма-
лейшем шорохе.
— Ге-ге, земляк! да ты не на шутку принялся считать
сов. Уж думаешь, как бы домой да на печь!
— Перед вами нечего таиться, — сказал он, вдруг обо-
ротившись и неподвижно уставив на них глаза свои.—
Знаете ли, что душа моя давно продана нечистому.
— Экая невидальщина! Кто на веку своем не знался с
нечистым? Тут-то и нужно гулять, как говорится, на прах.
— Эх, хлопцы! гулял бы, да в ночь эту срок молодцу!
Эй, братцы! — сказал он, хлопнув по рукам их, — эй, не
выдайте! не поспите одной ночи, век не забуду вашей
дружбы!
Почему ж не пособить человеку в таком горе? Дед
объявил напрямик, что скорее даст он отрезать оселедец
с собственной головы, чем допустит черта понюхать со-
бачьей мордой своей христианской души.
Козаки наши ехали бы, может, и далее, если бы не
обволокло всего неба ночью, словно черным рядном, и
в поле не стало так же темно, как под овчинным
тулупом. Издали только мерещился огонек, и кони, чуя
близкое стойло, торопились, насторожа уши и вковавши
очи во мрак. Огонек, казалось, несся навстречу, и перед
козаками показался шинок, повалившийся на одну сторо-
ну, словно баба на пути с веселых крестин. В те поры
шинки были не то, что теперь. Доброму человеку не
только развернуться, приударить горлицы или гопака,
прилечь даже негде было, когда в голову заберется хмель
и ноги начнут писать покой-он-по. Двор был уставлен
294
весь чумацкими возами; под поветками, в яслях, в сенях,
иной свернувшись, другой развернувшись, храпели, как
коты. Шинкарь один перед каганцом нарезывал рубцами
на палочке, сколько кварт и осьмух высушили чумацкие
головы. Дед, спросивши треть ведра на троих, отправился
в сарай. Все трое легли рядом. Только не успел он по-
вернуться, как видит, что его земляки спят уже мертвец-
ким сном. Разбудивши приставшего к ним третьего коза-
ка, дед напомнил ему про данное товарищу обещание.
Тот привстал, протер глаза и снова уснул. Нечего
делать, пришлось одному караулить. Чтобы чем-нибудь
разогнать сон, обсмотрел он возы все, проведал коней, за-
курил люльку, пришел назад и сел опять около своих. Все
было тихо, так что, кажись, ни одна муха не пролетела.
Вот и чудится ему, что из-за соседнего воза что-то серое
выказывает роги... Тут глаза его начали смыкаться так, что
принужден он был ежеминутно протирать кулаком и про-
мывать оставшеюся водкой. Но как скоро немного про-
яснились они, все пропадало. Наконец, мало погодя, опять
показывается из-под воза чудище... Дед вытаращил глаза
сколько мог; но проклятая дремота все туманила перед
ним; руки его окостенели; голова скатилась, и крепкий
сон схватил его так, что он повалился словно убитый.
Долго спал дед, и как припекло порядочно уже солнце
его выбритую макушу, тогда только схватился он на ноги.
Потянувшись раза два и почесав спину, заметил он,
что возов стояло уже не так много, как с вечера. Чумаки,
видно, потянулись еще до света. К своим — козак спит, а
запорожца нет. Выспрашивать — никто знать не знает;
одна только верхняя свитка лежала на том месте. Страх
и раздумье взяло деда. Пошел посмотреть коней — ни
своего, ни запорожского! Что бы это значило? Положим,
запорожца взяла нечистая сила; кто же коней? Сообразя
все, дед заключил, что, верно, черт приходил пешком,
а как до пекла не близко, то и стянул его коня. Боль-
но ему было крепко, что не сдержал козацкого слова.
«Ну, — думает,— нечего делать, пойду пешком: авось по-
падется на дороге какой-нибудь барышник, едущий с яр-
марки, как-нибудь уже куплю коня». Только хватился
за шапку — и шапки нет. Всплеснул руками покойный
дед, как вспомнил, что вчера еще поменялись они на
время с запорожцем. Кому больше утащить, как не не-
чистому. Вот тебе и гетьманский гонец! Вот тебе и привез
грамоту к царице! Тут дед принялся угощать черта таки-
ми прозвищами, что, думаю, ему не один раз чихалось
295
тогда в пекле. Но бранью мало пособишь; а затылка
сколько ни чесал дед, никак не мог ничего придумать. Что
делать? Кинулся достать чужого ума: собрал всех бывших
тогда в шинке добрых людей, чумаков и просто заезжих,
и рассказал, что так и так, такое-то приключилось горе.
Чумаки долго думали, подперши батогами подбородки
свои, крутили головами и сказали, что не слышали такого
дива на крещеном свете, чтобы гетьманскую грамоту ута-
щил черт. Другие же прибавили, что когда черт да мос-
каль украдут что-нибудь, то поминай как и звали. Один
только шинкарь сидел молча в углу. Дед и подступил
к нему. Уж когда молчит человек, то, верно, зашиб много
умом. Только шинкарь не так-то был щедр на слова; и
если бы дед не полез в карман за пятью злотыми, то
простоял бы перед ним даром.
— Я научу тебя, как найти грамоту, сказал он, отво-
дя его в сторону. У деда и на сердце отлегло. - Я ви-
жу уже по глазам, что ты козак — не баба. Смотри же!
близко шинка будет поворот направо в лес. Только станет
в поле примеркать, чтобы ты был уже наготове. В лесу
живут цыганы и выходят из нор своих ковать железо в та-
кую ночь, в какую одни ведьмы ездят на кочергах своих.
Чем они промышляют на самом деле, знать тебе нечего.
Много будет стуку по лесу, только ты не иди в те сто-
роны, откуда заслышишь стук; а будет перед тобою малая
дорожка, мимо обожженного дерева, дорожкою этою иди,
иди, иди... Станет тебя терновник царапать, густой ореш-
ник заслонять дорогу - ты все иди; и как придешь к не-
большой речке, тогда только можешь остановиться. Там и
увидишь кого нужно; да не позабудь набрать в карманы
того, для чего и карманы сделаны... Ты понимаешь, это
добро и дьяволы и люди любят.- Сказавши это, шинкарь
ушел в свою конуру и не хотел больше говорить ни слова.
Покойный дед был человек не то чтобы из трусливого
десятка; бывало, встретит волка, так и хватает прямо за
хвост; пройдет с кулаками промеж козаками — все, как
груши, повалятся на землю. Однако ж что-то подирало
его по коже, когда вступил он в такую глухую ночь
в лес. Хоть бы звездочка на небе. Темно и глухо, как в
винном подвале; только слышно было, что далеко-далеко
вверху, над головою, холодный ветер гулял по верхушкам
дерев, и деревья, что охмелевшие козацкие головы, раз-
гульно покачивались, шепоча листьями пьяную молвь. Как
вот завеяло таким холодом, что дед вспомнил и про ов-
чинный тулуп свой, и вдруг словно сто молотов застучало
296
по лесу таким стуком, что у него зазвенело в голове.
И будто зарницею, осветило на минуту весь лес. Дед тот-
час увидел дорожку, пробиравшуюся промеж мелкого кус-
тарника. Вот и обожженное дерево и кусты терновника!
Так, все так, как было ему говорено; нет, не обманул
шинкарь. Однако ж не совсем весело было продираться
через колючие кусты; еще отроду не видал он, чтобы про-
клятые шипы и сучья так больно царапались: почти на каж-
дом шагу забирало его вскрикнуть. Мало-помалу вы-
брался он на просторное место, и, сколько мог заметить,
деревья редели и становились, чем далее, такие широкие,
каких дед не видывал и по ту сторону Польши. Глядь,
между деревьями мелькнула и речка, черная, словно воро-
неная сталь. Долго стоял дед у берега, посматривал на
все стороны. На другом берегу горит огонь и, кажется,
вот-вот готовится погаснуть, и снова отсвечивается в реч-
ке, вздрагивавшей, как польский шляхтич в козачьих ла-
пах. Вот и мостик! «Ну, тут одна только чертовская
таратайка разве проедет». Дед, однако ж, ступил смело и,
скорее, чем бы иной успел достать рожок понюхать та-
баку, был уже на другом берегу. Теперь только разглядел
он, что возле огня сидели люди, и такие смазливые
рожи, что в другое время бог знает чего бы не дал,
лишь бы ускользнуть от этого знакомства. Но теперь не-
чего делать, нужно было завязаться. Вот дед и отвесил
им поклон мало не в пояс: «Помогай бог вам, добрые лю-
ди!» Хоть бы один кивнул головой; сидят да молчат, да
что-то сыплют в огонь. Видя одно место незанятым, дед
без всяких околичностей сел и сам. Смазливые рожи —
ничего; ничего и дед. Долго сидели молча. Деду уже и
прискучило; давай шарить в кармане, вынул люльку, по-
смотрел вокруг — ни один не глядит на него. «Уже, до-
бродейство, будьте ласковы: как бы так, чтобы, примерно
сказать, того... (дед живал в свете немало, знал уже, как
подпускать турусы, и при случае, пожалуй, и пред царем
не ударил бы лицом в грязь), чтобы, примерно сказать, и
себя не забыть, да и вас не обидеть, — люлька-то у меня
есть, да того, чем бы зажечь ее, черт-ма»'. И на эту речь
хоть бы слово; только одна рожа сунула горячую головню
прямехонько деду в лоб так, что если бы он немного не
посторонился, то, статься может, распрощался бы навеки
с одним глазом. Видя наконец, что время даром проходит,
решился — будет ли слушать нечистое племя или нет —
Черт-ма — не имеется. (Примеч. Гоголя.)
297
рассказать дело. Рожи и уши наставили и лапы протянули.
Дед догадался: забрал в горсть все бывшие с ним деньги
и кинул, словно собакам, им в середину. Как только ки-
нул он деньги, все перед ним перемешалось, земля задро-
жала, и, как уже, он и сам рассказать не умел,— попал
чуть ли не в самое пекло. «Батюшки мои!»— ахнул
дед, разглядевши хорошенько: что за чудища! рожи на ро-
же, как говорится, не видно. Ведьм такая гибель, как слу-
чается иногда на рождество выпадет снегу: разряжены,
размазаны, словно панночки на ярмарке. И все, сколько
ни было их там, как хмельные, отплясывали какого-то
чертовского трепака. Пыль подняли боже упаси какую!
Дрожь бы проняла крещеного человека при одном виде,
как высоко скакало бесовское племя. На деда, несмотря
на весь страх, смех напал, когда увидел, как черти с со-
бачьими мордами, на немецких ножках, вертя хвостами,
увивались около ведьм, будто парни около красных де-
вушек; а музыканты тузили себя в щеки кулаками, словно
в бубны, и свистали носами, как в валторны. Только зави-
дели деда — и турнули к нему ордою. Свиные, собачьи,
козлиные, дрофиные, лошадиные рыла — все повытягива-
лись и вот так и лезут целоваться. Плюнул дед, такая
мерзость напала! Наконец схватили его и посадили за
стол длиною, может, с дорогу от Конотопа до Батури-
на. «Ну, это еще не совсем худо, — подумал дед, завидев-
ши на столе свинину, колбасы, крошеный с капустой
лук и много всяких сластей, — видно, дьявольская сволочь
не держит постов». Дед-таки, не мешает вам знать, не
упускал при случае перехватить того-сего на зубы. Едал,
покойник, аппетитно; и потому, не пускаясь в рассказы,
придвинул к себе миску с нарезанным салом и окорок
ветчины, взял вилку, мало чем поменьше тех вил, которы-
ми мужик берет сено, захватил ею самый увесистый
кусок, подставил корку хлеба и — глядь, и отправил в чу-
жой рот. Вот-вот, возле самых ушей, и слышно даже, как
чья-то морда жует и щелкает зубами на весь стол. Дед ни-
чего; схватил другой кусок и вот, кажись, и по губам за-
цепил, только опять не в свое горло. В третий раз —
снова мимо. Взбеленился дед; позабыл и страх и в чьих
лапах находится он. Прискочил к ведьмам:
— Что вы, Иродово племя, задумали смеяться, что ли,
надо мною? Если не отдадите сей же час моей козац-
кой шапки, то будь я католик, когда не переворочу
свиных рыл ваших на затылок!
Не успел он докончить последних слов, как все чуди-
298
ща выскалили зубы и подняли такой смех, что у деда на
душе захолонуло.
— Ладно! — провизжала одна из ведьм, которую дед
почел за старшую над всеми потому, что личина у ней
была чуть ли не красивее всех. — Шапку отдадим тебе,
только не прежде, пока сыграешь с нами три раза в дурня!
Что прикажешь делать? Козаку сесть с бабами в дурня!
Дед отпираться, отпираться, наконец сел. Принесли кар-
ты, замасленные, какими только у нас поповны гадают
про женихов.
— Слушай же! — залаяла ведьма в другой раз.— Если
хоть раз выиграешь — твоя шапка; когда же все три раза
останешься дурнем, то не прогневайся — не только шапки,
может, и света более не увидишь!
— Сдавай, сдавай, хрычовка! что будет, то будет.
Вот и карты розданы. Взял дед свои в руки —
смотреть не хочется, такая дрянь: хоть бы на смех один
козырь. Из масти десятка самая старшая, пар даже нет;
а ведьма все подваливает пятериками. Пришлось остаться
дурнем! Только что дед успел остаться дурнем, как со
всех сторон заржали, залаяли, захрюкали морды: «Дурень!
дурень! дурень!»
— Чтоб вы перелопались, дьявольское племя! — за-
кричал дед, затыкая пальцами себе уши.
«Ну, думает, — ведьма подтасовала; теперь я сам буду
сдавать». Сдал. Засветил козыря. Поглядел на карты:
масть хоть куда, козыри есть. И сначала дело шло как
нельзя лучше; только ведьма — пятерик с королями! У де-
да на руках одни козыри; не думая, не гадая долго,
хвать королей по усам всех козырями.
— Ге-ге! да это не по-козацки! А чем ты кроешь, зем-
ляк?
— Как чем? Козырями!
— Может быть, по-вашему, это и козыри, только по-
нашему, нет!
Глядь — в самом деле простая масть. Что за дьяволь-
щина! Пришлось в другой раз быть дурнем, и чертанье
пошло снова драть горло: «Дурень, дурень!»— так, что
стол дрожал и карты прыгали по столу. Дед разгорячился;
сдал в последний. Опять идет ладно. Ведьма опять пяте-
рик; дед покрыл и набрал из колоды полную руку козы-
рей.
— Козырь! — вскричал он, ударив по столу картою
так, что ее свернуло коробом; та, не говоря ни слова, по-
крыла восьмеркою масти.
299
— А чем ты, старый дьявол, бьешь!
Ведьма подняла карту: под нею была простая шес-
терка.
— Вишь, бесовское обморачиванье! — сказал дед и с до-
сады хватил кулаком что силы по столу.
К счастью еще, что у ведьмы была плохая масть; у де-
да, как нарочно, на ту пору пары. Стал набирать карты
из колоды, только мочи нет: дрянь такая лезет, что дед
и руки опустил. В колоде ни одной карты. Пошел уже
так, не глядя, простою шестеркою; ведьма приняла. «Вот
тебе на! это что? Э-э, верно, что-нибудь да не так!» Вот
дед карты потихоньку под стол — и перекрестил; глядь —
у него на руках туз, король, валет козырей; а он вместо
шестерки спустил кралю.
— Ну, дурень же я был! Король козырей! Что! при-
няла? а? Кошачье отродье!.. А туза не хочешь? Туз! ва-
лет!..
Гром пошел по пеклу; на ведьму напали корчи, и, отку-
да ни возьмись, шапка — бух деду прямехонько в лицо.
— Нет, этого мало! — закричал дед, прихрабрившись
и надев шапку. — Если сейчас не станет передо мною мо-
лодецкий конь мой, то вот убей меня гром на этом самом
нечистом месте, когда я не перекрещу святым крестом
всех вас! — и уже было и руку поднял, как вдруг загре-
мели перед ним конские кости.
— Вот тебе конь твой!
Заплакал бедняга, глядя на них, как дитя неразумное.
Жаль старого товарища!
— Дайте ж мне какого-нибудь коня, выбраться из
гнезда вашего!
Черт хлопнул арапником — конь, как огонь, взвился
под ним, и дед, что птица, вынесся наверх.
Страх, однако ж, напал на него посереди дороги, ко-
гда конь, не слушаясь ни крику, ни поводов, скакал через
провалы и болота. В каких местах он не был, так дрожь
забирала при одних рассказах. Глянул как-то себе под но-
ги — и пуще перепугался: пропасть! крутизна страшная!
А сатанинскому животному и нужды нет: прямо через
нее. Дед держаться: не тут-то было. Через пни, через
кочки полетел стремглав в провал и так хватился на
дне его о землю, что, кажись, и дух вышибло. По край-
ней мере, что деялось с ним в то время, ничего не пом-
нил; и как очнулся немного и осмотрелся, то уже рассве-
ло совсем; перед ним мелькали знакомые места, и он
лежал на крыше своей же хаты.
300
Перекрестился дед, когда слез долой. Экая чертовщи-
на! что за пропасть, какие с человеком чудеса делаются!
Глядь на руки — все в крови; посмотрел в стоявшую торч-
мя бочку с водой — и лицо также. Обмывшись хорошень-
ко, чтобы не испугать детей, входит он потихоньку в хату;
смотрит: дети пятятся к нему задом и в испуге указывают
ему пальцами, говоря: «Дывысь, дывысъ, маты, мов дурна,
скаче!»' И в самом деле, баба сидит, заснувши перед греб-
нем, держит в руках веретено и, сонная, подпрыгивает
на лавке. Дед, взявши за руку потихоньку, разбудил ее:
«Здравствуй, жена! здорова ли ты?» Та долго смотрела,
выпуча глаза, и наконец уже узнала деда и рассказала,
как ей снилось, что печь ездила по хате, выгоняя вон ло-
патою горшки, лоханки, и черт знает что еще такое.
«Ну, — говорит дед, — тебе во сне, мне наяву. Нужно, ви-
жу, будет освятить нашу хату; мне же теперь мешкать не-
чего». Сказавши это и отдохнувши немного, дед достал
коня и уже не останавливался ни днем, ни ночью, пока не
доехал до места и не отдал грамоты самой царице. Там
нагляделся дед таких див, что стало ему надолго после то-
го рассказывать: как повели его в палаты, такие высокие,
что если бы хат десять поставить одну на другую, и тогда,
может быть, не достало бы. Как заглянул он в одну ком-
нату — нет; в другую — нет; в третью — еще нет; в чет-
вертой даже нет; да в пятой уже, глядь, — сидит сама, в
золотой короне, в серой новехонькой свитке, в красных
сапогах, и золотые галушки ест. Как велела ему насыпать
целую шапку синицами, как... — всего и вспомнить нельзя.
Об возне своей с чертями дед и думать позабыл, и если
случалось, что кто-нибудь и напоминал об этом, то дед
молчал, как будто не до него и дело шло, и великого стои-
ло труда упросить его пересказать все, как было. И, вид-
но, уже в наказание, что не спохватился тотчас после того
освятить хату, бабе ровно через каждый год, и именно в
то самое время, делалось такое диво, что танцуется, быва-
ло, да и только. За что ни примется, ноги затевают свое,
и вот так и дергает пуститься вприсядку.
Смотри, смотри, мать, как сумасшедшая, скачет.
. у/
‘ 1 " * AV '
ПРЕДИСЛОВИЕ
Вот вам и другая книжка, а лучше сказать, послед-
няя! Не хотелось, крепко не хотелось выдавать и этой.
Право, пора знать честь. Я вам скажу, что на хуторе уже
начинают смеяться надо мною: «Вот, говорят, одурел ста-
рый дед: на старости лет тешится ребяческими игрушка-
ми!» И точно, давно пора на покой. Вы, любезные чита-
тели, верно, думаете, что я прикидываюсь только стари-
ком. Куда тут прикидываться, когда во рту совсем зубов
нет! Теперь если что мягкое попадется, то буду как-ни-
будь жевать, а твердое — то ни за что не откушу. Так вот
вам опять книжка! Не бранитесь только! Нехорошо бра-
ниться на прощанье, особенно с тем, с кем, бог знает,
скоро ли увидитесь. В этой книжке услышите рассказчи-
ков все почти для вас незнакомых, выключая только раз-
ве Фомы Григорьевича. А того горохового панича, что
рассказывал таким вычурным языком, которого много
остряков и из московского народу не могло понять, уже
давно нет. После того как рассорился со всеми, он и не
заглядывал к нам. Да, я вам не рассказывал этого слу-
чая? Послушайте, тут прекомедия была! Прошлый год,
так как-то около лета, да чуть ли не на самый день
моего патрона приехали ко мне в гости (нужно вам ска-
зать, любезные читатели, что земляки мои, дай бог им
здоровья, не забывают старика. Уже есть пятидесятый год,
как я зачал помнить свои именины. Который же точно
мне год, этого ни я, ни старуха моя вам не скажем. Долж-
но быть, близ семидесяти. Диканьский-то поп, отец Хар-
лампий, знал, когда я родился; да жаль, что уже пятьдесят
лет, как его нет на свете). Вот приехали ко мне гости:
302
Захар Кирилович Чухопупенко, Степан Иванович Куроч-
ка, Тарас Иванович Смачненький, заседатель Харлампий
Кирилович Хлоста; приехал еще... вот позабыл, право,
имя и фамилию... Осип... Осип... Боже мой, его знает весь
Миргород! он еще, когда говорит, то всегда щелкнет на-
перед пальцем и подопрется в боки... Ну, бог с ним! в
другое время вспомню. Приехал и знакомый вам панич
из Полтавы. Фомы Григорьевича я не считаю: то уже свой
человек. Разговорились все (опять нужно вам заметить,
что у нас никогда о пустяках не бывает разговора. Я все-
гда люблю приличные разговоры; чтобы, как говорят,
вместе и услаждение и назидательность была), разгово-
рились об том, как нужно солить яблоки. Старуха моя
начала было говорить, что нужно наперед хорошенько
вымыть яблоки, потом намочить в квасу, а потом уже...
«Ничего из этого не будет? — подхватил полтавец, зало-
живши руку в гороховый кафтан свой и прошедши важ-
ным шагом по комнате, — ничего не будет! Прежде всего
нужно пересыпать канупером, а потом уже...» Ну, я на
вас ссылаюсь, любезные читатели, скажите по совести,
слыхали ли вы когда-нибудь, чтобы яблоки пересыпали
канупером? Правда, кладут смородинный лист, нечуй-ве-
тер, трилистник; но чтобы клали канупер... Нет, я не слы-
хивал об этом. Уже, кажется, лучше моей старухи никто
не знает про эти дела. Ну, говорите же вы! Нарочно,
как доброго человека, отвел я его потихоньку в сторону:
«Слушай, Макар Назарович, эй, не смеши народ! Ты чело-
век немаловажный: саму как говоришь, обедал раз с гу-
бернатором за одним столом. Ну, скажешь что-нибудь по-
добное там, ведь тебя же осмеют все!» Что ж бы, вы
думали, он-сказал на это? Ничего! плюнул на пол, взял
шапку и вышел. Хоть бы простился с кем, хоть бы кивнул
кому головою; только слышали мы, как подъехала к во-
ротам тележка с звонком; сел и уехал. И лучше! Не нуж-
но нам таких гостей! Я вам скажу, любезные читатели,
что хуже нет ничего на свете, как эта знать. Что его
дядя был когда-то комиссаром, так и нос несет вверх. Да
будто комиссар такой уже чин, что выше нет его на све-
те? Слава богу, есть и больше комиссара. Нет, не люблю
я этой знати. Вот вам в пример Фома Григорьевич; ка-
жется, и не знатный человек, а посмотреть на него: в ли-
це какая-то важность сияет, даже когда станет нюхать
обыкновенный табак, и тогда чувствуешь невольное по-
чтение. В церкви когда запоет на крылосе — умиление не-
изобразимое! растаял бы, казалось, весь!.. А тот... ну, бог
303
с ним! он думает, что без его сказок и обойтиться нельзя.
Вот все же таки набралась книжка.
Я, помнится, обещал вам, что в этой книжке будет и
моя сказка. И точно, хотел было это сделать, но увидел,
что для сказки моей нужно по крайней мере три таких
книжки. Думал было особо напечатать ее, но передумал.
Ведь я знаю вас: станете смеяться над стариком. Нет, не
хочу! Прощайте! Долго, а может быть, совсем, не уви-
димся. Да что? ведь вам все равно, хоть бы и не было
совсем меня на свете. Пройдет год, другой — и из вас ни-
кто после не вспомнит и не пожалеет о старом пасичнике
Рудом Паньке.
В этой книжке есть много слов, не всякому понятных.
Здесь они почти все означены:
Баштан, место, засеянное арбузами
Бублик, и дынями. круглый крендель, ба-
Варенуха, Видлога, ранчик. вареная водка с пряностями. откидная шапка из сукна, при-
Выкрутасы, Галушки, Гаман, шитая к кобеняку. трудные па. клецки. род бумажника, где держат ог- ниво, кремень, губку, табак, а иногда и деньги.
Голодная кутья, Горлица, Гречаник, сочельник. танец. хлеб из гречневой муки.
Дивчина, Дивчата, Дукат, девушка. девушки. род медали, носимой на шее жен- щинами.
Жйнка, Запаска, жена. род шерстяного передника у жен- щин.
Кавун, Каганец, арбуз. светильня, состоящая из разбито- го черепка, наполненного салом.
Канупер, Кацап, 304 трава. русский человек с бородою.
Книш, спеченный из пшеничной муки хлеб, обыкновенно едомый горячим, с мас- лом.
Кобеняк, род суконного плаща с пришитою назади видлогою.
Кожух, Комора, Кораблик, Корж, тулуп. амбар. старинный головной убор. сухая лепешка из пшеничной муки, часто с салом.
Курень, Кухва, соломенный шалаш. род кадки; похожая на опрокинутую
Кухоль, Левада, Люлька, Намйтка, дном кверху бочку. глиняная кружка. усадьба. трубка. белое покрывало из жидкого по- лотна, носимое на голове женщина- ми, с откинутыми назад концами.
Нечуй-ветер, Палянйца, трава. небольшой хлеб, несколько плос- кий.
Парубок, Пейсики, Пекло, Переполох, парень. жидовские локоны. ад. испуг. Выливать переполох — лечить испуг.
Петровы батогй, Плахта, трава. нижняя одежда женщин из шер- стяной клетчатой материи.
Пйвкопы, Пйщик, Покут, Полутабёнек, Свйтка, Скрыня, Смалец, Сопйлка, Сукня, двадцать пять копеек. пищалка, дудка, небольшая свирель, место под образами. старинная шелковая материя. род полукафтанья. большой сундук. бараний жир. свирель, старинная одежда женщин из сук- на.
Сыровец, Тесная баба, хлебный квас. игра, в которую играют школьники в классе: жмутся тесно на скамье, покамест одна половина не вытеснит другую.
305
Хлопец, мальчик.
Хустка, платок носовой.
Цибуля, лук.
Черевики, башмаки.
Чумаки, малороссияне, едущие за солью рыбою, обыкновенно в Крым.
Швец, сапожник.
Шйбеник, висельник.
Ночь перед рождеством
Последний день перед рождеством прошел. Зимняя,
ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво
поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру,
чтобы всем было весело колядовать и славить Христа1.
Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо,
что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты.
Еще ни одна толпа парубков не показывалась под окна-
ми хат; месяц один только заглядывал в них украдкою,
как бы вызывая принаряживавшихся девушек выбежать
скорее на скрыпучий снег. Тут через трубу одной хаты
клубами повалился дым и пошел тучею по небу, и
вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле.
Если бы в это время проезжал сорочинский заседа-
тель на тройке обывательских лошадей, в шапке с ба-
рашковым околышком, сделанной по манеру уланскому,
в синем тулупе, подбитом черными смушками, с дьяволь-
ски сплетенною плетью, которою имеет он обыкновение
подгонять своего ямщика, то он бы, верно, приметил ее,
потому что от сорочинского заседателя ни одна ведьма на
свете не ускользнет. Он знает наперечет, сколько у каж-
' Колядовать у нас называется петь под окнами накануне Рождества
песни, которые называются колядками. Тому, кто колядует, всегда кинет
в мешок хозяйка, или хозяин, или кто остается дома колбасу, или хлеб,
или медный грош, чем кто богат. Говорят, что был когда-то болван Ко-
ляда, которого принимали за Бога, и что будто от того пошли и колядки.
Кто его знает? Не нам, простым людям, об этом толковать. Прошлый
год отец Осип запретил было колядовать по хуторам, говоря, что будто
сим народ угождает сатане. Однако ж если сказать правду, то в коляд-
ках и слова нет про Коляду. Поют часто про Рождество Христа; а при
конце желают здоровья хозяину, хозяйке, детям и всему дому. Замечание
пасичника. (Примеч. Гоголя.)
307
дой бабы свинья мечет поросенков, и сколько в сундуке
лежит полотна, и что именно из своего платья и хозяйства
заложит добрый человек в воскресный день в шинке. Но
сорочинский заседатель не проезжал, да и какое ему де-
ло до чужих, у него своя волость. А ведьма между тем
поднялась так высоко, что одним только черным пятныш-
ком мелькала вверху. Но где ни показывалось пятнышко,
там звезды, одна за другою, пропадали на небе. Скоро
ведьма набрала их полный рукав. Три или четыре еще
блестели. Вдруг, с другой стороны, показалось другое
пятнышко, увеличилось, стало растягиваться, и уже было
не пятнышко. Близорукий, хотя бы надел на нос вместо
очков колеса с Комиссаровой брички, и тогда бы не рас-
познал, что это такое. Спереди совершенно немец1:
узенькая, беспрестанно вертевшаяся и нюхавшая все, что
ни попадалось, мордочка оканчивалась, как и у наших сви-
ней, кругленьким пятачком, ноги были так тонки, что если
бы такие имел яресковский голова, то он переломал бы
их в первом козачке. Но зато сзади он был настоящий
губернский стряпчий в мундире, потому что у него висел
хвост, такой острый и длинный, как теперешние мундир-
ные фалды; только разве по козлиной бороде под мордой,
по небольшим рожкам, торчавшим на голове, и что весь
был не белее трубочиста, можно было догадаться, что он
не немец и не губернский стряпчий, а просто черт, кото-
рому последняя ночь осталась шататься по белому свету
и выучивать грехам добрых людей. Завтра же, с первыми
колоколами к заутрене, побежит он без оглядки, поджав-
ши хвост, в свою берлогу.
Между тем черт крался потихоньку к месяцу и уже
протянул было руку, схватить его, но вдруг отдернул ее
назад, как бы обжегшись, пососал пальцы, заболтал но-
гою и забежал с другой стороны, и снова отскочил и от-
дернул руку. Однако ж, несмотря на все неудачи, хитрый
черт не оставил своих проказ. Подбежавши, вдруг схватил
он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал
его из одной руки в другую, как мужик, доставший го-
лыми руками огонь для своей люльки, наконец поспешно
спрятал в карман и, как будто ни в чем не бывал, побежал
далее.
В Диканьке никто не слышал, как черт украл месяц,
Правда, волостной писарь, выходя на четвереньках из
’ Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть
будь он француз, или цесарец, или швед — все немец. (Примеч. Гоголя.)
308
шинка, видел, что месяц ни с сего ни с того танцевал на
небе, и уверял с божбою в том все село; но миряне кача-
ли головами и даже подымали его на смех. Но какая же
была причина решиться черту на такое беззаконное де-
ло? А вот какая: он знал, что богатый козак Чуб пригла-
шен дьяком на кутью, где будут: голова; приехавший из
архиерейской певческой родич дьяка в синем сюртуке,
бравший самого низкого баса; козак Свербыгуз и еще
кое-кто; где, кроме кутьи, будет варенуха, перегонная на
шафран водка и много всякого съестного. А между тем
его дочка, красавица на всем селе, останется дома, а к доч-
ке, наверное, придет кузнец, силач и детина хоть куда,
который черту был противнее проповедей отца Кондра-
та. В досужее от дел время кузнец занимался малеванием
и слыл лучшим живописцем во всем околотке. Сам еще
тогда здравствовавший сотник Л...ко вызывал его нарочно
в Полтаву выкрасить дощатый забор около его дома.
Все миски, из которых диканьские козаки хлебали борщ,
были размалеваны кузнецом. Кузнец был богобоязливый
человек и писал часто образа святых: и теперь еще мож-
но найти в Т... церкви его евангелиста Луку. Но тор-
жеством его искусства была одна картина, намалеванная
на церковной стене в правом притворе, в которой
изобразил он святого Петра в день Страшного суда,
с ключами в руках, изгонявшего из ада злого духа; испу-
ганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою
погибель, а заключенные прежде грешники били и гоня-
ли его кнутами, поленами и всем чем ни попало. В то
время, когда живописец трудился над этою картиною
и писал ее на большой деревянной доске, черт всеми си-
лами старался мешать ему: толкал невидимо под руку, по-
дымал из горнила в кузнице золу и обсыпал ею картину;
но несмотря на все, работа была кончена, доска внесена
в церковь и вделана в стену притвора, и с той поры
черт поклялся мстить кузнецу.
Одна только ночь оставалась ему шататься на белом
свете; но и в эту ночь он выискивал чем-нибудь вымес-
тить на кузнеце свою злобу. И для этого решился украсть
месяц, в той надежде, что старый Чуб ленив и не легок на
подъем, к дьяку же от избы не так близко: дорога шла
по-за селом, мимо мельниц, мимо кладбища, огибала
овраг. Еще при месячной ночи варенуха и водка, настоен-
ная на шафран, могла бы заманить Чуба. Но в такую
темноту вряд ли бы удалось кому стащить его с печки
и вызвать из хаты. А кузнец, который был издавна не в
309
ладах с ним, при нем ни за что не отважится идти к дочке,
несмотря на свою силу.
Таким-то образом, как только черт спрятал в карман
свой месяц, вдруг по всему миру сделалось так темно, что
не всякий бы нашел дорогу к шинку, не только к дьяку.
Ведьма, увидевши себя вдруг в темноте, вскрикнула. Тут
черт, подъехавши мелким бесом, подхватил ее под руку
и пустился нашептывать на ухо то самое, что обыкновен-
но нашептывают всему женскому роду. Чудно устроено
на нашем свете! Все, что ни живет в нем, все силится
перенимать и передразнивать один другого. Прежде, бы-
вало, в Миргороде один судья да городничий хаживали
зимою в крытых сукном тулупах, а все мелкое чиновниче-
ство носило просто нагольные. Теперь же и заседатель, и
подкоморий отсмалили себе новые шубы из решетилов-
ских смушек с суконною покрышкою. Канцелярист и во-
лостной писарь третьего году взяли синей китайки по
шести гривен аршин. Пономарь сделал себе на лето нан-
ковые шаровары и жилет из полосатого гаруса. Словом,
все лезет в люди! Когда эти люди не будут суетны! Мож-
но побиться об заклад, что многим покажется удивитель-
но видеть черта, пустившегося и себе туда же. Досаднее
всего то, что он, верно, воображает себя красавцем, между
тем как фигура — взглянуть совестно. Рожа, как говорит
Фома Григорьевич, мерзость мерзостью, однако ж и
он строит любовные куры! Но на небе и под небом так
сделалось темно, что ничего нельзя уже было видеть, что
происходило далее между ними.
— Так ты, кум, еще не был у дьяка в новой хате? —
говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухо-
щавому, высокому, в коротком тулупе мужику с оброс-
шею бородою, показывавшею, что уже более двух недель
не прикасался к ней обломок косы, которым обыкно-
венно мужики бреют свою бороду за неимением брит-
вы.—Там теперь будет добрая попойка! — продолжал
Чуб, осклабив при этом свое лицо. — Как бы только нам
не опоздать.
При сем Чуб поправил свой пояс, перехватывавший
плотно его тулуп, нахлобучил крепче свою шапку, стис-
нул в руке кнут — страх и грозу докучливых собак, но,
взглянув вверх, остановился...
— Что за дьявол! Смотри! смотри, Панас!..
— Что? — произнес кум и поднял свою голову также
вверх.
310
— Как что? Месяца нет!
— Что за пропасть? В самом деле нет месяца.
— То-то что нет, — выговорил Чуб с некоторою доса-
дою на неизменное равнодушие кума. — Тебе небось и
нужды нет.
— А что мне делать?
— Надобно же было,— продолжал Чуб, утирая рука-
вом усы,— какому-то дьяволу, чтоб ему не довелось, со-
баке, поутру рюмку водки выпить, вмешаться!.. Право,
как будто на смех... Нарочно, сидевши в хате, глядел в
окно: ночь — чудо! Светло, снег блещет при месяце. Все
было видно, как днем. Не успел выйти за дверь — и вот,
хоть глаз выколи!
Чуб долго еще ворчал и бранился, а между тем в то
же время раздумывал, на что бы решиться. Ему до смер-
ти хотелось покалякать о всяком вздоре у дьяка, где, без
всякого сомнения, сидел уже и голова, и приезжий бас,
и дегтярь Микита, ездивший через каждые две недели в
Полтаву на торги и отпускавший такие шутки, что все ми-
ряне брались за животы со смеху. Уже видел Чуб мыс-
ленно стоявшую на столе варенуху. Все это было заман-
чиво, правда; но темнота ночи напомнила ему о той лени,
которая так мила всем козакам. Как бы хорошо теперь
лежать, поджавши под себя ноги, на лежанке, курить спо-
койно люльку и слушать сквозь упоительную дремоту
колядки и песни веселых парубков и девушек, толпящих-
ся кучами под окнами. Он бы, без всякого сомнения, ре-
шился на последнее, если бы был один, но теперь обоим
не так скучно и страшно идти темною ночью, да и не
хотелось-таки показаться перед другими ленивым или
трусливым. Окончивши побранки, обратился он снова к
куму:
— Так нет, кум, месяца?
— Нет.
— Чудно, право! А дай понюхать табаку. У тебя, кум,
славный табак! Где ты берешь его?
— Кой черт, славный! — отвечал кум, закрывая бере-
зовую тавлинку, исколотую узорами. — Старая курица не
чихнет!
— Я помню, — продолжал все так же Чуб,— мне по-
койный шинкарь Зозуля раз привез табаку из Нежина.
Эх, табак был! Добрый табак был! Так что же, кум,
как нам быть? Ведь темно на дворе.
— Так, пожалуй, останемся дома,— произнес кум,
ухватясь за ручку двери.
ЗН
Если бы кум не сказал этого, то Чуб, верно бы, ре-
шился остаться, но теперь его как будто что-то дергало
идти наперекор.
— Нет, кум, пойдем! нельзя, нужно идти!
Сказавши это, он уже и досадовал на себя, что ска-
зал. Ему было очень неприятно тащиться в такую ночь;
но его утешало то, что он и сам нарочно этого захотел и
сделал-таки не так, как ему советовали.
Кум, не выразив на лице своем ни малейшего дви-
жения досады, как человек, которому решительно все
равно, сидеть ли дома или тащиться из дому, обсмотрелся,
почесал палочкой батога свои плечи, и два кума отпра-
вились в дорогу.
Теперь посмотрим, что делает, оставшись одна, краса-
вица дочка. Оксане не минуло еще и семнадцати лет,
как во всем почти свете, и по ту сторону Диканьки, и по
эту сторону Диканьки, только и речей было, что про нее.
Парубки гуртом провозгласили, что лучшей девки и не
было еще никогда и не будет никогда на селе. Оксана
знала и слышала все, что про нее говорили, и была кап-
ризна, как красавица. Если бы она ходила не в плахте и
запаске, а в каком-нибудь капоте, то разогнала бы всех
своих девок. Парубки гонялись за нею толпами, но, поте-
рявши терпение, оставляли мало-помалу и обращались к
другим, не так избалованным. Один только кузнец был
упрям и не оставлял своего волокитства, несмотря на то
что и с ним поступаемо было ничуть не лучше, как с дру-
гими.
По выходе отца своего она долго еще принаряжива-
лась и жеманилась перед небольшим в оловянных рамках
зеркалом и не могла налюбоваться собою.
— Что людям вздумалось расславлять, будто я хоро-
ша? — говорила она, как бы рассеянно, для того только,
чтобы об чем-нибудь поболтать с собою. — Лгут люди, я
совсем не хороша. — Но мелькнувшее в зеркале свежее,
живое в детской юности лицо с блестящими черными оча-
ми и невыразимо приятной усмешкой, прожигавшей душу,
вдруг доказало противное. — Разве черные брови и очи
мои,— продолжала красавица, не выпуская зеркала,—
так хороши, что уже равных им нет и на свете? Что
тут хорошего в этом вздернутом кверху носе? и в щеках?
и в губах? Будто хороши мои черные косы? Ух! их можно
испугаться вечером: они, как длинные змеи, перевились и
312
обвились вокруг моей головы. Я вижу теперь, что я совсем
не хороша! — И, отдвигая несколько подалее от себя
зеркало, вскрикнула: — Нет, хороша я! Ах, как хороша!
Чудо! Какую радость принесу я тому, кого буду женою!
Как будет любоваться мною мой муж! Он не вспомнит
себя. Он зацелует меня насмерть.
— Чудная девка! — прошептал вошедший тихо куз-
нец.— И хвастовства у нее мало! С час стоит, глядясь в
зеркало, и не наглядится, и еще хвалит себя вслух!
— Да, парубки, вам ли чета я? Вы поглядите на ме-
ня,— продолжала хорошенькая кокетка, — как я плавно
выступаю; у меня сорочка шита красным шелком. А какие
ленты на голове! Вам век не увидать богаче галуна! Все
это накупил мне отец мой для того, чтобы на мне женил-
ся самый лучший молодец на свете! — И, усмехнувшись,
поворотилась она в другую сторону и увидела кузнеца...
Вскрикнула и сурово остановилась перед ним.
Кузнец и руки опустил.
Трудно рассказать, что выражало смугловатое лицо
чудной девушки: и суровость в нем была видна, и сквозь
суровость какая-то издевка над смутившимся кузнецом, и
едва заметная краска досады тонко разливалась по лицу;
и все это так смешалось и так было неизобразимо хо-
рошо, что расцеловать ее миллион раз — вот все, что мож-
но было сделать тогда наилучшего.
— Зачем ты пришел сюда? — так начала говорить Ок-
сана. — Разве хочется, чтобы выгнала за дверь лопатою?
Вы все мастера подъезжать к нам. Вмиг пронюхаете, когда
отцов нет дома. О, я знаю вас! Что, сундук мой готов?
— Будет готов, мое серденько, после праздника будет
готов. Если бы ты знала, сколько возился около него: две
ночи не выходил из кузницы; зато ни у одной поповны не
будет такого сундука. Железо на оковку положил такое,
какого не клал на сотникову таратайку, когда ходил на
работу в Полтаву. А как будет расписан! Хоть весь около-
ток выходи своими беленькими ножками, не найдешь та-
кого! По всему полю будут раскиданы красные и синие
цветы. Гореть будет, как жар. Не сердись же на меня!
Позволь хоть поговорить, хоть поглядеть на тебя!
— Кто же тебе запрещает, говори и гляди!
Тут села она на лавку и снова взглянула в зеркало и
стала поправлять на голове свои косы. Взглянула на шею,
на новую сорочку, вышитую шелком, и тонкое чувство
самодовольствия выразилось на устах, на свежих ланитах
и отсветилось в очах.
313
— Позволь и мне сесть возле тебя! — сказал кузнец.
— Садись,— проговорила Оксана, сохраняя в устах
и в довольных очах то же самое чувство.
— Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцеловать
тебя! — произнес ободренный кузнец и прижал ее к себе
в намерении схватить поцелуй.
Но Оксана отклонила свои щеки, находившиеся уже
на неприметном расстоянии от губ кузнеца, и оттолкнула
его.
— Чего тебе еще хочется? Ему когда мед, так и ложка
нужна! Поди прочь, у тебя руки жестче железа. Да и
сам ты пахнешь дымом. Я думаю, меня всю обмарал са-
жею.
Тут она поднесла зеркало и снова начала перед ним
охорашиваться.
«Не любит она меня, — думал про себя,повеся голову,
кузнец. — Ей все игрушки; а я стою перед нею как дурак
и очей не свожу с нее. И все бы стоял перед нею, и век
бы не сводил с нее очей! Чудная девка! чего бы я не дал,
чтобы узнать, что у нее на сердце, кого она любит? Но
нет, ей и нужды нет ни до кого. Она любуется сама со-
бою; мучит меня бедного; а я за грустью не вижу света;
а я ее так люблю, как ни один человек на свете не
любил и не будет никогда любить».
— Правда ли, что твоя мать ведьма? — произнесла
Оксана и засмеялась; и кузнец почувствовал, что внутри
его все засмеялось. Смех этот как будто разом отозвался
в сердце и в тихо встрепенувших жилах, и за всем тем
досада запала в его душу, что он не во власти расцело-
вать так приятно засмеявшееся лицо.
— Что мне до матери? Ты у меня мать, и отец, и все,
что ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь
и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни
есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прикажу
тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать сере-
бряными молотами».—«Не хочу, — сказал бы я царю,— ни
каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего твоего
царства. Дай мне лучше мою Оксану!»
— Видишь, какой ты! Только отец мой сам не промах.
Увидишь, когда он не женится на твоей матери,— прого-
ворила, лукаво усмехнувшись, Оксана. — Однако ж дивча-
та не приходят... Что б это значило? Давно уже пора коля-
довать. Мне становится скучно.
— Бог с ними, моя красавица!
— Как бы не так! С ними, верно, придут парубки.
314
Тут-то пойдут балы. Воображаю, каких наговорят смеш-
ных историй!
— Так тебе весело с ними?
— Да уж веселее, чем с тобою! А! кто-то стукнул; вер-
но, дивчата с парубками.
«Чего мне больше ждать? — говорил сам с собою куз-
нец.— Она издевается надо мною. Ей я столько же дорог,
как перержавевшая подкова. Но если ж так, не доста-
нется, по крайней мере, другому посмеяться надо мною.
Пусть только я наверное замечу, кто ей нравится более
моего; я отучу...»
Стук в двери и резко зазвучавший на морозе голос:
«Отвори!»— прервал его размышления.
— Постой, я сам отворю,— сказал кузнец и вышел в
сени в намерении отломать с досады бока первому по-
павшемуся человеку.
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно,
что черт перепрыгивал с одного копытца на другое и дул
себе в кулак, желая, сколько-нибудь отогреть мерзнувшие
руки. Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто тол-
кался от утра до утра в аду, где, как известно, не так
холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши
перед очагом, будто в самом деле кухмистр, поджаривал
он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно
баба жарит на рождество колбасу.
Ведьма сама почувствовала, что холодно, несмотря на
то, что была тепло одета; и потому, поднявши руки квер-
ху, отставила ногу и, приведши себя в такое положение,
как человек, летящий на коньках, не сдвинувшись ни
одним суставом, спустилась по воздуху, будто по ледяной
покатой горе, и прямо в трубу.
Черт таким же порядком отправился вслед за нею. Но
так как это животное проворнее всякого франта в чул-
ках, то не мудрено, что он наехал при самом входе в тру-
бу на шею своей любовницы, и оба очутились в простор-
ной печке между горшками.
Путешественница отодвинула потихоньку заслонку,
поглядеть, не назвал ли сын ее Вакула в хату гостей, но,
увидевши, что никого не было, выключая только мешки,
которые лежали посереди хаты, вылезла из печки, ски-
нула теплый кожух, оправилась, и никто бы не мог узнать,
что она за минуту назад ездила на метле.
Мать кузнеца Вакулы имела от роду не больше сорока
315
лет. Она была ни хороша, ни дурна собою. Трудно и быть
хорошею в такие годы. Однако ж она так умела прича-
ровать к себе самых степенных Козаков (которым, не ме-
шает, между прочим, заметить, мало было нужды до кра-
соты), что к ней хаживал и голова, и дьяк Осип Ники-
форович (конечно, если дьячихи не было дома), и козак
Корний Чуб, и козак Касьян Свербыгуз. И, к чести ее
сказать, она умела искусно обходиться с ними. Ни одно-
му из них и в ум не приходило, что у него есть соперник.
Шел ли набожный мужик или дворянин, как называют се-
бя козаки, одетый в кобеняк с видлогою, в воскресенье
в церковь или, если дурная погода, в шинок,— как не
зайти к Солохе, не поесть жирных с сметаною вареников
и не поболтать в теплой избе с говорливой и угодливой
хозяйкой. И дворянин нарочно для этого давал большой
крюк, прежде чем достигал шинка, и называл это — захо-
дить по дороге. А пойдет ли, бывало, Солоха в праздник
в церковь, надевши яркую плахту с китайчатою запас-
кою, а сверх ее синюю юбку, на которой сзади нашиты
были золотые усы, и станет прямо близ правого крылоса,
то дьяк уже верно закашливался и прищуривал невольно
в ту сторону глаза; голова гладил усы, заматывал за
ухо оселедец и говорил стоявшему близ его соседу:
«Эх, добрая баба! Черт-баба!»
Солоха кланялась каждому, и каждый думал, что она
кланяется ему одному. Но охотник мешаться в чужие де-
ла тотчас бы заметил, что Солоха была приветливее всего
с козаком Чубом. Чуб был вдов. Восемь скирд хлеба
всегда стояли перед его хатою. Две пары дюжих волов
всякий раз высовывали свои головы из плетеного сарая
на улицу и мычали, когда завидывали шедшую куму —
корову, или дядю — толстого быка. Бородатый козел взби-
рался на самую крышу и дребезжал оттуда резким голо-
сом, как городничий, дрязня выступавших по двору инде-
ек и оборачиваяся задом, когда завидывал своих неприя-
телей, мальчишек, издевавшихся над его бородою. В сун-
дуках у Чуба водилось много полотна, жупанов и ста-
ринных кунтушей с золотыми галунами: покойная жена
его была щеголиха. В огороде, кроме маку, капусты,
подсолнечников, засевалось еще каждый год две нивы та-
баку. Все это Солоха находила не лишним присоединить
к своему хозяйству, заранее размышляя о том, какой оно
примет порядок, когда перейдет в ее руки, и удвоивала
благосклонность к старому Чубу. А чтобы каким-нибудь
образом сын ее Вакула не подъехал к его дочери и не
316
успел прибрать всего себе, и тогда бы наверно не допу-
стил ее мешаться ни во что, она прибегнула к обыкновен-
ному средству всех сорокалетних кумушек: ссорить как
можно чаще Чуба с кузнецом. Может быть, эти самые
хитрости и сметливость ее были виною, что кое-где нача-
ли поговаривать старухи, особливо когда выпивали где-
нибудь на веселой сходке лишнее, что Солоха точно ведь-
ма; что парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост
величиною не более бабьего веретена; что она еще в по-
запрошлый четверг черною кошкою перебежала дорогу;
что к попадье раз прибежала свинья, закричала петухом,
надела на голову шапку отца Кондрата и убежала назад.
Случилось, что тогда, когда старушки толковали об
этом, пришел какой-то коровий пастух Тымиш Коростя-
вый. Он не преминул рассказать, как летом, перед самою
петровкою, когда он лег спать в хлеву, подмостивши под
голову солому, видел собственными глазами, что ведьма,
с распущенною косою, в одной рубашке, начала доить ко-
ров, а он не мог пошевельнуться, так был околдован;
подоивши коров, она пришла к нему и помазала его губы
чем-то таким гадким, что он плевал после того целый
день. Но все это что-то сомнительно, потому что один
только сорочинский заседатель может увидеть ведьму.
И оттого все именитые козаки махали руками, когда слы-
шали такие речи. «Брешут сучьи бабы!»— бывал обыкно-
венный ответ их.
Вылезши из печки и оправившись, Солоха, как доб-
рая хозяйка, начала убирать и ставить все к своему ме-
сту; но мешков не тронула: «Это Вакула принес, пусть
же сам и вынесет!» Черт между тем, когда еще влетал
в трубу, как-то нечаянно оборотившись, увидел Чуба об
руку с кумом, уже далеко от избы. Вмиг вылетел он из
печки, перебежал им дорогу и начал разрывать со всех
сторон кучи замерзшего снега. Поднялась метель. В воз-
духе забелело. Снег метался взад и вперед сетью и угро-
жал залепить глаза, рот и уши пешеходам. А черт улетел
снова в трубу, в твердой уверенности, что Чуб возвра-
тится вместе с кумом назад, застанет кузнеца и отпотчует
его так, что он долго будет не в силах взять в руки кисть
и малевать обидные карикатуры.
В самом деле, едва только поднялась метель и ветер
стал резать прямо в глаза, как Чуб уже изъявил раская-
ние и, нахлобучивая глубже на голову капелюхи, угощал
побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была
притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До
317
дьяка еще оставалось в восемь раз больше того расстоя-
ния, которое они прошли. Путешественники поворотили
назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий снег
ничего не было видно.
— Стой, кум! Мы, кажется, не туда идем, — сказал,
немного отошедши, Чуб, — я не вижу ни одной хаты. Эх,
какая метель! Свороти-ка ты, кум, немного в сторону, не
найдешь ли дороги; а я тем временем поищу здесь. Дер-
нет же нечистая сила потаскаться по такой вьюге! Не за-
будь закричать, когда найдешь дорогу. Эк, какую кучу
снега напустил в очи сатана!
Дороги, однако ж, не было видно. Кум, отошедши в
сторону, бродил в длинных сапогах взад и вперед и нако-
нец набрел прямо на шинок. Эта находка так его обрадо-
вала, что он позабыл все и, стряхнувши с себя снег, вошел
в сени, нимало не беспокоясь об оставшемся на улице
куме. Чубу показалось между тем, что он нашел дорогу;
остановившись, принялся он кричать во все горло, но.
видя, что кум не является, решился идти сам. Немного
пройдя, увидел он свою хату. Сугробы снега лежали око-
ло нее и на крыше. Хлопая намерзнувшими на холоде
руками, принялся он стучать в дверь и кричать повели-
тельно своей дочери отпереть ее.
- Чего тебе тут нужно? — сурово закричал вышедший
кузнец.
Чуб, узнавши голос кузнеца, отступил несколько
назад. «Э, нет, это не моя хата, — говорил он про себя,—
в мою хату не забредет кузнец. Опять же, если присмот-
реться хорошенько, то и не Кузнецова. Чья бы была это
хата? Вот на! не распознал! Это хромого Левченка, ко-
торый недавно женился на молодой жене. У него одного
только хата похожа на мою. То-то мне показалось и сна-
чала немного чудно, что так скоро пришел домой. Однако
ж Левченко сидит теперь у дьяка, это я знаю; зачем же
кузнец?.. Э-ге-ге! он ходит к его молодой жене. Вот как!
хорошо!., теперь я все понял».
— Кто ты такой и зачем таскаешься под дверями? —
произнес кузнец суровее прежнего и подойдя ближе.
«Нет, не скажу ему, кто я, — подумал Чуб, — чего доб-
рого, еще приколотит проклятый выродок!» — и, переме-
нив голос, отвечал:
— Это я, человек добрый! Пришел вам на забаву по-
колядовать немного под окнами.
— Убирайся к черту с своими колядками! — сердито
318
закричал Вакула. — Что ж ты стоишь? Слышишь, уби-
райся сей же час вон!
Чуб сам уже имел это благоразумное намерение, но
ему досадно показалось, что принужден слушаться прика-
заний кузнеца. Казалось, какой-то злой дух толкал его
под руку и вынуждал сказать что-нибудь наперекор.
— Что ж ты, в самом деле, так раскричался? — про-
изнес он тем же голосом. — Я хочу колядовать, да и
полно.
— Эге! да ты от слов не уймешься!.. — Вслед за сими
словами Чуб почувствовал пребольной удар в плечо.
— Да вот это ты, как я вижу, начинаешь уже драть-
ся! — произнес он, немного отступая.
— Пошел, пошел! — кричал кузнец, наградив Чуба
другим толчком.
— Что ж ты! — произнес Чуб таким голосом, в котором
изображалась и боль, и досада, и робость. — Ты, вижу, не
в шутку дерешься, и еще больно дерешься?
— Пошел, пошел! — закричал кузнец и захлопнул
Дверь.
— Смотри, как расхрабрился! — говорил Чуб, остав-
шись один на улице. — Попробуй, подойди! Вишь, какой!
вот большая цаца! Ты думаешь, я на тебя суда не найду?
Нет, голубчик, я пойду, и пойду прямо к комиссару. Ты
у меня будешь знать! Я не посмотрю, что ты кузнец и ма-
ляр. Однако ж посмотреть на спину и плечи: я думаю,
синие пятна есть. Должно быть, больно поколотил, вра-
жий сын! Жаль, что холодно и не хочется скидать кожу-
ха! Постой ты, бесовский кузнец, чтоб черт поколотил
и тебя и твою кузницу, ты у меня напляшешься! Вишь,
проклятый шибеник! Однако ж ведь теперь его нет
дома. Солоха, думаю, сидит одна. Гм... оно ведь недалеко
отсюда; пойти бы! Время теперь такое, что нас никто не
застанет. Может, и того, будет можно... Вишь, как больно
поколотил проклятый кузнец!
Тут Чуб, почесав свою спину, отправился в другую
сторону. Приятность, ожидавшая его впереди при свида-
нии с Солохою, умаливала немного боль и делала нечув-
ствительным и самый мороз, который трещал по всем ули-
цам, не заглушаемый вьюжным свистом. По временам
на лице его, которого бороду и усы метель намылила сне-
гом проворнее всякого цирюльника, тирански хватающего
за нос свою жертву, показывалась полусладкая мина.
Но если бы, однако ж, снег не крестил взад и вперед
всего перед глазами, то долго еще можно было бы видеть,
319
как Чуб останавливался, почесывал спину, произносил:
«Больно поколотил проклятый кузнец!»— и снова отправ-
лялся в путь.
В то время, когда проворный франт с хвостом и коз-
линою бородою летал из трубы и потом снова в трубу, ви-
севшая у него на перевязи при боку ладунка, в кото-
рую он спрятал украденный месяц, как-то нечаянно заце-
пившись в печке, растворилась, и месяц, пользуясь этим
случаем, вылетел через трубу Солохиной хаты и плавно
поднялся по небу. Все осветилось. Метели как не бывало.
Снег загорелся широким серебряным полем и весь обсы-
пался хрустальными звездами. Мороз как бы потеплел.
Толпы парубков и девушек показались с мешками. Песни
зазвенели, и под редкою хатою не толпились колядую-
щие.
Чудно блещет месяц! Трудно рассказать, как хорошо
потолкаться в такую ночь между кучею хохочущих и пою-
щих девушек и между парубками, готовыми на все шутки
и выдумки, какие может только внушить весело смеющая-
ся ночь. Под плотным кожухом тепло; от мороза еще жи-
вее горят щеки; а на шалости сам лукавый подтал-
кивает сзади.
Кучи девушек с мешками вломились в хату Чуба,
окружили Оксану. Крик, хохот, рассказы оглушили кузне-
ца. Все наперерыв спешили рассказать красавице что-ни-
будь новое, нагружали мешки и хвастались паляницами,
колбасами, варениками, которых успели уже набрать до-
вольно за свои колядки. Оксана, казалось, была в со-
вершенном удовольствии и радости, болтала то с той, то
с другой и хохотала без умолку. С какой-то досадою и
завистью глядел кузнец на такую веселость и на этот раз
проклинал колядки, хотя сам бывал от них без ума.
— Э, Одарка! — сказала веселая красавица, оборо-
тившись к одной из девушек, — у тебя новые черевики!
Ах, какие хорошие! и с золотом! хорошо тебе, Одарка, у
тебя есть такой человек, который все тебе покупает; а
мне некому достать такие славные черевики.
— Не тужи, моя ненаглядная Оксана! — подхватил
кузнец,— я тебе достану такие черевики, какие редкая
панночка носит.
— Ты? — сказала, скоро и надменно поглядев на него,
Оксана. — Посмотрю я, где ты достанешь черевики, кото-
рые могла бы я надеть на свою ногу. Разве принесешь
те самые, которые носит царица.
320
— Видишь, каких захотела! — закричала со смехом
девичья толпа.
— Да,— продолжала гордо красавица, — будьте все вы
свидетельницы: если кузнец Вакула принесет те самые
черевики, которые носит царица, то вот мое слово, что
выйду тот же час за него замуж.
Девушки увели с собою капризную красавицу.
— Смейся, смейся! — говорил кузнец, выходя вслед
за ними. — Я сам смеюсь над собою! Думаю и не могу
вздумать, куда девался ум мой. Она меня не любит,—
ну, бог с ней! будто только на всем свете одна Оксана.
Слава богу, дивчат много хороших и без нее на селе. Да
что Оксана? С нее никогда не будет доброй хозяйки; она
только мастерица рядиться. Нет, полно, пора перестать
дурачиться.
Но в самое то время, когда кузнец готовился быть ре-
шительным, какой-то злой дух проносил перед ним смею-
щийся образ Оксаны, говорившей насмешливо: «Достань,
кузнец, царицыны черевики, выйду за тебя замуж!» Все
в нем волновалось, и он думал только об одной Оксане.
Толпы колядующих, парубки особо, девушки особо,
спешили из одной улицы в другую. Но кузнец шел и ни-
чего не видал и не участвовал в тех веселостях, которые
когда-то любил более всех.
Черт между тем не на шутку разнежился у Солохи:
целовал ее руку с такими ужимками, как заседатель у
поповны, брался за сердце, охал и сказал напрямик, что
если она не согласится удовлетворить его страсти и, как
водится, наградить, то он готов на все: кинется в воду, а
душу отправит прямо в пекло. Солоха была не так же-
стока, притом же черт, как H3BecTHOf действовал с нею за-
одно. Она таки любила видеть волочившуюся за собою
толпу и редко бывала без компании. Этот вечер, однако
ж, думала провесть одна, потому что все именитые оби-
татели села званы были на кутью к дьяку. Но все пошло
иначе: черт только что представил свое требование, как
вдруг послышался голос дюжего головы. Солоха побежала
отворить дверь, а проворный черт влез в лежавший ме-
шок.
Голова, стряхнув с своих капелюх снег и выпивши
из рук Солохи чарку водки, рассказал, что он не пошел
к дьяку, потому что поднялась метель; а увидевши свет
в ее хате, завернул к ней, в намерении провесть вечер
с нею.
12 Киевские ведьмы
321
Не успел голова это сказать, как в дверь послышался
стук и голос дьяка.
— Спрячь меня куда-нибудь, — шептал голова. — Мне
не хочется теперь встретиться с дьяком.
Солоха думала долго, куда спрятать такого плотного
гостя; наконец выбрала самый большой мешок с углем;
уголь высыпала в кадку, и дюжий голова влез с усами, с
головою и с капелюхами в мешок.
Дьяк вошел, покряхтывая и потирая руки, и рассказал,
что у него не был никто и что он сердечно рад этому
случаю погулять немного у нее и не испугался метели.
Тут он подошел к ней ближе, кашлянул, усмехнулся, до-
тронулся своими длинными пальцами ее обнаженной пол-
ной руки и произнес с таким видом, в котором выказы-
валось и лукавство, и самодовольствие;
— А что это у вас, великолепная Солоха? — И, сказав-
ши это, отскочил он несколько назад.
— Как что? Рука, Осип Никифорович! — отвечала Со-
лоха.
— Гм! рука! Хе! хе! хе! — произнес сердечно доволь-
ный своим началом дьяк и прошелся по комнате.
— А это что у вас, дражайшая Солоха? — произнес
он с таким же видом, приступив к ней снова и схватив
ее слегка рукою за шею и таким же порядком отскочив
назад.
- Будто не видите, Осип Никифорович! — отвечала
Солоха. — Шея, а на шее монисто.
— Гм! на шее монисто! Хе! хе! хе! — И дьяк снова
прошелся по комнате, потирая руки. — А это что у вас,
несравненная Солоха?..
Неизвестно, к чему бы теперь притронулся дьяк свои-
ми длинными пальцами, как вдруг послышался в дверь
стук и голос козака Чуба.
— Ах, боже мой, стороннее лицо! — закричал в испуге
дьяк. — Что теперь, если застанут особу моего звания?..
Дойдет до отца Кондрата!..
Но опасения дьяка были другого рода: он боялся бо-
лее того, чтобы не узнала его половина, которая и без то-
го страшною рукою своею сделала из его толстой косы
самую узенькую.
— Ради бога, добродетельная Солоха,— говорил он,
дрожа всем телом.— Ваша доброта, как говорит писание
Луки глава трина... трин... Стучатся, ей-богу, стучатся!
Ох, спрячьте меня куда-нибудь...
Солоха высыпала уголь в кадку из другого мешка, и не
322
слишком объемистый телом дьяк влез в него и сел на са-
мое дно, так что сверх его можно было насыпать еще
с полмешка угля.
— Здравствуй, Солоха! — сказал, входя в хату, Чуб.—
Ты, может быть, не ожидала меня, а? правда, не ожида-
ла? Может быть, я помешал?.. - продолжал Чуб, показав
на лице своем веселую и значительную мину, которая за-
ранее давала знать, что неповоротливая голова его тру-
дилась и готовилась отпустить какую-нибудь колкую и за-
тейливую шутку. - Может быть, вы тут забавлялись с кем-
нибудь?.. Может быть, ты кого-нибудь спрятала уже, а? —
И, восхищенный таким своим замечанием, Чуб засмеялся,
внутренно торжествуя, что он один только пользуется
благосклонностью Солохи. — Ну, Солоха, дай теперь вы-
пить водки. Я думаю, у меня горло замерзло от прокля-
того морозу. Послал же бог такую ночь перед рождест-
вом! Как схватилась, слышишь, Солоха, как схватилась...
Эк окостенели руки: не расстегну кожуха! Как схватилась
вьюга...
— Отвори! — раздался на улице голос, сопровождае-
мый толчком в дверь.
— Стучит кто-то, — сказал остановившийся Чуб.
— Отвори! — закричали сильнее прежнего.
— Это кузнец! — произнес, схватясь за капелюхи,
Чуб. — Слышишь, Солоха: куда хочешь девай меня; я ни
за что на свете не захочу показаться этому выродку про-
клятому, чтоб ему набежало, дьявольскому сыну, под
обеими глазами по пузырю в копну величиною!
Солоха, испугавшись сама, металась, как угорелая и,
позабывшись, дала знак Чубу лезть в тот самый мешок, в
котором сидел уже дьяк. Бедный дьяк не смел даже изъя-
вить кашлем и кряхтеньем боли, когда сел ему почти на
голову тяжелый мужик и поместил свои намерзнувшие
на морозе сапоги по обеим сторонам его висков.
Кузнец вошел, не говоря ни слова, не снимая шапки,
и почти повалился на лавку. Заметно было, что он весьма
не в духе.
В то самое время, когда Солоха затворяла за ним
дверь, кто-то постучался снова. Это был козак Свербыгуз.
Этого уже нельзя было спрятать в мешок, потому что и
мешка такого нельзя было найти. Он был погрузнее телом
самого головы и повыше ростом Чубова кума. И пото-
му Солоха вывела его в огород, чтобы выслушать от него
все то, что он хотел ей объявить.
Кузнец рассеянно оглядывал углы своей хаты, вслуши-
323
ваясь по временам в далеко разносившиеся песни коля-
дующих; наконец остановил глаза на мешках: «Зачем
тут лежат эти мешки? их давно бы пора убрать отсюда.
Через эту глупую любовь я одурел совсем. Завтра празд-
ник, а в хате до сих пор лежит всякая дрянь. Отнести
их в кузницу!»
Тут кузнец присел к огромным мешкам, перевязал их
крепче и готовился взвалить себе на плечи. Но заметно
было, что его мысли гуляли бог знает где, иначе он бы
услышал, как зашипел Чуб, когда волосы на голове его
прикрутила завязавшая мешок веревка и дюжий голова
начал было икать довольно явственно.
— Неужели не выбьется из ума моего эта негодная
Оксана? — говорил кузнец.— Не хочу думать о ней, а все
думается; и, как нарочно, о ней одной только. Отчего
это так, что дума против воли лезет в голову? Кой черт,
мешки стали как будто тяжелее прежнего! Тут, верно, по-
ложено еще что-нибудь, кроме угля. Дурень я! я и поза-
был, что теперь мне все кажется тяжелее. Прежде, быва-
ло, я мог согнуть и разогнуть в одной руке медный пя-
так и лошадиную подкову, а теперь мешков с углем не
подыму. Скоро буду от ветра валиться. Нет, — вскричал
он, помолчав и ободрившись, — что я за баба! Не дам ни-
кому смеяться над собою! Хоть десять таких мешков, все
подыму. — И бодро взвалил себе на плеча мешки, которых
не понесли бы два дюжих человека. — Взять и этот,—
продолжал он, подымая маленький, на дне которого ле-
жал, свернувшись, черт. — Тут, кажется, я положил стру-
мент свой. — Сказав это, он вышел вон из хаты, насвисты-
вая песню:
Мен1 с жшкой не возиться1
Шумнее и шумнее раздавались по улицам песни и
крики. Толпы толкавшегося народа были увеличены еще
пришедшими из соседних деревень. Парубки шалили и
бесились вволю. Часто между колядками слышалась ка-
кая-нибудь веселая песня, которую тут же успел сложить
кто-нибудь из молодых Козаков. То вдруг один из толпы
вместо колядки отпускал щедровку и ревел во все горло:
Щедрик, ведрик!
Дайте вареник,
Грудочку кашки,
---------- Клльце ковбаски!2
1 Мне с женою не возиться.
2 Щедрик, ведрик! Дайте вареник, горсточку кашки, кружок кол-
баски!
324
Хохот награждал затейника. Маленькие окна поды-
мались, и сухощавая рука старухи, которые одни только
вместе с степенными отцами оставались в избах, высовы-
валась из окошка с колбасою в руках или куском пирога.
Парубки и девушки наперерыв подставляли мешки и ло-
вили свою добычу. В одном месте парубки, зашедши со
всех сторон, окружали толпу девушек: шум, крик, один
бросал комом снега, другой вырывал мешок со всякой
всячиной. В другом месте девушки ловили парубка, под-
ставляли ему ногу, и он летел вместе с мешком стремглав
на землю. Казалось, всю ночь напролет готовы были про-
веселиться. И ночь, как нарочно, так роскошно тепли-
лась! и еще белее казался свет месяца от блеска
снега.
Кузнец остановился с своими мешками. Ему почудился
в толпе девушек голос и тоненький смех Оксаны. Все
жилки в нем вздрогнули; бросивши на землю мешки так,
что находившийся на дне дьяк заохал от ушибу и голова
икнул во все горло, побрел он с маленьким мешком на
плечах вместе с толпою парубков, шедших следом за де-
вичьей толпою, между которою ему послышался голос
Оксаны.
«Так, это она! Стоит, как царица, и блестит черными
очами! Ей рассказывает что-то видный парубок; верно,
забавное, потому что она смеется. Но она всегда смеется».
Как будто невольно, сам не понимая как, протерся кузнец
сквозь толпу и стал около нее.
— А, Вакула, ты тут! Здравствуй! — сказала красавица
с той же самой усмешкой, которая чуть не сводила Вакулу
с ума.— Ну, много наколядовал? 3, какой маленький ме-
шок! А черевики, которые носит царица, достал? Достань
черевики, выйду замуж! — И, засмеявшись, убежала с тол-
пою.
Как вкопанный стоял кузнец на одном месте.
— Нет, не могу; нет сил больше... — произнес он нако-
нец.— Но боже ты мой, отчего она так чертовски хоро-
ша? Ее взгляд, и речи, и все, ну вот так и жжет, так и
жжет... Нет, невмочь уже пересилить себя! Пора поло-
жить конец всему: пропадай душа, пойду утоплюсь в про-
лубе, и поминай как звали!
Тут решительным шагом пошел он вперед, догнал тол-
пу, поравнялся с Оксаною и сказал твердым голосом:
— Прощай, Оксана! Ищи себе какого хочешь жениха,
дурачь кого хочешь; а меня не увидишь уже больше на
этом свете.
325
Красавица казалась удивленною, хотела что-то сказать,
но кузнец махнул рукою и убежал.
— Куда, Вакула? — кричали парубки, видя бегущего
кузнеца.
— Прощайте, братцы! — кричал в ответ кузнец. — Даст
бог, увидимся на том свете, а на этом уже не гулять
нам вместе. Прощайте, не поминайте лихом! Скажите от-
цу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной
душе. Свечей к иконам чудотворца и божией матери,
грешен, не обмалевал за мирскими делами. Все добро,
какое найдется в моей скрыне, на церковь! Прощайте!
Проговоривши это, кузнец принялся снова бежать с
мешком на спине.
— Он повредился! — говорили парубки.
— Пропадшая душа! — набожно пробормотала про-
ходившая мимо старуха. — Пойти рассказать, как кузнец
повесился.
Вакула между тем, пробежавши несколько улиц, оста-
новился перевести дух. «Куда я, в самом деле, бегу? —
подумал он. — Как будто уже все пропало. Попробую еще
средство: пойду к запорожцу Пузатому Пацюку. Он, го-
ворят, знает всех чертей и все сделает, что захочет. Пой-
ду, ведь душе все же придется пропадать!»
При этом черт, который долго лежал без всякого дви-
жения, запрыгал в мешке от радости; но кузнец, поду-
мав, что он как-нибудь зацепил мешок рукою и произвел
сам это движение, ударил по мешку дюжим кулаком и,
встряхнув его на плечах, отправился к Пузатому Пацюку.
Этот Пузатый Пацюк был точно когда-то запорожцем;
но выгнали его или он сам убежал из Запорожья, этого
никто не знал. Давно уже, лет десять, а может, и пятна-
дцать, как он жил в Диканьке. Сначала он жил, как
настоящий запорожец: ничего не работал, спал три чет-
верти дня, ел за шестерых косарей и выпивал за одним
разом почти по целому ведру; впрочем, было где и помес-
титься: потому что Пацюк, несмотря на небольшой рост,
в ширину был довольно увесист. Притом шаровары, ко-
торые носил он, были так широки, что, какой бы большой
ни сделал он шаг, ног было совершенно не заметно, и
казалось — винокуренная кадь двигалась по улице. Может
быть, это самое подало повод прозвать его Пузатым.
Не прошло нескольких дней после прибытия его в село,
как все уже узнали, что он знахарь. Бывал ли кто болен
чем, тотчас призывал Пацюка; а Пацюку стоило только
пошептать несколько слов, и недуг как будто рукою сни-
326
мался. Случалось ли, что проголодавшийся дворянин по-
давился рыбьей костью, Пацюк умел так искусно ударить
кулаком в спину, что кость отправлялась куда ей следует,
не причинив никакого вреда дворянскому горлу. В по-
следнее время его редко видали где-нибудь. Причина
этому была, может быть, лень, а может, и то, что про-
лезть в двери делалось для него с каждым годом труднее.
Тогда миряне должны были отправляться к нему сами,
если имели в нем нужду.
Кузнец не без робости отворил дверь и увидел Пацю-
ка, сидевшего на полу по-турецки перед небольшою ка-
душкою, на которой стояла миска с галушками. Эта миска
стояла, как нарочно, наравне с его ртом. Не подвинув-
шись ни одним пальцем, он наклонил слегка голову
к миске и хлебал жижу, схватывая по временам зубами га-
лушки.
«Нет, этот, — подумал Вакула про себя, — еще ленивее
Чуба: тот, по крайней мере, ест ложкою, а этот и руки
не хочет поднять!»
Пацюк, верно, крепко занят был галушками, потому
что, казалось, совсем не заметил прихода кузнеца, кото-
рый, едва ступивши на порог, отвесил ему пренизкий
поклон.
— Я к твоей милости пришел, Пацюк! — сказал Ваку-
ла, кланяясь снова.
Толстый Пацюк поднял голову и снова начал хлебать
галушки.
— Ты, говорят, не во гнев будь сказано... — сказал,
собираясь с духом, кузнец,— я веду об этом речь не
для того, чтобы тебе нанесть какую обиду, — приходишься
немного сродни черту.
Проговоря эти слова, Вакула испугался, подумав, что
выразился все еще напрямик и мало смягчил крепкие
слова, и, ожидая, что Пацюк, схвативши кадушку вместе
с мискою, пошлет ему прямо в голову, отсторонился не-
много и закрылся рукавом, чтобы горячая жижа с галу-
шек не обрызгала ему лица.
Но Пацюк взглянул и снова начал хлебать галушки.
Ободренный кузнец решился продолжать:
— К тебе пришел, Пацюк, дай боже тебе всего, добра
всякого в довольствии, хлеба в пропорции! — Кузнец ино-
гда умел ввернуть модное слово; в том он понаторел в
бытность еще в Полтаве, когда размалевывал сотнику до-
щатый забор. — Пропадать приходится мне, грешному! ни-
что не помогает на свете! Что будет, то будет, прихо-
327
дится просить помощи у самого черта. Что ж, Пацюк? —
произнес кузнец, видя неизменное его молчание.— Как
мне быть?
— Когда нужно черта, то и ступай к черту! — отве-
чал Пацюк, не подымая на него глаз и продолжая уби-
рать галушки.
— Для того-то я и пришел к тебе,— отвечал кузнец,
отвешивая поклон,— кроме тебя, думаю, никто на свете
не знает к нему дороги.
Пацюк ни слова и доедал остальные галушки.
— Сделай милость, человек добрый, не откажи! —
наступал кузнец. — Свинины ли, колбас, муки гречневой,
ну, полотна, пшена или иного прочего, в случае потреб-
ности... как обыкновенно между добрыми людьми водит-
ся... не поскупимся. Расскажи хоть, как, примерно сказать,
попасть к нему на дорогу?
— Тому не нужно далеко ходить, у кого черт за пле-
чами,— произнес равнодушно Пацюк, не изменяя своего
положения.
Вакула уставил на него глаза, как будто бы на лбу
его написано было изъяснение этих слов. «Что он гово-
рит?»— безмолвно спрашивала его мина; а полуотверстый
рот готовился проглотить, как галушку, первое слово. Но
Пацюк молчал.
Тут заметил Вакула, что ни галушек, ни кадушки перед
ним не было; но вместо того на полу стояли две деревян-
ные миски; одна была наполнена варениками, другая
сметаною.
Мысли его и глаза невольно устремились на эти ку-
шанья. «Посмотрим, — говорил он сам себе, — как будет
есть Пацюк вареники. Наклоняться он, верно, не захочет,
чтобы хлебать, как галушки, да и нельзя: нужно вареник
сперва обмакнуть в сметану».
Только что он успел это подумать, Пацюк разинул
рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот.
В это время вареник выплеснул из миски, шлепнулся
в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил
вверх и как раз попал ему в рот. Пацюк съел и снова ра-
зинул рот, и вареник таким же порядком отправился сно-
ва. На себя только принимал он труд жевать и проглаты-
вать.
«Вишь, какое диво!»— подумал кузнец, разинув от
удивления рот, и тот же час заметил, что вареник лезет
и к нему в рот и уже вымазал губы сметаною. Оттолкнув-
ши вареник и вытерши губы, кузнец начал размышлять о
328
том, какие чудеса бывают на свете и до каких мудростей
доводит человека нечистая сила, заметя притом, что один
только Пацюк может помочь ему. «Поклонюсь ему еще,
пусть растолкует хорошенько... Однако что за черт! ведь
сегодня голодная кутъя, а он ест вареники, вареники ско-
ромные! Что я, в самом деле, за дурак, стою тут и греха
набираюсь! Назад!» И набожный кузнец опрометью выбе-
жал из хаты.
Однако ж черт, сидевший в мешке и заранее уже радо-
вавшийся, не мог вытерпеть, чтобы ушла из рук его
такая славная добыча. Как только кузнец опустил мешок,
он выскочил из него и сел верхом ему на шею.
Мороз подрал по коже кузнеца; испугавшись и по-
бледнев, не знал он, что делать; уже хотел перекрестить-
ся... Но черт, наклонив свое собачье рыльце ему на правое
ухо, сказал:
— Это я — твой друг, все сделаю для товарища и дру-
га! Денег дам сколько хочешь,— пискнул он ему в левое
ухо. — Оксана будет сегодня же наша, — шепнул он, заво-
ротивши свою морду снова на правое ухо.
Кузнец стоял, размышляя.
— Изволь, — сказал он наконец, — за такую цену готов
быть твоим!
Черт всплеснул руками и начал от радости галопиро-
вать на шее кузнеца. «Теперь-то попался кузнец! — думал
он про себя. — Теперь-то я вымещу на тебе, голубчик, все
твои малеванья и небылицы, взводимые на чертей. Что
теперь скажут мои товарищи, когда узнают, что самый
набожнейший из всего села человек в моих руках?» Тут
черт засмеялся от радости, вспомнивши, как будет драз-
нить в аде все хвостатое племя, как будет беситься хро-
мой черт, считавшийся между ними первым на выдумки.
— Ну, Вакула! — пропищал черт, все так же не слезая
с шеи, как бы опасаясь, чтобы он не убежал. — Ты
знаешь, что без контракта ничего не делают!
— Я готов! — сказал кузнец. — У вас, я слышал, распи-
сываются кровью; постой же, я достану в кармане
гвоздь! — Тут он заложил назад руку — и хвать черта за
хвост.
— Вишь, какой шутник! — закричал, смеясь, черт.—
Ну, полно, довольно уже шалить!
— Постой, голубчик! — закричал кузнец.— А вот это
как тебе покажется? — При сем слове он сотворил крест,
и черт сделался так тих, как ягненок. — Постой же,—
сказал он, стаскивая его за хвост на землю, — будешь ты
329
у меня знать подучивать на грехи добрых людей и чест-
ных христиан! — Тут кузнец, не выпуская хвоста, вскочил
на него верхом и поднял руку для крестного знамения.
— Помилуй, Вакула! — жалобно простонал черт.—
Все, что для тебя нужно, все сделаю, отпусти только ду-
шу на покаяние: не клади на меня страшного креста!
— А, вот каким голосом запел, немец проклятый! те-
перь я знаю, что делать. Вези меня сей же час на себе!
Слышишь, неси, как птица!
— Куда? — произнес печальный черт.
— В Петембург, прямо к царице!
И кузнец обомлел от страха, чувствуя себя подымаю-
щимся на воздух.
Долго стояла Оксана, раздумывая о странных речах
кузнеца. Уже внутри ее что-то говорило, что она слишком
жестоко поступила с ним. Что, если он в самом деле
решится на что-нибудь страшное? «Чего доброго! может
быть, он с горя вздумает влюбиться в другую и с досады
станет называть ее первою красавицею на селе? Но нет,
он меня любит. Я так хороша! Он меня ни за что не про-
меняет; он шалит, прикидывается. Не пройдет минут де-
сять, как он, верно, придет поглядеть на меня. Я в самом
деле сурова. Нужно ему дать, как будто нехотя, поцело-
вать себя. То-то он обрадуется!» И ветреная красавица
уже шутила с своими подругами.
— Постойте, — сказала одна из них, — кузнец поза-
был мешки свои; смотрите, какие страшные мешки! Он
не по-нашему наколядовал: я думаю, сюда по целой чет-
верти барана кидали; а колбасам и хлебам, верно, счету
нет. Роскошь! Целые праздники можно объедаться.
— Это Кузнецовы мешки? — подхватила Оксана.—
Утащим скорее их ко мне в хату и разглядим хорошень-
ко, что он сюда наклал.
Все со смехом одобрили такое предложение.
— Но мы не поднимем их! — закричала вся толпа
вдруг, силясь сдвинуть мешки.
— Постойте, — сказала Оксана, — побежим скорее за
санками и отвезем на санках!
И толпа побежала за санками.
Пленникам сильно прискучило сидеть в мешках, не-
смотря на то, что дьяк проткнул для себя пальцем поря-
дочную дыру. Если бы еще не было народу, то, может
быть, он нашел бы средство вылезть; но вылезть из мешка
330
при всех, показать себя на смех... это удерживало его,
и он решился ждать, слегка только покряхтывая под не-
вежливыми сапогами Чуба. Чуб сам не менее желал свобо-
ды, чувствуя, что под ним лежит что-то такое, на кото-
ром сидеть страх было неловко. Но как скоро услышал
решение своей дочери, то успокоился и не хотел уже вы-
лезть, рассуждая, что к хате своей нужно пройти по край-
ней мере шагов с сотню, а может быть и другую. Вылезши
же, нужно оправиться, застегнуть кожух, подвязать по-
яс — сколько работы! да и капелюхи остались у Солохи.
Пусть же лучше дивчата довезут на санках. Но случилось
совсем не так, как ожидал Чуб. В то время, когда дивчата
побежали за санками, худощавый кум выходил из шинка
расстроенный и не в духе. Шинкарка никаким образом не
решалась ему верить в долг; он хотел было дожидаться,
авось-либо придет какой-нибудь набожный дворянин и
попотчует его; но, как нарочно, все дворяне оставались
дома и, как честные христиане, ели кутью посреди своих
домашних. Размышляя о развращении нравов и о деревян-
ном сердце жидовки, продающей вино, кум набрел на
мешки и остановился в изумлении.
— Вишь, какие мешки кто-то бросил на дороге! —
сказал он, осматриваясь по сторонам.— Должно быть, тут
и свинина есть. Полезло же кому-то счастие наколядовать
столько всякой всячины! Экие страшные мешки! Поло-
жим, что они набиты гречаниками да коржами, и то добре.
Хотя бы были тут одни паляницы, и то в шмак‘: жидовка
за каждую паляницу дает осьмуху водки. Утащить скорее,
чтобы кто не увидел. — Тут взвалил он себе на плеча ме-
шок с Чубом и дьяком, но почувствовал, что он слишком
тяжел. — Нет, одному будет тяжело несть, — проговорил
он,—а вот, как нарочно, идет ткач Шапуваленко. Здрав-
ствуй, Остап!
— Здравствуй, — сказал, остановившись, ткач.
— Куда идешь?
— А так. Иду, куда ноги идут.
— Помоги, человек добрый, мешки снесть! Кто-то ко-
лядовал, да и кинул посереди дороги. Добром разделимся
пополам.
— Мешки? А с чем мешки, с книшами или паляни-
цами?
— Да, думаю, всего есть.
И то вкусно.
331
Тут выдернули они наскоро из плетня палки, положи-
ли на них мешок и понесли на плечах.
— Куда ж мы понесем его? В шинок? — спросил доро-
гою ткач.
— Оно бы и я так думал, чтобы в шинок; но ведь про-
клятая жидовка не поверит, подумает еще, что где-нибудь
украли; к тому же я только что из шинка. Мы отнесем
его в мою хату. Нам никто не помешает: жинки нет дома.
— Да точно ли нет дома? — спросил осторожный ткач.
— Слава богу, мы не совсем еще без ума, — сказал
кум, — черт ли бы принес меня туда, где она. Она, думаю,
протаскается с бабами до света.
— Кто там? — закричала кумова жена, услышав шум в
сенях, произведенный приходом двух приятелей с меш-
ком, и отворяя дверь.
Кум остолбенел.
— Вот тебе на! — произнес ткач, опустя руки.
Кумова жена была такого рода сокровище, каких не-
мало на белом свете. Так же как и ее муж, она почти ни-
когда не сидела дома и почти весь день пресмыкалась у
кумушек и зажиточных старух, хвалила и ела с большим
аппетитом и дралась только по утрам с своим мужем, по-
тому что в это только время и видела его иногда. Хата
их была вдвое старее шаровар волостного писаря, крыша
в некоторых местах была без соломы. Плетня видны были
одни остатки, потому что всякий выходивший из дому
никогда не брал палки для собак в надежде, что будет
проходить мимо кумова огорода и выдернет любую из его
плетня. Печь не топилась дня по три. Всё, что ни напра-
шивала нежная супруга у добрых людей, прятала как мож-
но подалее от своего мужа и часто самоуправно отнимала
у него добычу, если он не успевал ее пропить в шинке.
Кум, несмотря на всегдашнее хладнокровие, не любил
уступать ей и оттого почти всегда уходил из дому с фона-
рями под обоими глазами, а дорогая половина, охая, пле-
лась рассказывать старушкам о бесчинстве своего мужа
и о претерпенных ею от него побоях.
Теперь можно себе представить, как были озадачены
ткач и кум таким неожиданным явлением. Опустивши
мешок, они заступили его собою и закрыли полами; но
уже было поздно: кумова жена хотя и дурно видела ста-
рыми глазами, однако ж мешок заметила.
— Вот это хорошо! — сказала она с таким видом, в
котором заметна была радость ястреба.— Это хорошо,
что наколядовали столько! Вот так всегда делают добрые
332
люди; только нет, я думаю, где-нибудь подцепили. Пока-
жите мне сей час! слышите, покажите сей же час мешок
ваш!
— Лысый черт тебе покажет, а не мы, — сказал, прио-
санясь, кум.
— Тебе какое дело? — сказал ткач. — Мы наколядова-
ли, а не ты.
— Нет, ты мне покажешь, негодный пьяница? — вскри-
чала жена, ударив высокого кума кулаком в подбородок
и продираясь к мешку.
Но ткач и кум мужественно отстояли мешок и заста-
вили ее попятиться назад. Не успели они оправиться,
как супруга выбежала в сени уже с кочергою в руках.
Проворно хватила кочергою мужа по рукам, ткача по
спине и уже стояла возле мешка.
— Что мы допустили ее? — сказал ткач очнувшись.
— 3, что мы допустили! А отчего ты допустил? —
сказал хладнокровно кум.
— У вас кочерга, видно, железная! — сказал после
небольшого молчания ткач, почесывая спину. — Моя жин-
ка купила прошлый год на ярмарке кочергу, дала пивко-
пы, — та ничего... не больно...
Между тем торжествующая супруга, поставив на пол
каганец, развязала мешок и заглянула в него. Но, верно,
старые глаза ее, которые так хорошо увидели мешок, на
этот раз обманулись.
— 3, да тут лежит целый кабан! — вскрикнула она,
всплеснув от радости в ладоши.
— Кабан! Слышишь, целый кабан! — толкал ткач ку-
ма.— А все ты виноват!
— Что ж делать! — произнес, пожимая плечами, кум.
— Как что? Чего мы стоим? Отнимем мешок! Ну,
приступай!
— Пошла прочь! пошла! это наш кабан! — кричал, вы-
ступая, ткач.
— Ступай, ступай, чертова баба! это не твое добро! —
говорил, приближаясь, кум.
Супруга принялась снова за кочергу, но Чуб в это
время вылез из мешка и стал посреди сеней, потягиваясь,
как человек, только что пробудившийся от долгого сна.
Кумова жена вскрикнула, ударивши об полы руками,
и все невольно разинули рты.
— Что ж она, дура, говорит: кабан! Это не кабан? —
сказал кум, выпуча глаза.
— Вишь, какого человека кинуло в мешок! — сказал
333
ткач, пятясь от испугу. — Хоть что хочешь говори, хоть
тресни, а не обошлось без нечистой силы. Ведь он не
пролезет в окошко.
— Это кум! — вскрикнул, вглядевшись, кум.
— А ты думал кто? — сказал Чуб усмехаясь. — Что,
славную я выкинул над вами штуку? А вы небось хотели
меня съесть вместо свинины? Постойте же, я вас пора-
дую: в мешке лежит еще что-то, — если не кабан, то, на-
верно, поросенок или иная живность. Подо мною беспре-
станно что-то шевелилось.
Ткач и кум кинулись к мешку, хозяйка дома уцепи-
лась с противной стороны, и драка возобновилась бы сно-
ва, если бы дьяк, увидевши теперь, что ему некуда скрыть-
ся, не выкарабкался из мешка.
Кумова жена, остолбенев, выпустила из рук ногу, за
которую начала было тянуть дьяка из мешка.
— Вот и другой еще! — вскрикнул со страхом ткач.—
Черт знает как стало на свете... голова идет кругом... Не
колбас и не паляниц, а людей кидают в мешки!
— Это дьяк! — произнес изумившийся более всех
Чуб. — Вот тебе на! Ай да Солоха! Посадить в мешок...
То-то, я гляжу, у нее полная хата мешков... Теперь я все
знаю: у нее в каждом мешке сидело по два человека. А я
думал, что она только мне одному... Вот тебе и Солоха!
Девушки немного удивились, не найдя одного мешка.
— Нечего делать, будет с нас и этого, — лепетала Ок-
сана.
Все принялись за мешок и взвалили его на санки.
Голова решился молчать, рассуждая: если он закри-
чит, чтобы его выпустили и развязали мешок, — глупые
дивчата разбегутся, подумают, что в мешке сидит дьявол,
и он останется на улице, может быть, до завтра.
Девушки между тем, дружно взявшись за руки, по-
летели, как вихорь, с санками по скрыпучему снегу. Мно-
жество, шаля, садилось на санки; другие взбирались на
самого голову. Голова решился сносить все. Наконец при-
ехали, отворили настежь двери в сенях и хате и с хохо-
том втащили мешок.
— Посмотрим, что-то лежит тут, — закричали все,
бросившись развязывать.
Тут икотка, которая не переставала мучить голову во
все время сидения его в мешке, так усилилась, что он
начал икать и кашлять во все горло.
— Ах, тут сидит кто-то! — закричали все и в испуге
бросились вон из дверей.
334
— Что за черт! Куда вы мечетесь как угорелые? —
сказал, входя в дверь, Чуб.
— Ах, батько! — произнесла Оксана, — в мешке сидит
кто-то!
— В мешке? Где вы взяли этот мешок?
— Кузнец бросил его посереди дороги, — сказали все
вдруг.
«Ну, так, не говорил ли я?..»— подумал про себя
Чуб.
— Чего ж вы испугались? Посмотрим. А ну-ка, чолови-
че, прошу не погневиться, что не называем по имени и
отечеству, вылезай из мешка!
Голова вылез.
— Ах! — вскрикнули девушки.
— И голова влез туда ж,— говорил про себя Чуб в не-
доумении, меряя его с головы до ног. — Вишь как!.. 3!..—
Более он ничего не мог сказать.
Голова сам был не меньше смущен и не знал, что на-
чать.
— Должно быть, на дворе холодно? — сказал он, об-
ращаясь к Чубу.
— Морозец есть, — отвечал Чуб.— А позволь спросить
тебя, чем ты смазываешь свои сапоги, смальцем или дег-
тем?
Он хотел не то сказать, он хотел спросить: «Как ты,
голова, залез в этот мешок?», но сам не понимал, как вы-
говорил совершенно другое.
— Дегтем лучше! — сказал голова.— Ну, прощай,
Чуб! — и, нахлобучив капелюхи, вышел из хаты.
— Для чего спросил я сдуру, чем он мажет сапоги! —
произнес Чуб, поглядывая на двери, в которые вышел го-
лова.—Ай, да Солоха! Эдакого человека засадить в ме-
шок!.. Вишь, чертова баба! А я дурак... Да где же тот
проклятый мешок?
— Я кинула его в угол, там больше ничего нет, — ска-
зала Оксана.
— Знаю я эти штуки, ничего нет! Подайте его сюда:
там еще один сидит! Встряхните его хорошенько... Что,
нет?.. Вишь, проклятая баба! А поглядеть на нее: как
святая, как будто и скоромного никогда не брала в
рот.
Но оставим Чуба изливать на досуге свою досаду и
возвратимся к кузнецу, потому что уже на дворе, верно,
есть час девятый.
Сначала страшно показалось Вакуле, когда поднялся
он от земли на такую высоту, что ничего уже не мог ви-
деть внизу, и пролетел, как муха, под самым месяцем
так, что если бы не наклонился немного, то зацепил бы
его шапкою. Однако ж мало спустя, он ободрился и уже
стал подшучивать над чертом. Его забавляло до крайности,
как черт чихал и кашлял, когда он снимал с шеи кипарис-
ный крестик и подносил к нему. Нарочно поднимал
он руку почесать голову, а черт, думая, что его собирают-
ся крестить, летел еще быстрее. Все было светло в выши-
не. Воздух в легком серебряном тумане был прозрачен.
Все было видно; и даже можно было заметить, как вихрем
пронесся мимо их, сидя в горшке, колдун; как звезды,
собравшись в кучу, играли в жмурки; как клубился в сто-
роне облаком целый рой духов; как плясавший при меся-
це черт снял шапку, увидавши кузнеца, скачущего верхом;
как летела возвращавшаяся назад метла, на которой, вид-
но, только что съездила, куда нужно, ведьма... много еще
дряни встречали они. Все, видя кузнеца, на минуту оста-
навливалось поглядеть на него и потом снова неслось да-
лее и продолжало свое; кузнец все летел; и вдруг забле-
стел перед ним Петербург весь в огне. (Тогда была по
какому-то случаю иллюминация.) Черт, перелетев через
шлагбаум, оборотился в коня, и кузнец увидел себя на
лихом бегуне середи улицы.
Боже мой! стук, гром, блеск; по обеим сторонам гро-
моздятся четырехэтажные стены; стук копыт коня, звук
колеса отзывались громом и отдавались с четырех сторон;
домы росли и будто подымались из земли на каждом
шагу; мосты дрожали; кареты летали; извозчики, форей-
торы кричали; снег свистел под тысячью летящих со всех
сторон саней; пешеходы жались и теснились под домами,
унизанными плошками, и огромные тени их мелькали по
стенам, досягая головою труб и крыш. С изумлением
оглядывался кузнец на все стороны. Ему казалось, что все
домы устремили на него свои бесчисленные огненные
очи и глядели. Господ в крытых сукном шубах он увидел
так много, что не знал, кому шапку снимать. «Боже ты
мой, сколько тут панства! — подумал кузнец. — Я думаю,
каждый, кто ни пройдет по улице в шубе, то и заседатель,
то и заседатель! а те, что катаются в таких чудных
бричках со стеклами, те когда не городничие, то, верно,
комиссары, а может, еще и больше». Его слова прерваны
были вопросом черта: «Прямо ли ехать к царице?» «Нет,
страшно, — подумал кузнец. — Тут где-то, не знаю, при-
336
стали запорожцы, которые проезжали осенью чрез Ди-
каньку. Они ехали из Сечи с бумагами к царице; все бы
таки посоветоваться с ними».
— Эй, сатана, полезай ко мне в карман да веди к за-
порожцам!
Черт в одну минуту похудел и сделался таким ма-
леньким, что без труда влез к нему в карман. А Вакула
не успел оглянуться, как очутился перед большим домом,
вошел, сам не зная как, на лестницу, отворил дверь и по-
дался немного назад от блеска, увидевши убранную ком-
нату, но немного ободрился, узнавши тех самых запо-
рожцев, которые проезжали через Диканьку, сидевших на
шелковых диванах, поджав под себя намазанные дегтем
сапоги, и куривших самый крепкий табак, называемый
обыкновенно корешками.
— Здравствуйте, Панове! помогай бог вам! вот где
увиделись! — сказал кузнец, подошедши близко и отвесив-
ши поклон до земли.
— Что там за человек? — спросил сидевший перед са-
мым кузнецом другого, сидевшего подалее.
— А вы не познали? — сказал кузнец. — Это я, Вакула,
кузнец! Когда проезжали осенью через Диканьку, то про-
гостили, дай боже вам всякого здоровья и долголетия,
без малого два дни. И новую шину тогда поставил на пе-
реднее колесо вашей кибитки.
— А! — сказал тот же запорожец,— это тот самый куз-
нец, который малюет важно. Здорово, земляк, зачем тебя
бог принес?
— А так, захотелось поглядеть, говорят...
— Что ж, земляк, — сказал, приосанясь, запорожец и
желая показать, что он может говорить и по-русски,—
што, балшой город?
Кузнец и себе не хотел осрамиться и показаться но-
вичком, притом же, как имели случай видеть выше сего,
он знал и сам грамотный язык.
— Губерния знатная! — отвечал он равнодушно.— Не-
чего сказать: домы балшущие, картины висят скрозь важ-
ные. Многие домы исписаны буквами из сусального
золота до чрезвычайности. Нечего сказать, чудная про-
порция!
Запорожцы, услышавши кузнеца, так свободно изъ-
ясняющегося, вывели заключение очень для него выгод-
ное.
— После потолкуем с тобою, земляк, побольше; те-
перь же мы едем сейчас к царице.
337
— К царице? А будьте ласковы, Панове, возьмите и
меня с собою!
— Тебя? — произнес запорожец с таким видом, с ка-
ким говорит дядька четырехлетнему своему воспитаннику,
просящему посадить его на настоящую, на большую ло-
шадь.— Что ты будешь там делать? Нет, не можно. — При
этом на лице его выразилась значительная мина. — Мы,
брат, будем с царицею толковать про свое.
— Возьмите! — настаивал кузнец. — Проси! — шепнул
он тихо черту, ударив кулаком по карману.
Не успел он этого сказать, как другой запорожец про-
говорил:
— Возьмем его, в самом деле, братцы!
— Пожалуй, возьмем! — произнесли другие.
— Надевай же платье такое, как и мы.
Кузнец схватился натянуть на себя зеленый жупан, как
вдруг дверь отворилась и вошедший с позументами чело-
век сказал, что пора ехать.
Чудно снова показалось кузнецу, когда он понесся
в огромной карете, качаясь на рессорах, когда с обеих
сторон мимо его бежали назад четырехэтажные домы и
мостовая, гремя, казалось, сама катилась под ноги ло-
шадям.
«Боже ты мой, какой свет! — думал про себя кузнец.—
У нас днем не бывает так светло».
Кареты остановились перед дворцом. Запорожцы вы-
шли, вступили в великолепные сени и начали подыматься
на блистательно освещенную лестницу.
— Что за лестница! — шептал про себя кузнец.—
Жаль ногами топтать. Экие украшения! Вот, говорят, лгут
сказки! Кой черт лгут! Боже ты мой, что за перила! какая
работа! Тут одного железа рублей на пятьдесят пошло!
Уже взобравшись на лестницу, запорожцы прошли пер-
вую залу. Робко следовал за ними кузнец, опасаясь
Hat каждом шагу поскользнуться на паркете. Прошли три
залы, кузнец все еще не переставал удивляться. Вступив-
ши в четвертую, он невольно подошел к висевшей на сте-
не картине. Это была пречистая дева с младенцем на
руках. «Что за картина! что за чудная живопись! — рас-
суждал он.— Вот, кажется, говорит! кажется, живая! А ди-
тя святое! и ручки прижало! и усмехается, бедное!
А краски! Боже ты мой, какие краски! Тут вохры, я ду-
маю, и на копейку не пошло, все ярь да бакан; а голубая
так и горит! Важная работа! Должно быть, грунт наведен
был блейвасом. Сколь, однако ж, ни удивительны сии ма-
338
левания, но эта медная ручка, — продолжал он, подходя
к двери и щупая замок, — еще большего достойна удивле-
ния. Эк какая чистая выделка! Это все, я думаю, немецкие
кузнецы, за самые дорогие цены делали...»
Может быть, долго еще бы рассуждал кузнец, если бы
лакей с галунами не толкнул его под руку и не напом-
нил, чтобы он не отставал от других. Запорожцы прошли
еще две залы и остановились. Тут велено им было дожи-
даться. В зале толпилось несколько генералов в шитых зо-
лотом мундирах. Запорожцы поклонились на все стороны
и стали в кучу.
Минуту спустя вошел в сопровождении целой свиты
величественного росту, довольно плотный человек в геть-
манском мундире, в желтых сапожках. Волосы на нем
были растрепаны, один глаз немного крив, и на лице изо-
бражалась какая-то надменная величавость, во всех движе-
ниях видна была привычка повелевать. Все генералы, ко-
торые расхаживали довольно спесиво в золотых мундирах,
засуетились и с низкими поклонами, казалось, ловили
его слово и даже малейшее движение, чтобы сейчас ле-
теть выполнять его. Но гетьман не обратил даже и
внимания, едва кивнул головою и подошел к запорож-
цам.
Запорожцы отвесили все поклон в ноги.
— Все ли вы здесь? — спросил он протяжно, произ-
нося слова немного в нос.
— Та ecu, батъко! — отвечали запорожцы, кланяясь
снова.
— Не забудете говорить так, как я вас учил?
— Нет, батько, не позабудем.
— Это царь? — спросил кузнец одного из запорожцев.
— Куда тебе царь! Это сам Потемкин, — отвечал тот.
В другой комнате послышались голоса, и кузнец не
знал, куда деть свои глаза от множества вошедших дцм
в атласных платьях с длинными хвостами и придворных в
шитых золотом кафтанах и с пучками назади. Он только
видел один блеск и больше ничего. Запорожцы вдруг все
пали на землю и закричали в один голос:
— Помилуй, мамо! помилуй!
Кузнец, не видя ничего, растянулся и сам со всем усер-
дием на полу.
— Встаньте! — прозвучал над ними повелительный и
вместе приятный голос.
Некоторые из придворных засуетились и толкали за-
порожцев.
339
— Не встанем, мамо! не встанем! Умрем, а не вста-
нем! — кричали запорожцы;
Потемкин кусал себе губы, наконец подошел сам и
повелительно шепнул одному из запорожцев. Запорожцы
поднялись.
Тут осмелился и кузнец поднять голову и увидел сто-
явшую перед собой небольшого роста женщину, не-
сколько даже дородную, напудренную, с голубыми глаза-
ми и вместе с тем величественно улыбающимся видом,
который так умел покорять себе все и мог только при-
надлежать одной царствующей женщине.
— Светлейший обещал меня познакомить сегодня с
моим народом, которого я до сих пор еще не видала,—
говорила дама с голубыми глазами, рассматривая с любо-
пытством запорожцев. — Хорошо ли вас здесь содержат? —
продолжала она, подходя ближе.
— Та спасиби, мамо! Провиянт дают хороший, хотя
бараны здешние совсем не то, что у нас на Запорожье,—
почему ж не жить как-нибудь?..
Потемкин поморщился, видя, что запорожцы говорят
совершенно не то, чему он их учил...
Один из запорожцев, приосанясь, выступил вперед:
— Помилуй, мамо! зачем губишь верный народ? чем
прогневили? Разве держали мы руку поганого татарина;
разве соглашались в чем-либо с турчином; разве изменили
тебе делом или помышлением? За что ж немилость?
Прежде слышали мы, что приказываешь везде строить
крепости от нас; после слышали, что хочешь поворотить
в карабинеры; теперь слышим новые напасти. Чем вино-
вато запорожское войско? Тем ли, что перевело твою
армию чрез Перекоп и помогло твоим енералам пору-
бать крымцев?..
Потемкин молчал и небрежно чистил небольшою ще-
точкою свои бриллианты, которыми были унизаны его
руки.
— Чего же хотите вы? — заботливо спросила Екате-
рина.
Запорожцы значительно взглянули друг на друга.
«Теперь пора! Царица спрашивает, чего хотите!» —
сказал сам себе кузнец и вдруг повалился на землю.
— Ваше царское величество, не прикажите казнить,
прикажите миловать. Из чего, не во гнев будь сказано ва-
шей царской милости, сделаны черевички, что на ногах
ваших? Я думаю, ни один швец ни в одном государстве на
340
свете не сумеет так сделать. Боже ты мой, что, если бы
моя жинка надела такие черевики!
Государыня засмеялась. Придворные засмеялись тоже.
Потемкин и хмурился и улыбался вместе. Запорожцы
начали толкать под руку кузнеца, думая, не с ума ли он
сошел.
— Встань! — сказала ласково государыня. — Если так
тебе хочется иметь такие башмаки, то это нетрудно сде-
лать. Принесите ему сей же час башмаки самые доро-
гие, с золотом! Право, мне очень нравится это простоду-
шие! Вот вам,— продолжала государыня, устремив глаза
на стоявшего подалее от других средних лет человека
с полным, но несколько бледным лицом1, которого скром-
ный кафтан с большими перламутровыми пуговицами по-
казывал, что он не принадлежал к числу придворных,—
предмет, достойный остроумного пера вашего!
— Вы, ваше императорское величество, слишком ми-
лостивы. Сюда нужно по крайней мере Лафонтена! — от-
вечал, поклонясь, человек с перламутровыми пуговицами.
— По чести скажу вам: я до сих пор без памяти от
вашего «Бригадира». Вы удивительно хорошо читаете!
Однако ж, — продолжала государыня, обращаясь снова
к запорожцам, — я слышала, что на Сече у вас никогда не
женятся.
— Як же, мамо! Ведь человеку, сама знаешь, без
жинки нельзя жить, — отвечал тот самый запорожец, кото-
рый разговаривал с кузнецом; и кузнец удивился, слыша,
что этот запорожец, зная так хорошо грамотный язык, го-
ворит с царицею, как будто нарочно, самым грубым,
обыкновенно называемым мужицким наречием.
«Хитрый народ! — подумал он сам себе. — Верно, неда-
ром он это делает».
— Мы не чернецы,— продолжал запорожец, — а люди
грешные. Падки, как и все честное христианство, до ско-
ромного. Есть у нас немало таких, которые имеют жен,
только не живут с ними на Сече. Есть такие, что имеют
жен в Польше; есть такие, что имеют жен в Украине;
есть такие, что имеют жен и в Турещине.
В это время кузнецу принесли башмаки.
— Боже ты мой, что за украшение! — вскрикнул он
радостно, ухватив башмаки. — Ваше царское величество!
Что ж, когда башмаки такие на ногах и в них, чаятельно,
Д. И. Фонвизин (1745—1792), знаменитый русский сатирик, автор
комедий «Бригадир» и «Недоросль».
341
ваше благородие, ходите и на лед ковзатъся, какие ж
должны быть самые ножки? Думаю, по малой мере из чис-
того сахара.
Государыня, которая точно имела самые стройные и
прелестные ножки, не могла не улыбнуться, слыша такой
комплимент из уст простодушного кузнеца, который в
своем запорожском платье мог почесться красавцем, не-
смотря на смуглое лицо.
Обрадованный таким благосклонным вниманием, куз-
нец уже хотел было расспросить хорошенько царицу
о всем: правда ли,что цари едят один только мед да са-
ло, и тому подобное; но, почувствовав, что запорожцы
толкают его под бока, решился замолчать. И когда госу-
дарыня, обратившись к старикам, начала расспрашивать,
как у них живут на Сече, какие обычаи водятся,—
он, отошедши назад, нагнулся к карману, сказал тихо:
«Выноси меня отсюда скорее!»— и вдруг очутился за
шлагбаумом.
— Утонул! ей-богу, утонул! Вот чтобы я не сошла с
этого места, если не утонул! — лепетала толстая ткачиха,
стоя в куче диканьских баб посереди улицы.
— Что ж, разве я лгунья какая? Разве я у кого-нибудь
корову украла? Разве я сглазила кого, что ко мне не име-
ют веры? — кричала баба в казацкой свитке, с фиолето-
вым носом, размахивая руками. — Вот чтобы мне воды не
захотелось пить, если старая Переперчиха не видела соб-
ственными глазами, как повесился кузнец!
— Кузнец повесился? Вот тебе на! — сказал голова,
выходивший от Чуба, остановился и протеснился ближе
к разговаривавшим.
— Скажи лучше, чтоб тебе водки не захотелось
пить, старая пьяница! — отвечала ткачиха. — Нужно быть
такой сумасшедшей, как ты, чтобы повеситься! Он уто-
нул! утонул в пролубе! Это я так знаю, как то, что ты
была сейчас у шинкарки.
— Срамница! вишь, чем стала попрекать! — гневно
возразила баба с фиолетовым носом.— Молчала бы,
негодница! Разве я не знаю, что к тебе дьяк ходит
каждый вечер?
Ткачиха вспыхнула.
— Что дьяк? к кому дьяк? Что ты врешь?
— Дьяк? — пропела, теснясь к спорившим, дьячиха,
в тулупе из заячьего меха, крытом синею китайкою.—
Я дам знать дьяка! Кто это говорит — дьяк?
342
— А вот к кому ходит дьяк! — сказала баба с фиоле-
товым носом, указывая на ткачиху.
— Так это ты, сука, — сказала дьячиха, подступая к
ткачихе, — так это ты, ведьма, напускаешь ему туман и
поишь нечистым зельем, чтобы ходил к тебе?
— Отвяжись от меня, сатана! — говорила, пятясь, тка-
чиха.
— Вишь, проклятая ведьма, чтоб ты не дождала де-
тей своих видеть, негодная! тьфу!.. — Тут дьячиха плюнула
прямо в глаза ткачихе.
Ткачиха хотела и себе сделать то же, но вместо того
плюнула в небритую бороду голове, который, чтобы луч-
ше все слышать, подобрался к самим спорившим.
— А, скверная баба! — закричал голова, обтирая по-
лою лицо и поднявши кнут. Это движение заставило всех
разойтиться с ругательствами в разные стороны. — Экая
мерзость! — повторял он, продолжая обтираться. — Так
кузнец утонул! Боже ты мой! А какой важный живописец
был! какие ножи крепкие, серпы, плуги умел выковывать!
что за сила была! Да,— продолжал он задумавшись,—
таких людей мало у нас на селе. То-то я, еще сидя в про-
клятом мешке, замечал, что бедняжка был крепко не в
духе. Вот тебе и кузнец! был, а теперь и нет! А я собирал-
ся было подковать свою рябую кобылу!..
И, будучи полон таких христианских мыслей, голова
тихо побрел в свою хату.
Оксана смутилась, когда до нее дошли такие вести.
Она мало верила глазам Переперчихи и толкам баб, она
знала, что кузнец довольно набожен, чтобы решиться
погубить свою душу. Но что, если он, в самом деле, ушел
с намерением никогда не возвращаться в село? А вряд ли
и в другом месте где найдется такой молодец, как куз-
нец! Он же так любил ее! он долее всех выносил ее кап-
ризы! Красавица всю ночь под своим одеялом поворачи-
валась с правого бока на левый, с левого на правый —
и не могла заснуть. То, разметавшись в обворожительной
наготе, которую ночной мрак скрывал даже от нее самой,
она почти вслух бранила себя; то, приутихнув, решалась
ни о чем не думать — и все думала. И все горела, и к утру
влюбилась по уши в кузнеца.
Чуб не изъявил ни радости, ни печали об участи Ва-
кулы. Его мысли заняты были одним: он никак не мог
позабыть вероломство Солохи и, сонный, не переставал
бранить ее.
Настало утро. Вся церковь еще до света была полна
343
народа. Пожилые женщины в белых намитках, в белых су-
конных свитках набожно крестились у самого входа цер-
ковного. Дворянки в зеленых и желтых кофтах, а иные
даже в синих кунтушах с золотыми назади усами, стояли
впереди их. Дивчата, у которых на головах намотана
была целая лавка лент, а на шее монист, крестов и дука-
тов, старались пробраться еще ближе к иконостасу. Но
впереди всех стояли дворяне и простые мужики с усами,
с чубами, с толстыми шеями и только что выбритыми
подбородками, все большею частию в кобеняках, из-под
которых выказывалась белая, а у иных и синяя свитка.
На всех лицах, куда ни взглянь, виден был праздник.
Голова облизывался, воображая, как он разговеется кол-
басою; дивчата помышляли о том, как они будут ковзать-
ся с хлопцами на льду; старухи усерднее, нежели когда-
либо, шептали молитвы. По всей церкви слышно было,
как козак Свербыгуз клал поклоны. Одна только Оксана
стояла как будто не своя: молилась и не молилась. На
сердце у нее столпилось столько разных чувств, одно
другого досаднее, одно другого печальнее, что лицо ее
выражало одно только сильное смущение; слезы дрожали
на глазах. Дивчата не могли понять этому причины и не
подозревали, чтобы виною был кузнец. Однако ж не одна
Оксана была занята кузнецом. Все миряне заметили, что
праздник как будто не праздник; что как будто все чего-
то недостает. Как на беду, дьяк после путешествия в
мешке охрип и дребезжал едва слышным голосом; правда,
приезжий певчий славно брал баса, но куда бы лучше, ес-
ли бы и кузнец был, который всегда, бывало, как только
пели «Отче наш» или «Иже херувимы», всходил на кры-
лос и выводил оттуда тем же самым напевом, каким поют
и в Полтаве. К тому же он один исправлял должность
церковного титара. Уже отошла заутреня; после заутрени
отошла обедня... куда ж это, в самом деле, запропастился
кузнец?
Еще быстрее в остальное время ночи несся черт с куз-
нецом назад. И мигом очутился Вакула около своей хаты.
В это время пропел петух.
— Куда! — закричал он, ухватя за хвост хотевшего убе-
жать черта.— Постой, приятель, еще не все: я еще не по-
благодарил тебя.
Тут, схвативши хворостину, отвесил он ему три удара,
и бедный черт припустил бежать, как мужик, которого
344
только что выпарил заседатель. Итак, вместо того, чтобы
провесть, соблазнить и одурачить других, враг челове
ческого рода был сам одурачен. После сего Вакула вошел
в сени, зарылся в сено и проспал до обеда. Проснувшись,
он испугался, когда увидел, что солнце уже высоко: «Я про-
спал заутреню и обедню!» Тут благочестивый кузнец по-
грузился в уныние, рассуждая, что это, верно, бог нарочно,
в наказание за грешное его намерение погубить свою
душу, наслал сон, который не дал даже ему побывать
в такой торжественный праздник в церкви. Но, однако ж,
успокоив себя тем, что в следующую неделю исповедает-
ся в этом попу и с сегодняшнего же дня начнет бить
по пятидесяти поклонов через весь год, заглянул он в ха-
ту; но в ней не было никого. Видно, Солоха еще не
возвращалась. Бережно вынул он из пазухи башмаки и
снова изумился дорогой работе и чудному происшествию
минувшей ночи; умылся, оделся, как можно лучше, на-
дел то самое платье, которое достал от запорожцев, вынул
из сундука новую шапку решетиловских смушек с синим
верхом, которой не надевал еще ни разу с того времени,
как купил ее еще в бытность в Полтаве; вынул также но-
вый всех цветов пояс; положил все это вместе с нагай-
кою в платок и отправился прямо к Чубу.
Чуб выпучил глаза, когда вошел к нему кузнец, и не
знал, чему дивиться: тому ли, что кузнец воскрес, тому
ли, что кузнец смел к нему прийти, или тому, что он на-
рядился таким щеголем и запорожцем. Но еще больше
изумился он, когда Вакула развязал платок и положил пе-
ред ним новехонькую шапку и пояс, какого не видано бы-
ло на селе, а сам повалился ему в ноги и проговорил
умоляющим голосом:
— Помилуй, батько! не гневись! Вот тебе и нагайка:
бей, сколько душа пожелает. Отдаюсь сам, во всем каюсь;
бей, да не гневись только! Ты ж когда-то братался с по-
койным батьком, вместе хлеб-соль ели и магарыч пили.
Чуб не без тайного удовольствия видел, как кузнец,
который никому на селе в ус не дул, сгибал в руке пятаки
и подковы, как гречневые блины, тот самый кузнец лежал
у ног его. Чтоб еще больше не уронить себя, Чуб взял на-
гайку и ударил его три раза по спине.
— Ну, будет с тебя, вставай! старых людей всегда слу-
шай! Забудем все, что было меж нами. Ну, теперь го-
вори, чего тебе хочется?
— Отдай, батько, за меня Оксану!
Чуб немного подумал, поглядел на шапку и пояс: шап-
345
ка была чудная, пояс также не уступал ей; вспомнил о ве-
роломной Солохе и сказал решительно:
— Добре! присылай сватов!
— Ай! — вскрикнула Оксана, переступив через порог
и увидев кузнеца, и вперила с изумлением и радостью в
него очи.
— Погляди, какие я тебе принес черевики! — сказал
Вакула.— Те самые, которые носит царица.
— Нет! нет! мне не нужно черевиков! — говорила она,
махая руками и не сводя с него очей. — Я и без череви-
ков...— Далее она не договорила и покраснела.
Кузнец подошел ближе, взял ее за руку; красавица и
очи потупила. Еще никогда не была она так чудно хоро-
ша. Восхищенный кузнец тихо поцеловал ее, и лицо ее
пуще загорелось, и она стала еще лучше.
...Проезжал через Диканьку блаженной памяти архие-
рей, хвалил место, на котором стоит село, и, проезжая по
улице, остановился перед новою хатою.
— А чья это такая размалеванная хата? — спросил пре-
освященный о стоявшей близ дверей красивой женщины
с дитятей на руках.
— Кузнеца Вакулы! — сказала ему, кланяясь, Оксана,
потому что это именно была она.
— Славно! славная работа! — сказал преосвященный,
разглядывая двери и окна.
А окна все были обведены кругом красною краскою;
на дверях же везде были козаки на лошадях, с трубками в
зубах.
Но еще больше похвалил преосвященный Вакулу, ко-
гда узнал, что он выдержал церковное покаяние и выкра-
сил даром весь левый крылос зеленою краскою с красны-
ми цветами. Это, однако ж, не все: на стене сбоку, как
войдешь в церковь, намалевал Вакула черта в аду, такого
гадкого, что все плевали, когда проходили мимо; а бабы,
как только расплакивалось у них на руках дитя, подноси-
ли его к картине и говорили: «Он бачь, яка кака намале-
вана!» И дитя, удерживая слезинки, косилось на картину
и жалось к груди своей матери.
w
Страшная месть
/
Шумит, гремит конец Киева: есаул Горобець праздну-
ет свадьбу своего сына. Наехало много людей к есаулу
в гости. В старину любили хорошенько поесть, еще лучше
любили попить, а еще лучше любили повеселиться. При-
ехал на гнедом коне своем и запорожец Микитка прямо
с разгульной попойки с Перешляя поля, где поил он семь
дней и семь ночей королевских шляхтичей красным ви-
ном. Приехал и названый брат есаула, Данило Бурульбаш,
с другого берега Днепра, где, промеж двумя горами, был
его хутор, с молодою женою Катериною и с годовым сы-
ном. Дивилися гости белому лицу пани Катерины, чер-
ным, как немецкий бархат, бровям, нарядной сукне и ис-
поднице из голубого полутабенеку, сапогам с серебряны-
ми подковами; но еще больше дивились тому, что не при-
ехал вместе с нею старый отец. Всего только год жил он
на Заднепровье, а двадцать один пропадал без вести и во-
ротился к дочке своей, когда уже та вышла замуж и роди-
ла сына. Он, верно, много нарассказал бы дивного. Да
как и не рассказать, бывши так долго в чужой земле! Там
все не так: и люди не те, и церквей Христовых нет...
Но он не приехал.
Гостям поднесли варенуху с изюмом и сливами и на
немалом блюде каравай. Музыканты принялись за испод-
ку его, спеченную вместе с деньгами, и, на время притих-
нув, положили возле себя цимбалы, скрипки и бубны.
Между тем молодицы и дивчата, утершись шитыми плат-
ками, выступали снова из рядов своих; а парубки, схва-
тившись в боки, гордо озираясь на стороны, готовы были
понестись им навстречу,— как старый есаул вынес две
иконы благословить молодых. Те иконы достались ему от
347
честного схимника, старца Варфоломея. Не богата на них
утварь, не горит ни серебро, ни золото, но никакая нечи-
стая сила не посмеет прикоснуться к тому, у кого они в
доме. Приподняв иконы вверх, есаул готовился сказать
короткую молитву... как вдруг закричали, перепугавшись,
игравшие на земле дети, а вслед за ними попятился на-
род, и все показывали со страхом пальцами на стоявшего
посреди них козака. Кто он таков — никто не знал. Но
уже он протанцевал на славу козачка и уже успел насме-
шить обступившую его толпу. Когда же есаул поднял ико-
ны, вдруг все лицо его переменилось: нос вырос и накло-
нился на сторону, вместо карих запрыгали зеленые очи,
губы засинели, подбородок задрожал и заострился, как
копье, изо рта выбежал клык, из-за головы поднялся горб,
и стал козак — старик.
— Это он! это он! — кричали в толпе, тесно прижима-
ясь друг к другу.
— Колдун показался снова! — кричали матери, хватая
на руки детей своих.
Величаво и сановито выступил вперед есаул и сказал
громким голосом, выставив против него иконы;
— Пропади, образ сатаны, тут тебе нет места! —
И, зашипев и щелкнув, как волк, зубами, пропал чудный
старик.
Пошли, пошли и зашумели, как море в непогоду, тол-
ки и речи между народом.
— Что это за колдун? — спрашивали молодые и небы-
валые люди.
— Беда будет! — говорили старые, крутя головами.
И везде, по всему широкому подворью есаула, стали
собираться в кучки и слушать истории про чудного кол-
дуна. Но все почти говорили разно, и наверно никто не
мог рассказать про него.
На двор выкатили бочку меду и немало поставили ве-
дер грецкого вина. Все повеселело снова. Музыканты гря-
нули; дивчата, молодицы, лихое козачество в ярких жупа-
нах понеслись. Девяностолетнее и столетнее старье, под-
гуляв, пустилось и себе приплясывать, поминая недаром
пропавшие годы. Пировали до поздней ночи, и пировали
так, как теперь уже не пируют. Стали гости расходиться,
но мало побрело восвояси: много осталось ночевать у еса-
ула на широком дворе; а еще больше козачества засну-
ло само, непрошеное, под лавками, на полу, возле коня,
близ хлева; где пошатнулась с хмеля козацкая голова, там
и лежит и храпит на весь Киев.
348
II
Тихо светит по всему миру: то месяц показался из-за
горы. Будто дамасскою дорогою и белою, как снег, кисе-
ею покрыл он гористый берег Днепра, и тень ушла еще
далее в чащу сосен.
Посереди Днепра плыл дуб. Сидят впереди два хлоп-
ца; черные козацкие шапки набекрень, и под веслами, как
будто от огнива огонь, летят брызги во все стороны.
Отчего не поют козаки? Не говорят ни о том, как уже
ходят по У крайне ксендзы и перекрещивают козацкий
народ в католиков; ни о том, как два дни билась при Со-
леном озере орда. Как им петь, как говорить про лихие
дела: пан их Данило призадумался, и рукав кармазинного
жупана опустился из дуба и черпает воду; пани их Кате-
рина тихо колышет дитя и не сводит с него очей, а на не
застланную полотном нарядную сукню серою пылью ва-
лится вода.
Любо глянуть с середины Днепра на высокие горы, на
широкие луга, на зеленые леса! Горы те — не горы: по-
дошвы у них нет, внизу их, как и вверху, острая верши-
на, и под ними и над ними высокое небо. Те леса, что
стоят на холмах, не леса: то волосы, поросшие на косма-
той голове лесного деда. Под нею в воде моется борода,
и под бородою и над волосами высокое небо. Те луга —
не луга: то зеленый пояс, перепоясавший посередине
круглое небо, и в верхней половине и в нижней половине
прогуливается месяц.
Не глядит пан Данило по сторонам, глядит он на моло-
дую жену свою.
— Что моя молодая жена, моя золотая Катерина вда-
лася в печаль?
— Я не в печаль вдалася, пан мой Данило! Меня
устрашили чудные рассказы про колдуна. Говорят, что
он родился таким страшным... и никто из детей сызмала
не хотел играть с ним. Слушай, пан Данило, как страшно
говорят: что будто ему все чудилось, что все смеются над
ним. Встретится ли под темный вечер с каким-нибудь че-
ловеком, и ему тотчас показывалось, что он открывает рот
и выскаливает зубы. И на другой день находили мертвым
того человека. Мне чудно, мне страшно было, когда я
слушала эти рассказы, — говорила Катерина, вынимая пла-
ток и вытирая им лицо спавшего на руках дитяти. На
платке были вышиты ею красным шелком листья и ягоды.
Пан Данило ни слова и стал поглядывать на темную
349
сторону, где далеко из-за леса чернел земляной вал, из-за
вала подымался старый замок. Над бровями разом вы-
резались три морщины; левая рука гладила молодецкие
усы.
— Не так еще страшно, что колдун, — говорил он,—
как страшно то, что он недобрый гость. Что ему за блажь
пришла притащиться сюда? Я слышал, что хотят ляхи
строить какую-то крепость, чтобы перерезать нам дорогу
к запорожцам. Пусть это правда... Я разметаю чертовское
гнездо, если только пронесется слух, что у него какой-
нибудь притон. Я сожгу старого колдуна, так что и воро-
нам нечего будет расклевать. Однако ж, думаю, он и не
без золота и всякого добра. Вот где живет этот дьявол!
если у него водится золото... Мы сейчас будем плыть ми-
мо крестов — это кладбище! тут гниют его нечистые деды.
Говорят, они все готовы были продать за денежку сатане
с душою и ободранными жупанами. Если ж у него точно
есть золото, то мешкать нечего теперь: не всегда на вой-
не можно добыть...
— Знаю, что затеваешь ты. Ничего не предвещает до-
брого мне встреча с ним. Но ты так тяжело дышишь, так
сурово глядишь, очи твои так угрюмо надвинулись бро-
вями!..
— Молчи, баба! — с сердцем сказал Данило. — С вами
кто свяжется, сам станет бабой. Хлопец, дай мне огня
в люльку! — Тут оборотился он к одному из гребцов, ко-
торый, выколотивши из своей люльки горячую золу, стал
перекладывать ее в люльку своего пана. — Пугает меня
колдуном! — продолжал пан Данило. — Козак, слава богу,
ни чертей, ни ксендзов не боится. Много было бы проку,
если бы мы стали слушаться жен. Не так ли, хлопцы? На-
ша жена — люлька да острая сабля!
Катерина замолчала, потупивши очи в сонную воду; а
ветер дергал воду рябью, и весь Днепр серебрился, как
волчья шерсть середи ночи.
Дуб повернул и стал держаться лесистого берега. На
берегу виднелось кладбище: ветхие кресты толпились в
кучку. Ни калина не растет меж ними, ни трава не зелене-
ет, только месяц греет их с небесной вышины.
— Слышите ли, хлопцы, крики? Кто-то зовет нас на
помощь! — сказал пан Данило, оборотясь к гребцам своим.
— Мы слышим крики, и кажется, с той стороны,— ра-
зом сказали хлопцы, указывая на кладбище.
Но все стихло» Лодка поворотила и стала огибать вы-
давшийся берег. Вдруг гребцы опустили весла и недвиж-
350
но уставили очи. Остановился и пан Данило: страх и хо-
лод прорезался в козацкие жилы.
Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее вы-
сохший мертвец. Борода до пояса; на пальцах когти
длинные, еще длиннее самих пальцев. Тихо поднял он ру-
ки вверх. Лицо все задрожало у него и покривилось.
Страшную муку, видно, терпел он. «Душно мне! душ-
но!»— простонал он диким, нечеловечьим голосом. Голос
его, будто нож, царапал сердце, и мертвец вдруг ушел
под землю. Зашатался другой крест, и опять вышел мерт-
вец, еще страшнее, еще выше прежнего; весь зарос, боро-
да по колена и еще длиннее костяные когти. Еще диче
закричал он: «Душно мне!»— и ушел под землю. Пошат-
нулся третий крест, поднялся третий мертвец. Казалось,
одни только кости поднялись высоко над землею. Борода
по самые пяты; пальцы с длинными когтями вонзились
к землю. Страшно протянул он руки вверх, как будто хо-
тел достать месяца, и закричал так, как будто кто-нибудь
стал пилить его желтые кости...
Дитя, спавшее на руках у Катерины, вскрикнуло и про-
будилось. Сама пани вскрикнула. Гребцы пороняли шапки
в Днепр. Сам пан вздрогнул.
Все вдруг пропало, как будто не бывало; однако ж
долго хлопцы не брались за весла.
Заботливо поглядел Бурульбаш на молодую жену, ко-
торая в испуге качала на руках кричавшее дитя, при-
жал ее к сердцу и поцеловал в лоб.
— Не пугайся, Катерина! Гляди: ничего нет! — гово-
рил он, указывая по сторонам.— Это колдун хочет устра-
шить людей, чтобы никто не добрался до нечистого гнез-
да его. Баб только одних он напугает этим! Дай сюда на
руки мне сына! — При сем слове поднял пан Данило свое-
го сына вверх и поднес к губам. — Что, Иван, ты не бо-
ишься колдунов? «Нет, говори, тятя, я козак». Полно же,
перестань плакать! Домой приедем! Приедем домой —
мать накормит кашею, положит тебя спать в люльку, за-
поет:
Люли, люли, люли!
Люли, сынку, люли!
Да вырастай, вырастай в забаву!
Козачеству на славу,
Вороженькам в расправу!
Слушай, Катерина, мне кажется, что отец твой не хочет
жить в ладу с нами. Приехал угрюмый, суровый, как буд-
351
то сердится... Ну, недоволен, зачем и приезжать. Не хотел
выпить за козацкую волю! не покачал на руках дитяти.
Сперва я ему хотел поверить все, что лежит на сердце, да
не берет что-то, и речь заикнулась. Нет, у него не козац-
кое сердце! Козацкие сердца, когда встретятся где, как не
выбьются из груди друг другу навстречу!.. Что, мои лю-
бые хлопцы, скоро берег? Ну, шапки я вам дам новые.
Тебе, Стецько, дам выложенную бархатом с золотом; я ее
снял вместе с головою у татарина. Весь его снаряд достал-
ся мне; одну только его душу я выпустил на волю. Ну,
причаливай! Вот, Иван, мы и приехали, а ты все пла-
чешь! Возьми его, Катерина!
Все вышли. Из-за горы показалась соломенная кров-
ля; то дедовские хоромы пана Данила, за ними еще гора,
а там уже и поле, а там хоть сто верст пройди, не сы-
щешь ни одного козака.
III
Хутор пана Данила между двумя горами, в узкой до-
лине, сбегающей к Днепру. Невысокие у него хоромы:
хата на вид, как у простых Козаков, и в ней одна
светлица; но есть где поместиться там и ему, и жене его,
и старой прислужнице, и десяти отборным молодцам. Во-
круг стен вверху идут дубовые полки. Густо на них стоят
миски, горшки для трапезы. Есть меж ними и кубки сере-
бряные, и чарки, оправленные в золото, дарственные и до-
бытые на войне. Ниже висят дорогие мушкеты, сабли,
пищали, копья. Волею и неволею перешли они от татар,
турок и ляхов; немало зато и вызубрены. Глядя на них,
пан Данило как будто по значкам припоминал свои схват-
ки. Под стеною, внизу, дубовые, гладко вытесанные лав-
ки. Возле них, перед лежанкою, висит на веревках, про-
детых в кольцо, привинченное к потолку, люлька. Во всей
светлице пол гладко убитый и смазанный глиною. На лав-
ках спит с женою пан Данило. На лежанке старая при-
служница. В люльке тешится и убаюкивается малое дитя.
На полу покотом ночуют молодцы. Но козаку лучше
спать на гладкой земле при вольном небе; ему не пуховик
и не перина нужна; он мостит себе под голову свежее се-
но и вольно протягивается на траве. Ему весело, проснув-
шись середи ночи, взглянуть на высокое, засеянное звез-
дами небо и вздрогнуть от ночного холода, принесшего
свежесть козацким косточкам. Потягиваясь и бормоча
352
сквозь сон, закуривает он люльку и закутывается крепче в
теплый кожух.
Не рано проснулся Бурульбаш после вчерашнего весе-
лья и, проснувшись, сел в углу на лавке и начал наточи-
вать новую вымененную им, турецкую саблю; а пани Ка-
терина принялась вышивать золотом шелковый рушник.
Вдруг вошел Катеринин отец, рассержен, нахмурен, с за-
морскою люлькою в зубах, приступил к дочке и сурово
стал выспрашивать ее: что за причина тому, что так позд-
но воротилась она домой.
Про эти дела, тесть, не ее, а меня спрашивать!
Не жена, а муж отвечает. У нас уже так водится, не погне-
вайся! — говорил Данило, не оставляя своего дела. — Мо-
жет, в иных неверных землях этого не бывает — я не
знаю.
Краска выступила на суровом лице тестя, и очи дико
блеснули.
— Кому ж, как не отцу, смотреть за своею дочкой! —
бормотал он про себя. — Ну, я тебя спрашиваю: где та-
скался до поздней ночи?
— А вот это дело, дорогой тесть! На это я тебе скажу,
что я давно уже вышел из тех, которых бабы пеленают.
Знаю, как сидеть на коне. Умею держать в руках и саблю
острую. Еще кое-что умею... Умею никому и ответа не
давать в том, что делаю.
— Я вижу, Данило, я знаю, ты желаешь ссоры! Кто
скрывается,у того, верно, на уме недоброе дело.
— Думай себе, что хочешь, — сказал Данило, — думаю
и я себе. Слава богу, ни в одном еще бесчестном деле не
был; всегда стоял за веру православную и отчизну, — не
так, как иные бродяги, таскаются бог знает где, когда
православные бьются насмерть, а после нагрянут убирать
не ими засеянное жито. На униатов даже не похожи: не
заглянут в божию церковь. Таких бы нужно допросить
порядком, где они таскаются.
— 3, козак! знаешь ли ты... я плохо стреляю: всего
за сто сажен пуля моя пронизывает сердце. Я и рублюсь
незавидно: от человека остаются куски мельче круп, из
которых варят кашу.
— Я готов, — сказал пан Данило, бойко перекрес-
тивши воздух саблею, как будто знал, на что ее выто-
чил.
— Данило! — закричала громко Катерина, ухвативши
его за руку и повиснув на ней. — Вспомни, безумный,
погляди, на кого ты подымаешь руку! Батько, твои воло-
13 Киевские ведьмы
353
сы белы, как снег, а ты разгорелся, как неразумный хло-
пец!
— Жена! — крикнул грозно пан Данило,— ты знаешь,
я не люблю этого. Ведай свое бабье дело!
Сабли страшно звукнули; железо рубило железо, и
искрами, будто пылью, обсыпали себя козаки. С плачем
ушла Катерина в особую светлицу, кинулась в постель
и закрыла уши, чтобы не слышать сабельных ударов. Но
не так худо бились козаки, чтобы можно было заглушить
их удары. Сердце ее хотело разорваться на части. По все-
му ее телу слышала они, как проходили звуки: тук, тук.
«Нет, не вытерплю, не вытерплю... Может, уже алая кровь
бьет ключом из белого тела. Может, теперь изнемогает
мой милый; а я лежу здесь!» И вся бледная, едва пере-
водя дух, вошла в хату.
Ровно и страшно бились козаки. Ни тот, ни другой не
одолевает. Вот наступает Катеринин отец — подается пан
Данило. Наступает пан Данило — подается суровый отец,
и опять наравне. Кипят. Размахнулись... ух! сабли зве-
нят... и, гремя, отлетели в сторону клинки.
— Благодарю тебя, боже! — сказала Катерина и
вскрикнула снова, когда увидела, что козаки взялись за
мушкеты.
Поправили кремни, взвели курки.
Выстрелил пан Данило — не попал. Нацелился отец...
Он стар, он видит не так зорко, как молодой; однако ж
не дрожит его рука. Выстрел загремел... Пошатнулся пан
Данило. Алая кровь выкрасила левый рукав козацкого
жупана.
— Нет! — закричал он, — я не продам так дешево себя.
Не левая рука, а правая атаман. Висит у меня на стене
турецкий пистолет; еще ни разу во всю жизнь не изменял
он мне. Слезай со стены, старый товарищ! покажи другу
услугу! — Данило протянул руку.
— Данило! — закричала в отчаянии, схвативши его за
руки и бросившись ему в ноги, Катерина.— Не за себя мо-
лю. Мне один конец: та недостойная жена, которая живет
после своего мужа; Днепр, холодный Днепр будет мне мо-
гилою... Но погляди на сына, Данило, погляди на сына!
Кто пригреет бедное дитя? Кто приголубит его? Кто вы-
учит его летать на вороном коне, биться за волю и веру,
пить и гулять по-козацки? Пропадай, сын мой, пропадай!
Тебя не хочет знать отец твой! Гляди, как он отворачи-
вает лицо свое. О! я теперь знаю тебя! Ты зверь, а не че-
ловек! У тебя волчье сердце, а душа лукавой гадины.
354
Я думала, что у тебя капля жалости есть, что в твоем
каменном теле человечье чувство горит. Безумно же я об-
манулась. Тебе это радость принесет. Твои кости станут
танцевать в гробе с веселья, когда услышат, как нечести-
вые звери ляхи кинут в пламя твоего сына, когда сын
твой будет кричать под ножами и окропом. О, я знаю те-
бя! Ты рад бы из гроба встать и раздувать шапкою огонь,
взвихрившийся под ним!
— Постой, Катерина! Ступай, мой ненаглядный Иван,
я поцелую тебя! Нет, дитя мое, никто не тронет волоска
твоего. Ты вырастешь на славу отчизны; как вихорь, бу-
дешь ты летать перед козаками, с бархатною шапочкою
на голове, с острою саблею в руке. Дай, отец, руку! Забу-
дем бывшее между нами. Что сделал перед тобою непра-
вого — винюсь. Что же ты не даешь руки? — говорил Да-
нило отцу Катерины, который стоял на одном месте, не
выражая на лице своем ни гнева, ни примирения.
— Отец! — вскричала Катерина, обняв и поцеловав
его. — Не будь неумолим, прости Данила: он не огорчит
больше тебя!
— Для тебя только, моя дочь, прощаю! — отвечал он,
поцеловав ее и блеснув странно очами.
Катерина немного вздрогнула: чуден показался ей и
поцелуй и странный блеск очей. Она облокотилась на
стол, на котором перевязывал раненую свою руку пан
Данило, передумывая, что худо и не по-козацки сделал,
просивши прощения, не будучи ни в чем виноват.
IV
Блеснул день, но не солнечный: небо хмурилось, и
тонкий дождь сеялся на поля, на леса, на широкий
Днепр. Проснулась пани Катерина, но не радостна: очи
заплаканы, и вся она смутна и неспокойна.
— Муж мой милый, муж дорогой, чудный мне сон
снился!
— Какой сон, моя любая пани Катерина?
— Снилось мне, чудно, право, и так живо, будто на-
яву,— снилось мне, что отец мой есть тот самый урод, ко-
торого мы видали у есаула. Но прошу тебя, не верь сну.
Каких глупостей не привидится! Будто я стояла перед
ним, дрожала вся, боялась, и от каждого слова его сто-
нали мои жилы. Если б ты слышал, что он говорил...
— Что же он говорил, моя золотая Катерина?
355
— Говорил: «Ты посмотри на меня, Катерина, я хо-
рош! Люди напрасно говорят, что я дурен. Я буду тебе
славным мужем. Посмотри, как я поглядываю очами!»
Тут навел он на меня огненные очи, я вскрикнула и
пробудилась.
— Да, сны много говорят правды. Однако ж знаешь
ли ты, что за горою не так спокойно? Чуть ли не ляхи
стали выглядывать снова. Мне Горобець прислал сказать,
чтобы я не спал. Напрасно только он заботится: я и без
того не сплю. Хлопцы мои в эту ночь срубили двенадцать
засеков. Посполитство будем угощать свинцовыми сли-
вами, а шляхтичи потанцуют и от батогов.
— А отец знает об этом?
— Сидит у меня на шее твой отец! Я до сих пор раз-
гадать его не могу. Много, верно, он грехов наделал в чу-
жой земле. Что ж, в самом деле, за причина: живет около
месяца и хоть бы раз развеселился, как добрый козак! Не
захотел выпить меду! Слышишь, Катерина, не захотел
меду выпить, который я вытрусил у брестовских жидов.
Эй, хлопец! — крикнул пан Данило. — Беги, малый, в пог-
реб да принеси жидовского меду? Горелки даже не пьет!
Экая пропасть? мне кажется, пани Катерина, что он и в
господа Христа не верует. А, как тебе кажется?
— Бог знает, что говоришь ты, пан Данило?
— Чудно, пани! — продолжал Данило, принимая гли-
няную кружку от козака.— Поганые католики даже падки
до водки; одни только турки не пьют. Что, Стецько, мно-
го хлебнул меду в подвале?
— Попробовал только, пан!
— Лжешь, собачий сын! Вишь, как мухи напали на
усы! Я по глазам вижу, что хватил с полведра. Эх, козаки!
что за лихой народ! Все готов товарищу, а хмельное высу-
шит сам. Я, пани Катерина, что-то давно уже был пьян. А?
— Вот давно! А в прошедший...
— Не бойся, не бойся, больше кружки не выпью!
А вот и турецкий игумен влазит в дверь! — проговорил
он сквозь зубы, увидя нагнувшегося, чтобы войти в дверь,
тестя.
— А что ж это, моя дочь! — сказал отец, снимая с го-
ловы шапку и поправил пояс, на котором висела сабля с
чудными каменьями, — солнце уже высоко, а у тебя обед
не готов.
— Готов обед, пан отец, сейчас поставим! Вынимай
горшок с галушками! — сказала пани Катерина старой
прислужнице, обтиравшей деревянную посуду. — Постой,
356
лучше я сама выну, — продолжала Катерина,— а ты позо-
ви хлопцев.
Все сели на полу в кружок: против покута пан отец,
по левую руку пан Данило, по правую руку пани Кате-
рина и десять наивернейших молодцов в синих и желтых
жупанах.
— Не люблю я этих галушек! — сказал пан отец,
немного поевши и положивши ложку. — Никакого вкуса
нет!
«Знаю, что тебе лучше жидовская лапша», — подумал
про себя Данило.
— Отчего же, тесть, — продолжал он вслух,— ты го-
воришь, что вкуса нет в галушках? Худо сделаны, что ли?
Моя Катерина так делает галушки, что и гетьману редко
достается есть такие. А брезгать ими нечего. Это христи-
анское кушанье! Все святые люди и угодники божии еда-
ли галушки.
Ни слова отец; замолчал и пан Данило.
Подали жареного кабана с капустою и сливами.
— Я не люблю свинины! — сказал Катеринин отец,
выгребая ложкою капусту.
— Для чего же не любить свинины? — сказал Дани-
ло.— Одни турки и жиды не едят свинины.
Еще суровее нахмурился отец.
Только одну лемишку с молоком и ел старый отец и
потянул вместо водки из фляжки, бывшей у него в пазу-
хе, какую-то черную воду.
Пообедавши, заснул Данило молодецким сном и про-
снулся только около вечера; сел и стал писать листы в
козацкое войско; а пани Катерина начала качать ногою
люльку, сидя на лежанке. Сидит пан Данило, глядит ле-
вым глазом на писание, а правым в окошко. А из окошка
далеко блестят горы и Днепр. За Днепром синеют леса.
Мелькает сверху прояснившееся ночное небо. Но не дале-
ким небом и не синим лесом любуется пан Данило: гля-
дит он на выдавшийся мыс, на котором чернел старый
замок. Ему почудилось, будто блеснуло в замке огнем
узенькое окошко. Но все тихо. Это, верно, показалось
ему. Слышно только, как глухо шумит внизу Днепр и с
трех сторон, один за другим, отдаются удары мгновенно
пробудившихся волн. Он не бунтует. Он, как старик, вор-
чит и ропщет; ему все не мило; все переменилось около
него; тихо враждует он с прибережными горами, лесами,
лугами и несет на них жалобу в Черное море.
Вот по широкому Днепру зачернела лодка, и в замке
357
снова как будто блеснуло что-то. Потихоньку свистнул
Данило, и выбежал на свист верный хлопец.
— Бери, Стецько, с собою скорее острую саблю да
винтовку да ступай за мною!
— Ты идешь? — спросила пани Катерина.
— Иду, жена. Нужно обсмотреть все места, все ли в
порядке.
— Мне, однако ж, страшно оставаться одной, меня сон
так и клонит. Что, если мне приснится то же самое? Я да-
же не уверена, точно ли то сон был, — так это происходи-
ло живо.
— С тобой старуха остается; а в сенях и на дворе спят
козаки!
— Старуха спит уже, а козакам что-то не верится.
Слушай, пан Данило, замкни меня в комнате, а ключ
возьми с собою. Мне тогда не так будет страшно; а ко-
заки пусть лягут перед дверями.
— Пусть будет так! — сказал Данило, стирая пыль с
винтовки и сыпля на полку порох.
Верный Стецько уже стоял одетый во всей козацкой
сбруе. Данило надел смушевую шапку, закрыл окошко,
задвинул засовами дверь, замкнул и вышел потихоньку
из двора, промеж спавшими своими козаками, в горы.
Небо почти все прочистилось. Свежий ветер чуть-чуть
навевал с Днепра. Если бы не слышно было издали стена-
ния чайки, то всё бы казалось онемевшим. Но вот по-
чудился шорох... Бурульбаш с верным слугою тихо спря-
тался за терновник, прикрывавший срубленный засек.
Кто-то в красном жупане, с двумя пистолетами, с саблею
при боку, спускался с горы.
— Это тесть! — проговорил пан Данило, разглядывая
его из-за куста. - Зачем и куда ему идти в эту пору?
Стецько! не зевай, смотри в оба глаза, куда возьмет
дорогу пан отец. — Человек в красном жупане сошел
на самый берег и поворотил к выдавшемуся мысу.—
А! вот куда! — сказал пан Данило. — Что, Стецько, ведь
он как раз потащился к колдуну в дупло.
— Да, верно, не в другое место, пан Данило! Иначе
мы бы видели его на другой стороне. Но он пропал
около замка.
— Постой же, вылезем, а потом пойдем по следам.
Тут что-нибудь да кроется. Нет, Катерина, я говорил
тебе, что отец твой недобрый человек; не так он и делал
все, как православный.
Уже мелькнули пан Данило и его верный хлопец на
358
выдавшемся берегу; вот уже их и не видно; непробуд-
ный лес, окружавший замок, спрятал их. Верхнее окошко
тихо засветилось. Внизу стоят козаки и думают, как бы
влезть им: ни ворот, ни дверей не видно. Со двора,
верно, есть ход; но как войти туда? Издали слышно, как
гремят цепи и бегают собаки.
— Что я думаю долго! — сказал пан Данило, увидя
перед окном высокий дуб.—Стой тут, малый! Я полезу
на дуб; с него прямо можно глядеть в окошко.
Тут снял он с себя пояс, бросил вниз саблю, чтоб не
звенела, и, ухватясь за ветви, поднялся вверх. Окошко все
еще светилось. Присевши на сук возле самого окна, уце-
пился он рукою за дерево и глядит: в комнате и свечи
нет, а светит; по стенам чудные знаки, висит оружие, но
все странное: такого не носят ни турки, ни крымцы, ни
ляхи, ни христиане, ни славный народ шведский. Под
потолком взад и вперед мелькают нетопыри, и тень от
них мелькает по стенам, по дверям, по помосту. Вот отво-
рилась без спрыпа дверь. Входит кто-то в красном жу-
пане и прямо к столу, накрытому белою скатертью. «Это
он, это тесть!» Пан Данило опустился немного ниже и
прижался крепче к дереву.
Но ему некогда глядеть, смотрит ли кто в окошко
или нет. Он пришел пасмурен, не в духе, сдернул со сто-
ла скатерть — и вдруг по всей комнате тихо разлился
прозрачно-голубой свет. Только не смешавшиеся волны
прежнего бледно-золотого переливались, ныряли, словно
в голубом море, и тянулись слоями, будто на мраморе.
Тут поставил он на стол горшок и начал кидать в него
какие-то травы.
Пан Данило стал вглядываться и не заметил уже на
нем красного жупана: вместо того показались на нем
широкие шаровары, какие носят турки; за поясом пис-
толеты; на голове какая-то чудная шапка, исписанная вся
не русскою и не польскою грамотою. Глянул в лицо — и
лицо стало переменяться: нос вытянулся и повиснул над
губами; рот в минуту раздался до ушей; зуб выглянул
изо рта, нагнулся на сторону,— и стал перед ним тот са-
мый колдун, который показался на свадьбе у есаула.
«Правдив сон твой, Катерина!»— подумал Бурульбаш.
Колдун стал прохаживаться вокруг стола, знаки стали
быстрее переменяться на стене, а нетопыри залетали
сильнее вниз и вверх, взад и вперед. Голубой свет стано-
вился реже, реже и совсем как будто потухнул. И свет-
лица осветилась уже тонким розовым светом. Казалось, с
359
тихим звоном разливался чудный свет по всем углам, и
вдруг пропал, и стала тьма. Слышался только шум, будто
ветер в тихий час вечера наигрывал, кружась по водному
зеркалу, нагибая еще ниже в воду серебряные ивы.. И чу-
дится пану Даниле, что в светлице блестит месяц, ходят
звезды, неясно мелькает темно-синее небо, и холод ноч-
ного воздуха пахнул даже ему в лицо. И чудится рану Да-
ниле (тут он стал щупать себя за усы, не спит ли), что
уже не небо в светлице, а его собственная опочивальня:
висят на стене его татарские и турецкие сабли; около
стен полки, на полках домашняя посуда и утварь; на столе
хлеб и соль; висит люлька... но вместо образов выгляды-
вают страшные лица; на лежанке... но сгустившийся ту-
ман покрыл все, и стало опять темно. И опять с чудным
звоном осветилась вся светлица розовым светом, и опять
стоит колдун неподвижно в чудной чалме своей. Звуки
стали сильнее и гуще, тонкий розовый свет становился яр-
че, и что-то белое, как будто облако, веяло посреди хаты;
и чудится пану Даниле, что облако то не облако, что то
стоит женщина; только из чего она: из воздуха, что ли,
выткана? Отчего же она стоит и земли не трогает, и не
опершись ни на что, и сквозь нее просвечивает розовый
свет, и мелькают на стене знаки? Вот она как-то пошеве-
лила прозрачною головою своею: тихо светятся ее блед-
но-голубые очи; волосы вьются и падают по плечам ее,
будто светло-серый туман; губы бледно алеют, будто
сквозь алый свет зари; брови слабо темнеют... Ах! это Ка-
терина! Тут почувствовал Данило, что члены у него око-
вались; он силился говорить, но губы шевелились без
звука.
Неподвижно стоял колдун на своем месте.
— Где ты была? — спросил он, и стоявшая перед ним
затрепетала.
— О! зачем ты меня вызвал? — тихо простонала она.—
Мне было так радостно. Я была в том самом месте,
где родилась и прожила пятнадцать лет. О, как хорошо
там! Как зелен и душист тот луг, где я играла в детстве;
и полевые цветочки те же, и хата наша, и огород! О, как
обняла меня добрая мать моя! Какая любовь у ней в очах!
Она приголубливала меня, целовала в уста и щеки, рас-
чесывала частым гребнем мою русую косу... Отец! —
тут она вперила в колдуна бледные очи, — зачем ты за-
резал мать мою?
Грозно колдун погрозил пальцем.
— Разве я тебя просил говорить про это? — И воз-
360
душная красавица задрожала. — Где теперь пани твоя?
— Пани моя, Катерина, теперь заснула, а я и обрадо-
валась тому, вспорхнула и полетела. Мне давно хотелось
увидеть мать. Мне вдруг сделалось пятнадцать лет. Я вся
стала легка, как птица. Зачем ты меня вызвал?
— Ты помнишь всё то, что я говорил тебе вчера? —
спросил колдун так тихо, что едва можно было расслу-
шать.
— Помню, помню; но чего бы не дала я, чтобы только
забыть это! Бедная Катерина! Она многого не знает из
того, что знает душа ее.
«Это Катеринина душа»,— подумал пан Данило; но
все еще не смел пошевелиться.
— Покайся, отец! Не страшно ли, что после каждого
убийства твоего мертвецы поднимаются из могил?
— Ты опять за старое! — грозно прервал колдун. — Я
поставлю на своем, я заставлю тебя сделать, что мне хо-
чется. Катерина полюбит меня!..
— О, ты чудовище, а не отец мой! — простонала
она. — Нет, не будет по-твоему! Правда, ты взял нечисты-
ми чарами твоими власть вызывать душу и мучить ее; но
один только бог может заставлять ее делать то, что ему
угодно. Нет, никогда Катерина, доколе я буду держаться в
ее теле, не решится на богопротивное дело. Отец, бли-
зок Страшный суд! Если б ты и не отец мой был, и тогда
бы не заставил меня изменить моему любому, верному му-
жу. Если бы муж мой и не был мне верен и мил, и тогда
бы не изменила ему, потому что бог не любит клятвопре-
ступных и неверных душ.
Тут вперила она бледные очи свои в окошко, под ко-
торым сидел пан Данило, и недвижно остановилась...
— Куда ты глядишь? Кого ты там видишь? — закри-
чал колдун.
Воздушная Катерина задрожала. Но уже пан Данило
был давно на земле и пробирался с своим верным Стець-
ком в свои горы. «Страшно, страшно!»— говорил он про
себя, почувствовав какую-то робость в козацком сердце,
и скоро прошел двор свой, на котором так же крепко спа-
ли козаки, кроме одного, сидевшего на стороже и курив-
шего люльку. Небо все было засеяно звездами.
V
— Как хорошо ты сделал, что разбудил меня! — гово-
рила Катерина, протирая очи шитым рукавом своей со-
361
рочки и разглядывая с ног до головы стоявшего перед
нею мужа. — Какой страшный сон мне виделся! Как тяже-
ло дышала грудь моя!.. Ух!., мне казалось, что я умираю...
— Какой же сон, уж не этот ли? — И стал Бурульбаш
рассказывать жене своей все им виденное.
— Ты как это узнал, мой муж? — спросила, изумив-
шись, Катерина. — Но нет, многое мне неизвестно из того,
что ты рассказываешь. Нет, мне не снилось, чтобы отец
убил мать мою; ни мертвецов, ничего не виделось мне.
Нет, Данило, ты не так рассказываешь. Ах, как страшен
отец мой!
— И не диво, что тебе многое не виделось. Ты не
знаешь и десятой доли того, что знает душа. Знаешь ли,
что отец твой антихрист? Еще в прошлом году, когда со-
бирался я вместе с ляхами на крымцев (тогда еще я дер-
жал руку этого неверного народа), мне говорил игумен
Братского монастыря,—он, жена, святой человек, — что
антихрист имеет власть вызывать душу каждого человека;
а душа гуляет по своей воле, когда заснет он, и летает
вместе с архангелами около божией светлицы. Мне с пер-
вого разу не показалось лицо твоего отца. Если бы я знал,
что у тебя такой отец, я бы не женился на тебе; я бы
кинул тебя и не принял бы на душу греха, породнившись
с антихристовым племенем.
— Данило! — сказала Катерина, закрыв лицо руками
и рыдая, — я ли виновна в чем перед тобою? Я ли измени-
ла тебе, мой любый муж? Чем же навела на себя гнев
твой? Не верно разве служила тебе? Сказала ли против-
ное слово, когда ты ворочался навеселе с молодецкой
пирушки? Тебе ли не родила чернобрового сына?..
— Не плачь, Катерина, я тебя теперь знаю и не брошу
ни за что. Грехи все лежат на отце твоем.
— Нет, не называй его отцом моим! Он не отец мне.
Бог свидетель, я отрекаюсь от него, отрекаюсь от отца!
Он антихрист, богоотступник! Пропадай он, тони он —
не подам руки спасти его. Сохни он от тайной травы —
не подам воды напиться ему. Ты у меня отец мой!
V/
В глубоком подвале у пана Данила, за тремя замками,
сидит колдун, закованный в железные цепи; а подале
над Днепром горит бесовский его замок, и алые, как
кровь, волны хлебещут и толпятся вокруг старинных
362
стен. Не за колдовство и не за богопротивные дела сидит
в глубоком подвале колдун. Им судия бог. Сидит он за
тайное предательство, за сговоры с врагами православ-
ной русской земли — продать католикам украинский на-
род и выжечь христианские церкви. Угрюм колдун; дума
черная, как ночь, у него в голове. Всего только один день
остается жить ему, а завтра пора распрощаться с миром.
Завтра ждет его казнь. Не совсем легкая казнь его ждет:
это еще милость, когда сварят его живого в котле или
сдерут с него грешную кожу. Утрюм колдун, поникнул го-
ловою. Может быть, он уже и кается перед смертным ча-
сом, только не такие грехи его, чтобы бог простил ему.
Вверху перед ним узкое окно, переплетенное железными
палками. Гремя цепями, подвелся он к окну поглядеть, не
пройдет ли его дочь. Она кротка, не памятозлобна, как го-
лубка, не умилосердится ли над отцом... Но никого нет.
Внизу бежит дорога; по ней никто не пройдет. Пониже
ее гуляет Днепр; ему ни до кого нет дела: он бушует, и
уныло слышать колоднику однозвучный шум его.
Вот кто-то показался по дороге — это козак! И тяжело
вздохнул узник. Опять все пусто. Вот кто-то вдали спу-
скается... Развевается зеленый кунтуш... горит на голове
золотой кораблик... Это она! Еще ближе приникнул он к
окну. Вот уже подходит близко...
— Катерина! дочь! Умилосердись, подай милостыню!..
Она нема, она не хочет слушать, она и глаз не наведет
на тюрьму, и уже прошла, уже и скрылась. Пусто во
всем мире. Унывно шумит Днепр. Грусть залегает в сердце.
Но ведает ли эту грусть колдун?
День клонится к вечеру. Уже солнце село. Уже и нет
его. Уже и вечер: свежо; где-то мычит вол; откуда-то на-
веваются звуки, — верно, где-нибудь народ идет с работы
и веселится; по Днепру мелькает лодка... кому нужда до
колодника! Блеснул на небе серебряный серп. Вот кто-то
идет с противной стороны по дороге. Трудно разглядеть
в темноте. Это возвращается Катерина.
— Дочь, Христа ради! И свирепые волченята не станут
рвать свою мать! Дочь, хотя взгляни на преступного отца
своего! — Она не слушает и идет.— Дочь, ради несчастной
матери!.. — Она остановилась.— Приди принять последнее
мое слово!
— Зачем ты зовешь меня, богоотступник? Не называй
меня дочерью! Между нами нет никакого родства. Чего
ты хочешь от меня ради несчастной моей матери?
— Катерина! Мне близок конец, я знаю, меня твой
363
муж хочет привязать к кобыльему хвосту и пустить по по-
лю, а может, еще и страшнейшую выдумает казнь...
— Да разве есть на свете казнь, равная твоим гре-
хам? Жди ее; никто не станет просить за тебя.
— Катерина! Меня не казнь страшит, но муки на том
свете... Ты невинна, Катерина, душа твоя будет летать в
рае около бога; а душа богоотступного отца твоего будет
гореть в огне вечном, и никогда не угаснет тот огонь: все
сильнее и сильнее будет он разгораться; ни капли росы
никто не уронит, ни ветер не пахнет...
— Этой казни я не властна умалить, — сказала Катери-
на отвернувшись.
— Катерина! Постой на одно слово: ты можешь
спасти мою душу. Ты не знаешь еще, как добр и ми-
лосерд бог. Слышала ли ты про апостола Павла, какой
был он грешный человек, но после покаялся и стал свя-
тым.
— Что я могу сделать, чтобы спасти твою душу? —
сказала Катерина. — Мне ли, слабой женщине, об этом по-
думать!
— Если бы мне удалось отсюда выйти, я бы все ки-
нул. Покаюсь: пойду в пещеры, надену на тело жесткую
власяницу, день и ночь буду молиться богу. Не только
скоромного, не возьму рыбы в рот! не постелю одежды,
когда стану спать! и все буду молиться, все молиться!
И когда не снимет с меня милосердие божие хотя сотой
доли грехов, закопаюсь по шею в землю или замуруюсь
в каменную стену; не возьму ни пищи, ни пития и умру;
а все добро свое отдам чернецам, чтобы сорок дней и со-
рок ночей правили по мне панихиду.
Задумалась Катерина.
— Хотя я отопру, но мне не расковать твоих цепей.
— Я не боюсь цепей, — говорил он.—Ты говоришь,
что они заковали мои руки и ноги? Нет, я напустил им в
глаза туман и вместо руки протянул сухое дерево. Вот я,
гляди, на мне нет теперь ни одной цепи! — сказал он, вы-
ходя на середину. — Я бы и стен этих не побоялся и про-
шел бы сквозь них, но муж твой и не знает, какие это
стены. Их строил святой схимник, и никакая нечистая
сила не может отсюда вывесть колодника, не отомкнув
тем самым ключом, которым замыкал святой свою келью.
Такую самую келью вырою и я себе, неслыханный греш-
ник, когда выйду на волю.
— Слушай, я выпущу тебя; но если ты меня обманы-
ваешь,— сказала Катерина, остановившись перед две-
364
рью,— и вместо того, чтобы покаяться, станешь опять
братом черту?
— Нет, Катерина, мне недолго остается жить уже.
Близок и без казни мой конец. Неужели ты думаешь, что
я предам сам себя на вечную муку?
Замки загремели.
— Прощай! Храни тебя бог милосердный, дитя мое! —
сказал колдун, поцеловав ее.
— Не прикасайся ко мне, неслыханный грешник, ухо-
ди скорее!.. — говорила Катерина; но его уже не было.
— Я выпустила его, — сказала она, испугавшись и дико
осматривая стены.— Что я стану теперь отвечать мужу?
Я пропала. Мне живой теперь остается зарыться в моги-
лу! — И, зарыдав, почти упала она на пень, на котором си-
дел колодник. — Но я спасла душу, — сказала она тихо.—
Я сделала богоугодное дело. Но муж мой... я в первый раз
обманула его. О, как страшно, как трудно будет мне
перед ним говорить неправду. Кто-то идет! Это он!
муж! — вскрикнула она отчаянно и без чувств упала на
землю.
VII
— Это я, моя родная дочь! Это я, мое серденько! —
услышала Катерина, очнувшись, и увидела перед собою
старую прислужницу.
Баба, наклонившись, казалось, что-то шептала и, про-
тянув над нею иссохшую руку свою, опрыскивала ее хо-
лодною водою.
— Где я? — говорила Катерина, подымаясь и огляды-
ваясь.— Передо мною шумит Днепр, за мною горы... Куда
завела меня ты, баба?
— Я тебя не завела, а вывела; вынесла на руках моих
из душного подвала. Замкнула ключиком, чтобы тебе не
досталось чего от пана Данила.
— Где же ключ? — сказала Катерина, поглядывая на
свой пояс. — Я его не вижу.
— Его отвязал муж твой, поглядеть на колдуна, дитя
мое.
— Поглядеть?.. Баба, я пропала! — вскрикнула Кате-
рина.
— Пусть бог милует нас от этого, дитя мое! Молчи
только, моя паняночка, никто ничего не узнает!
— Он убежал, проклятый антихрист! Ты слышала,
365
Катерина? Он убежал! — сказал пан Данило, приступая к
жене своей.
Очи метали огонь; сабля, звеня, тряслась при боку его.
Помертвела жена.
— Его выпустил кто-нибудь, мой любый муж? — про-
говорила она дрожа.
— Выпустил, правда твоя; но выпустил черт. Погляди,
вместо него бревно заковано в железо. Сделал же бог так,
что черт не боится козачьих лап! Если бы только думу об
этом держал в голове хоть один из моих Козаков и я бы
узнал... я бы и казни ему не нашел!
— А если бы я?.. — невольно вымолвила Катерина и,
испугавшись, остановилась.
— Если бы ты вздумала, тогда бы ты не жена мне
была. Я бы тебя зашил тогда в мешок и утопил бы на
самой середине Днепра!..
Дух занялся у Катерины, и ей чудилось, что волоса
стали отделяться на голове ее.
VIII
На пограничной дороге, в корчме, собрались ляхи и
пируют уже два дни. Что-то немало всей сволочи. Со-
шлись, верно, на какой-нибудь наезд: у иных и мушкеты
есть; чокают шпоры, брякают сабли. Паны веселятся и
хвастают, говорят про небывалые дела свои, насмехаются
над православьем, зовут народ украинский своими холопья-
ми и важно крутят усы, и важно, задравши головы,
разваливаются на лавках. С ними и ксендз вместе. Толь-
ко и ксендз у них на их же стать, и с виду даже не
похож на христианского попа: пьет и гуляет с ними и го-
ворит нечестивым языком своим срамные речи. Ни в чем
не уступает им и челядь: позакидали назад рукава обо-
рванных жупанов своих и ходят козырем, как будто бы
что путное. Играют в карты, бьют картами один другого
по носам. Набрали с собою чужих жен. Крик, драка!..
Паны беснуются и отпускают штуки: хватают за бороду
жида, малюют ему на нечестивом лбу крест; стреляют в
баб холостыми зарядами и танцуют краковяк с нечести-
вым попом своим. Не бывало такого соблазна на русской
земле и от татар. Видно, уже ей бог определил за грехи
терпеть такое посрамление! Слышно между общим содо-
мом, что говорят про заднепровский хутор пана Данила,
про красавицу жену его... Не на доброе дело собралась
эта шайка!
366
IX
Сидит пан Данило за столом в своей светлице, под-
першись локтем, и думает. Сидит на лежанке пани Кате-
рина и поет песню.
— Чего-то грустно мне, жена моя! — сказал пан Дани-
ло.— И голова болит у меня, и сердце болит. Как-то тя-
жело мне! Видно, где-то недалеко уже ходит смерть моя.
«О мой ненаглядный муж! приникни ко мне головою
своею! Зачем ты приголубливаешь к себе такие черные
думы»,— подумала Катерина, да не посмела сказать. Горь-
ко ей было, повинной голове, принимать мужние ласки.
— Слушай, жена моя! — сказал Данило.— Не остав-
ляй сына, когда меня не будет. Не будет тебе от бога сча-
стия, если ты кинешь его, ни в том, ни в этом свете. Тяже-
ло будет гнить моим костям в сырой земле; а еще тяже-
лее будет душе моей.
— Что говоришь ты, муж мой! Не ты ли издевался над
нами, слабыми женами? А теперь сам говоришь, как сла-
бая жена. Тебе еще долго нужно жить.
— Нет, Катерина, чует душа близкую смерть. Что-то
грустно становится на свете. Времена лихие приходят.
Ох, помню, помню я годы; им, верно, не воротиться! Он
был еще жив, честь и слава нашего войска, старый Кона-
шевич! Как будто перед очами моими проходят теперь ко-
зацкие полки! Это было золотое время, Катерина! Старый
гетьман сидел на вороном коне. Блестела в руке булава;
вокруг сердюки; по сторонам шевелилось красное море
запорожцев. Стал говорить гетьман — и все стало как вко-
панное. Заплакал старичина, как зачал воспоминать нам
прежние дела и сечи. Эх, если б ты знала, Катерина,
как резались мы тогда с турками! На голове моей виден и
доныне рубец. Четыре пули пролетело в четырех местах
сквозь меня. И ни одна из ран не зажила совсем. Сколько
мы тогда набрали золота! Дорогие каменья шапками чер-
пали козаки. Каких коней, Катерина, если б ты знала, ка-
ких коней мы тогда угнали! Ох, не воевать уже мне так!
Кажется, и не стар и телом бодр, а меч козацкий вывали-
вается из рук, живу без дела, и сам не знаю, для чего
живу. Порядку нет в Украйне: полковники и есаулы гры-
зутся как собаки, между собою. Нет старшей головы над
всеми. Шляхетство наше все переменило на польский
обычай, переняло лукавство... продало душу, принявши
унию. Жидовство угнетает бедный народ. О время, время!
минувшее время! Куда подевались вы, лета мои?.. Ступай,
367
малый, в подвал, принеси мне кухоль меду! Выпью за
прежнюю долю и за давние годы!
— Чем будем принимать гостей, пан? С луговой сто-
роны идут ляхи! — сказал, вошедши в хату, Стецько.
— Знаю, зачем идут они, — вымолвил Данило, подыма-
ясь с места. — Седлайте, м.ои верные слуги, коней! наде-
вайте сбрую! Сабли наголо! Не забудьте набрать и свин-
цового толокна. С честью нужно встретить гостей!
Но еще не успели козаки сесть на коней и зарядить
мушкеты, а уже ляхи, будто упавший осенью с дерева на
землю лист, усеяли собою гору.
— Э, да тут есть с кем переведаться! — сказал Дани-
ло, поглядывая на толстых панов, важно качавшихся впе-
реди на конях в золотой сбруе. — Видно, еще раз доведет-
ся нам погулять на славу! Натешься же, козацкая душа,
в последний раз! Гуляйте, хлопцы, пришел наш праздник!
И пошла по горам потеха. И запировал пир: гуляют
мечи, летают пули, ржут и топочут кони. От крику обезу-
меет голова; от дыму слепнут очи. Все перемешалось. Но
козак чует, где друг, где недруг; прошумит ли пуля — ва-
лится лихой седок с коня; свистнет сабля — катится по
земле голова, бормоча языком несвязные речи.
Но виден в толпе красный верх козацкой шапки пана
Данила; мечется в глаза золотой пояс на синем жупане;
вихрем вьется грива вороного коня. Как птица, мелькает
он там и там; покрикивает и машет дамасской саблей, и
рубит с правого и левого плеча. Руби, козак! гуляй, козак!
тешь молодецкое сердце; но не заглядывайся на золотые
сбруи и жупаны! топчи под ноги золото и каменья! Коли,
козак! гуляй, козак! но оглянись назад: нечестивые ляхи
зажигают уже хаты и угоняют напуганный скот. И, как
вихорь, поворотил пан Данило назад и шапка с красным
верхом мелькает уже возле хат, и редеет вокруг его толпа.
Не час, не другой бьются ляхи и козаки. Не много
становится тех и других. Но не устает пан Данило: сби-
вает с седла длинным копьем своим, топчет лихим конем
пеших; уже очищается двор, уже начали разбегаться ляхи;
уже обдирают козаки с убитых золотые жупаны и бога-
тую сбрую; уже пан Данило сбирается в погоню и взгля-
нул, чтобы созвать своих... и весь закипел от ярости: ему по-
казался Катеринин отец. Вот он стоит на горе и целит на
него мушкет. Данило погнал коня прямо к нему... Козак,
на гибель идешь!.. Мушкет гремит — и колдун пропал за
горою. Только верный Стецько видел, как мелькнула крас-
ная одежда и чудная шапка. Зашатался козак и свалился
368
на землю. Кинулся верный Стецько к своему пану,—
лежит пан его, протянувшись на земле и закрывши ясные
очи. Алая кровь закипела на груди. Но, видно, почуял вер-
ного слугу своего. Тихо приподнял веки, блеснул очами:
«Прощай, Стецько! Скажи Катерине, чтобы не покидала
сына! Не покидайте и вы его, мои верные слуги!» —
и затих. Вылетела козацкая душа из дворянского тела;
посинели уста. Спит козак непробудно.
Зарыдал верный слуга и машет рукою Катерине:
«Ступай, пани, ступай: подгулял твой пан. Лежит он пья-
нехонек на сырой земле. Долго не протрезвиться ему!»
Всплеснула руками Катерина и повалилась, как сноп,
на мертвое тело.
— Муж мой, ты ли лежишь тут, закрывши очи?
Встань, мой ненаглядный сокол, протяни ручку свою! при-
подымись! Погляди хоть раз на твою Катерину, пошевели
устами, вымолви хоть одно словечко!.. Но ты молчишь, ты
молчишь, мой ясный пан! Ты посинел, как Черное море.
Сердце твое не бьется! Отчего ты такой холодный, мой
пан? Видно, не горючи мои слезы, невмочь им согреть те-
бя! Видно, не громок плач мой, не разбудить им тебя! Кто
же поведет теперь полки твои? Кто понесется на твоем
вороном конике, громко загукает и замашет саблей пред
козаками? Козаки, козаки! где честь и слава ваша? Лежит
честь и слава ваша, закрывши очи, на сырой земле. Похо-
роните же меня, похороните вместе с ним! Засыпьте мне
очи землею! надавите мне кленовые доски на белые гру-
ди! Мне не нужна больше красота моя!
Плачет и убивается Катерина; а даль вся покрывается
пылью: скачет старый есаул Горобець на помощь.
X
Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно
мчит сквозь леса и горы полные воды свои. Ни зашелох-
нет; ни прогремит. Глядишь и не знаешь, идет или не
идет его величавая ширина, и чудится, будто весь вылит
он из стекла и будто голубая зеркальная дорога, без меры
в ширину, без конца в длину, реет и вьется по зеленому
миру. Любо тогда и жаркому солнцу оглядеться с вышины
и погрузить лучи в холод стеклянных вод и прибрежным
лесам ярко отсветиться в водах. Зеленокудрые! они тол-
пятся вместе с полевыми цветами к водам и, наклонив-
шись, глядят в них и не наглядятся, и не налюбуются свет-
369
лым своим зраком, и усмехаются к нему, и приветствуют
его, кивая ветвями. В середину же Днепра они не смеют
глянуть: никто, кроме солнца и голубого неба, не глядит
в него. Редкая птица долетит до середины Днепра. Пыш-
ный! ему нет равной реки в мире. Чуден Днепр и
при теплой летней ночи, когда все засыпает — и человек,
и зверь, и птица; а бог один величаво озирает небо
и землю и величаво сотрясает ризу. От ризы сыплются
звезды. Звезды горят и светят над миром и все разом
отдаются в Днепре. Всех их держит Днепр в темном лоне
своем. Ни одна не убежит от него; разве погаснет на не-
бе. Черный лес, унизанный спящими воронами, и древле
разломанные горы, свесясь, силятся закрыть его хотя
длинною тенью своею, — напрасно! Нет ничего в мире,
что бы могло прикрыть Днепр. Синий, синий, ходит он
плавным разливом и середь ночи, как середь дня, виден за
столько вдаль, за сколько видеть может человечье око. Не-
жась и прижимаясь ближе к берегам от ночного холода,
дает он по себе серебряную струю; и она вспыхивает,
будто полоса дамасской сабли; а он, синий, снова заснул.
Чуден и тогда Днепр, и нет реки, равной ему в мире! Ко-
гда же пойдут горами по небу синие тучи, черный лес
шатается до корня, дубы трещат и молния, изламываясь
между туч, разом осветит целый мир, — страшен тогда
Днепр! Водяные холмы гремят, ударяясь о горы, и с блес-
ком и стоном отбегают назад, и плачут, и заливаются вда-
ли. Так убивается старая мать козака, выпровожая своего
сына в войско. Разгульный и бодрый, едет он на вороном
коне, подбоченившись и молодецки заломив шапку; а она,
рыдая, бежит за ним, хватает его за стремя, ловит удила,
и ломает над ним руки, и заливается горючими
слезами.
Дико чернеют промеж ратующими волнами обгорелые
пни и камни на выдавшемся берегу. И бьется об берег,
подымаясь вверх и опускаясь вниз, пристающая лодка.
Кто из Козаков осмелился гулять в челне в то время, когда
рассердился старый Днепр? Видно, ему неведомо, что он
глотает, как мух, людей.
Лодка причалила, и вышел из нее колдун. Невесел он;
ему горька тризна, которую свершили козаки над убитым
своим паном. Немало поплатились ляхи: сорок четыре па-
на со всею сбруею и жупанами да тридцать три холопа
изрублены в куски; а остальных вместе с конями угнали в
плен продать татарам.
По каменным ступеням спустился он, между обгорелы-
370
ми пнями; вниз, где, глубоко в земле, вырыта была у него
землянка. Тихо вошел он, не скрыпнувши дверью, по-
ставил на стол, закрытый скатертью, горшок и стал бро-
сать длинными руками своими какие-то неведомые травы;
взял кухоль, выделанный из какого-то чудного дерева, по-
черпнул им воды и стал лить, шевеля губами и творя ка-
кие-то заклинания. Показался розовый свет в светлице; и
страшно было глянуть тогда ему в лицо: оно казалось кро-
вавым, глубокие морщины только чернели на нем, а глаза
были как в огне. Нечестивый грешник! Уже и борода дав-
но поседела, и лицо изрыто морщинами, и высох весь,
а все еще творит богопротивный умысел. Посреди хаты
стало веять белое облако, и что-то похожее на радость
сверкнуло в лице его. Но отчего же вдруг стал он недви-
жим, с разинутым ртом, не смея пошевелиться, и отчего
волосы щетиною поднялись на его голове? В облаке перед
ним светилось чье-то чудное лицо. Непрошеное, незва-
ное явилось оно к нему в гости; чем далее, выяснива-
лось больше и вперило неподвижные очи. Черты его,
брови, глаза, губы — все незнакомое ему. Никогда во всю
жизнь свою он его не видывал. И страшного, кажется, в
нем мало, а непреодолимый ужас напал на него. А незна-
комая дивная голова сквозь облако так же неподвижно
глядела на него. Облако уже и пропало; а неведомые чер-
ты еще резче выказывались, и острые очи не отрывались
от него. Колдун весь побелел, как полотно. Диким, не
своим голосом вскрикнул, опрокинул горшок... Все про-
пало.
XI
— Спокой себя, моя любая сестра! — говорил старый
есаул Горобецы— Сны редко говорят правду.
— Приляг, сестрица! — говорила молодая его невест-
ка.— Я позову старуху, ворожею; против ее никакая си-
ла не устоит. Она выльет переполох тебе.
— Ничего не бойся! — говорил сын его, хватаясь за
саблю. — Никто тебя не обидит.
Пасмурно, мутными глазами глядела на всех Катерина
и не находила речи. «Я сама устроила себе погибель. Я
выпустила его». Наконец она сказала:
— Мне нет от него покоя! Вот уже десять дней я у
вас в Киеве, а горя ни капли не убавилось. Думала, буду
хоть в тишине растить на месть сына... Страшен, стра-
371
шен привиделся он мне во сне! Боже сохрани и вам
увидеть его! Сердце мое до сих пор бьется. «Я зарублю
твое дитя, Катерина,— кричал он, — если не выйдешь за
меня замуж!..»— И, зарыдав, кинулась она к колыбели,
а испуганное дитя протянуло ручонки и кричало.
Кипел и сверкал сын есаула от гнева, слыша такие ре-
чи. Расходился и сам есаул Горобець:
— Пусть попробует он, окаянный антихрист, прийти
сюда; отведает, бывает ли сила в руках старого козака.
Бог видит, — говорил он, подымая кверху прозорливые
очи,— не летел ли я подать руку брату Данилу? Его свя-
тая воля? застал уже на холодной постели, на которой
много, много улеглось козацкого народа. Зато разве не
пышна была тризна по нем? Выпустили ли хоть одного
ляха живого? Успокойся же, дитя мое! Никто не посмеет
тебя обидеть, разве ни меня не будет, ни моего сына.
Кончив слова свои, старый есаул пришел к колыбели,
и дитя, увидевши висевшую на ремне у него в серебряной
оправе красную люльку и гаман с блестящим огнивом,
протянуло к нему ручонки и засмеялось.
— По отцу пойдет, — сказал старый есаул, снимая с
себя люльку и отдавая ему,— еще от колыбели не от-
стал, а уже думает курить люльку.
Тихо вздохнула Катерина и стала качать колыбель.
Сговорились провесть ночь вместе, и мало погодя уснули
все. Уснула и Катерина.
На дворе и в хате все было тихо; не спали только
козаки, стоявшие на стороже. Вдруг Катерина, вскрикнув,
проснулась, и за нею проснулись все.
— Он убит, он зарезан! — кричала она и кинулась к
колыбели.
Все обступили колыбель и окаменели от страха, уви-
девши, что в ней лежало неживое дитя. Ни звука не вы-
молвил ни один из них, не зная, что думать о неслыхан-
ном злодействе.
XII
Далеко от Украинского края, проехавши Польшу, ми-
нуя и многолюдный город Лемберг, идут рядами высоко-
верхие горы. Гора за горою, будто каменными цепями, пе-
рекидывают они вправо и влево землю и обковывают ее
каменною толщей, чтобы не прососало шумное и буйное
море. Идут каменные цепи в Валахию и в Седмиград-
372
скую область, и громадою стали в виде подковы между га-
личским и венгерским народом. Нет таких гор в нашей
стороне. Глаз не смеет оглянуть их; а на вершину иных не
заходила и нога человечья. Чуден и вид их: не задорное
ли море выбежало в бурю из широких берегов, вскинуло
вихрем безобразные волны, и они, окаменев, остались не-
движимы в воздухе? Не оборвались ли с неба тяже-
лые тучи и загромоздили собою землю? Ибо и на них
такой же серый цвет, а белая верхушка блестит и искрит-
ся при солнце. Еще до Карпатских гор услышишь русскую
молвь, и за горами еще кое-где отзовется как будто род-
ное слово; а там уже и вера не та, и речь не та. Жи-
вет немалолюдный народ венгерский; ездит на конях, ру-
бится и пьет не хуже козака; а за конную сбрую и доро-
гие кафтаны не скупится вынимать из кармана червонцы.
Раздольны и велики есть между горами озера. Как стекло,
недвижимы они и, как зеркало, отдают в себе голые вер-
шины гор и зеленые их подошвы.
Но кто середи ночи, блещут или не блещут звезды,
едет на огромном вороном коне? Какой богатырь с нече-
ловечьим ростом скачет под горами, над озерами, отсвечи-
вается с исполинским конем в недвижных водах, и бес-
конечная тень его страшно мелькает по горам? Блещут че-
каненные латы; на плече пика; гремит при седле сабля;
шелом надвинут; усы чернеют; очи закрыты; ресницы
опущены — он спит. И, сонный, держит повода; и за ним
сидит на том же коне младенец паж и также спит и,
сонный, держится за богатыря. Кто он, куда, зачем
едет? — кто его знает. Не день, не два уже он переезжает
горы. Блеснет день, взойдет солнце, его не видно; изредка
только замечали горцы, что по горам мелькает чья-то
длинная тень, а небо ясно, и тучи не пройдет по нем. Чуть
же ночь наведет темноту, снова он виден и отдается в озе-
рах, и за ним, дрожа, скачет тень его. Уже проехал много
он гор и въехал на Криван. Горы этой нет выше между
Карпатом; как царь подымается она над другими. Тут
остановился конь и всадник, и еще глубже погрузился
в сон, и тучи, спустясь, закрыли его.
XIII
— Тс... Тише, баба! не стучи так, дитя мое заснуло.
Долго кричал сын мой, теперь спит. Я пойду в лес, баба!
Да что же ты так глядишь на меня? Ты страшна: у тебя из
373
глаз вытягиваются железные клещи... Ух, какие длинные!
и горят, как огонь! Ты, верно, ведьма! О, если ты ведьма,
то пропади отсюда! Ты украдешь моего сына. Какой бес-
толковый этот есаул: он думает, мне весело жить в Киеве;
нет, здесь и муж мой и сын, кто же будет смотреть за
хатой? Я ушла так тихо, что ни кошка, ни собака не услы-
шали. Ты хочешь, баба, сделаться молодою — это совсем
нетрудно: нужно танцевать только; гляди, как я танцую...
И, проговорив такие несвязные речи, уже неслась Ка-
терина, безумно поглядывая на все стороны и упираясь
руками в боки. С визгом притопывала она ногами; без
меры, без такта звенели серебряные подковы. Незапле-
тенные черные косы метались по белой шее. Как птица,
не останавливаясь, летела она, размахивая руками и кивая
головою, и казалось, будто, обессилев, или грянется на-
земь, или вылетит из мира.
Печально стояла старая няня, и слезами налились ее
глубокие морщины; тяжкий камень лежал на сердце у
верных хлопцев, глядевших на свою пани. Уже совсем
ослабела она и лениво топала ногами на одном месте,
думая, что танцует горлицу.
— А у меня монисто есть, парубки! — сказала она, на-
конец остановившись, — а у вас нет!.. Где муж мой? —
вскричала она вдруг, выхватив из-за пояса турецкий кин-
жал.— О! это не такой нож, какой нужно.— При этом и
слезы и тоска показались у ней на лице. — У отца моего
далеко сердце: он не достанет до него. У него сердце из
железа выковано. Ему выковала одна ведьма на пекель-
ном огне. Что ж нейдет отец мой? Разве он не знает, что
пора заколоть его? Видно, он хочет, чтоб я сама при-
шла...— И, не докончив, чудно засмеялася.— Мне пришла
на ум забавная история: я вспомнила, как погребали
моего мужа. Ведь его живого погребли... какой смех
забирал меня!.. Слушайте, слушайте!
И вместо слов начала она петь песню:
Б1жить возок кривавенький:
У Tim возку козак лежить,
Пострвляний, порубаний.
В правей ручф дротик держить,
3 того дроту кр!вця 61жить;
Б1жить р>ка кривавая.
Над pi4KOK> явор сто1ть,
Над явором ворон кряче.
За козаком мати плаче.
Не плачь, мати, не журися!
Бо вже твш сын оженився,
374
Та взяв ж!нку паняночку,
В чистом пол! земляночку,
I без дверець, без оконець.
Та вже nicni вийшов конець.
Танфовала рыба з раком...
А хто мене не полюбить, трясця его матерь!'
Так перемешивались у ней все песни. Уже день и два
живет она в своей хате и не хочет слышать о Киеве, и не
молится, и бежит от людей, и с утра до позднего вечера
бродит по темным дубравам. Острые сучья царапают бе-
лое лицо и плеча; ветер треплет расплетенные косы; дав-
ние листья шумят под ногами ее — ни на что не глядит
она. В час, когда вечерняя заря тухнет, еще не являются
звезды, не горит месяц, а уже страшно ходить в лесу: по
деревьям царапаются и хватаются за сучья некрещеные
дети, рыдают, хохочут, катятся клубом по дорогам и в
широкой крапиве; из днепровских волн выбегают верени-
цами погубившие свои души девы; волосы льются с зеле-
ной головы на плечи, вода, звучно журча, бежит с длин-
ных волос на землю, и дева светится сквозь воду, как буд-
то бы сквозь стеклянную рубашку; уста чудно усмехают-
ся, щеки пылают, очи выманивают душу... она сгорела бы
от любви, она зацеловала бы... Беги, крещеный человек!
Уста ее — лед, постель — холодная вода; она защекочет
тебя и утащит в реку. Катерина не глядит ни на кого, не
боится, безумная, русалок, бегает поздно с ножом своим
и ищет отца.
С ранним утром приехал какой-то гость, статный со-
бою, в красном жупане, и осведомляется о пане Даниле;
слышит все, утирает рукавом заплаканные очи и пожима-
ет плечами. Он-де воевал вместе с покойным Бурульба-
шем; вместе рубились они с крымцами и турками; ждал
ли он, чтобы такой конец был пана Данила. Рассказывает
еще гость о многом другом и хочет видеть пани Кате-
рину.
Катерина сначала не слушала ничего, что говорил
гость; напоследок стала, как разумная, вслушиваться в
его речи. Он повел про то, как они жили вместе с Дани-
лом, будто брат с братом; как укрылись раз под греблею
1 Едет окровавленный возок, на том возке козак лежит, прострелен-
ный, изрубленный. В правой руке он держит копье, с того копья кровь
бежит; бежит река кровавая. Над рекою явор стоит, над явором ворон
каркает. О козаке мать плачет. Не плачь, мать, не печалься! Твой сын
женился, взял жену панночку, в чистом поле земляночку, без дверей,
без окон. И вот всей песне конец. Танцевала рыба с раком... А кто меня
не полюбит, пусть трясет его мать-лихорадка!
375
от крымцев... Катерина все слушала и не спускала с него
очей.
«Она отойдет! — думали хлопцы, глядя на нее.— Этот
гость вылечит ее! Она уже слушает, как разумная!»
Гость начал рассказывать между тем, как пан Данило,
в час откровенной беседы, сказал ему: «Гляди, брат Коп-
рян: когда волею божией не будет меня на свете, возьми
к себе жену, и пусть будет она твоею женою...»
Страшно вонзила в него очи Катерина. «А! — вскрик-
нула она, — это он! это отец!»— и кинулась на него с но-
жом.
Долго боролся тот, стараясь вырвать у нее нож. Нако-
нец вырвал, замахнулся — и совершилось страшное дело:
отец убил безумную дочь свою.
Изумившиеся козаки кинулись было на него; но кол-
дун уже успел вскочить на коня и пропал из виду.
XIV
За Киевом показалось неслыханное чудо. Все паны и
гетьманы собирались дивиться сему чуду: вдруг стало
видимо далеко во все концы света. Вдали засинел Лиман,
за Лиманом разливалось Черное море. Бывалые люди
узнали и Крым, горою подымавшийся из моря, и болот-
ный Сиваш. По левую руку видна была земля Галич-
ская.
— А то что такое? — допрашивал собравшийся народ
старых людей, указывая на далеко мерещившиеся на небе
и больше похожие на облака серые и белые верхи.
— То Карпатские горы! — говорили старые люди.—
Меж ними есть такие, с которых век не сходит снег,
а тучи пристают и ночуют там.
Тут показалось новое диво: облака слетели с самой
высокой горы, и на вершине ее показался во всей ры-
царской сбруе человек на коне, с закрытыми очами, и так
виден, как бы стоял вблизи.
Тут, меж дивившимся со страхом народом, один вско-
чил на коня и, дико озираясь по сторонам, как будто
ища очами, не гонится ли кто за ним, торопливо, во всю
мочь, погнал коня своего. То был колдун. Чего же так пе-
репугался он? Со страхом вглядевшись в чудного рыцаря,
узнал он на нем то же самое лицо, которое, незваное, по-
казалось ему, когда он ворожил. Сам не мог он разуметь,
отчего в нем все смутилось при таком виде, и, робко ози-
376
раясь, мчался он на коне, покамест не застигнул его вечер
и не проглянули звезды. Тут поворотил он домой, может
быть, допросить нечистую силу, что значит такое диво.
Уже он хотел перескочить с конем через узкую реку, вы-
ступившую рукавом середи дороги, как вдруг конь на
всем скаку остановился, заворотил к нему морду и, чудо,
засмеялся! Белые зубы страшно блеснули двумя рядами
во мраке. Дыбом поднялись волоса на голове колдуна. Ди-
ко закричал он и заплакал, как исступленный, и погнал
коня прямо к Киеву. Ему чудилось, что со всех сторон бе-
жало ловить его: деревья, обступивши темным лесом и
как будто живые, кивая черными бородами и вытягивая
длинные ветви, силились задушить его; звезды, казалось,
бежали впереди перед ним, указывая всем на грешника;
сама дорога, чудилось, мчалась по следам его. Отчаян-
ный колдун летел в Киев, к святым местам.
XV
Одиноко сидел в своей пещере перед лампадою схим-
ник и не сводил очей с святой книги. Уже много лет, как
он затворился в своей пещере. Уже сделал себе и доща-
тый гроб, в который ложился спать вместо постели. За-
крыл святой старец свою книгу и стал молиться... Вдруг
вбежал человек чудного, страшного вида. Изумился свя-
той схимник в первый раз и отступил, увидев такого че-
ловека. Весь дрожал он, как осиновый лист; очи дико ко-
сились; страшный огонь пугливо сыпался из очей; дрожь
наводило на душу уродливое его лицо.
— Отец, молись! молись! — закричал он отчаянно.—
Молись о погибшей душе! — и грянулся на землю.
Святой схимник перекрестился, достал книгу, развер-
нул — и в ужасе отступил назад и выронил книгу.
— Нет, неслыханный грешник! нет тебе помилования!
Беги отсюда! Не могу молиться о тебе!
— Нет? — закричал, как безумный, грешник.
— Гляди: святые буквы в книге налились кровью.
Еще никогда в мире не бывало такого грешника!
— Отец, ты смеешься надо мною!
— Иди, окаянный грешник! Не смеюсь я над тобою.
Боязнь овладевает мною. Не добро быть человеку с то-
бою вместе!
— Нет, нет! ты смеешься, не говори... Я вижу, как раз-
двинулся рот твой: вот белеют рядами твои старые зубы!..
37’
И как бешеный, кинулся он — и убил святого схим-
ника.
Что-то тяжко застонало, и стон перенесся через поле и
лес. Из-за леса поднялись тощие, сухие руки с длинными
когтями; затряслись и пропали.
И уже ни страха, ничего не чувствовал он. Все чудит-
ся ему как-то смутно. В ушах шумит, в голове шумит, как
будто от хмеля; и все, что ни есть перед глазами, покры-
вается как бы паутиною. Вскочивши на коня, поехал он
прямо в Канев, думая оттуда через Черкасы направить
путь к татарам прямо в Крым, сам не зная для чего. Едет
он уже день, другой, а Канева все нет. Дорога та самая;
пора бы ему уже давно показаться, но Канева не видно.
Вдали блеснули верхушки церквей. Но это не Канев, а
Шумск. Изумился колдун, видя, что он заехал совсем в
другую сторону. Погнал коня назад к Киеву, и через день
показался город; но не Киев, а Галич, город еще далее от
Киева, чем Шумск, и уже недалеко от венгров. Не зная,
что делать, поворотил он коня снова назад, но чувствует
снова, что едет в противную сторону и все вперед. Не мог
бы ни один человек в свете рассказать, что было на душе
у колдуна; а если бы он заглянул и увидел, что там дея-
лось, то уже недосыпал бы он ночей и не засмеялся бы
ни разу. То была не злость, не страх и не лютая досада.
Нет такого слова на свете, которым бы можно было его
назвать. Его жгло, пекло, ему хотелось бы весь свет вы-
топтать конем своим, взять всю землю от Киева до Галича
с людьми, со всем и затопить ее в Черном море. Но не
от злобы хотелось ему это сделать; нет, сам он не знал от-
чего. Весь вздрогнул он, когда уже показались близко
перед ним Карпатские горы и высокий Криван, накрыв-
ший свое темя, будто шапкою, серою тучею; а конь все
несся и уже рыскал по горам. Тучи разом очистились, и
перед ним показался в страшном величии всадник. Он си-
лится остановиться, крепко натягивает удила; дико ржал
конь, подымая гриву, и мчался к рыцарю. Тут чудится
колдуну, что все в нем замерло, что недвижный всадник
шевелится и разом открыл свои очи; увидел несшегося к
нему колдуна и засмеялся. Как гром, рассыпался дикий
смех по горам и зазвучал в сердце колдуна, потрясши
все, что было внутри его. Ему чудилось, что будто кто-то
сильный влез в него и ходил внутри его и бил молотами
по сердцу, по жилам... так страшно отдался в нем этот
смех!
Ухватил всадник страшною рукою колдуна и поднял
378
его на воздух. Вмиг умер колдун и открыл после смер-
ти очи. Но уже был мертвец и глядел, как мертвец. Так
страшно не глядит ни живой, ни воскресший. Ворочал он
по сторонам мертвыми глазами и увидел поднявшихся
мертвецов от Киева, и от земли Галичской, и от Карпата,
как две капли воды схожих лицом на него.
Бледны, бледны, один другого выше, один другого ко-
стистей, стали они вокруг всадника, державшего в руке
страшную добычу. Еще раз засмеялся рыцарь и кинул ее
в пропасть. И все мертвецы вскочили в пропасть, подхва-
тили мертвеца и вонзили в него свои зубы. Еще один,
всех выше, всех страшнее, хотел подняться из земли; но
не мог, не в силах был этого сделать, так велик вырос он
в земле; а если бы поднялся, то опрокинул бы и Кар-
пат, и Седмиградскую и Турецкую землю; немного толь-
ко подвинулся он, и пошло от того трясение по всей
земле. И много поопрокидывалось везде хат. И много за-
давило народу.
Слышится часто по Карпату свист, как будто тысяча
мельниц шумит колесами на воде. То в безвыходной про-
пасти, которой не видал еще ни один человек, страша-
щийся проходить мимо, мертвецы грызут мертвеца. Не-
редко бывало по всему миру, что земля тряслась от одно-
го конца до другого: то оттого делается, толкуют грамот-
ные люди, что есть где-то близ моря гора, из которой
выхватывается пламя и текут горящие реки. Но старики,
которые живут и в Венгрии, и в Галичской земле, лучше
знают это и говорят: что то хочет подняться выросший в
земле великий, великий мертвец и трясет землю.
XVI
В городе Глухове собрался народ около старца банду-
риста и уже с час слушал, как слепец играл на бандуре.
Еще таких чудных песен и так хорошо не пел ни один
бандурист. Сперва повел он про прежнюю гетьманщину,
за Сагайдачного и Хмельницкого. Тогда иное было время:
козачество было в славе, топтало конями неприятелей, и
никто не смел посмеяться над ним. Пел и веселые песни
старец и повоживал своими очами на народ, как будто
зрящий; а пальцы, с приделанными к ним костями, летали,
как муха, по струнам, и казалось, струны сами играли;
а кругом народ, старые люди, понурив головы, а моло-
дые, подняв очи на старца, не смели и шептать между
собою.
379
— Постойте, — сказал старец, — я вам запою про одно
давнее дело.
Народ сдвинулся еще теснее, и слепец запел:
— За пана Степана, князя Седмиградского, был князь
Седмиградский королем и у ляхов, жило два козака: Иван
да Петро. Жили они так, как брат с братом. «Гляди,
Иван, все, что ни добудешь,— все пополам. Когда кому
веселье — веселье и другому; когда кому горе — горе и
обоим; когда кому добыча — пополам добычу; когда кто в
полон попадет — другой продай все и дай выкуп, а не
то сам ступай в полон». И правда, все, что ни доставали
козаки, все делили пополам; угоняли ли чужой скот, или
коней, все делили пополам.
*
Воевал король Степан с турчином. Уже три недели во-
юет он с турчином, а все не может его выгнать. А у тур-
чина был паша такой, что сам с десятью янычарами мог
порубить целый полк. Вот объявил король Степан, что
если сыщется смельчак и приведет к нему того пашу жи-
вого или мертвого, даст ему одному столько жалованья,
сколько дает на все войско. «Пойдем, брат, ловить па-
шу!»— сказал брат Иван Петру. И поехали козаки, один
в одну сторону, другой в другую.
*
Поймал ли бы еще или не поймал Петро, а уже Иван
ведет пашу арканом за шею к самому королю. «Бравый
молодец!» — сказал король Степан и приказал выдать ему
одному такое жалованье, какое получает все войско; и
приказал отвесть ему земли там, где он задумает себе,
и дать скота, сколько пожелает. Как получил Иван жа-
лованье от короля, в тот же день разделил все поровну
между собою и Петром. Взял Петро половину королев-
ского жалованья, но не мог вы несть того, что Иван полу-
чил такую честь от короля, и затаил глубоко на душе
месть.
*
Ехали оба рыцаря на жалованную королем землю, за
Карпат. Посадил козак Иван с собою на коня своего сы-
на, привязав его к себе. Уже настали сумерки — они все
380
едут. Младенец заснул, стал дремать и сам Иван. Не дрем-
ли, козак, по горам дороги опасные!.. Но у козака такой
конь, что сам везде знает дорогу, не спотыкнется и не
оступится. Есть между горами провал, в провале дна ни-
кто не видал; сколько от земли до неба, столько до
дна того провала. По-над самым провалом дорога — два
человека еще могут проехать, а трое ни за что. Стал бе-
режно ступать конь с дремавшим козаком. Рядом ехал
Петро, весь дрожал и притаил дух от радости. Оглянулся
и толкнул названого брата в провал. И конь с козаком и
младенцем полетел в провал.
*
Ухватился, однако ж, козак за сук, и один только конь
полетел на дно. Стал он карабкаться, с сыном за плечами,
вверх; немного уже не добрался, поднял глаза и увидел,
что Петро наставил пику, чтобы столкнуть его назад.
«Боже ты мой праведный, лучше б мне не подымать
глаз, чем видеть, как родной брат наставляет пику столк-
нуть меня назад. Брат мой милый! коли меня пикой, когда
уже мне так написано на роду, но возьми сына! Чем без-
винный младенец виноват, чтобы ему пропасть такою лю-
тою смертью?» Засмеялся Петро и толкнул его пикой, и
козак с младенцем полетел на дно. Забрал себе Петро все
добро и стал жить как паша. Табунов ни у кого таких не
было, как у Петра. Овец и баранов нигде столько не бы-
ло. И умер Петро.
*
Как умер Петро, призвал бог души обоих братьев,
Петра и Ивана, на суд. «Великий есть грешник сей чело-
век! — сказал бог. — Иване! не выберу я ему скоро казни;
выбери ты сам ему казнь!» Долго думал Иван, вымышляя
казнь, и наконец сказал: «Великую обиду нанес мне
сей человек: предал своего брата, как Иуда, и лишил меня
честного моего рода и потомства на земле. А человек без
честного рода и потомства, что хлебное семя, кинутое в
землю и пропавшее даром в земле. Всходу нет — ни-
кто и не узнает, что кинуто было семя.
*
Сделай же, боже, так, чтобы все потомство его не име-
ло на земле счастья! Чтобы последний в роде был такой
381
злодей, какого еще и не бывало на свете! И от каждого
его злодейства чтобы деды и прадеды его не нашли бы
покоя в гробах и, терпя муку, неведомую на свете, поды-
мались бы из могил! А Иуда Петро чтобы не в силах был
подняться и оттого терпел бы муку еще горшую; и ел бы,
как бешеный, землю, и корчился бы под землею!
*
И когда придет час меры в злодействах тому чело-
веку, подыми меня, боже, из того провала на коне на са-
мую высокую гору, и пусть придет он ко мне, и брошу я
его с той горы в самый глубокий провал, и все мертвецы,
его деды и прадеды, где бы ни жили при жизни, чтобы
все потянулись от разных сторон земли грызть его за те
муки, что он наносил им, и вечно бы его грызли, и повесе-
лился бы я, глядя на его муки! А Иуда Петро чтобы не
мог подняться из земли, чтобы рвался грызть и себе, но
грыз бы самого себя, а кости его росли бы, чем дальше,
больше, чтобы чрез то еще сильнее становилась его боль.
Та мука для него будет самая страшная: ибо для человека
нет большей муки, как хотеть отмстить и не мочь от-
мстить».
*
«Страшна казнь, тобою выдуманная, человече! — ска-
зал бог. — Пусть будет все так, как ты сказал, но и ты
сиди вечно там на коне своем, и не будет тебе царствия
небесного, покамест ты будешь сидеть там на коне сво-
ем!» И то все так сбылось, как было сказано: и доныне
стоит на Карпате на коне дивный рыцарь, и видит, как
в бездонном провале грызут мертвецы мертвеца, и чует,
как лежащий под землею мертвец растет, гложет в страш-
ных муках свои кости и страшно трясет всю землю...
Уже слепец кончил свою песню; уже снова стал пере-
бирать струны; уже стал петь смешные присказки про
Хому и Ерему, про Сткляра Стокозу... Но старые и малые
все еще не думали очнуться и долго стояли, потупив голо-
вы, раздумывая о страшном, в старину случившемся деле.
.... ........................vz
- "Ж
Заколдованное место
Быль, рассказанная дьячком
***ской церкви
Ей-богу, уже надоело рассказывать! Да что вы думае-
те? Право, скучно: рассказывай, да и рассказывай, и
отвязаться нельзя! Ну, извольте, я расскажу, только ей-
ей, в последний раз. Да, вот вы говорили насчет того, что
человек может совладать, как говорят, с нечистым ду-
хом. Оно конечно, то есть, если хорошенько подумать,
бывают на свете всякие случаи... Однако ж не говорите
этого. Захочет обморочить дьявольская сила, то обморо-
чит; ей-богу, обморочит! Вот извольте видеть: нас всех у
отца было четверо. Я тогда был еще дурень. Всего мне
было лет одиннадцать: так нет же, не одиннадцать: я
помню как теперь, когда раз побежал было на четверень-
ках и стал лаять по-собачьи, батько закричал на меня,
покачав головою: «Эй, Фома, Фома! тебя женить пора, а
ты дуреешь, как молодой лошак!» Дед был еще тогда
жив и на ноги,— пусть ему легко икнется на том свете,—
довольно крепок. Бывало, вздумает...
Да что ж эдак рассказывать? Один выгребает из печ-
ки целый час уголь для своей трубки, другой зачем-то
побежал за комору. Что, в самом деле!.. Добро бы поне-
воле, а то ведь сами же напросились. Слушать так слу-
шать!
Батько еще в начале весны повез в Крым на продажу
табак. Не помню только, два или три воза снарядил он.
Табак был тогда в цене. С собою взял он трехгодового
брата — приучать заранее чумаковать. Нас осталось:
дед, мать, я, да брат, да еще брат. Дед засеял баштан
на самой дороге и перешел жить в курень; взял и нас с
собою гонять воробьев и сорок с баштану. Нам это было
нельзя сказать чтобы худо. Бывало, наешься в день столь-
383
ко огурцов, дынь, репы, цибули, гороху, что в животе,
ей-богу, как будто петухи кричат. Ну, оно притом же и
прибыльно. Проезжие толкутся по дороге, всякому захо-
чется полакомиться арбузом или дынею. Да из окрест-
ных хуторов, бывало, нанесут на обмен кур, яиц, ин-
деек. Житье было хорошее.
Но деду более всего любо было то, что чумаков каж-
дый день возов пятьдесят проедет. Народ, знаете, быва-
лый: пойдет рассказывать — только уши развешивай!
А деду это все равно, что голодному галушки. Иной раз,
бывало, случится встреча с старыми знакомыми,— деда
всякий уже знал, — можете посудить сами, что бывает,
когда соберется старье: тара, тара, тогда-то да тогда-то,
такое-то да такое-то было... Ну, и разольются! Вспомянут
бог знает когдашнее.
Раз, — ну вот, право, как будто теперь случилось,—
солнце стало уже садиться; дед ходил по баштану и сни-
мал с кавунов листья, которыми прикрывал их днем, чтоб
не попеклись на солнце.
— Смотри, Остап! — говорю я брату, — вон чумаки
едут!
— Где чумаки? — сказал дед, положивши значок на
большой дыне, чтобы на случай не съели хлопцы.
По дороге тянулось точно возов шесть. Впереди шел
чумак уже с сизыми усами. Не дошедши шагов — как бы
вам сказать — на десять, он остановился.
— Здорово, Максим! Вот привел бог где увидеться!
Дед прищурил глаза:
— А! здорово, здорово! Откуда бог несет? И Боляч-
ка здесь? Здорово, здорово, брат! Что за дьявол! да тут
все: и Крутотрыщенко! и Печерыця! и Ковелек! и
Стецко! Здорово! А, га, га! Го, го!..— И пошли цело-
ваться!
Волов распрягли и пустили пастись на траву. Возы
оставили на дороге; а сами сели все в кружок впереди
куреня и закурили люльки. Но куда уже тут до люлек?
За россказнями да за раздобарами вряд ли и по одной
досталось. После полдника стал дед потчевать гостей ды-
нями. Вот каждый, взявши по дыне, обчистил ее чистень-
ко ножиком (калачи все были тертые, мыкали немало,
знали уже, как едят в свете; пожалуй, и за панский стол
хоть сейчас готовы сесть), обчистивши хорошенько, про-
ткнул каждый пальцем дырочку, выпил из нее кисель,
стал резать по кусочкам и класть в рот.
— Что ж вы, хлопцы, — сказал дед, — рты свои рази-
384
нули? Танцуйте, собачьи дети! Где, Остап, твоя сопилка7
А ну-ка козачка! Фома, берись в боки! Ну! вот так! Гей,
гоп!
Я был тогда малый подвижной. Старость проклятая!
Теперь уже не пойду так; вместо всех выкрутасов, ноги
только спотыкаются. Долго глядел дед на нас, сидя с чу-
маками. Я замечаю, что у него ноги не постоят на месте:
так, как будто их что-нибудь дергает.
— Смотри, Фома,—сказал Остап,—если старый хрен
не пойдет танцевать!
Что ж вы думаете? Не успел он сказать — не вытер-
пел старичина! Захотелось, знаете, прихвастнуть пред чу-
маками.
— Вишь, чертовы дети! Разве так танцуют? Вот как
танцуют! — сказал он, поднявшись на ноги, протянув ру-
ки и ударив каблуками.
Ну, нечего сказать, танцевать-то он танцевал так, хоть
бы и с гетьманшею. Мы посторонились, и пошел хрен вы-
вертывать ногами по всему гладкому месту, которое бы-
ло возле грядки с огурцами. Только что дошел, однако ж,
до половины и хотел разгуляться и выметнуть ногами на
вихорь какую-то свою штуку, — не подымаются ноги, да
и только! Что за пропасть! Разогнался снова, дошел до
середины — не берет! Что хочь делай: не берет, да и не
берет! Ноги как деревянные стали! «Вишь, дьявольское
место! Вишь, сатанинское наваждение! Впутается же
Ирод, враг рода человеческого!»
Ну, как наделать сраму перед чумаками? Пустился
снова и начал чесать дробно, мелко, любо глядеть; до се-
редины нет! не вытанцывается, да и полно!
— А, шельмовский сатана! Чтоб ты подавился гнилою
дынею! Чтоб еще маленьким издохнул, собачий сын! Вот
на старость наделал стыда какого!..
И в самом деле сзади кто-то засмеялся. Оглянулся:
ни баштану, ни чумаков, ничего; назади, впереди, по сто-
ронам — гладкое поле.
— Э! ссс... Вот тебе на!
Начал прищуривать глаза — место, кажись, не совсем
незнакомое: сбоку лес, из-за леса торчал какой-то шест
и виделся прочь далеко в небе. Что за пропасть! да это
голубятня, что у попа в огороде! С другой стороны тоже
что-то сереет; вгляделся: гумно волостного писаря. Вот
куда затащила нечистая сила! Поколесивши кругом, на-
ткнулся он на дорожку. Месяца не было; белое пятно
мелькало вместо него сквозь тучу. «Быть завтра большо-
14 Киевские ведьмы
385
му ветру?» — подумал дед. Глядь, в стороне от дорожки
на могилке вспыхнула свечка.
— Вишь! — стал дед и руками подперся в боки, и гля-
дит: свечка потухла; вдали и немного подалее загорелась
другая. — Клад! — закричал дед. — Я ставлю бог знает
что, если не клад! — и уже поплевал было в руки, чтобы
копать, да спохватился, что нет при нем ни заступа, ни
лопаты. — Эх, жаль! Ну, кто знает, может быть, стоит
только поднять дерн, а он тут и лежит, голубчик! Нечего
делать, назначить по крайней мере место, чтобы не поза-
быть после!
Вот, перетянувши сломленную, видно вихрем, поря-
дочную ветку дерева, навалил он ее на ту могилку, где
горела свечка, и пошел по дорожке. Молодой дубовый
лес стал редеть; мелькнул плетень. «Ну, так! Не говорил
ли я, — подумал дед, — что это попова левада? Вот и
плетень его! Теперь и версты нет до баштана».
Поздненько, однако ж, пришел он домой и галушек не
захотел есть. Разбудивши брата Остапа, спросил только,
давно ли уехали чумаки, и завернулся в тулуп. И когда
тот начал было спрашивать:
— А куда тебя, дед, черти дели сегодня?
— Не спрашивай, — сказал он, завертываясь еще
крепче, — не спрашивай, Остап; не то поседеешь! — И за-
храпел так, что воробьи, которые забрались было на
баштан, поподымались с перепугу на воздух. Но где уж
там ему спалось! Нечего сказать, хитрая была бестия, дай
боже ему царствие небесное! — умел отделаться все-
гда. Иной раз такую запоет песню, что губы станешь
кусать.
На другой день, чуть только стало смеркаться в поле,
дед надел свитку, подпоясался, взял под мышку заступ и
лопату, надел на голову шапку, выпил кухоль сировцу,
утер губы полою и пошел прямо к попову огороду. Вот
минул и плетень и низенький дубовый лес. Промеж де-
ревьев вьется дорожка и выходит в поле. Кажись, та са-
мая. Вышел и на поле — место точь-в-точь вчерашнее:
вон и голубятня торчит; но гумна не видно. «Нет, это не
то место. То, стало быть, подалее; нужно, видно, поворо-
тить к гумну!» Поворотил назад, стал идти другою доро-
гою — гумно видно, а голубятни нет! Опять поворотил
поближе к голубятне — гумно спряталось. В поле, как
нарочно, стал накрапывать дождик. Побежал снова к
гумну — голубятня пропала; к голубятне — гумно про-
пало.
>86
— А чтоб ты, проклятый сатана, не дождал детей
своих видеть!
А дождь пустился, как будто из ведра.
Вот скинувши новые сапоги и обвернувши в хуст-
ку, чтобы не покоробились от дождя, задал он такого
бегуна, как будто панский иноходец. Влез в курень,
промокши насквозь, накрылся тулупом и принялся вор-
чать что-то сквозь зубы и приголубливать черта такими
словами, каких я еще отроду не слыхивал. Признаюсь, я
бы, верно, покраснел, если бы случилось это среди дня.
На другой день проснулся, смотрю: уже дед ходит
по баштану, как ни в чем не бывало, и прикрывает ло-
пухом арбузы. За обедом опять старичина разговорился,
стал пугать меньшего брата, что он обменяет его на
кур вместо арбуза; а пообедавши, сделал сам из дерева
пищик и начал на нем играть; и дал нам забавляться
дыню, свернувшуюся в три погибели, словно змею, кото-
рую называл он турецкою. Теперь таких дынь я нигде
и не видывал. Правда, семена ему что-то издалека до-
стались.
Ввечеру, уже повечерявши, дед пошел с заступом про-
копать новую грядку для поздних тыкв. Стал проходить
мимо того заколдованного места, не вытерпел, чтобы не
проворчать сквозь зубы: «Проклятое место!», взошел на
середину, где не вытанцывалось позавчера, и ударил в
сердцах Заступом. Глядь, вокруг него опять то же самое
поле: с одной стороны торчит голубятня, а с другой гум-
но. «Ну, хорошо что догадался взять с собою заступ. Вон
и дорожка! Вон и могилка стоит! Вон и ветка навале-
на! Вон-вон горит и свечка! Как бы только не оши-
биться».
Потихоньку побежал он, поднявши заступ вверх, как
будто бы хотел им попотчевать кабана, затесавшегося на
баштан, и остановился перед могилкою. Свечка погасла;
на могиле лежал камень, заросший травою. «Этот камень
нужно поднять!» — подумал дед и начал обкапывать его
со всех сторон. Велик проклятый камень! Вот, однако ж,
упершись крепко ногами в землю, пихнул он его с моги-
лы. «Гу!» — пошло по долине. «Туда тебе и дорога! Те-
перь живее пойдет дело».
Тут дед остановился, достал рожок, насыпал на кулак
табаку и готовился было поднести к носу, как вдруг над
головою его «чихи!» — чихнуло что-то так, что покачну-
лись деревья и деду забрызгало все лицо.
— Отворотился хоть бы в сторону, когда хочешь чих-
387
нуть! — проговорил дед, протирая глаза. Осмотрелся —
никого нет. — Нет, не любит, видно, черт табаку! — про-
должал он, кладя рожок в пазуху и принимаясь за за-
ступ.— Дурень же он, а такого табаку ни деду, ни отцу
его не доводилось нюхать!
Стал копать — земля мягкая, заступ так и уходит.
Вот что-то звукнуло. Выкидавши землю, увидел он котел.
— А, голубчик, вот где ты! — вскрикнул дед, подсовы-
вая под него заступ.
— А, голубчик, вот где ты! — запищал птичий нос,
клюнувши котел.
Посторонился дед и выпустил заступ.
— А, голубчик, вот где ты! — заблеяла баранья голо-
ва с верхушки дерева.
— А, голубчик, вот где ты! — заревел медведь, высу-
нувши из-за дерева свое рыло.
Дрожь проняла деда.
— Да тут страшно слово сказать! — проворчал он
про себя.
— Тут страшно слово сказать! — пискнул птичий нос.
— Страшно слово сказать! — заблеяла баранья го-
лова.
— Слово сказать! — ревнул медведь.
— Гм... — сказал дед и сам перепугался.
— Гм! — пропищал нос.
— Гм! — проблеял баран.
— Гум! — заревел медведь.
Со страхом оборотился он: боже ты мой, какая ночь!
Ни звезд, ни месяца; вокруг провалы; под ногами круча
без дна; над головою свесилась гора и вот-вот, кажись,
так и хочет оборваться на него! И чудится деду, что из-за
нее мигает какая-то харя: у! у! нос — как мех в кузни-
це; ноздри — хоть по ведру воды влей в каждую! губы,
ей-богу, как две колоды! красные очи выкатились наверх,
и еще и язык высунула и дразнит!
— Черт с тобою! — сказал дед, бросив котел. — На
тебе и клад твой! Экая мерзостная рожа! — и уже уда-
рился было бежать, да огляделся и стал, увидевши, что
все было по-прежнему.— Это только пугает нечистая
сила!
Принялся снова за котел — нет, тяжел! Что делать?
Тут же не оставить! Вот, собравши все силы, ухватился
он за него руками.
— Ну, разом, разом! еще, еще! — и вытащил! — Ух!
Теперь понюхать табаку!
388
Достал рожок; прежде, однако ж, чем стал насыпать,
осмотрелся хорошенько, нет ли кого. Кажись, что нет; но
вот чудится ему, что пень дерева пыхтит и дуется, пока-
зываются уши, наливаются красные глаза, ноздри раз-
дулись, нос поморщился и вот так и собирается чихнуть.
«Нет, не понюхаю табаку, — подумал дед, спрятавши ро-
жок,— опять заплюет сатана очи!» Схватил скорее котел
и давай бежать, сколько доставало духу; только слышит,
что сзади что-то так и чешет прутьями по ногам... «Ай, ай,
ай!» — покрикивал только дед, ударив во всю мочь; и как
добежал до попова огорода, тогда только перевел немно-
го дух.
«Куда это зашел дед?» — думали мы, дожидаясь часа
три. Уже с хутора давно пришла мать и принесла горшок
горячих галушек. Нет, да и нет деда! Стали опять ве-
черять сами. После вечери вымыла мать горшок и иска-
ла глазами, куда бы вылить помои, потому что во-
круг все были гряды; как видит, идет прямо к ней на-
встречу кухва. На небе было-таки темненько. Верно, кто-
нибудь из хлопцев, шаля, спрятался сзади и подталки-
вает ее.
— Вот кстати, сюда вылить помои! — сказала и выли-
ла горячие помои.
— Ай! — закричало басом.
Глядь — дед. Ну, кто его знает! Ей-богу, думали, что
бочка лезет. Признаюсь, хоть оно и грешно немного, а
право, смешно показалось, когда седая голова деда вся
была окутана в помои и обвешана корками с арбузов и
дыней.
— Вишь, чертова баба! — сказал дед, утирая голову
полою,— как опарила! как будто свинью перед рождест-
вом! Ну, хлопцы, будет вам теперь на бублики! Будете,
собачьи дети, ходить в золотых жупанах! Посмотрите-
ка, посмотрите сюда, что я вам принес! — сказал дед и
открыл котел.
Что ж бы, вы думали, такое там было? Ну, по малой
мере, подумавши хорошенько, а? золото? Вот то-то, что
не золото: сор, дрязг... стыдно сказать, что такое. Плюнул
дед, кинул котел и руки после того вымыл.
И с той поры заклял дед и нас верить когда-либо
черту.
— И не думайте! — говорил он часто нам. — Все, что
ни скажет враг господа Христа, все солжет, собачий
сын! У него правды и на копейку нет!
389
И, бывало, чуть только услышит старик, что в ином
месте неспокойно:
— А ну-те, ребята, давайте крестить! — закричит к
нам.— Так его! так его! хорошенько! — и начнет класть
кресты. А то проклятое место, где не вытанцывалось,
загородил плетнем, велел кидать все, что ни есть не-
потребного, весь бурьян и сор, который выгребал из
баштана.
Так вот как морочит нечистая сила человека! Я знаю
хорошо эту землю: после того нанимали ее у батька под
баштан соседние козаки. Земля славная! и урожай все-
гда бывал на диво; но на заколдованном месте никогда
не было ничего доброго. Засеют как следует, а взойдет
такое, что и разобрать нельзя: арбуз — не арбуз, тыква —
не тыква, огурец — не огурец... черт знает что такое!
.zs
Михаил Загоскин
*
Вечер на Хопре
\v
Ж
Вечер на Хопрех
ВСТУПЛЕНИЕ
Дядюшка моего приятеля Заруцкого, Иван Алексе-
евич Асанов — дай бог ему царство небесное, — был ста-
рик предобрый. Никогда не забуду я нескольких дней,
проведенных мною под конец осени, помнится в 1806 го-
ду, в его саратовской деревушке, на Хопре. Как теперь,
гляжу на десятка два крестьянских изб, разбросанных по
высокому берегу реки, на его огромные кирпичные па-
латы, построенные, на диво всему Сердобскому уезду,
в два этажа, со сводами и с такими толстыми стенами,
что от них, как мячик, отскочило бы сорокавосьмифун-
товое ядро.
Я не был еще знаком с Иваном Алексеевичем, когда
приехал по делам в Сердобск. Имея рекомендательное
письмо к городничему, я остановился у него в доме и тут-
то в первый раз услышал о богатом помещике, отставном
секунд-майоре Асанове. Не проходило дня, чтоб в сер-
добском высшем обществе не толковали о его странно-
стях и причудах. Городничий, уездный судья, стряпчий —
словом, все власти и первостатейные сановники города
Сердобска относились об нем с весьма дурной стороны;
одни говорили, что он нелюдим и гордец, другие называ-
ли его полоумным; были даже добрые люди, которые
уверяли, что будто бы он никогда не ходил к обедне и
что в его доме нет ни одного образа. Правда, капитан-ис-
правник всегда восставал против этой клеветы, но так как
он один изо всего Сердобска водил хлеб-соль с Иваном
Алексеевичем, то никто и не давал веры его словам. «Во-
Отрывок из манускрипта под названием: «Мое отдохновение, или
Современные рассказы и были прошедших двух столетий».
393
ля твоя, Дмитрий Иванович, — говаривал ему часто город-
ничий,— воля твоя, а это что-нибудь недаром: кто не хо-
чет жить с людьми, у того совесть не чиста. Добро б он
был человек скупой — так нет! Посмотри, как сорит
деньгами! Когда прошлого года был пожар в слободе и
открыли подписку на погоревших мещан, так он один дал
больше, чем все наше дворянское сословие. Ну, рассудите
милостиво, господа, что он, для экономии, что ль, живет
в этой хоперской деревне, в которой, чай, нет господской
запашки и двадцати десятин во всех полях? Человек он
богатый: за ним в одной Пензенской губернии с лишком
тысяча душ. Вот хоть его Засурская волость: есть к чему
руки приложить, десятин по пятнадцати на душу, — а
угодьев-то сколько: поемные луга на Суре, строевой лес,
мельница о восьми поставах — подлинное золотое дно!
Не хотелось жить в деревне — Пенза под боком. Конеч-
но,— прибавлял обыкновенно городничий, поправляя с
важностию свой галстух,— у нас и в Сердобске общество
дворян прекрасное, но ведь Пенза — губернский город,
да еще какой!.. Одна Петровская ярмарка чего стоит!
Публика отличная, просвещенная, благородные собрания,
театр, воксалы, английский клуб (говорят, однако же, что
он рушился), балы,—словом, чего хочешь, того про-
сишь. А что всего-то лучше, губернатор с вице-губерна-
тором живут всегда в ладу, сплетней никаких нет, барыни
меж собой никогда не ссорятся, и куда ни сунься, везде
так и режут по-французски. Что и говорить — Пенза-го-
родок Москвы уголок!»
Хотя сии блестящие похвалы губернскому городу
Пензе казались мне всегда несколько преувеличенными,
но, несмотря на это, я разделял сначала безусловно мне-
ние городничего. В самом деле, что за охота богатому
человеку жить затворником в бедной деревушке, верстах
в тридцати от уездного города и, по крайней мере, в
двадцати от самого ближайшего соседа, и жить в каком-
то заколдованном доме, — так прозвала каменные палаты
Ивана Алексеевича сестра городничего, девица зрелых
лет, с лицом несколько уже поблекшим, но с юной
душою и сердцем отменно романтическим: одна она
выписывала из Москвы все романы знаменитой Радклиф
и первая известила сердобских жителей о существовании
госпожи Жанлис.
— Вы не можете себе представить,— говорила она мне
однажды,— какой ужас наводит на всех этот старый дом,
которому недостает только башен и подъемного моста,
394
чтоб походить совершенно на Удольфский замок или
Грасфильское аббатство. Если б вы знали, сколько рас
сказывают о нем чудных и страшных повестей. Говорят,
что лет сто тому назад прежний помещик держал в нем
разбойничью пристань, что глубокие погреба под этим
домом завалены человеческими костями, что по ночам
происходят в нем необычайные явления: слышен гром-
кий стон, и хотя капитан-исправник уверяет, что буд-
то бы это воет ветер по узким коридорам и переходам,
которых понаделано в доме великое множество, но он гово-
рит это потому, что живет в ладу с Асановым. Покойная
моя матушка рассказывала мне преужасную историю об
этом доме; странно только, что я почти совсем ее забыла,
а, кажется, это не так давно; правда, я была тогда еще со-
вершенным ребенком и, как помню, так перепугалась, что
не могла заснуть всю ночь. В этом рассказе есть разбойни-
ки, мертвецы и какой-то ночной поезд; мамушка божилась
мне, что это не сказка, а быль и что во всем здешнем уезде
нет ни одного старика, который не знал бы эту повесть
со всеми ее подробностями. Говорят также, что будто бы
от времени до времени то же самое, что случилось некогда
ночью в этом нечистом, заколдованном доме, повторяется
и теперь, а особливо с тех пор, как нынешний помещик пе-
реехал в него жить.
— А разве до Ивана Алексеевича Асанова никто в нем
не жил? — спросил я сорокалетнюю сестрицу городни-
чего, которая так еще недавно была ребенком.
— Да, никто. Лет двадцать сряду все двери и окна на-
глухо в нем были заколочены.
«Ну, жаль, что Иван Алексеевич незнаком со
мною», — думал я, очень часто слушая все эти рассказы и
толки. Стыдно признаться, а грех утаить, я всегда был
смертельный охотник до страшных историй и не только
верю, но даже не сомневаюсь в существовании колдунов,
привидений и мертвецов, которые покидают свои могилы,
так же как и огненных змеев, которые летают к деревен-
ским вдовушкам и, рассыпаясь над кровлями изб, явля-
ются к ним в виде покойников, о коих они тоскуют.
Я скорее посумнюсь, что Киев был столицею великого
князя Владимира, чем поверю, что в нем никогда не жива-
ли ведьмы, и, признаюсь, пиитический Днепр потерял бы
для меня большую часть своей прелести, если бы я не ве-
рил, что русалки и до сих пор выходят из лесов своих по-
плескаться и поиграть при свете луны в его чистых
струях, что они, как рассказывает один из наших поэтов:
395
То в восторге юной радости
Будят песнями брега;
Иль с беспечным смехом младости
Ловят месяца рога
На пучине серебристые,
Или плеском быстрых рук
Брызжут радуги огнистые,
Резвятся в волнах — и вдруг
Утопают, погружаются
В свой невидимый чертог...
Не могу описать, какое неизъяснимое наслаждение
чувствую я всякий раз, когда слушаю повесть, от которой
волосы на голове моей становятся дыбом, сердце замира-
ет и мороз подирает по коже. Пусть себе господа ученые,
эти холодные разыскатели истины, эти Фомы неверные,
которые сомневаются даже в том, что лешие обходят про-
хожих и что можно одним словом изурочить человека,
смеются над моим легковерием, я не променяю на их
сухие математические выводы, на их замороженный здра-
вый смысл мои детские, но игривые и теплые мечты. Од-
но только меня всегда огорчало: несмотря на русскую
пословицу, что «на охотника зверь бежит», во всю жизнь
мою не удавалось мне видеть ничего чудесного, и даже
все колдуны, с которыми я встречался, как будто на смех,
были самые обыкновенные обманщики и плуты. Я навер-
ное знаю, что многие, смотря в два зеркала, поставленные
одно против другого, видят и бог весть что, а я смотрел
однажды до тех пор, пока мне сделалось дурно и в гла-
зах позеленело, а не видел ничего, кроме бесконечной
перспективы и какого-то туманного пятна, которое, как
открылось после, было не что иное, как простое черное
пятно на зеркале. Уж я ли, кажется, не старался все испы-
тывать! Года два тому назад ходил в Иванов день ночью
в лес подкараулить, как цветет папоротник, но когда
время стало подвигаться к полуночи, на меня напал такой
страх, что я пустился бежать без оглядки и хотя слышал
позади себя необычайный шум и свист, но не могу ска-
зать наверное, нечистая ли сила это проказила или про-
сто гудел ветер по лесу. В другой раз, когда я жил еще в
степной моей деревне, я решился идти в полночь на
кладбище. «Авось,— думал я, — хоть один мертвец вылезет
из своей могилы прогуляться по церковному погосту».
И в самом деле, когда я подошел к кладбищу, то увидел
между могил что-то похожее на мертвеца в белом саване.
Ах, как забилось мое сердце от страха и удовольствия!
Каким приятным холодом обдало меня с головы до ног,
396
как подкосились подо мною колени! И теперь вспомнить
не могу без восторга об этой ужасной и восхитительной
минуте. Крестясь и творя молитву, я пустился бежать до-
мой, бросился на мою постель и всю ночь то бредил, как
в горячке, то дрожал, как в лихорадке. «Итак, — думал я,
задыхаясь от радости, — этот безвестный мир существует
в самом деле; мертвецы бродят по ночам около могил;
души усопших посещают землю, и все то, что господа
педанты называют суеверием, обманом, белой горяч-
кой — есть истина». И что ж, любезные читатели, как вы
думаете, чем все это кончилось? На другой день я стал
рассказывать о сем приключении бурмистру моему Федо-
ту; этот негодяй засмеялся и сказал мне:
— Вы напрасно изволили перепугаться, сударь, ведь
это шатался по кладбищу староста Тихон, он болен го-
рячкою и прошлую ночь выбежал из избы в то время, как
все спали.
— Как! — вскричал я,— так это был не мертвец?
— И, батюшка барин, — отвечал Федот, скривя свою
безобразную харю,— какие нынче мертвецы! Ведь в ста-
рину народ был глуп: всему верили, а теперь и малого
ребенка не испугаешь этими бабьими сказками.
«Бабьими сказками!!» Вся кровь моя взволновалась, я
затопал ногами, закричал — и если б этот вольнодумец
Федот не ушел из моего кабинета, то непременно вце-
пился бы ему в бороду. Да и как было не взбеситься? По-
думаешь, господи боже мой! добро бы в Петербурге или
в Москве, а то и в деревнях уж стали умничать!
После всего сказанного мною читатель может себе
представить, желал ли я познакомиться с Иваном Алек-
сеевичем Асановым; но никто, даже сам капитан-исправ-
ник, не брался привезти меня к нему в деревню, и я на-
чинал терять уж всю надежду, как вдруг одним утром,
проходя базарную площадь, увидел, что кто-то едет в до-
рожной коляске, глядь поближе — старинный мой прия-
тель и сослуживец Заруцкий. Мы вскрикнули оба в один
голос, экипаж остановился, Заруцкий из него выскочил, и
пошли расспросы:
— Откуда бог несет?
— В деревню, к дяде. А ты как здесь?
— По делам.
— Поедем вместе со мною. Я познакомлю тебя с дя-
дюшкою, он старик предобрый.
397
— Нет, милый, не могу; мне надобно много еще хло-
потать по моему делу.
— Поедем, братец, ведь это близехонько, верстах в
двадцати отсюда, на Хопре...
— Верстах в двадцати!.. На Хопре?.. А как зовут твое-
го дядю?
— Иваном Алексеевичем...
— Асановым?
- Да.
— О! если так... едем, мой друг!
— Ты знаком с ним?
— Нет, но я так много о нем наслышался... Подожди!
я сейчас заверну домой, возьму с собой узелок, прибегу
назад, и катаем!
Как сказано, так и сделано — через четверть часа я си-
дел уж подле Заруцкого в венской его коляске, которая,
покачиваясь на гибких рессорах, понеслась, как из лука
стрела, по кочкам и колеям проселочной дороги. Сначала
ретивые кони рвались один перед другим; но, пробежав
верст двадцать, стали призадумываться и наконец, подняв-
шись с трудом на крутую гору, пошли смиренным шагом.
Вокруг нас виды были довольно приятные: с левой сторо-
ны расстилались золотистые поля, на которых кое-где
разбросаны были запоздалые копны сжатого хлеба; с пра-
вой тянулся густой лес, и от времени до времени вдали,
сквозь широкие просеки, светлелись голубоватые воды
живописного Хопра. Пока усталые кони, идя шагом, от-
дыхали, Заруцкий рассказывал мне про настоящее свое
житье-бытье, про сельские хлопоты, хозяйство и, наконец,
про пламенную любовь свою к какой-то деревенской со-
седке, молодой вдовушке, «которая, — говорил мой прия-
тель, вздыхая и закуривая четвертую трубку,— поклялась
уморить меня с тоски и до тех пор не давать решительно-
го ответа, пока она не износит полдюжины черных плать-
ев из какой-то фланели, видно казенной, потому что они
другой год не могут износиться, и, верно, в огне не горят
и в воде не тонут. Чтобы поразмыкать мое горе, — про-
должал Заруцкий,— я вздумал съездить недельки на две
погостить у моего дяди и очень рад, что встретился с
тобою».
— Да рад ли будет этому твой дядя? — прервал я.—
Мне весьма приятно с ним познакомиться, но, говорят,
он такой нелюдим...
— Да, он неохотно заводит новые знакомства, а особ-
ливо с нашими уездными дворянами. Они такие чопор-
398
ные, считаются визитами, а он человек старый, любит по-
кой и больно тяжел на подъем. Ты — дело другое, ты че-
ловек заезжий, а сверх того — старинный приятель и со-
служивец его племянника, которого он любит, как сына
родного; да, правда, и я его очень люблю.
— Скажи, пожалуйста, что ему за радость жить в этой
глуши?
— У него есть на то свои причины.
— А например?
— Это целый роман, мой друг. Прежде всего надобно
тебе сказать, что во время оно дядя мой, Иван Алексеевич
Асанов, был человек бедный; он не мог даже и мечтать
о наследстве, которое досталось ему после; и в самом де-
ле, мог ли он думать, что четверо двоюродных братьев,
два племянника и три племянницы умрут в одну неделю
от чумы, которая в 1771 году пожаловала в Москву. Де-
ревня, в которой живет теперь Иван Алексеевич, при-
надлежала некогда помещику Глинскому, скупому, злому
и, если верить изустным преданиям, настоящему разбой-
нику. У этого Глинского была дочь, прекрасная лицом,
еще прекраснее душою. Не знаю, где и когда мой дядя
с нею встретился, как познакомился с ее отцом, только
дело в том, что он влюбился по уши в Софью Павловну —
так звали дочь Глинского, — а на беду, и она его полюби-
ла. Однажды на отъезжем поле, рыская вместе с отцом
своей любезной за зайцами, дядя мой решился открыть
ему свою душу. Глинский взбеленился, осыпал его руга-
тельствами, назвал нищим и объявил, что, если он когда-
нибудь близко подъедет к его деревне, то он выпустит на
него целую стаю гончих и затравит, как красного зверя.
Дядя мой уехал в армию, дрался так, что Суворов прозвал
его чудо-богатырем, и, проколотый навылет штыком в
сражении с Огинским при Столовичах, на диво всей
армии, остался жив, выздоровел, узнал, что ему упало с
неба богатое наследство, поскакал в Сердобск; но было
уже поздно. Софья Павловна, зачахнув с горя, давно по-
коилась на деревенском кладбище, а отец ее, спустя два
месяца после ее смерти, сломил себе шею, травя волка.
Дядя мой вышел в отставку, поклялся никогда не женить-
ся, добился наконец, что ему продали эту деревню, и по-
селился в доме, где некогда жила его любезная. «Господь
не допустил меня быть мужем Софьи Павловны. Его
святая воля! Но если мне не суждено было жить с нею на
земле, так по крайней мере в земле-то я буду лежать вме-
сте с нею». Так говорит всегда мой дядя, и вот уже скоро
десять лет, как он живет безвыездно в этой деревне.
— О! да твой дядя человек преинтересный! — сказал
я. — Знаешь ли, мой друг, что если б он был помоложе, то
я бы не советовал тебе рассказывать всем эту историю...
в ней столько романического, что долго ли до беды: как
раз найдется новая Софья Павловна, и если ты единствен-
ный его наследник...
— Да, мой друг! но дай бог, чтоб я во всю жизнь мою
не вступал в это наследство! И один раз похоронить отца
родного тяжело, а дважды на веку остаться сиротою — не
приведи господи! Но вот, кажется... так точно! версты
три, не больше осталось. Видишь ли там вдали дубовую
рощу?.. За нею тотчас господская усадьба; а вон выгляды-
вает из-за вершин деревьев золоченый крест: это камен-
ная церковь, построенная моим дядей над могилою
Софьи Павловны.
— Ах, боже мой! — прервал я, поглядев с ужасом
вперед, — неужели мы спустимся в эту пропасть?
— Постой! — закричал мой приятель, — в самом деле,
лучше мы выйдем.
Коляска остановилась, и пока ямщик с слугою Заруц-
кого тормозили задние колеса, мы отправились потихонь-
ку вперед. Поросший частым кустарником овраг, через
который шла дорога, действительно походил на какую-то
пропасть или ущелье, на дне которого журчал мутный
поток. Чем ниже мы сходили, тем выше и утесистее ста-
новились его песчаные скаты; изрытая глубокими водо-
промоинами дорога, идя сначала прямо, вдруг круто по-
ворачивая налево и огибая небольшой бугор, опускалась
к мосту, перекинутому через проток. Когда я взглянул на-
зад, то мне показалось, что коляска, которая полегоньку
стала съезжать вниз, висела над нашими головами.
— Знаешь ли, мой друг,— сказал Заруцкий, указывая
на бугор, — что этот холм, хотя и не насыпной, а может
назваться курганом: он весь составлен из могил.
И подлинно, большая часть его была покрыта возвы-
шениями, и кой-где видны еще были полусгнившие дере-
вянные кресты.
— Неужели это деревенское кладбище твоего дяди? —
спросил я.
— Нет, мой друг, здесь похоронены убитые разбойни-
ками.
— Разбойниками? — повторил я, невольно поглядев
вокруг себя.
— Не пугайся,— продолжал мой приятель, — это было
уже давно. В наше время и слуху нет о разбойниках, точ-
400
но так же как о ведьмах, колдунах, мертвецах, домовых и
всей этой адской сволочи, от которой в старину нашим
предкам житья не было.
- Ну, это еще бог знает, — сказал я сквозь зубы,—
на разбойников есть земская полиция...
— А на колдунов и мертвецов, — возразил мой прия-
тель, — есть управа, которую зовут просвещением.
— Ох уж мне это просвещение! — прервал я почти с
досадою. — Но дело не о том: как могли здесь придержи-
ваться разбойники? Разве тут была когда-нибудь большая
дорога? Ведь по проселочным грабить некого.
— Большая дорога отсюда в двух верстах. И вот что
рассказывают старики об этом овраге: дедушка бывшего
помещика деревни, в которую мы едем, держал у себя в
дому разбойничью пристань. Это бы еще ничего, было
время, что разбои, а особливо в наших пограничных гу-
берниях, назвались удальством и молодечеством; но вот
что было худо в дедушке покойного Глинского: говорят,
что он был в дружбе с самим сатаною и, как знаменитый
польский пан Твардовский, закабалил ему на веки веков
свою душу. Разумеется, ему не было никакой нужды в
деньгах: черт помогал ему находить клады и даже иногда
шутки ради превращал для него кружки из репы и мор-
кови в серебряные рублевики и золотые ефимки; но
он любил для забавы, как на охоту, ездить на грабеж.
Спуску никому не было: дворян и богатых купцов он за-
лучал насильно к себе в гости, поил, кормил по целым
суткам, а там, бог весть что с ними было; только говорят,
что кто из этих невольных гостей проезжал в одну околи-
цу, тот уж никогда не выезжал в другую. С простыми
людьми не церемонились: их резали на большой дороге и
бросали в этот овраг. Впоследствии добрые люди, собрав
их кости, похоронили на этом бугре. А так как прошел
слух, будто бы каждый год ночью, на родительскую суб-
боту, все эти покойники встают из могил и справляют
сами по себе поминки, то это место, которое слыло пре-
жде Волчьим оврагом, прозвано теперь Чертовым Береми-
щем. Все это я рассказал тебе кой-как, а надобно послу-
шать моего дядюшку: вот уж если он примется рассказы-
вать эти народные сказки и предания, так есть чего по-
слушать.
— Сказки! — повторил я с нетерпением,— почему же
сказки? Ох вы, умницы! слушай вас, так ничему верить
не станешь.
— Да неужели ты в самом деле веришь этим бредням?
401
— Эх, братец! да что мы знаем? Мы не видим далее
своего носа, целый век играем в жмурки, а говорим утвер-
дительно: «Это вздор! Это быть не может! Это противно
здравому смыслу!» А что такое наш здравый смысл?
Сбивчивые соображения, темные догадки, какой-то сла-
бый свет, который иногда блеснет в потемках как будто
бы нарочно для того, чтоб после нам еще сделалось тем-
нее. Нетрудно говорить: «Я не верю этому!» А прошу
мне доказать, почему и я не должен верить тому, что ка-
жется тебе невероятным? Нет, Заруцкий, я еще не знаю,
кто более ошибается, тот ли, кто верит всему без разбо-
ра, или тот, для которого все то вздор, чего нельзя изъяс-
нить одними физическими законами природы.
— Знаешь ли, мой друг,— прервал Заруцкий, — что ты
непременно понравишься моему дяде. Он так же, как ты,
готов рассердиться, если его станут уверять, что души
умерших не являются никогда живым, и расскажет тебе
сейчас двадцать случаев, доказывающих противное. Но
вот уж коляска наша въехала на гору. Не знаю, как ты,
а я очень устал. Сядем!
Когда мы проехали дубовую рощу, то каменные пала-
ты Ивана Алексеевича Асанова открылись нам во всем
своем угрюмом величии. Они стояли посреди большого
двора, заросшего крапивою. Главный их фасад, в три-
дцать узких окон, с широкими простенками, тянулся по-
перек всего двора; парадный подъезд с тяжелым навесом
на четырех деревянных столбах был пристроен к середи-
не дома, позади которого большой плодовый сад спускал-
ся по отлогому скату до самого Хопра; против самых во-
рот на широком лугу стояла высокая каланча с выкину-
тым флагом и огромными часами.
— Ого! - сказал Заруцкий, когда мы под громкий лай
полдюжины датских и легавых собак въехали на двор,—
да у дядюшки, видно, гости: дормез, бричка и, кажется —
так точно! — щегольская тележка сердобского исправни-
ка. Тем лучше — нам будет весело.
Двое дюжих лакеев, не роскошно, но опрятно одетых,
приняли нас из коляски. Мы вошли в обширные сени.
Налево одни двери вели в переднюю, направо, другими,
вероятно, входили некогда в девичью, но они были зако-
лочены и закладены кирпичами. (Прошу моих читателей
заметить это обстоятельство.) Пройдя бильярдную, сто-
ловую и две гостиные комнаты, из коих одна была оклее-
на китайскими обоями, мы встретили в дверях расписан-
ной боскетом диванной хозяина дома.
402
— Здравствуй, Алексей, здравствуй, мой друг! — за-
кричал он, обнимая несколько раз сряду своего племян-
ника.—Спасибо, что навестил старика, а я так было по
тебе стосковался, что хоть нарочного отправлять.
— Рекомендую вам, дядюшка,— сказал Заруцкий, под-
водя меня к Ивану Алексеевичу, — искреннего приятеля.
Мыс ним давно уже не видались, хотя были некогда не-
разлучными товарищами и в Москве в пансионе, и в Пе-
тербурге в казармах, и в танцевальном классе Меранвиля,
и в походном балагане под неприятелем — словом, везде.
Я давно с ним не видался и, повстречав его в Сердобске,
решился захватить с собою и привезти к вам.
— Милости просим! — сказал Иван Алексеевич, про-
тянув ласково ко Мне свою руку. — Кто с моим Алексеем
побратался на ратном поле, тот всегда будет у меня до-
рогим гостем. Милости просим!
Не помню, что я отвечал хозяину, а кажется, ничего.
Я так был поражен его почтенною наружностию, что по-
забыл совершенно все употребляемые в сих случаях
условные фразы и вежливые уверения, в которых почти
всегда ни на волос нет правды. Представьте себе человека
высокого роста, лет шестидесяти пяти, в форменном воен-
ном сюртуке времен Екатерины Второй; вообразите румя-
ное лицо и черные с проседью волосы, высокий, покры-
тый морщинами лоб и ясные, исполненные веселости и
радушия глаза, величественную осанку лихого полкового
командира, которого сам Суворов прозвал чудо-богаты-
рем, и кроткую простодушную улыбку, не сходящую с
приветливых уст, осененных парою густых усов, о ко-
торых, вероятно, в старину не раз толковали меж собой
миловидные полячки. В жизнь мою я не видывал старика
с такой привлекательной наружностию и, признаюсь, ни-
мало бы не удивился, если б какая-нибудь красавица при-
задумалась, когда б ей дали на выбор, или быть его же-
ною, или назвать его своим отцом.
— Не угодно ли ко мне в кабинет? — сказал он, — ты
найдешь там старых знакомых, Алексей. Да прошу покор-
но не отставать,— продолжал он, обращаясь ко мне,—
а не то как раз заплутаетесь. У меня в саду нет лабиринта,
но зато в доме, как в траншеях, такие зигзаги и апроши,
что и толку не доберешься.
В самом деле, мы выходили из комнаты в комнату, про-
шли двумя темными коридорами, то подымались несколь-
ко ступеней кверху, то спускались вниз и, наконец, прой-
дя мимо железных дверей кладовой, помещенной в круг-
403
лой башне, которая, как говорится, ни к селу ни к городу,
была прилеплена к левому углу дома, вошли еще в один
коридор, в конце которого слышны были голоса разго-
варивающих.
— Тут была в старину девичья, — сказал Иван Алексе-
евич, подходя к полурастворенным дверям, — но так как я
человек холостой, то и рассудил закласть в ней одни две-
ри и сделать из нее мой кабинет: зимою эта комната всех
теплее и суше. Милости просим!
Судя по величине и первобытному значению покоя,
в который мы вошли, нетрудно было отгадать, что у
прежнего помещика была большая дворня и что, вероятно,
в ней женских душ было более мужских. Четыре окна,
обращенные на задний двор, занимали одну из стен ее;
на остальных были нарисованы сцены из жизни Суворова.
Правду сказать, живопись была не отличная, и, взглянув
на нее, я невольно вспомнил маляра Ефрема, о котором
бессмертный певец Ермака сказал когда-то, что он имел
чудесный дар и что кисть его
...всегда над смертными играла:
Архипа Сидором, Козьму Лукой писала.
На одной стене Суворов представлен был в лесу спя-
щим на соломе, посреди казачьих биваков; у него вовсе
не было шеи, но зато такие длинные ноги, что если бы
он проснулся и встал, то, конечно, мог бы облокотиться
на вершину толстого дуба, под тенью которого покоился.
На противуположной стене тот же самый Суворов пред-
ставлен был в минуту сдачи Краковского замка. Он стоял,
вытянувшись, как струнка, и оборотясь лицом к толпе
поляков, с преогромными усами. Несколько французских
офицеров, поджарых и тщедушных, изображены были с
поникнутыми главами, а перед всей толпою комендант
замка, щеголеватый Шуазье, распудренный и выгнутый
зелом, отдавал победителю свою шпагу, с таким же точно
сентиментальным видом, с каким театральный пастушок,
став в четвертую позицию, подает букет розанов своей
размалеванной пастушке. На третьей стене изображено
было взятие Измаила; разумеется, все убитые были турки,
а поле сражения усыпано чалмами, между которых не
валялась ни одна гренадерская шапка. В том месте, где
была заделана дверь, ведущая в сени, стоял шкап с библи-
отекою хозяина. В простенках меж окнами висели турец-
кие пистолеты, ятаганы, польские сабли и прочие домаш-
104
ние трофеи военных подвигов Ивана Алексеевича Асано-
ва. В одном углу стоял пук черешневых чубуков с глиня-
ными раззолоченными трубками и янтарными мундшту-
ками; в другом, по обеим сторонам широкого камина, ви-
село несколько охотничьих одинаких и двуствольных ру-
жей, ягдташей, пороховых рожков и патронниц, а кругом
всех стен устроены были спокойные диваны, обитые шер-
стяной турецкой материею.
Когда мы вошли в кабинет, [трое] гостей, в числе ко-
торых был и сердобский исправник, трудились, в прте
лица и наблюдая торжественное молчание, вокруг стола,
на котором поставлен был сытный завтрак. После первых
приветствий и дружеских восклицаний Заруцкий стал
знакомить меня с гостями своего дяди. Первый, к которо-
му он меня подвел, Антон Федорович Кольчугин, пока-
зался мне с первого взгляда стариком лет семидесяти;
но когда я поразглядел его хорошенько, то уверился, что,
несмотря на впалые его щеки, выдавшийся вперед подбо-
родок и седые, как снег, усы, он моложе хозяина. Праг-
ский золотой крест в петлице ясно доказывал, что он был
некогда если не сослуживцем, то по крайней мере совре-
менником Ивана Алексеевича. Второй, Прохор Кондрать-
ич Черемухин, человек лет сорока пяти, толстый, рябой, с
широкими светло-русыми бакенбардами, с маленькими
блестящими глазами и с такой смеющейся и веселой фи-
зиономиею, что, глядя на него, и плакса Гераклит (если
он только существовал в самом деле, а не был выдуман
для антитезы и рифмы к Демокриту) едва ли бы удержал-
ся от смеха. С третьим гостем, исправником сердобским,
я был уже знаком, но его не знают мои читатели, а посему
я не излишним полагаю сказать и о нем несколько слов.
Он был малый образованный, служил штаб-ротмистром в
одном армейском гусарском полку, вышел за ранами в от-
ставку и, выбранный дворянами, из отличного эскадрон-
ного командира сделался, как говорится, лихим капитан-
исправником. Все помещики его любили, казенные кре-
стьяне молились за него богу, а воры, плуты и пьяницы
боялись как огня. Говорят (я повторяю то, что слышал),
что будто бы он не брал даром и клока сена и не съедал
курицы у мужика, не заплатя за нее по справочной цене,
что заседатели его не таскали за бороду для своей забавы
выборных и даже канцелярские служители нижнеземско-
го суда пили на следствиях вино только тогда, когда им
подносили его добровольно.
Познакомив моих читателей с обществом, в котором
405
я провел несколько дней самым приятным образом, я дол-
жен сказать, что в первый день моего приезда в деревню
Ивана Алексеевича погода начала портиться; к вечеру не-
беса нахмурились и полился не летний, крупный и спо-
рый, дождь, но мелкий и дробный; он вскоре превратился
в бесконечную осеннюю изморось, от которой и вас,
любезные читатели, подчас брала тоска, а особливо, если
она захватывала вас среди полей, когда желтый лист ва-
лится с деревьев, а порывистый ветер гудит по лесу и за-
вывает, как зловещий филин, в трубах вашего деревен-
ского дома. Делать было нечего: нельзя было ни ходить
с ружьем на охоту, ни кататься в лодке по Хопру; конеч-
но, можно было ездить по черностопу за зайцами; но для
этого надобно было страстно любить псовую охоту, а
изо всего нашего общества один Заруцкий езжал иногда
с борзыми, но и тот любил охотиться или по первозимью
в хорошую порошу, или в ясный осенний день, в узерку; а
ездить с утра до вечера с гончими в дождь и слякоть для
того, чтобы затравить какого-нибудь несчастного беляка,
казалось ему вовсе незабавным. Впрочем, нельзя сказать,
чтоб мы были без всякого занятия: днем мы пили чай,
завтракали, обедали, играли на бильярде и читали журна-
лы. Иван Алексеевич выписывал не только «Петербург-
ские ведомости», но почти все периодические издания,
которые в то время выходили в обеих столицах. Разумеет-
ся, мы охотнее всего читали московский «Вестник»,
прославленный первым своим издателем, но от нечего де-
лать перелистывали и «Московского курьера», зевали над
петербургским «Любителем словесности», трогались чув-
ствительным слогом «Московского зрителя» и удивлялись
разнообразию «Собеседника», который только что по-
явился в свет с затейливым названием «Повествователя
мыслей в вечернее время упражняющихся в своем кабине-
те писателей, рассказывающего повести, анекдоты, стихо-
творения, а временем и критику». Часу в седьмом после
обеда мы обыкновенно сбирались в кабинет к хозяину,
садились кругом пылающего камина и вплоть до самого
ужина проводили время, разговаривая меж собою. Так
как Иван Алексеевич почти всегда управлял общим разго-
вором, то предметом оного были по большей части рас-
сказы о необыкновенных случаях в жизни, о привидениях,
дьявольском наваждении — словом, обо всем том, что не
могло быть истолковано естественным образом. Внима-
ние, с которым слушали все эти рассказы, ясно доказыва-
ло, что никто не сомневался в их истине. Один только
406
Заруцкий улыбался иногда вовсе невпопад; но никто не
замечал этого, и даже весельчак Черемухин, хотя поти
хоньку с ним перемигивался и шептал ему что-то на ухо,
вслух божился, что верит без разбору всем страшным ис-
ториям, потому, дескать, что его самого однажды давил
целую ночь домовой.
Рассказы и повести, которые я слышал в последний
вечер, проведенный мною у Ивана Алексеевича, показа-
лись мне столь любопытными, что я с величайшей точно-
стью записал их в моем дорожном журнале. Боясь про-
слыть суевером, невеждою и человеком отсталым я до
сих пор не смел напечатать моих записок; но когда уви-
дел, что с некоторого времени истории о колдунах и по-
хождениях мертвецов сделались любимым чтением нашей
публики, то решился наконец выдать их в свет. Не смею
обещать моим читателям, что они прочтут их с удовольст-
вием или хотя бы без скуки, но твердо и непоколебимо
стою за истину моих рассказов. Да, почтенные читатели!
решительно повторяю, что есть русские истории, которые
несравненно более походят на сказки, чем эти были и
предания, основанные на верных и не подлежащих ника-
кому сомнению фактах.
Ветер бушевал по лесу, мелкий дождь как сквозь ча-
стое сито лился на размокшую землю. Еще на деревянной
каланче не пробило и шести часов, а на дворе уже было
так темно, что хоть глаз выколи. Мы все собрались в ка-
бинет. Хозяин, Кольчугин, исправник и я сидели вокруг
пылающего камелька, а Заруцкий и Черемухин располо-
жились преспокойно на широком диване и, куря молча
свои трубки, наслаждались в полном смысле сим мораль-
ным и физическим бездействием, которое итальянцы на-
зывают far niente’.
— Ну, погодка! — сказал наконец Кольчугин, прислу-
шиваясь к вою ветра, — хоть тоска возьмет.
— И, полно, братец! — прервал Иван Алексеевич,—
да это-то и весело. Что может быть приятнее, как сидеть
в ненастный осенний вечер с хорошими приятелями про-
тив камелька, курить спокойно свою трубку и, погля-
дывая на плотно затворенные окна, думать: «Вой себе, ве-
тер, лейся, дождь! Бушуй, непогода! А мне и горюшки
мало!» Что и говорить! умен тот был, кто первый вздумал
строить дома.
— И делать в них камины, — прибавил исправник, под-
вигаясь к камельку.
' Ничегонеделанье (ит.).
407
— Не равен дом, господа, — сказал Кольчугин, вытря-
хивая свою пенковую трубку,— и не в такую погоду не
усидишь в ином доме. Я сам однажды в сильную грозу и
проливной дождик решился лучше провести ночь под
открытым небом, чем в комнате, в которой было так же
тепло и просторно, как в этом покое.
— А что? — спросил исправник, — видно, хозяева были
тебе не очень рады?
— Ну, нет* один хозяин обошелся со мною довольно
ласково, да от другого-то мне туго пришлось; хоть и он
также хотел меня угощать, только угощенье-то его было
мне вовсе не по сердцу!
— Вот что! — сказал Иван Алексеевич, — да это, вид-
но, брат, целая история.
— Да, любезный, такая история, — продолжал Коль-
чугин, набивая снова свою трубку, — что у меня и теперь,
лишь только вспомню об этом, так волос дыбом и стано-
вится.
— Что вы это говорите! — вскричал Заруцкий.— Ан-
тон Федорович! помилуйте! Вы человек военный, служи-
ли с Суворовым, а признаетесь, что чего-то струсили.
— Да, батюшка, не прогневайтесь! Посмотрели бы
мы вашей удали. Нет, Алексей Михайлович! Ведь это не-
что другое; поставь меня хоть теперь против неприятель-
ской батареи, видит бог, не струшу! А вот как где заме-
шается нечистая сила, так уж тут, воля ваша, и вы, батюш-
ка, немного нахрабритесь: сатана не пушка, на него не по-
лезешь.
— Ого! — сказал Черемухин, перемигнувшись с За-
руцким,— так в вашей истории черти водятся?
— Смейтесь, батюшка, смейтесь! — продолжал Коль-
чугин.— Я знаю, что человек вы начитанный, ничему не
верите...
— Кто? я? — прервал Черемухин.— Что вы, батюшка
Антон Федорович, перекреститесь!
— Добро, добро! прикидывайтесь! Вот мы так люди
неученые; чему верили отцы наши, деды, тому и мы ве-
рим.
— Да как же, братец, — сказал хозяин, — ты мне ни-
когда об этом не рассказывал?
— А так, к слову не пришлось. Пожалуй, теперь рас-
скажу. Дай-ка, батюшка Иван Алексеевич, огоньку!.. Спа-
сибо, любезный!
Все придвинулись поближе к рассказчику, и даже
Заруцкий с Черемухиным встали с дивана и уселись под-
408
ле на стульях. Антон Федорович Кольчугин раскурил
трубку, затянулся, выпустил из-под своих седых усов
целую тучу табачного дыму и начал:
ПАН ТВАРДОВСКИЙ
— Это было в 1772 году, вскоре по взятии Краковско-
го замка, который, сказать мимоходом, вовсе не так здесь
намалеван,— промолвил рассказчик, указывая на одну из
стен кабинета.— Ну, да дело не о том. Хотя Суворов не
был еще тогда ни графом, ни князем, но об нем уж начи-
нали шибко поговаривать во всей армии. Он стоял с сво-
им небольшим корпусом лагерем близ Кракова, наблюдая
издали за Тиницем и Ландскроном. Астраханский грена-
дерский полк, в котором я имел честь служить полковым
адъютантом, принадлежал к этому обсервационному кор-
пусу. Наш полковой командир был человек добрый, от-
лично храбрый и настоящий русский хлебосол. Почти
все штаб- и обер-офицеры каждый день у него обедали,
и кому надобны были деньги, тот шел к нему прямо, как
в Опекунский совет. Но вот что было худо: наш полковой
командир был женат, и это бы еще не беда, да жена-то у
него была такая нравная, что и боже упаси!
— Так что ж, — прервал Заруцкий, — тем хуже для му-
жа, а офицерам-то какое до этого дело?
— Какое дело! — повторил Кольчугин.— Эх, сударь!
время на время не приходит. Нынче после полкового на-
чальника первый в полку человек старший баталионный
командир; а у нас бывало, коли полковник женат, так вто-
рой человек в полку полковница, а если она бойка да хоть
мало-мальски маракует в военном деле, так и всем полком
заправляет. То-то и есть, батюшка! нынче век, а то был
другой. Я уж вам докладывал, что наш полковник был
человек храбрый, не боялся ни пуль, ни ядер, а перед
женой своей трусил. Она была женщина дородная, вид-
ная, белолицая, румяная... а удаль-то какая... голосина ка-
кой!.. ах ты господи боже мой!., что и говорить: город-
барыня! Не знаю, потому ли, что она любила своего му-
жа, или потому, что была очень ревнива, только никогда
от него не отставала: мы в поход — и она в поход. В то
время, как наш полк стоял лагерем, она жила в Кракове и
хоть могла часто видеться с своим мужем, но решилась,
наконец, совсем к нему переехать. Нашему полковому
командиру это не вовсе было по сердцу, — да ведь де-
409
лать-то нечего — хоть не рад, да будь готов. Палатку пе-
регородили, наделали в ней клетушек, а из самого-то
большого отделения, где, бывало, мы все бражничали с на-
шим командиром, сделали спальню и поставили широкую
кровать с розовым атласным пологом. Я думаю, господа,
вы все знаете, что Суворов не очень жаловал барынь, а
особливо, когда они жили в лагере и мешались не в свои
дела, да он был еще тогда только что генерал-майором,
связей никаких не имел, а наша полковница происходила
из знатной фамилии и родные ее были в большом ходу
при дворе. Другой бы на его месте похмурился, похму-
рился, да на том бы и съехал, а наш батюшка Александр
Васильевич и не хмурился, а выжил полковницу из лагеря.
И теперь без смеха вспомнить не могу. Экой проказник,
подумаешь! Умен был, дай бог ему царство небесное!
Когда мы вышли в лагерь, он отдал приказ по всему
корпусу, что если пустят одну сигнальную ракету, то
войскам готовиться к походу; по второй — строиться пе-
ред лагерем; по третьей — снимать палатки, а по четвер-
той — выступать. Он не любил, чтоб солдаты у него
дремали, и потому частехонько делал фальшивые тревоги
то днем, то ночью. Бывало, пустят ракету, там другую,
Суворов объедет весь лагерь, поговорит с полковниками,
пошутит с офицерами, побалагурит с солдатами, да тем
дело и кончится. Вот этак с неделю погода стояла все
ясная, вдруг однажды после знойного дня, ночью, часу в
одиннадцатом, заволокло все небо тучами, хлынул про-
ливной дождь, застучал гром и пошла такая потеха, что
мы света божьего невзвидели. Я на ту пору был за при-
казаниями у полковника. Жена его боялась грома и, чтоб
не так была видна ей молния, забралась на постель и за-
дернулась пологом, однако ж не спала. Лишь только я
вышел из палатки, чтоб идти домой,— глядь!., эге! сиг-
нальная ракета. Я назад, докладываю полковнику.
«Как? — закричала барыня, которая сквозь холстинную
перегородку вслушалась в мои слова. — Да что, ваш поло-
умный генерал вовсе, что ль, рехнулся? В такую бурю
тревожить весь лагерь!» — «Успокойся, Варенька, — сказал
полковник,— ведь это фальшивая тревога, может статься,
и второго сигнала не будет. А меж тем вели седлать мою
лошадь,— прибавил он шепотом, обращаясь ко мне,— кто
его знает! да чтоб люди были готовы». Я побежал испол-
нять его приказания и вот гляжу, минут через десять, за-
шипела вторая ракета, люди в полной амуниции высыпа-
ли из палаток и начали строиться. Прошло еще минут
410
пять. Чу! третья! вот те раз... Суворов шутить любил, да
только не службою, да и народ-то был у нас такой наме-
танный, что и сказать нельзя! Закипело все по лагерю,
вполмига веревки прочь, колья вон и по всем линиям ни
одной палатки не осталось. Взвилась четвертая ракета,
авангард выступил, за ним тронулся весь корпус, и мы
потянулись по дороге к Ландскрону. Ну, господа, не вся-
кому удастся видеть такую диковинку. Пока бегали в
обоз, пока заложили коляску, прошло с полчаса, и во все
это время... вспомнить не могу!.. То-то было смеху-то!..
Представьте себе, ночью в чистом поле, под открытым
небом — двуспальная кровать с розовым атласным поло-
гом. А дождь-то, дождь — так ливмя и льет! Ну! присми-
рела наша строгая командирша! Господи боже мой!..
Растрепало ее, сердечную, дождем, намокла она, матушка
наша, словно грецкая губка! Куда вся удаль девалась! Вот
отвезли ее кой-как назад в Краков, а корпус, отойдя
версты две, остановился опять лагерем; и я в жизнь мою
никогда не видывал, чтоб кто-нибудь бесился так, как
взбеленилась полковница, когда на другой день проказник
Суворов прислал к ней своего адъютанта узнать о здо-
ровье.
— Ай да батюшка Александр Васильевич! — вскричал
с громким хохотом хозяин, — что и говорить, молодец!
— Да, это очень забавно, — сказал Черемухин,—толь-
ко позвольте, Антон Федорович, речь, кажется, была о
сатане...
— А жена-то полковника? — прервал Заруцкий.
— Да это другое дело; я говорю о нечистой силе.
— Постойте, батюшка, — продолжал Кольчугин,—
дойдет и до этого дело. Дня через два, как полковница
совсем уж обсохла, пошли у нее новые затеи. Жить опять
в лагере она боялась, а в Кракове остаться не хотела.
Толковали, толковали и решили на том, чтоб сыскать для
нее какой-нибудь загородный панский дом или мызу по-
ближе к лагерю. Вестимо дело, кому хлопотать, как не
адъютанту; вот я и отправился с утра осматривать все
дачи по дороге к Ландскрону и Тиницу. Выбрать было
нелегко: наша причудливая командирша хотела и боль-
шой дом, и обширный сад, и чтоб никого не было живу-
щих, и то и се. Целый день я проездил по дачам; изму-
чил своего куцего коня, да и горский жеребец под каза-
ком, который ездил за мною, насилу уж ноги волочил.
Мы на одной мызе позавтракали, на другой пообедали,
и когда стали пробираться назад в лагерь, то уж день кло-
411
нился к вечеру; пока еще заря не вовсе потухла, мы про-
ехали верст пять. На дворе становилось все темнее и тем-
нее, вдали сверкала молния, а над нами так затучило, что
когда мы поехали лесом, так в двух шагах ничего не было
видно. Сначала мы кое-как тащились вперед, но вдруг
дорога по лесу как будто б сдвинулась, начало нас похле-
стывать сучьями, и лошади, наезжая на колоды и пеньки,
то и дело что спотыкались. «Ох, плохо, ваше благоро-
дие,— пробормотал мой казак,— никак мы заплутались».
— Видно, что так, Ермилов, — сказал я, приподымая
на поводу моего куцего, который в третий уже раз падал
на оба колена.
— Вот и дождик накрапывает, — продолжал казак,—
кабы бог помог нам до грозы наткнуться на какое-нибудь
жилье... Постойте-ка, ваше благородие, кажись, вон там
направо лает собака.
В самом деле, недалеко от нас послышался громкий
лай; мы поехали прямо на него и через несколько минут
выбрались на широкую, обсаженную березами дорогу, в
конце которой что-то белелось и мелькал огонек.
— Кажись, это панская мыза,— прошептал Ермилов,—
ну, слава тебе, господи! нашли приют.
— Постой-ка, братец, — сказал я, — чтоб нам не запла-
тить дорого за ночлег: ведь мы не у себя, не на святой
Руси. Чай, польские-то паны не больно нас жалуют, хо-
рошо у них останавливаться с командой или днем на
большой дороге, а ночью и в таком захолустье... долго ли
до греха! Уходят нас, да и концы в воду.
— А что? чего доброго, ваше благородие,— прервал
казак, почесывая в голове, — ведь нас только двое... Да
куда же нам деваться?
— Погоди, Ермилов,— сказал я,— надобно подняться
на штуки. Я скажу хозяевам, что прислан квартирьером
занять эту мызу для полковой квартиры и что завтра чем
свет придет сюда первая рота нашего полка.
— И впрямь, ваше благородие,— подхватил казак,—
пугнем-те-ка их постоем, так дело будет лучше. Коли они
станут думать, что мы нарочно к ним приехали и что завт-
ра нагрянет к ним целая рота гренадер, так уж, верно,
никто не посмеет и волосом нас обидеть.
Разговаривая таким образом, мы подъехали к высокому
забору, позади которого, среди широкого двора, стоял
каменный дом в два этажа, с круглыми башнями по углам.
В Одном углу светился огонек; ни одной души не было
видно ни на дворе, ни в доме, все было тихо, как в глубо-
412
кую полночь, и только лаяла одна цепная собака. Ворота
были не заперты, мы подъехали к дому, я слез с коня, во-
шел в сени... никого. Прямо передо мной лестница вверх.
Я начал по ней взбираться, сабля моя так стучала по ка-
менным ступенькам, что, казалось, можно бы было за
версту меня слышать. Взойдя на лестницу, я приостано-
вился — все тихо. «Кой черт, — подумал я, — неужели в
этом доме нет никого, кроме цепной собаки?» Проведя
рукою по стене, я ощупал дверь, толкнул, она раствори-
лась; вхожу — опять никого. Холодно, сыро, ветер воет,
в окнах нет рам. «Вот что! эта часть дома не достроена,
но где же светился огонек? кажется, левее». Я вышел
опять к лестнице, прошел вдоль стены — еще двери; от-
ворил. Ну! попал наконец на жилые покои! В небольшой
комнатке, слабо освещенной сальным огарком, двое слуг
играли в карты, а третий спал на скамье. В ту самую ми-
нуту, как я вошел в этот покой, мне послышался вдали
довольно внятный говор, как будто бы от многих людей,
с жаром между собой разговаривающих. Но лишь только
один из игравших в карты слуг, увидя меня, ушел во внут-
ренние комнаты, то вдруг все утихло.
— Как зовут эту мызу? — спросил я у слуги, который
остался в передней.
— Эту мызу? — сказал он, глядя на меня так нахально,
что я невольно смутился и не вдруг повторил мой вопрос.
— Ее зовут Бьялый Фольварк, — отвечал наконец слуга,
продолжая смотреть мне прямо в глаза.
— А как зовут хозяина?.. Да отвечай же, животное,
когда тебя спрашивают! — продолжал я, возвысив голос и
подойдя к нему поближе.
Слуга попятился назад и, взглянув на своего спящего
товарища, пробормотал:
— Моего пана зовут — Ян Дубицкий... Гей, Казимир!
— Ну, так и есть! — сказал я. — Насилу же мы отыска-
ли вашу мызу. Веди меня к хозяину.
— Почекай1, пан! гей, Казимир!
Третий слуга, который спал на скамье, вскочил и, уви-
дя перед собой русского офицера, закричал: «Цо то
есть?.. Москаль!»
— Сойди-ка, брат, вниз,— сказал я, стараясь казаться
спокойным, — там стоит казак...
— Казак,— вскричал полусонный лакей, — один казак?
— Покамест один, а скоро будет много. Возьми у него
Подожди (пол.).
413
лошадей, отведи их в конюшню, а ему вели взойти сюда.
Слуга не торопился исполнить мое приказание; он
поглядывал как шальной то на меня, то на своего товари-
ща, а не трогался с места.
— Ну, что ж ты глаза-то выпучил, дурень, — закричал
я повелительным голосом, — иль не слышишь? пошел! Да
смотри, чтоб лошади были сыты!
Слуга, пробормотав себе что-то под нос, вышел вон,
и в то же время, лакей который ходил обо мне доклады-
вать, растворив дверь, пригласил меня в гостиную. Прой-
дя небольшую столовую, я вошел в комнату, довольно
опрятно убранную и освещенную двумя восковыми све-
чами. В одном углу приставлено было к стене несколько
сабель, и с полдюжины конфедераток валялось по стуль-
ям и окнам комнаты. Хозяин, человек лет пятидесяти, с
предлинными усами, с подбритой головой, в синем кунту-
ше и желтых сапожках, принял меня со всею важностию
польского магната. Развалясь небрежно на канапе, он едва
кивнул мне головою и показал молча на табуретку, кото-
рая стояла от него шагах в пяти. Ах, черт возьми! Вся
кровь во мне закипела; я позабыл, что положение мое бы-
ло вовсе незавидное; в эту минуту я думал только о том,
что имею честь носить русский мундир и служить в Ас-
траханском гренадерском полку капитаном. Не отвечая
на его обидный поклон, я оттолкнул ногою табуретку,
уселся подле него на канапе и, вытащив из кармана кисет
с табаком, принялся, не говоря ни слова, набивать мою
трубку. Казалось, это нецеремонное обращение смутило
несколько хозяина; помолчав несколько времени, он спро-
сил довольно вежливо, откуда я еду.
— Из лагеря,— отвечал я, продолжая набивать мою
трубку.
— И верно, пан... пан поручик...
— Капитан, — прервал я, кинув гордый взгляд на хо-
зяина.
— Препрашу!..’ верно, пан капитан заплутался в этом
лесу?
— Нет! я прямо сюда ехал.
— Сюда? — повторил хозяин с приметным беспокой-
ством.
— Да, — продолжал я, раскуривая спокойно мою труб-
ку,— ведь эту мызу зовут Бьялый Фольварк?
— Так.
Извините!., (пол.)
414
— А вас паном Дубицким.
— Так есть.
— Я прислан сюда квартирьером; у вас назначена пол-
ковая квартира Астраханского гренадерского полка.
— Полковая квартира! — вскричал пан, спрыгнув с ка-
напе.
— Да, завтра чем свет, а может быть, и сегодня ночью,
придет сюда первая рота нашего полка. Да садитесь, пан
Дубицкий!.. Прошу покорно!
Тут взглянул я на моего хозяина: вытянувшись в
струнку, он стоял передо мной как лист перед травой, и
на лице его происходили такие эволюции, что я чуть бы-
ло не лопнул со смеху: огромные усы шевелились, глаза
прыгали из стороны в сторону, а хохол на голове стоял
почти дыбом.
— Да взмилуйся, пан капитан, — завопил он нако-
нец,— куда девать мне целую роту?
— Найдем для всех место.
— Но рассудите сами...
— Эх, пан Дубицкий! — прервал я, развязывая шарф
и снимая мою саблю,— военные люди не рассуждают; де-
лай то, что приказано, вот и все тут.
— Иёзус Мария! — продолжал хозяин,— поместить
целую роту!.. Да яким же способом?.. Я сам с больной
моей женой живу только в трех комнатах.
— Полно, так ли? — сказал я,— Дом-то, кажется, у вас
велик.
— Як пана бога кохам!’ Ну мало ли мыз и лучше и
просторнее моей? И кому в голову пришло...
— А вот, — прервал я, — пан Дубицкий, как мы выпьем
с вами по рюмке венгерского, так я скажу, кому пришло
в голову занять вашу мызу.
— За-раз, пан, за-раз!* 2 Эй, хлопец!
— Не беспокойтесь! — сказал я, подходя к столу, на
котором стояли две бутылки вина и несколько порожних
и налитых рюмок, — с нас будет и этого. До вас — пана!
Хозяин приметным образом смешался, и когда вошел
слуга, то он, пошептав ему что-то на ухо, сказал, обра-
щаясь ко мне:
— В самом деле, а я было вовсе забыл, что пробовал
сейчас с моим экономом это вино, которое вчера купил в
Кракове. Ну, что вы о нем скажете?
— Славное вино! Настоящее венгерское! Ну, пан
Боже мой! (пол.)
2 Сейчас! (пол.)
415
Дубицкий, — продолжал я, выпив еще рюмку, — теперь я
вам скажу, кому пришло в голову занять вашу мызу. Пол-
ковая квартира простоит у вас день, много два; но наша
полковница останется у вас жить, и надолго ли — этого
сказать вам не могу. Ей в Кракове так много наговорили
хорошего об этой мызе, что она хочет непременно у вас
погостить.
— Барзо дзинкую за гонор!1 — сказал хозяин, — но я
желал бы знать, кто расхвалил вашей полковнице Бьялый
Фольварк? Уж верно, злодеи мои: пан Маршалок, пан
Замборский, пан Кланович... Hex их вшисцы дьябли
везмог
— А что ж? Мне кажется, они говорили правду.
— Да будь же ласков! взмилуйся, пан капитан! —
вскричал отчаянным голосом хозяин.— Где будет жить
ваша полковница? Во всем верхнем этаже отделаны толь-
ко три комнаты, в которых я сам кое-как помещаюсь. Ко-
нечно, внизу покоев довольно, но я не знаю, можно ли
будет и вам в них ночевать.
— А почему же нет?
— Эх, мось пане добродзею!1 2 3 То карабоска есть; дали
бук, так! Я и сам, лишь только жене моей будет получше,
перееду в Краков, и, уж верно, этот дом никогда не будет
достроен.
— Но отчего же? — спросил я с невольным любопыт-
ством.
— О, пан капитан! вы человек военный, так, может
статься, мне не поверите.
— Да что такое?
— Слыхали ли вы когда-нибудь о пане Твардовском?
— О пане Твардовском? — повторил я и только что
хотел было сказать, что нет, как вспомнил, что читал од-
нажды русскую сказку о храбром витязе Алеше Попови-
че, где между прочим говорится и о польском колдуне па-
не Твардовском, с которым русский богатырь провозился
целую ночь.— А, знаю, знаю! — сказал я. — Этого пана
Твердовского, или Твардовского, утащили черти?
— Не только утащили, — прервал хозяин, — а даже
протащили сквозь каменную стену, на которой, как рас-
сказывают старики, долго еще после этого видны были
кровавые пятна.
1 Благодарю за честь! (пол.)
2 Чтоб их черти взяли! (пол.)
3 Милостивый государь! (пол.)
416
— Собаке собачья и смерть, — сказал я,— да что ж об-
щего между вашим домом и этим проклятым колдуном?
— А вот что, мось пане добродзею, мой дом построен
на самом том месте, где некогда стоял замок Твардов-
ского.
— Неужели? — вскричал я, поглядев невольно вокруг
себя.
— Дали бук, так! — продолжал хозяин, — а что всего
хуже, так это то, что весь нижний этаж моего дома по-
строен из развалин старого замка.
— Вот что, — прошептал я сквозь зубы,—да ведь,
впрочем, — прибавил я,— это было уже давно?
— Конечно давно, пан капитан, да от этого мне не
легче. Каждую пятницу около полуночи в нижнем этаже
моего дома подымается такая возня, что стены трясутся...
— Каждую пятницу?
— Да. Говорят, что в этот самый день черти продер-
нули пана Твардовского сквозь стену и утащили к себе
в преисподнюю. Эта стукотня продолжается иногда це-
лую ночь. Все окна осветятся, начнется ужасный вой, по-
том сделается опять темно, а там снова разольется по все-
му нижнему этажу такой свет, что можно снаружи видеть
все, что делается внутри.
— А что ж там делается? — спросил я, стараясь ка-
заться равнодушным.
— Однажды только, — отвечал хозяин, — мой прежний
эконом решился заглянуть туда с надворья, да, видно, уви-
дел такие страсти, что у него язык отнялся, а когда он
стал опять говорить, так ничего нельзя было понять из его
слов.
— Отчего же?
— Оттого что он был в жестокой горячке.
— Ну, а когда выздоровел?
— Да он не выздоровел, а на третий день умер.
— Вот что! — повторил я опять сквозь зубы, и что-то
похожее на лихорадочную дрожь пробежало по моим чле-
нам.— Но ведь вы говорите, — промолвил я, промолчав
несколько времени, — что это бывает только по пятницам.
— Так, мось пане добродзею! Да ведь сегодня пят-
ница!
— В самом деле!.. И у вас в верхнем этаже нет ни од-
ной свободной комнаты?
— Дали бук, нет! кроме спальни моей жены, этой гос-
тиной, где живут ее резидентки, и столовой, где сплю я,
нет ни одного жилого покоя. Но если, — прибавил с на-
15 Киевские ведьмы
417
смешливой улыбкой поляк, — пан капитан не боится...
Если я боюсь?., боюсь!.. И это говорит польский пан рус-
скому офицеру!.. Ух, батюшки! так меня варом и обдало!
Мне, капитану Астраханского гренадерского полка, испу-
гаться колдуна, и добро бы еще русского!.. Ах, черт возьми!
Да если б сам сатана в польском кунтуше явился передо
мною, так я и тогда бы скорее умер, чем на вершок от
него попятился.
— Извините, пан Дубицкий, — сказал я, вставая, — я
не боюсь ни пана Твардовского, ни пана черта, ни жи-
вых, ни мертвых и ночую сегодня в вашем нижнем этаже.
— Как угодно! по крайней мере, я вас предупредил,
и если что-нибудь случится...
— Не беспокойтесь! и у меня, и у моего казака есть
по паре пистолетов и по сабле, так живых мертвецов мы
не боимся, а с нечистой силой справиться нетрудно. Не
погневайтесь! Ведь мы не по-латыни читаем наши молит-
вы! Прикажите мне показать мою комнату.
— Зараз, пан! Да не угодно ли вам чего покушать?
— Благодарю! Я не ужинаю, а, если позволите, возь-
му с собою эту бутылку венгерского и разопью ее за упо-
кой души вашего Твардовского, только не советую ему
мешать мне спать: мы, русские, незваных гостей не лю-
бим.
Хозяин проводил меня до передней, в которой, к удив-
лению моему, я нашел казака в большом ладу с людьми
Дубицкого: он потягивал с ними предружески горелку
и, судя по двум полуштофам, из которых один уж был
пуст, а в другом осталось вино только на донышке, не-
трудно было догадаться, что они порядком угостили Ер-
милова; я еще более уверился в этом, когда он, вскочив
со скамьи, начал хвататься за стену, чтоб не повалиться
мне в ноги. «Ну, плохой же будет у меня товарищ!» —
подумал я, но делать было нечего. Один слуга пошел впе-
ред со свечой, а двое повели с лестницы казака, который,
несмотря на мое присутствие, беспрестанно лобызался
с своими провожатыми, благодаря их за дружбу и угоще-
ние.
Когда мы спустились с лестницы, слуга, который шел
впереди, отпер огромным ключом толстые двери, и мы
вошли в большую комнату со сводами. Я нехотя заметил,
что провожатые мои робко посматривали во все стороны
и с приметным беспокойством прислушивались к шелесту
собственных шагов своих; он раздавался под сводами об-
ширных комнат, сырых и мрачных, как церковные подзем-
418
ные склепы; недоставало только одних гробов, чтоб довер-
шить это сходство. Мы вошли, наконец, в одну угольную
комнату, которая более других походила на жилой покой.
Множество фамильных портретов по стенам, дюжины две
стульев, обитых черной кожею, канапе, кровать с шелко-
вым пологом, большие стенные часы и дубовый стол, на
который слуга поставил свечу, а я — бутылку венгерского,
составляли все убранство моей опочивальни. Слуги, по-
желав мне спокойной ночи, вышли вон.
— Не стыдно ли тебе, Ермилов, — сказал я казаку, ко-
торый, прислонясь к стене, старался как можно бодрее
стоять передо мною, — ну, выпил бы стакан-другой, а то
посмотри, как натянулся!
— Никак нет, ваше благородие! — пробормотал ка-
зак,— прикажите, по одной дощечке пройду.
— Молчи, скотина!
— Слушаю, ваше благородие!
— Где мои пистолеты?
— В чушках, ваше благородие.
— И ты оставил их там, на конюшне?
— Ничего, ваше благородие! народ здесь честный, все
будет цело.
— Подай мне свои!
Казак вынул из-за пояса свои пистолеты и, подавая
мне, сказал:
— Да извольте осторожнее, они заряжены пулями.
Знатные пистолеты! уж здешние люди ими любовались,
любовались!..
— Хороши! пошел, ложись вон на это канапе! да по-
старайся выспаться проворнее, пьяница!
Казак, пробираясь вдоль стены, дотащился до канапе,
прилег и в ту же минуту захрапел, а я взял свечу и пре-
жде всего осмотрел двери моей комнаты: они запирались
снаружи, а внутри не было ни крючка, ни задвижки. Это
обстоятельство мне очень не понравилось, но делать было
нечего. Притворив как можно плотнее двери, я взглянул
мимоходом на почерневшие от времени портреты, кото-
рыми увешаны были все стены. Во всю жизнь мою я не
видывал такого подбора зверских и отвратительных лиц.
Бритые головы с хохлами, отвислые подбородки, нахму-
ренные брови, усы, как у сибирских котов, — ну, словом,
что портрет, то рожа, и одна другой отвратительнее.
«Ай да красавцы, — подумал я. — Ну, если домовые, кото-
рые изволят здесь пошаливать, не красивее их, так при-
знаюсь!..» Более всех поразил меня портрет какого-то
419
святочного пугала с золотой цепью на шее, в черном ба-
лахоне и в высокой четырехсторонней шапке. Его сухое
и бледное лицо, зачесанные книзу усы и выглядывающие
из-под навислых бровей косые глаза были так безобразны,
что я в жизнь мою ничего гаже не видывал. Внизу на зо-
лоченой раме было написано имя пана Твардовского.
«Так вот он! — вскричал я невольно,— ну, хорош, голуб-
чик! И он же приходит с того света живых людей пугать!
Ах ты, чертова чучела! — примолвил я, плюнув на порт-
рет, — да небойсь, меня не испугаешь, еретик проклятый!»
Не знаю почему, но я не чувствовал в себе никакой ро-
бости, мне казалось, что в Польше и черти должны боять-
ся русского офицера. А притом рассказ моего хозяина
хотя и произвел на меня некоторое впечатление, но я
знал, что поляки любят при случае отпустить красное
словцо и сделать из мухи слона. «Впрочем,— подумал я,
принимаясь за бутылку венгерского, — если и в самом де-
ле нечистая сила проказит в этом доме, так что ж? Пошу-
мят, пошумят, да тем дело и кончится. Хорошо демону
шутить с еретиком, а ведь я православный!» Рассуждая
таким образом, я скинул верхнее платье, положил подле
себя саблю и пистолеты, сотворил молитву, перекрестил-
ся и, хлебнув еще токайского, улегся на постель. Свет от
воскового огарка, который я не погасил, падал прямо на
противоположную стену и хотя слабо, но вполне освещал
несколько портретов. Несмотря на то что я вовсе не тру-
сил, ожидание чего-то необыкновенного не давало мне
сомкнуть глаз. По временам мне казалось, что все эти
портреты как будто бы одушевлялись, что один моргал
глазами, у другого шевелился ус, третий кивал мне голо-
вою; и хотя я понимал, что это происходило оттого, что
у меня начало уже рябить в глазах, а, несмотря на это,
заснуть не мог. На дворе бушевала погода, выл ветер,
дождь лил как из ведра, но подле меня и по комнатам
все было тихо и спокойно. «Уж не подшутил ли надо
мною хозяин, подумал я. — Чего доброго! Эти поляки
любят позабавиться над нашим братом, русским офице-
ром. Вестимо дело! когда сила не берет, так хоть чем-ни-
будь душу отвести. Чай, теперь думает: «Как не поспит
всю ночь проклятый москаль, так мое венгерское-то вый-
дет ему соком!» Ан нет, брешешь, мось пане добродзею,—
засну!» Я отпустил закинутый полог и принялся думать
о старине, о матушке-Москве белокаменной, о Преснен-
ских прудах, о красном домике с зелеными ставнями, о
моей Авдотье Михайловне, с которою я был тогда помол-
420
влен, о том о сем — и вот мало-помалу меня стало зату-
манивать, одолела дремота, и я заснул. В то самое время,
как мне снилось, что я прогуливаюсь с моей невестою по
Девичьему полю, как будто бы толкнули меня под бок —
я проснулся. Ба, ба, ба! Что такое? Кажется, в соседнем
покое светло? Отдернул полог, гляжу — точно!.. Не раз-
мышляя долго, я вскочил с постели, взял в руку пистолет
и, подойдя на цыпочках к дверям, порастворил одну по-
ловинку. Ну, это еще не очень страшно: посреди комнаты
стоит большой стол, на столе огромное блюдо, накрытое
чем-то белым, а кругом тридцать стульев. «Посмотрим,—
подумал я, — кто это здесь собрался ужинать?» Не про-
шло пяти минут, как вдруг вдали, как будто бы за версту,
послышалось заунывное пение. Вот ближе, ближе — эге!
да это никак поют за упокой: напев точно погребальный,
только слов не слышно. Чу! все замолкло — и вот опять,
да уж близехонько, как заревут!.. Господи боже мой! Кто
в лес, кто по дрова! И вопят как над могилою, и насвисты-
вают плясовые песни — а содом-то какой! Шум, гам!..
Вдруг двери в комнату, в которой стоял накрытый стол,
как будто бы от сильного вихря распахнулись настежь,
и полезли в них... да все-то в саванах и в белых колпаках
с наличниками, ну ни дать ни взять как висельники! Они
входили попарно, а позади всех четверо таких же пугал
несли на носилках мертвеца; и лишь только эти послед-
ние перешагнули через порог, как вдруг все опять завыли,
а мертвец приподнялся и сбросил с себя белую пелену,
которой был покрыт. Глядь! — точь-в-точь как этот порт-
рет в черном платье: в такой же четырехсторонней шапке,
на шее золотая цепь, лицо бледное, усы по две четверти.
Ахти! так и есть!.. Это колдун — пан Твардовский!.. Ну,
господа, что греха таить! — дрогнуло во мне ретивое!
Меж тем вся эта сволочь разместилась по комнате: одни
стали рядышком вдоль стены, другие уселись за столом,
сам мертвец расположился на первом месте, только про-
тив него один стул остался порожний; и вот, гляжу, кол-
дун манит меня пальцем. «Что делать? — подумал я,—
идти — худо, не идти — стыдно, неравно еще эти польские
черти подумают, что я их трушу! так и быть! смелым бог
владеет — пойду!»
Не выпуская из рук пистолета, я подошел к столу:
колдун указал мне молча на порожний стул. «Вот что!
так, видно, я был в счету! Добро, добро! Посмотрим, что
будет». Я сел. Хотя от времени до времени меня подирал
мороз по коже, но я все еще не терял духа; к тому ж все
421
эти святочные пугала сидели и стояли очень смирно; мож-
но было услышать, как муха пролетит, и даже сам колдун,
выпучив свои оловянные глаза, сидел так чинно и непод-
вижно, как набитая чучела. Прошло минут десять, все
тихо: черти молчат, колдун таращит глаза, а я посматри-
ваю на всю честную компанию и жду, чем дело кончится.
Вот стенные часы в моей спальне зашипели, с треском
завертелись колеса, и колокольчик зазвенел: раз, два,
три... Чу! полночь. Еще двенадцатый звонок не отгудел,
как вдруг колдун зашевелил усами и кивнул головой;
один из его собеседников встал, протянул длинную костя-
ную руку, скорчил свои крючковатые пальцы и, ухватив
за самую середину белую ширинку, которою покрыто бы-
ло блюдо, поднял ее кверху... Ух, батюшки! — и теперь
не могу без страха вспомнить. Гляжу: на блюде лежит
человеческая голова — да еще какая!.. Ах ты господи боже
мой!.. Раздутые щеки, нос — два мои кулака, рот до ушей,
глаза по ложке... Ну!!! Екнуло во мне сердечко. Эко блю-
до изготовили! «Ешь!» — заревел охриплым голосом кол-
дун. «Ешь!» — повторила хором вся нечистая сила. Ой,
ой, ой! Плохо дело! Хочу встать — ноги подгибаются; хо-
чу творить молитву — язык не шевелится. А черти и кол-
дун вот так и пялят на меня глазами! Наконец я кое-как
промолвил: «Чур меня, чур! да воскреснет бог!» И что ж!
голова зашевелилась, начала дразнить меня языком и за-
щелкала зубами. Ахти! и молитва не берет! худо! Не пом-
ню сам, как мне пришло в голову, от страху, что ль, толь-
ко я поднял руку с пистолетом, почти упер в эту чертову
башку, взвел курок... бац!.? Не тут-то было!.. Все черти
захохотали, а голова раскрыла огромную пасть и, словно
из бочки, как грянет басом польскую мазурку. Ну!.. Руки
у меня опустились, в глазах запестрело, все вокруг пошло
ходуном, в углах поднялся звон, стол запрыгал, черти за-
вертелись как волчки, и я упал без памяти на пол.
Не знаю, долго ли я пролежал без чувств, но как оч-
нулся, так еще было темно. На дворе ревела гроза, но в
комнатах опять все затихло. Стола нет, свечей также,
только в спальне чуть-чуть теплился догорающий огарок.
Не скоро я образумился; да уж зато лишь только вспом-
нил, что со мною было, то откуда прыть взялась: мигом
оделся, растолкал Ермилова, потащил его за собою в ко-
нюшню, разбудил панских конюхов и через полчаса ехал
уж опять по лесу. К свету мы добрались до лагеря, и,
явясь к моему полковнику, я так его перепугал, что он
тот же час послал за полковым лекарем: на мне лица не
422
было! Мартын Адамыч пощупал мой пульс, объявил, что
у меня жестокая горячка, прописал лекарство; я его
не принял, проспал целые сутки и через два дня отпра-
вился опять искать дачи для нашей полковницы.
— И с тех пор вы никогда не встречались с паном
Дубицким? — спросил Заруцкий.
— Нет, Алексей Михалыч, а слышал только, что у не-
го на даче, перед самым концом кампании, захватили це-
лую компанию конфедератов и что после небольшой
драки этих господ с одним из наших летучих отрядов ка-
заки, взяв хозяина и многих из его товарищей в плен,
сожгли и разорили до основания Бьялый Фолварк.
— Так вы думаете, Антон Федорович,— прервал с
улыбкою Черемухин, — уж верно, в числе этих пленных
конфедератов было несколько бесов, а может быть, и сам
колдун Твардовский попался в руки к казакам?
— Вот уж этого, батюшка, не знаю! — отвечал хладно-
кровно Кольчугин, набивая свою трубку.
— То есть, Прохор Кондратьич, — сказал хозяин,—
ты хочешь намекнуть, что эту ночную комедию сыграли с
нашим приятелем пан Дубицкий и его гости для того, что-
бы отделаться от постоя,— не правда ли?
— Что вы, что вы! — вскричал Черемухин, — да это
мне и в голову не приходило. Уж я вам докладывал, что
я всему на свете верю. Если б это проказили поляки, так
голова бы не запела басом, когда в нее выстрелил Антон
Федорович из пистолета. Правда, у пьяного казака не
трудно было разрядить пистолеты; но ведь одна догадка
не доказательство, и, по-моему, всего вернее, что тут за-
мешалась нечистая сила.
— Ты забавляешься, любезный, — прервал Заруцкий,—
а я так скажу вам, почтенный Антон Федорович, без вся-
ких обиняков, что вас одурачили поляки: им нужно было
как-нибудь избавиться от постоя. А чтоб одеться в мас-
керадные платья, просунуть голову сквозь прорезанные
стол и блюдо и разрядить пистолеты пьяного казака,
так — воля ваша — на это не много надобно хитрости.
Знаете ли что? я, на вашем месте, сам бы порядком над
ними позабавился. Вам стоило только притвориться, что
вы хотите отведать блюда, которым вас потчуют, и если б
вы одной рукой схватили за нос эту жареную голову, а в
другую взяли бы столовый нож, так я вас уверяю, она не
запела бы басом мазурку, а разве протанцевала бы ее на
423
своем блюде. Эх, Антон Федорович! так ли еще обманы-
вают честных людей, когда это надобно. Вот и со мною
был однажды случай, который хоть кого бы свел с ума...
— С тобою,— прервал с любопытством хозяин,—
когда это?
— Лет семь тому назад, когда я носил еще гусарский
мундир и был с моим полком в Италии.
— С Суворовым?
— Да, дядюшка. Если хотите, я расскажу вам об этом.
Слушайте!
БЕЛОЕ ПРИВИДЕНИЕ
— В сражении при Нови, где русские и французские
войска под начальством Суворова разбили наголову фран-
цузов, я находился с моим эскадроном при отряде, кото-
рым командовал любимец Суворова, генерал Милорадо-
вич. В ту самую минуту, как он повел вперед свою колон-
ну, чтоб атаковать центр неприятельской армии, убило
подо мною ядром лошадь, и я получил такую сильную
контузию, что несколько часов сряду пролежал без памя-
ти. После сражения меня отправили сначала в небольшой
городок Акви, а потом перевезли в Турин, где я проле-
жал более двух недель в постели. Я довольно хорошо
говорю по-итальянски и мог изредка беседовать с моим
хозяином, но, несмотря на это, умирал от скуки и тоски.
Когда мне сделалось легче и я стал прохаживаться по мо-
ей комнате, то мне посоветовали лечиться за городом.
Это было в конце августа месяца, жары стояли неснос-
ные, и я сам чувствовал, что свежий деревенский воздух
необходим для восстановления моего здоровья. Австрий-
ский комендант отвел мне прекрасную квартиру верстах
в десяти от города, на даче сеньора Леонардо Фразелани,
богатого туринского купца. Я послал туда передовым мо-
его денщика с квартирным билетом, а сам на другой
день ранехонько поутру отправился в наемной карете
и, остановясь на минуту полюбоваться великолепной пло-
щадью Св. Карла, выехал через предместье Борго-ди-По
за город.
Я никогда не бывал в южной Италии, но если в ней
климат и природа лучше, чем в Пиемонте, так уж подлин-
но можно ее назвать земным раем и цветником всей Ев-
ропы. Трудно и живописцу дать нам ясное понятие об
этой яркой зелени полей, усыпанных благовонными цве-
424
тами, об этих темно-синих и в то же время прозрачных
небесах Италии, так мне нечего и говорить с вами об
этом. Вы, дядюшка, бывали на Кавказе и в Крыму, следо-
вательно, лучше другого поймете, с каким восторгом смо-
трел я на это безоблачное южное небо и цветущие ок-
рестности города, усеянные рощами шелковичных деревь-
ев. Мы, дети севера, воспитанные среди обширных полей
и дремучих лесов нашей родины, привыкли с ребячества
любить раздолье и простор; так вы можете себе предста-
вить, как я обрадовался, когда выехал за город и мог сво-
бодно дышать этим животворным деревенским воздухом,
напитанным ароматами цветов. Я не успел отъехать двух
верст от заставы, как почувствовал в себе такую переме-
ну, что готов был хоть сейчас на коня, саблю вон и в ата-
ку. Мне было так легко, так весело... О! без всякого со-
мнения, противоположности необходимы для нашего зем-
ного счастия! Если бы я не просидел несколько недель
в тесной комнате, в которой, как в аптеке, все пропахло
лекарством, если б мрачный и узкий переулок, в который
никогда не заглядывало солнышко, не был единственным
видом, коим я любовался из моих окон, то вряд ли бы
в жизни моей нашлось несколько часов сряду совершен-
ного, не отравленного ничем благополучия. Миновав по-
тешный дворец, называемый Королевским виноградником,
я выпрыгнул из кареты и пошел пешком. Мой жадный
взор обегал свободно и унизанные загородными домами
холмистые берега реки По, и обширную равнину, которая
оканчивалась к северу высокими Пиемонтскими горами.
Вблизи, с правой стороны, на Капуцинской горе возвы-
шалась готическая церковь монастыря; позади, еще выше,
сквозь темную зелень оливковых деревьев белелись зубча-
тые стены Камальдульской пустыни, а прямо передо
мною, вдали, прорезывая утренний туман, плавал как на
облаках огромный купол Сюперги — сей знаменитой со-
перницы колоссального Петра и Павла в Риме. С каждым
шагом вперед горизонт расширялся, и я, очарованный
живописными видами, которые следовали беспрерывно
один за другим, не заметил, как прошел верст пять перед
моей каретой: она тащилась за мной шагом по большой
дороге. «Э, гей! синьор официале, синьор официале! —
закричал мой кучер. — Маледетто!' синьор официале!»
Я обернулся: карета стояла у самого въезда в тенистую
аллею из пирамидальных тополей, шагах в двухстах от
Проклятие! (ит.)
425
большой дороги, она примыкала к густой каштановой ро-
ще. Я воротился и, продолжая идти пешком впереди моей
кареты, в несколько минут достиг до рощи и потом пря-
мой просекою вышел опять на открытое место, которого
сельский и спокойный вид так мне понравился, что я
остановился на минутку им полюбоваться. Представьте
себе широкую долину, посреди которой змеилась излучи-
стая речка, огибая в своем течении несколько высоких
холмов, поросших сплошным кустарником; она вливалась
в светлое озеро с покатыми берегами, которые без всяко-
го преувеличения можно было назвать персидскими ков-
рами, так они были испещрены бесчисленным множест-
вом самых ярких и разнообразных цветов! Прямо против
каштановой рощи, из которой я вышел, на самом берегу
озера, проглядывал сквозь померанцевых деревьев и гус-
тых кустов благовонной акации одноэтажный дом с плос-
кою кровлею и красивым портиком; гибкие виноградные
лозы обвивались около колонн, которые поддерживали
мраморный фронтон, и на всех окнах стояли фарфоро-
вые вазы с цветами. Позади дома, во всю ширину двора,
тянулся длинный флигель с широкими италиянскими ок-
нами. Лицевой его фасад был обращен на двор, а проти-
воположная сторона выходила в сад, который окружал
с трех сторон и дом, и все принадлежащие к нему стро-
ения. От самой каштановой рощи начинался обширный
луг, по которому извивалась речка, впадающая в озеро.
Пять-шесть крестьянских изб, разбросанных в живопис-
ном беспорядке, красивая мельница на ручье, несколько
коров и резвых коз, рассыпанных по лугу, и миловидная
девушка, которая, зачерпнув воды, несла ее на ту пору в
глиняном кувшине на своей голове, оживляли эту сель-
скую, исполненную прелести картину. «Да это настоящая
идиллия в лицах! — вскричал я, невольно посмотрев во-
круг себя. — Жаль только, что недостает пастуха и пас-
тушки. Ага! Да вон и они!» — продолжал я, увидев под
одним кустом молодого человека, который сидел на траве
рядом с девушкой лет шестнадцати. Они оба были одеты
просто, по-деревенскому, но отменно щеголевато; и если
бы соломенная шляпка, в которой была девушка, попа-
лась в Москву на Кузнецкий мост, так уверяю вас, она
недолго бы залежалась в модном магазине. Молодой чело-
век был недурен собою, а его подруга... О, такое мило-
видное, выразительное лицо, такие черные, пламенные
глаза можно только встретить в одной Италии! «По-
звольте спросить,— сказал я, подойдя к этим нежным го-
426
лубкам, которые о чем-то вполголоса ворковали меж со-
бою,— ведь это дача синьора Фразелини?» Девушка
вскрикнула, ударилась бежать, и, прежде чем я успел
окончить мой вопрос, ее и след простыл. Молодой чело-
век также смутился, но отвечал очень вежливо: «Точно
так, синьор официале! это поместье принадлежит Лео-
нарду Фразелини, если угодно, я вас провожу до дому».
Я пошел вслед за ним по берегу речки, а карета поехала
по дороге, которая шла прямо через луг на широкую пло-
тину, устроенную повыше мельницы. Когда мы перешли
через ручей по красивому китайскому мостику, я спросил
молодого человека, не сын ли он помещика?
— Извините, синьор официале! — отвечал он, — я
Корнелио Аничети, родной его племянник.
— А красавица, с которой вы сидели под кустом, вер-
но, сестра ваша?
Смуглые щеки Корнелио вспыхнули.
— Нет! — сказал он отрывисто. — Это камериора моей
тетки.
— Неужели? Она так хорошо одета, что я подумал...
А как зовут эту прекрасную служаночку?
— Челестиною.
— Она очень мила.
Корнелио посмотрел на меня пристально, и при-
знаюсь, для моего самолюбия приятно было заметить, что
этот инспекторский смотр не очень его успокоил.
— Да! — сказал он наконец,—это правда, Целестина
мила, но она очень дика и, сверх того, извините, синьор
официале, терпеть не может иностранцев. Но вот и дя-
дюшка идет к нам навстречу, — прибавил он, указывая на
человека пожилых лет с приятной и почтенной наружно-
стию.
Хозяин принял и обласкал меня как родного, а жена
его, синьора Аурелия, долго не могла опомниться от удив-
ления при виде варвара русского, который отпустил ей с
полдюжины комплиментов на самом чистом тосканском
наречии. В продолжение всего дня я не видел никого,
кроме моих хозяев, их племянника, проворного слуги
Убальдо и безобразной старухи, которую называли Пет-
ронеллою. Под вечер, когда мы все сидели на дворе, по-
явилась наконец Челестина. Она уселась смирехонько в
одном углу, на низенькой скамейке, и так занялась каким-
то рукодельем, что я не мог даже полюбоваться ее черны-
ми глазами — она ни разу не подняла их кверху. Разгова-
ривая со мною, синьора Аурелия сказала между прочим,
427
что она не знает, понравится ли мне приготовленная для
меня комната.
— Вам надобен покой, — говорила она,— а ваша гор-
ница рядом с нашей спальнею; мы встаем очень рано и
можем вас потревожить.
— О, что касается до меня, — отвечал я, — обо мне не
хлопочите! Я боюсь только, чтоб мне вас не беспокоить.
Да нет ли в этом флигеле лишней комнаты? — продолжал
я, указывая на длинное строение с италиянскими окнами.
— В нем все комнаты свободны, — сказал хозяин,—
да он и выстроен для моих гостей; но с некоторого вре-
мени...—Тут синьор Фразелини остановился и, взглянув
значительно на жену свою, замолчал.
— С некоторого времени? — прервал я.— А что та-
кое?..
— В нем никто не живет.
— А для чего?
— Да как бы вам сказать? ведь вы, господа военные,
ничему не верите. В этом флигеле поселились нечистые
Духи.
Я засмеялся.
— Смейтесь, синьор официале, смейтесь! А это точно
так же правда, как то, что я имею честь говорить с вами
об этом. Месяца два тому назад заметили, что во флигеле
бывает по ночам какой-то странный шум и раздаются жа-
лобные стоны; но это бы еще ничего: почти каждую ночь,
часу в двенадцатом, иногда ранее, иногда позднее, по все-
му флигелю ходит высокое белое привидение с фонарем
в руках. Я сам несколько раз видел — вот из этой комна-
ты,— как оно прогуливается взад и вперед мимо всех
окон.
— И вам ни разу не приходило в голову,— прервал
я, — что это проказит какой-нибудь шалун?
— Как не приходить; но тут есть одно обстоятельство,
которое разрушает все мои догадки. Надобно вам сказать,
что комнаты в этом флигеле расположены точно так же,
как кельи в монастыре. Во всю его длину устроен длин-
ный коридор, из которого десятью дверьми входят в
столько же особых комнат, отделенных одна от другой
капитальными стенами, и, чтоб перейти из одной комнаты
в другую, необходимо надобно выйти прежде в коридор.
Вы завтра можете во всем этом увериться сами. Теперь
прошу вас растолковать мне, каким образом обыкновен-
ный человек, а не дух или привидение, будет расхаживать
во всю длину флигеля мимо окон, не останавливаясь ни
428
на минуту, идя ровным шагом; словом, прогуливаясь сво-
бодно взад и вперед, как по одной длинной галерее, в
которой нет никаких перегородок? Тут, кажется, долго
рассуждать нечего: или между комнат есть прямое сооб-
щение, или никакие преграды для него не существуют,
и он проходит сквозь капитальную стену точно так, как
мы в растворенные двери. Никаких сообщений и дверей
между комнат нет; в этом, повторяю еще раз, вы сами
можете завтра увериться: следовательно, этот ночной по-
сетитель не проказник, не шалун, а просто или нечистый
дух, или неотпетый мертвец, или, что всего вернее, ка-
кая-нибудь христианская душа, которая страдает в чисти-
лище и нуждается в наших молитвах. Здесь все уверены,
что это душа бедного Паоло, бывшего моего садовника,
который прошлую зиму удавился в этом флигеле. Сначала
нас очень это тревожило, но теперь мы уже привыкли;
впрочем, до сих пор, кроме племянника, никто не вызы-
вался переночевать в этом флигеле. Правда, и ему это
даром не прошло: привидение точно так же, как и всегда,
прогуливалось по комнатам, а он до того напугался, что
всю ночь пролежал без памяти.
В продолжение сего рассказа я заметил две вещи: во-
первых, то, что племянник хозяина вспыхнул, когда речь
дошла до него, а во-вторых, что хотя синьор Фразелини
и синьора Аурелия твердо были уверены, что в их флиге-
ле поселились жители не нашего мира, но что, несмотря
на это, в одной с нами комнате кроме меня были еще лю-
ди, которые не очень этому верили. Я сидел против боль-
шого зеркала; в нем отражалось все, что было у меня за
спиной, то есть и вся противоположная стена, и двери,
подле которых стоял слуга Убальдо, и уголок, в котором
сидела красавица Челестина. Раза два я подметил, что их
взгляды встречались меж собою и что следствием этой
встречи была всегда какая-то значительная улыбка, кото-
рую разгадать было вовсе не трудно. «Ну! — подумал
я, — побьюсь об заклад, что эта плутовка Челестина знает
лучше своих господ, как мертвецы проходят сквозь капи-
тальные стены». Поговорив еще несколько времени об
этом странном случае, я простился с моими хозяевами и
отправился в мою комнату. От перемены места или от
чего другого, только мне вовсе не спалось. Из комнаты
моей можно было видеть весь флигель. Вот этак немного
за полночь одно окно во флигеле осветилось; я вскочил
с постели и, точно, видел своими глазами, что какое-то
привидение в белом саване с фонарем в руках прошло
429
раза три вдоль всего флигеля мимо самых окон и не оста-
навливаясь ни на одну минуту. Что это был обман — я не
сомневался; что причины этого обмана были самые
земные — и в этом я был также уверен; но как это проис-
ходило и в чем состоял сей оптический обман — вот уж
этого я не мог никак постигнуть. Я думал, думал, и если
привидение не напугало меня, то все-таки по милости его
я не мог заснуть во всю ночь. Не видя никакой пользы
вертеться с боку на бок, я с первым светом встал с посте-
ли, оделся и пошел гулять по саду. Утренняя заря начина-
ла только заниматься; все спали в доме, кроме вашего
покорного слуги и какой-то ранней пташечки, которая
пропорхнула мимо меня в ту самую минуту, как я стал
подходить к садовой стороне флигеля. «Ага! — поду-
мал я, — вот что! Если б в этих комнатах не поселились
нечистые духи, так жили бы люди, — понимаю! Ну, госпо-
дин Корнелио, порядком же вы морочите вашего дя-
дюшку!»
Весь этот день провел я по-прежнему с моими дороги-
ми хозяевами: думал о моей утренней встрече, о белом
привидении и наконец как будто бы попал на истинный
путь. Мне оставалось увериться, справедливы ли мои до-
гадки, и в то же время, не делая вреда никому, избавить,
если можно, моего гостеприимного хозяина от этих ноч-
ных посещений. После ужина я заперся в свою комнату
и часу в двенадцатом ночи, обернувшись с головы до ног
в белую простыню, прокрался потихоньку в сад и подо-
шел к флигелю. Представление уже началось; хотя я за-
шел не с той стороны, но отгадал это потому, что двери
были отперты и что на дворе полусонный сторож начал
громким голосом творить молитву. Я потихоньку взобрал-
ся на лестницу и спрятался в темном углу в коридоре.
Через минуту все догадки мои оправдались. «Постойте
же, господа артисты! — сказал я про себя, — вас надобно
так пугнуть, чтоб вам и в голову не пришло играть в дру-
гой раз эту комедию». В коридоре стоял деревянный
стул; я взмостился на него, опустил вплоть до полу мою
простыню и заохал таким нечеловеческим образом, что
почти сам испугался. Вдруг из двух комнат выскочили два
белых привидения... О, ужас! точно такое же третье при-
видение, только гораздо огромнее, стоит перед ними не-
подвижно, испуская тяжкие, могильные стоны. «Кто
ты?» — раздался трепещущий и весьма знакомый мне го-
лос. «Молитесь за меня! — проговорил я протяжно,—
я самоубийца, я грешник Паоло!» Батюшки мои, как бро-
430
сились от меня эти два несчастных привидения! Они ку-
барем скатились с лестницы, растеряли свои белые ман-
тии, и я вовсе не удивился, когда хозяин сказал мне на
другой день, что слуга его Убальдо и племянник Корне-
лио занемогли оба ночью и лежат в постели. Я перешел
во флигель, прожил в нем преспокойно два месяца, и
уверяю вас, дядюшка, что во все это время белое приви-
дение ни разу не приходило ко мне в гости.
— Ну, брат, молодец же ты! — сказал Иван Алексее-
вич.— Только, воля твоя, я все порядком в толк не возьму...
Ты говоришь, что их было двое... так что ж?..
— А вот что, дядюшка. Они оба были одеты одина-
ким образом и оба с потайными фонарями. Когда один
из них, начав идти вдоль первой комнаты, доходил до сте-
ны, которая отделяла его от второго покоя, то в ту же ми-
нуту прятал огонь и, ударив кулаком в стену, выбегал в
коридор; потом, войдя в третью комнату, прижимался к
стене. Второе привидение, услышав сигнал, открывало
свой фонарь и начинало идти мимо окон до самой стены
третьего покоя, из которого продолжало эту прогулку
опять первое привидение, и так далее, до конца флигеля.
Все это было у них так улажено, что всякий подумал
бы, что мимо окон проходит одна и та же фигура, и со
двора решительно невозможно было заметить этого об-
мана.
— Ну, хитро придумано!.. Что и говорить, на свете
много обману! Конечно, как иногда не посомниться, не
поразмыслить — у каждого свой царь в голове, но не ве-
рить ничему и во всем сомневаться...
— Видит Бог, грешно! — прервал Кольчугин, раскрыв
снова свои молчаливые уста. — Покойный мой батюшка,
дай бог ему царство небесное, вздумал также однажды
поумничать, да так-то невпопад, что после дал зарок ни
в чем не сомневаться и всему на свете верить.
— А что такое с ним сделалось? — спросил хозяин.
— Да так, батюшка, был случай такой! Он не один раз
мне сам изволил об этом рассказывать.
— А ты, любезный, расскажи нам.
— Рассказать не фигура, только дело-то такое курьез-
ное, что, того и гляди, эти господа на зубки меня поды-
мут,— промолвил Кольчугин, указывая на Заруцкого и
Черемухина.—Да, пожалуй, чего доброго, и покойнику
батюшке достанется.
431
— И, сударь, прервал я, подвигаясь к Кольчугину,—
какое вам до них дело! Рассказывайте.
— Да, да! — подхватил хозяин.— Что тебе на них
смотреть! рассказывай!
— Ну, если вам угодно, так слушайте!
НЕЖДАННЫЕ ГОСТИ
— Отец мой был человек старого века, — начал так
Антон Федорович Кольчугин, — хотя, благодаря, во-пер-
вых, бога, а во-вторых, родителей, достаток у него был
дворянский, и он мог бы жить не хуже своих соседей, то
есть выстроить хоромы саженях на пятнадцати, завести
псовую охоту, роговую музыку, оранжереи и всякие дру-
гие барские затеи; но он во всю жизнь свою ни разу и не
подумал об этом, жил себе в маленьком домике, держал
не больше десяти слуг, охотился иногда с ястребами, и
под веселый час так-то, бывало, тешится, слушая Ваньку-
гуслиста, который, не тем будь помянут, попивал, а лихо,
разбойник, играл на гуслях; бывало, как хватит «Заря
утрення взошла» или «На бережку у ставка», так заслу-
шаешься! Но если батюшка мой не щеголял ни домом,
ни услугою, то зато крепко держался пословицы: «Не
красна изба углами, а красна пирогами». И в старину, чай,
такие хлебосолы бывали в диковинку! Дом покойного
батюшки выстроен был на самой большой дороге; вот ес-
ли кто-нибудь днем или вечером остановится кормить на
селе, то и бегут ему сказать; и коли проезжие, хоть мало-
мальски не совсем простые люди, дворяне, купцы или
даже мещане, так милости просим на барский двор; за-
кобенились — так околицу на запор, и хоть себе голосом
вой, а ни на одном дворе ни клока сена, ни зерна овса не
продадут. Что и говорить, любил пображничать покой-
ник! Бывало, как залучит себе гостей, так пойдет такая
попойка, что лишь только держись: море разливанное, че-
го хочешь, того просишь. Всяких чужеземных напитков
сортов до десяти в подвале не переводилось, а уж об на-
ливках и говорить нечего!
Однажды зимою, ровно через шесть месяцев после
кончины моей матушки, сидел он один-одинехонек в сво-
ем любимом покое с лежанкою. Меня с ним не было:
я уж третий год был на службе царской и дрался в то
время со шведами. Дело шло к ночи; на дворе была мете-
лица, холод страшный, и часу в десятом так захолодило,
432
что от мороза все стены в доме трещали. В такую погоду
гостей не дождешься. Что делать? Покойный батюшка,
чтоб провести время до ужина, — а он никогда не изволил
ужинать прежде одиннадцатого часу, — принялся за
Четьи-Минеи. Развернул наудачу — и попал на житие пре-
подобного Исакия, затворника печерского. Когда он до-
шел до того места, где сказано, что бесы, явившись к свя-
тому угоднику под видом ангелов, обманули его и, вос-
клицая «Наш еси, Исакий!», заставили его насильно пля-
сать вместе с собою, то покойный батюшка почувствовал
в душе своей сомнение, соблазнился и, закрыв книгу, на-
чал умствовать и рассуждать с самим собою. Но чем бо-
лее он думал, тем более казалось ему невероподобным
таковое попущение божие. Вот в самое-то его раздумье
нашла на него дремота, глаза стали слипаться, голова
отяжелела, и он мне сказывал, что не помнит сам, как
прилег на канапе и заснул крепким сном. Вдруг в ушах
у него что-то зазвенело, он очнулся, слышит — бьют
часы в его спальне ровно десять часов. Лишь только он
было приподнялся, чтоб велеть подавать себе ужинать,
как вошел в комнату любимый его слуга Андрей и поста-
вил на стол две зажженные свечи.
— Что ты, братец? — спросил батюшка.
— Пришел, сударь, доложить вам, — отвечал слуга,—
что на селе остановились приказный из города да казаки,
которые едут с Дону.
— Ну так что ж? — прервал батюшка. — Беги скорей
на село, проси их ко мне да не слушай никаких отгово-
рок.
— Я уж их звал, сударь, и они сейчас будут, — пробор-
мотал сквозь зубы Андрей.
— Так скажи, чтоб прибавили что-нибудь к ужину,—
продолжал батюшка, — и вели принесть из подвала штоф
запеканки, две бутылки вишневки, две рябиновки и пол-
дюжины виноградного. Ступай!
Слуга отправился. Минут через пять вошли в комнату
три казака и один пожилой человек в долгополом сюр-
туке.
— Милости просим, дорогие гости! — сказал батюш-
ка, идя к ним навстречу. Зная, что набожные казаки все-
гда помолятся прежде святым иконам, а потом уж кланя-
ются хозяину, он промолвил, указывая на образ Спасите-
ля, который трудно было рассмотреть в темном углу:
«Вот здесь!» Но, к удивлению его, казаки не только не пе-
рекрестились, но даже и не поглядели на образ. Приказ-
433
ный сделал то же самое. «Не фигура, — подумал батюш-
ка,— что это крапивное семя не знает бога, но ведь ка-
заки — народ благочестивый!.. Видно, они с дороги-то
вовсе ошалели!» Меж тем нежданные гости раскланя-
лись с хозяином, казаки очень вежливо поблагодарили его
за гостеприимство, а приказный, сгибаясь перед ним в
кольцо, отпустил такую рацею, что покойный батюшка
хотя был человек речистый и за словом в карман не хо-
дил, а вовсе стал в тупик и, вместо ответа на его кудрявое
приветствие, закричал: «Гей, малый! Запеканки!»
Вошел опять Андрей, поставил на стол тарелку закус-
ки, штоф водки и дедовские серебряные чары по доброму
стакану.
— Ну-ка, любезные! — сказал батюшка, наливая их
вровень с краями, — поотогрейте свои душеньки, чай, вы
порядком надроглись. Прошу покорно!
Гости чин чином поклонились хозяину, выпили по
чарке и, не дожидаясь вторичного приглашения, хватили
по другой, хлебнули по третьей — глядь-поглядь, ан в
штофе хоть прогуливайся — ни капельки! «Ай да питу-
хи! — подумал батюшка. — Ну!!! нечего сказать, молодцы?
Да и рожи-то у них какие!» В самом деле, нельзя было на-
звать этих нечаянных гостей красавцами. У одного казака
голова была больше туловища; у другого толстое брюхо
почти волочилось по земле; у третьего глаза были зеленые,
а нос крючком, как у филина, и у всех волосы рыжие, а
щеки — как раскаленные кирпичи, когда их обжигают на
заводе. Но всех курьезнее показался ему приказный в
долгополом сюртуке: такой исковерканной и срамной
рожи он сродясь не видывал! Его лысая и круглая, как
бильярдный шар, голова втиснута была промежду двух
узких плеч, из которых одно было выше другого; широ-
кий подбородок, как набитый пухом ошейник, обхватывал
нижнюю часть его лица; давно небритая борода торчала
щетиною вокруг синеватых губ, которые чуть-чуть не схо-
дились на затылке; толстый, вздернутый кверху нос был
так красен, что в потемках можно было принять его за
головню; а маленькие прищуренные глаза вертелись и
сверкали, как глаза дикой кошки, когда она подкрадывает-
ся ночью к какому-нибудь зверьку или к сонной пташечке.
Он беспрестанно ухмылялся. «Но эта улыбка,— говаривал
не раз покойный мой батюшка,— ни дать ни взять похо-
дила на то, как собака оскаливает зубы, когда увидит чу-
жого или захочет у другой собаки отнять кость».
Вот, как гости, опорожнив штоф запеканки, остались
434
без дела, то батюшка, желая занять их чем-нибудь до
ужина, начал с ними разговаривать.
— Ну, что, приятели, — спросил он казаков, — что у
вас на Дону поделывается?
— Да ничего! — отвечал казак с толстым брюхом,—
все по-прежнему: пьем, гуляем, веселимся, песенки попе-
ваем...
— Попевайте, любезные, — продолжал батюшка,—
попевайте, только бога не забывайте!
Казаки захохотали, а приказный оскалил зубы, как го-
лодный волк, и сказал:
— Что об этом говорить, сударь! Ведь это круговая
порука: мы его не помним, так пускай и он нас забу-
дет; было бы винцо да денежки, а все остальное трын-
трава!
Батюшка нахмурился: он любил пожить, попить, по-
бражничать, но был человек благочестивый и бога по-
мнил. Помолчав несколько времени, батюшка спросил
подьячего, из какого он суда.
— Из уголовной палаты, сударь, — отвечал с низким
поклоном приказный.
— Ну что поделывает ваш председатель? — продолжал
батюшка.
А надобно вам сказать, господа, что этот председатель
уголовной палаты был сущий разбойник.
— Что поделывает? — продолжал приказный.— Да то
же, что и прежде, сударь, служит верой и правдою...
— Да, да! Верой и правдою! — подхватили в один го-
лос все казаки.
— А разве вы его знаете? — спросил батюшка.
— Как же! — отвечал казак с совиным носом, — мы
все его приятели и ждем не дождемся радости, когда его
высокородие к нам в гости пожалует.
— Да разве он хотел у вас побывать?
— И не хочет, да будет,— прервал казак с большой
головою. — Не так ли, товарищи?
Все гости опять засмеялись, а подьячий, прищурив
свои кошачьи глаза, прибавил с лукавой усмешкой:
— Конечно, приехать-то приедет, а нечего сказать,
тяжел на подъем! Месяц тому назад совсем было уж в по-
возку садился, да раздумал.
— Как так? — вскричал батюшка. — Да месяц тому на-
зад он при смерти был болен.
— Вот то-то и есть, сударь! По этому-то самому ре-
зонту он было совсем и собрался в дорогу.
435
— А, понимаю! — прервал батюшка. — Верно, доктора
советовали ему ехать туда, где потеплее?
— Разумеется! — подхватили с громким хохотом каза-
ки,— ведь у нас за теплом дело не станет: грейся сколько
хочешь.
Этот беспрестанный и беспутный хохот гостей, их
отвратительные хари, а пуще всего двусмысленные речи,
в которых было что-то нечистое и лукавое, весьма не по-
нравились батюшке, но делать было нечего: зазвал гостей,
так угощай! Желая как можно скорее отвязаться от таких
собеседников, он закричал, чтоб подавали ужинать. Не
прошло получаса, как стол уже был накрыт, кушанье по-
ставлено и бутылки с наливкою и виноградным вином
внесены в комнату, а все хлопотал и суетился один Ан-
дрей. Несколько раз батюшка хотел спросить его, куда
подевались другие люди, но всякий раз, как нарочно, кто-
нибудь из гостей развлекал его своими разговорами, ко-
торые час от часу становились забавнее. Казаки расска-
зывали ему про свое удальство и молодечество, а при-
казный — про плутни своих товарищей и казусные дела
уголовной палаты. Мало-помалу они успели так занять
батюшку, что он, садясь с ними за стол, позабыл даже
помолиться богу. За ужином батюшка ничего не кушал;
но, не желая отставать от гостей, он выпил четыре бутыл-
ки вина и две бутылки наливки — это еще не диковинка:
покойный мой батюшка пить был здоров и от полдюжины
бутылок не свалился бы со стула! Да только вот что было
чудно: казалось, гости пили вдвое против него, а из при-
готовленных шести бутылок вина и четырех наливки толь-
ко шесть стояло пустых на столе, то есть именно то самое
число бутылок, которое выпил один покойник батюшка;
он видел, что гости наливали себе полные стаканы, а бу-
тылка всегда доходила до него почти непочатая. Кажется,
было чему подивиться, и он, точно, этому удивлялся —
только на другой день, а за ужином все это казалось ему
весьма обыкновенным.
Я уж вам докладывал, что мой батюшка здоров был
пить, но четыре бутылки сантуринского и почти штоф
крепкой наливки хоть кого подрумянят. Вот к концу ужи-
на, он так распотешился, что даже безобразные лица го-
стей стали казаться ему миловидными, и он раза два при-
нимался обнимать приказного и перецеловал всех каза-
ков. Час от часу речи их становились беспутнее и наглее:
они рассказывали про разные любовные похождения, под-
шучивали над духовными людьми и даже — страшно вы-
436
молвить! — забыв, что они сидят за столом, как сущие
еретики и богоотступники, принялись попевать срамные
песни и приплясывать, сидя на своих стульях. Во всякое
другое время батюшка не потерпел бы такого бесчинства
в своем доме, а тут, словно обмороченный, начал сам им
подлаживать, затянул: «Удалая голова, не ходи мимо са-
да» — и вошел в такой задор, что хоть сейчас вприсядку.
Меж тем казаки, наскучив орать во все горло, принялись
делать разные штуки: один заговорил брюхом, другой
проглотил большое блюдо с хлебенным, третий ухватил
себя за нос, сорвал голову с плеч и начал ею играть, как
мячиком. Что же вы думаете, батюшка испугался? Нет!
все это казалось ему очень забавным, и он так и валялся
со смеху.
— Эге! — вскричал подьячий,— да вон там на послед-
нем окне стоит никак запасная бутылочка с наливкою,
нельзя ли ее прикомандировать сюда? Да не вставай, хо-
зяин, я и так ее достану, — примолвил он, вытягивая руку
через всю комнату.
— Ого! какая у тебя ручища-то, приятель! — закричал
с громким хохотом батюшка, — аршин в пять! Недаром же
говорят, что у приказных руки длинны...
— Да зато память коротка, — прервал один из казаков.
— А вот увидите! — продолжал подьячий, поставив
бутылку посреди стола, — небось, вы забыли, чье надо
пить здоровье, а я так помню: начнем с младших! Ну-ка,
братцы, хватим по чарке за всех приказных пройдох, за
канцелярских молодцев, за удалых подьячих с приписью,
чтоб им весь век чернила пить, а бумагой закусывать, чтоб
они почаще умирали да пореже каялись!
— Что ты, что ты? — проговорил батюшка, задыхаясь
со смеху,— да этак у нас все суды опустеют.
— И, хозяин, о чем хлопочешь! — продолжал приказ-
ный, наливая стаканы,— было бы только болото, а черти
заведутся. Ну-ка, за мной — ура!
— Выпили? — закричал казак с крючковатым носом.—
Так хлебнем же теперь по одной за здоровье нашего стар-
шого. Кто станет с нами пить, тот наш, а кто наш, тот его.
— А как зовут вашего старшину? — спросил батюшка,
принимаясь за стакан.
— Что тебе до его имени! — сказал казак с большой
головою. — Говори только за нами: «Да здравствует тот,
кто из рабов хотел сделаться господином и хоть сидел
высоко, а упал глубоко, да не тужит».
— Но кто же он такой?
437
— Кто наш отец и командир? — продолжал казак.—
Мало ли что о нем толкуют? Говорят, что он любит мрак
и называет его светом: так что ж? Для умного человека и
потемки свет. Рассказывают также, будто бы он жалует
содом, гоморр и всякую беспорядицу для того, дескать,
чтоб в мутной воде рыбу ловить, да это все бабьи сплет-
ни. Наш господин — барин предобрый; ему служить лег-
ко: садись за стол не крестясь, ложись спать не помолясь;
пей, веселись, забавляйся да не верь тому, что печатают
под титлами,— вот и вся служба. Ну что? ведь не житье,
а масленица, не правда ли?
Как ни был хмелен батюшка, однако ж призадумался.
— Я что-то в толк не беру, — сказал он.
— А вот как выпьешь, так поймешь,— прервал подья-
чий.— Ну, братцы, разом! Да здравствует наш отец и ко-
мандир!..
Все гости, кроме батюшки, осушили стаканы.
— Ба, ба, ба! хозяин! — закричал подьячий,— да
что ж ты не пьешь?
— Нет, любезный! — отвечал батюшка, — я и так уж
пил довольно. Не хочу?
— Да что с тобой сделалось? — спросил толстый ка-
зак,— о чем ты задумался? Эй, товарищи! надо развесе-
лить хозяина. Не поплясать ли нам?
— А что, в самом деле! — подхватил приказный,—
мы посидели довольно, не худо промяться, а то ведь
этак, пожалуй, и ноги затекут.
— Плясать так плясать! — закричали все гости.
— Так постойте же, любезные! — сказал батюшка,
вставая,— я велю позвать моего гуслиста.
— Зачем? — прервал подьячий, — у нас и своя музыка
найдется. Гей, вы, начинай!
Вдруг за печкою поднялась ужасная возня, запищали
гудки, рожки и всякие другие инструменты, загремели
бубны и тарелки; потом послышались человеческие голо-
са; целый хор песельников засвистал, загаркал да как
хватит плясовую — и пошла потеха!
— Ну-ка, хозяин, — проговорил казак с красноватым
носом, уставив на батюшку свои зеленые глаза, — посмот-
рим твоей удали!
— Нет! — сказал батюшка, начиная понимать как буд-
то бы сквозь сон, что дело становится не ладно, — забав-
ляйтесь себе сколько угодно, а я плясать не стану.
— Не станешь? — заревел толстый казак.— А вот уви-
дим! — Все гости вскочили с своих мест.
438
Покойного батюшку начала бить лихорадка — да и бы-
ло отчего: вместо четырех, хотя и не красивых, но обык
новенных людей, стояли вокруг него четыре пугала тако-
го огромного роста, что когда они вытягивались, то от их
голов трещал потолок в комнате. Лица их не перемени-
лись, но только сделались еще безобразнее.
— Не станешь! — повторил, ухмыляясь насмешливо,
подьячий, — полно ломаться-то, приятель! И почище тебя
с нами плясывали, да еще посторонние, а ведь ты наш!
— Как ваш? — сказал батюшка.
— А чей же? ты человек грамотный, так, верно, читал,
что двум господам служить неможно, а ведь ты служишь
нашему.
— Да о каком ты говоришь господине? — спросил ба-
тюшка, дрожа как осиновый лист.
— О каком? — прервал большеголовый казак, — ве-
стимо, о том, о котором я тебе говорил за ужином. Ну вот
тот, которого слуги ложатся спать не молясь, садятся за
стол не перекрестясь, пьют, веселятся да не верят тому,
что печатают под титлами.
— Да что ж он мне за господин? — промолвил батюш-
ка, все еще не понимая порядком, о чем идет дело.
— Эге, приятель! — подхватил подьячий,— да ты ни-
как стал отнекиваться и чинить запирательство? Нет, лю-
безнейший, от нас не отвертишься! Коли ты исполняешь
волю нашего господина, так как же ты ему не слуга?
А вспомни-ка хорошенько, молился ли ты сегодня, когда
прилег соснуть? Перекрестился ли, садясь ужинать? Не
пил ли ты, не веселился ли с нами вдоволь? А часа полто-
ра тому назад, когда ты прочел вон в этой книге слово:
«Наш еси, Исакий, да воспляшет с нами!» — что? разве
ты этому поверил?
Вся кровь застыла в жилах у батюшки. Вдруг как буд-
то бы сняли с глаз его повязку, хмель соскочил, и все сде-
лалось для него ясным. «Господи боже мой!..» — прогово-
рил он, стараясь оградить себя крестным знамением, да
не тут-то было! Рука не подымалась, пальцы не складыва-
лись, но зато уж ноги так и пошли писать! Сначала он
один отхватал голубца с вывертами и вычурами такими,
что и сказать нельзя, а там гости подцепили его да и ну
над ним потешаться. Покойник, рассказывая мне об этом,
всегда дивился, как у него душа в теле осталась. Он по-
мнил только одно: как комната наполнилась огнем и ды-
мом, как его перебрасывали из рук в руки, играли им в
свайку, спускали как волчок, как он кувыркался по возду-
439
ху, бился о потолок, вертелся юлою на маковке и как на-,
конец, протанцевав на голове казачка, он совсем обеспа-
мятел.
Когда батюшка очнулся, то увидел, что лежит на ка-
напе и что вокруг его стоят и суетятся его слуги.
— Ну что? — прошептал он торопливо и поглядывая
вокруг себя как полоумный, — ушли ли они?
— Кто, сударь? — спросил один из лакеев.
— Кто! — повторил батюшка с невольным содрогани-
ем,— кто!.. Ну, вот эти казаки и приказный...
— Какие, сударь, казаки и приказный? — прервал бу-
фетчик Фома. — Да сегодня никаких гостей не было, и вы
не изволили ужинать. Уж я дожидался, дожидался и как
вошел к вам в комнату, так увидел, что вы лежите на по-
лу, все в поту, изорванные, растрепанные и такие блед-
ные, как будто бы — не при вас будь слово сказано —
коверкала вас какая-нибудь черная немочь.
— Так у меня сегодня гостей не было? — сказал ба-
тюшка, приподымаясь с трудом на ноги.
— Не было, сударь.
— Да неужели я видел все это во сне?.. Да нет! быть
не может! — продолжал батюшка, охая и похватывая себя
за бока. — А кости-то почему у меня все так перемяты?..
А эти две свечи?.. Кто их на стол поставил?
— Не знаю,— отвечал буфетчик, — видно, вы сами из-
волили их зажечь, да не помните спросонья.
— Ты врешь! — закричал батюшка, — я помню, их
принес Андрей; он и на стол накрывал, и кушанье пода-
вал.
Все люди посмотрели друг на друга с приметным ужа-
сом. Ванька-гуслист хотел было что-то сказать, но заик-
нулся и не выговорил ни слова.
— Ну что ж вы, дурачье, рты-то разинули? — продол-
жал батюшка,— говорят вам, что у меня были гости и что
Андрей служил за столом.
— Помилуйте, сударь! — сказал буфетчик Фома,—
иль вы изволили забыть, что Андрей около недели лежит
больной в горячке.
— Так, видно, ему сделалось лучше. Он ровно в десять
часов был здесь. Да что тут толковать! Позовите ко мне
Андрея! где он?
— Вы изволите спрашивать, где Андрей? — прогово-
рил наконец Ванька-гуслист.
— Ну да! где он?
— В избе, сударь; лежит на столе.
440
— Что ты говоришь? — вскричал батюшка,— Андрей
Степанов?..
— Приказал вам долго жить, — прервал дворецкий,
входя в комнату.
— Он умер!..
— Да, сударь! ровно в десять часов.
Кольчугин замолчал.
— Ну, подлинно диковинный случай! — сказал (Иван
Алексеевич] Асанов.— И если твой отец не любил красно-
го словца прибавить...
— Терпеть не мог, батюшка! Он во всем уезде слыл
таким правдухою, что псовые охотники не смели при нем
о своих отъезжих полях и борзых собаках и словечка вы-
молвить.
— Да что ж тут странного! — прервал приятель мой
Заруцкий,— ваш батюшка заспался, не помнил, что зажег
две свечи, и видел просто во сне то, что за несколько ми-
нут читал наяву.
— Так, сударь, так! — продолжал Кольчугин, — да
только вот что: спустя несколько времени узнали, что
действительно в эту самую ночь три казака с Дону и при-
казный из города проезжали через село, только нигде не
останавливались; и в том же году, когда стали поверять
бутылки в погребе, так четырех бутылок виноградного ви-
на и двух бутылок наливки нигде не оказалось.
- Да! это довольно странное стечение обстоя-
тельств,— сказал исправник.
— И все этому дивились, батюшка! — промолвил
Кольчугин.
— То есть проезду казаков и подьячего, — прервал
Заруцкий, — а что в погребе не нашлось нескольких буты-
лок, так это доказывает только одно, что ключник покой-
ного вашего батюшки любил отведать барского винца и
наливки и при сем удобном случае свалил всю беду на
безответного черта.
— Вот о чем хлопочет! — сказал Черемухин, взглянув
исподлобья на моего приятеля. — Ты настоящий Фома не-
верный! Да что тут удивительного? Такие ли бывают слу-
чаи в жизни? Ну, если б я рассказал вам то, что слышал
сам своими ушами от одного из моих знакомых...
— Который узнал об этом,— подхватил с улыбкою
исправник, — от своего приятеля, а этому приятелю рас-
сказывала кума, а кума слышала от своего дедушки, а де-
душка...
— Нет, сударь, извините, — прервал Черемухин, — тот,
441
кто мне это рассказывал, не только был очевидцем, но да-
же действующим лицом в сем необычайном приключении.
— Необычайном! — повторил с любопытством хозяин.
— Да, [Иван Алексеевич]! подлинно, чудный случай!
Да и такой-то чудный, что мне совестно вам рассказывать,
тем более что я не могу никак сомневаться в истине сего
происшествия.
— Ах, батюшки! — вскричал исправник, — да это ста-
новится весьма интересным. Сделай милость, Прохор
Кондратьевич, не томи, рассказывай скорее.
— Проказит он господа! — сказал хозяин, покачивая
головою.
— Так я же вам докажу, что нет,— прервал Черему-
хин.— Прошу послушать. Да слушай и ты, — продолжал
он, подмигнув Заруцкому, — ты все подводишь под общие
законы природы; посмотрим, как ты изъяснишь мне ес-
тественным образом то, что случилось с моим приятелем!
КОНЦЕРТ БЕСОВ
— Если кто-нибудь из вас, господа, живал постоянно
в Москве, — начал так рассказывать Черемухин, положа к
стороне свою трубку, — то, верно, заметил, что периоди-
ческие нашествия нашей братьи, провинциалов, на матуш-
ку-Москву белокаменную начинаются по большей части
перед рождеством. Почти в одно время с появлением
мерзлых туш и индюшек в Охотном ряду потянутся через
все заставы бесконечные караваны кибиток, возков и вся-
ких других зимних повозок с целыми семействами дере-
венских помещиков, которые спешат повеселиться в сто-
лице, женихов посмотреть, дочерей показать и прожить
в несколько недель все то, что они накопили в течение
целого года. Но в 1796 году этот прилив временных жи-
телей Москвы начался с первым снегом, и, по уверению
старожилов, давно уже наша древняя столица не была
так полна или, лучше сказать, битком набита приезжими
из провинции. Старшины благородного собрания пожи-
мали плечами, когда на их балах не насчитывали более
двух тысяч посетителей, и громогласно упрекали в этом
италиянца Медокса, который беспрестанно давал маскара-
ды в залах и ротонде Петровского театра. Действительно,
публичные маскарады, в которых не танцевали, а души-
лись и давили друг друга, были в эту зиму любимой за-
бавою всей московской публики. В числе самых неизмен-
442
ных посетителей сих маскарадов был один молодой чело-
век, также приезжий, но только не из провинции. Иван
Николаевич Зорин — так звали этого молодого челове-
ка — только что возвратился из чужих краев. Он долго
жил в Италии, любил страстно музыку и всегда говорил
об италиянской опере с восторгом, который превращался
почти в безумие, когда речь доходила до оперной прима-
донны Неаполитанского театра. Он называл ее в разгово-
рах Лауреттою, но не хотел открыть никому из своих зна-
комых имя, под которым она была известна в музыкаль-
ном мире. По всему было заметно, что не одна страсть
к искусству была причиною сего энтузиазма, и хотя Зо-
рин никому не поверял своей сердечной тайны, но все его
приятели, а в том числе и я, отгадывали, почему он ка-
зался всегда печальным, скучным и оживал тогда только,
когда начинали с ним говорить об италиянской опере.
Его вечную задумчивость, тоску и какое-то мрачное уны-
ние, которое в Англии назвали бы сплином, мы называли
просто хандрою и всякий раз смеялись над его доктором,
когда он, рассуждая о душевной болезни нашего прияте-
ля, покачивал сомнительно головою. «Полноте, Фома Фо-
мич! — говорили мы ему,— что вам за охота набивать его
желудок пилюлями? Пропишите-ка ему бутылки по две
шампанского в день да приемов пять или шесть в йеделю
балов, театров и маскарадов, так это будет лучше ва-
ших разводящих и возбуждающих лекарств». Как ни упи-
рался Фома Фомич, а под конец решился послушаться
нашего совета и предписал Зорину ездить по всем балам
и не пропускать ни одного маскарада. В самом деле, при-
нимая участие во всех городских веселостях, наш боль-
ной стал и сам как будто бы спокойнее и веселее. Случа-
лось, однако же, что он не бывал в театре и отказывался
от званого вечера, но зато постоянно каждый маскарад
являлся первый и уезжал последний.
Я служил еще тогда в гвардии. Срок моего отпуска
оканчивался на первой неделе великого поста, и, чтобы
не попасть в беду, я должен был непременно в чистый
понедельник отправиться обратно в Петербург. Желая
воспользоваться последними днями моего отпуска и по-
веселиться досыта, я провел всю масленицу самым беспут-
ным образом. Днем — блины, катанья, званые обеды, вече-
ром — театры, а ночью до самого утра балы и домашние
маскарады не дали мне во всю неделю ни разу образу-
миться. Я был беспрестанно в каком-то чаду и совершен-
но потерял из виду приятеля моего Зорина. В воскресе-
443
нье, то есть в последним день масленицы, я приехал ра-
нее обыкновенного в публичный маскарад. Народу была
бездна, каждые двери приходилось брать приступом, и я
насилу в четверть часа мог добраться до ротонды. Музыка,
шумные разговоры, пискотня масок, которые, несмотря на
то что задыхались от жара, не переставали любезничать
и болтать вздор; ослепительный свет от хрустальных
люстр, пестрота нарядов и этот невнятный, но оглушаю-
щий гул многолюдной толпы, составленной из людей, ко-
торые хотят, во что бы то ни стало, веселиться, все это
сначала так меня отуманило, что я несколько минут не
слышал и не видел ничего. Желая перевести дух, я стал
искать местечка, где бы мог присесть и немного поогля-
деться. Пробираясь вдоль стены, вдруг услышал я, что
кто-то называет меня по имени; обернулся, гляжу — высо-
кий мужчина, в красном домино и маске, манит меня к
себе рукою. В ту самую минуту, как я к нему подошел,
сосед его встал с своего места.
— Садись подле меня,— сказал он;— насилу-то мы с
тобою повстречались! Да что ж ты на меня смотришь? —
продолжал замаскированный, — неужели ты не узнал меня
по голосу?
«Да, — подумал я,— в этом голосе есть что-то знакомое,
но он так дик, так странен...»
— Ну, если ты меня не узнаешь, так смотри! — сказал
человек в красном домино, приподымая свою маску.
Я невольно отскочил назад — сердце мое замерло от
ужаса... Боже мой! так точно, это Зорин! это его черты!..
О, конечно!.. Это он, точно он!.. Когда будет лежать на
столе, когда станут отпевать его... Но теперь... Нет, нет!..
Живой человек не может иметь такого лица!
— Что ты? — спросил он с какою-то странною улыб-
кою,— уж не находишь ли ты, что я переменился?
— О! чрезвычайно!
— Так зачем же говорят, что печаль меняет человека...
Неправда! не печаль, а разве радость.
— Радость?
— Да, мой друг! О, если б ты знал, как я счастлив!
Послушай! — продолжал мой приятель вполголоса и по-
глядывая с робостию вокруг себя, — только, бога ради,
чтоб никто не знал об этом! Она здесь!
— Она?.. Кто она?
— Лауретта.
— Неужели?
— Да, мой друг, она здесь. О, как она меня любит!
444
Она покинула свою милую родину, променяла свои вечно
голубые небеса на наше облачное угрюмое небо; там, в
кругу родных своих, пригретая солнышком благословен-
ной Италии, она цвела, как пышная роза; а здесь, одна,
посреди людей мертвых и холодных, как наши вечные
снега, она если не завянет сама, то погубит навсегда свой
дар, переживет свою славу, и все это для меня!.. Она, при-
выкшая дышать пламенным воздухом Италии, не побоя-
лась наших трескучих морозов, наших зимних вьюг, забы-
ла все, покинула все, — живая легла в эту обширную, хо-
лодную могилу, которую мы называем нашим отечест-
вом,— и все это для меня!.. И все это для того, чтобы уви-
деться опять со мною!
— Уж не слишком ли ты прославляешь этот под-
виг! — прервал я моего приятеля. — У нас не так тепло,
как в Италии, но также бывает и весна и лето. Быть мо-
жет, в Неаполе веселее, чем здесь, однако ж, воля твоя,
и Москва не походит на могилу, да и твоя Лауретта, не
погневайся, не первая италиянская певица, которую мы
здесь видим; и если она будет давать концерт...
— Да! один и последний. Я согласился на это: пусть
она обворожит всю Москву, поразогреет хотя на минуту
наши ледяные души, а потом умрет для всех, кроме меня.
— Так она хочет навсегда здесь остаться?
— Да, навсегда. Ну видишь ли, как она меня любит?
Но зато и я... О! любовь моя не чувство, не страсть...
нет, мой друг, нет!.. Не знаю, постигнешь ли ты мое бла-
женство? Поймешь ли ты меня?.. Я принадлежу ей весь...
Она просила меня...— да! она хотела этого... — Тут Зорин
наклонился и прошептал мне на ухо: — Я отдал ей мою
душу, — теперь я весь ее... Понимаешь ли, мой друг?.,
весь.
Мне случалось много раз самому отдавать на словах
мою душу; да и кто из молодых людей остановится ска-
зать любезной женщине, что его душа принадлежит ей,
что она владеет ею; эта пошлая, истертая во всех любов-
ных изъяснениях фраза не значит ничего. Но, несмотря
на это, не могу вам изъяснить, с каким чувством ужаса
и отвращения я слушал исповедь моего приятеля. Таинст-
венный голос, которым он говорил, дикий огонь его свер-
кающих глаз, этот неистовый, безумный восторг, эти сло-
ва радости и бледное, иссохшее лицо мертвеца!..
— Эх, братец! — сказал я с досадою,— как можно го-
ворить такой вздор? Душа принадлежит не нам; ее отда-
вать никому не должно. Люби свою италиянскую певицу,
445
женись на ней, если хочешь, пусть владеет твоим серд-
цем...
— Сердцем! — повторил насмешливым голосом мой
приятель.—Да что такое сердце? разве оно бессмертно,
как душа, разве оно не истлеет когда-нибудь в могиле?
Прекрасный подарок: горсть пыли! Кто дарит свое серд-
це, тот обещает любить только до тех пор, пока оно бьет-
ся, а оно может застыть и сегодня и завтра; но кто отсту-
пается от души своей, тот отдает не жизнь, не тысячу жиз-
ней, а всю свою бесконечную вечность. Да, мой друг! да-
рить так дарить! Теперь Лауретте бояться нечего, душа
не сердце — ее не закопают в могилу.
— Да сделай милость,— прервал я, — покажи мне эту
волшебницу, эту Армиду, которая, как демон-соблазни-
тель, добирается до твоей души; повези меня к ней.
— Я не знаю сам, где она живет.
— Нет, шутишь?
— Да, мой друг, я видаюсь с ней только здесь. Она не
хочет до времени никому показываться, но все это скоро
кончится: после ее концерта мы обвенчаемся и уедем
жить в деревню.
— А когда будет ее концерт?
— На будущей неделе в пятницу.
— На будущей неделе?.. Быть не может! Ты, верно,
позабыл, что на первой неделе великого поста не дают
никаких концертов.
— Полно, так ли? Кажется, Лауретта должна это
знать; она даже говорила, что даст свой концерт здесь,
в этой ротонде.
— Так она, верно, сама ошибается. Видел ли ты ее
сегодня?
— Нет еще. Она не приезжает никогда ранее двена-
дцати часов, но зато ровно в полночь, как бы ни было
тесно в маскараде и где б я ни сидел, она всегда меня
отыщет.
— Ровно в полночь! — сказал я, взглянув на мои ча-
сы,— то есть через две минуты. Посмотрим, так ли она
аккуратна, как ты говоришь.
Если вам не случалось самим, господа, встречать ве-
ликий пост в маскараде, то по крайней мере вы слыхали,
что, по принятому обычаю, ровно в двенадцать часов за-
трубят на хорах, и музыка перестает: это значит, что на-
ступил великий пост и что все публичные удовольствия
прекращаются. В ту минуту, как я смотрел на часы, кото-
рые, вероятно, поотстали, над самой моей головою раз-
446
дался пронзительный звук труб, и так нечаянно, что я
невольно вздрогнул и поднял глаза кверху. «Тьфу, про-
пасть! как они испугали меня!» — проговорил я, обра-
щаясь к моему приятелю, но подле меня стоял уже поро-
жний стул. Я поглядел вокруг себя: вдали, посреди толпы
людей, мелькало красное домино; мне казалось, что с ним
идет высокого роста стройная женщина в черном вене-
цияне. Я вскочил, побежал вслед за ними, но в то же са-
мое время поравнялись со мною три маски, около кото-
рых такая была давка, что я никак не мог пробраться и
потерял из виду красное домино моего приятеля. Эти
маски только что появились в ротонду: одна из них была
наряжена каким-то длинным и тощим привидением в
большой бумажной шапке, на которой было написано
крупными словами: «сухоедение». По обеим сторонам ее
шли другие две маски, из которых одна одета была гри-
бом, а другая — капустою. Длинное пугало поздравляло
всех с великим постом, прибавляя к этому шуточки и по-
говорки, от которых все кругом так и помирали со смеху.
Один я не смеялся, а работал усердно и руками и ногами,
чтоб продраться сквозь толпу. Наконец мне удалось вы-
рваться на простор: я обшарил всю ротонду, обежал бо-
ковые галереи, но не встретил нигде ни красного домино,
ни черного венецияна. На другой день поутру я заезжал
проститься с Зориным, не застал его дома, а вечером
скакал уже по большой Петербургской дороге.
Прошло более трех месяцев с тех пор, как я оставил
Москву. Занимаясь беспрерывно службою и процессом,
который начался при моем дедушке и, вероятно, кончится
при моих внучатах, я совсем забыл о последнем моем сви-
дании и разговоре с Зориным. Однажды в Английском
клубе, пробегая не помню какой-то иностранный журнал,
я попал нечаянно на статью, в которой извещали, что
примадонна Неаполитанского театра, Лауретта Бальдуси,
к прискорбию всех любителей музыки, умерла в послед-
них числах февраля месяца в собственной своей вилле
близ Портичи. «Лауретта! — повторил я невольно,—
примадонна Неаполитанского театра!.. Ах, боже мой! Да
это та самая итальянская певица, в которую влюблен до
безумия бедняжка Зорин! Но как же она могла умереть
в последних числах февраля близ Неаполя, когда почти
в то же самое время была у нас в Москве, в маскараде у
Медокса?.. Что за вздор!..» В тот же самый вечер я напи-
сал к одному из московских приятелей, чтоб он уведомил
меня, здоров ли Зорин, где он и не слышно ли чего-ни-
447
будь о женитьбе его с одной иностранкою. В ответе на
письмо мое уведомляли меня, что на первой неделе ве-
ликого поста, поутру в субботу, нашли Зорина без чувств
на Петровской площади близ театра, что он был при
смерти болен и что уж недели две, как его отвезли ле-
читься в Петербург. Я стал искать его везде, обегал весь
город, но все старания мои были напрасны. Наконец со-
вершенно неожиданным образом я увиделся с ним в од-
ном доме, где никак не предполагал и вовсе не желал его
найти. Он очень мне обрадовался и, не дожидаясь моей
просьбы, рассказал свое чудное приключение, которое на-
чалось в ротонде Петровского театра и кончилось там
же. Вот слово от слова весь этот рассказ, так, как я слы-
шал его от бедного моего приятеля.
«Ты, верно, не забыл, — сказал он мне, — что я в по-
следний раз виделся с тобою накануне великого поста,
в маскараде у Медокса. В ту самую минуту, как на хорах
протрубили полночь, я заметил посреди толпы масок
Лауретту, которая, проходя мимо, манила меня к себе
рукою. Ты был чем-то занят другим и, кажется, не заме-
тил, как я вскочил со стула и побежал вслед за нею.
«Ступай сейчас домой, — сказала она мне, когда я взял
ее за руку, — я требую также, чтоб ты четыре дня сряду
никуда не выезжал и не принимал к себе никого. Во все
это время мы ни разу с тобой не увидимся. В пятницу
приходи сюда пешком один, часу в двенадцатом ночи.
Здесь в ротонде будет репетиция концерта, который я
даю в субботу». — «Но к чему так поздно? — спросил я,—
и пустят ли меня?» — «Не беспокойся! — отвечала Лау-
ретта, для тебя двери будут отперты; я репетицию на-
значила в полночь для того, чтоб никто не знал об этом,
кроме некоторых артистов и любителей музыки, кото-
рых я сама пригласила. Теперь отправляйся скорее, и если
ты исполнишь все, что я от тебя требую, то я навеки буду
принадлежать тебе; если же ты меня не послушаешься,
а особливо когда пустишь к себе приятеля, с которым си-
дел сейчас вместе и которому рассказал то, о чем бы
должен был молчать, то мы никогда не увидимся ни в
здешнем, ни в другом мире; и хотя, мой милый друг, всем
мирам и счету нет, — промолвила она тихим голосом,—
но мы уж ни в одном из них не встретимся с тобою».
В течение двух лет, проведенных мною в Неаполе, я
успел привыкнуть к странностям и необыкновенным ка-
призам Лауретты. Эта пленительная и чудесная женщина,
то тихая и покорная, как робкое дитя, то неукротимая и
448
гордая, как падший ангел, соединяла в себе всевозможные
крайности. Иногда она готова была враждовать против
самих небес, не верила ничему, смеялась над всем — и
вдруг без всякой причины становилась суеверною до вы-
сочайшей степени, видела везде злых духов, советовалась
с ворожеями и если не любила, то по крайней мере боя-
лась бога. По временам она называла себя моей рабою и
была ею действительно; но когда эта минута смирения
проходила, то она превращалась в такую властолюбивую
женщину, что не выносила ни малейшего противоречия;
а посему, как ни странны казались мне ее требования,
я не дозволил себе никакого замечания и безусловно обе-
щался исполнить ее волю, тем более что она дала мне
слово, что это будет последним и окончательным испы-
танием моей любви.
— Ты можешь себе представить, — продолжал Зо-
рин,— с каким нетерпением дожидался я пятницы. Я при-
казал всем отказывать и даже не принял тебя, когда ты
поутру приехал со мною проститься. Днем ходил я взад
и вперед по моим комнатам, не мог ни за что приняться,
горел как на огне, а ночью, — о мой друг! таких адских
ночей не проводят и преступники накануне своей казни!
Так не мучили людей даже и тогда, когда пытка была об-
думанным искусством и наукою! Не знаю, как дожил я
до пятницы; помню только, что в последний день моего
испытания мне не только не шла еда на ум, но я не мог
даже выпить чашку чаю. Голова моя пылала, кровь не тек-
ла, а кипела в моих жилах. Помнится также, день был не
праздничный, а мне казалось, что в Москве с утра до са-
мой ночи не переставали звонить в колокола. Передо
мной лежали часы; когда стрелка стала подвигаться к по-
луночи, нетерпение мое превратилось в какое-то бешен-
ство; я задыхался, меня била злая лихорадка, и холодный
пот выступал на лице моем. В половине двенадцатого часа
я накинул на себя шинель и отправился. Все улицы были
пусты. Хотя моя квартира была версты две от театра, но
не прошло и четверти часа, как я пробежал всю Пречис-
тенку, Моховую и вышел на площадь Охотного ряда.
В двухстах шагах от меня подымалась колоссальная кро-
вля Петровского театра. Ночь была безлунная, но зато
звезды казались мне и более и светлее обыкновенного;
многие из них падали прямо на кровлю театра и, рассы-
паясь искрами, потухали. Я подошел к главному подъез-
ду. Одни двери были немного порастворены: подле них
стоял с фонарем какой-то дряхлый сторож, он махнул
16 Киевские ведьмы
449
мне рукою и пошел вперед по темным коридорам. Не
знаю, оттого ли, что я пришел уже в назначенное место,
или отчего другого, только я приметным образом стал
спокойнее и помню даже, что, рассмотрев хорошенько
моего проводника, заметил, что он подается вперед, не
переставляя ног, и что глаза его точно так же тусклы и
неподвижны, как стеклянные глаза, которые вставляют
в лица восковых фигур. Пройдя длинную галерею, мы во-
шли наконец в ротонду. Она была освещена, во всех люст-
рах и канделябрах горели свечи, но, несмотря на это, в
ней было темно; все эти огоньки, как будто бы нарисо-
ванные, не разливали вокруг себя никакого света, и толь-
ко поставленные рядом четыре толстые свечи в высоких
погребальных подсвечниках бросали слабый свет на пер-
вые ряды кресел и устроенное перед ними возвышение.
Этот деревянный помост был уставлен пюпитрами; ноты,
инструменты, свечи — одним словом, все было приготов-
лено для концерта, но музыкантов еще не было.
В первых рядах кресел сидело человек тридцать или
сорок, из которых некоторые были в шитых французских
кафтанах, с напудренными головами, а другие в простых
фраках и сюртуках. Я сел подле одного из сих последних.
— Позвольте вас спросить, — сказал я моему соседу,—
ведь это все любители музыки и артисты, которых при-
гласила сюда госпожа Бальдуси?
— Точно так.
— Осмелюсь вас спросить, кто этот молодой человек
в простом немецком кафтане и с такой выразительной
физиономиею, вон тот, что сидит в первом ряду с краю?
— Это Моцарт.
— Моцарт? — повторил я,— какой Моцарт?
— Какой? вот странный вопрос! Ну, разумеется, со-
чинитель «Дон-Жуана», «Волшебной флейты»...
— Что вы, что вы! — прервал я,— да он года четыре
как умер.
— Извините! он умер в 1791 году в сентябре месяце,
то есть пять лет тому назад. Рядом с ним сидит Чимароза
и Гендель, а позади Рамо и Глук?..
— Рамо и Глук?..
— А вот налево от нас стоит капельмейстер Арая, ко-
торого опера «Беллерофонт» была дана в Петербурге...
— В 1750 году, при императрице Елисавете Петровне?
— Точно так! с ним разговаривает теперь Люлли.
— Капельмейстер Людовика Четырнадцатого?
— Он самый. А вон, видите, в темном уголку? Да вы
450
не рассмотрите его отсюда: это сидит Жан Жак Руссо.
Он приглашен сюда не так как артист, но как знаток и лю-
битель музыки. Конечно, его «Деревенский колдун» хо-
рошенькая опера; но вы согласитесь сами...
— Да что ж это значит? — прервал я, взглянув при-
стально на моего соседа, и лишь только было хотел спро-
сить его, как он смеет так дерзко шутить надо мною, как
вдруг увидел, что это давнишний мой знакомый, старик
Волгин, страшный любитель музыки и большой весель-
чак.— Ба, ба, ба! — вскричал я, — так это вы изволили за-
бавляться надо мною? Возможно ли! вы ли это, Степан
Алексеевич?
— Да, это я! — отвечал он очень хладнокровно.
— Вы приехали сюда также послушать репетицию за-
втрашнего концерта?
Сосед мой кивнул головою.
— Однако ж позвольте! — продолжал я, чувствуя, что
волосы на голове моей становятся дыбом, — что ж это
значит?.. Да ведь вы, кажется, лет шесть тому назад
умерли?
— Извините! — отвечал мой сосед, — не шесть, а ровно
семь.
— Да мне помнится, я был у вас и на похоронах.
— Статься может. А вы когда изволили скончаться?
— Кто? я?.. Помилуйте! да я жив.
— Вы живы?.. Ну это странно, очень странно! —
сказал покойник, пожимая плечами.
Я хотел вскочить, хотел бежать вон, но мои ноги под-
косились, и я, как приколоченный гвоздями, остался не-
подвижным на прежнем месте. Вдруг по всей зале разда-
лись громкие рукоплескания, и Лауретта в маске и черном
венецияне появилась на концертной сцене. Вслед за ней
тянулся длинный ряд музыкантов — и каких, мой друг!..
Господи боже мой! что за фигуры! Журавлиные шеи с
собачьими мордами; туловища быков с воробьиными но-
гами; петухи с козлиными ногами; козлы с человеческими
руками,— одним словом, никакое беспутное воображе-
ние, никакая сумасшедшая фантазия не только не создаст,
но даже не представит себе по описанию таких гнусных
и безобразных чудовищ. Особенно же казались мне от-
вратительными те, у которых были человеческие лица,
если можно так назвать хари, в которых все черты были
так исковерканы, что, кроме главных признаков человече-
ского лица, все прочее ни на что не походило. Когда вся
эта ватага уродов высыпала вслед за Лауреттою на воз-
451
вышение и капельмейстер с совиной головою в белона-
пудренном парике сел на приготовленное для него место,
то началось настраиванье инструментов; большая часть
музыкантов была недовольна своими, но более всех шу-
мел контрабасист с медвежьим рылом.
— Что это за лубочный сундук! — ревел он, поверты-
вая свой инструмент во все стороны. — Помилуйте, синьо-
ра Бальдуси, неужели я буду играть на этом гудке?
Лауретта молча указала на моего соседа; контрабасист
соскочил с кресла, взял бедного Волгина за шею и втащил
на помост; потом поставил его головою вниз, одной ру-
кой обхватил обе его ноги, а другой начал водить по нем
смычком, и самые полные, густые звуки контрабаса за-
гремели под сводом ротонды. Вот наконец сладили меж
собой все инструменты; капельмейстер поднял кверху
оглоданную бычачью кость, которая служила ему палоч-
кою, махнул, и весь оркестр грянул увертюру из «Волшеб-
ной флейты». Надобно сказать правду: были местами не-
складные и дикие выходки, особливо кларнетист, который
надувал свой инструмент носом, часто фальшивил, но,
несмотря на это, увертюра была сыграна недурно. После
довольно усиленного аплодисмента вышла вперед Лау-
ретта и, не снимая маски, запела совершенно незнакомую
для меня арию. Слова были престранные: умирающая
богоотступница прощалась с своим любовником; она пе-
ла, что в беспредельном пространстве и навсегда, с каж-
дой протекшей минутою станет увеличиваться расстоя-
ние, их разделяющее; как вечность, будут бесконечны ее
страдания, и их души, как свет и тьма, никогда не сольют-
ся друг с другом. Все это выражено было в превосходных
стихах; а музыка!.. О, мой друг! где я найду слов, чтоб
описать тебе ту неизъяснимую тоску, которая сжала мое
бедное сердце, когда эти восхитительные и адские звуки
заколебали воздух? В них не было ничего земного; но и
небеса также не отражались в этом голосе, исполненном
слез и рыданий. Я слышал и стоны осужденных на вечные
мучения, и скрежет зубов, и вопли безнадежного отчая-
ния, и эти тяжкие вздохи, вырывающиеся из груди, исто-
мленной страданиями. Когда посреди гремящего крещен-
до, составленного из самых диких и противуположных
звуков, Лауретта вдруг остановилась, общее громоглас-
ное браво раздалось по зале, и несколько голосов закри-
чали: «Синьора Бальдуси, синьора Бальдуси! Покажитесь
нам! Снимите вашу маску!» Лауретта повиновалась; маска
упала к ее ногам... и что ж я увидел?.. Милосердый бо-
452
же!.. Вместо юного, цветущего лица моей Лауретты —
иссохшую мертвую голову!!! Я онемел от удивления и
ужаса, но зато остальные зрители заговорили все разом
и подняли страшный шум. «Ах, какие прелести! — крича-
ли они с восторгом, — посмотрите, какой череп, — точно
из слоновой кости!.. А ротик, ротик! чудо! до самых
ушей!.. Какое совершенство!.. Ах, как мило она оскалила
на нас свои зубы!.. Какие кругленькие ямочки вместо
глаз!.. Ну, красавица!»
— Синьора Бальдуси,— сказал Моцарт, вставая с свое-
го места, — потешьте нас, спойте нам «Biondina in gon-
doletta».
— Да это невозможно, синьор Моцарт, — прервал ка-
пельмейстер.— Каватину «Biondina in gdndoletta» синьора
Бальдуси поет с гитарою, а здесь нет этого инструмента.
— Вы ошибаетесь, maestro di cappella!’ — прошептала
Лауретта, указывая на меня,— гитара перед вами.
Капельмейстер бросил на меня быстрый взгляд, рази-
нул свой совиный клюв и захохотал таким злобным об-
разом, что кровь застыла в моих жилах.
— А что, в самом деле, — сказал он, — подайте-ка мне
его сюда! Кажется... да, точно так!.. Из него выйдет по-
рядочная гитара.
Трое зрителей схватили меня и передали из рук в руки
капельмейстеру. В полминуты он оторвал у меня правую
ногу, ободрал ее со всех сторон и, оставя одну кость и
сухие жилы, начал их натягивать, как струны. Не могу
описать тебе той нестерпимой боли, которую произвела
во мне эта предварительная операция; и хотя правая нога
моя была уже оторвана, а несмотря на это, в ту минуту
как злодей капельмейстер стал ее настраивать, я чувство-
вал, что все нервы в моем теле вытягивались и готовы бы-
ли лопнуть. Но когда Лауретта взяла из рук его мою бед-
ную ногу и костяные ее пальцы пробежали по натянутым
жилам, я позабыл всю боль: так прекрасен, благозвучен
был тон этой необычайной гитары. После небольшого
ритурнеля Лауретта запела вполголоса свою каватину.
Я много раз ее слышал, но никогда не производила она
на меня такого чудного действия: мне казалось, что я
весь превратился в слух и, что всего страннее, не только
душа моя, но даже все части моего тела наслаждались,
отдельно одна от другой, этой обворожительной музы-
кой. Но более всех блаженствовала остальная нога моя:
дирижер капеллы (ит.),
453
восторг ее доходил до какого-то исступления; каждый
звук гитары производил в ней столь неизъяснимо-прият-
ные ощущения, что она ни на одну секунду не могла
остаться спокойною. Впрочем, все движения ее соответ-
ствовали совершенно темпу музыки: она попеременно то
с важностию кивала носком, то быстро припрыгивала, то
медленно шевелилась. Вдруг Лауретта взяла фальшивый
аккорд... Ах, мой друг! вся прежняя боль была ничто в
сравнении с тем, что я почувствовал! Мне показалось, что
череп мой рассекся на части, что из меня потянули разом
все жилы, что меня начали пилить по частям тупым но-
жом... Эта адская мука не могла долго продолжаться; я
потерял все чувства и только помню, как сквозь сон, что в
ту самую минуту, как все начало темнеть в глазах моих,
кто-то закричал: «Выкиньте на улицу этот изломанный
инструмент!» Вслед за сим раздался хохот и громкие ру-
коплескания. Я очнулся уже на другой день. Говорят, буд-
то бы меня нашли на площади подле театра; впрочем, ты,
я думаю, давно уже знаешь остальное; в Москве целый
месяц об этом толковали. Теперь все для меня ясно. Лау-
ретта являлась мне после своей смерти: она умерла в Неа-
поле; а я, как видишь, мой друг, я жив еще», — примолвил
с глубоким вздохом мой бедный приятель, оканчивая свой
рассказ.
— Какова история? — спросил хозяин, поглядев с
улыбкою вокруг себя.— Ай да батюшка [Прохор Кон-
дратьевич], исполать тебе! Мастер сказки рассказывать!
— Помилуйте, Иван Алексеич! какие сказки? это на-
стоящая истина.
— В самом деле?
— Уверяю вас, что приятель мой вовсе не думал лгать,
рассказывая мне это странное приключение.
— Полно, братец! да это курам на смех! Воля твоя,
какой черт не хитер, а, верно, и ему не придет в голову
сделать из одного человека контрабас, а из другого — ги-
тару.
— Если вы не верите мне, так я могу сослаться на са-
мого Зорина. Он благодаря бога еще не умер и живет по-
прежнему в Петербурге, подле Обухова моста...
— В желтом доме? — прервал исправник.
— Вот этого не могу вам сказать! — продолжал спо-
койно Черемухин. — Может быть, его давно уже и пере-
красили.
454
— Ах ты, проказник! — подхватил хозяин.— Так ты
рассказал нам то, что слышал от сумасшедшего?
— От сумасшедшего?.. Ну, это я еще не знаю! Зорин
никогда мне не признавался, что он сошел с ума; а, напро-
тив, уверял меня, что если доктора и смотрители желтого
дома не безумные, так по одному упрямству и злобе не
хотят видеть, что у него вместо правой ноги отличная
гитара.
— Смотри, пожалуй! — вскричал хозяин,— какую дичь
порет! А ведь сам как дело говорит — не улыбнется!
Впрочем, и то сказать, — прибавил он, помолчав несколько
времени, — приятель твой Зорин сошел же от чего-нибудь
с ума! Ну, если в самом деле эта басурманка приходила
с того света, чтоб его помучить?..
— А что вы думаете? — сказал я. — Не знаю, как дру-
гие, а я не сомневаюсь, что мы можем иногда после смер-
ти показываться тем, которых любили на земле.
— И, полно, братец,— прервал с улыбкою Заруцкий,—
да этак бы и числа не было выходцам с того света!
— Напротив,— продолжал я,— эти случаи должны
быть очень редки. Я уверен, что мы после нашей смерти
можем показываться только тем из друзей или родных
наших, к которым были привязаны не по одной привычке,
любили не по рассудку, не по обязанности, не потому
только, что нам с ними было весело, но по какой-то не-
изъяснимой симпатии, по какому-то сродству душ...
— Сродству душ? — прервал Заруцкий.— А что ты
разумеешь под этим?
— Что я разумею? Не знаю, удастся ли мне изъяснить
тебе примером. Послушай! всякий музыкальный инстру-
мент заключает в себе способность издавать звуки, точно
так же как тело наше — способность жить и действовать;
и точно так же как тело без души, всякий инструмент,
без содействия художника, который влагает в него душу,
мертв и не может или, по крайней мере, не должен сам
собою обнаруживать этой способности. Теперь не хочешь
ли сделать опыт? Положи на фортепиано какой-нибудь
другой инструмент, например, хоть гитару, а на одну из
струн ее — небольшой клочок бумаги; потом начни пере-
бирать на фортепиано все клавиши одну после другой:
бумажка будет спокойно лежать до тех пор, пока ты не
заставишь прозвучать ноту, одинакую с той, которую из-
дает струна гитары; но когда лишь только ты дотронешь-
ся до клавиши, то в то же самое мгновение струна зазву-
чит, и бумажка слетит долой; следовательно, по какому-
455
то непонятному сочувствию мертвый инструмент отзовет-
ся на голос живого. Попытайся, мой друг, изъяснить мне
это весьма обыкновенное и, по-видимому, физическое
явление, тогда, быть может, и я растолкую тебе, что по-
нимаю под словами: симпатия и сродство дуги.
— Ба, ба, ба! любезный друг! — сказал Заруцкий,
улыбаясь, — да ты ужасный метафизик и психолог; я этого
не знал за тобою. Вот что! Теперь понимаю: душа умер-
шего человека с душой живого могут сообщаться меж со-
бою только в таком случае, когда обе настроены по од-
ному камертону.
— Ты шутишь, Заруцкий, — прервал исправник,—
а мне кажется, что Михайла Николаич говорит дело.
Я сам знаю один случай, который решительно оправдыва-
ет его догадки; и так как у нас пошло на рассказы, так,
пожалуй, и я расскажу вам не сказку, а истинное проис-
шествие. Быть может, вы мне не поверите, но я клянусь
вам честию, что это правда.
ДВЕ НЕВЕСТКИ
— В начале 1792 года гусарский полк, в котором я
служил корнетом, стоял в Белоруссии, и мой эскадрон
занимал квартиры в местечке, принадлежащем двум брать-
ям, князьям Лю... ким. Они жили вместе с своими жена-
ми в их наследственном и великолепном замке. Радушное
их обращение с русскими офицерами, а более всего ве-
селый образ жизни, напоминающий роскошное хлебо-
сольство древних магнатов Польши, вошли в пословицу
между нашими офицерами. «Хоть бы князьям Лю...ким
задать такой праздник!» — говаривали мы всегда, когда
хотели похвалить чье-нибудь угощение.
Изо всех офицеров моего эскадрона я более других
был ими обласкан и в течение двух или трех недель сде-
лался в их семье совершенно домашним человеком. Обе
княгини были женщины отменно любезные и могли на-
зваться красавицами. Если б они были родные сестры,
то и тогда бы нельзя было не подивиться их необычайной
дружбе; но две невестки, две хозяйки в одном доме, ко-
торые живут душа в душу,— такая диковинка, какой не
всякому удастся на роду своем увидеть. Нельзя было ска-
зать, чтоб их нравы были совершенно сходны меж собою;
напротив, одна из них, жена старшего брата, которая на-
зывалась Жозефиною, была самого кроткого характера и
456
даже несколько холодна, а другая отменно жива и вспыль-
чива; но, несмотря на это различие, которое, впрочем,
заметно было только в отношении к другим, ни-
когда ни малейшая досада не нарушала их семейственно
го согласия. Жозефина очень часто разговаривала со
мною об этой дружбе.
— Вы не можете себе представить, — сказала она мне
однажды, — какое странное и даже непонятное для нас
самих чувство мы питаем друг к другу. Говорят, что мы
живем как родные сестры, да это вовсе не то. У меня бы-
ли три сестры, я любила их, но совсем другим образом.
Когда я в первый раз увидела Казимиру — так называли
меньшую невестку, — то мне показалось, что ее-то именно
и недоставало для моего благополучия; что иногда в
грустные минуты я тосковала о ней, и хотя решительно
увидела ее тогда в первый раз, но готова была побожить-
ся, что и черты лица ее, и звук ее голоса, и даже некото-
рые, собственно ей принадлежащие, выражения и при-
вычки давно уже мне знакомы; что мы, не знаю где и ко-
гда, но только непременно и любили друг друга, и жили
вместе. Не правда ли, это очень странно? А ведь еще
страннее, что Казимира при первой встрече со мною по-
чувствовала то же самое? Ну вот после этого не верьте
симпатиям! Сколько раз случалось, я задумаю какую-ни-
будь новую забаву, хочу сделать ей сюрприз, и что ж?..
Ей именно то же самое придет в голову. Она затеет по-
тихоньку от меня какое-нибудь веселье, секретничает,
хлопочет — и вдруг я начну с нею советоваться, каким
образом уладить точно такой же праздник, какой она
хотела дать мне нечаянно. Мы никогда еще не расстава-
лись, и я думаю, что разлука будет для нас большим не-
счастием. Мало ли что случается? Одна из нас может уме-
реть, нам не удастся проститься друг с другом... О, вы не
можете представить, как эта мысль нас пугает! Правда,
мы на этот счет взяли некоторые предосторожности,—
продолжала Жозефина, улыбаясь, однако ж вовсе не шу-
тя,— мы связали себя клятвою.
— Клятвою?
— Да. Мы поклялись друг другу, что если судьба при-
ведет одну из нас умереть прежде и мы в эту минуту не
будем вместе, то умершая должна непременно, не покидая
еще земли, явиться к той, которая останется в живых.
— Но подумали ли вы,— сказал я также не шутя,—
что исполнение этой клятвы зависит не от вас?
— О, как же! Мы на этот счет взяли свои предосто-
457
рожности. Говорят, что всякая клятва, данная и не испол-
ненная в здешнем мире, станет в будущем тяготить нашу
душу, то есть мешать ей наслаждаться вполне блаженст-
вом, если она его заслужит, и для того мы поклялись с
условием.
— С условием?
— Да, с условием. Наша клятва должна только иметь
силу в пределах возможного. Nous avons jure jusqu’aux
bornes de possible'.
Когда она выговорила эту французскую фразу, кото-
рую повторяю вам от слова до слова, то я не мог удер-
жаться от смеха — так показалось мне забавным это дет-
ское простодушие милой Жозефины.
— Ого, княгиня! — сказал я, — да вы знаете приказ-
ный порядок и взяли все законные предосторожности;
теперь, если одна из вас выполнит свое обещание, так это
будет даже не чудно, потому что свершится в пределах
возможного.
— Смейтесь, смейтесь! — прервала Жозефина, — а я
уверена, что если одна из нас кончит жизнь не на руках
у другой, то или мы умрем в одно время, то есть в один
час, в одну минуту, или непременно повидаемся друг с
другом перед нашей земной разлукою.
Муж княгини Казимиры страдал уже несколько лет от
одной хронической болезни, которая, несмотря на стара-
ние лучших медиков тамошнего края, очевидно усилива-
лась и могла превратиться в неизлечимый недуг. По об-
щему совету докторов ему оставалось испытать последнее
средство, то есть ехать за границу и полечиться у иност-
ранных врачей, а в особенности у знаменитого доктора
Франка, который в то время был в Париже. Как ни тяже-
ло было для княгини расставаться на долгое время, но
необходимость требовала этой жертвы. На прощанье они
еще раз повторили свою клятву и обещались, не пропу-
ская ни одной почты, писать друг другу обо всем.
Прошло месяца два; вот в одном из своих писем Ка-
зимира уведомила свою невестку, что она отправляется с
больным своим мужем в Париж. Это известие очень обе-
спокоило Жозефину: французская революция станови-
лась час от часу грознее, и хотя кровь не лилась еще река-
ми, но все заставляло думать, что предсказания и догадки
европейских журналистов, как крики зловещих птиц, не
предвещают ничего доброго. Напрасно Казимира успо-
1 Мы поклялись в границах возможного (фр.).
458
коивала своего друга. «Ты не должна за нас бояться,—
писала она. — Мы, иностранцы, будем жить тихо, не ста-
нем мешаться в политические дела, так нас и не заметят
в Париже». Все это казалось Жозефине недостаточной
порукою за их безопасность. Меж тем время шло да шло.
Робеспьер, Марат, Дантон и сотни других тигров, пред-
ставлявших в лице своем великую нацию, начинали по-
немногу приучать ветреных французов к кровавым пир-
шествам, на которых деспотизм палачей величали свобо-
дою; судом называли человеческую бойню, а народом
французским — шайку разбойников и убийц; и чтоб ра-
венство, это слово, не имеющее никакого морального
смысла, сделать хотя физически возможным, предлагали
для уравнения всей нации подрубливать головы тем, ко-
торые имели несчастие родиться повыше других. Но в то
же время как истинные отцы отечества извещали своих
сограждан, что они с родительским сердоболием прииски-
вали все средства, как бы облегчить страдания умираю-
щих на эшафоте: и посему, дабы рубить головы и скорее
и опрятнее, изобрели филантропическую машину, кото-
рую называли гильотиною. Жозефина все это читала в
журналах, следовательно, не могла оставаться спокойною.
Замечая тоску своей жены, князь Лю...кий давал беспре-
станно праздники, балы, концерты — одним словом, упо-
треблял все средства, чтоб рассеять ее горесть. На одном
из этих балов, на который съехались к ним человек две-
сти гостей, я заметил, что Жозефина была скучнее обык-
новенного.
— Здоровы ли вы? — спросил я, садясь подле нее в
танцевальной зале.
— А что? — шепнула княгиня, — разве я кажусь боль-
ною?
— А если вы здоровы, так позвольте вам сказать, что
вы вовсе не походите на хозяйку, которая дает такой бле-
стящий бал. Взгляните, как все оживлено в этой зале:
три мазурки в одно время!.. Даже старики поднялись, а вы
не танцуете! Да будьте повеселее; ведь этак подумают,
что вы не рады вашим гостям.
— Так что ж? пускай себе думают что хотят, а мне,
право, не до танцев.
— Вы меня пугаете, княгиня! Уж не имеете ли вы ка-
кого-нибудь неприятного известия из Парижа или давно
не получали оттуда писем?
— Напротив. Я получила сегодня письмо от Казими-
ры, и весьма приятное. Она пишет, что в Париже очень
459
весело, что журналисты все увеличивают, что, несмотря
на угрозы республиканской партии, король любим и ес-
ли б захотел только унять этих крикунов, так все пошло
бы по-прежнему; но он слишком добр и не хочет прибе-
гать к силе, тем более что это волнение умов не может
долго продолжаться: такое постоянство было бы не в ха-
рактере французской нации. А сверх того королева
французская, которая очень милостива к Казимире и при-
глашает ее на все свои маленькие вечера, открыла ей по
секрету, что глава, или лучше сказать, душа революции,
этот граф Мирабо, перешел на сторону правительства.
Что ж касается до прочих зачинщиков, то они не только
ничтожны, но даже отвратительны и гадки в глазах цело-
го Парижа. Все это должно бы, кажется, меня успокоить,
а, напротив, я никогда еще не была так растревожена, как
сегодня.
— Да что ж вы чувствуете?
— И сама не знаю. Вот тут на сердце у меня так тя-
жело!.. Мне так грустно!.. Вы скажете, что это малоду-
шие, ребячество, — быть может! Да что же делать, когда
в нас есть что-то такое, что несравненно сильнее всякого
рассудка. Конечно, и я могу притворяться веселою, но это
будет одно притворство.
— А вы его ненавидите, княгиня. Однако ж так и
быть, притворитесь! Я слыхал, что иногда актеры увлека-
ются своими ролями; почему знать, может быть, и вы за-
будете ваше горе; протанцуйте первую мазурку нехотя,
а вторая будет забавлять. Пойдемте!
Княгиня молча подала мне руку, и мы, составив четвер-
тую мазурку, пустились танцевать наперерыв с другими.
В самом деле, Жозефина поразвеселилась, и к концу бала
на прекрасном лице ее не оставалось даже и следов преж-
него беспокойства и горести.
Вот после ужина гости стали расходиться; ближайшие
соседи разъехались по своим деревням, а те, которые жи-
ли подалее, остались ночевать в замке; в числе последних
было несколько молодых барынь. Хозяйка, уложив их
спать в одной большой горнице, расположилась и сама
ночевать вместе с ними. Я отправился также в свою ком-
нату и, верно, бы проспал крепким сном до самого обеда,
когда бы рано поутру не разбудила меня какая-то необы-
чайная тревога в целом доме: везде хлопали дверьми и
по всем коридорам поднялась такая беготня, что если б
хотя немного пахло дымом, так я подумал бы, что мы го-
рим. Я вскочил с постели, оделся на скорую руку и побе-
460
жал узнать причину этой суматохи. Любимица панны
Жозефины, черноглазая Юлия, на которую я давно уже
засматривался, первая повстречалась со мною в коридоре
и сказала мне мимоходом, что княгиня занемогла, что ей
сделалось ночью очень дурно, что она во сне или наяву,
наверное не знают, но только видела что-то страшное и
лежит теперь без памяти. Не прошло и двух часов, как все
остальные гости разъехались, и этак часу в десятом при-
шли мне сказать, что княгиня просит меня к себе.
Я нашел ее в совершенной памяти; она сидела совсем
одетая на канапе и на вопрос мой о внезапной ее болезни
отвечала, что чувствует себя совершенно здоровою. В са-
мом деле, кроме необычайной бледности, на лице ее не
заметно было никаких признаков болезни, но с первого
взгляда на ее мутные и распухшие глаза не трудно было
догадаться, что она очень много плакала.
— Садитесь вот здесь, подле меня! — шепнула Жозе-
фина тихим голосом.
— Что с вами сделалось, княгиня? — сказал я, садясь
на канапе.
— Ничего. Я знала это наперед. О! сердце мое пред-
чувствовало, оно меня никогда не обманывает.
— Да что такое?
— Я ее видела.
— Видели?.. Кого?
— Ее. Она приходила со мною проститься.
— Да о ком вы говорите?
— О моем друге.
— О вашей невестке?
- Да.
— Что вы, княгиня, помилуйте! Это так — расстроен-
ное воображение. Вы много танцевали, кровь ваша была
в волнении, и какой-нибудь сон...
— Сон! — повторила Жозефина с грустной улыб-
кою.— Сон! Нет, я не спала... Послушайте, я расскажу
вам все.
В продолжении сего чудного рассказа я беспрестанно
смотрел на нее, надеясь подглядеть в глазах ее признаки
бреда или горячки, но, кроме тихой и спокойной грусти,
я не мог заметить ничего на ее бледном и усталом лице.
То, что она мне рассказала, было так странно и в то же
время носило на себе такой отпечаток истины, что все
слова ее врезались в мою память, и я могу вам повторить
ее рассказ без всякой ошибки и перемены, точно так, как
будто бы слышал его вчера.
461
Жозефина, уложив спать своих гостей, заснула сама
крепким сном часу во втором утра. Засыпая, она даже,
сверх обыкновения, ни разу не подумала о Казимире. По
ее догадкам, она спала уже более часу, как вдруг ей по-
слышался тихий шелест, и на нее повеяло какою-то при-
ятной весенней прохладою. Она проснулась. У самого ее
изголовья стояла женщина в белом платье с остриженны-
ми волосами; на ней не было никаких украшений, кроме
красного ожерелья на шее и черного пояса с стальной
пряжкою. Несмотря на то что в комнате горела одна ноч-
ная лампада, Жозефина рассмотрела все это с перво-
го взгляда. Лицо этой женщины было покрыто, или,
лучше сказать, на него было наброшено короткое бе-
лое покрывало; она стояла неподвижно и держала
руки, сложив крестом на груди. В первую минуту испуга
Жозефина не могла выговорить ни слова, а потом, ко-
гда хотела позвать своих девушек и разбудить гостей, бе-
лая женщина подняла покрывало и сказала тихим голо-
сом:
— Не пугайся, мой друг, это я!
— Боже мой! — вскричала Жозефина, — это ты, Кази-
мира?.. Возможно ли? когда же ты приехала? — Она при-
поднялась, чтоб обнять свою невестку, но Казимира от-
ступила шаг назад и прошептала едва слышным голосом:
— Не прикасайся ко мне, Жозефина! Еще не пришло
время, когда тебе можно будет обнять меня и чувство-
вать, что ты меня обнимаешь. Я пришла проститься с то-
бою.
— Проститься?
— Да! разве ты забыла нашу клятву?
Тут Жозефина вспомнила все, и как вы думаете: ис-
пугалась или, по крайней мере, пришла в отчаяние? за-
лилась слезами?.. Нет! она не чувствовала ни страху, ни
горести; и то и другое овладело ее душою после, но в эту
минуту она была совершенно спокойна.
— Итак, мой друг, ты умерла? — спросила она Кази-
миру.
— Да, я умерла в Париже. Мне отрубили голову.
— За что?
— За мою привязанность к французской королеве.
— Злодеи!..
— Не кляни, а благословляй их, Жозефина! Они от-
перли двери моей темницы.
— Твоей темницы?.. Какой темницы?
Привидение кротко улыбнулось и не отвечало ничего.
462
— Скажи мне, мой друг,— продолжала Жозефина,—
страшно ли умирать?
— Да, точно так же, как страшно слепому от рожде-
ния взглянуть в первый раз на светлое солнце и ясные
небеса.
— Ах! последняя минута должна быть ужасна!
— Да, мой друг! последняя минута ужасна; но зато
первая!..
Неподвижные взоры привидения одушевились.
— И что я прочла в них! — говорила Жозефина, ры-
дая.— О! как ничтожно это чувство, которое мы все, ми-
нутные гости земли, называем нашей радостью и блажен-
ством!
— Но мы должны расстаться, — сказало привидение.—
Прощай, Жозефина! До свиданья... там — в нашей ро-
дине!..
— Постой, мой друг! — вскричала Жозефина. — Ска-
жи, уверена ли ты, что мы опять увидимся?
— О, я не сомневаюсь в этом! Я вижу твою душу: она
рвется из оков своих; она не любит своей неволи. Послу-
шай...
Тут тень Казимиры наклонилась и прошептала не-
сколько слов на ухо своему другу.
— Потом,— продолжала Жозефина,— глаза мои со-
мкнулись, мне послышалось, что в вышине надо мною
раздаются какие-то неизъяснимо приятные звуки, и я или
заснула опять, или лишилась чувств — не знаю сама; но
только все исчезло.
— А что такое шепнула она вам на ухо? — спросил я с
любопытством.
— Не спрашивайте меня об этом, — прервала Жозефи-
на,— эти слова умрут — да!.. Они должны умереть вместе
со мною.
Как я ни убеждал ее открыть мне эту тайну, все было
напрасно. Я заметил только одно, что всякий раз, когда
говорил с ней об этом, она начинала плакать; но эти сле-
зы не были слезами горести.
Через три недели мы прочли в парижском журнале
«Друг народа», что вскоре после убийства графини Лам-
баль казнена была одна иностранка, и как, по обыкнове-
нию французских писателей, ни исковеркано было имя
этой несчастной, но, к сожалению, нам нетрудно было
отгадать в нем фамильное прозвание князей Лю...ких.
463
Исправник замолчал. Я слушал с большим вниманием
его рассказ, но это не помешало мне заметить, что Заруц-
кий и Черемухин толковали о чем-то меж собою вполголо-
са, этот последний поглядел на свои часы, и в то самое
время, как внимание наше было обращено на рассказчика,
вышел потихоньку из кабинета.
- Ну, племянник, — промолвил, улыбаясь, хозяин,—
что ты скажешь на это?
— Если б Алексей Дмитрич не был сам очевидным
свидетелем этого происшествия, — отвечал Заруцкий,—
то я сказал бы вам, что это просто сказки.
— Ну, а теперь что скажешь?
— Теперь скажу, что это странное стечение обстоя-
тельств - не совсем обыкновенный случай, и больше ни-
чего.
— Как ничего?
— Разумеется. Сон, который видела Жозефина, есть
не что иное, как повторение того, о чем она беспрестанно
думала наяву; и если б Казимира возвратилась благопо-
лучно из своего путешествия, то этот сон был бы забыт
точно так, как тысячи подобных снов, которые не сбыва-
ются и о которых никто не говорит ни слова.
— Экой ты, братец, какой! Да ведь ты слышал, что это
сбылось.
— Да что ж удивительного, когда из миллиона вздор-
ных снов какой-нибудь один нечаянно сбудется! Напри-
мер, если б жена морского офицера, который отправился
кругом света, стала бы очень тосковать о своем муже, то,
вероятно, часто бы видела во сне, что он утонул. И если
в самом деле он погибнет на море, так вы скажете, что ей
было это предсказано во сне?
— Да что ты наладил, племянник, во сне да во сне!
Ведь ты слышал, что она видела это наяву.
— То есть ей казалось, что она не спала. Но, так и
быть, согласен! Она видела это не во сне; так что ж? Раз-
ве не случается видеть наяву предметы, которые сущест-
вуют только в одном расстроенном воображении нашем?
Испытайте не поспать несколько ночей сряду, и вы уви-
дите наяву такие диковинки, какие не пригрезятся вам
никогда и во сне. Поговорите об этом с курьерами, кото-
рые скачут день и ночь, не имея времени соснуть ни на
минуту. Я сам однажды видел на большой дороге, обса-
женной одними липками, целые улицы огромных палат и
дворцов, а, кажется, не спал и даже, чтоб не задремать
464
и не свалиться с тележки, пел песни и разговаривал бес-
престанно с ямщиком. Знаете ли, до какой степени может
иногда приготовленное к чудесам воображение обманы-
вать все наши чувства? Вот, например, теперь темная
осенняя ночь, ветер воет, близко полуночи, и мы уже часа
три сряду рассказываем друг другу страшные повести.
Я уверен, что теперь каждый из нас, не исключая меня,
гораздо более обыкновенного расположен к испугу и не-
сравненно легковернее, чем во всякое другое время. Не-
чаянный стук, неожиданное появление какого-нибудь но-
вого гостя, скрип двери, порыв ветра — одним словом,
все может нас потревожить и показаться нам неестест-
венным; и если б в эту самую минуту, как я с вами гово-
рю, кто-нибудь, подмостясь, с надворья заглянул к нам
в окно, то, без всякого сомнения, самое обыкновенное ли-
цо показалось бы нам нечеловеческим.
— Вот еще вздумал чем пугать! — прервал хозяин, по-
сматривая робко вокруг себя.
— Какой вздор! — сказал я, взглянув невольно на
окно.
— Нет, не вздор! — продолжал Заруцкий. — Мы все
имеем какую-то врожденную наклонность верить чудес-
ному; и хотя страх — чувство вовсе не приятное, но мы
любим это судорожное сжимание сердца, этот холод, ко-
торым обдает нас с ног до головы, когда нам кажется,
что мы видим что-нибудь неестественное, и коль скоро
мы дадим волю нашему воображению, лишь только оно
возьмет верх над рассудком, то мы готовы верить всему,
пугаться всего, и точно так же, как в сильной горячке
хотя и сохраняем физические наши способности, а, не-
смотря на это, и видим, и слышим, и даже чувствуем все
навыворот. Но вот, кажется, и полночь... чу!
На дворе стали бить часы.
— Как страшно завывает этот колокол, — продолжал
Заруцкий, считая вполголоса удары. — Пять... шесть... Не
правда ли, что в этом звуке есть что-то могильное, злове-
щее? Восемь... девять... Как заунывно и протяжно раздает-
ся этот
Глагол времен — металла звон!..
Одиннадцать... двенадцать!.. Боже мой!.. Смотрите, смот-
рите!.. Что это?
Я вскрикнул, Кольчугин уронил на пол свою трубку,
исправник и хозяин вскочили с своих мест, и все взоры,
465
по направлению руки Заруцкого, обратились на одно из
окон кабинета.
— Кой черт! — вскричал хозяин, — да что ж он видит?
Не знаю, как вы, господа, а я не вижу ничего.
— И я также, — сказал Кольчугин, подымая свою
трубку.
— Ах он проказник! — прервал исправник с громким
хохотом, — смотри, пожалуй, как он всех нас переполо-
шил! Ого! да ты, брат, славный актер, — продолжал ис-
правник, обращаясь к Заруцкому. — Полно, полно, любез-
ный! не кобенься — никого не обманешь.
Я взглянул на моего приятеля — нет, это не комедия!
Его почти безумный и неподвижный взор был устремлен
на среднее окно кабинета; все члены его дрожали, волосы
стояли дыбом, а на помертвевшем лице изображался
неизъяснимый ужас.
— Что ты, что ты, мой друг, — спросил я, подходя к
нему, — что с тобою сделалось?
Заруцкий не отвечал ни слова.
— Не трогайте его,— сказал исправник, — он теперь
на сцене и так сроднился с своею ролею, что не хочет
с нею расстаться.
Вдруг послышались в коридоре скорые шаги, дверь от-
ворилась, и вошел Черемухин.
— Фу, братец, как ты меня напугал,— проговорил За-
руцкий, садясь на канапе, — насилу могу отдохнуть!
— Я тебя напугал? — повторил Черемухин.
— Да, ты.
— Чем, если смею спросить?
— Как чем? Я говорил тебе, когда часы на дворе будут
бить полночь, чтоб ты при последнем ударе колокола
заглянул к нам в окно, а никто не просил тебя закутать-
ся в какой-то белый саван и надеть на голову женский
чепец.
— Женский чепец?.. Что ты, в уме ли?
— Ну, вот еще!.. Запирайся!
— Помилуй, братец, да я и с крыльца не сходил.
— Что ты говоришь?
— Ну, да! Когда я вышел на крыльцо и увидел, что
дождь льет как из ведра, так не погневайся, не заблаго-
рассудил промокнуть до костей, чтоб для твоей заба-
вы выкинуть проказу, за которую и маленьких детей
секут.
— И ты не смотрел к нам в окно?
— Нет.
466
— Послушай, [Прохор] — вскричал Заруцкий, поблед-
нев снова, — эта шутка никуда не годится.
— Какая шутка?.. Ах, батюшки! да что с тобою сдела-
лось?
— Говори правду, я это требую.
— Тьфу, пропасть! да если ты мне не веришь, так сту-
пай в переднюю и спроси у людей. Я тебе говорю, что я
не только не заглядывал к вам в окно, но даже и с крыль-
ца не сходил. Слышишь, какой идет дождь!.. Если б я был
на дворе, то на мне бы сухой нитки не осталось, а вот,
посмотри!.. На, пощупай мое платье!.. Ну, что, был ли я
под дождем?
Приятель мой замолчал.
— Да разве ты в самом деле что-нибудь видел? — спро-
сил я его вполголоса.
Он сжал крепко мою руку и прошептал прерывающим-
ся голосом:
— Да, мой друг!.. Я видел... О, что я видел!
— Да что такое?
Заруцкий, не отвечая на мой вопрос и как будто бы
говоря с самим собою, сказал:
— Кажется, сегодня суббота... Да! точно, суббота...
— А если хочешь, так и воскресенье: двенадцать часов
уж било. Да скажи мне...
— Нет, мой друг! Быть может, это один обман
моих чувств... Мне могло показаться!.. Но я видел это
так ясно, — промолвил он, поглядев с невольным содро-
ганием на среднее окно кабинета, — вот тут!., против
меня!..
— О чем вы, господа, там перешептываетесь?
— Так, дядюшка, ничего! — сказал Заруцкий, стараясь
улыбнуться.
— Опять какой-нибудь заговор, чтоб перепугать нас,—
подхватил исправник.— Да не трудитесь, господа! Не
знаю, как другие, а я за себя отвечаю, два раза сряду не
испугаете.
— Ну, не ручайся, любезный! — прервал хозяин.—
Если б ты знал историю моего дома и то, что некогда слу-
чилось в этой самой комнате, где мы теперь беседуем, то
не стал бы так храбриться. Я давно уже здесь живу и бла-
годаря бога никаких страстей не видывал, а как вспомню
про эту ужасную историю, так, признаюсь, меня и в Пет-
ровки мороз по коже подирает.
— А, кстати, Иван Алексеевич! — подхватил исправ-
ник,— расскажи-ка нам это предание. Мне давно уже хо-
467
телось узнать подробнее об этом ночном поезде, о кото-
ром так много толкуют во всем нашем уезде.
— И, верно, всякий по-своему, — заметил хозяин.
— Да, каждый по-своему, в одном только все соглас-
ны, что эта сказка имеет какое-то истинное происшест-
вие.
— А почему вы называете это предание сказкою? —
спросил я исправника.
— Потому, что он с начала до конца походит на
сказку.
— А то, что ты нам сейчас рассказывал, — прервал с
улыбкою Черемухин, — чай, по-твоему, история?
— О, это другое дело! — сказал я. — Появление умер-
шей — это сообщение мира невещественного с миром
земным; это гармоническое сочувствие душ, доказываю-
щее небесное наше начало; и способность проявления в
видимых формах существ, не подчиненных никаким физи-
ческим законам, может менее или более оправдаться по-
нятием нашим об организации... то есть о внутренней
способности существа бестелесного, которое в отноше-
нии своем к внешним предметам... то есть к видимому
или, лучше сказать, к вещественному миру... Но, может
быть, вы меня не понимаете?
— Помилуйте! — вскричал преважно Черемухин.—
Как не понять, это ясно!
— Смейся, смейся! - прервал исправник.— О, чело-
век совершенно земной! Ты понимаешь и веришь только
тому, что дважды два — четыре.
- А тебе бы хотелось, чтоб дважды два было пять?
— Да что с тобой говорить! — продолжал исправ-
ник.— Расскажите-ка нам лучше, Иван Алексеевич, эту
страшную историю, от которой, как вы сами говорите,
и вас иногда мороз по коже подирает.
— Да уж не поздно ли, господа? — сказал хозяин.
— Ах, сделайте милость! — вскричал я. — Мне завтра
поутру должно с вами проститься; так я, может быть,
никогда ее не услышу.
— Ну, так и быть! — продолжал хозяин. — Только если
вы станете зевать, так прошу припомнить, что теперь уже
за полночь, и что благодаря бога мы все, кажется, бессон-
ницей не страдаем. Ну, слушайте, господа!
НОЧНОЙ ПОЕЗД
— Давным-давно, то есть при царе Алексее Михай-
ловиче... Или нет! при батюшке его, государе Михаиле
Феодоровиче, это Хоперское поместье принадлежало
стольнику Варнаве Глинскому, пращуру отца покойной
Софьи Павловны, по смерти которых я купил его — гово-
рят, дорого, а по мне, так задаром, — примолвил Иван
Алексеевич, взглянув на окно, из которого днем видны
были церковь и приходское кладбище. — Этот Глин-
ский,— продолжал он, — славился в свое время не хлебо-
сольством и разумом, не удальством и молодечеством, ко-
торые в крови у всякого русского, но буйством, развра-
том, грабежом и дневными разбоями, а что всего хуже,
он был отъявленный чернокнижник и жил в ладу с самим
сатаною. Десять лет сряду сидел он на Хопре, как дикий
зверь на перепутье. Когда он выезжал с своею челядью
и холопьями позабавиться охотою или спускался вниз по
реке на косной лодке с белым парусом, то все соседние
мужички и бедные помещики дрожкой дрожали и, слов-
но от татарского погрома, прятались по лесам и угоняли
скот верст за двадцать. Ну, что ты на меня так посматри-
ваешь, Алексей Дмитрич? Чай, думаешь про себя: вот
какую околесную несет! А наша братья исправники-то на
что?.. А земская полиция?.. Эх, любезный! Тогда было не
то, что теперь; времена смутные: то поляки приступят к
Москве, то Лисовский с своими налетами начнет разгули-
вать по матушке святой Руси; и ляхи, и татары, и ереси
всякие, и бунты стрелецкие... Да что говорить! Было вре-
мечко для разбойников: погуляли, потешились, и кто бо-
га не боялся, на того и суда не было. Так дивиться нече-
му, что этот богоотступник Глинский делал что хотел:
грабил на больших дорогах, вешал и топил в Хопре зем-
ских ярыжек, сбирал оброк с своих соседей и держал в
ежовых рукавицах сердобского воеводу, который не смел
и носу показать из города. На место старых деревянных
хором он выстроил эти каменные палаты, обнес их тол-
стым дубовым тыном, наставил белых изб и клетей для
своей дворни — словом, сделал из господской усадьбы та-
кой красивый посад, что и сам бы город Сердобск ему в
пригородье не годился. Но зато большая половина его
крестьян жила в землянках, приходская церковь совсем
обвалилась, а колокольня в сильный ветер, словно ветхая
голубятня, скрипела и покачивалась из стороны в сторону.
У этого Глинского была одна только дочь; бедняжка
осталась еще в ребячестве сиротою. Глинский возненави-
469
дел свою жену за то, что она родила ему дочь, а не сына,
осыпал ее беспрестанно ругательствами и под пьяную
руку бивал чем ни попало. А так как он и в страстную
пятницу разрешал на вино и елей, то не проходило почти
дня, чтоб его жене не доставалось, и она, горемычная, ме-
сяцев через шесть после первых родов зачахла и умерла
от побоев своего мужа. С тех пор прошло годов пятнадцать;
бедная сиротинка росла да росла, и хоть ее житье было
плохое и за ней почти никакого ухода не было, но она,
как полевой цветок, который бережет и лелеет один бог
небесный, так выравнялась и похорошела, что даже ба-
тюшка ее какой ни был зверь, а не мог подчас на нее не
полюбоваться.
Несколько раз пытались окружные дворяне и сердоб-
ский воевода поунять разбой Глинского; но он всякий раз
давал такой отпор, что надолго отбивал у них охоту с
ним схватываться. Вот однажды удалось им собрать чело-
век до пятисот стрельцов и вооружить холопей; они ду-
мали, что с такой силою им нетрудно будет не только
захватить живьем Глинского и всю его шайку, но даже и
каменные его палаты разметать по кирпичику, ан вышло
совсем не то. Глинский встретил их на большой дороге с
своими молодцами, которых и полсотни не было, а зем-
скому войску показалось, что на него идет несметная
рать. Холопи дрогнули и пустились наутек; стрельцы
сначала подержались, да как увидели, что от Глинского
пули отскакивают и бердыши об него ломаются, так на
них нашел такой страх, что и они также ударились бе-
жать без оглядки. Глинский с своей шайкою гнал их
вплоть до городской заставы, втоптал в грязь и перерезал
более половины, а сам воротился в свой разбойничий вер-
теп, не потеряв ни одного человека. После такой остраст-
ки не только все окружные дворяне, да и сердобский вое-
вода нос повесил. Делать было нечего, пришлось на время
покориться и, сидя у моря, ждать погоды. В Москве было
не до них: к ней подступали поляки, а гнева царского и
опальных грамот Глинский не боялся. Одно только на-
водило на него страх и ужас: этот разбойник, которого
ничем испугать было невозможно, этот злодей и черно-
книжник Глинский трусил — как вы думаете — чего?..
Смешно сказать!.. Он до смерти боялся коршунов. С утра
до вечера вокруг дома и села ходили люди с заряженными
ружьями, и тот, кому, бывало, посчастливится застрелить
коршуна, нес его прямо к дворецкому и получал от него
два алтына денег и штоф романеи...
470
— Романеи! — прервал Заруцкий. — Извините, дядюш-
ка, я не думаю, чтоб в старину простые люди пили што-
фами бургонское вино.
— Да кто тебе говорит о бургонском вине? у наших
стариков важивалась настойка, которую звали романеею.
— Однако ж, известное бургонское вино...
— Зовут точно так же?.. Так что ж?.. Вот то-то, пле-
мянник, если б ты поменьше знал французских, а поболь-
ше русских слов, так не попадался бы впросак как без-
грамотный и не мешал бы мне рассказывать...
— Виноват, дядюшка, но я читал в одной критике...
— Эх, братец, охота тебе читать всякий вздор!.. По-
стойте-ка! на чем бишь я остановился?.. Да! на том, что
Глинский боялся до смерти коршунов. Причина этого не-
понятного страха долго была для всех загадкою; но так
как под конец все на свете открывается, так вот что до-
шло до нас об этом по изустному преданию. Глинский,
точно, был чернокнижником и помыкал сатаною, как сво-
им крепостным холопом. Да ведь лукавый даром ничего
не делает: он пошел к Глинскому в кабалу, но только с
тем условием, чтоб он также дал ему на свою душу руко-
писание, в котором было сказано, что на этом свете де-
мон повинуется ему во всем, охраняет его от огня, во-
ды, меча и всякого другого оружия и не имеет сам над
ним никакой власти до тех пор, пока черный коршун не
приютится под его кровлею и не совьет гнезда, чтоб
жить вместе с белой горлинкой. Теперь и вам нетрудно
будет догадаться, почему Глинский коршунов не жаловал
и отчего бледнел и дрожал всякий раз, когда эта хищная
птица появлялась над кровлею его дома.
Из всех своих челядинцев Глинский особенно любил
одного молодого парня, который прозывался Соколом.
И подлинно, он был детина удалой и годился бы в есаулы
знаменитому Стеньке Разину. И его обычай, и черный
с лоском ус, и окладистая борода, и рост, и сила богатыр-
ская — все в нем было по сердцу Глинскому. Никто не
знал, откуда он был родом. Однажды в бурную осеннюю
ночь приехал этот Сокол один-одинехонек на борзом пер-
сидском коне, вошел без доклада к Глинскому и объявил
ему, что его зовут Андреем, по прозванью Соколом; что
он из московских жильцов, что ему наскучило служить
царю-государю и кланяться в пояс думным боярам и
что, узнав о привольном житье Глинского, он приехал к
нему нарочно за тем, чтоб предложить свои услуги.
Глинский принял его в число своих приближенных челя-
471
динцев и через несколько месяцев до того к нему привык,
что решился выдать за него свою единородную дочь.
Вот этак недели за три до свадьбы на отъезжем поле
загорелось вдруг Глинскому повидаться со старинным
своим приятелем, засурским помещиком Сицким, таким
же, как и он, буяном и разбойником. Этот Сицкий лет де-
сять сряду шатался по белу свету, приставал ко всем кра-
мольникам, был года два лисовчиком и только что месяца
три как воротился в свою наследственную вотчину. Глин-
ский не любил ничего вдаль откладывать: он послал ска-
зать Андрею Соколу, который на охоту не выехал, что
препоручает ему на время свой дом, и, не сказав никому,
куда едет, отправился прямо с поля в сопровождении двух
или трех слуг в засурскую волость своего приятеля. Это
неожиданное посещение очень обрадовало Сицкого; по-
шла гульба и пированье; господа с утра до вечера пили,
ели, прохлаждались, песельники орали во все горло, кре-
стьянки и дворовые девки играли в хороводы перед окна-
ми, и во весь тот день на барском дворе был такой содом
и гомор, что когда ударили в колокол к вечерне, то нико-
му в голову не пришло и лба перекрестить. За ужином
Сицкий стал похваляться своим удальством и рассказы-
вал, как он остановил на большой дороге целый обоз и
выпряг для себя из возов что ни лучших шесть коней, как
он среди бела дня сделал порубку в заповедном лесу у со-
седа и во все лето кормил свои табуны подножным кор-
мом на чужих полях.
— Ну, есть чем похвастаться! — сказал Глинский, под-
боченясь. — Ах ты, горе-богатырь! Видно, у вас по Суре-то
все молодцы перевелись. Удалось тебе выпрячь шесть
кляч из возов, нарубить дровец в чужом лесу да пощипать
у соседа травки, так ты и лба не уставишь — и это, по-ва-
шему, удальство? Ох вы, щепетильники, щепетильники!..
Нет, любезный! мы на Хопре не так потешаемся; выедем
погулять, да как разыграется кровь молодецкая и расхо-
дятся руки богатырские, так после нас шаром покати —
чистехонько, как у тебя на ладони! Бери все, что ни по-
палось, души всякого, кто ни повстречался! Мы ведь не
по-вашему; на большой дороге с подьячим тягаться не ста-
нем, с купцом не торгуемся; а коли захватили целую
семью горожан, так мигом суд и расправа: старуху-мать в
Хопер, братца — кистенем по лбу, отца — на осину, а доч-
ку на барский двор — вот это удальство!.. Да постой-ка,
любезный, у меня будет в Фомин день, ровно через две
недели, большое веселье — пир на весь мир — дочь выдаю
472
замуж. Милости просим на свадьбу в посаженые отцы к
моей Варваре, а там выедем поохотиться на большую до-
рогу, и ты посмотришь сам и расскажешь своим засурским
приятелям, как на Хопре веселятся добрые молодцы.
Хозяин обещался приехать, а Глинский, погостив у не-
го денька три, отправился в обратный путь и доехал бла-
гополучно домой.
Вот уж остался один день до свадьбы, вот и девичник
справили. Беззащитная дочь Глинского заливалась горьки-
ми слезами: она была девица кроткая, благочестивая и не
могла подумать без ужаса, что будет женою этого разбой-
ника Сокола. Три ночи уж сряду бедная сиротинка рыда-
ла и молилась перед святыми иконами; днем она не
смела ни плакать, ни молиться: злодей Глинский грозился
убить ее из своих рук, если она станет грустить или хоть
наморщится, когда священник поведет ее вокруг налоя.
Вот наступил и Фомин день, отпели заутреню, ударили
к часам, а Сицкий все не едет. Вот и обедня отошла, а
посаженого отца нет как нет. Я вам уж сказывал, что
Глинский не любил ничего откладывать, и когда заблаго-
вестили к вечерне, то он закричал как бешеный: «Не хочу
дожидаться посаженого отца! Ступайте под венец!»
И вот длинный поезд потянулся от барского двора до
церковной паперти. Вечерня кончилась, и началась вен-
чальная служба. Стоя перед налоем подле будущего су-
пруга и повелителя, полумертвая сирота глотала свои сле-
зы, старалась улыбаться и тихо, но твердым голосом от-
вечала на вопросы священника; словом, все было в по-
рядке, а, несмотря на это, старики покачивали головами.
«Эх, не ладно! Эх, не к добру!» — шептали меж собою все
барские барышни и сенные девушки. И подлинно, было
чего испугаться: свеча, которую держала молодая, пылала
ясным и чистым огнем, но та, с которою стоял Сокол,
горела тускло, дымилась, как погребальный светоч, и без
всякой причины три раза сряду гаснула.
Когда венчанье кончилось, то Глинский, как сущий
богоотступник, не дав молодым приложиться к местным
иконам, повел их вон из церкви, и поезд двинулся обрат-
но на барский двор.
— Что это шумит там, вдали? — спросил Глинский,
садясь на коня, — уж не едет ли наш запоздалый гость?
— Никак нет, барин! — отвечал один из слуг. — Нам
гостей надо ждать не с этой стороны. Ведь это что-то гу-
дит там, за Волчьим оврагом.
— Вы, господа, все хорошо знаете этот овраг,— про-
473
должал Иван Алексеевич, обращаясь к своим собеседни-
кам,— теперь зовут его Чертовым Беремищем. Он был в
старину сборным местом шайки Глинского и кладбищем
всех проезжих, зарезанных разбойниками на большой до-
роге.
— Это верстах в двух от вашего дома? — сказал я.
— Нет, версты полторы, больше не будет, — отвечал
хозяин.— Ну вот, — продолжал он. — Молодые уселись за
свадебный стол; пошло пированье, — заздравный кубок
начал переходить из рук в руки, все начали пить и весе-
литься; один только Глинский сидел, нахмурив брови, и
прислушивался с беспокойством к отдаленному гулу, ко-
торый час от часу становился сильнее. Вот уж дело пошло
за полночь, вдруг двери настежь отворились, и давно
жданный гость, приятель Сицкий, вошел в столовую.
— Хорош посаженый отец! — вскричал хозяин, вско-
чив из-за стола и идя к нему навстречу. — Уж мы тебя
ждали-ждали, да и ждать-то перестали.
— Виноват, любезный, — отвечал Сицкий, — поза-
мешкался, выехал из дому, да вот у твоей околицы близко
часу провозились. Что за диковинка такая?.. И подо мной
и под моими холопями кони словно белены объелись:
храпят да упираются! Уж мы бились-бились, ну, хоть за-
режь — ни с места! Я оставил моих ребят в поле, а сам
дошел пешком до твоего дома. Да что, иль к тебе еще гос-
ти едут?.. Вон там, правее, за лесом такой шум, гам и
свист, что и сказать нельзя. Ну вот, слышишь?
— Слышу, — отвечал Глинский, посматривая робко
вокруг себя, — но только я никаких гостей не жду.
— Постойте-ка, дядюшка, — прервал Заруцкий, — ни-
как ваш рассказ на деле свершается? Слышите ли, какой
гул идет за дубовой рощею?
— Видно, ветерок разыгрался, — сказал Иван Алексе-
евич, взглянув на окно.— Ведь здесь как подымется пого-
да, так по оврагам и перелескам пойдет такой вой, что и
боже упаси!.. Да не перерывай меня, племянник!.. Ну,
вот опять сбил!.. Да!..
— Но что ж мы стоим у дверей, — продолжал Сиц-
кий,— подведи меня к молодым.
— Вот они! прошу любить и жаловать, — сказал хозя-
ин, подходя с своим гостем к столу, за которым сидели
новобрачные.
474
— Ба, ба, ба! — вскричал Сицкий, отступая с удивле-
нием назад, — что это?.. Уж не мерещится ли мне?.. Нет!..
Так вот твой зять! — промолвил он, указывая на Сокола,
который вдруг побледнел как мертвец.
— Ну да! чему ж ты дивишься?
— И ты выдал за него свою дочь?
— Так что ж? Он дворянского отродья, служил жиль-
цом в Москве и хоть роду не знаменитого...
— Да, братец, да! Он точно роду не знаменитого,—
подхватил с громким хохотом Сицкий, — его мать была
цыганка, а отец — татарин.
— Ты лжешь! — закричал Глинский.
— Да если я лгу, так что ж твой дорогой зять не вы-
молвит ни словечка? Иль у него язык отнялся?
В самом деле, Сокол сидел как приговоренный к смер-
ти и не только не мог выговорить ни слова, но не смел
поднять глаз и взглянуть на своего тестя.
— Не ведаю, служил ли он жильцом в Москве, — про-
должал насмешливо Сицкий, — а знаю наверное, что во
всей лагерной челяди панов Лисовского и Сапеги не было
ни одного коновала досужее и коновала удалее твоего
любезного зятюшки.
Около минуты просмотрел Глинский молча на своего
зятя; вдруг глаза его засверкали, и он сказал грозным го-
лосом :
— Все равно! Теперь он зять мой и, если кто-нибудь
дерзнет порочить Андрея Сокола...
— Да разве его зовут Соколом? — спросил Сицкий.
— А почему же и не так? Он молодец из молодцов и
поделом прозывается ясным Соколом.
— О, если так, то прошу прощенья! — подхватил Сиц-
кий.— Коли он заелся в чины, так, видно, в самом деле
был на службе царской. Шутка ли, подумаешь! из коршу-
нов махнул прямо в соколы.
— Из коршунов? — вскричал Глинский.
— Ну да! его теперь прозывают Соколом, а в наше
время он звался просто Черным Коршуном.
— Черным Коршуном! — повторил страшным голосом
хозяин.
Взоры всех присутствующих невольно устремились на
Глинского, все с трепетом ожидали чего-то ужасного.
Вдруг завыл буйный ветер, погасли свечи перед святыми
иконами, а над трубою дома закаркал ворон и прокричал
человеческим голосом:
— Глинский! черный коршун приютился под твоею
кровлею! 475
— И свил гнездо, чтоб жить вместе с белой горлин-
кой,— промяукал мохнатый кот, выглядывая из-за печки.
Стук, стук! — раздалось под окном, и отвратительный
сиповатый голос прохрипел:
— Глинский, выходи на крыльцо, принимай гостей!
Вдруг сверкнул в руке Глинского широкий нож, и Со-
кол повалился мертвый на землю. Как безумный бросился
убийца вон из столовой и пробежал в эту самую комнату,
где мы теперь сидим и в которую кроме его никто не ха-
живал. Он схватил большую книгу в черном переплете,
хотел ее раскрыть — да не тут-то было! Железные за-
стежки как будто бы спаялись, книга не развертывалась,
а за лежанкою и по всем углам поднялся такой нелепый
хохот, что чародейная книга выпала из онемевших рук
его. Меж тем все небо вспыхнуло и зарделось, как от
сильного пожара, и тут-то начался этот ночной поезд, ко-
торый, по словам стариков, каждые двадцать пять лет в
тот же самый день и час повторяется и поныне в этом
доме. По дороге от Волчьего оврага показались незваные
гости; вокруг их ревела буря, и от конского топота широ-
кие поля тряслись, как зыбкое болото. Впереди всех ехал
на лошадином остове удавленный накануне свадьбы ку-
пец в белом саване; за ним тянулся длинный ряд мертве-
цов: кто с перерезанным горлом, кто с размозженной го-
ловой, и при свете кровавого зарева не видно было и кон-
ца этому ужасному поезду. Они подъехали к барскому
двору, с громким скрипом распахнулись ворота...
Иван Алексеевич замолчал.
— Ну что ж вы, дядюшка, остановились? — спросил
Заруцкий.
— Постой-ка, брат Алексей! — шепнул хозяин, — что
это такое?.. Слышите?
— Да, — сказал Кольчугин, — это уж не ветер воет.
Мы все стали прислушиваться: в самом деле, что-то
похожее на свист, песни и громкий человеческий говор
сливалось с воем ветра. По временам можно было даже
различить стук колес по неровной дороге и сильный кон-
ский топот.
— Кому бы, кажется, ехать так поздно? — промолвил
почти с робостию хозяин.— Большая дорога отсюда дале-
ко, а к себе я никого не жду. Уж не подгулял ли мой при-
казчик? Чего доброго, пожалуй, вздумает прокатить го-
стей по селу. Ведь он сегодня справляет свои именины.
— А как его зовут? — спросил я.
476
— Его зовут Фомою.
— Фомою! — повторили мы все в один голос и взгля-
нув невольно друг на друга.
— Итак, сегодня Фомин день? — сказал я. — Тот са-
мый, в который...
— Чу! — вскричал исправник.— Слышите ль?.. Отпи-
рают ворота!
Вдруг как будто бы целая ватага пьяных с неистовым
криком хлынула на барский двор, как бешеные подскака-
ли к подъезду, и шум от скорых шагов, по-видимому, мно-
голюдной и буйной толпы людей раздался на крыльце.
У нас в комнате было тихо, как на кладбище, мы все едва
смели дышать; один Кольчугин казался поспокойнее дру-
гих, но зато на хозяине и на остальных гостях лица не
было.
— Господи боже мой,— прошептал, заикаясь, Черему-
хин,—да что ж это такое?.. Слышите ли? они в сенях...
Если это гости, так зачем они нейдут налево, в перед-
нюю? Они подходят к нашей стене... Чу!.. Что это?
Вот с треском и громом посыпались кирпичи и отби-
тая штукатурка на каменный пол сеней.
— Господи, помилуй нас, грешных! — вскричал хозя-
ин.— Слышите ль? они проламывают закладенные двери!.,
они хотят ворваться в эту комнату!.. Так точно!.. Господа,
это ночной поезд!
Мы все повскакали с наших мест. Стук беспрестанно
увеличивался. Вот уж в стене остается один только ряд
кирпичей... Мы ясно слышим какой-то странный говор,
крик, дикий хохот... Вот падают последние кирпичи...
Один только ковер, которым прикрыты были закладенные
двери, отделяет нас еще от сеней. Вдруг свежий, холод-
ный воздух врывается в наш теплый покой, ковер начина-
ет колебаться, и мы все бросаемся стремглав вон из ком-
наты!
— Тише, господа, тише! — закричал Кольчугин.— Вы
перебьетесь до смерти: здесь так темно, что зги не ви-
дать!
И подлинно, мы все как полоумные бежали по кори-
дору, спотыкались, падали и давили друг друга. Вот кой-
как мы выбрались на простор, но все еще в потемках. Па-
радные комнаты не освещены; только в одной столовой
светится огонек: мы бросились туда. Все люди Ивана
Алексеевича, робко прижавшись один к другому, стоят в
куче посреди комнаты; в передней никого, а в сенях
ужасная возня, которая вовсе не утихает, а становится
час от часу сильнее. 477
— Да что ж мы, в самом деле, так опешили? — прого-
ворил наконец Кольчугин.— Нас человек двадцать: чего
нам бояться? Я один-одинехонек ужинал с целой дюжи-
ной чертей, да ведь ничего же со мной не было. Эх, гос-
пода! что робеть, то хуже! Дайте-ка мне свечу!.. Ну-ка,
ребятишки, перекреститесь да с молитвою за мной!
Мы все толпою двинулись за нашим предводителем.
Почти рядом с ним шел хозяин, а позади всех, едва пере-
ставляя ноги, тащился насмешник Черемухин. Вот мы во-
шли в переднюю. Кольчугин приостановился у сенных
дверей, оградил себя крестным знамением; мы все —
и слуги и господа — кто про себя, кто вслух творили мо-
литвы, и хотя трепещущим голосом, но громче всех вос-
клицал: «Да воскреснет бог!» — наш полумертвый от стра-
ха ариергард. Кольчугин, держа в одной руке свечу, толк-
нул другою двери; они распахнулись. Все наше христо-
любивое воинство заколебалось, попятилось назад и при-
мкнуло к ариергарду, который сделал уже налево кругом
и приготовился к ретираде.
— Смелым бог владеет! — закричал Кольчугин, пере-
ступая через порог.
И что ж?.. О чудо!.. Вдруг все замолкло: и стукотня, и
шум, и крик. За Кольчугиным вошел хозяин, за ним —
исправник, я и Заруцкий, за нами — вся толпа слуг, а
часть ариергарда, то есть Черемухин остался в лакейской
и высунул только из дверей свою голову. Наш храбрый
предводитель поднял кверху свечу: в сенях никого! Мы
кинулись к закладенным дверям; ни один кирпич не выло-
ман, штукатурка не обита; кругом все смирно, тихо; по-
ловая щетка, приставленная к стене, и несколько изло-
манных стульев стоят преспокойно на своих местах; дверь
на крыльцо заперта, и даже крючок не вынут из пробоя...
На другой день рано поутру я простился, и, к несча-
стью, навсегда, с добрым и почтенным Иваном Алексееви-
чем. Я думал прожить несколько дней в Сердобске, чтоб
похлопотать о своем деле, но вместо того должен был
провести целый месяц в деревне Заруцкого. Бедный мой
приятель едва не умер от отчаяния: он оставил свою не-
весту совершенно здоровою и нашел ее в гробу. Она за-
немогла поутру в субботу, а ночью на воскресенье, ровно в
двенадцать часов, скончалась, назвав его в последний раз по
имени.
w Приложение Ж. Александр Бурцев Из книги „ Сказания Русского народа"
42
\v
Русские народные поверья, приметы, предсказания, предрассудки
и обычаи вмещают в себе подробности тайных сказаний, передаваемых
из рода в род русским народом. Наши письменные памятники намекают
о них, когда наука заставляла указать народу на какие-либо вредные
последствия.
Здесь мы предлагаем читателю те из наиболее интересных преда-
ний, которые содержат в себе различные сказания о тайнах доселе при-
знаваемого народом нашим мнимого чернокнижия.
А также помещаем здесь и те многие случаи из обыденной жизни
народа, которые, на основании многократных опытов, признаны на-
родной мудростью за знаменательные и потому в понятиях простолю-
дина сложившиеся в форму чего-то рокового, неизбежного, и на осно-
вании такового понятия все подобные случаи, в глазах народной массы,
являются уже не как простая случайность или обыкновенное стечение
обстоятельств, а чем-то вроде фатума, заранее предрешающего то или
иное положение человеческой судьбы, а иногда и самой жизни челове-
ка. Вследствие такого решающего значения все подобные случаи начи-
нают играть в обыденной жизни народа одну из важных ролей, которая
всегда и везде в малокультурных населениях сводится ко всему фаталь-
ному и таинственному, чего не в состоянии объяснить себе простой
человек.
Вместе с тем здесь же мы помещаем и все то, что так или иначе
имеет связь с фатальным или таинственным: так как подобно случаям,
в силу каких-либо обстоятельств становящимся в глазах народа приме-
тою,— все сказания, поверья и обычаи имеют основанием своим один
и тот же корень, то есть все таинственное и фатальное, и раз где-либо
привившись и войдя в строй народной жизни, потом уже все эти при-
меты, поверья и сказания и т. п. как устно, так и письменно переходят
из рода в род и делаются вечной и необходимой принадлежностью про-
стого русского человека.
А. Е. БУРЦЕВ
17 Киевские ведьмы
ДЕМОНОЛОГИЯ
О происхождении чертей рассказывается среди народа так: давно-
давно тому назад, еще когда земля не была сотворена Богом, однажды
главному вождю ангельских полчищ запала мысль завладеть престолом
Бога. Вождь восстал против Бога. Бог, страшно разгневавшись на бун-
товщика, двинул на него все громы небесные и сам вышел к нему на-
встречу с горстью оставшихся верными ангелов. Бунтовщики обратились
в поголовное бегство.
Три дня и три ночи Бог гнался за бегущими полчищами, но bqt
полчища остановились. Впереди зияла страшная бездна.
— Отец наш, не губи своих детей,— взмолились вожди,— мы ка-
емся пред тобою. Мы принуждены были и ослеплены своим вождем,
возьми его, отец.
Но разгневанный Бог не простил их, а повелел им быть демонами,
вождю же их — сатаною. Затем ударил на полчища с удвоенною силою
и столкнул их в зияющую бездну.
В бездне павшие ангелы основали свое царство — ад, в котором
живут и поныне.
По мнению народа, численность демонов в несколько раз превышает
численность ангелов. Существует поверие, что большая часть чертей же-
наты на утопленницах и удавленницах и что у них родятся так же, как
и у людей, свои дети.
Столб пыли, поднимаемый вихрем, производится чертом во время
бесовской свадьбы. Нож, шило, топор и прочие острые орудия, кинутые
в средину этого столба, падают покрытыми кровью черта или ведьмы.
Существует поверие, что черти соединяются со всеми женщинами,
допустившими себя до полного распутства. От такого союза дети ро-
дятся странными, хотя несколько и похожими на человеческих детей,
так, многие уверяют, что они родятся в шерсти, с копытами и хвостом.
Дьявол является таким женщинам в виде дородного мужчины.
Существует также поверие, что черти похищают у людей детей до
их крещения и подменивают их своими детьми.
Черти, живущие в аду, по понятиям крестьян, несут тысячи всевоз-
можных работ: одни подвозят к печам дрова, другие кипятят воду в кот-
лах, третьи расправляются по распоряжению сатаны с новоприбывшими
в ад грешниками и т. д. На землю черти являются по распоряжению
сатаны исключительно для искушения людей. Черти при этом принима-
ют большею частью виды каких-нибудь животных.
Дьявол любит принимать вид черной кошки и черной собаки, по-
чему многие из крестьян предпочитают более держать в своих домах
этих животных какого-нибудь другого цвета, преимущественно рыжего
и белого.
В непокрытый сосуд с водою входит дьявол, как равно входит и в
рот зевающего, если он его не перекрестит.
482
По существующему поверию, бес скрывается в человека, если он
не перекрестится во время грома. Произнести слово «черт» не считается
никаким грехом. Слово «черт» в весьма большом ходу среди крестьян
нашей местности. Оно встречается почти во всех народных выражениях:
брани, похвалы, божбы и пр. Так, например: «пошел к черту», «черт бы
тебя побрал», «чертов сын» и т. п., «ай да чертов мазик», «как ведь черт
аккуратный» и т. п.; «вынь сейчас черт мою душу, если я лгу», «пусть
я отныне буду чертовым рабом, если лгу» и т. п. Посылать ребенка к
черту есть великий грех, но на самом деле ребенок зачастую в сердцах
посылается к черту. Существует поверие, что дьявол похищает такого
ребенка.
Вино и табак, по существующему поверию, изобрел дьявол. Ходят
среди народа даже рассказы на эти темы. О распространении вина
среди крестьян рассказывают так: однажды к богатому мужику зашел
странник и попросил у него кусок хлеба. Добрый мужик посадил стран-
ника за стол, нарезал несколько ломтей хлеба, поставил солонку с
солью, ковш с квасом, а сам, подсевши к столу, стал расспрашивать:
«Откудова идешь, куда правишься?..»
Утоливши голод, странник, вместо того чтобы поблагодарить хо-
зяина за оказанное гостеприимство, достал из своего ранца дубовый
бочоночек и предложил тому выпить какого-то веселого пойла.
Как отведал мужик этого веселого пойла, так и почувствовал, словно
по жилам вдруг что разлилось.
Мужику так понравилось пойло, что он приступил к страннику с
расспросами: откудова, дескать, ты, голубчик, добыл «эфто пойло», ка-
ким способом варят пойло?
Странник сперва было не хотел сказывать про это, но после долгих
просьб наконец рассказал. Мужик стал упрашивать странника остаться
у него на некоторое время для варки веселого пойла, обещая большую
поденщину (поденную плату).
Странник согласился и в тот же день принялся за работу.
Дни проходили за днями, недели за неделями, а странник все не
отставал от возложенной на него мужиком работы.
Открыто было несколько кабаков, в которых продавались доселе
невиданные и неслыханные крепкие напитки.
Народ «расчухал» свойство веселого пойла и стал часто посещать
кабаки.
О происхождении табака рассказывается так: однажды молодой
помещик, шляясь по лесам, встретился с неизвестным охотником. Не-
известный охотник попросил у помещика на несколько зарядов пороху
и дроби. Тот отсыпал, а неизвестный охотник за его услугу подарил
ему коробку сигар и показал, как нужно курить их. Помещик как затя-
нулся раз-другой, так и бросился к охотнику на шею благодарить его и
в восторге произнес слово «Боже»,— глядь, а неизвестного охотника
как не бывало, только под ногами валяется какая-то бумажка.
483
Поднял удивленный помещик эту бумажку и подпрыгнул от радо-
сти. Это было подробное описание о том, как растить табак.
По существующему поверию, пьяным показывают дорогу черти,
доводя иногда до погибели.
О самоубийцах народ употребляет выражение «черту раб». Народ
твердо полагает, что человек совершает преступление (поджог, убий-
ство) под влиянием беса. Неравновесие душевных сил переходного
возраста многие объясняют влиянием чертей и чертовок.
Существует верование в духов, насылающих болезни.
Все болезни, за исключением душевных и проказных, происходят
от Бога. Душевные и проказные болезни насылает черт.
Дьявол входит в того человека, который ведет свою жизнь в небре-
жении и бранится постоянно «демонскою бранью».
ДОМОВОЙ
Домового считают духом добрым и называют хозяином дома,
а также хозяином как над человеком, так и над скотом и, кроме того,
называют «батюшко домовой». Домовой ходит по всему дому, а место-
пребыванием предпочитает подполье. По народному убеждению, если
он любит всю семью, то она будет жить богато и счастливо, а если же
нет, то будет носить какую-то тяготу и не будет зажиточна. Если полю-
бит двор и скотину, то в доме будет большой приплод скота и он будет
всегда здоров и сыт, а если же нет, то не будет приплода на дворе, скот
будет постоянно нездоров и часто будет околевать, по народному
названию будет «ускотье». Если же не залюбит одну известную скоти-
ну, то отгоняет ее от корму и валяет даже с ног и всячески ее мучит,
иногда до смерти.
Федот Кириллов деревни Глубоково рассказывал:
«У моего отца Кирилла Александрова домовой не залюбил бурого
мерина и почти каждую ночь привязывал его к яслям хвостом; когда
отвяжут, то закатит под ясли. Так побились-побились с этим мерином
и продали.
У тестя моего Василия Сергеева был на дворе хлев, в который если
поставят корову или телушку, то за ногами у каждой будет виться из
соломы жгут и навьется до того, что нельзя будет ходить. Так случалось
постоянно, и отступились от хлева не стали ставить никакую скоти-
ну. Должно быть, место в хлеве было не по домовому».
Кроме того, если домовой залюбит известную лошадь, то заплетает
в гриве косы, которые если выстригут, то вскоре заплетет новые. Так же
случается и с женщинами, у которых домовой заплетает косы. Про этот
случай мне рассказывал крестьянин деревни Тюшляево Иван Кондратьев
следующее:
«Домовой любил мою умершую мать, по ночам во сне заплетал ей
484
косу в волосах, особую от других, которую она делала сама. Если она
косу эту отстрижет, то заболит голова и косу он скоро заплетет новую.
Однажды спал я вместе с матерью и проснулся, ночь была месячная,
и накинул на шею матери свою руку, и под руку попала кошка. Она си-
дела на затылке — на волосах и была не наша, а какая-то серая. На дру-
гой день я спросил у матери о чужой кошке, и она мне сказала: «Полно,
дурак, это был домовой, заплетал у меня косу».
Домовые если залюбят на дворе скотину, то дают корму по ночам.
Ходит поверье, что домовой одного дома, победивши домового дру-
гого дома, уносит корм в свой дом. Так, у одного мужичка стало пропа-
дать в повети сено, и он об этом сказал соседу, который на это ему
ответил, что надо узнать — не домовой ли из другого дома уносит сено,
и научил мужика, как это сделать.
Мужик встал ночью с уздою в руках в тайное место и стал дожи-
даться прихода домового за сеном. Действительно, пришел небольшого
роста человек и стал накладывать в вожжи сено; тогда мужик выскочил
из засады и со скверными матерными словами стал хлестать уздою до-
мового, который сейчас же исчез. И с тех пор сено не стало пропадать.
Домовой, как говорит народ, может принимать различные виды.
Домовой, по народному понятию, есть в каждом доме. Для того что-
бы было счастье хозяевам и скотине при переходе в новый дом, сущест-
вует обычай зазывать домового с собою в новый дом: кланяются на
место, где был старый дом, до трех раз и при каждом поклоне говорят:
«Батюшко домовой, пойдем со мной, я в новый дом — и ты со мной».
А когда семья разделится на две, то вновь выделившийся хозяин зазыва-
ет из старого дома в свой новый своего домового: придет на двор, на то
место, где стояла скотина, которая ему дана в надел, берет эту скотину
и кланяется тому месту до трех раз и при каждом поклоне говорит:
«Батюшко домовой-мой, иди со мной, ваш оставайся здесь».
Когда приведут на двор (вновь купленную) скотину, то во все четы-
ре угла двора кланяются и при каждом поклоне говорят: «Батюшко до-
мовой, прими мою скотинушку (называют если лошадь — то лошадушка,
а если корова — то коровушка), пой, корми, люби и жалуй».
Случается, домовой приходит ночью к спящему человеку и нава-
ливается на грудь, так что тяжело становится дышать,— это к перемене
жизни того человека. Небоязливые люди в то время его спрашивают:
«К худу или к добру?» — и он отвечает то или другое. Это случается
перед большим несчастием или счастием и перед смертью семейников
дома.
Иногда домовой стонет в подполье, его спрашивают: «К худу?» —
или: «К добру?» Если к худу, то он тяжело простонет, а если к счастью,
то перестанет стонать.
Кроме того, случается, что после смерти людей, особенно из люби-
мых, он в подполье еще ревет ребяческим плачем.
485
ЛЕСОВОЙ
О лесовом крестьяне говорят:
«Было время, годов 20 или 30 тому назад, не проходило ни одной
ночи, чтобы не похалестился леший. Нельзя было выйти вечером или
рано утром в лес на охоту: то поет песни, то лает собакой, то кричит
птицей и перелезается всякими манерами, а то еще заведет куда-ни-
будь, что и не выйдешь. Даже выйдешь на улицу вечером и то непре-
менно услышишь: где-нибудь уж он халестится. Или выйдешь, бывало,
молотить, а он давно уж делает свое дело. А ныне совсем его даже не
слыхать. Если и случится, то совсем редко и то перед каким-нибудь не-
счастием, а больше перед покойником — утопленником или удавленни-
ком.
А прежде сколько было колдунов — почти в редкой деревне не
было, а ныне совсем почти не слыхать. А сколько прежде портили баб
(кликуш), так и сказать страшно: бывало, в одной деревне вдруг завопят
баб 30, а ныне и этого нет — все затихло.
А оттого ныне этого нет, что лешим и всем чертям уж ныне делать
стало нечего. Народ стал умнее чертей, перехитрит и дьяволов, да что
говорить — творим во всем волю дьявола: друг друга обманываем, друг
перед другом заносимся и гордимся; что возьмем, стараемся не отдать
и постоянно ругаемся и деремся. Совсем чертям стало делать нечего, и
они лежат на покое. Прежде народ был гораздо честнее, а потому у них
и было всего довольно, да и пугали черти для того, чтобы сбить с пра-
ведного пути и поставить на грех. Появись-ка ныне колдун и испорти-
ка бабу так ему и башку-то отвернут на дому, а прежде их боялись,
как огня».
Лешие, по народному понятию, могут принимать различные виды.
Произошли они, как понимает народ, из среды дьяволов, упавших с не-
ба. Леших некоторые видели в образе человека и птицы.
Крестьяне деревни Жеброво Иван Мухин и Петр Александров рас-
сказывали:
«Осенью в третьем году мы словили рыбу на Шенгафе с лучом
(с огнем) — острогой. Вдруг явилась птица, и залетала над самыми на-
шими головами, и крыльями своими угасила наш огонь. Мы снова за-
жгли, она опять угасила, и несколько раз мы зажигали, а она все гасила.
Мы видим, дело неладно — вышли из воды, стали творить молитву и
креститься, тогда защекотала сорока, а потом черт захохотал, и когда
мы побежали домой, он вскричал:
— А, догадался!»
Лешие, по поверию народа, живут в каждом лесу и переходят с
места на место, сбивая с пути прохожих и проезжих, причем оказывают
свои действия больше в таких местах, которые почему-либо в народе
считаются нечистыми. (Народ считает нечистыми те места, где часто пу-
486
гают черти людей, или на коих были прежде совершены убийства, или
последовала скоропостижная смерть человека.)
Когда собьются с пути, чтобы найти дорогу, некоторые снимают с
себя всю одежду, перетрясут ее с молитвою и вновь надевают.
Кроме того, лешие или черти вообще, как уверяют крестьяне, еще
наводят страхи на людей, всякими манерами пугают: хохочут, кричат
птицей, поют песни и проч., но только от крика их, как убежден на-
род, не бывает, по местному названию, раю (эхо), и даже, случается,
иногда сводят людей с ума.
В деревне Среднево Еликонида Григорьева рассказывала:
«Однажды шла я домой поздно вечером из деревни Подгорнова и не
дошла немного до своей деревни — вдруг защекотала сорока и после
завизжал заяц. Я перекрестилась — не знаю, что делать. Потом и за-
гагайкал нечистый. Я добежала до своей деревни, а он все кричит раз-
ными голосами».
Деревни Среднево Авдотья Алексеева:
«Раз пошли мы зимой в самую полночь с товаркой Марьей Василь-
евой к заутрени, и вдруг за нами с колокольцем едут. Мы стали дожи-
даться, а они ни взад ни вперед — не догоняют нас. И когда мы дошли
до крестов, где дороги расходятся в разные стороны, тогда нечистый
загагайкал, защекотал сорокой, визжал зайцем и всяко перелешался —
разным голосом. Мы прибежали к приходу, еще и огней ни у кого не
было, едва-едва могли выпроситься в избу — у нас и языки не говорят».
Деревни Среднево Авдотья Алексеева и прочие крестьяне деревни
Гузарево рассказывали:
«У нас в деревне Гузареве была женщина Анна Дмитриевна, а у
нее был ребенок годовой — все ревел и надоел ей, и она стала бранить
его нехорошею бранью: «Леший бы тебя унес!» Вдруг ночью в тот раз
подходит к ее окошку другая женщина — соседка Марья Митревна, а
это был сам нехороший, и говорит: «Давай ребенка, я повожусь — тебе
надоело водиться». И она хотела было отдать, но ее остановила све-
кровь: «Отстань, не давай, что ты, с ума, что ли, сошла, я сама пово-
жуся». — «Господи, что это будет?»
Вдруг нехороший так застукал в стену, что чуть не разворотил всю
избу; пошел прочь да и загагайкал: «А... га! га... га!»
На другой день спросили Марью Митревну — не бывала ли она,
но та сказала: «Что вы, с ума, что ли, сошли, почто я пойду к вам в
полночь?»
Крестьянин деревни Тюшляево Иван Кондратьев рассказывал, что
слышал в лесу, как леший кричит ребенком и ревет быком.
Деревни Барское Иван Андреев:
«У меня есть шатровая мукомольная мельница. Не очень давно —
года три, а много четыре тому назад — пошел я в самую глухую
полночь ее посмотреть. Подхожу к ней, вдруг сделался в ней какой-то
сильный шум и она отстала молоть. Пришел в мельницу, поправил ее, а
487
она все не мелет, так и оставил, запер и пошел домой. Вдруг мельница
замолола, и нигде взялся черт и давай гагайкать разными голосами.
И видимо было, что он пошел от мельницы. Я прибежал домой, затво-
рил, благословясь, калитку и подумал: «Не черт ли это остановил
мельницу-то?»
Оно так и вышло. Прихожу на другой день в мельницу — и оказы-
вается, что вся мука из ларей рассыпана на пол».
Деревни Глубоково Федот Кириллов:
«Раз я косил на частом ляду недалеко от реки Великой с
женой и свояченицей и докосились до потемок. Вдруг кто-то звонил в
лесу раз до трех. Бабы и говорят: «Видно, лошадей ищут». «Полноте,
дуры,— я говорю им, — это черт». Бабы до того у меня испугались, что
даже заревели, а ему, видно, это было по мысли — стал подходить к
нам ближе, а мы пошли тем временем ночевать в избушку — версты за
две — и шли берегом реки.
Идем мы берегом, а черт очутился уж на другом берегу и идет им не-
сколько поодаль от реки и так играет в дудку, хоть пляши, слышно вер-
сты за три. И все нас провожал, покуда мы не пришли в избушку.
Я его дразню: «Славно — славно»,— а он того шибче играет, а бабы
у меня ревут во все горло и нейдут ни сзади, ни спереди.
Когда мы пришли в избушку, я разбудил других ночевальников, и
те слушали, а черт, дойдя до Рароватки (речки, впадающей в реку Ве-
ликую), поворотил в лес и пошел вверх по ней, поиграл еще немного
и затянул песню, но только у не г-о слов не можно понять и нет раю».
Крестьянка деревни Глубоково Кира Васильева рассказывала, как
муж одной крестьянки «соломонился» — сошел с ума. Звали его Дмит-
рием. Был он кучером в городе Грязовце и пришлось ему отвезти ста-
нового пристава до деревни Дьяконово (50 верст от Грязовца). Привез
он станового на место, выпил водки примерно полсороковки, которую
ему поднес становой, и поехал назад напрости. Отъехав больше
10 верст, дорогой заснул за деревней Зимняком, а когда проснулся,
то увидел, что его вся тройка лежит на пласту. Он заругался скверно-
матерно и начал (лошадей) махать кнутом, чтобы встали, но они не под-
нялись с места.
В этот самый раз настигает его неизвестный человек и говорит
ему: «Погоди, подсоблю поднять лошадей»,— и когда неизвестный взял-
ся за них, то лошади вдруг вскочили. Тогда Дмитрий сказал ему: «Са-
дись, я тебя подвезу»,— и когда тот человек сел, то Дмитрию сказал:
«Ты полежи, если не проспался, а я поправлю лошадьми».
Дмитрий задремал и, пробудившись, увидел, что лошади мчались,
как вихрь, и сразу пробежали несколько верст. Тогда Дмитрий остано-
вил незнакомца и, матюгая (ругал скверно-матерно), сказал: «Если ты
будешь гнать так лошадей, то мне нельзя их будет показать хозяину».
Незнакомый человек в тот миг исчез неизвестно куда, а лошади
остановились и не могли пошевелиться с места, так что Дмитрию при-
488
шлось притащить к хозяину один тарантас, а лошадей оставить в Грязо-
вецком поле (не доезжая верст двух до Грязовца), которых потом при-
вели другие служащие у Шорина.
Лошади подохли через одни сутки после того. Дмитрия хозяин за
это прогнал, и он вскоре лишился рассудка.
Был он очень буйным, и жена, по научению добрых людей, вызвала
было Дмитрия в Корнилиев монастырь (недалеко от Грязовца) и хотела
отпеть молебен. Но в церковь его зазвать не могли, и он тут же скрылся
и пропадал недели две, так его и не могли разыскать.
Когда разыскали, его увезли в деревню Канево, в дом матери, где
он и жил сперва недель пять в темном потаенном месте (для того, что-
бы поумнел), но он не изменился. Затем его взяли в сумасшедший дом.
Умершая Соломонида уверяла, что Дмитрий забыл Бога; к нему
пристал на проезде нечистый дух в образе человека и загнал его лоша-
дей, а также свел с ума и его.
Кто перейдет следы лешего и вообще нечистых духов, как человек,
так и скот, то тот, по мнению крестьян, сейчас же впадает в тяжкую
болезнь.
Так же заболевает и тот человек и скот, которого опахнет нечистым
духом от дьявола. Для исцеления от этих болезней крестьяне всегда
обращаются к местным знахарям и знахаркам, которые наговаривают
на воду и ею окачивают, вспрыскивают больных и дают пить. «Фельд-
шера и доктора по этим делам ничего не знают», — говорят всегда кре-
стьяне.
Для сохранения от опахивания нечистым духом крестьяне всегда
в первый раз утром отворяют, благословясь, калитку у дома и, благо-
словясь, выходят, а другие еще ограждают себя крестным знамением.
В случае пропажи человека или скота некоторые из крестьян остав-
ляют в отводу хлеб с солью и икону св. Николая Чудотворца и по ним
узнают — жив или нет пропавший человек или скотина. Делают это так:
отрезывают от целого каравая ломоть хлеба, кладут на него соли и бе-
рут его в левую руку, а в правую икону св. Николая Чудотворца. После
заката солнца, на вечерней заре, выходят в отвод, через который про-
шел пропавший из дома, ставят икону на правую сторону и кладут три
земных поклона, а хлеб с солью положат на левую сторону и тоже до
трех раз кланяются, приговаривая при каждом поклоне: «Батюшко до-
мовой господин, на тебе мой хлеб и соль — подай мне скотину (или
человека)». А св. Николая при земных поклонах ему просят «Во двор
введи или след скажи». После совершения этого обряда икона и хлеб с
солью оставляются на ночь тут же на месте; на другой день (на утрен-
ней заре) осматривают хлеб, и если его нет, то крестьяне уверены, что
его взял лесовой и пропавший жив, а если же хлеб окажется тут, то,
значит, пропавший не жив. При этом крестьяне, делавшие этот обряд,
489
уверяли меня, что после совершения этого обряда пропавшая скотина
непременно придет домой или будет вскоре найдена.
Здешний народ не полагает, что у леших есть жена и дети; лешие
похищают девушек себе в жены и детей до их крещения. Также не хо-
дит в народе никаких разговоров и о том, чему учит леший людей, им
похищенных, и не становятся ли они знахарями и знахарками.
Вызвать лешего — в народе средства не оказывается.
ВОДЯНОЙ
Крестьяне признают, что во всех больших реках находится водяной,
которому никакого другого названия не существует. Какой вид имеют
водяные, никто сказать не может. Водяной тот же диавол, слетевший с
неба в числе прочих чертей, может принимать на себя различные виды,
какие он только захочет, а чаще всего показывается в образе рыбы не-
обыкновенной величины. Действия водяного в отношении к людям за-
ключаются в отнятии жизни у тех людей, которые, забыв Бога, купаются
в реке или при переезде падают в воду.
Водяного видал прежде крестьянин деревни Становое Леонтий
Никитин, который уже умер, и мне рассказали с его слов про этот слу-
чай крестьяне деревни Становое следующее:
«Леонтий Никитин при жизни рассказывал нам про себя, как он
увидел водяного...
— Пошел я за лошадью с уздою, и нежданно-негаданно увидел
на берегу реки Лежи у воды какую-то черную животину. Подошедши
поближе, я заслонился за кусточек и стал разглядывать. Мне предста-
вилось животное, которого я отроду не видал: сам черный (не мог раз-
личить, одежда ли на нем или просто шерсть), вид его наподобие чело-
века, но только глаза красные — большие, с ладонь; нос, как сапог —
не меньше. Когда я разглядел, что это злой дух, воскликнул вне себя:
— Господи, что это такое!
Дух исчез незаметно куда, и только по воде я заметил, что в воду,
потому что на воде сделались валы...
После того, 16 июня, в праздник, Никитин пошел купаться, и когда
залез в реку, тогда его водяной схватил за левую руку и потащил было
ко дну, но он и тогда не забыл Бога — сотворил молитву, и его он от-
пустил. Руку, за которую схватил его водяной, многие видели, и на ней
была, знать, вся пятерня руки водяного; где захватил пальцами, тут сде-
лались синевицы».
Купаться без шейного креста и вообще вечером после заката солн-
ца крестьяне избегают из-за боязни водяного. Есть ли жены и дети у во-
дяных и не женятся ли водяные на утопленницах и девушках, прокля-
тых родителями,— в здешней местности никаких рассказов и поверий
490
нет. Крестьяне знают, что все злые духи суть бестелесные, а потому и
не. могут иметь жен.
Водяные, по мнению крестьян, живут везде, но больше в глубоких
местах и омутах. Больших болот здесь нет, а потому и никаких суевер-
ных разговоров про них не существует.
Русалки, боровики, моховики и т. п. здешним крестьянам неиз-
вестны.
Поля и болота принадлежат, по мнению крестьян, к ведомству ле-
шего. Овины и бани населяют черти, называемые овинниками и банни-
ками. Внешнего вида их никто не знает. Отношения их к людям, а также
и всех остальных чертей, по мнению крестьян, одинаковы. Про взаимное
отношение их никто из крестьян мне ответа дать не мог. Овинника ни-
кто не видал. Препятствий к топлению овина из-за существующего в
нем духа — овинника — не существует, а не топят крестьяне тогда, ко-
гда бывают большие ветры. При первоначальном топливе овина некото-
рые из крестьян употребляют суеверный обряд, заключающийся в прось-
бе овинника о дозволении им сушить овин. Придя в первый раз в овин,
кланяются и говорят: «Батюшко овинник, пусти меня посушить».
КЛИКУШИ
Кликуш признают бесноватыми. Для исцеления их и изгнания беса
поют в церквах молебны. Во время припадка прикрывают им голову,
надевают на шею хомут и разрывают ворот рубахи.
Приближение священника кликуши чувствуют издали и ругают
под влиянием будто бы находящегося в них духа.
Когда поют Херувимскую песнь, то кликуши чувствуют особенное
волнение. Вот что мне сказала про это одна женщина, бывшая кликуша:
«Когда запоют Херувимскую песнь, то потянет, бывало, во мне все
жилы, и ни за что не удержаться, чтобы не завопить, если товарки не за-
жмут правую руку и не заступят левую ногу, а если это сделают, то
отнимут вопль и я буду молчать».
Беса в кликуш садят, по мнению народа, колдуны, знающиеся с
чертями.
Отчитывают кликуш священники и служат отчетные молебны. Дух,
сидящий в кликушах, называет по имени и отчеству знахаря, причинив-
шего вред больной, время, когда и где он это сделал, и признаки тех
вредных вещей и способов, которые он приготовил для других.
Банника никто не видал и никаких относов ему в бане не оставля-
ют. Что в бане моются и парятся черти, поверие в народе есть и даже
некоторые слыхали это.
Федот Кириллов рассказывал:
«Когда я был еще холостой, около тридцати лет тому назад, шел
в глухую полночь из дома в деревню Рогачево и, не доходя до деревни
491
Долгово, поравнялся в поле с банею, в которой и услышал шум веника
и какое-то жужжанье вроде разговоров, но без слов. Это парились чер-
ти. Я завопил: «Поприбавьте!» — и вдруг все затихло, а по мне пошел
мороз и волосы на голове встали дыбом».
В банях в здешней местности никогда не моются, а когда приходит-
ся ее топить для сушки льна в первый раз, то некоторые из крестьян
просят на то дозволения у банника так: приходят в баню и кланяются:
«Батюшко банник, пусти меня посушить!»
ПРИКЛЮЧЕНИЯ С ОХОТНИКАМИ
В одном доме жил дедушка Макар с женой Варварой. У них было
два сына. Они занимались охотой. Однажды дедушка отправился со
своими сыновьями на охоту и, проходив весь день до самого вечера, они
набили порядочно кой-какого зверя. Наступила ночь. Они расположи-
лись ужинать.
Вдруг к ним на огонь выходит зверь. Дедушка Макар взял ружье и
выстрелил в зверя. Зверь свалился. Охотники сняли со зверя шкуру и по-
весили ее на древесину, а туловину они отбросили далеко в сторону.
Только что оно упало на землю, как вдруг вскочило на ноги и, словно
живое, побежало в лес.
Сдивился такому чуду дедушка Макар и говорит своим сыновьям:
— Как это могло случиться: шкуру со зверя сняли, а туловино по-
бежало?
- Нет, это что еще за диво,— отвечает ему старший сын,— вот
у дедушки Герасима было, так действительно большое диво.
У дедушки Макара разгорелось любопытство, и ему страсть как
захотелось узнать, что это было за диво такое у дедушки Герасима.
И он решил идти к нему немедленно.
«Хоть и далеко живет Герасим, — рассуждал он сам с собою,—
а все-таки пойду к нему, узнаю, что это за диво такое у него было».
Дедушка Макар отправился в путь. Шел он два дня и только
на третий дошел до Герасима. Зашел в дом. За столом сидит дед Гера-
сим, бородка порядочная, а усиков нет.
- Вот, дедушко Герасим,— сказал Макар,— я до тебя пришел.—
И он рассказал ему о случившемся. А дед Герасим и говорит ему:
— Вот, Макар, и у меня было диво. Я тоже сам охотник, этим за-
нимаюсь. Ходили мы это в лес. Проходили день до вечера, как и вы.
Сталц ужин варить. Только что огонь разложили,— подходит к нам черт
и говорит:
— Дядя Герасим, я есть хочу.
А я ему отвечаю:
— Чего есть? Мы что сварили, то сами выхлебали.
Черт все свое твердит: есть хочу.
492
— На вот, бери тогда собаку, — сказал ему.
Только ноги промелькнули собачьи — черт вмиг ее слопал. Опять
за старое:
— Герасим, я есть хочу.
— Ну, тогда бери другую,— сказал я ему.
Сожрал черт и другую и снова твердит:
— Герасим, я есть хочу.
— На вот, бери сына,— ответил я.
Черт съел моего старшего сына, а потом убрал и младшего. И все-
таки ему окаянному мало: знай, твердит свое: «Герасим, я есть хочу».
Я подал ему ружье. Только сбрякнуло ружье — сожрал черт и его.
Я остался один. Проходит с час времени. Вдруг поднялась сильная бу-
ря, и черт подкатил ко мне на тройке и говорит:
— Садись, дядя Герасим.
Я и думаю про себя: сесть — не ладно, да и не сесть — тоже не
ладно. Взял и сел. Опять задул ветер, и поднялся сильнейший вихрь:
деревья так и гнутся. Я одной рукой держался за шапку, а другой за те-
легу. Долго катал меня черт по лесу, а потом и говорит:
— Видишь, дядя Герасим, вон ту деревину?
— Вижу, — отвечаю я.
— Держись,— говорит,— за эту деревину. Если не удержишься,
то не бывать тебе больше на родине.
И вот как только доехали до этого дерева, я и ухватился за него
руками. Черт ускакал, а я остался висеть на дереве. Держаться было
очень трудно, а спуститься вниз страшно. Да к моему счастью, ночь бы-
ла такая лунная да светлая. Я и давай глядеть да поглядывать. Глядел
это я, глядел — да вдруг и увидал на печи свою старуху. Потом оглядел
и своих сыновей — спят они со своими женами, как и всегда. Далее
вглядываюсь — лежат у дверей и собаки, и ружье цело висит, как ни в
чем не бывало, на стене. Я и закричал свою старуху:
— Эй, старуха!
Старуха встала, осветила избу. Я от воронца отцепился, сел на лав-
ки, сыновей разбудил и говорю:
— Что это со мной случилось?
— Не знаем,— отвечают сыновья,— как ты тут очутился. Вчерашне-
го дня мы пошли одной дорогой, а ты ушел другой и домой не являлся.
Я рассказал сыновьям о своем событии, что со мною случилось.
— Наверно, над тобой черт подшутил,— сказали сыновья.
В ГОСТЯХ У КОЛДУНА
Пришли мы с батюшком Рождество славить к колдуну Ивану
Степанычу. И только мы вошли, братец ты мой, в избу, видим: никого
нет. Не успели и перекреститься,— вдруг с напильника полетели на нас
493
поленья. Мы испугались, подхватили свои пожитки да дралова. Выбе-
жали на мост, да и кричим:
— Степаныч, Степаныч!
А он со двора откликается.
— У тебя кто-то кидает дрова с напильника, — говорим мы на его
приглашение войти в дом.
— Ах они, черти лысые, я вот им дам работу.
Взял потом лукошко семени и рассыпал по двору:
— Пусть их подбирают.
После этого пригласил в избу, выставил штоф водки, кулебяку.
И порядочно угостились.
ЗАЯЦ-ПАСТУХ
Был один колдун, который раздавал пастухам приводы для скота.
Один пастух, по имени Василий, и обратился к нему дать привод. Колдун
дал ему зайца и велел каждое утро выпускать его на место, куда он же-
лает, чтобы вышли коровы. Пастух так и делал. В одно время старушка и
говорит ему:
— Васька, что ты не ходишь с коровами-то?
А он спроста и скажи:
— У меня заяц пасет.
Разгорелось у старушки любопытство посмотреть его, этого зайца,
и каждый день пристает к Василию показать зайца.
Как-то вечером Василий приносит зайца в избу старухи, но не
успел он выпустить из рук, как он кидается в переборку и разбивает там
горшки, кринки, плошки, одним словом, все, что возможно разбить.
На другой день все стадо ночевало в лесу и оставалось там 4 дня, на
пятый явилось домой.
Прожил Василий до Покрова и пошел домой, но черт и тут не дает
покоя, водит его по различным дорогам 2 недели вместо 3 дней пути.
А дома тоже то и дело просит работы.
Наконец, Василий решил расстаться с зайчиком и отнес его обратно
к колдуну.
ОСИНОВОЕ ПОЛЕНО
У одного попа Вятской губернии Котельнического уезда был работ-
ник. Он посылает его по приходу звать на помощь рожь жать. Работник
садится на коня верхом, идет к реке, а за ним бежит человек вдогонку.
Попов работник переезжает реку на плоте, а человек за ним в один ска-
чок перескочил реку.
Работник объехал две деревни, позвал крестьян к попу на помощь,
494
возвращается к той же реке, переезжает реку на плоте, а человек то же
самое: перескочил реку в один скок.
Работник попов догадался, что это за человек за ним бежит,
понудил свою лошадь и что есть силы поскакал в село. Приехал к воро-
там, не успел слезть, как этот человек схватил его и давай есть. Поп
выбежал, отворил ворота, глядит, а перед ним работник и лошадь мерт-
вые, а около них лежит осиновое полено.
Наутро собрались помочане, спрашивают, что с лошадью и работ-
ником приключилось. Поп рассказал, как дело было: что кто-то схватил
работника и давай есть; прибежал он, а лошадь и работник уже мерт-
вые, и возле них - осиновое полено.
Тут один из помочан и говорит попу:
— Вот што, батюшко, намедни ты похоронил усопшего, дак надо его
осмотреть, не он ли самый и есть колдун. Посмотрите могилу: на моги-
ле большая дыра.
Этот помочанин, который признал в осиновом полене колдуна, ве-
лел раскопать могилу и посмотреть, есть ли что в могиле.
Раскопали могилу. Открыли гроб. В гробу колдуна не оказалось.
Мужичок велел бросить осиновое полено в гроб - вдруг в гробу
очутился тот самый колдун, которого недавно хоронил поп.
Вдруг является попов работник, совершенно здоровый, и бает попу:
— Батюшко, прокляни ты этого колдуна!
Поп проклял колдуна. Могилу зарыли, и помочане все пошли жать.
После обеда поп только что лег заснуть и видит во сне: является к не-
му этот колдун и говорит: «Ладно тебя научил работник меня прокля-
сти, а то бы я в сорок дней весь твой приход передушил бы».
НЕМЫТИК ЗАДАВИЛ
Дело случилось в нашей деревне на святках. У нашего родственника
жила гостья из другой деревни. Вот по одну ночь она сделала примету?
легла спать, не благословясь, на полати, одну ногу сунула в хомут, а в
головы положила гребень, да так и уснула. Многие из спавших в избе
слышали сквозь сон, что она сильно храпела. Поутру встали хозяева,
а эта гостья мертвая лежит. Испугались, поехали за батюшком, привез-
ли его, а батюшке что делать, когда она уж померла. А на шее-то у
нее - знаки как пять пальцев, а на горле — опухоль. Ну и догадались,
что ее немытик задавил.
ДОМОВИХА
Я жила со своим мужем; дело было в субботу. Я собралась в баню
и ушла, муж остался дома. Привычка у меня была такая: как только
приду в баню, дверь в предбанник сейчас открою и начинаю мыться.
495
Когда я ушла, муж заходит в спальню и видит, что я у сундука и вы-
бираю белье. Он и слова не сказал мне, а пошел в баню. Приходит и
видит, что я моюсь на полке, он так испугался, побледнел и побежал до-
мой. И спрашивает у дочки:
— Где матка?
— Да что ты, тятя, ведь мама ушла в баню.
— Как ушла? Когда я пошел, так она оставалась у сундука и выби-
рала белье, а прихожу в баню — она там моется.
Конечно, я была в бане, а дома был мой двойник, или домовиха в
моем образе.
После за чаем муж подробно все рассказал, как он меня видел и
прибавил:
— Ведь это не к добру, матка, ты часто хвораешь — как бы не уме-
реть.
Но я, слава Богу, и теперь жива, а он только и пожил полгода после
этого — да и помер.
КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ
Сама-то уж я теперь стара, а мне бабушка покойница рассказывала,
что в ее время около нас стояли большие леса. В одном лесу жил кара-
ульный с женой, сам куда-то отлучился надолго, оставив ее беремен-
ной. Скоро она принесла девочку, а крестить ее некому.
Вдруг навернулся какой-то незнакомый старик, она его и позвала
в божатки (крестный отец), и тут же окрестили. Прощаясь с женщи-
ной, старик сказал, где живет и как его найти.
Девочка сделалась подростком и стала спрашивать мать:
— Где живет мой божатушко?
Мать отвечает:
— Он живет далеко, и тебе его не найти.
Девочка настойчиво запросилась к нему, мать ей рассказала дорогу
и отпустила. Шла девочка долго, попадается ей навстречу обоз, весь бе-
лый: лошади белые, телеги, кладь и извозчики — все белые. Она спра-
шивает:
— Откуда вы едете?
— Мы едем от твоего божатки с кладью.
И расстались. Приходит она наконец в большой лес и видит: стоит
дом ее крестного отца; приближается к дому и видит, что дверь припер-
та человеческой ногой. Отворив дверь, входит в дом никого нет. Бро-
сается ей в глаза чан, полный кровью. Смотрит на печку — там подве-
шены голова и руки человеческие. Заглядывает в голбец — и видит там
брюшину и кишки. Осматривает в печке — и замечает, что там жарятся
в плошке женские титьки.
Вдруг входит крестный, девочка обращается к нему:
496
— Здравствуй, божатушко!
— Здорово, крестница!
— А я без тебя все высмотрела в доме.
— Ну и ладно,— говорит старик.
— А для чего это у тебя, божатушко, нога у двери?
Он отвечает:
— Это у меня золотой замочек.
— А голова и руки на печке?
— Это вялится говядина.
— А брюшина в голбце?
— Это солонина к лету.
— А кровь в чану?
— Это квасок.
— А титьки в печке зачем?
— А это жаркое мне на обед, не хочешь ли и ты поесть?
Она согласилась. Он вынул из печки жаркое, и стали есть, она
осторожно, а он с жадностью хватать начал; окончил титьки, а потом
тут же за столом съел и свою крестницу. Гораздо любил молодое жен-
ское тело старый дедко лесовой.
СВАДЕБНЫЙ ПОЕЗД
Раз мою мамку позвали на свадьбу верст за 10, а время было позд-
нее, идти не близко, а семейные-то и говорят:
— Как ты, мамка, пойдешь,— смотри не попадись на лесовую
свадьбу.
— Ну так что и попадусь? Зато и нагляжусь.
Только она отошла версты три, вдруг слышит такой шум, гам и
свист, она и догадалась, что едет лесовая свадьба. Гоготанье и галденье
все ближе и ближе. Вдруг поднялся вихрь, и ее головой-то — в кана-
ву — чубырах! И стоит она на голове, платье все спустилось, а ноги
голые кверху.
Хохот и гам усилились и стали затихать. Она встала на ноги, а они
уже проехали, — так ей и не удалось увидать свадьбу лесового дедуш-
ки — они только подшутили над ней. Она очень испугалась и, прибе-
жавши на званую свадьбу, только и говорит:
— Нате-ко, посмотрите, есть ли у меня сердце-то.
Смотрят, а у ней сердце-то так и прядает.
НА РОДАХ ЛЕСОВИХИ
Однажды нашей старухе-повитухе из Бузаковской (деревни) за-
хотелось в гости: «Чтобы приехали по меня в гости — хоть с Переклад-
ного ручья». (Находится в большом лесу это урочище.)
18 Киевские ведьмы
497
Вдруг подъезжают, входят, один кажется ей соседом.
— Сбирайся,— говорит,— наспех в гости.
Она собралась и поехала, да все упирается и бает:
— Да не поеду, да не поеду...
Приехали к Перекладному, довезли к хорошему дому. Она вошла
в избу — лежит роженка у порога. Она принялась и обабила ребенка.
Роженка взмолилась, что обабила.
— Спасибо,— говорит, — бабушка.
Стала собираться назад, а мужик-то лесовой набивается ей с
деньгами — она не взяла. Ну он взял да домой ее назад и отвез.
Все говорят, что как у них за это дело возьмешь деньги, так назад
и не воротишься — обратят в вечного и подневольного слугу.
В ГОСТЯХ У ЛЕСОВОГО
Наш дедушка Петр и сосед Алексей Лысанов были в гостях в селе
Кисове на празднике. Выпили там изрядно, а Лысанов славился как
хороший охотник, знающий заговоры. Ну, идя домой, дедушка Петр
и говорит:
— Как бы мы еще хорошо погуляли — жалко, что рано домой по-
шли.
А Алексей-то Лысанов и предлагает:
— Хочешь, зайдем к лесовому дедушке в гости?
— Ладно, зайдем.
Они очутились в лесу у заброшенных угольных ям; видят — стоит
хороший дом, в окнах свет. Входят они в дом в кухню и видят: сидит
там старуха, а в углу стоят два жернова. Старуха сердито спрашивает:
— Что надо?
Не успели они ответить, как входит сам дедушка лесовой и го-
ворит:
- Ну, замолчи, это они пришли ко мне в гости,— И обращается к
ним: — Ну, милости просим, садитесь.
Нанес пива и вина, начал их угощать, пирогов наставил. Вот они
тут гулять, и начали пошумливать, и робость прошла, а дедко лесовой
и говорит:
- Ну, полно — теперь отправляйтесь, чтобы вас сейчас не было.
Они только спустились с крыльца — не стало ни дому, ничего. Те
же ямы, которые и раньше видели. Так и пошли домой.
Пришел наш дедушка домой и рассказывает нам, где они были в
гостях. Всему этому он очень дивился и убедился, что Лысанов знается
с лесовым дедушком и что по милости его и ему, Петру, удалось побы-
вать в гостях у лесового. А мы и говорим:
— Что же вы мало погостили?
— Да как гостить-то, когда он нас чуть не вытурил, а старуха-то
498
его и сразу не пускала нас в дом, а он оказался добрым — не всегда
же девуется над людьми.
ЦАРЬ ЗВЕРЕЙ
В селе у Старого Николы кабак-то находился на отставе, то есть
неподалеку от села; в то время был сидельцем покойный Забродин.
Вот однажды к нему кто-то входит в кабак, он думал, что поверенный.
— Давай,— говорит, — четверть вина.
Он подал ему, тот зараз и высадил всю четверть и деньги на стол
положил. Потом и говорит:
— Пойдем, я тебе мелкую и крупную скотину покажу.
Они вышли за двери. Забродин и увидал множество белок, лисиц,
куниц, зайцев, медведей, волков, каких-каких и нету зверей. А потом
он как свистнет — и погнал всех зверей в лес.
Тут Забродин и догадался, что это был вольной: как известно, ему
подвластны все лесные звери.
КАК ОТДЕЛАТЬСЯ ОТ ВОДЯНОГО МУЖА
Один раз ночью к нашей деревенской бабушке-повитухе подъезжает
кто-то и зовет ее с собой.
Она думает, что куда-нибудь на роды в другую деревню. Сели и по-
ехали, только она замечает: подъехали к Карповскому озеру, которое от
нас неподалеку. Остановились у проруби, провожатый и говорит:
— Полезай в воду за мной.
Она нейдет, упирается, он сердится:
— И да чего, нейдешь на что ты, бабушка?
Ну она и пошла. Как только в воду ступила, да и очутилась на лест-
нице хорошей. Вошла в дом, роженка лежит в углу:
— Бабушинька,— говорит,— обабь ты меня.
Она и обабила. Сам-то водяной за труды денег тоже ей дает. Она
не взяла, пошла домой, а роженка-то и говорит:
— Бабушинька, как бы мне-то домой попасть — ведь я русская.
— А ты возьми комкай ребенка-то, целые шесть недель комкай,
ребенок-то покою водяному и не станет давать.
Ребенок-то стал вячеть да вячеть, покою-то и не дает, он осердился
да и говорит:
— Ступай ты, окаянная, домой со своим ребенком.
Она и ушла.
Потом как-то заходила к той бабушке, которая у нее принимала,
и благодарит ее со слезами, что она научила ее отделаться от водяного
мужа.
499
ПОЛЕВИКИ» ПОДШУТИЛИ
Это было лет 15 тому назад, я была в гостях на родине, пробыла
там целый вечер. Часов около 12 я собралась и поехала домой, мне дали
в провожатые работника Егора, ехать нам было верст 7. Это было зи-
мой на святках.
Не доезжая до деревни версты полторы, вдруг видим, что недалеко
от нас в стороне в мелком лесочке разложен огонь и круг этого пожарка
народ несколько человек. Мы оба смотрим в ту сторону, вдруг ви-
дим, что из лесу к нам катится какой-то игор величиною с голову, и как
раз лошадь наша запнулась об этот игор и запуталась. Мы видим, что
этот игор рассыпался в огненные искры. Завертки у оглобель и саней
как не бывало, будто кто их нарочно обрубил. Мы до такой степени оба
с работником перепугались, не можем слова выговорить.
Кой-как одну завертку кушаком привязали, а другую оглоблю ра-
ботник держал в руках, пока доехали до поля. Тут уж кое-как чересседе-
лешником привязал и другую завертку и доехали до деревни Большой
Двор. А тут и перекрестились: слава тебе, Господи,— рядом и наш дом.
Работнику наказывали только меня проводить да сейчас же вернуться
назад, да где тут, мы так испугались: да хоть что дай, так не пошел бы
он домой ночью.
Я и наказала ему, что как завтра пойдешь домой, то посмотрел бы
на то место, где вечером видели раскладенный пожарок, и кругом его
есть ли следы вчерашних людей, которых мы видели, или это было при-
видение.
Вот поутру, идя домой, он зашел и на то место, где мы видели сидя-
щих людей,— нет никого, и следа не оказалось, а на том месте, где
споткнулась лошадь, только и остался след.
Полагаю, что над нами подшутила нечистая сила - «полевики»
грелись да говенькой в нас и пустили.
«ВЕРНО, ОВИННИК ПОМОГАЕТ...»
Не забыть мне никогда, как я раз испугалась. Шла я это из поля
домой невдалеке от своего овина, вижу, мой муж там работает — веет
ворох. Прихожу домой, а он сидит за столом и закусывает. Я так обмерла,
едва опомнилась да и говорю:
— Батько, батько, я сейчас видела тебя работающим в овине.
— Ну вот, что ты баешь, я дома, как видишь, а пришел давненько.
Кого видела, так об этом не калякай, это, верно, нашей работе овинник
помогает — худо бы не случилось...
А потом благодаря Бога беды никакой не село.
500
КЛИКУША
У нас в селе Муравьеве жил крестьянин с женой и дочкой и был
такой матершинник и сквернослов, что и на свете не видно. В один день
внезапно налетела черная туча, а дочка в это время отдыхала в пологу.
Жена и говорит своему мужу:
— Побуди ты дочку, а то она, пожалуй, испугается.
А он начал сквернословить на чем свет стоит и принялся косарить
матку и дочку. Вдруг разразилась страшная буря, дочь испугалась, вы-
скочила из полога, прибежала в избу и давай богохульничать и скверно-
словить еще пуще отца — значит, в нее вселился нечистый дух.
Ходили по многим монастырям с ней, а пользы не было — все бьет-
ся о пол да ругается. Спустя долгое время одна старуха ворожея по-
могла — теперь, слава Богу, здорова.
«ТЕПЕРЬ ТЫ НАШ!»
Приехал я это раз вечером с путины выпивши. В баню пришлось
идти после всех ночью одному. Пришел в баню, разделся и только начал
мыться — вдруг кто-то меня сзади облапил и говорит:
— Теперь ты наш!
Я оробел и едва проговорил:
— Нет, еще не ваш.
Взялся рукою за шейный крест и пролепетал:
— Да воскреснет Бог.
Державшие меня ослабили, я вырвался и опрометью бросился вон
из бани; так голый и прибежал домой; сердце из пару у меня зашлось,
и я не один час лежал без языка. Сроду такой страсти не видал.
КОЛОКОЛЬНЫЙ МАН
В нашем селе жил мужичок с дочкою-девицею, которая считалась
полудурочкою и была гораздо неприятна и неопрятна, под носом у нее
висели возгри. Вот он однажды зазвал к себе швецов для починки и
шитья платья; шили они несколько дней.
В один из вечеров швецы начали над девушкой подшучивать и на-
зывали ее трусихой. И между прочим, сказали, что ей не сходить ночью
на колокольню. Она заспорила, что может сходить и даже позвонить,
они начали ее еще больше подзадоривать — она с досады оделась и
ушла.
Было около половины ночи. Приходит сначала на кладбище, а по-
том приближается к колокольне, входит на первую лестницу и видит:
кто-то там сидит в колокольне — луна отсвечивала. Она думает: либо
это ман, а то и покойник. И говорит:
501
— Пусти меня на колокольню!
Ман отвечает:
— Не пущу!
Она ему с угрозою:
— Я с тебя сорву красный колпак!
Сдернула с него и побежала домой. Приходит в свою избу и с на-
смешкою обращается к швецам:
— Нате поглядите, я была на колокольне и сорвала с кого-то
красный колпак.
Швецы переглянулись между собой и сказали:
— Ай да девка, молодец!
Вдруг под окном раздается голос:
— Отдай мой красный колпак! Отдай мой красный колпак!
Швецы и хозяин стремглав бросились кто на печку, кто на полати,
и там притаились, и шепчут оттуда:
— Поди отдай, дура, колпак.
Голос за окном опять повторяет:
— Отдай мой красный колпак!
Девушка решилась, вышла в сени, потом на крыльцо и протянула
руку с колпаком. Ман схватил ее за руку, она сильно вскрикнула и за-
молкла. Ночью ни отец, ни швецы не смели выйти, а утром нашли ее
мертвою около дома.
ПОЛУВЕРЦЫ
Однажды шел покойный Степан Тюлюков из села Гришкино, до-
шел до угольной ямы, яма-то была высокая, ему захотелось помочиться,
он повернулся да в приямок-то и...
И выходит оттуда баба в кумашниках — сарафан красный, да и го-
ворит:
— Счастлив, дядюшка, что мужа при мне нету. Я на половине до-
роги к Соловецкому шла, да вот придется воротиться, потому что ты
меня обманил.
Баба эта «полуверка» была. Эти самые полуверцы происходят от
детей некрещеных и детей проклятых родителями или заблудившихся
и погибших в лесу людей. Все эти души подпадают под власть нечистой
силе и считаются существами средними между нечистыми духами и
людьми. Полуверцы даже ходят в церковь, молятся до Херувимской пес-
ни, а потом уходят, после Херувимской до причастного стиха опять сто-
ят, а затем уходят и являются к молебну, идут из церкви, пятясь задом.
Как различить их? — Застегиваются на левую сторону.
502
ВОРОЖБА ПО КРЕСТАМ
У нас в одном семействе было три снохи. Вот однажды пропали
деньги. Свекор подумал на снох и стал допытываться, но никоторая не
повинилась. Он собрался идти к ворожее, которая узнавала по крестам.
Взял у всех трех снох кресты и отправился.
Приходит к ворожее — рассказал ей про дело. Она взяла у него
кресты, побормотала над ними что-то и на голтоне одного из крестов
завязала узелок и отдала ему обратно, сказав:
— На, возьми, одна из снох повинится.
Пришел он домой, зажал все три креста в горсть и говорит снохам:
— Узнавайте свои кресты!
Каждая во свой и впялась. А та сноха, у которой на кресте оказал-
ся узелок, тут же и провинилась:
— Я,— говорит,— украла — простите!
ЗМЕИ-МСТИТЕЛИ
В одном селе жила девушка. Полюбила она парня, и забеременела
от него, и начала скрывать это от всех. Когда пришло время, она тайно
родила живого ребенка, снесла его в лес и там зарыла в землю.
Снова начала любить парня, но через некоторое время почувство-
вала себя тяжелою; из стыда таилась ото всех, когда же родила, то мла-
денца снесла в лес и на том же месте зарыла в землю.
Знакомство девушки с парнем продолжалось, и она забеременела
в третий раз, роды произошли тайно, и опять она живого ребенка от-
несла в лес и на том же месте зарыла в землю. Только что хотела идти
домой, как почувствовала в глазах темноту и ноги точно приросли к
земле, так что она не могла идти далее. Вдруг слышит, что нечто живое,
холодное начало скакать на шею и стало ползать по груди и по шее. Зре-
ние у нее несколько прояснилось, и она, ощупывая руками, видит, что
это ползают три змеи.
Две из них поползали по груди, и присосались к соскам грудей,
и начали высасывать молоко с кровью, третья же змея посовалась-
посовалась и повесилась на шею. Когда одна из змей насосалась и
отпала, то начала сосать третья змея. Когда они насытились, то спо-
койно обвились вокруг шеи, и тогда получила возможность идти до-
мой.
Затем уже постоянно змеи сосали у нее груди по нескольку раз в
день; в это время девушка чувствовала смертельную тоску — это были
невыносимые часы; потом змеи укладывались вокруг шеи спокойно, но
отнять их она никогда не могла и прикрывала их платком... Только в
бане они сваливались с шеи, и пока она мылась, они лежали на ее пла-
тье.
503
Покаялась она в своем грехе людям и с тех пор давно уже ходит по
монастырям, умаливая свой тяжкий грех и надеясь на милосердие Бо-
жие.
ДА КАКАЯ ЕЩЕ ДЕВКА ВЫШЛА!..
Лет двадцать тому назад у нас в селе Кошелеве, в одной семье кре-
стьянина, одна из снох была сердитая-пресердитая, а тут еще, на грех,
ребятишки каждый год родились у ней. Да и доставалось им, бедным:
клянет, бывало, на чем свет стоит! Но, знать, Господь терпел до поры
до времени. Вот родилась у ней шестая девочка, да такая, Бог с ней,
крикливая, что хоть беги из дома!
Раз качает Авдотья девочку (Акулькой звали), а та кричит, а та
кричит!
— Да будь ты проклята! Чтобы тебя черти взяли!
Сказала этак, качнула люльку, а сама вышла из избы. Немного по-
годя приходит — люлька качается, а девочка смирно лежит, уставилась
на нее, молчит.
— Давно бы тебя так, проклятую, угомонило! — сказала она в
сердцах.
На другой день девочка была покойна. Удивляется мать, а все-таки
рада, что ее Акулька перестала беспокоить.
Прошел год — пора бы ходить, а Акулька лежит, как колода, мол-
чит и не двигает ни руками, ни ногами. Да так-то семнадцать лет про-
лежала! И чего ни делали: и к знахарям возили, и молебны служили —
не помогает.
Плачет Авдотья: видит, что ее грех, она прокляла дочь, да уж не
воротишь.
Вот как-то раз, зимой, заехал к ним переночевать человек, такой
из себя ражий, видно сразу, что дошлый человек. Вошел это он, а Аку-
лина лежит на лавке.
— Это,— говорит,— что такое?
— Да, вот девушка,— говорят,— немощная, семнадцать лет ей, а она
как лежала, бывало, в люльке, так и теперь лежит.
— Какая это, — говорит,— девушка? Разве вы не видите, что это
осиновое полено лежит?!
Как сказал он это, аж мурашки на спине пошли! Они и ну его про-
сить — видят, что не простой человек.
— Помоги, добрая душа, век будем помнить!
— Хорошо,— говорит,— истопите баню.
А баня-то была на огороде.
Истопили. Велел он перенести Акульку в баню, а сам остался с ней.
Долгонько-таки он с ней возился. Стали уж беспокоиться: не слу-
чилось бы чего? А он строго-настрого заказал, чтобы не подглядывали,
а то никакой помощи не будет. Наконец пришел и говорит:
504
— Ступайте, возьмите теперь уж не полено, а настоящую девку.
Пошли, принесли в избу.
Девка кубыть (как будто) веселей стала: все поглядывает на этого
молодца и усмехается. На другой день девка сама встала, переступать
начала. Да какая еще девка вышла! Потом ее выдали замуж.
ОТЦОВСКОЕ ПРОКЛЯТЬЕ
Это было, когда мы стояли в крепостной зависимости у помещика
Львова. Жил у нас крестьянин Иван Жданов. Было у него два сына,
жили хорошо: семь пар быков было, пятнадцать лошадей, пять коров,
а на гумне по десяти лет стояли одонья хлеба обмолочены, малина —
не житье! Одно только было нехорошо: любил Иван выпить, а во хмелю,
бывало, как начнет ругать и колотить кого попало! Разгонит всю семью
(а в семье пятнадцать душ было) по соседям, да и им не дает покою.
Терпели, терпели, да и надумали пожаловаться бурмистру. А тогда на
этот счет строго было. Пошел к бурмистру старший сын, Михайло, и
рассказал ему, что житья нет от пьяного отца.
Призывает бурмистр Ивана:
— Ты,— говорит, — такой-сякой, буянить? Я тебе,— говорит,—
покажу кузькину мать.
Да и запятил Ивана к барским овцам пастухом.
Живет наш Иван неделю, живет другую, почесываться стал: одо-
лели вши. А тут, к его несчастью, пошли дожди да холода. И вот как-то
раз, промокший до ниточки, пришел он в людскую погреться.
Мужики трунят над ним:
— Аль,— говорят,— не сладко за чужими за овцами ходить?
Небось об Маланье соскучился? Небось приласкал бы? (А к нему из
домашних никого не допускали.)
Полез Иван на печь, да и скажи в сердцах-то:
— Будь проклят тот, кто меня сюда посадил, чтобы ему век не ви-
деть малых детей!
И что же? Ведь сбылось проклятие!
Вскоре старший сын Ивана, Михайло, сговорился с товарищами не
ходить на барщину. Гонит бурмистр, а они к нему с кулаками. Схватили
их, милых дружков, да и упекли в Сибирь. Так Михайло и умер, не ви-
давши своих детей, а у него их было четверо.
«А ВЕДЬ АКСЮТКИ-ТО НЕТ!»
Я жил в работниках в селе Романовке Балашовского уезда у
крестьянина Королева. Как раз на третий день масленицы сноха хозяина
Марья уговорила мужа ехать к родным в село Кошелево. Я поехал с ни-
505
ми за кучера. Дорогой грудной ребенок Марьи раскричался — и удержу
ему нет. Уж она и так и сяк - не унимается, да и только.
Приехали. Я выпряг лошадей, вхожу в избу, а ребенок Марьин за-
ливается на все голоса. И что ему ни делали — кричит и кричит.
Призвали бабку, что от крику лечит. Взяла она его, пошептала,
внесла во двор курам под насест, а потом в чело печки головой пихала.
Не помогает — еще пуще кричит.
Взяла опять Марья ребенка тешить. Качает его на руках, ходит по
избе. Кое-как поужинали, легли спать. Марья положила ребенка в
люльку, качает,— а он-то ревет. Не вытерпела мать, да и скажи:
— Чтобы тебя черти забрали, проклятого!
После этого ребенок тише стал плакать, а потом и заснул.
Не помню, долго ли я спал, — только вдруг слышу голос Марьи:
— Мамынька!
Просыпаюсь, смотрю Марья теребит мужа: ведь Аксютки-то нет.
Я вскочил. Марья плачет. Все повскакивали, суетятся: кто на
полати, кто под печку заглядывает. Вышли во двор, стали искать и все
молитву творим. Вошел это я в хлев, где лошади стояли,— Господи
Иисусе! — в санях лежит ребенок, завернутый в пеленках, и только
всхлипывает.
Схватил я его, принес в избу.
— Вот,— говорю,— Марья, ведь загубила бы ты ребенка!
А она схватила ее и залилась горькими слезами.
— Век,— говорит,— не буду и другу и недругу закажу!
Вот какое оно, проклятие-то.
ЧТО ВИДНО НА ЛУНЕ?
На луне видны два человека: Каин и Авель. Каин стоит, и его легко
можно видеть во время полнолуния, а Авеля разобрать трудно, и вот
почему. Когда Каин убил своего брата Авеля, то он в сердцах изрубил
тело его в куски. Бог узнал об этом и проклял Каина.
— Проклятие это,— сказал Господь,— будет лежать до тех пор на
тебе, пока ты из разрубленных частей Авеля соберешь тело.
И вот каждый месяц Каин трудится над этой задачей, но выполнить
до сих пор не может: как только он соберется приложить последнюю
часть тела, тотчас начинается «шпях» (ущерб — изменение фазы луны),
и труд его пропадает, так как тело брата снова распадается на части.
И так Каин будет трудиться попусту до Страшного суда.
КАК КОЛДУНЫ БЕСОВ МУЧАТ
Рассказ крестьянина
Шел один мужик дорогой и дошел до крестов (в местах, где скре-
щиваются дороги или раздваиваются, ставятся деревянные кресты).
На крестах-то и увидел он палку, да и взял подпираться. Только что он
до палки дотронулся, как увидел трех бесенков. Они у мужика-то и
спросили:
— Чего тебе нужно, господин?
Мужик как испугался и бросил палку. А это какой-нибудь колдун
не мог совладать с бесами, да и насадил их на палку и бросил ее на
кресты; а бесы-то от палки уж не отойдут.
Знаешь ты, как бесы-то колдунов-то мучат? Они постоянно торшат
(беспокоят) их, все работы просят. Колдуны им и дают работу. Возьмут
маленько рису да льняное семя, свалят в одно место и велят разобрать
все порознь. Они это все сделают в полчаса. Нет, так колдун даст им вить
веревку из песку. Они уж вьют, вьют, совсем совьют, понесут, веревка-то
и рассыплется, и давай опять вить. До тех пор они вьют эту веревку,
пока колдуну не понадобятся.
Они все делают, чего только колдун ни прикажет.
Один ленивый колдун заставил чертей-то овин молотить. Вот они
и пошли молотить-то ночью. И так все измолотили, что и соломы оби-
рать не надо: все мякиной сделали.
В Шайме (деревня Погорельской волости Белозерского уезда) был
колдун, Степаном звали (он пользовался обширной известностью: ле-
чил наговором испорченные свадьбы, скот, давал огороды пастухам —
словом, был знаменитый колдун). Он это раз напился пьяный, сел в
сани и зарыкал бесом-то:
— Сани вы, сани, катитеся сами!
Сани и покатились.
РОКОВОЙ ЧЕЛОВЕК
Стояли мы на судах в Рыбной (Рыбинск). Дело то было около Пет-
рова дня. Стоим мы раз на палубе и видим, что кто-то как выскочит из
воды, а потом о воду как хлопнется и скажет:
— Есть рок, да человека нет!
И это сказал три раза.
Дня три все так высовывался и говорил. На четвертый-то день хо-
дили по берегу три приказчика. Вот один приказчик и говорит:
— Ребята, я выкупаюсь,— и стал разоблакаться.
Другие приказчики стали его отговаривать и говорили, что черт не-
давно диковался (издевался). Но он говорит, что ему стало тошно и он
больше не может терпеть жары. И разоболокся.
507
Но приказчики не опустили его в воду, а взяли ведро да и облили
его водой. Он тут же и умер.
Вот что значит роковой-то человек.
НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ
Пошли мы раз в путину. Нас было человек пяток. Только за свою-то
деревню вышли, нагнал нас один старик от Покрова (местность в
20 верстах от Никановской), который тоже шел в путину. Стали под-
ходить уж мы под город, покровский старик и сказал нам:
— Вы посидите, ребята, тут маленько, а я пойду у этого пастуха
задавлю самую лучшую корову.
Мы и присели отдохнуть, а он пошел за кустовье.
Поглядим в ту сторону, куда мужик-то ушел, и видим, что из кустов
валит страшный медведище — да прямо и в стадо. А пастух сидит на
пеньке, вяжет лапоть и не поглядит, что медведь идет. Медведь зашел в
стадо и давай соваться в коров. Совался, совался, ничего не мог сделать;
так и пошел в кусты опять. Немного поманили (подождали), мужичок
к нам и пришел.
— Нет,— говорит,— ребята, я хитер, а пастух еще хитрее меня,
ведь всех коров пеньками сделал. Какую ни хвачу, все пенек, аж зубам
тошно стало.
ЦАРЬ ЛЕСНОЙ
Захотелось одному мужику с лешим знаться. Вот он пошел к колду-
ну и рассказал, что ему тоже охота быть колдуном. Колдун и повел его
в лес — знакомить с лешим-то. Как пришли в лес и стали у одной боль-
шой ели, колдун и говорит мужику:
— Смотри ты, братан, не убойся, как придет к нам леший-то.
— Ладно,— говорит,— не испугаюсь.
Вот колдун и свистнул гораздо-гораздо. И пошел вихорь большой-
большой, что ели вершков по шести толщиной так и гнет к земле.
А вихрем-то леший шел. Вот он и стал пред колдуном, как человек.
Носбодился он в белую рубашку, в лапти; волосье-то на голове долгое-
долгое, а все эдак растрепалось, как холмина, а сам-то большой-пре-
большой. И спросил он у колдуна:
— Чего тебе надо от меня?
А колдун ему в ответ:
— Да вот я к тебе, царь лесной, привел знакомить человека.
Леший поглядел на мужика да и говорит:
— Это мне не знакомый... чего из него выйдет, если он боится
вихря.
А мужик так испугался, что на траву упал совсем без памяти. Так
он и не сделался колдуном.
508
«ХА-ХА ХА, КОГО ВЕДЕШЬ?..»
Пошли мы как-то раз косить с батьком (с мужем). Батько ушел
вперед, а я осталась назади. Замужем-то я жила первый год: ни полей,
ни лугов не знала. Батько так идет вперед ходко, что я не могу и до-
гнать. Я уж бежала, бежала за ним, да мне уж толенько стало. Я и рык-
нула:
— Дожидайся!
А он мне сказал:
— Иди скорее-то!
Делать нечего уж мне: я так все поле за ним бегом и пробежала.
Уж эаосичье пойдет, а он все бежит. Я уж, грешная, молиться стала ему,
чтобы потихоньку шел-то. Вдруг кто-то в лесу спросил со смехом:
— Кого ведешь-то?
А он как схохотнет:
— Ха-ха-ха-ха, кого ведешь... Параню!
Как сказал это слово, как и сделался большой-пребольшой и пошел
по лесу, а сам все хахает да ладонями хлопает. Я вижу, что меня леший
обвел, и пошла к дому.
Иду, и сама все по сторонам гляжу, думаю, не увижу ли где батька.
К деревне уже стала подходить... Погляжу, а батька уж луг докашивает.
ЦЕЛЕБНЫЙ КЛЮЧ
В двух верстах от деревни Никановской на низменной местности,
в версте от Лазско-Азатского озера, находится ключ. Он соединяется
с озером небольшим ручьем. В ключ вместо обруба вставлена бездонная
кадка, около аршина в диаметре; вода чистая, прозрачная, приятная на
вкус. Вблизи ключа стоит ель. На ветвях ее почти всегда можно встре-
тить крестики, пояса, рубашки и другие мелкие вещи — это дань ключу
от больных за его целительную воду. По мнению жителей окрестных
деревень, вода этого ключа имеет удивительное свойство: после омове-
ния ею больной или скоро выздоравливает, или умирает. Вот что запи-
сано со слов крестьянки деревни Никановской Анны Федоровой Ерако-
вой, 60 лет от роду:
— Когда идешь на ключ за водой, то не надо ни с кем говорить.
Кто навстречу попадет, надо ничего не спрашивать, не сказывать. Сой-
дешь на ключ, помолишься на все четыре стороны. Возьмешь с больного
хоть крестик или чего-нибудь другое и повесишь на елочку. Сюда за во-
дою для всех ходят: и старым и малым. Придут за водой, так задумают-
ся: на живое али на мертвое. Как на живое (к выздоровлению),— води-
ца стоит как стеклышко, свежая; как на мертвое (к смерти),— так клю-
чи забьют: завыскакивает оттуда с песком. Когда черпают воду, говорят:
«Царь водяной, царь земляной, царица водяная, царица земляная,
509
дай мне водицы на доброе здоровье рабу Божьему (имя больного)».
И зачерпывают воды в ведерочко.
«КУДА СВЕДЕНА, ТУДА И ПОДИ!»
Лежу это я раз вечером на полу. Еще ночи-то немного было, только
что стемнело. Вдруг кто-то в воротах кольнул. В воротах-то прошел, да
и в избу идет. В избу-то зашел, да и уперся в воронец-то, да и стоит.
Я и спросил:
- Кто такой пришел-то?
А он мне и сказал:
— Я, Васильюшко...
Я так и обмер: поднялся эдак маленько, да и гляжу, да и увидал,
что и впрямь стоит хозяйка-покойница! Надзобилась в казакин, в 6о-
роздатый сарафан, на голове красный платок и кокошник с белым по-
зументом.
Я, грешный, не робкий, осмелился и спросил у нее:
Зачем ты сюда пришла?
А она мне в ответ:
— Как зачем пришла? Проведать-то, думаю, вас надо ведь?
Я ничего не испугался, опять и сказал:
— Куда свезена, туда и поди с Богом, а нам с Фенькой (дочкой)
и без тебя жить хорошо.
Она мне и говорит:
— Ну уж когда посылаешь, так я и пойду.
Как уж вышла за ворота-то, да еще под окошком-то сказала:
— Теперь уж я больше к тебе не приду, теперь уж ты ко мне иди.
Как она-то ушла, и возьми меня страх: дрожу-то так, сам так от
постели-то и отскакиваю, а волосье все стало дыбом. Всю ночь на посте-
ли провертелся, насилу до утра дождался.
КАК КОЛДУН КОЛДУНА ЗАКОРОБИЛ
Женился раз богатый мужик. Во свадьбе-то у жениха и у невесты
было по колдуну. Едут от венчания. Вот невестин-то колдун да и взду-
мал пошутить над жениховым. Вдруг у жениха лопнула дуга. Все забе-
гали, засуетились. Колдун-то жениха и говорит:
— Стой, ребята, не трожьте ничего: я все сделаю.
Взял женихов-то колдун у всех пояса, связал ими дугу, запряг и
сказал:
— Как эта дуга гнется и скрипит, так гнись у колдуна спина и
скрипи!
Вот невестина колдуна с той поры и закоробило.
Приехали домой. Колдуну так тошно и стало! Подходит он к жени-
хову колдуну да прямо ему и в ноги.
510
— Батюшко, родной,— говорит,— развяжи, Христа ради, дугу, что-
бы я больше не маялся!
— Нет,— говорит тот,— когда ты так сделал, так и пускай тебя
коробит всю свадьбу.
Так он и не развязал, пока свадьба не прошла.
ПАРАМОНОВСКИЕ ЧЕРТИ
Черти были у Аксиона Парамонова, крестьянина деревни Балахти-
ны Воздвиженской волости. Они родятся из чего-то. Они его-то и му-
чили:
— Давай,— говорят,— работы.
Он мучился, коленками так и притянет к груди. Пошлет он их на
елке иголки считать, а они сосчитают скорехонько, опять и придут,
опять и просят работы. Он опять пошлет их на осину листья считать,
а они скорехонько опять и сосчитают. Но на осине-то больше бьются:
хоть листьев меньше, нежели иголок на елке, однако ветром их сгибает
и шевелит.
Ну он потом и отправил их на озеро:
— Заливайте,— говорит,— кол (выше уровня воды поставленный)!
Вот они не могли залить-то.
Я говорю:
— Ведь опять они скоро сделают и придут.
А он говорит:
— Нет, уж нескоро придут: пытаться будут сутки-двое.
А как опять придут, он опять и даст им чурбан осиновый тянуть.
Он отсечет его короче на пол-аршина себя (своего роста) и велит им
вытянуть с него. Они пытаются сутки не одни, не могут вытянуть.
И опять просят работы. Он опять заставит их веревку вить из пес-
ку. Опять сутки-двое пытаются...
Мы видали много раз: он нам казал их, чертей-то*
— Я,— говорит,— сейчас кликну своих ребят, так сейчас и явятся!
В избе и на улице видали. Я на своем веку человек трех видел эда-
ких, право, страшно: маленькие, востроголовые такие, с кошку-то будут;
на двух ногах ходят. Лицо — Бог его знает — я не глядел... ни на какое
не похоже лицо... Сами голые, черные, руки коротенькие — все равно
как у собаки лапа вот. Я немного и глядел их — страшно было: напу-
стил их целую избу на беседе; лезут на лавки, на полки, везде... Все дев-
ки убежали из избы. Были черти в избе около часа... Все хахали над
ними.
В пречистую (престольный праздник) Аксион Парамонов был
пьян, а я-то не пью... А пошли мы тут в другую деревню, ну всего как с
версту, ну да в одном поле. А он же сам и говорит:
— Смотри-ка, ребята, как поросяток-то бежит!
511
А мы знаем, что он уж это сделал. На лугу мы видели маленьких
свинок множество, как черных кочек: востроухие все, не пищат, ни-
чего... ушки как у зайчика — в одно место сложены. Все опять скоро
куда-то девались.
Аксион Парамонов Богу не молился, не гавливал никогда.
Нашей барыне, Прасковье Николаевне, он давал их (чертей).
— Возьми,— говорит,— парочку — самчика и самочку. Тебе,— гово-
рит,— с парой веселее будет.
— Нет,— говорит,— мне одного дай.
Одного он не дает. Одного возьмешь, так один и будет, приплоду
не будет.
Особенно его, Аксиона Парамонова, донимает кривой черт, покою
не дает, все без дела не может быть, все работы просит.
ДЕМОН ЗА ПАЗУХОЙ
Демон во время грозы у моего тестя просился в пазуху. Вот это я
вам все скажу. Пускай хоть Анкудим Алексеевич, учитель, спросит у
дедка моего, так он скажет все.
Вот что: тесть мой пахал в поле. Бежит мальчик около десяти лет.
— Пусти,— говорит,— дедушка, меня в пазуху от дождичка.
А он (тесть) ученый и слыхал раньше эту статью.
— Нет,— говорит,— я тебя не пущу.
Он уж у него везде просился.
— Нет,— говорит,— не пущу: иди под деревенку стань,— гово-
рит.
Тот пошел.
Деревенку-то всю исщепало, во мелы так и взяло (разбило на мел-
кие части)! Ведь тоже был нечистый дух: если бы человек он был,да
его бы громом убило, было бы тело; а тела-то не было. Значит, кто же,
как не нечистый дух?
НАГОВОР - НАГОВОРУ РОЗНЬ
Около города Вельска молодой парень ходил лесовать, ставил, зна-
чит, на зайцев силья, клепци, ну, ловил и других зверев. Только, значит,
все неудача, что ни наставит ловушки, все пусто.
Раз идет этот парень с лешни, попадается ему старичок.
— Куда, — говорит,— паренек, ходил?
— А ходил я, дедушка, лесовать, да ничего не попало.
— Плохо,— говорит, — видно, ты ничего не знаешь.
— Нет, дедушка, ничего не знаю.
— Нет ли,— говорит,— у тебя хлеба?
512
— Нет. Был да весь вышел, а вот соли немного осталось.
— Давай,— говорит,— и соль.
Парень подал старику щепотку соли, тот что-то пошептал и подал
парню.
— Вот,— говорит,— сходи с этой солью на лешню: никогда не при-
дешь с пустыми руками; только про это никому не сказывай. На какого
бы зверя ни поставил, тот непременно и попадет: поставил на зайца —
попадет заяц, поставишь на лисицу — попадет лисица.
Вот парень поблагодарил старика и пошел домой. На другой день
и пошел он в лес с клепцами и поставил их все на зайцев. Дня че-
рез два приходит, а в каждом клепце — по зайцу. Лесует парень, на-
род не может надивиться,— то рысь принесет, то лисицу, то норку,—
каждый день по ноше. Никому не сказывает, отчего ему такая
УДача.
Раз и сбирается парень на охоту в воскресенье, эдак перед заутре-
ней. Отец увидал, что парень сбирается в лес, и говорит ему:
— Полно, Ваня, не ходи в праздник, находишься и в будни. Что за
охота? Люди в церковь, а ты в лес.
— Нет,— говорит,— тятя, схожу. Клепцы поставлены давно, до обе-
ду-то вернусь.
— Ну,— говорит,— как хочешь.
Вот парень взял лыжи и пошел. Идет, идет, а клепцов не видит,
и зашел он, должно быть, далеко. Смотрит: место незнакомое, мыс да
выложки — и не пройдешь. Видит, что зашел неладно и идти не знает
куда; пошел уж наугад, что, мол, будет.
Шел, шел и видит: стоит дом преогромный, двухэтажный и огоньки
в окнах видно. Дай, думает, пойду, что будет, то будет. Идет — двери-то
не заперты. Вошел в комнату, смотрит, сидит тут девка, да и девка-то
знакомая, из ихней деревни.
— Ты как,— говорит,— сюда попал, Иван? Ведь не ладно здесь:
черти живут, и тебе, пожалуй, домой не бывать... Вот что,— говорит,—
слушай, что я тебе скажу, то и делай. Сейчас придут к тебе черти и на-
несут всего — и есть, и пить; ты только ничего не ешь и не пей, а то до-
ма тебе не бывать. Потом тебя станут мучить и издеваться, ты не бойся,
отступятся и потом уйдут. Я в это время отворю двери, так ты не зевай,
убегай.
Только что она это проговорила, вдруг прибегают черти, только,
значит, в человеческом образе, и тагцат всякой похлебки и вина, ну
всего. Только наш парень ни к чему не дотрагивается. Вот и давай его
те мучить всяко-всячески. Мучили, мучили, видят, что толку мало,—
отступились от парня и ушли. Как только это они ушли, девка сейчас
и отворила двери, парень выбежал — смотрит: лыжи прислонены к ел-
ке. Взял это он лыжи и пошел. Долго шел, а место все незнакомое. Мо-
роз, есть охота, а есть нечего; из сил выбился, идти не может и лег.
Тут бы он и замерз, да, по счастью, ехали мужики по бревна, один и
513
увидал: видит, лежит как бы и человек, а боится, потому тот весь чер-
ный. Мужики и говорят:
— Да что ты боишься? Тоже див, да крещеный, дак знает молитву.
Мужик подошел и спрашивает:
— Ты крещеный? А ну перекрестись.
Тот перекрестился и прочитал «Отче наш». Тут мужики подобрали
парня и увезли домой. Только даром ему это не прошло: отморозил
парень и руки, и ноги, а все-таки и теперь жив.
Дак вот, значит, и опасно лесовать с наговором-то. Наговор — наго-
вору рознь.
«ВИДНО, БЕРЕЗНЯК ЭТОТ - ЕГО...»
Рассказ крестьянина А. Панова
Раз осенью я ходил по лыка вместе с Лаврушем с Мосиева (дерев-
ня). Дело это было около Покрова, подмерзло. Вот мы идем долбинкой
(тропка), а время не рано, перед потемками. Вдруг слышим пенье, вот
поет кто-то да и раз. Я и говорю:
— Лавруш, слышишь?
— Слышу,— говорит,— кто-то поет.
Слов разобрать не можем, а голос слышим. Ну это так и оставили,
мало ли кто поет. Прошли немножко, видим березняк, такой хороший.
— Давай,— говорю,— Лавруш, подерем этот лык.
Он отошел эдак в сторону от меня, срубил березу, дерет себе
лыка, я тоже. Вдруг как закричит во все горло, я испугался, да к нему,
ну бежать. Прибежал, спрашиваю:
— Что ты, Лавруш?
А он и слова выговорить не может, только молчит. Еле-еле пришел
в себя и говорит:
— Пришла,— говорит,— ко мне девка, высокая, белая, косы рас-
пущены, да как схватит меня рукой за галстук (шарф) — и галстук
сорвала.
Я посмотрел, а у него на шее пятно большущее багровое, как будто
пальцем придавлено.
— Ну,— говорю,— Лавруш, побежим скорее домой, это леший с
нами шутит, чтобы чего худого не сделал, видно, березняк этот — его.
Тут мы с Лаврушем скорее домой, и лыка оставили. Истинная
правда.
«ВСЕ-ТАКИ ЧЕРТУ УСТУПАТЬ НЕ СЛЕД»
Раз ходил мужик на реку по рыбу; звали его Иваном, по прозванию
Вычурко. Приходит это он с реки в воскресенье и говорит бабам:
514
— Бабы, истопите-ко баню, мне что-то охота попариться.
Те и говорят:
— Да мы вчера ходили, ступай, ежели ты один, баню истопим.
Вот истопили баню и Вычурко пошел в баню уже под вечер.
Ждать-пождать, Вычурка из бани нет. Домашние стали беспокоиться и
пошли в баню проведать. Приходят, а он сидит посреди бани весь поца-
рапанный, ничего не говорит, языка, значит, нет. Вынесли это его из
бани, через сутки Вычурко и умер, так и не сказав, что с ним случилось.
Дело это было в Кокшельге. Мужик с сыном, лет эдак двадцать было
ему, сыну-то, рубили баню, срубили как следует, отмастерили и топили
уж ее. Вот сына-то и взяли в солдаты. Раз приходит баба и просит у сол-
датовой-то матери истопить баню, а та и говорит:
— Да, дам я тебе баню топить, лучше,— говорит,— черту дам, пусть
топит.
Вот ведь оказия, черт-то привязчив. Что ты думаешь, ведь привязал-
ся, окаянный, к словам, не дал топить баню никому. Как станут топить,
братец ты мой, накладут каменку, затопят, только уйдут носить воду
либо что, придут, а в каменке и пеплу-то не останется, не только что
огня, все выпорхает окаянный, вот ведь какой. Эдак делал постоянно,
как только затопят баню. Делать нечего, отступились и от бани.
Вот года через три сын-то и приходит из солдатов, все как следу-
ет — гостить. Раз он и говорит:
— Истопи-ка, мама, баню.
— Истопить-то я бы истопила, да нельзя.
— Как так?
— Да так, дитятко, черт не дает.
— Как не дает?
— А как затопим баню, так все из каменки и вспорхает. И пеплу-то,
что есть, не оставит.
— Ах он, распротак его мать! Да я рубил баню, да чтобы и не мыть-
ся в ней? Топи, мати, я пойду.
Мать и говорит:
— Нет, ступай банничай, как хочешь, а я не стану.
Тот пошел, принес дров, наложил каменку и затопил. Что ты дума-
ешь? Ведь ничего, протопилась каменка, солдат наклал другую, пришел
домой и говорит:
— Вот,— говорит,— стращали чертом, а черт, видно, вымылся се-
годня и не топит.
Ладно. Истопил солдат баню и говорит:
— Ну, теперь ступайте мойтесь.
— Нет,— говорят,— мы не пойдем, а ты как хочешь.
— А знамо дело, я пойду.
Взял рубаху и пошел. Разделся, моется, все ничего. Вдруг из-под
полка выскакивает мальчик и говорит:
— Пусти, дяденька, помыться.
515
— А мойся,— говорит,— не жалко.
Сам думает: «Невелик черт, как хвачу, так и голову отстегну». Сол-
дат-то, говорят, эдакой был дюжий, проворный, да и молодой. Ну, силы
было много.
Смотрит солдат, а мальчишка все прибывает да прибывает. Видит
солдат, что дело неладно. Надел рубаху, а подштанники взял в руки,
да как хватит подштанниками черта по голове, наотмашь. Смотрит, ведь
тот устоял — не свалился. Солдат бежать, а черт уж в дверях, схватил
солдата за руку, тот уперся в косяк — и косяк выставил, а все-таки вы-
рвался.
Черт и кричит:
— Ну, смотри, боле не ходи в баню!
— Да и тебе не дам мыться! — говорит солдат. Пришел домой, рас-
сказал дело да и говорит:
— Баня хоть хоромина и небольшая, а все-таки черту уступать не
след.
Принес икону в баню, да освятил ее святою водою, и черт после
этого баловать не стал.
ПАВЛУХА ПРОКЛЯТЫЙ
В деревне Полушкино жила семья, состоящая из старухи-матери
и ее женатого сына Павла. Будучи исправным хозяином и хорошим
семьянином, Павел, однако, имел пристрастие к вину. Раз отправляясь
на базар, он был напутствован своей матерью такими словами:
— Если еще сегодня напьешься, то лучше унеси тебя с дороги ле-
ший, а домой не являйся. Чтобы тебя мои глаза не видали пьяного, пря-
мо прокляну.
Тот обещался не пить, но на базаре напился. Когда он пошел домой,
то его вызвался проводить шурин. Через полчаса езды они распрости-
лись, и Павел всю остальную дорогу до дома проспал.
Очнулся уже он в огороде своего дома. Перед ним стоял его шурин
и старался растолкать его.
— Да ведь ты ушел от меня,— удивился Павел.
— Коли стою перед тобой, то, значит, не ушел. Ну-ка давай, вы-
лезай поскорее из саней-то, вишь: в избе-то уж огонь зажгли, еще вый-
дут. Да давай снимай крест-то и клади его в сани.
— Да как же я без креста-то? — спросил Павел.
— Ха-ха-ха — ну и чудак же ты, Павлуха, ведь сам давеча, как мат-
ка-то проклинала, небось звал меня, если хоть выпьешь рюмочку, а те-
перь артачишься, хоть влил-то в утробу далеко не рюмку, а и весь полу-
штоф.
Снял Павел крест, положил его в сани и последовал за своим шу-
рином. Этот увел Павла за деревню и поместился с ним в сарае, здесь
они пребывали три дня.
516
Между тем привлеченные на двор ржанием лошади мать и жена
Павла, не найдя его в санях, начали искать его, отправили даже на раз-
ведку двух парней. Когда поиски, предпринятые и наутро, оказались
тщетными, то все начали говорить, что тут дело нечисто. Такое мнение
получило особую силу, когда узнали о материнском проклятии, и осо-
бенно на другой день, когда в санях нашли крест. Поиски продолжа-
лись в течение трех дней.
На третий день вечером, когда мать и жена сидели в избе и гово-
рили, послышался на дворе среди метели жалобный стон. Перед окном
болтался, издавая какие-то неопределенные звуки, Павел, подвешенный
у желоба на кушаке. Собравшиеся со всей деревни мужики едва могли
отцепить несчастного, так как он висел очень высоко от земли (изба
была двухэтажная).
Между тем один из мужиков поехал в наше село за священником.
Прибывший священник исповедал Павла и запретил ему рассказывать
то, что случилось с ним. Однако из того, что рассказал Павел до при-
езда священника, оказалось, что Павел большую часть времени пробыл с
лешим в сарае, что он побывал с лешим на разных фабриках и заводах
Москвы и Петербурга и т. д.
Носил ли Павла леший или было что другое с ним, но эти факты
вне всякого сомнения: что его проклинала мать, что он пропадал в тече-
ние трех дней, что его исповедовать приглашали нашего священника,
который вполне верил в то, что его носил леший, что, наконец, и до сих
пор его называют «Павлуха Проклятый».
«УБИРАЙТЕ ЕГО СКОРЕЕ!»
Одной крестьянке до того наскучил плач и визг своего годовалого
ребенка, что она в самых сильных выражениях пожелала, чтобы его
унес черт. И едва она вышла зачем-то в соседнюю комнату, как услыха-
ла усиленный плач своего ребенка и чьи-то удаляющиеся шаги. Вскочив
в избу, она лишь заметила, что кто-то поспешно вышел из избы, неся ре-
бенка в своих руках. Это был леший, вошедший в избу незаметным
образом и взявший ребенка, пока его мать была в соседней комнате.
Прошло несколько дней, в течение которых родители похищенного
ребенка обращались несколько раз к разным знахарям. Эти объявили,
что леший принесет ребенка вечером в 12 часов и положит на крыльцо,
а дело родителей уже взять его.
Так и случилось. Когда наступило 12 часов, то лежавший на пола-
тях муж услыхал чьи-то шаги на ступеньках лестницы и голос:
— Коли надо ребенка, то убирайте его поскорее.
Но Иван и его жена до того перепугались, что совсем не в состоя-
нии были выйти в сени за ребенком.
— Коли надо, то убирайте его скорее! Выходите за ним, вот он
517
лежит на крыльце,— повторил голос. Но отец й мать боялись выйти, и
пока старались послать друг друга в сени, голос в последний раз ска-
зал:
— Ну коли не надо его вам, то я себе возьму!
Затем послышался тихий, жалобный плач ребенка и удаляющиеся
тяжелые шаги. На другой день в пяти шагах от дома у колодца нашли
ребенка мертвым.
Если родители проклянут своих детей, то является к проклятому
черт и заставляет его прежде всего снять крест и затем водит его с со-
бой известное время, причем питаются они тем же, что и другие люди,
и даже вместе с ними, но незаметно для них. Затем черт возвращает по-
хищенного, обыкновенно он кладет его в бане в беспамятстве.
Редко такие случаи обходятся без телесных повреждений, онеме-
ний или умственного расстройства. Народ глубоко верит в силу роди-
тельского проклятия или в благословение похищения лешим. Родители
часто злоупотребляют и величаются этим правом. Известен у нас, на-
пример, один почтенный отец семейства, бывший церковный староста
и человек во всех отношениях хороший, набожный и начитанный в
Божественных писаниях, но любивший иногда выпить. Выпивши же,
не мог терпеть никакого противоречия со стороны семьи и особенно
со стороны своих сыновей, которых у него было три. В пьяном виде
он всегда их величал Симом, Хамом и Иафетом, а себя воображал Но-
ем. Если они возбуждали в нем малейшее неудовольствие, то он посто-
янно угрожал им участью Хама и неоднократно в действительности
проклинал младшего сына, чем доводил его до отчаяния и заставлял
выдежурить часа два на коленях. Когда мольбы этого о прощении дей-
ствовали на отца, то он снимал свое родительское проклятие.
«ЗАСТАВЛЯЛ ЕЕ СНИМАТЬ С СЕБЯ КРЕСТ И...
Веру народа в похищение лешим нередко эксплуатируют ради
своих целей. Так, например, ныне во время страды деревенской около
дер. Загатино народ, отправляясь на жатву, заметил, что на верху гро-
мадного дерева сидит девка. Едва удалось ее снять. Девка отказалась
дать какие-либо показания о себе, ссылаясь на то, что ее уж несколько
месяцев носит леший, и только сейчас ее выпустил, и что за это время
она успела совершенно забыть и свое имя, и родину, и т. д. Ее отвели
в волостное правление, здесь ее узнал какой-то мужик, и ее препроводи-
ли домой.
Она оказалась беременною и выдумала такую историю: несколько
раз по ночам к ней приходил леший в виде молодого парня, заставлял
ее снимать с себя крест и... Когда она почувствовала себя беременною
518
и сообщила о том черту, то этот предложил ей на время бежать. Она
странствовала целые 5 месяцев, наконец она своими постоянными уко-
рами до того надоела черту, что он посадил ее на вершину самого вы-
сокого дерева и покинул ее. Этому рассказу многие поверили даже из
мужиков.
— Если бы не черт, то как бы она на такую высь забралась, да еще
и беременная.
ПРОМАЯЛИСЬ ДО УТРА
Одна старушка рассказывала, как однажды ночью она ловила лу-
чом рыбу на реке.
— Разложили мы луч и поехали, но при этом не перекрестились.
Рыба сначала попадала хорошо. Видели было большую щучину, да по-
боялись рубить. Вот, значит, мы едем далее и видим: возле тростника
лежит поверх воды мертвая кошка. Проехали мы мимо кошки, но после,
как мы ни старались пристать к берегу, никак не могли; раза четыре
подплывали мы еще к кошке, но как от кошки поедем до берега, все
не можем доехать, и так мы промаялись до утра.
Когда утром посмотрели, где мы находились, то оказалось, что мы
за 5 верст уехали вниз по реке от места.
В кошке рассказчица видела водяного, который их так запутал, что
они сами не знали, где находились.
«РЕБЯТА, ГИБНУ!»
Рассказ одного мужика, Василия, который в молодости ходил на
заработки по чужим краям:
— Жил я на порогах реки Шексны и возил там каменья в пороге
на плотину. Однажды пошел я с товарищами на работу на празд-
ник — Воскресение. С нами был один молодец, который отличался
между нами хорошим поведением: вина и пива не пил, табаку не ку-
рил и песен никогда не пел. В Воскресение молодец этот встал рано
и стал нас звать идти купаться. Мы согласились, человек 8, и пошли к ре-
ке, к тому месту, где знали, что не глубоко — около порога. Вот, зна-
чит, идем мы к реке, разговариваем, вдруг у нас этот молодец стал песни
петь, несмотря что было Воскресение. Мы стали ему подпевать и так
шли к реке. С нами шел старший брат этого молодца, но дорогой своро-
тил в сторону ягоды есть, а мы тем временем пришли к реке, разделись
и стали купаться. Хотя Шексна река и большая, а в этом месте, где мы
купались, было мелко, всю реку можно было пройти бродом по грудь
глубины. Вот этот молодец и говорит:
— Здесь, братцы, очень мелко, я пойду к плотине, там хорошо пла-
вать и нырять, там глубоко.
519
Мы его стали было отговаривать, но он не послушал. Сначала он
шел к плотине, постепенно погружаясь в воду все глубже и глубже,
наконец его стало скрывать, тогда он поплыл, а потом взял и нырнул
к плотине. Долго его не было видно, потом показался да и крикнул во
все горло:
— Ребята, гибну!
Но его снова утянуло книзу. Мы все стояли, не зная, что делать.
Смотрим, его снова выкинуло на берег плотины; не долго он тут поле-
жал — ноги в воде, а руки и Голова над водой, и его опять удернуло в
воду. Мы видим, что не минучая, повыскакали все из воды на берег и
закричали брату — тот скоро на зов прибежал. Хотел было броситься
в воду вытаскивать брата, но мы его удержали.
Долго потом его искали и насилу нашли. Когда его уже мертвым
вытащили из воды, то он был в сидячем положении: руки поддержи-
вают подбородок, а локти рук упираются в колена. В обеих ногах у
него были заметны 5 пальцев руки; места эти посинели и даже вдави-
лись.
На ночь остались его караулить я да его брат. Вот, значит, мы раз-
вели огонек и сидим, разговариваем. Стало уже темнеть. От утонувшего
мы сидели саженях в пяти. Вдруг, откуда ни возьмись,— черная кошка,
вскочила на утопшего, посидела недолго и убежала прочь. Немного по-
годя прибежала собака, которая понюхала утопшего и также убежала
прочь.
Нам стало жутко. Сидим и молчим. Вдруг опять откуда ни взялось
стадо огромное коров и быков; все они приблизились к утопшему, окру-
жили его и стали мычать и рявкать. Мы до того перепугались, что не
знали, куда и деваться.
Вскоре стало светать, и нам стало немного повеселее...
В заключение рассказчик сказал: все это водяной проделывал такие
ужасы, чтобы устрашить нас, а когда бы мы убежали, то, пожалуй, водя-
ной утащил бы опять в воду мертвое тело.
«НИКУДИМКА-ТО ТЕБЯ Б УНЕСЛА!»
— Знаешь, когда я жил в Лопатове монастыре, лет 10 тому назад,
ну дак вот какая история тут случилась при мне, уму помраченье.
Недалеко от монастыря есть волость Пальшена — Пальшенская
волость. Дело было по весне. Баба садила в огороде лук, на подмогу к
ней приходит свекровушка — баба и давай ее ругать:
— Чего ты там запропастилась, не идешь садить луку!
— Что ты ругаешься, ведь я с твоими ребятами вожусь, не оставить
их одних. Вон Маша-то побольше, дак и играет одна.
В это время Маша, девочка лет четырех, и бежит к матери по гряде,
где насажен лук. Та увидала и закричала на нее.
520
— Ой,— говорит,— Никудимка-то тебя 6 унесла, леший бы тебя
унес, весь лук,— говорит,— истопчешь!
Свекровь услыхала эти слова и говорит:
— Полно, баба, говорить нехорошие слова, чего бы не случилось
с Машей.
— Да ничего, небось не леший ее унесет, никуды не денется.
— А ты бы попридержала язык-то: немного Маша, немного натоп-
тала луку.
Побранились бабы между собой и бросили. Известно, бабы дак
бабы и есть.
Тут пришли три девушки-подруги, Маша-то и пошла с ними в поле
на лужок играть. Играют ребятки, и Маша с ними, только вдруг, откуда
ни возьмись, прибегает большущий серый волк, схватил Машу в рот и
понес в лес.
Баба со свекровью в это время досадили лук, свекровь и говорит:
— Поди, баба, поищи Машу, приведи ее домой.
— Да она и сама придет.
— Поди, тебе говорю, приведи.
Баба пошла к ребятишкам в поле, где они играли, а они ей навстре-
чу бегут и кричат:
— Ой, тетушка, прибежал к нам серый волк, схватил Машу в рот
и ушел в лес. Несет, а она кричит: «Ой, мама, ой, мама, ой, мама!»
Тут у бабы сердце так и захолонуло. Собрали народ, давай искать
Машу, да фига найдешь, когда ее леший унес. После-то видали ее, да
поймать-то никак не могут. Один мужичок говорил, что неодинова видел
Машу. «Вижу,— говорит,— ее, да все за канавой, большая канава и пол-
ная воды мне все представляется, перейти никак не могу».
Так и пропала девушка...
«ПОРИТЕ ЕГО ПУЩЕ!»
Однажды летом рыбак поехал в лодке с товарищем острожничать.
Наехали на такую рыбину, которая стоит по воде головой. Рыбак знал,
что рыба завсегда стоит против воды, а эта рыба по воде, однако осме-
лился всадить ей прямо в загривок, колонул в острожье обухом и ска-
зал:
— Благослови, Христос!
Вдруг ни рыбины, ни острожья не стало. Делать нечего, пришлось
повернуть к берегу и идти к шалашу. Пришли, развели топлинку, сидят
да греются. Вдруг приходят два мужичка и зовут одного из них, который
всадил рыбине острогу. Говорят: волей или неволей ты должен с нами
идти. Делать нечего, пошел мужичок за ними.
Приходят в избу. В избе рыбак увидал острогу в спине у мужика;
мужик стонет. Стали спрашивать рыбака, зачем он ему воткнул в спину
острогу. Мужик отвечает:
521
— Вы, — бает,— знаете нашего брата рыбака, зачем ездим ночью по
воде в лодке: чтобы сонную рыбу этой самой острогой рубить. Я не
знал, что эта рыбина была человеком, потому саданул ей прямо в загри-
вок и сказал: «Благослови, Христос».
Тогда старший из семейства сказал:
— Ну ладно, мужичок, вынимай острогу из спины. А вы, ребята,
принесите розог.
Мужик вынял острогу, а больной не отдает рыбаку острогу. Стар-
ший велел стегать больного:
— Разве тебя отпускают затем, чтобы ты шалил да оборачивался
щукой и пугал рыбаков? Порите его пуще, чтоб кожа от костей отста-
вала!
Отпороли крепко-накрепко, а больной все не отдает острогу, так
и не отдал. Мужика отнесли в шалаш к товарищу, а товарищ уже давно
его дожидается. Как только ушли те, мужик и бает:
— Давай, брат, оденем два кряжа своими цежолками, а сами уй-
дем, ляжем в малиннике.
Только успели спрятаться в малиннике, вдруг бежит в котором была
острога прямо к кряжам и втыкает в одного острогу.
— И тебе попало в бок!
А мужик из малинника и отвечает:
— Не в меня, а в кряж!
Так рыбак черта и обманул.
«ЭКО ТЕБЯ ЛЕШИЙ НЕС!»
Рассказ крестьянина П. Иванова
Знавал я мужика тоже с Пельшины, такой дурной мужичонко,
дурнее меня. Он-то и рассказывал, как нечистый носил.
На Пельшине-то Егорьев день пивной праздник. «Я,— говорит,—
с Егорьева дня пировал долго, пировал, пировал, да вижу, мужики-то
берутся за соху. Стой, думаю, будет и мне пировать; да пуще баба ру-
гается, поедом съела.
Встал я утром ранехонько, нашел немножко винца, опохмелился
да и говорю бабе:
— Баба, я сёдни пойду в кузницу, надо сошники товарить да на-
чинать пахать.
— Дак що? Ступай, будет уж пировать-то. Смотри-ко, все пашут,
а у тебя сошники еще не готовы.— И пошла, и пошла.
Я схватил скорее шапку да сошники и побежал, а она еще на до-
рогу-то напевает. До кузницы не шибко далеко, иду это я потихоньку, и
всего-то версты с четыре; думаю: все равно день-то манит, а в голове-то
не то чтобы шумит, а так не ловко, ну знамо дело, с похмелья.
Вдруг, братец ты мой, нагоняет меня мужик на лошади, и мужик-то
знакомый.
522
— Садись,— говорит,— паря, подвезу.
Я сел и поехали. Едем да разговариваем. Подъехали к кабаку, му-
жик остановил лошадь:
— Выходи,— говорит,— выпьем по стаканчику. Я привяжу,—
говорит, — лошадь, да и иду за тобой.
Я вошел в кабак, выпйл стаканчик, сижу, дожидаюсь мужика, а его
нет да и нет. Вышел из кабака, смотрю: ни мужика, ни лошади нет, их и
след простыл. Ну, думаю себе, видно, неохота ему меня везти-то —
и обманул. И пошел я, братец ты мой, один; до кузницы недалеко, скоро
дойду. Вот иду, смотрю: стоит солдат, да и с ружьем.
— Куда ты,— говорит,— черт серый, лезешь, или не видишь, что
здесь караул.
«Что,— думаю, — за оказия, какой такой караул?»
— Да какой,— спрашиваю,— служба, караул-то тут?
— Дурак, видишь, застава. Да ты, приятель, откуда?
— А с Пельшины мы,— говорю,— будем.
— Никакой я Пельшины не слыхал, где это такая Пельшина?
— Да в Вологодской губернии.
— По кой это черт тебя сюды-то несет?
— В кузницу я, служба, пошел, сошники наваривать.
— Давно ли из дома-то?
— А часа с три, не боле, будет.
— Ну, дак скоро эко тебя леший нес! Ведь ты пришел в Казань,
верст триста за Москву будет это Казань-то,— говорит солдат.
Вот-то, думаю, раз, и взаправду меня черт носил. А служивый хохо-
чет, ему что? Ни пахать не надо, отстоял свои три часа, да и в казармы.
А мне до Пельшины далеко. Расспросил я служивого, как мне про-
браться домой, и пошел. Думаю себе, хоть и не так скоро, как черт меня
нес, а все-таки дойду.
Иду это я себе потихоньку, вдруг догоняет меня тройка, ямщик
едет порожнем.
— Садись,— говорит,— подвезу.
Я сел, едем потихоньку, приехали в Москву, все как следует, да
прямо к трактиру. Приходим в комнату, все как следует, трактир дак
трактир и есть, как и у нас в Кадникове. Ямщик заказывает чаю, принес
нам половой приборы.
— Дайте-ко нам,— ямщик говорит,— полумерок водки.
Принесли и водку, рюмки, все как следует. Ямщик наливает рюмку.
— Пей,— говорит.
— Нет, брат, ты начинай.
Тот выпил, наливает другую. Я взял рюмку, хочу пить, да и перекрес-
тился.
Как, братцы вы мои, перекрестился, так ни Москвы, ни трактира,
ни ямщика и не стало, а сижу я на елке и еловая шишка в руках.
А деревня-то наша и видна с елки-то.
523
Дак вот какую штуку сыграл со мной леший. Да, скоро же он,
ребята, и носит, а кажись, и ехали-то тихо».
«Я ПОХЛЕЩУ ТЕБЯ ВЕРШИНАМИ БЕРЕЗ!»
Один мужик имел дурную привычку хлестать кнутом по сторонам,
по кустам и деревьям, куда бы он ни ехал. Раз он пошел осенью в лес
по грибы и заблудился... Утомился страшно, бродя по лесу целый день;
сел на пенек отдохнуть. Свечерело. Видит мужик: невдалеке мерцает
огонек. Пошел к нему. Огонек светился в избушке. Зашел в нее.
Здесь встретил он одинокую женщину, которая мучилась родами.
Он помог ей разрешиться от бремени. Она попросила у него русского
хлеба. Он дал ей кусочек.
В полночь послышался необыкновенный шум в лесу.
— Это мой муж идет, — говорит родильница.— Спрячься на печку.
Едва успел спрятаться мужик, как в избу вошел седой старик в бе-
лом балахоне, в лаптях и берестяной шапке. Взглянул он на печь и гово-
рит:
— А, приятель, попался! Ты мне все глаза выхлестал: куда бы ни
поехал, все хлещешь по мне кнутом... Слезай-ка с печи, я похлещу тебя
вершинами берез, так не будешь впредь хлестать без нужды по чем по-
пало!
Но жена хозяина вступилась за мужика:
— Не тронь его, он помог мне разродиться и дал русского хлеба.
— Ну хорошо, что помог моей жене, а худо бы тебе было,— сказал
старик.
Нетрудно догадаться, что это был леший, а жена его — русская
девка, проклятая своею матерью.
ПРО ИВАНА-ЖЕНИХА
Был морозный вечер. Ехал обоз извозчиков по дороге, пролегавшей
дремучим бором.
Вдруг налево сквозь мохнатые ели мелькнул огонек. Извозчики
начинают всматриваться и видят огромный дом, освещенный уже мно-
жеством огней.
— Диво дивное,— рассуждают они,— в прошлом году проезжали,
ничего не было; а нынче какой дом выстроен. Кто-то живет в этом те-
реме?
— Мой тесть живет,— подшутил Иван, один из молодых парней.
— Угадал,— послышался из лесу незнакомый голос. — Поезжай ко
мне, у меня есть для тебя невеста.
Волей-неволей парень должен был заехать.
524
Его приняли почетно: слуги убрали его лошадь на двор, а самого его
привели в комнату хозяина. Хозяин седой старик, одетый в белый
бархатный кафтан, усыпанный блестящими пылинками, сидел на стуле.
Пригласил Ивана к столу, за которым угостил его всевозможными ку-
шаньями и заморскими винами. В половине пира тихо отворилась
дверь, и в ней показалась молодая красавица.
— Ну, Иван, — сказал хозяин,— недельки через три приезжай за не-
вестой. Из твоей родни с тобой никто не поедет, но ты не беспокойся
об этом — набери побольше кабацкой голи и кати с ней сюда.
Так все и случилось. Как только подъехали к дому хозяина, слуги
встретили их, повели в покои и одели в роскошные платья. Попировали
на славу. Все были одарены богатыми подарками, взяли невесту с бога-
тым приданым и весело поехали венчаться. Перед отъездом хозяин
наказывал жениху.
— Смотри, Иван, как вернешься из церкви в свою избу и начнешь
пировать — наружную дверь оставь полуотворенной.
Так и сделал жених. Во время пира никто с невесты глаз не сводит:
такую красавицу нашел Иван где-то. Особенно пристально вглядывается
в нее попадья и через несколько времени говорит:
— Батька, ведь невеста-то — наша Саша.
— Угадала: точна ваша! — ответил из сеней незнакомый голос,
и вслед за тем раздались хлопание в ладоши и бешеный хохот.
Теперь всем стало понятно, кто был названый тесть Ивана. Дело в
том, что у попа потерялась дочка и долго не было о ней ни слуху ни ду-
ху; а потерялась она в сумерках, когда попадья за что-то рассердилась
на нее и крикнула: «Чтоб тебя леший унес, проклятую!»
«И ПОДОШЛА К НИМ ЧЕРНАЯ КОРОВА...»
Рассказ старика Федора
Клады тоже разные бывают, кладут их с разными заклятиями. На-
пример, попадется клад доброму человеку — в пользу, а худому на ги-
бель. А то такой зарок кладут на клад, что и век его не достанешь. А то
черта на клад сажают; тогда его нужно обмануть, чтобы достать клад;
тут, вестимо, без колдовства никто ничего не поделает.
Давно это было у нас в деревне, я и не помню, а старик батюшка
покойный рассказывал.
Пошли искать клад; рассказано было, где найти, и как взять, и все
такое. Ну, пошли ночью двое, нашли место, стали рыть. Рыли, рыли, ви-
дят бочонок. А тут и подошла к ним черная корова (знамо, дьявол)
да одного из них как ткнет рогом под бок, а тот и не вытерпел, сдер-
нулся черным словом:
— Черт тебя побери!
Как только сругнулся, так клад-то и загремел и ушел от них^ рыли,
525
рыли — и слуху нет: ни бочонка, ни дыры, как провалился; и корова
пропала.
Вот как клады-то бывают.
ТРИ НОЧИ ПОДРЯД
Крестьянка села Вассово о кладах рассказывала следующее:
— Моему покойнику батюшке три раза снился во сне клад: и мес-
то, и как его взять. Спит это он, и приходит к нему мужичок — старый,
древний — и говорит:
— Иди ты, Тимофей, за Пасек, лесок небольшой, там найдешь коч-
ку, под той кочкой клад лежит, ты его найдешь.
Проснулся батюшка, пошел за Пасек и вправду нашел такое место,
как ему старичок рассказывал. А рыть побоялся, говорят, Дуже (очень)
страшно бывает: тут со всех сторон так и налетят ведьмы и черти, и
стращают, а оглянуться никак нельзя — сейчас так и разорвут на клоч-
ки; уж иди не оглядывайся, не откликайся, кто бы тебя ни кликал.
Три ночи подряд снился батюшке сон; так и не пошел он — по-
боялся.
«ВАЛЮСЬ, ВАЛЮСЬ!»
Рассказ Осипа Гаврилова
Нужно тоже время, когда искать клад; в ночь под Ивана Купалу,
24 июня, цветет цвет — папортник, горит, как свечка; вот, говорят,
нужно сорвать этот цветок, тут будут нечистики стращать и что ни де-
лать, а ты знай срывай. Потом пустишь огонек и иди за ним, он и при-
ведет тебя к кладу. Только иди не оборачивайся и ничего не бойся,
а не то пропадешь.
Бывает, что клад и сам встречается с человеком, в разных видах:
то клубком, то свиньей, а то так и человеком. Тогда нужно ударить
его и кричать: «Аминь, аминь, рассыпься, клад!» Он и рассыплется.
А то мне сказывали, да забыл, где это было: купили дом хозяева,
перебрались в него и на первую же ночь слышат:
— Валюсь, валюсь! — кричит кто-то на потолке, просто все пере-
пугались. Бились, бились днем, искали, никого не нашли. И так каж-
дую ночь, просто жуть напала, так и вышли вон из дома.
Случилось, был в той деревне проездом барин; запоздал и попро-
сился ночевать, а он тоже не верил ни чертям, ни ведьмам. Как услы-
шал он про дом, где кричит, так и попросился туда; его свели, с ним по-
шел и хозяин.
Вот в самую полночь и слышат:
— Валюсь, валюсь!
526
А барин взял револьвер и говорит:
— Вались!
Вдруг раздвинулся потолок, а оттуда и лезет гроб. Барин как ахнет
в него — и зазвенело по всему полу. Когда они опомнились со страху,—
видят, на полу все одно золото рассыпано.
«ТАКОЙ ГРЕХ ЗАДУМАЛА...»
Рассказ крестьянки Кабановой
У крестьянки Кабановой умер взрослый сын Дорофей, горячо ею
любимый. Она долго и сильно горилась (тосковала) по нем. Желая
чем-нибудь разогнать свою тоску, она стала приглашать к себе в избу
побирушек, которые приходили или проезжали по деревне, чтобы они
своими рассказами развлекали ее. Одна из таких побирушек рассказыва-
ла ей такой случай.
«У матери одной, не хуже, как у меня, сын большой помер. Больно
она по нем тужила, та так, что задумала отрыть его — еще поглядеть ра-
зок. Взяла это она ночью лопату — пошла отрывать. Ну, на эту ночь не
отрыла. На другую пошла. Рыла, рыла — вдруг как оттель выскочит бе-
лая собака. Она со страха лопату кинула, да домой, а собака — за ней,
до самых дверей ее проводила. Ну, уж после того она на кладбище
ночью не ходила. Это, значит, на нее наслано было, что такой грех за-
думала — мертвеца отрывать».
НЕ УГОДИЛА
По словам женщин, домовой очень не любит, когда, принесши дро-
ва, кто-либо из женщин бросает их с размаху на пол, вместо того чтобы
положить их потихоньку. Особенно нехорошо это для беременной жен-
щины. Когда у такой беременной женщины, не угодившей домовому,
родится дитя, то домовой начинает ей за то, что она бросала дрова на
пол со всего размаху, вместо того чтобы положить их потише, мстить
таким образом: когда эта женщина начнет класть к себе на постель
своего уже подросшего несколько ребенка, домовой является к ней во
сне и начинает ее дразнить и лезть к ней. Женщине представляется,
что поблизости около нее находится какое-то полено, она схватывает
это полено и бросает им в домового. В эту же самую минуту онА бывает
внезапно пробуждена криком своего собственного ребенка, которого
она, считая во сне за попавшееся полено, сбросила на пол.
527
«БАБЫ, ЗАЛИВАЮСЬ!»
Одна крестьянская женщина рассказала про лесового такой случай.
Однажды она была в лесу и собирала грибы. Вдруг она была при-
влечена необыкновенным явлением. На суку елки стояла нарядная де-
вушка. Женщина протянула было руку, чтобы снять эту девушку, но та
спрыгнула на землю и спряталась в кусты. Женщина начала ее отыски-
вать, но тут ей представилось, что она вдруг попала в какое-то болото
и стоит в нем по горло. Тут она начала кричать и звать на помощь сво-
их недалеко находившихся товарок, крича изо всех сил:
— Бабы, помогите^ заливаюсь!
Товарки, сбежавшиеся на этот крик, были весьма удивлены: кричав-
шая женщина стояла на сухом берегу около елки и благим матом виз-
жала:
— Бабы, поратуйте, заливаюсь!
Кое-как стащили ее с места. Тут она только заметила, что вместо
представлявшегося ей страшного болота она стоит на сухом берегу.
— Это тебя, кумушка, должно быть, домовой осетил, что тебе пред-
ставилось болото, в котором ты заливалась. То-то, значит, не в добрый
час попасть,— закончила свою речь кумушка и все поскорее поспешили
уйти из леса.
ЛЕСОВИХА
Однажды несколько женщин собирали ягоды в лесу. В самый пол-
день они только что расположились около одного болота, вблизи кото-
рого протекал ручеек, как одна из них увидала, что по самому болоту
идет какая-то женщина, вся в черной одежде, низко накрывшись черным
платком. Женщина, испугавшись этой незнакомой, довольно странной
фигуры, закутанной во все черное, поспешила скорее сообщить об этом
своим товаркам. Все из них отлично видели, как незнакомка эта прошла
болото, ничуть не утопая, и быстро скрылась в лесу. Женщины эти,
порешившие, что это непременно шла лесовиха, поспешили скорее уйти
из лесу.
Когда идешь из лесу, то, по мнению крестьянок, никак нельзя хо-
дить с дороги вправо для своей естественной потребности, а непремен-
но нужно сходить в левую сторону, иначе осетит того человека лесовой
и уведет куда-либо в лес, так что он может заблудиться.
«ГОСПОДИ, ДА КУДА Ж МЫ ЭТО ЕДЕМ?»
Однажды один крестьянин ехал по лесу с сыном своим на плохой
лошаденке. Он отстал от своих товарищей и еле-еле плелся по дороге.
528
Вдруг его нагоняет всадник на хорошей вороной лошади и говорит
ему:
— Ты ведь, дядя, заблудился, поезжай за мной.
Мужик и в самом деле подумал, что он заблудился, и, свернувши
с настоящей дороги, поехал за этим незнакомцем. Так проехал мужик
кое-как на своей плохой лошаденке с полверсты. Всадник, видя, что му-
жик все отстает на своей плохой кляче, говорит ему:
— Дядя, тебе тяжело ехать, сажай ко мне твоего сына.
— Нет,— говорит мужик,— как-нибудь доеду.
Всадник, проехавши еще немного, стал опять уговаривать мужика
отдать к нему на лошадь своего сына. Мужик все не соглашается. Нако-
нец всадник опять, в третий раз, стал просить у мужика сына, но мужик
все стоит на своем.
Чем подвигались они дальше, тем дорога становилась все тяжелее и
теснее, и наконец, лошадь мужика совсем начала спотыкаться. Тут му-
жик не вытерпел и говорит:
— Господи, да куда ж мы это едем?
Не успел мужик проговорить эти слова, как всадник, дико захохо-
тавши, засвистал, загикал каким-то нечеловеческим голосом — и помчал-
ся быстро по лесу прочь от мужика. Мужик с ужасом тут только заме-
тил, что они ехали не по дороге, а все куда-то в сторону. Долго он
отыскивал дорогу, призывая на помощь всех святых, наконец, после дол-
гих поисков, кое-как попал на дорогу.
НЕ РУГАЙСЯ ЧЕРНЫМИ СЛОВАМИ
Ехал однажды один мужик в свое село. На дороге его захватила
ночь, в это же самое время пошел и порядочный снежок. Ехал, ехал этот
мужик, смотрит, подъезжает к какому-то жилью. Спрашивает, какая это
деревня. Ему отвечают: Молотино. «Что за оказия,— думает мужик,—
из Молотина выехал и опять туда же приехал». Поехал опять. Вот он
ездил, ездил, смотрит, опять к каким-то заборам подъезжает. Справляет-
ся, куда приехал, оказывается, опять в Молотино.
— Что за притча! — кричит мужик. Завернул он лошадь и опять
поехал, и опять то же самое: приехал на то же место. Тут он начал ру-
гать свою лошадь с досады черным словом и начал ее бить.
Вдруг попадается ему навстречу какой-то человек на хорошей ло-
шади и говорит:
— Ты заблудился, поезжай за мной.
Мужик согласился, и начал понукать свою лошадь, и опять ругаться
на нее за то, что она не поспеет за незнакомцем ехать. Вдруг она со-
всем остановилась. Вылезши из саней узнать, в чем дело, он и сам вне-
запно попал в какую-то яму и завяз в ней по самый пояс. Тут он начал
кричать изо всех сил:
19 Киевские ведьмы 529
— Братцы, помогите, заливаюсь!
Но на его крик никто не откликнулся. Незнакомца, который его
вез, и след давно простыл.
На другой день проезжающие мимо мужики заметили, что близ ко-
паней опять той же деревни Молотино стоит лошадь. Подбежавши к
ней, они увидели, что лошадь, оказалось, завязла только передними нога-
ми в грязь, а около нее стоял человек без всяких признаков жизни. При-
везши его домой, они начали его оттирать и приводить в чувство. Нако-
нец, он очнулся и пришел в сознание. Тут он рассказал, что его завел
в это место нечистый дух лесовой за то, что он перед этим много ру-
гался черным словом, рассердившись на свою лошадь.
Через три дня этот мужик помер, заказывая детям своим и внучатам
никогда не ругаться черным словом, особенно в дороге.
БЕЗ БОЖЬЕГО БЛАГОСЛОВЕНИЯ
Рассказы крестьянина С. Погодина
1. Вот так подарки!
Отец моей невестки Татьяны работает в бревеннике на реке Березе,
в Белозерском уезде, несколько недель прожил в стану1.
Приехав домой на Рождественские праздники, он сильно захворал.
Причину своей болезни приписывал гневу лешего. Чтобы задобрить
последнего, он послал свою дочь, мою невестку, отвезти подарки лес-
ному дедушке в те места, где он работал. Невестка отправилась вдвоем
с теткою. Вечером приехали в бревенник, положили подарки на пенек,
а сами забрались в стан для ночлега: до селения было далеко. Ночь была
светлая.
Внезапно послышался сильный шум. Выглянули они из стана и уви-
дели высокого старика в белой одежде, в лаптях и шляпе. Он взглянул
на подарки, прошел дальше... И раздалось по лесу:
— Хо-хо-хо-хо-хо! Вот так подарки. Хо-хо-хо-хо-хо! Вот так по-
дарки.
Женщины очень испугались. Через неделю больной скончался. Кол-
дуньи после говорили, что он мог бы выздороветь, если бы в подарок
было дано яйцо, а его-то и не было: были снесены пироги, хлеб и моло-
ко. Если бы подарки понравились, дедушка молча бы принял их.
Станом называется небольшой деревянный сруб, около сажени во
все стороны, крытый древесными ветвями; он обыкновенно устраива-
ется вдалеке от жилья для ночлега рубщиков и возчиков леса; печи в
этом срубе нет, отопляется горячим костром; для входа в сруб прору-
бается отверстие, через которое с трудом может пролезть человек.
530
2. Последнее свидание
Однажды потерялись у нас коровы. Соседи, шедшие с сенокоса,
видели их за полем. Вся наша семья искала целую ночь, но безуспешно.
На другой день вечером пошла искать их моя тетушка Настасья.
В лесу она встретила большую белую собаку, которая ласково посмотре-
ла на нее и тут же бесследно исчезла.
Вернувшись в деревню, тетушка рассказала о своем приключении.
Колдунья говорила, что моей тетушке показался леший в образе белой
собаки и что, стоило только спросить у этой собаки: не видала ли она
коров? — последние тотчас же явились бы налицо.
Только через шесть дней были они найдены соседями в восьми вер-
стах от нашей деревни. Но в тот день, когда их нашли, мы наблюдали
загадочное явление. Я с братом и невесткой был на сенокосе. В лесу,
окружавшем пожню, раздавался треск сухих ветвей, как будто бы кто-
нибудь бродил по нему. Брат подумал: не коровы ли это ходят? —
и зашел в чащу: треск слышался, а никого не было видно. Долго мы это
наблюдали. Вдруг на окраине пожни упало большое дерево, хотя было
полное безветрие. Мы испугались. После колдунья, Ольга Сиверьянова,
которую мы просили раньше отыскать нам коров, говорила, будто бы ле-
ший треском давал нам знать, что коровы уже возвращены, благодаря
ее ходатайству перед ним. Будто бы за это ходатайство она несколько
поплатилась.
«Пришла я в лес к ручью на утренней зоре,— говорила она,- ка-
жется, сделала все как следует: выходя из дому, дверь затворила левой
ногой, перекрестилась левой рукой, в лесу отыскала муравейник и раз-
рыла его левой ногой. Только в одном ошиблась: вершину березки сре-
зала правой рукой. И досталось же мне за это...
Я позвала его. Он откликнулся вдалеке и скоро явился ко мне.
Поговорила с ним: коров обещался возвратить. Мне уж пора бы и
домой, но он не отпускает. Чтобы отделаться от него, надо было повто-
рить первое его слово, и повторить с конца, а не с начала.
Я крепка на ухо: первого его слова, когда он начал говорить со
мной, не расслышала. Очень испугалась и побежала в деревню, а он
гнал меня вершиной березы до самого дому. Это было последнее мое
свидание с лешим дедушкой. Больше ходить к нему не буду».
3. «и бросил на стог ржи»
Место, куда у нас носят подарки дедушке, называется Паго-Орга.
Когда-то в нашем приходе потерялась женщина: два с половиною
года не могли ее найти.
Обратились за содействием к колдунье, знавшейся с лесным дедуш-
кой, и через несколько времени потерявшаяся женщина была найдена
на стоге ржи. Вот что она рассказала:
531
«Я собиралась в лес по ягоды; муж не советовал мне идти, но я
настояла на своем и пошла; а он крикнул вслед в раздражении:
— Понеси тебя леший!
В лесу мне явился старик и приказал идти за ним. Я должна была
повиноваться. Долго мы бродили по лесу и наконец пришли к огромно-
му дому. В нем было много женщин, одетых в красное платье. Старик
водил нас повсюду; бывали мы с ним и в нашей деревне, видели родных
и знакомых, только они нас не могли видеть.
Я рвала свое платье и бросала лепестки в поле в знак того, что там
проходила.
Питались мы тем, что было положено без Божьего благословения:
приходили в какой-нибудь дом, где люди ссорились и враждовали меж-
ду собою, и ели за столом вместе с хозяевами.
Перед возвращением моим в свою семью дедушка сильно побил
меня и бросил на стог ржи. Тут я, очнувшись, увидала свою деревню
и была спущена со стога родными».
ТВОЯ ЛИ, ГОСПОДИН, ДОЧЬ?
Парень ходил на охоту. Значит, лесовал. Эдак перед вечером при-
ходит к избушке и видит: в избушке сидит девка — эдакая хорошая да
красивая. Стал парень у девки спрашивать:
— Как ты сюда попала?
— Леший,— говорит,- унес, да мне от него никуды и не деваться.
— Ты, поди, есть хочешь? — спрашивает парень.
— Как не хочу, знамо, хочу.
Парень подает ей кусок хлеба с солью.
— Нет,— говорит девка,— я так есть не могу, а ты подай мне кусо-
чек наотмашь.
Парень так и сделал. Вот сидят да разговаривают. Парень добыл
огошки, вынял котелок и давай варить кашу, наварил и сел хлебать.
Похлебал и подал котелок девке, тоже наотмашь. Она поела и говорит:
— Ты лешего не бойся, он тебя не тронет, да и я еще не в его вла-
сти, два года я еще буду вольная.
После ужина девка и парень улеглись спать по разным углам.
Вдруг поднялся свист, подул ветер, елки и сосны затрещали, и приходит
леший — болыпущий-пребольшущий — и говорит парню:
— Зачем ты сюда пришел? Подай мне девку!
— Дак как? Не отдам. Зачем ты ее тиранишь?
Тут леший стал стращать парня, парень не струсил, достал тихонько
ружье, и в то время, как леший пополз в избушку, парень бац из ружья
жеребьем (пулей) в черта — и попал ему прямо в глаз. Черт и заревел,
да и как стал улепетывать, только лес затрещал.
Парень переночевал в избушке и наутро пошел домой и девку эту
532
самую взял с собой. Приходят в деревню, девка и в избу-то боится зай-
ти: так одичала в лесу-то.
Все-таки с парнем-то пришла и живет у него порядочно времени.
Шибко приглянулась парню девка, и задумал он пожениться на ней.
Пошел парень к отцу-попу вместе с девкой, рассказал, как он ее нашел,
а девка-то и родителей не помнит, помнит только, как жила в лесу.
Вот поп окрестил девку и повенчал ее с парнем. Пожил это парень
дома с молодой женкой с полгода и около Миколы поехал в извоз в
Москву на двух лошадях. Едет долго ли, коротко ли, только на волоку и
случись с ним беда: одна лошадь пристала, не повезла воза. Делать не-
чего, парень выпряг лошадку покормить, а другую отправил с товарища-
ми до постоялого двора.
Сидит парень на возу и слышит эдак: в стороне, в лесу стонет чело-
век. Пошел парень на стон — не христианская ли душа, думает, гибнет?
Недалече от деревни нашел бабу с ребенком. Эта баба была проклинена
родителями, когда была в тягости, и ребенка родила в лесу.
— Пожалуйста,— говорит баба,— добудь огошки, добрый человек,
обогрей,— говорит.
Вот парень добыл огошки, баба с ребенком обогрелась и говорит
парню:
— Погоди немного, добрый молодец, леший придет, тебе заплатит
за все.
Вдруг, откуда ни возьмись, прибегает леший в человечьем образе.
Баба на него и набросилась:
— Куда ты, страль, ходил? Вот не этот бы человек,— замерзла бы
и с ребенком.
Тут черт начал расспрашивать парня, какая беда стряслась с ним.
— Да вот лошадка пристала, воза не везет.
— Погоди,— говорит,— немного, я достану тебе лошадку.
Прошло немного времени, леший и ведет с собой сивого жереб-
ца,— худо-худо стоит рублей 200.
— Вот,— говорит,— молодец, этот конь тебе за услугу.
Стал леший накладывать на сивка хомут, да и разорвал хомут-то.
Ушел опять и принес хомут богатейший. Хомут надел, стал натягивать
супонь, да дугу-то сломал,— ведь он проворен, какая дуга устоит.
В третий раз уходит и приносит дугу матерую — толстую. Диву
дался парень — не знает, откуда леший так скоро все добывает.
Запрягли сивка, парень отдает свою лошаденку лешему, тот взял
лошаденку за хвост, да как брякнет о деревину — и пар вон, и жить
не будет.
Стал леший прощаться с парнем и наказывает:
— Ежели какое на тебя опять несчастье выйдет, помяни только
меня — помогу.
И поехал наш парень догонять товарищей, догнал живо. Те дивятся:
— Где ты экова коня добыл? — спрашивают.
533
— А выменял,— говорит парень.
Приехали в Москву, сдали кладь, нашли опять из Москвы клади
везти домой. Подъехали к магазину наваливать товар. Купец — хозяин-
то магазина и признал у парня сивка-то:
— Мой,— говорит,— сивко, где ты его взял?
И стал у парня отбирать лошадь.
— Приведу,— говорит,— в свидетелев купцов и господ, все скажут,
что сивко мой, подтвердят, значит.
Видит парень, дело плохо. «Где-то мой приятель?» — помянул па-
рень лешего, а он тут как тут. Подошел да и говорит купцу:
— Верно,— говорит, — твой сивко, да от кого ты его отбираешь-
то? Ведь от своего зятя.
— Как мой зять, что ты врешь?
— Была,— говорит,— у тебя дочка, да потерялась.
— Была, верно.
— Ну дак вот, этот самый молодец нашел ее в лесу, привез домой
да и поженился на ней. Дочка-то твоя жила у моего брата, а этот моло-
дец выстрелил брату в глаз, да я и то на него не сержусь. За его доброту
предоставил ему твоего сивка. Забыл, как ты отсулил его мне назад, тому
еще три года? Да он мне не нужен был, только доставить его тебе было
некому, приятеля такого не было, а самому мне не надо.
Купец этому не уверяется.
— Угодно ли, я вам докажу,— говорит леший.
— Пожалуйста, докажи, тогда поверю.
Леший скрылся и часа через три приводит купеческую дочь, а парню
жену.
— Твоя ли, господин, дочь?
ДВОРОВУШКО
Святочный рассказ
Бывало, о святках у нас одна девка задумала погадать. Взяла хомут
да ночью и ушла с хомутом-то, да зеркалом, да восковою свечкою не в
жировую избу. Засветила там восковую свечку и поставила ее перед
иконою, а сама надела себе на шею хомут, взяла зеркало и села на печ-
ной столб в хомуте-то. Сидит, смотрится в зеркало да и говорит:
— Дворовушко, батюшко, покажи ты мне,— говорит,— жениха,
за которого я выйду замуж.
Сидит и все смотрит в зеркало... Вдруг лишь дворовушко-то сам и
идет — страшный, мохнатый. Подошел к ней, да и схватил ее за шею, да
и задавил.
Утром домашние-то ее встали да и говорят:
— Где-ка,— говорят,— у нас девка-то, куда же она ушла? Ведь вчера
она ложилась с нами спать, была дома.
534
Стали ее искать: на двор сходили — думают, не ушла ли зачем к ко-
ровам; в хлев сходили, на гумно — нигде нет, не могли нигде найти.
Тогда пошли в эту не в жировую избу-то, думают, не ушла ли туда
пошто-либо. Пришли, а девка-то там сидит на печном столбе, сидит —
не шевелится, и хомут на шее, и зеркало в руках, а в переднем углу
тлеет икона, от свечки-то она и загорелась.
— Что же,- говорят,— девка-то у нас сидит на печном столбе, да
и в хомуте, да и зеркало в руках, видно, гадает? Да гадают-то ведь не
утром, а ночью...
Подошли к ней, а она мертвая и глаза выпучила. Дотронулись до
нее потихоньку, а она лишь хряснула (упала) на пол. Ну все тогда за-
ревели, да и говорят:
— Видно, дворовушко ее задавил.
ПРО СТАРУЮ ДЕВУ
Жила у нас старая девка, незамужняя, звали ее Ольгой. Ну и ходил
к ней все дворовушка спать по ночам, и в каждую ночь все плел ей косу
и говорил:
— Если ты будешь расплетать да чесать косу, то я тебя задавлю.
Ну она так и жила годов до тридцати пяти; никогда не чесала и не
мыла головы и косы не расплетала.
Потом она вздумала выйти в замуж. Настал девишник. Девки-то по-
шли в баню, ну и ее увели с собой-то, незамужнюю-то старую девку,—
невесту-то. Там в бане-то девки стали ее мыть: косу-то у нее и расплели,
а долго не могли ее расчесать-то, дворовушко-то так запутал.
Ну, на другой день нужно было венчаться. Пришли к невесте, а она
на постеле лежит мертвая, вся черная; дворовушко-то ее и задавил.
«ВОТ ТЕ И ЗОЛОТЫЕ КОЛЬЦА»
Святочный рассказ
Дело-то было о святках. По один вечер все девки собрались на вече-
ринку, а ребята-то к им не пришли, на что-то рассердились. Ну девкам-
то и стало без ребят-то невесело. Одна девка и говорит своим подругам:
— Девки,— говорит,— пойдемте-ко слушать к бане, что нам банник
скажет.
Вздумали, да две девки и пошли. Пришли к бане, одна и говорит:
— Дева, давай-ко сунь руку в окно: банник-то насадит тебе золотых
колец на руку-то.
— А ну-ко, дева, давай ты сначала сунь, а потом и я.
Та и сунула. А банник-то и говорит:
— Вот и попалась мне! — Руку-то и схватил; схватив, да колец-то
535
и насадил железных — сковал в одно место все пальцы на руке-то ей,
нельзя и разжать их.
Ну вот, кое-как руку-то она выдернула из окна-то, да обе и побежа-
ли домой. Вот те и золотые кольца. Прибежали домой да и говорят:
— Вот, девушки, смотрите-ко, мы ходили слушать к бане-то, а бан-
ник-то каких колец насадил, вместо золотых-то — железных!
— Вот,— говорит,— у меня и руку сковал: как же я теперь буду
жить-то с такой рукой? Ой, девушки, девушки, банник-то какой стран-
ной, мохнатый,— рука-то вся какая большая да мохнатая!
«А ТЕБЕ КУКИШ!»
— Жил-был на свете один хороший мужичок, домовитый и Бога
помнил, да по его заповедям ходил. У него в доме, как и у всех добрых
людей, в красном углу стояла божница. На стене, около божницы, пода-
лее маленько, была повешена картинка, а на этой картинке был нарисо-
ван «он» (черт). Мужик, говорю тебе, был куды набожен: прочитамши
молитвы перед образом, он оборотится к картинке с «ним», покажет
«ему» кукиш и говорит:
— А тебе кукиш!
И завсегда так делал этот мужик. Досадно показалось это «левому»,
вот и учал он молиться Богу:
— Господи, дай мне волю помучить над этим мужиком: завсегда
он на меня дерзает.
Услышал Бог «черного» молитву и дозволил ему шутить над ним,
мужиком то есть.
Вот один раз стал мужик молиться Богу, а «черный»-то возьми да в
это время и выбери в избе весь пол, окромя той половицы, на которой
мужик стоял. Ладно. Выбрал пол, а там ямы черные-пречерные, большу-
щие, глубоченные, а в ямах-то всякая погань так и кишит, страсть паля.
Да вся эта погань и давай голосить, всяка своим голосом. Мужик сдо-
гадался, чья это работа, и еще усердней стал молиться. Кончил молитву
и опять к портрету:
— А тебе — кукиш!
Пуще прежнего «черного» досада берет, и не знает «он», что бы
еще накаверзить мужику...
«СТАНЬ МНЕ НА ЛЕВУЮ НОГУ И ГЛЯДИ ВО ГРОБ!»
Рассказ тетушки Катерины
Жила-была одна вдова с детками, и «покойный муж» ее с ней жил.
Знала баба, что это за муж за такой. «Как-де так,— думает,— мужа я
сама схоронила и таперича кажинную память панафиду служу, а на кось,
536
при мне сейчас тут все. Нет, не ладно что-то это. Нечистый тут впутал-
ся: потому покойника-то своего я страсть как любила, а этого не люблю,
хоть и этот аккурат такой же, как и тот, желанный. Ох я грешница
окаянная!»
Только вот однажды в деревне их помер сосед. На похороны звали
и вдову эту с мужем — а какой, в омут, муж?! Ну, знамо, по порядку,
все как следует: покойника принесли к приходу на обедню, а потом
и на кладбище. Все подошли к могиле, и вдова со своим — тоже. Ну,
опустили покойника в могилу, а черный-то и говорит вдове:
— Встань,— говорит,— мне на левую ногу своей левой ногой и
огляди во гроб.
Баба так и сделала. И видит она, что кто-то с покойника кожу дерет!
— Что это делают? Почто?! — спросила баба.
— А это,— говорит черный,— вот почто. Какая баба, то есть жена,
больно прытко тоскует по мужу да ревет, то черти дерут с покойника
кожу, а опосля один из их отродья эту кожу наденет на себя и в мужьей
коже будет к его вдове ходить,— объяснил сожитель своей приятель-
нице.
— А как этого миновать? — спросила она.
— Нужно,— говорит,— добыть парную узду да этой уздой-то и
хлестнуть «его»!
Ну, зарыли покойника и домой пошли. Потом на поминках были,
стало быть, и сыты, и пьяны. Сели это все обедать, и «он», как завсегда,
тоже сел.
Вот баба стала подавать на стол хлёбово, а сама в другую руку за-
хватила узду. Раньше уж припасла ее и держала на шестке. Подошла к
столу, одной рукой хлёбово ставит, а другой как марызнет «его» и ребят
тех, что прижила с «ним»!
Все они и пропали. Только и слышно было:
— Эх, не образумясь, да сам себя!
МЕСТЬ
В одной деревне была волшебница; ее считали ведьмой: она выле-
тала в трубу, ездила на помеле. Пришел ей последний, значит, час жиз-
ни. Позвали попа. Поп не исповедал: одного греха ему не сказала; го-
ворила только, чтобы простил ее. Поп ответил, что простить ей не мо-
жет, потому что она не раскаялась.
— Ну,—' говорит,— поп, я тебя добуду, коли не прощаешь в грехе.
И в этот же час вылетела в трубу. Поп ушел от нее. Еще до дома
не дошел, ему сказали, что она умерла.
По обычаю, ее одели, снесли в церковь, заказали обедню. Поп
велел пономарю разбудить его пораньше.
Поздно вечером, когда поп едва заснул, она явилась к его дому в
Пономаревской одежде, стучит в окно и говорит:
537
— Батько, пора заутреню служить.
Поп встал, подал ключи, сам стал одеваться. Она же в это время
отперла церковь, отзвонила, зажгла свечи и легла в гроб опять.
Поп пришел с сыном — мальчиком лет двенадцати. Приходят в цер-
ковь, пономаря нет, дьячка тоже. Начинает служить заутреню с сыном
мальчиком. Мальчик начал читать. Посмотрит на гроб и видит, что по-
крывало свалилось.
Покойница встала, вышла из гроба и пошла прямо на крылос к
мальчику. Мальчик испугался и побежал в алтарь и спрятался под кре-
стом. Попа схватила и загрызла в пономарских дверях до смерти.
Наступило время служить заутреню. Пономарь пришел к попову
дому и стучит, зовет служить заутреню. Попадья отвечает:
— Что ты долго спишь? Батько ушел давно.
Пономарь видит, что дело неладно, взял дьячка с собой и пошли
двое. Зашли в церковь и видят: поп лежит в пономарских дверях, маль-
чик под крестом едва жив. Подняли его и спросили у него, как это слу-
чилось. Мальчик сказал, как было.
Они сходили за родными. Родные подрезали у нее жилы у ног;
отпели, похоронили... А через трое суток вынули опять и сожгли тело
на огне. Пепел в реку опустили.
ЧАРУЮЩИЙ ХАОС ПРОТИВОРЕЧИЙ
Вот тайная тайных: как объяснить внезапные всплески интереса
к необычайному, из ряда вон выходящему, сверхъестественному,
всплески, неукоснительно обретающие характер массовых эпидемий?
Нам всем, уже, кажется, страдающим от переизбытка суеверий, экстра-
сенсорики, мрачных пророчеств о самоистреблении рода людского,
небесполезно припомнить: в истории цивилизации такое бывало. Один
из самых заметных всплесков пришелся на средневековье, будучи под-
питан двумя встретившимися мощными потоками народного сознания:
с одной стороны, тысячелетние языческие верования в добрых и злых
духов всех видов и сословий; с другой — сугубо христианские россказ-
ни о нечистой силе, о кознях диавольских.
Закономерно, что всякого рода чертовщина начала угасать, отодви-
гаться в тень, как только стали пробиваться первые ростки Знания, Нау-
ки, Рационализма. Мало кто сомневался, что век Просвещения, век же-
леза и пара, то бишь осьмнадцатый, подведет черту жалким человече-
ским заблуждениям. В 1748 году прославленный Вольтер попытался бы-
ло в «Семирамиде» явить на сцене призрак царя Нина — и был осмеян,
освистан, уничтожен — и зрителями в зале, и критиками в газетах.
Тогда у всех на устах были новости об ошеломляющих открытиях и
изобретениях, о проектах идеального общественного устройства. И кто
бы мог предположить, что впереди — не царство разума и свободы,
а крушение социальных идеалов, кровавая вакханалия Великой фран-
цузской революции!
Подобное же крушение ждало и литературу. На смену классицизму,
сентиментализму придет вовсе не реализм, а полный поэтики сверхъ-
естественного романтизм. Он станет воплощением того удивительного
легковерия, той упоенности «инерцией чудес», что породило могущест-
во науки. Романтики свято верили в существование мира потустороннего,
сверхчувственного, населенного легионами добрых и злых духов, кои
управляют бытием мира вещественного. Такого рода двоемирие —
539
главный признак романтизма, безраздельно подчинившего себе
изощреннейшие европейские умы Байрона, Шелли, Кольриджа, Но-
валиса, Тика, Ваккенродера...
Один из выразительнейших образов двоемирия принадлежит роман-
тику Эрнсту Теодору Амадею Гофману: «Основание небесной лестни-
цы, по коей хотим мы войти в горние сферы, должно быть укреплено
в жизни, дабы вслед за нами мог войти каждый. Взбираясь все выше и
выше и очутившись наконец в фантастическом волшебном царстве, мы
сможем тогда верить, что царство это есть тоже принадлежность на-
шей жизни — есть, в сущности, не что иное, как ее неотъемлемая, дивно
прекрасная часть». Все свои многочисленные сочинения — «Фантазии
в манере Калло», «Эликсиры сатаны», «Житейские воззрения Кота
Мурра», «Ночные повести», «Серапионовы братья» — Гофман создавал
уже в начале XIX века, достойно воплотив мечту всех романтиков —
связав Чудо с неполнотой наших знаний о сущем. Как известно, у себя
на родине, в Германии, писатель при жизни не получил должного при-
знания, но зато ему вострубили славу во Франции и в России. В стране
Шарля Перро, Кребийона, Готье, стоявших у колыбели литературных
сказок, автор «Золотого горшка» и «Крошки Цахеса» был восславлен
за дивное соединение чудесного со сказочным. У нас, в России,— за
обращение к образам народной демонологии, искусно внедренным в
быт.
Да, именно в России зерна романтизма пали на благодатную почву.
Здесь очарование старинных вымыслов было растворено в самой при-
роде: в этих немереных просторах, чащобах, увалах, величавых реках,—
везде, где, по представлениям простого люда, в переизбытке живывали
лешие, русалки, водяные, оборотни... Петровские преобразования, вро-
де бы всколыхнувшие патриархальные нравы, ни в коей мере не косну-
лись — и не могли коснуться! — сей заповедной чащи народного миро-
созерцания. И при вещем Олеге, и при Иване Калите, и при Александре
Благословенном, сиречь Первом, все так же долгими зимними вечерами
собирались на посиделки парни и девки, с замиранием сердца слушая
«страшные» рассказы хожалых людей, слепых странников, убогих при-
живалок в барском доме. В этих повествованиях о кознях нечисти от-
вратительные упыри и вурдалаки, ведьмы и домовые непрестанно иску-
шают смиренного христианина, пытаются сделать его орудием зла.
Искушаемый же, как правило, должен сам сделать выбор: продолжать ли
борьбу со злом на солнечной стороне бытия — или шагнуть во тьму.
Что из того, что литературных высокородных снобов времен класси-
цизма мало заботили чувства и мысли «подлых людей» низшего звания
(даже Карамзину пришлось доказывать, что и «крестьянки любить
умеют»)? Народ пестовал свои суеверия — как воспоминания о злато-
крылом языческом младенчестве — и охотно в тайну оных посвящал
отроков и отроковиц, без разделения на бар и крепостных. Ясно, что
первые уроки простонародных чудес и Пушкин, и Гоголь, и Одоевский,
540
да и многие другие писатели получили не от чужеземных гувернеров,
а на псарне, на кухне, на сенокосе... Настанет срок, и чудодейный на-
стой этих вечерок и посиделок перетечет в романтические повести-
циклы, где как бы воссоздается беседа-откровение о сверхъестественном
между героем и кружком избранников, посвящаемых в тайну. «Вечера
на Хопре» Загоскина, «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя,
«Рассказы о бывалом и небывалом» Мельгунова, «Повести Белкина»
Пушкина, «Рассказы на станции» Олина, «Были и небылицы» Сомова —
эти и другие книги предопределили в 30-е и последующие годы успех
романтической повести в России. Одни из них целиком основаны на
фантастике народнопоэтической, таковы «Вечера на хуторе близ Ди-
каньки», «Были и небылицы». В других, к примеру у Погорельского и
Загоскина, гармония чудесного поверяется алгеброй здравого смысла.
В одних фантастическое — олицетворение абсолютного зла. В других —
это тайна, необъясненный феномен. Одни — поэтическая обработка их
авторами народных преданий, легенд, поверий (Гоголь и его предшест-
венник Сомов), другие — то с уклоном в философию (Одоевский), то в
сатиру (Сенковский). В иных явственно прослеживаются мотивы подра-
жания высоким западным образцам (к примеру, «Вечер третий» в «Двой-
нике» Погорельского — своеобразная вариация на тему гофмановского
«Песочного человека»). А в целом, как справедливо заметил современ-
ный исследователь, «фантастическое в русской литературе 20 —30-х го-
дов XIX века, окруженное наиреальнейшим бытом, спаянное с народны-
ми чувствованиями и верованиями, помогало писателям-романтикам
обнаружить единство всего сущего, тесную связь вещественного мира
с миром духовным». Думаем, читатель нашего сборника смог в полной
мере насладиться «чарующим хаосом противоречий» — пестроцветной
волшебной картиной, сотканной четырьмя нашими романтиками.
♦ ♦ ♦
Какова же судьба простонародных «страшных рассказов», кои уже в
новейшие времена стали именоваться быличками и бывальщинами? На-
питав собою воображение наших романтиков, они, эти рассказы, как бы
получили право гражданства: их стали записывать, растолковывать, пуб-
ликовать в этнографических сборниках. Расцвет отечественного народо-
ведения, где блистают имена Афанасьева, Худякова, Забелина, Ончукова,
Максимова, пришелся на вторую половину прошлого века и на начало
нынешнего.
В нашем сборнике читатель познакомился с рассказами о невероят-
ном, собранными в обширном труде Александра Евгеньевича Бурцева
«Сказания русского народа». В этих нехитрых житейских историях мно-
го загадочного, порою необъяснимого. Но надо помнить, что истоки по-
добных загадок теряются во мгле времен. К примеру, в ранних византий-
ских легендах «Мария Египетская ходит по воде, как посуху, Коприй
может без вреда для себя голой рукой снимать пену с кипящего в котле
541
кушанья и мешать его, Иоанникий воспаряет над землей и по желанию
становится невидимым, Симеон Юродивый носит горячие уголья в
складках одежды, перед Николаем и Модестом сами собой отворяются
храмовые двери, а Ефросин одновременно находится в монастырской
поварне и на кухне» (подробнее см.: Византийские легенды. Л., 1972).
Чудеса во имя веры оказались неподвластными ни разуму, ни просвеще-
нию, ни науке, доселе пленяя нас все тем же «чарующим хаосом проти-
воречий»...
Юрий МЕДВЕДЕВ
Примечания
Антоний Погорельский
(Алексей Алексеевич Перовский)
(1787-1836)
Как прозаик, поэт и критик занимал видное место в литературе
1820— 1830-х годов. Был внебрачным сыном всесильного екатерининского
вельможи — графа Разумовского. После хлопот отца юноша получает
дворянство, оканчивает Московский университет (в 1807 г.) и через два
года становится доктором философии и словесности. В качестве литера-
турного дебюта перевел на немецкий язык «Бедную Лизу» Карамзина.
Участвовал во многих сражениях против наполеоновских войск. Выйдя
в отставку в 1816 году, служит в чине надворного советника в департамен-
те духовных дел иностранных исповеданий. В 1820 году Перовского из-
бирают членом Вольного общества любителей российской словесности.
К этому времени он уже близок к Дельвигу и Пушкину, активно участ-
вует в литературной борьбе. Фантастическая повесть «Лафертовская ма-
ковница» (1825 г.), изданная под псевдонимом «Антоний Погорельский»,
была с восторгом встречена Пушкиным, и это вдохновило автора на со-
здание цикла повестей «Двойник, или Мои вечера в Малороссии». Затем
появились рассказ «Посетитель магика» и знаменитая сказка «Черная
курица, или Подземные жители».
Последнее произведение Погорельского — роман «Монастырка».
До самой смерти Погорельский неустанно заботился о воспитании
543
племянника — будущего поэта и прозаика Алексея Константиновича
Толстого.
Двойник, или Мои вечера в Малороссии
Впервые: Двойник, или Мои вечера в Малороссии. Соч. Антония
Погорельского. 2 части. Спб., 1828.
Одна из повестей «Вечеров» — «Лафертовская маковница» — впер-
вые опубликована в «Новости литературы», 1825, № 3.
Печатается по изданию: Погорельский Антоний. Избранное.
М., 1985.
С. 18. Ехалов мост - простонародное название Елохова моста через
ручей Елоховец на площади Разгуляй.
С. 26. ...в первый раз после шести недель... — Точнее, французы
оккупировали Москву 36 дней, то есть 5 недель — со 2 сентября по
7 октября 1812 года.
С. 28. ...один лейпцигский врач... — Имеется в виду книга Иоганна
Карла Везеля «Истинное явление жены моей по смерти, достоверная,
недавно случившаяся история ко всеобщему вниманию и особенно для
психологов, для объективной и тщательной проверки рассказанная
Д-р И. К. Хемниц». 1804.
С. 63. ...знаменитый Алберт...— Речь идет об алхимике Альберте фон
Больштедте (1193—1280).
С. 65. ...прослужил в поле... — То есть в армии, участвуя в походах.
...Лафертовская (Лефортовская) часть — одна из восточных частей
Москвы, на левом берегу Яузы. Названа в честь сподвижника Петра I
Ф. Я. Лефорта.
Орест Михайлович Сомов
(1793-1833)
Выходец из старинного дворянского рода. Родился и провел детство
на Украине, в Харьковской губернии. Учился в Харьковском университете.
В конце 1817 г. приехал в Петербург, через полгода стал членом Вольного
общества любителей словесности, наук и художеств. Сотрудничал в
«Полярной звезде» будущих декабристов, в альманахе Дельвига «Север-
544
ные цветы». Первым приветствовал появление литературных опытов
Гоголя. После запрещения «Литературной газеты» в 1830 г. Сомов уси-
ленно хлопочет о возобновлении издания и вскоре становится ее офи-
циальным редактором. Как критик и эстет он был, с одной стороны,
представителем декабристского направления, с другой идеологом ро-
мантизма. Никто (до Гоголя) не уделял столь пристального внимания
национальным особенностям литературы, ее взаимосвязи с бытом наро-
да, фольклором, народнопоэтической фантастике. Сомов заявил о себе
как о талантливом прозаике, напечатав в 1825 г. повесть «Гайдамак», а в
дальнейшем играл заметную роль в становлении русской прозы, явив-
шись предшественником Гоголя.
Все тексты в нашем сборнике печатаются по изданию: Со-
мов О. М. Были и небылицы. М., 1984.
ЮРОДИВЫЙ
Впервые: Северные цветы на 1827 год. Спб., 1827. Подпись: Пор-
фирий Байский.
С. 100. ...отделаться медным лбом.— То есть руганью, обличением.
Медный лоб — наглец.
С. 101. ...старинную песнь о блудном сыне...— Подразумевается ду-
ховный стих, который распевался нищими (каликами перехожими) в
юго-западной Руси
РУСАЛКА
Впервые: Подснежник на 1829 год. Спб., 1829. Подпись: Порфирий
Байский.
С. 116. ...Киев был во власти поляков... — захватчики господствовали
в Киеве с 1569 г. до воссоединения Украины с Россией (1654).
С. 122. ...примечания к повести «Гайдамак». — В авторских примеча-
ниях даны более подробные пояснения: «Дрибугики — мелкие косы; их
заплетают по нескольку и обвивают вокруг головы. Скиндячки — разно-
цветные ленты, которыми повязывается голова; концы их распускаются
по плечам».
ОБОРОТЕНЬ
Впервые: Подснежник на 1829 г. Спб., 1829. Подпись: О. Сомов.
С. 125. ...Корсары, Пираты, Гяуры, Ренегаты и даже Вампиры...—
«Корсар» и «Гяур» — поэмы Байрона; «Пират» — роман В. Скотта;
«Ренегат» — роман французского романтика Ш. В. д’Арленкура; повесть
«Вампир» была замышлена Байроном, а написана его личным врачом
и секретарем Д. В. Полидори.
С. 127. Торговая казнь — наказание кнутом в России (обычно на
рыночных площадях) до 1845 года.
С. 135. ...челышко изо всех умных баб.— То есть умнее всех ум-
ниц.
СКАЗКИ О КЛАДАХ
Впервые: Невский альманах на 1830 год. Спб., 1829. Подпись: Пор-
фирий Байский.
С. 136. Нимврод (нимрод) — по библейской мифологии, богатырь-
охотник, основатель Вавилонского царства.
Король Дагоберт — герой озорной французской песенки, особенно
популярной после падения Наполеона.
С. 140. Рукописи геркуланские — найденные в середине XVIII в. при
раскопках Геркуланума в Италии. Расшифровать их удалось лишь к се-
редине XIX века.
С. 142. Семилетняя война — война 1756- 1763 гг. между Австрией,
Испанией, Россией, Саксонией, Францией, Швецией, с одной стороны,
и Великобританией, Португалией, Пруссией — с другой.
С. 148. Первая Турецкая воина — война 1735—1739 гг. за выход
России к Черному морю и для пресечения набегов крымских татар.
КИКИМОРА
Впервые: Северные цветы на 1830 год. Спб., 1829. Подпись: О. Со-
мов.
С. 195. ...что-то похоже на мухамор...— искаженное: метеор.
С. 196. Звали его... Вот-он Иванович...— искаженное: Оттон Ива-
нович.
546
КИЕВСКИЕ ВЕДЬМЫ
Впервые: Северные цветы на 1831 год. Спб., 1831.
Николай Васильевич Гоголь
(1809-1852)
Первая книга «Вечеров...» вышла в 1831 г., вторая — в 1832-м.
«Вечер накануне Ивана Купала» впервые опубликован в журнале «Оте-
чественные записки» в 1830 г. (февраль — март).
Текст печатается по изданию: Гоголь Н. В. Собрание сочинений:
В 8 т. М., 1984. Т. 1. Реалистическая повесть «Иван Федорович Шпонька
и его тетушка» в нашем сборнике опущена.
С. 229. Бурлак (укр.) — бродяга.
С. 292. Твердо-он — название букв «Т» и «О» в славянской азбуке.
С. 294. Покой — название буквы «П».
С. 308. Яресковский голова — местечко Ярески находилось близ
Миргорода.
С. 338. Пречистая дева с младенцем, на руках... — одна из мадонн
Рафаэля.
С. 341. ...средних лет человек — Д. И. Фонвизин.
С. 342. Ковзаться (укр.) — кататься на льду.
С. 349. ...билась при Соленом озере орда. — Речь идет о сражении
на берегах Сиваша между казаками под водительством гетмана Сагай-
дачного и крымскими татарами.
С. 362. Братский монастырь — в Киеве на Подоле. Поддерживае-
мый запорожцами оплот борьбы с унией.
С. 372. Лемберг — немецкое название Львова.
Валахия — историческая область на юге нынешней Румынии.
Седмиградская область — Трансильвания.
С. 380. Пан Степан, князь Седмиградский — Стефан Баторий
(1533—1586) — трансильванский князь, ставший в 1576 г. королем поль-
ским.
547
Михаил Николаевич Загоскин
(1789-1852)
Сын пензенского помещика. После участия в войне против наполео-
новских захватчиков приехал в Москву, где тянул лямку мелкого чинов-
ника. Дебютировал остроумными комедиями, быстро приобретя извест-
ность. Настоящую же славу приобрел после появления романов «Юрий
Милославский, или Русские в 1612 году», «Рославлев, или Русские в
1812 году» и «Аскольдова могила», тепло встреченных Пушкиным и
Жуковским. Получил романист и высочайшее признание: был пожало-
ван званием камергера двора, назначен директором московских театров,
а впоследствии директором Оружейной палаты. Став в начале 40-х го-
дов действительным статским советником и приобретя солидное поло-
жение в обществе, Загоскин посвятил себя созданию четырехтомной
эпопеи народного быта «Москва и москвичи» с переизбытком мораль-
ных сентенций. «Вечер на Хопре» при всей фантастичности цикла ин-
тересен тщательным воссозданием автором определенной исторической
эпохи.
Вечер на Хопре
Впервые: Библиотека для чтения. 1834. Т. 3.
Печатается по изданию: Повести Михаила Загоскина. М., 1837.
Кн. 1.
В «Вечере на Хопре» автором допущены противоречия, так и не
исправленные последующими публикаторами: Черемухин поначалу
Прохор Кондратьевич, затем Александр Иванович; Асанова называют
то Иваном Алексеевичем, то Алексеем Ивановичем и т. д. В нашем изда-
нии противоречия устранены (места необходимых замен помечены квад-
ратными скобками).
ВСТУПЛЕНИЕ
С. 395. Удольфский замок — место действия романа А. Радклиф
«Удольфские тайны». (1794).
Грасфилъское аббатство — место действия одноименного романа
английского писателя Томаса Мура (1779—1862).
С. 396. То в восторге юной радости...— Отрывок из стихотворения
«Русалки» А. Н. Муравьева (1806—1874).
С. 399. ...в сражении с Огинским при Столовичах...— Речь идет о
сражении 13 сентября 1771 г. близ местечка Столовичи Минской губер-
548
нии, где против Суворова выступал великий гетман литовский Михаил
Казимир Огиньский (1729—1800).
С. 404. ...маляра Ефрема, о котором бессмертный певец Ермака ска-
зал...— цитата из стихотворения «Надпись к портрету Ефрема-жи-
вописца» Н. Н. Дмитриева, автора поэмы «Ермак».
...в минуту сдачи Краковского замка. Краков был взят войсками
Суворова 13 сентября 1771 года.
... охотничьих одинаких... ружей... —то есть одноствольных.
Прагский золотой крест в петлице — награда за взятие Праги, пред-
местья Варшавы, в 1794 г.
...плакса Гераклит... — философ-пессимист, живший в конце VI — на-
чале V в. до н. э.
С. 406. ...московский «Вестник»...— Речь идет о журнале «Вестник
Европы» (1802—1830).
«Собеседник» — журнал «Московский собеседник» (1806).
С. 407. ...есть русские истории, которые более походят на сказ-
ки...— Намек на Н. А. Полевого, сочинившего в противовес дворянской
«Истории государства Российского» Н. М. Карамзина свою шеститом-
ную «Историю русского народа». В предисловии к своему роману
«Клятва при гробе Господнем. Русская быль XV века» (М., 1832)
Полевой утверждал, что его сочинение «не то, что повести и сказки».
ПАН ТВАРДОВСКИЙ
С. 409. Ландскрона — старинный замок возле Кракова.
С. 416. ...читал... сказку о храбром витязе Алеше Поповиче...—
Речь идет о сочинении В. А. Левшина «Повесть об Алеше Поповиче —
богатыре, служившем князю Владимиру» (см.: Старинные диковинки.
Кн. 1). В составе «Русских сказок» повесть эта вышла впервые в
1780 г., так что Кольчугин в 1772 г. читать еще ее не мог.
БЕЛОЕ ПРИВИДЕНИЕ
С. 424. ...В сражении при Нови.— В августе 1799 г. близ итальянского
города Нови войска Суворова одержали победу над французами.
НЕЖДАННЫЕ ГОСТИ
С. 438. ...не верь тому, что печатают под титлами...— То есть право-
славным книгам, где надстрочные (титлы) указывали на пропуск букв,
в частности, в словах Бог, Христос.
КОНЦЕРТ БЕСОВ
С. 446. Армида — волшебница, воспетая Т. Тассо в поэме «Осво-
божденный Иерусалим».
С. 451. «Деревенский колдун» — комическая опера Руссо.
ДВЕ НЕВЕСТКИ
С. 463. «Друг народа» — революционная газета, которую издавал Ма-
рат в 1789 г.
С. 465. ...Глагол времен — металла звон! — цитата из знаменитого
стихотворения Г. Р. Державина «На смерть князя Мещерского» (1779).
НОЧНОЙ ПОЕЗД
С. 472. Засурский помещик — имеющий поместье за рекою Сурой.
...был года два лисовичком.— То есть служил у польского авантюри-
ста Лисовского.
Александр Евгеньевич Бурцев
(1863-1938)
Один из крупнейших отечественных библиофилов и библиографов.
Родился в городе Кадникове Вологодской губернии, там же закончил
городское училище. Работал в меняльной лавке своего дяди, после
смерти которого наследовал его дело. С юных лет собирал старые кни-
ги, гравюры, записывая рассказы странников, нищих, стариков. Опубли-
ковал несколько десятков книг с описанием своих коллекций, среди них
такие, как «Сказки, рассказы и легенды крестьян Северного края», «На-
родный быт великого Севера», «Лубочные картинки», «Заговоры и за-
клинания русского народа», «Собрание портретов российских госуда-
рей», «Жизнь русского народа, его нравы и обычаи в картинах худож-
ников и в снимках с натуры». Со временем собрание Бурцева стало
столь обширным, что он задумал открыть Музей русского искусства
550
и литературы и даже успел выстроить огромный дом с выставочными
залами.
Однако после октябрьского переворота Бурцева постигла судьба
многих других русских интеллигентов: он разорился, начал продавать
свои книжные сокровища, а в 1935 году вынужден был переехать из
Петербурга в Астрахань, где и скончался в нищете.
Текст печатается по изданию: Полное собрание этнографических
трудов А. Е. Бурцева. Спб., 1910—1911.
О ХУДОЖНИКЕ соломко
В отечественных энциклопедиях и справочниках сведений о художнике
Соломко нет. Если и мелькнет его имя в мемуарах, то вскользь, не более.
Судя по всему, был он скромным иллюстратором, тяготеющем к воспроиз-
ведению бытовых сцен, принимал участие в подготовке подарочных из-
даний «Евгения Онегина» и «Мертвых душ». Работал вдумчиво, неспеш-
но, а все же успел до Октябрьского переворота поставить на полку полтора
десятка книг русской прозы, украшенных его изящными черно-белыми ри-
сунками. Занимался Соломко и живописью, но в наших музеях его кар-
тин ~ раз, два и обчелся.
Известно, какой погром учинили российскому искусству новоявленные
кровавые властители. Спасаясь от голодной смерти, художник сумел в
1919 году перебраться за границу и обосноваться в Париже. Работы в
здешних издательствах для русского мастера-бытовика почти не было.
Соломко ничего другого не оставалось, как начать иллюстрировать фран-
цузских классиков. Так появились с его рисунками издания Гюго, Бальза-
ка, Мопассана, Флобера, Анатоля Франса... Французы высоко ценили его
дарование, о чем свидетельствует хотя бы многотомная энциклопедия Бене-
зитта.
Умер мастер в Париже в 1928 году.
Нет ничего удивительного, что читатели «Киевских ведьм» вряд ли что
слышали о Сергее Сергеевиче Соломко. Кроме тех читателей, кто собирает
открытки. Для них «раздобыть Соломку» великая удача. Оказывается,
открытки эти издавали и в Стокгольме, и в Париже, и в Петербурге.
На них представлен мир грез, фантастических поверий и преданий русской
старины. Как пленительны и загадочны эти работы, читатели, видимо, уже
убедились.
Сколько цветных открыток вышло у Соломко? Знатоки утверждают:
больше сотни. Жаль, что ни одной из таких открыток нет, к примеру, в
нашей национальной библиотеке. А тому, что появилась вклейка, мы це-
ликом и полностью обязаны потомственному филокартисту из города
Кстова Нижегородской области Виталию Константиновичу Смирнову.
Хвала и честь радетелям старины!
Ю. МЕДВЕДЕВ
552
УКАЗАТЕЛЬ
ИМЕН ИСТОРИЧЕСКИХ ДЕЯТЕЛЕЙ
Безбородко (Безбородько) Александр Андреевич (1747—1799) —
секретарь Екатерины II, выходец с Украины.
Брегет (Бреге) Абрахам Луи (1747—1823) — знаменитый француз-
ский часовых дел мастер.
Глук (Глюк) Кристоф Виллибальд (1714—1787) — немецкий ком-
позитор.
Г у лак-Артемовский Петр Петрович (1790— 1855) — украинский
поэт.
Жанлис Софи-Филисите (1746—1830) — французская писательница.
Котляревский Иван Петрович (1769 — 1838) — украинский писатель,
автор широко известной поэмы о приключениях казачества «Энеида».
Ламбаль Мари-Тереза (1749—1792) — одна из приближенных коро-
левы Марии Антуанетты; была убита во время бунта.
Лафонтен Жан (1621 — 1695) — французский баснописец.
Лисовский Александр Иосиф (? —1616) — авантюрист, предводитель
разбойничьих шаек, опустошавших Россию в Смутное время.
Медокс (Маддокс) М. Г.— содержатель Московского Петровского
театра в 80-х гг. XVIII в. Он был англичанин, а не итальянец.
Милорадович Михаил Андреевич (1771 — 1825) — участник походов
под водительством Суворова, герой Отечественной войны 1812 г.
Мирабо Габриель Оноре Рикети (1749—1791) — граф, деятель
Великой французской революции.
Подкова (Серпяга) Иван (? —1578) — запорожский казак, предводи-
тель восстания молдаван против турецкого ига. В 1577 г. был провоз-
553
глашен государем в Яссах. Будучи предан поляками, казнен во Львове.
Судьба Подковы воспета в народных легендах и песнях.
Полтора Кожуха Карп — украинский гетман в 1638— 1642 гг.
Поп (Попе) Александр (1688—1744) — английский поэт.
Потемкин Григорий Александрович (1739—1791) — государствен-
ный деятель, фаворит Екатерины II. Был одним из инициаторов упразд-
нения Запорожской Сечи.
Радклиф Анна (1764—1823) — английская писательница, прославив-
шаяся готическими романами, которые изобиловали ужасами.
Робертсон Этьен Гаспар Роберт (1763—1837) — бельгийский физик,
показавший в разных странах опыты, связанные с воздухоплаванием и
гальванизмом.
Руссо Жан Жак (1712—1778) — французский писатель, автор попу-
лярного «Музыкального словаря».
Сагайдачный (Конашевич) Петр Кононович (? —1622) — украинский
гетман, прославившийся борьбою против крымских татар и турок.
Хмельницкий Богдан (Зиновий) Михайлович (1595—1657) — укра-
инский гетман, борец за воссоединение Украины с Россией.
Франк Иоганн Петер (1745—1821) — знаменитый врач; в 1804 —
1808 гг. жил в России.
Штиллинг (Юнг-Штиллинг) Иоганн Генрих (1740—1818) — немец-
кий писатель-мистик, популярный в России.
Элликот Джон (? —1772) — английский часовых дел мастер.
СЛОВАРЬ
СТАРИННЫХ СЛОВ
Антидот — противоядие.
Беленькая — двадцатипятирублевая ассигнация.
Бердыш — топор в форме полумесяца на длинной рукоятке.
Беседа— вечеринка, посиделки, вечерка
Богатель — домашний скарб
Бороздатый — узорчатый
Бревенчик — растущий лес, годный на бревна
Вентрилок (вентролог) — чревовещатель
В о з г р и — сопли
Воронец — балка, поддерживающая полати
Впяться — впялиться взглядом, уставиться
Вы ложки — овражки
Вячеть — надоедливо плакать.
Г авливать — поститься, говеть
Голбец— припечье
Голтон - тесьма для нательного креста
Голубец — народная пляска
Девоваться — дурить, дурачиться, шалить
Деревенка — засохшее дерево
Дуб — долбленая лодка
Жировой — жилой
555
Зосичье — заполье
И в ер н и — осколки, обломки
И гор — кучка застывшего конского навоза
Канапе — кушетка
Капитан-исправник — выборный начальник уездной полиции
Кирасир — кавалерист в латах
К л е п ц ы — капканы
Кольнуть — застучать
Конфедератка — польский головной убор
К о п а н ь — яма с водою
Котильон — бальный танец
Крестовик — петровский рубль
Крылос (клирос) — место в церкви для певчих
Лесовать — охотиться, звероловничать
Л е ш н я — охота
Луч — пук лучины, зажигаемый для лучения (ловли) рыбы
Любисток — лекарственное растение
Ляд — лесок, заросли
Марызнуть — ударить, хлестнуть
Напыльник — перекладина над печью, для сушки дров
Н ад з об ит ься — нарядиться
Неодинова много раз; многажды
Носбодиться — облачиться
Обабить — принять роды
Обруб — сруб
О г о ш к а — огонь
Одонья — скирды; круглая кладь хлеба в снопах
Осетить — подстроить
Отвод — выгон; межа, рубеж угодий
Относ — узелок со съестным для задабривания нечистой силы
П алаш — широкая сабля
Панафида — панихида
Парная узда —узда от лошади, предназначенной для парной езды
Перелезаться — хлопать, плескать громко
Поверенный — приказчик
Полог —легкое покрывало в виде шатра над кроватью, от мух и ко-
маров
Помочане - помогающие крестьянину в каких-либо работах всем
миром, помощники
556
При вод - удобное место для пастьбы.
Приказный — мелкий чиновник судебного ведомства
Пр ость — прямая дорога
Ражий — дюжий, крепкий, матерый
Раз оболоч ься — раздеться
Роженка — роженица
Роспуски — большая телега, дроги
Свайка — народная игра
Секунд-майор - военный чин
Силья — силки
Сошник - главная часть сохи, лемех
Стан — низкая избушка без окон
Стр аль — бранное слово
Тавлинка - берестяная коробка
Т о в ар ит ь — готовить, налаживать, прилаживать
Толенько — тяжко, досадно
Топлинка — костер
Угольный — угловой
Универсалы — польские указы или грамоты
Уставчатый — писанный уставом, без сокращения слов
Халеститься — колобродить, своевольничать
Хлёбово — похлебка, варево
Ц е ж о л к а — верхняя одежда.
Ч еть и-М и н е и — сборники житий святых; чтения ежемесячные
Шнеллер — спуск у пистолета
Экосез — бальный танец
Я р ь — белая краска
СОДЕРЖАНИЕ
Антоний П огорелъский. Из книги «Двойник, или Мои вечера в Ма-
лороссии» ................................................. 5
Орест Сомов. Киевские ведьмы и другие сочинения
Юродивый.................................................. 97
Русалка...................................................116
Оборотень.................................................125
Сказки о кладах..........................................136
Кикимора..................................................193
Киевские ведьмы...........................................203
Николай Гоголъ. Вечера на хуторе близ Диканьки
Предисловие...............................................219
Сорочинская ярмарка ..................................... 226
Вечер накануне Ивана Купала...............................252
Майская ночь, или Утопленница.............................266
Пропавшая грамота.........................................292
Предисловие...............................................302
Ночь перед рождеством.....................................307
Страшная месть............................................347
Заколдованное место ..................................... 383
Михаил Загоскин. Вечер на Хопре...........................391
Приложение. Александр Бурцев. Из книги «Сказания Русского
народа»...................................................479
Юрий Медведев. Чарующий хаос противоречий.................539
Примечания................................................543
О художнике Соломко.......................................552
Указатель имен исторических деятелей......................553
Словарь старинных слов
558
555
Библиотека русской фантастики
Том 4
КИЕВСКИЕ ВЕДЬМЫ
Редактор
Л. В. СИДОРОВА
Художественный редактор Л. Е. БЕЗРУЧЕНКОВ
Технические редакторы
Л. А. ФИРСОВА, И. И. ПАВЛОВА
Корректоры
А. 3. ЛАЗУТКИНА,
Л. В. ДОРОФЕЕВА.
Л. М. ЛОГУНОВА, Н. Д. БУЧАРОВА
Лицензия на издательскую деятельность
ЛР № 010058 от 23 октября 1996 г.
Подписано в печать с готовых диапозитивов 11.04.97.
Формат 84x108/32. Бумага газетная. На вкл. — офсетная.
Печать высокая. Гарнитура банниковская. Усл. п. л. 30,24
(в т. ч. вкл. 0,84). Усл. кр.-отг. 33,18. Уч.-изд. л. 33,61
(в т. ч. вкл. 0,72). Тираж 5 000 экз. Заказ № 77259
Изд. инд. ЛХ — 120.
Издательство «Русская книга»
Комитета Российской Федерации по печати.
123557, Москва, Б. Тишинский пер., 38.
Отпечатано в АО «Молодая гвардия»
103030, Москва, Сущевская ул., 21.
В издательстве
«Русская книга»
продолжается выпуск
«Библиотеки русской фантастики»
В 6-й том под названием «Косморама: фантастиче-
ские повести первой половины XIX века» вошли
сочинения первооткрывателей мировой научно-фанта-
стической литературы — князя Владимира Одоевско-
го и Фаддея Булгарина. В «Приложении» представле-
ны образчики народного фантастического эпоса из
книги А. В. Бурцева «Народные легенды».
На вклейке воспроизведены иллюстрации к рус-
ским сказкам художника Бориса Васильевича Зворы-
кина, умершего в изгнании в Париже.
В 7-м томе, который называется «Страшное гада-
ние», продолжена публикация русской фантастиче-
ской прозы первой половины прошлого столетия.
Помимо произведений отечественных классиков
читатель найдет здесь сочинения А. Вельтмана,
Н. Греча, И. Калашникова и др.
На вклейке воспроизведены работы молодого пен-
зенского художника Виктора Королькова, посвящен-
ные образам славянской мифологии.
По вопросам приобретения книг издательства об-
ращайтесь по адресу:
123557, Москва, Б. Тишинский пер., 38.
Издательство «Русская книга».
Телефоны: (095) 205 — 34 — 24 (факс)
205 — 34 — 12 — отдел реализации
205 — 37 — 16 — киоск (розничная продажа)
Сказочная птица
Апраксия Королевична
Русалка
Лебедь белая Авдотья Ликовидьевна
Привет
Василиса Микулишна
Колдунья
Царица Азвяковна
Сказка
Рабыня
Настасья Королевична
Высокомерие
Забава Путятишна
Цирцея
Птица Сирин
Сон Икара
^.^^Wrfi
1WH
г
Библиотека
русской
фантастики