/
Автор: Хулио Кортасар
Теги: литература литературоведение художественная литература рассказы переводная литература
ISBN: 5-8301-0038-X
Год: 1999
Текст
МШЕШ1Ш
тысячелетие
шин
КОРТАСАР
ИСТОРИИ
ХР0Н0П0В
ИФАМОВ
Рассказы
60-х—начала 70-х годов
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«АМФОРА»
Санкт-Петербург
1999
УДК 82/89
ББК 84.4 Ар
К 69
Составление и предисловие В. Е. Багно
Примечания В. Н. Андреева
Перевод с испанского
Кортасар X.
К 69 Истории хронопов и фамов: Рассказы / Пер. с
исп. Составл. и предисл. В. Багно. Примеч. В.
Андреева.— СПб.: Амфора, 1999. — 381 с.
13ВК 5-8301-0014-2
15ВЫ 5-8301-0038-Х (т. 2)
В настоящий том вошли сборники рассказов Хулио Корта-
сара 4 Истории хронопов и фамов*, 4 Все огни — огонь * и
«Восьмигранник». Эти книги в полном объеме издаются на
русском языке впервые.
© В. Андреев, примечания, 1999.
© В. Багно, составление, предисловие,
1999.
© М. Абезгауз, Э. Брагинская, М. Бы-
линкина, Ю. Трейдинг, П. Грушко,
С. Змеев, А. Косе, А. Миролюбова,
С. Николаева, Г. Полонская, В. Си-
монов, В. Спасская, Н. Трауберг, пе-
ревод, 1999.
© Оформление серии «МШепшшп»,
издательство 4Амфора», 1999.
I5ВN 5-8301-0014-2 «МШепшшп*™— торговая марка
13ВК 5-8301-0038-Х (т. 2) компании «ВОДОЛЕЙ-А01МКШ8»
ИСПОВЕДАЛЬНАЯ ФАНТАСТИКА
ХУЛИО КОРТАСАРА
Он говорил о марихуане, о женщинах,
о революции, как раньше говорил
о джазе и о призраках.
М. Варгас Льоса
Однажды я был свидетелем прелюбопытной сценки.
Опытный гардеробщик инструктировал молодого: ««Берешь у
клиента пальто, поворачиваешься, подходишь к вешалке,
снимаешь номерок, вешаешь пальто, поворачиваешься, воз-
вращаешься к клиенту, даешь ему номерок». В чем, собствен-
но, заключается пафос моего рассказа? В том, что хронопы
и им подобные существа из произведений Хулио Кортаса-
ра — не вымысел писателя, а самая что ни на есть доподлин-
ная реальность.
Прочитайте ранний рассказ Кортасара «Цефалея» или,
наоборот, поздний — ««Ночная школа» и вслед за ними —
«♦Историю о хронопов и фамов» и согласитесь, что, если бы
вы не знали, что принадлежат они перу одного и того же пи-
сателя, сами бы вы об этом никогда не догадались. Однако не
случайно коллизия уже первой книги Кортасара — поэмы
««Короли» — напоминает коллизию ««Хронопов», в которых
ей, впрочем, будет придан смеховой статус. Давно было заме-
чено, что первыми хронопами, фамами и надейками следует
счесть Минотавра, Тезея и Ариадну, героев кортасаровских
««Королей». При этом немаловажно, что наследниками по пря-
мой оболганного и омытого слезами ««хронопа» Минотавра
станут не только собственно хронопы самой светлой, искря-
щейся весельем книги аргентинского писателя, но и Орасио
Оливейра, главный персонаж романа ««Игра в классики», са-
мой глубокой и знаменитой книги Кортасара.
В то же время хронопы, фамы и надейки — раз и навсег-
да укорененные в русскую культуру Павлом Грушко — дали
новую жизнь комедии масок, увиденной сквозь призму насе-
комообразных световых пятен Жоана Миро. При этом, ра-
зумеется, ««маски» Кортасаром были существенно подновле-
ны, поскольку состояние современной цивилизации, да и
жизненный опыт подсказывали, что Пьеро неизменно присущи
5
Всеволод Багно
некоторые черты Арлекина, и наоборот. Поэтому-то хронопы,
«эти зеленые, влажные и щетинистые фитюльки»» не только
наивны, доброжелательны, полны иллюзий и не способны ни
к какой серьезной деятельности, но и восторженны. А фамы
не только основательны, деловиты и похотливы, но и склон-
ны к пессимизму.
Однако вновь стоит вернуться к истокам творчества Кор-
тасара. Поэма «Короли» лишена еще той пластичности ужа-
са, унаследованной Кортасаром от Эдгара По, которая так
характерна для его творчества. И все же в ней коренится и
другое, на этот раз магистральное настроение новеллистики
Кортасара, атмосфера метафизического ужаса, неотъемлемая
от лабиринта и неизбежной для Минотавра встречи. Харак-
терным синтезом обеих тенденций: метафизического ужаса и
абсурдистского смеха на новом этапе творческой биографии
писателя явилось описание микроситуаций ужаса в миниатю-
ре «Наставления-примеры — как испытывать страх». Други-
ми словами перед нами детская фабрика или кухня ужасов,
правила игры в ужас.
Как художник Кортасар всегда балансирует на качелях
страшных снов и ребяческих выходок, между кошмарами и
дурачествами. Это, естественно, не означает, что писатель не
менялся с годами, что нельзя выявить вех в его эволюции и
попытаться определить, чем она была вызвана. Вынесенные
в эпиграф слова принадлежат собрату Кортасара по перу,
младшему его современнику, знаменитому перуанскому пи-
сателю, который склонен был придавать особое, этапное,
значение женщинам, с которыми Кортасара сводила судьба.
Каждый новый жизненный этап Кортасара, согласно Марио
Варгасу Льосе, был ознаменован полной сменой всего: жен-
щины, убеждений, имиджа» творческого почерка. Расстав-
шись с первой своей женой, Ауророй Бернардес, он почти
одновременно и последовательно отращивает волосы и боро-
ду, увлекается романтикой Революции, становится в одно и
то же время более серьезным и ребячливым1. Для большого
ребенка, Кортасара, это было, по-видимому, аналогично
вступлению в период отрочества. Верный бунтарскому —
отроческому — началу он всецело отдается антиимпериалис-
тическим настроениям. Политические мотивы впервые появ-
1 См.: Уагдаз Ыоза М. Ьа 1готре1а ее Оеуа // Сог1агаг 3.
Сиеп1о5 сотр1е*оз. Маёпё, 1998. Т.1. Р. 22-23.
6
Исповедальная фантастика Хулио Кортасара
ляются в творчестве и, казалось бы, начинают теснить мета-
физическую фантастику раннего периода творчества, вер-
ность которой, как всегда бывает в таких случаях, готовы
сохранять читатели, но не готов сам писатель, не желающий
вступать два раза в одну и ту же реку.
В основе фантастики (в том случае, конечно, если мы
захотим таковою ее признать) Хулио Кортасара лежит двоя-
щаяся реальность, хорошо нам знакомая по первому роману
нового времени — «Дон Кихоту* Сервантеса. Возможность
рационального и иррационального объяснения происходящего,
например, принципиально разных кадров (буколических в од-
ном случае и запечатлевших пытки и казни в другом), уви-
денных героем и героиней при просмотре одних и тех же
диапозитивов, привезенных героем из Никарагуа1, возвраща-
ет нас к давним спорам Дон Кихота и Санчо о мельницах и
великанах и к примиряющему тезису: «Вот почему, — поуча-
ет Дон Кихот Санчо, — то, что тебе представляется тазом для
бритья, мне представляется шлемом Мамбрина, а другому —
чем-нибудь еще». Фантазии Дон Кихота настолько рельеф-
ны, детальны, образны и пластичны, что их реальность в
границах романа оказывается если не равновеликой, то, по
крайней мере, равноправной с реальностью внешнего мира.
Как поется в детской испанской песенке: «Царица морская
стоит перед вами, если поверите в это вы сами». Фантасти-
ческому или, наоборот, правдоподобному истолкованию
происходящее в рассказах Кортасара подвергает сам чита-
тель — в меру своей «испорченности», т.е. предрасположен-
ности к одному или другому «уклону». И если взглянуть на
новеллистику аргентинского писателя с этой точки зрения,
то окажется, что в этом смысле нет принципиальной раз-
ницы между ранним и поздним творчеством, между рас-
сказами «сюрреалистическими», «метафизическими», «эк-
зистенциальными» или «политическими». Нам решать»
происходит ли что-то сверхъестественное или не происходит
в таких рассказах, как «Автобус», «Заколоченная дверь»,
«Инструкции для Джона Хауэлла», «Лето», «Апокалипсис
Солентинаме», «Знакомство с красным ободком», «Про-
странственное чутье кошек». Фантастика Кортасара ускольза-
ет от дефиниций, если не признать, что в этом сосуществова-
нии двух реальностей, предлагаемых нам на выбор, однако в
См. рассказ «Апокалипсис Солентинаме».
7
Всеволод Багно
любом случае, и после осуществленного нами выбора не от-
меняющих окончательно одна другую, мерцающих одна
сквозь другую, и заключается ее специфика. Впрочем, не
забудем и о разнице между двоящейся реальностью романа
Сервантеса и новеллистики Кортасара. Между реальностью
Дон Кихота и его окружения была граница. Кортасара преж-
де всего и неизменно влекла тема прорыва, растворения, пе-
ретекания, феномен пограничных ситуаций, возможность пре-
одоления границы. Между реальностью и вымыслом, между
жизнью и смертью, между страстью и аморальностью, между
детством и юностью, между фанатичной любовью к человече-
ству и бесчеловечностью, между действительностью и теат-
ральными подмостками.
Если отвлечься от вопросов (тем, подходов, инструмен-
тария, стилистических клише) сугубо литературоведческих,
которые прежде всего — для литературоведов, то окажется,
например, что Кортасар не случайно так любил картину
бельгийского сюрреалиста Рене Магритта, на которой изоб-
ражена трубка, а внизу поясняющая надпись — 4 Это не
трубка*. Любил, потому что о нем самом и его творчестве
можно сказать то же самое: 4Это не то, что вам показалось*.
Это не интеллектуально-богемная атмосфера, это не сюрреа-
лизм, это не экзистенциализм, это не увлечение социализ-
мом, это не фантастика, это не тот или иной жанр, это не
писательское мастерство. А вот что это? Все, что хотите, как
и в случае с трубкой Магритта. В подобной позиции (как и у
Магритта) немало позы, кокетства. Позы и кокетства ребен-
ка и поэта, ранимого, честолюбивого и застенчивого, остро
реагирующего на природу, общество, мироздание, в той
мере, в какой природа, общество и мироздание неотторжимы
от него самого. И все же, заранее оговорив необязательность
своих предположений, замечу, что в основе целенаправленных
метаний вечно моложавого состарившегося мальчика Хулио
Кортасара лежала вполне осознанная потребность путем об-
щения, общественных порывов и, главное, творчества изба-
виться от многочисленных неврозов и фобий. Перманентная
исповедальность была тайной пружиной его жизненной и
творческой судьбы. Он и сам нередко в этом признавался:
4Каждый раз, когда я принимаюсь за новый рассказ, я пре-
вращаюсь в отражение. Меня засасывает атмосфера расска-
за, и я действительно не знаю, что должно будет произойти.
Большая часть моих рассказов родилась из моих снов и кош-
8
Исповедальная фантастика Хулио Кортасара
маров и записана мною сразу по пробуждению*1. Студентке,
писавшей о его творчестве диплом, Кортасар признался:
-«Подчас мне казалось, что я болен неврозом. Замысел рас-
сказа всегда восходил у меня к какой-либо фобии, неврозу,
навязчивой идее. Написав рассказ, я излечивался. Это была
форма автопсихоанализа*2. Кстати говоря, эти признания
объясняют обманчивую близость его творчества сюрреализ-
му, а с другой стороны — фрейдизму.
Максимально обостряя разговор, необходимо сказать,
что страхи, фобии и комплексы Кортасара (как и любого из
нас), которые он пытался преодолевать, берясь за перо и
облегчая тем самым душу, в немалой степени (как и в любом
из нас) были страхом перед самим собой, а значит, и попыт-
кой преодолеть в себе то, что вызывало ужас. Острее всех до
Кортасара и бескомпромисснее всех это заметил любимый
Кортасаром Достоевский: «Тут дьявол с Богом борется, а
поле битвы — сердца людей*3. Все огни — огонь. Все греша-
щие люди — грех. Все гибнущие грешники — рок, судьба,
небытие. В этом — смысл рассказа «Все огни — огонь*, а не
в идее вечного возвращения и еще менее — в назидании и мо-
ральном поучении. Повторяемость тем — неизбежное след-
ствие перманентной исповедальности. Поэтому нет ничего
удивительного в том, что рассказ «Шаги по следам* тоже о
том, что все огни — огонь и что поле битвы — сердце чело-
века. «У меня нет с ним ничего общего, — повторил Фрага,
закрывая глаза. — Не знаю, как это получилось, Офелия,
мы совсем разные люди. — Он почувствовал, что она без-
звучно плачет. — Но тогда получается еще хуже. Словно бы
мы с ним заражены одним и тем же вирусом и болезнь моя
развивалась скрыто, а потом вдруг выявилась, и скверна
вышла наружу*. Но ведь нигде, как в собственном под-
сознании, герой предугадал реальное развитие не с ним проис-
ходивших событий, нашел подтверждение не им совершенного
предательства. «Тайное оружие* — о том же, о том, кто таится
в любом из нас и кто готов в любую минуту по-звериному
оскалиться.
1 См.: Сои((оп С. }\х\\о Сог1агаг у 1о 5ап1азисо ро1Шсо // Е1
Епсиеп1го. 1993. Т.1. Р. 127.
2 1Ыс1. Р. 128.
3 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1976. Т.14.
С.100.
9
Всеволод Багно
Но об этом же и рассказ 4 Место под названием Кинд-
берг*. Все огни — огонь. Все мы дети, все мы с горы Кинд-
берг, детской горы, и все беззащитны. Беззащитна не только
девочка-медвежонок, беззащитен — перед жизнью — и герой,
бросивший ее у обочины дороги. Но тождественны они ина-
че, не так, как тождественны герои рассказа 4 Шаги по сле-
дам*, которых «узами братства связали и лицемерие, и ложь,
и мечта о головокружительном взлете*. Тождественность
Шеппа и девочки-медвежонка в том, что оба они — с некой
территории, из некой зоны, с детской горы, обитатели кото-
рой разобщены и разбросаны по всему свету. Они подчас
безжалостны друг к другу, как и положено представителям
«сообщества желания*, но, главное, они беззащитны и пони-
мают друг друга с полуслова. Когда они умирают, их тожде-
ственность оказывается особенно очевидна: «тени одинокого
платана на повороте дороги, ствола, в который он врезается
на скорости сто шестьдесят, уткнув лицо в руль, как Лина,
когда она опустила головку, потому что именно так, опустив
голову, грызут сахар девочки-медвежата*.
Разобщенность — один из постоянных неврозов и кош-
маров Кортасара. «Я говорю о разобщенности, чтобы лучше
понять (а мне довелось многое понять с тех пор, как я начал
свою игру), на чем была основана моя надежда на совпаде-
ние, вероятно, зародившаяся, когда я глядел на отражения в
оконном стекле вагона, — надежда покончить с разобщенно-
стью, о которой люди, кажется, и не догадываются*. Испо-
ведальная фантастика и призвана сводить в один круг раз-
бросанных по всему миру обитателей детской горы.
Вс. Багно
ИСТОРИИ
ПОПОВ
ИФАМОВ
СВОД НАСТАВЛЕНИЙ
Что ни день размягчать один и тот же кирпич, про-
тискиваться сквозь липкую массу, возомнившую себя
целым миром, что ни утро натыкаться на параллелепи-
пед, чьё название омерзительно, со щенячьей радостью
убеждаться: всё на своих местах — прежняя жена под
боком, прежние башмаки, прежний вкус той же самой
зубной пасты, та же тоска при виде домов напротив и
грязной шахматной доски обветшалых окон с вывеской
«Но1е1 <1е Ве1^ие»1.
Отупевшим быком упереть рога в прозрачную мас-
су, в центре которой мы пьём кофе с молоком и рас-
крываем газету, любопытствуя, что произошло в том
или ином уголке стеклянного кирпича. Не соглашать-
ся с тем, что бесшумный поворот дверного ключа, этот
акт, когда всё могло бы перемениться, уступает холод-
ной воле повседневной привычки. До свиданья, люби-
мая. Всего хорошего, милый.
Сжимая двумя пальцами ложечку, уловить её ме-
таллический пульс, её настораживающее предостере-
жение. Так больно отвергать ложечку, отвергать дверь,
отвергать всё, что привычка вылизывает до приемле-
мой гладкости, — не проще ли довериться услужливой
ложечке, используя её для перемешивания кофе.
Не то что бы плохо, когда ежедневно с нами сталки-
ваются одни и те же вещи, когда рядом прежняя жена
и прежние часы, а лежащий на столе роман каждый
вечер пускается в путь на велосипеде наших очков, —
не так уж это плохо. И всё же, на манер унылого
1 4Бельгийский отель» (фр.).
13
Хулио Кортасар
быка, пригнуть голову и пробиваться от центра стек-
лянного кирпича наружу, к чему-то иному, до чего
рогом подать, пусть и недосягаемому, как пикадор,
хотя он совсем близко от рога. Казнить глаза видом
того, что движется по небу и нехотя примиряется со
своим именем «туча», копия которой заархивирована
в памяти. Не жди, что телефон подскажет нужные
тебе цифры. С чего бы это ему подсказывать их?
Только то и объявится, к чему ты загодя приготовил-
ся, на что загодя решился, одно только жалкое подо-
бие твоих надежд — обезьяна, которая чешется на
столе, дрожа от холода. Размозжи голову этой обезь-
яне, разбегись от центра в сторону стены — и на
волю. О, как поют этажом выше! В этом доме есть
этаж выше, и там — другие люди. Выше этажом жи-
вут люди, не подозревающие, что и внизу есть этаж,
а все вместе мы — в стеклянном кирпиче. И если неж-
данно-негаданно возле карандаша сядет моль, пульси-
рующая, наподобие пепельной искорки, разгляди
её, — я ведь её разглядываю, ощупывая её крохотное
сердце и прислушиваясь к ней: раз уж моль слышно
в тесте ледяного кирпича, значит, не всё потеряно.
Отворив дверь и выглянув на лестницу, я удостове-
рюсь: внизу начинается улица, — не заученный
штамп, не дома, измозолившие глаза, не отель напро-
тив, а — улица, живая чащоба, где каждое мгновение,
словно магнолии, будет осыпать меня лепестками, а
лица — распускаться при каждом моём взгляде на
них, с каждым моим шагом, когда локтями, ресница-
ми, ногтями я стану мало-помалу выдираться из мас-
сы стеклянного кирпича и, рискуя жизнью, шаг за
шагом стану продвигаться к перекрёстку — купить
газету.
14
Свод наставлений
НАСТАВЛЕНИЕ, - КАК ПЛАКАТЬ
Не вникая в поводы, уясним правильный способ
плача, подразумевая под этим рёв, не переходящий в
истерику и попутно не оскорбляющий хихиканье сво-
им тупым сходством с ним. Умеренный или обыкно-
венный плач предполагает полное перекашивание лица
и спазматический звук, сопровождаемый слезами и
соплями, последние — в самом конце, так как плач
завершается в момент энергичного и шумного сморка-
ния.
Чтобы заплакать, мысленно сосредоточьтесь на себе
самом и, если это окажется для вас невозможным (в
силу укоренившегося обыкновения полагаться лишь на
мир внешний), вообразите утку, сплошь усыпанную
муравьями, или бухты в Магеллановом проливе, куда
никто никогда не заплывает.
Едва к горлу подступит плач, достойным образом
закройте лицо обеими руками, причём ладонями
внутрь. Детям надлежит плакать, уткнувшись лицом в
рукав куртки и преимущественно в углу. Средняя про-
должительность плача три минуты.
НАСТАВЛЕНИЕ, - КАК ПЕТЬ
Для начала разбейте в доме зеркала, уроните
руки, окиньте блуждающим взглядом стену и по-
старайтесь забыться. Пропойте какую-нибудь
ноту, услышьте её нутром. И если заслышится (что
случается намного позже) некий тревожный пейзаж
с кострами в скалах и полуобнажёнными силуэтами
на корточках, то вы, полагаю, на верном пути, то
же самое — если заслышится река, по которой плы-
вут лодки, выкрашенные в жёлтый и чёрный цвета,
вкус хлеба, чьё-то прикосновение либо тень ло-
шади.
15
Хулио Кортасар
Тут уж купите упражнения по сольфеджио и фрак,
только, пожалуйста, не пойте в нос и оставьте в покое
Шумана.
НАСТАВЛЕНИЯ-ПРИМЕРЫ, -
КАК ИСПЫТЫВАТЬ СТРАХ
Скажем, в неком шотландском городке продают
книги с одной пустой страницей. Если читатель откры-
вает книгу на этой странице, когда бьёт три часа попо-
лудни, он умирает.
На площади Квиринал в Риме есть точка, известная
посвященным вплоть до XIX века, с неё в полнолуние
видно, как медленно поворачиваются статуи Диоску-
ров, которые усмиряют вздыбленных коней.
В Амальфи, там, где кончается городская береговая
зона, набережная уходит в море и в ночь. За после-
дним фонарём слышится вой пса.
Некий сеньор выдавливает пасту вдоль зубной щёт-
ки. И неожиданно видит лежащую навзничь крохот-
ную фигурку женщины то ли из розового коралла, то
ли из подкрашенного хлебного мякиша.
Открываешь гардероб, чтобы достать чистую ру-
башку, а на тебя с верхней полки падает старый чис-
ленник, который, рассыпаясь, покрывает белоснежное
бельё тысячами грязных бумажных бабочек.
Рассказывают, что у одного коммивояжёра разболе-
лось левое запястье — как раз под браслетом часов.
Едва он сорвал часы, как брызнула кровь: на месте
раны виднелись следы крохотных зубов.
Врач заканчивает обследование и успокаивает
нас. Низким задушевным голосом он называет ле-
карства, которые тут же выписывает, сев за свой
стол. Время от времени он поднимает голову и обо-
дряюще нам улыбается: ничего серьёзного, через
недельку-другую мы поправимся. Мы с облегчением
16
Свод наставлений
откидываемся в кресле и рассеянно глядим по сторо-
нам. Внезапно под столом мы различаем в полумра-
ке ноги врача: штанины задраны выше колен, на
ногах — женские чулки.
НАСТАВЛЕНИЯ, - КАК НАДЛЕЖИТ
ПОНИМАТЬ ТРИ ЗНАМЕНИТЫЕ КАРТИНЫ
«Любовь земная и небесная»
кисти Тициана
Это омерзительное полотно изображает погребе-
ние на берегу Иордана. Редко тупость художника
столь низменно использовала упование мира на Мес-
сию, блистающего своим отсутствием: отсутствуя
на картине, коей является мир, он блистает страшен-
ным образом в бесстыдном зевке мраморного сарко-
фага, а в это время ангел, призванный возгласить вос-
крешение его истерзанной плоти, безучастно ждёт
исполнения воли небес. Надо ли объяснять, что ан-
гел — именно та обнажённая фигура, которая прельща-
ет своими пышными телесами и прикидывается Маг-
далиной, — издёвка из издёвок, поскольку истинная
Магдалина бредёт по дороге (где в противовес всему
входят в святотатственный раж кролик с крольчи-
хой).
Ребёнок, сующий руку в саркофаг, — это Лютер, то
бишь Дьявол. О фигуре в облачении уже говорилось,
она являет собой Славу в момент, когда та возглаша-
ет: вся тщета человеческая поместится в одном коры-
те, да только написана Слава из рук вон плохо, вот и
задумываешься: что это — искусственные жасмины
или взрыв манной крупы?
17
Хулио Кортасар
«Портрет женщины с единорогом»
кисти Рафаэля
Сен-Симону привиделось в этом портрете еретичес-
кое откровение. Единорог, этакий нарвал, да ещё не-
пристойная висюлька-жемчужина на медальоне, тяну-
щая на целую грушу, и самый взгляд Маддалены
Строцци, дико уставленный туда, где она увидела то
ли бичевание, то ли какие-то похотливые позы, — Ра-
фаэль Санти солгал здесь страшно правдивым обра-
зом.
Интенсивный зелёный цвет лица долгое время отно-
сили на счёт гангрены или весеннего солнцестояния.
Не единорог ли, фаллическое животное, заразил её: в
его шерсти дремлют грехи всего мира. Позже на порт-
рете обнаружили три наслоения, сделанные тремя зак-
лятыми врагами Рафаэля — Карлом Хогом, Винсентом
Гросхеном, по прозвищу ««Мраморный», и Рубенсом
Старшим. Первый слой был зелёным, второй зелёным,
третий белым. Не угадывается ли здесь тройная сим-
волика смертовидной бабочки-пяденицы с её трупным
тельцем и двумя крылышками, которую принимают за
стебелёк с бледноватыми лепестками розы. Сколько
раз Маддалена Строцци, срывая белую розу, чувство-
вала, как та стонет в её пальцах — извивается и тихо
стонет, подобно маленькой мандрагоре или одной из
тех ящерок, что поют слаще лиры, стоит поставить
перед ними зеркало. Но поздно, пяденица уже укуси-
ла её, — проведавший об этом Рафаэль изобразил её
умирающей. Для большей правдивости он присовоку-
пил символ девственности — единорога, эту помесь яг-
нёнка с рогатым нарвалом, который обычно пьёт из
руки непорочной девы. Только в образе её он показал
пяденицу, а этот единорог убивает свою хозяйку, под-
девая её величавую грудь рогом, который выточен са-
мим бесстыдством для акта, лежащего в основе всех
зачатий. То, что держит в руках эта женщина, есть
18
Свод наставлений
загадочный кубок, из коего мы пьём, сами того не ве-
дая, есть жажда, которую мы утоляем на других устах,
есть красно-молочное вино, в котором нарождаются
звёзды, черви и железнодорожные станции.
«Портрет Генриха VIII Английского»
кисти Гольбейна
Всегда хотели видеть в этом полотне охоту на сло-
нов, карту России, созвездие Лиры, портрет Папы
римского, переодетого Генрихом VIII, шторм в Саргас-
совом море либо пресловутого золотого осьминога,
который взрастает в широтах Явы и под воздействием
лимона, тихо чихнув, с еле заметным всхлипом уми-
рает.
Каждая из этих версий одинаково справедлива по
отношению к общей конфигурации картины, независи-
мо от того, как она висит — головой вниз или боком.
Разница лишь в деталях, — центр походит на семёрку
скорее всего червей, в секторе шляпы со шнурком раз-
личима устрица с головкой-жемчужиной (светящий-
ся центр жемчужин самого костюма или континенталь-
ной страны) и всеобщий, абсолютно зелёный вопль,
исходящий от всей совокупности.
Проделайте простой опыт — отправьтесь в Рим,
положите руку на сердце короля, и вы постигните ге-
незис моря. Ещё проще поднести к его глазам зажжён-
ную свечу, — тут же обнаружится, что это не лицо, а
луна, ослепшая оттого, что затигнута врасплох: обез-
главленная в память о христианских мучениках, она
катится по фону, образованному прозрачными колеси-
ками и подшипниками. Не ошибётся тот, кто увидит в
этой бурной окаменелости схватку леопардов. Но есть
тут и ленивые палаши из слоновой кости, и пажи, изны-
вающие от скуки на длинных галереях, и скрытый диа-
лог между проказой и алебардами. Царство человека —
19
Хулио Кортасар
всего лишь страничка летописи, впрочем, он этого не
знает, вот и теребит с угрюмым видом свои перчатки,
играя с оленями. Этот человек, что глядит на тебя,
возвращается из ада, — по мере удаления от картины
мало-помалу убеждаешься, что он улыбается, потому
что он совершенно полый и набит одним только воз-
духом, сзади его поддерживают какие-то высохшие
руки, словно он — карточный домик, который по мере
воздвижения начинает шататься. Его мораль: «Нет
третьего измерения, земля — плоская, человек — реп-
тилия. Аллилуйя!» Может быть, всё это изрекает дья-
вол, и ты как бы веришь: ведь это внушает тебе сам
король.
НАСТАВЛЕНИЕ, - КАК УНИЧТОЖИТЬ
МУРАВЬЁВ В РИМЕ
Сказано: муравьи пожрут Рим. Вот они суетятся в
плитняке, — волчица, скажи, не эта ли струйка драго-
ценных крупиц взрезает твою глотку? То здесь, то там
пробиваются ключи, ожившие сланцы, дрожащие ка-
меи, которые в разгар ночи вышамкивают историю,
былые династии и чествования. Пора бы отыскать
сердце, наделяющее пульсом подземные источники, и
предостеречь его от нашествия муравьев, пора бы уч-
редить в этом городе приливающей крови и рогов изо-
билия, воздетых, подобно рукам нищего слепца, некий
обряд спасения, дабы грядущее, полируя зубы на гор-
ных уступах, тихо-мирно влачилось само по себе, без
каких-либо Муравьёв.
Поначалу выясним, откуда и куда текут подземные
воды, что нетрудно сделать: на цветных картах и у по-
стаментов статуй они изливаются небесно-голубыми фон-
танами и каскадами, надо лишь как следует поискать их
и обвести ляпис-лазурным кружочком, ни в коем случае
не красным, потому что любая настоящая карта Рима
20
Свод наставлений
красноватая, как сам Рим. На красноте Рима ляпис-ла-
зурный карандаш окружит каждый источник фиолето-
выми стенками, — теперь мы можем быть совершенно
спокойны: источники у нас в руках, теперь нам известна
вся раскидистая крона подземных вод.
С гораздо большей собранностью и скрытностью
связано умение буравить тёмный каменистый грунт,
под которым змеятся все эти ртутные прожилки, с не-
дюженным терпением придётся разгадывать шифр
каждого источника, томительными лунными ночами,
на манер влюблённого, таиться возле имперских рако-
вин, наблюдая, как из всего этого зелёного журчания,
влажного лепета, напоминающего шелест цветов, на-
рождаются русла, слияния, иные улицы — самые что
ни на есть живые. И тогда без устали следовать за
ними, с ореховыми прутиками в виде рогатинки или
треугольничка, с двумя прутиками в каждой руке или
с одним в расслабленных пальцах, но только так, что-
бы не увидели карабинеры и дружески недружелюбное
население, затем пересечь площадь Квиринал, взойти
на Капитолий, с воплями промчаться по Пинцию и
своим неподвижным присутствием, подобным застыв-
шей шаровой молнии, нарушить покой площади Эзед-
ры, — вырвать подобным образом у царства глубин-
ных руд опись подземных вод. И никого не просить о
помощи — никогда.
Позже станет видно, как на этой бесстыдной мра-
морной ладони начинают по милости игривых вод мер-
но пульсировать вены, как, мало-помалу прибывая,
стекаясь, переплетаясь, взбухая, эти воды хмуро рас-
текаются по главной площади, где дрожит мембрана
жидкого стекла, корневая крона бледных чаш, скакун
земных недр. Так мы узнаем, где, на какой карте из-
вестковых гротов среди маленьких лемуровых скеле-
тов отбивает свои секунды сердце подземных вод.
Узнать это не просто, но мы узнаем. Тогда мы и
покончим с муравьями, которые неравнодушны к
21
Хулио Кортасар
источникам, — выжжем галереи, пробуравленные эти-
ми страшными землелазами, проникающими в святая
святых Рима. Покончим мы с ними тем, что раньше
них пробьёмся к началу всех источников. И на одном
из ночных поездов, мрачно счастливые, затесавшись
среди солдат и монахинь, скроемся от мстительных
усачей.
НАСТАВЛЕНИЕ, - КАК ПОДНИМАТЬСЯ
ПО ЛЕСТНИЦЕ
Все мы замечали: зачастую плоскость складывается
таким образом, что одна её часть поднимается под пря-
мым углом вверх, а следующая — располагается гори-
зонтально к поверхности, тут же уступая место новой
вертикали, каковое явление прослеживается до самых
разных высот как по спирали, так и в виде ломаной
линии. Подавшись вперёд и чуть пригнувшись, мож-
но, положив левую руку на одну из вертикальных
плоскостей, а правую — на соответствующую горизон-
тальную, тут же возоблададать целым уступом, то есть
ступенью. Каждая ступень, образованная, как мы ви-
дим, двумя элементами, находится чуть выше и чуть
дальше предыдущей, этот принцип и коренится в по-
нятии лестницы, так как любая другая конфигурация,
имей она даже более совершенные и живописные фор-
мы, никогда не позволила бы переместиться с первого
этажа на второй.
Лестницы поднимаются фронтально, их подъём
вспять или вбок расценивается как несколько неудоб-
ный. Естественное начальное положение предполагает
состояние стояния, руки расслабленно повисли, голо-
ва поднята, хотя и не настолько, чтобы упускались из
виду ступени, находящиеся непосредственно за теми,
на которых стоишь, дышать при этом следует медлен-
но и ровно. Для движения по лестнице следует снача-
22
Свод наставлений
ла приподнять часть тела, которая находится внизу
справа и обыкновенно затиснута в кожу либо замшу и
которая, за редким исключением, целиком умещается
на ступени. После опускания на первую ступень озна-
ченной части тела, которую для краткости назовём
нога, подтягивается соотвествующая левая часть, так-
же называемая ногой (не путать с ногой, ранее озна-
ченной), которая, будучи поднятой на уровень ноги,
продвигается ещё выше на вторую ступень, в резуль-
тате чего нога отдыхает на этой ступени, а нога — на
той. (Первые ступени, пока нет необходимой коорди-
нации движений, даются всего труднее. Совпадение
названия ноги с ногой делает объяснение затрудни-
тельным. Особенно остерегайтесь поднимать ногу и
ногу одновременно.)
Достигнув таким способом второй ступени, следует
лишь последовательно повторять движения до самого
верха лестницы. Сойти с неё проще простого, — лёг-
кий удар каблука фиксирует лестницу на том месте,
где она останется до момента, когда вы начнёте по ней
спускаться.
ВСТУПЛЕНИЕ К НАСТАВЛЕНИЮ, -
КАК ЗАВОДИТЬ ЧАСЫ
Запомни: когда тебе дарят часы, то дарят тебе изыс-
канную преисподнюю, увитые розами кандалы, неви-
димый глазу застенок. Не просто — вот тебе часы,
носи на здоровье, надеемся, они славно тебе послужат,
фирма что надо, швейцарские, на рубиновых кам-
нях, — дарят не только малюсенького каменотёса, ко-
торого ты нацепишь на запястье и станешь прогуливать
вместе с собой. Дарят тебе (и не ведают об этом, —
самое ужасное, что они об этом не ведают!) ещё один
хрупкий и ненадёжный кусочек тебя самого, нечто
твоё, но к твоему телу не относящееся, притороченное
23
Хулио Кортасар
к тебе ремешком, похожим на ручонку, в отчаянии
вцепившуюся в твоё запястье. Дарят необходимость
что ни день заводить их, обязанность заводить их,
иначе они не будут часами, — дарят манию узнавать
точное время в витринах ювелирных магазинов, из
радиопередач, по телефону. И ещё дарят страх поте-
рять их, страх, что их украдут, что они упадут на пол
и разобьются. Дарят марку и уверенность, что это всем
маркам марка, дарят склонность сравнивать твои часы
со всеми остальными. Не тебе дарят часы, — тебя пре-
подносят часам на их день рождения.
НАСТАВЛЕНИЕ, - КАК ЗАВОДИТЬ ЧАСЫ
Внутри смерть, но не следует бояться. Возьмите
часы, сожмите двумя пальцами заводную головку, ос-
торожно её покрутите. Вот и началось новое время:
распускается листва на деревьях, состязаются лодки
на регате, время, распахиваясь веером, наполняется
собою самим, и из него выпрастывается воздух, лёгкие
утренние ветерки, тень женщины, душистый запах
хлеба.
Что вам ещё надо, что ещё! Немедля нацепите их на
запястье, пусть вольно пульсируют, от всего сердца
подражайте им. Страх ржавит механизм, всё, что мог-
ло свершиться и не свершилось, грызёт жилы часов,
отравляя гангреной холодную кровь маленьких руби-
новых камней. Там внутри смерть, вот и надо бежать,
поспеть раньше других и вдруг понять: толку-то...
РЕДКОСТНЫЕ ЗАНЯТИЯ
ПРИТВОРСТВА
Мы семья редкостная. В этой стране, где всё дела-
ется по принуждению или из бахвальства, нам по душе
занятия вольные, типа нравится, и всё тут, — к при-
меру, притворства, пользы от которых ноль.
Есть у нас, правда, один недостаток: нам не хвата-
ет оригинальности. Почти всё, что мы замышляем,
навеяно известными образцами, — сказать по чести,
слизано с них. Новшества мы добавляем, лишь когда
без них не обойтись, — анахронизмы там всякие, сюр-
призы или скандалы. Старший из моих дядюшек гово-
рит, что все мы как из-под копирки: верны оригиналу,
но различаемся по цвету, бумаге и предназначению.
Мою третью сестру, к примеру, можно сравнить с ме-
ханическим соловьем Андерсена — от её романтичнос-
ти чуть ли не тошнит.
Нас много, и все мы живём на улице Гумбольдта.
Дела мы делаем, но рассказать, какие они, затруд-
нительно, — разве передать, что для нас значит мучи-
тельное беспокойство в ожидании делания дел, что для
нас значат неожиданности, которые намного важнее
самих результатов, и поражения, когда вся семья, по-
добно карточному домику, валится на пол, и дни на-
пролёт слышны одни только аханья да оханья, а иног-
да и хохот. Пытаться рассказать обо всём, что мы
делаем, всё равно что попытаться выровнять все кол-
добины в городе, потому что мы то бедны, то аресто-
ваны, то больны, иногда кто-то из нас умирает или,
как ни прискорбно говорить об этом, предаёт, отрека-
ется либо того хуже — входит в Налоговое управле-
ние. Не думайте, однако, что всё это нам во вред или
25
Хулио Кортасар
что мы нытики. Мы живём в Тихоокеанском квартале
и за дело принимаемся всякий раз, когда можем. Нас
тут много, у которых водятся мыслишки и которым
охота претворить их в жизнь. Взять, к примеру, эша-
фот, по сей день мы спорим, кому принадлежала эта
мысль, моя сестра, пятая по счёту, уверяет, будто —
одному из моих двоюродных братьев, все они заядлые
философы, но мой старший дядюшка стоит на том, что
проект пришёл в голову ему во время чтения очеред-
ного романа плаща и шпаги. В принципе нам всё одно,
главное — заняться делом, и рассказываю я про это
безо всякой охоты, только бы скоротать унылый дож-
дливый вечер.
Перед домом у нас палисадник, что для улицы Гум-
больдта большая редкость. Он не больше обычной дво-
ровой площадки, но несколько возвышается над уровнем
тротуара, что придаёт ему броский вид платформы —
этакого идеального эшафота. Так как ограда сделана
из кирпичных столбов и решётки, то можно работать,
решили мы, не опасаясь, что прохожие паче чаяния
вломятся к нам, — они смогут занять места около ог-
рады и торчать там хоть весь день напролёт, нам это
нисколечко не помешает. 4Начнём в полнолуние», —
решил отец. Днём мы отправились за пиломатериала-
ми и железными скобами на склады, что на улице
Хуан Б. Хусто, а сестры остались дома разучивать за-
вывание волков, — моя младшая тётушка обмолви-
лась, что эшафоты привлекают волков, побуждая их
выть на луну. На долю двоюродных братьев выпало
добыть гвозди и инструмент, а старший дядюшка при-
нялся рисовать чертежи, попутно обсуждая с моей
матерью и вторым дядюшкой, какие пыточные орудия
и какого качества спонадобятся. Помню конец беседы:
все мрачно сошлись на достаточно высоком помосте,
на котором будет выситься виселица и колесо для ко-
лесования, а между ними — свободное пространство,
предназначенное для пыток либо обезглавливания в
26
Редкостные занятия
зависимости от состава преступления. Моему старше-
му дядюшке всё это по сравнению с его первоначаль-
ным замыслом показалось жалким и примитивным,
однако размеры палисадника перед домом и стоимость
материалов умерили амбиции нашего семейства, впро-
чем, так бывало не раз.
К возведению эшафота мы приступили воскресным
вечером тут же после поданных на третье равиоли.
Мнение соседей нас никогда не заботило, но мы сочли
вполне логичным предположение некоторых зевак, что
мы-де хотим для увеличения нашей жилой площади
надстроить этаж-другой. Первым таким зевакой стал
дон Креста, старичок из дома напротив, — он зашёл
справиться, для чего мы возводим этакую платформу?
Сестры, сгруппировавшись в углу сада, испустили не-
сколько волчьих завываний. Народ стал подваливать,
а мы продолжали трудиться, закончив к наступлению
ночи помост с двумя лесенками (по отдельности для
священника и преступника, которые не должны всхо-
дить на эшафот вместе). В понедельник часть родичей
отправилась на службу и по делам (как-то ведь надо
зарабатывать на смерть), а остальные принялись воз-
двигать виселицу, в то время как мой старший дядюш-
ка проглядывал схемы и чертежи древних приспособ-
лений для колесования. По его замыслу колесо надо
было вознести как можно выше на столбе не совсем
ровном, например, на грубо обтёсанном стволе тополя.
Чтобы порадовать его, мой второй брат и двоюродные
братья отправились на грузовичке раздобывать тополь,
между тем мой старший дядюшка и моя мать загоняли
спицы колеса во втулку, а я ковал железный обод.
Душа у нас пела: отовсюду доносился стук молотков,
сестры в гостиной выли, облепившие ограду соседи
судачили, а на фоне лилово-красно-мальвового заката
начинал вырисовываться контур виселицы с младшим
из моих дядюшек, верхом на перекладине, который
укреплял крюк и прилаживал к нему петлю.
27
Хулио Кортасар
На этом уровне развития событий окрестные жите-
ли не могли не смекнуть, что именно мы затеяли, —
хор протестующих и угрожающих голосов приятно
бодрил нас, решивших отметить трудовую страду воз-
движением колеса. Отдельные бузотёры пытались по-
мешать моему второму брату и племянникам внести на
двор дивный ствол тополя, привезённый ими на гру-
зовичке. В перетягивании пядь за пядью — вместо ка-
ната — тополиного ствола победило наше семейство,
каковое слаженно, но резко дёргая за ствол, втащило
его во двор вместе с мальчонком нежного возраста,
который намертво вцепился в корневище. Мой отец
собственноручно вернул дитя озабоченным родителям,
вежливо передав его через ограду, и, пока внимание
толпы было сосредоточено на этой трогательной аль-
тернативе, мой дядя вместе с моими двоюродными бра-
тьями, насадив колесо на заостренный конец тополи-
ного ствола, приступил к его воздвижению. Полиция
подоспела к моменту, когда наше семейство, собрав-
шись на помосте, с одобрением обсуждало вид эшафо-
та. У калитки находилась лишь моя третья сестра, ей
и пришлось вступить в диалог с помощником комисса-
ра полиции, — она без труда растолковала ему, что на
территории принадлежащего нам домовладения мы
производим работы по возведению объекта, коему при-
дать антиконституционный характер может разве что
использование коего, и что слухи, распускаемые сосе-
дями, являются продуктом злобы и плодом зависти.
Наступление ночи избавило нас от прочей пустой тра-
ты времени.
При свете карбидного фонаря мы отужинали пря-
мо на эшафоте под неусыпным приглядом сотни
злобствующих соседей, — никогда прежде маринован-
ная свинина не казалась нам такой лакомой, а красный
неббьоло — таким тёмным, шупучим и сладким. Се-
верный ветерок тихо раскачивал верёвку на виселице,
раз или два скрипнуло колесо, словно бы на нём уже
28
Редкостные занятия
уселось, готовясь к трапезе, вороньё. Любопытные,
лениво бормоча угрозы, начали расходиться, лишь
два-три десятка упрямцев остались у ограды — погля-
деть, как будут развиваться события. После кофе мы
погасили фонарь, уступив подмостки луне, которая
карабкалась по балясинам террасы, мои сестры снова
завыли, а двоюродные братья и все дядюшки не спеша
прошлись по эшафоту, заставив дрожать доски. В на-
ступившей тишине луна просунулась в петлю, а на
колесе разлеглась серебробокая туча. Мы загляделись
на них, уж так это было красиво, но соседи у ограды
стали разочарованно роптать. Они закурили и мало-
помалу начали рассеиваться — те, что в пижамах,
вприпрыжку, прочие — не торопясь. Осталась улица,
далёкий свист полицейского и проносящийся время от
времени 108-й микро, а мы отправились спать и во сне
видели одни только празднества, слонов и шёлковые
наряды.
ЭТИКЕТ И ПРЕДПОЧТЕНИЯ
Мне всегда казалось, что отличительной чертой на-
шего семейства является скромность. Стыдливы мы до
невероятия как в манере одеваться и есть, так и в спо-
собах изъясняться или садиться в трамвай. Например,
к прозвищам, которые в нашем Тихоокеанском квартале
даются столь бестактно, мы подходим крайне осмот-
рительно и рассудительно, если не сказать — заин-
тересованно. По нашему разумению, негоже с бухты-
барахты присобачивать кличку человеку, который
вынужден будет бегать с ней до самой своей могилы,
как с какой-нибудь частью тела. Матери с улицы Гум-
больдта нарекают своих отпрысков Тото, Коко и Качо,
а дочерей Негра и Беба, но в нашей семье этот расхо-
жий вид кличек не прижился, тем паче таких вычурных
и страхолюдных, как Чирола, Качусо или Матагатос,
29
Хулио Кортасар
которых пруд пруди на улицах Парагвай и Годой-
Крус. Как пример подобной осмотрительности достаточ-
но упомянуть мою вторую тётушку. Ей, зримо наделён-
ной задом внушительных размеров, мы и не подумали
дать какое-нибудь ужасное прозвище типа Этрусская
Ваза, а сошлись на более скромной и домашней кличке
Кулона, то есть Жопастая. Подобную тактичность мы
обнаруживаем неизменно, хотя нам и приходится вое-
вать с соседями и друзьями, которые настаивают на
более традиционных прозваниях. Моего троюродно-
го брата, меньшого, с большущей головой, мы не зовём
Атласом, как его прозвали в баре на углу, а куда более
деликатно — Кукуцца, то есть Тыква. Только так и
поступаем.
Хотел бы уточнить: делаем мы это не для того, что-
бы отличаться от остальных жителей квартала. Мы
лишь хотим, не затрагивая ничьих чувств, мало-помалу
изменить некоторые застарелые привычки. Ну, не нра-
вится нам вульгарность в любых её проявлениях — до-
статочно одному из нас услышать в забегаловке фразы
вроде того, что «Встреча изобиловала грубостями» или
«Голы, забитые Фагголи, характеризовались немалой
предварительной работой на прорывах линии полуза-
щиты», как мы немедленно предлагаем более кастильс-
кие и более приемлемые при чрезвычайных обстоятель-
ствах формы, а именно: «Вломили — куда там!» и
соответственно: «Сперва мы их понесли, а там и навты-
кали!». Люди глядят на нас, выкатив глаза, но всегда
находится тот, что тайком берёт эти учтивые обороты
речи на вооружение. Мой старший дядюшка, почиты-
вающий аргентинских авторов, говорит, что со многи-
ми из них надо бы проделать нечто похожее, правда, ни
разу не сказал с кем. А жаль.
30
Редкостные занятия
ПОЧТА И ТЕЛЕКОММУНИКАЦИИ
Когда один наш дальний родственник — седьмая
вода на киселе — заделался министром, мы тут же
спроворили назначение чуть ли не всего нашего семей-
ства на службу в почтовое отделение на улице Серра-
но. Продержались мы недолго, чего уж там. Из трёх
дней службы два мы посвятили показательно скорост-
ному обслуживанию клиентов, что удостоило нас изум-
лённого визита инспектора Центральной почты и хва-
лебной статейки в газете «Ла-Расон*. На третий день
мы воочию убедились в нашей популярности: из сосед-
них кварталов валом повалил народ, отправлявший
корреспонденцию и денежные переводы в Пурмамар-
ку и другие, не менее диковинные места. И тогда по
команде моего старшего дядюшки наше семейство пе-
решло на обслуживание, вытекающее из наших прин-
ципов и предпочтений. В окошке почтовых отправле-
ний моя троюродная сестра каждому покупателю
марок дарила по цветному воздушному шарику. Туч-
ная сеньора, получившая шарик первой, застыла как
вкопанная: в одной руке у неё был шарик, а в дру-
гой — марка в одно песо, которая, будучи наслюнён-
ной, стала медленно заворачиваться вокруг пальца.
Волосатый парень наотрез отказался от своего шари-
ка, и моя троюродная сестра сурово отчитала его, при
этом мнения стоявших в очереди у окошка были край-
не разноречивы. Рядом несколько провинциалов, ко-
торым взбрело в голову отправить часть жалованья
родителям, оторопело вертели в руках стаканчики с
граппой, а некоторые — ещё и пирожки с мясной на-
чинкой: их раздавал в соседнем окошке мой отец, ко-
торый крикливо декламировал при этом лучшие из
наставлений старого Вискачи. Между тем в отделении
посылок мои братья обмазывали каждую из них дёг-
тем и бросали в ведро с перьями, после чего показыва-
ли отправление ошеломлённому отправителю, заостряя
31
Хулио Кортасар
его внимание на том, с какой радостью будет получен
пакет, подобным образом приукрашенный. «К тому же
не видно шпагата, — добавляли они. — И никакого
вульгарного сургуча, а имя адресата, заметьте, как бы
под крылом лебедя». Будем откровенны, не у всех был
счастливый вид.
Когда в почтовое отделение вломились зеваки и
полицейские, моя мать достойно завершила деятель-
ность нашего семейства запуском в публику множества
разноцветных голубей, сложенных из бланков для те-
леграмм, переводов и заказных писем. Мы спели на-
циональный гимн и строем покинули помещение, —
видели бы вы, как горько плакала девчурка: она была
третьей у окошка почтовых отправлений и поняла, что
воздушного шарика теперь ей не видать, как собствен-
ных ушей.
ПОТЕРЯ ВОЛОСА И ВОЗОБЛАДАНИЕ ИМ
Чтобы как-то бороться с прагматизмом и непригляд-
ным стремлением к достижению сугубой пользы, стар-
ший из моих двоюродных братьев решительно практи-
кует выдёргивание из головы крепкого волоса с
завязыванием узелка посерёдке, после чего он береж-
но роняет волос в отверстие умывальной раковины.
Если волос почему-то зацепился за решёточку, нали-
чествующую в подобных отверстиях, достаточно пус-
тить немного воды, и волоса как не бывало.
Не теряя ни минуты, следует тут же приступить к
возобладанию волосом. Первая операция сводится к
разборке сифона, чтобы выяснить, не застрял ли волос
на какой-нибудь заусенице в трубе. Если это не так,
необходимо вскрыть отрезок трубы, идущей от сифо-
на к общему стоку. Наверняка в этой части скопилось
изрядное количество волос, так что надо будет, прибег-
нув к помощи остальных членов семьи, изучить один
32
Редкостные занятия
за другим все волоски в поисках того, что с узелком
посерёдке. Если и тут его нет, возникнет любопыт-
ная проблема, связанная с разборкой всего канали-
зационного стояка вплоть до нижнего этажа, но это
потребует неизмеримо бблыних усилий, поскольку
восемь-десять лет придётся работать в каком-нибудь
министерстве или коммерческом учреждении, чтобы
накопленных средств хватило на покупку четырёх
квартир, расположенных ниже квартиры старшего из
моих двоюродных братьев, и всё это под дамокловым
мечом возможной неудачи: за время восьми-десяти-
летней службы может случиться всякое, и в самих
трубах волоса может не оказаться, разве что по чис-
той случайности он прилипнет в трубе к какому-ни-
будь ржавому наросту.
Наступит день, когда мы покончим с разборкой
труб во всех помещениях и в течение долгих месяцев
будем жить в окружении умывальных тазов и разно-
калиберных мисок с мокрыми волосами, а также —
помощников и нищих, которые за достойную плату
возьмутся перебирать, откладывать и классифициро-
вать подозрительные волоски, чтобы обнаружить ис-
комый. Если волосок не будет найден, наступит более
затяжной и сложный этап, поскольку следующий от-
резок канализации неизбежно приведёт нас к основ-
ным клоакам города. После покупки соответствующей
спецодежды, вооружившись сильным фонарём и кис-
лородной маской (при осмотре малых и больших га-
лерей без них не обойтись), мы научимся проникать
по ночам в коллекторы сточных вод, по возможности
пользуясь услугами всякого преступного отребья, с
которым установим необходимые отношения за изряд-
ную мзду, на что пойдут деньги, зарабатываемые в
министерстве или коммерческом учреждении в днев-
ное время.
Порой будет казаться, что мы у цели, — это когда
мы найдём (либо нам принесут) волоски, похожие на
2 X. Кортасар
33
Хулио Кортасар
тот, что мы ищем. Но так как не известцо ни одного
случая, когда бы узелок посерёдке волоса появился без
вмешательства человеческой руки, то всякий раз мы
будем убеждаться: очередной узелок — всего лишь
утолщение (хотя подобные случаи нам неизвестны),
отложение какого-нибудь силиката или окисла, вы-
званное долгим пребыванием волоса во влажной сре-
де. Возможно, продвигаясь по большим и малым го-
родским артериям мы достигнем черты, за которую
никто не отважится проникнуть, — то есть до главно-
го дерьмоотвода, устремлённого к реке, то есть до бур-
лящего омута распада, когда мы не согласимся продол-
жать поиски ни за какие деньги, ни на какой лодке, ни
за какие тем более коврижки.
Но может статься, что раньше (возможно, намно-
го раньше, — к примеру, всего лишь в нескольких де-
сятках сантиметров от решёточки умывальной ракови-
ны на уровне нижнего этажа или в первом же
подземном стоке) мы найдём злополучный волос.
Представляете, как мы обрадуемся при мысли о сэко-
номленных по чистой случайности усилиях, — и раз-
ве не оправдано, разве не бесподобно, разве не требу-
ет осуществления подобное задание, которое каждый
сознательный учитель должен задавать своим учени-
кам с самого раннего возраста вместо того, чтобы ис-
сушать их нежные мозги тройным правилом или тра-
гедией Канча-Райяды!
ТЁТУШКА В ЗАТРУДНЕНИЯХ
Почему наша тётушка так страшится упасть на спи-
ну? Вот уж сколько лет семья бьётся над тем, чтобы
избавить её от этого бзика, но пришло время признать
наше поражение. Что бы мы ни делали, тётушка до
смерти боится упасть навзничь, и этой своей просто-
душной опаской она всех нас допекает, начиная с мое-
34
Редкостные занятия
го отца, который по-братски сопровождает её везде и
всюду, при этом внимательно оглядывая пол, чтобы
тётушка не испытывала каких-либо страхов, в то вре-
мя как мать по нескольку раз на день усердно подме-
тает двор, сестры прячут теннисные мячи, которыми
невинно играют на веранде, а двоюродные братья уст-
раняют малейшие следы, оставленные собаками, кош-
ками, черепахами и курами, без конца плодящимися в
доме. Напрасные труды, тётушка решается пересечь
комнату лишь после долгих колебаний, бесконечных
визуальных обследований и раздражительных слов по
адресу любого пробегающего мимо неё оболтуса. На-
конец она пускается в путь, выдвигая спервоначалу
одну ногу и елозя ею по полу, на манер боксёра, про-
делывающего то же самое в коробке с канифолью, по-
том — другую, и вот так приводит себя в движение,
которое в детстве казалось нам величественным, затра-
чивая по нескольку минут, чтобы добраться до проти-
воположной двери. Ужас да и только.
Не один раз наше семейство добивалось от тётушки
хоть какого-то вразумительного объяснения, почему
она так боится упасть навзничь. Её немота была оглу-
шительной, но как-то вечером, опорожнив свою чарку
с аперитивом, тётушка снизошла до намёка в том духе,
что ежели бухнется на спину, то не сможет поднять-
ся. На понятное замечание, что тридцать два члена
семейства готовы прийти ей на помощь, она ответила
вялым взглядом и двумя словами: «Всё одно». Не-
сколькими днями позже мой брат, самый старший,
поманил меня вечером на кухню и указал на таракана,
лежавшего под раковиной на спине. Ничего не говоря
Друг другу, мы принялись наблюдать за его долгими и
напрасными попытками встать на ноги, в то время как
другие тараканы, поборов неприязнь к свету, сновали
вокруг, задевая на бегу простёртое на спине тельце.
Спать мы отправились в удручении, и с той поры ни-
кто, имея на то разные соображения, тётушку не пытал,
35
Хулио Кортасар
мы ограничились тем, что как могли скрашивали её
страх, повсюду её сопровождали, подставляя руку и
покупая ей множество разнообразных туфель на риф-
лёной подошве и прочие приспособления для опоры.
Жизнь пошла своим чередом, и была она не хуже, чем
у прочих.
ТЁТУШКА ПОСТИЖИМАЯ И НЕ ОЧЕНЬ
Четверо моих двоюродных братьев в разной степе-
ни увлечены философией. Почитывают книги, обмени-
ваются мнениями, остальные члены нашей семьи, со-
храняя дистанцию, весьма их почитают, верные
принципу не только не совать нос в чужие увлечения,
а по возможности даже споспешествовать им. Эти ре-
бята, перед которыми я преклоняюсь, не единожды
выносили на обсуждение проблему тётушкиного стра-
ха, придя к выводам расплывчатым, но, возможно, до-
стойным внимания. Как бывает в подобных случаях,
тётушка ведать не ведала о консилиуме при закрытых
дверях, который, надо сказать, заставил нашу семью
относиться к ней с ещё большей почтительностью. Дол-
гие годы мы сопутствовали тётушке в её опасливых
путешествиях из гостиной в палисадник, из спальни в
уборную, из кухни в чулан. Нам вовсе не казалось
причудой, что спать она ложится на бок и ночь напро-
лёт лежит, не шелохнувшись, по чётным дням на пра-
вом боку, по нечётным — на левом. На стульях в сто-
ловой или во дворе она сидит прямо, словно палку
проглотила, ни за что на свете не удостоит вниманием
удобную качалку или кресло Морриса. В ночь, когда
запустили Спутник, всё семейство залегло перед до-
мом, чтобы проследить полёт аппарата, только тётуш-
ка осталась сидеть, так что на следующий день не мог-
ла повернуть головы. Мало-помалу мы смирились и
сегодня буквально не знаем, что делать. Наши двою-
36
Редкостные занятия
родные братья скрашивают ситуацию умными взгляда-
ми и фразами вроде «А ведь она права». Почему, спра-
шивается? Мы не знаем, а они не объясняют. Мне,
например, лежать на спине куда как удобно. Всё тело
опирается на матрац или на плиты дворовой дорожки,
чувствуешь пятки, икры, ляжки, ягодицы, спину, ло-
патки, плечи и затылок, — вместе они равномерно рас-
пределяют вес тела и рассеивают его, если так можно
выразиться, по всей почве, так дивно и просто сближая
тело с поверхностью земли, которая хищно притягива-
ет тебя, будто желая пожрать. Странно, по мне лежать
на спине — самое естественное дело, но порой я подо-
зреваю, что тётушка испытывает ужас к данной позе
именно из-за меня. Я-то считаю это положение превос-
ходным и по существу наиболее удобным. Именно так,
как я сказал: по существу, по самому существу, лёжа
на спине. Я даже испытываю некоторый страх, нечто
необъяснимое. Так бы хотелось походить на тётушку,
да не могу.
ПОЗИТИГРЫ
Задолго до претворения в жизнь нашего замысла
мы понимали: позитура тигров имеет две проблемы —
сентиментальную и моральную. Первая связана не
столько с позитурой как таковой, сколько с самим тиг-
ром в том смысле, что этому виду кошачьих не нравит-
ся, когда их позитурируют, чему они противятся изо
всех сил, кои неисчерпаемы. Следует ли при подобных
обстоятельствах сталкиваться лицом к морде с идио-
синкразией упомянутых животных? Этот вопрос пере-
носил нас в область морали, ведь любое действие могло
стать причиной и следствием как блестящего успеха,
так и позора. По ночам в нашем домике на улице Гум-
больдта мы не переставая размышляли об этом за боль-
шими мисками риса с молоком, совершенно забывая
37
Хулио Кортасар
сдабривать его сахаром и корицей. Мы не были до кон-
ца уверены, что сможем позитурировать тигра или, луч-
ше сказать, позитигрировать его, и это нас огорчало.
В конце концов было решено: уж одного-то надо
пропозитигрировать, ради того хотя бы, чтобы узнать,
как действует механизм в целом, а результаты мы оце-
ним позже. Не стану подробно рассказывать, как добы-
вали первого тигра, — дело это тонкое и мучительное:
беготня по консульствам и аптекам при головоломном
сопряжении билетов, писем авиапочтой и корпения над
словарём. Как бы там ни было, однажды ночью мои
двоюродные братья заявились сплошь перемазанные
йодом, — это был успех! Мы выпили столько красного
шипучего вина, что наутро моей младшей сестре при-
шлось очищать стол скребком, — в ту пору мы были
куда моложе.
Теперь, когда эксперимент дал известные результа-
ты, я могу рассказать о некоторых деталях позитигри-
рования. Возможно, самое трудное — это атмосфера,
поскольку требуется комната с наименьшим количе-
ством мебели, а для домов на улице Гумбольдта это
почти утопия. В центре помещается приспособление —
два сбитых крестом бруса, здесь же — набор эластич-
ных хлыстов и несколько больших глиняных кувшинов
с молоком и водой. Позитурировать тигра не сложно,
хотя порой всё идёт прахом и приходится операцию
повторять, наибольшая трудность возникает, когда
тигр, уже будучи позитурирован, обретает свободу и
начинает по-всякому ею пользоваться. На этом этапе
(назову его промежуточным) самое важное — действия
нашего семейства: всё зависит от того, как поведут себя
сестры, от ловкости, с какой отец проведёт позитигри-
рование, максимально обрабатывая объект, на манер
того, как горшечник обрабатывает глину. Малейшая
оплошность ведёт к катастрофе: пробки перегорают,
молоко сбегает, в темноте мелькают жутко сверкающие
глаза, что ни удар лапой, то слабое кровотечение, — я
38
Редкостные занятия
и думать об этом зарёкся, тем более что до сих пор по-
зитурирование тигра обходилось без каких-либо серь-
ёзных последствий. Приспособления должны быть
безукоризненными, а разнообразные действия, выпол-
няемые всеми, начиная от тигра и кончая троюродны-
ми братьями, гармоничными. Сам факт позитурирова-
ния тигра не является для нас чем-то особенным, —
главное, довести церемонию до конца без отклонений от
намеченной цели. Немаловажно при этом, чтобы тигр
согласился быть позитигрированным или, по крайней
мере, чтобы не придавалось значения, согласен он или
нет. В момент, который так и подмывает назвать пово-
ротным (не только потому, что так говорят, но и пото-
му, что тигра поворачивают на крестовине), семейство
впадает в настоящий транс: мать не может сдержать
рыданий, а двоюродные сестры конвульсивно сплетают
и расплетают пальцы. Позитурирование тигра сродни
полному слиянию, равнению строя на абсолют, — рав-
новесие зависит от малой малости, и мы платим за это
столь большую цену, что краткие мгновения вслед за
хорошо удавшимся позитигрированием словно бы кра-
дут нас у нас самих, съединяют нас со всем тигряче-
ством и человечеством в едином порыве остолбенения,
то бишь обморока, полного абзаца и точки. И вот уже
нет ни тигра, ни семьи, ни позитигрирования. А что
есть — не понять: необъяснимая дрожь, главное время,
центр всего. Тут уж мы выбегаем гурьбой на крытый
двор, тётушки приносят суп, и словно откуда-то свыше
голос, и словно пора кого-то крестить.
КАК ВЕСТИ СЕБЯ
ВО ВРЕМЯ ТРАУРНЫХ БДЕНИЙ
Не из-за анисовой водки мы идём и не потому, что
надо идти. Ни для кого не секрет: идём мы потому, что
не можем выносить изощрённые формы лицемерия.
39
Хулио Кортасар
Старшая из моих троюродных сестёр берёт на себя
труд выяснить уровень траурного бдения, и ежели оно
всерьёз, ежели рыдают, поскольку ничего другого не
остаётся тамошним мужчинам и женщинам среди запа-
хов туберозы и кофе, то мы остаёмся дома и соболез-
нуем на расстоянии. По крайности моя мать заглянет
на минутку всплакнуть от лица всего нашего семей-
ства, — не по нраву нам, какие мы есть, назойливо
встревать в чужую беседу с вечным мраком. Но если
тщательное расследование, проведённое троюродной
сестрой, наведёт на подозрение, что на крытом дворе
усопшего либо в гостинной зале понаставили табуреты
для шушуканья, тогда наше семейство одевается во всё
лучшее, дожидается, когда траурное бдение будет в
самом соку, и начинает заявляться мало-помалу, но
неумолимо.
В Тихоокеанском нашем квартале почти всегда всё
происходит на дворе, уставленном цветочными вазами,
под громкую музыку радио. В подобных случаях сосе-
ди нисходят до выключения приёмников, так что оста-
ются одни жасмины вперемежку с родственниками,
жмущимися по стенам. Приходим мы поодиночке или
по двое, приветствуем близких, которых не сложно
вычислить по рыданиям при появлении каждого вновь
пришедшего, и под приглядом одного из родственни-
ков склоняемся над усопшим. Через два-три часа вся
наша семья уже в сборе, и хотя соседи прекрасно нас
знают, мы ведём себя так, будто каждый пришёл сам
по себе, мы и разговаривать-то между собой почти не
разговариваем. Точная методика определяет все наши
действия, выбор собеседников, с которыми мы сталки-
ваемся на кухне, под апельсинным деревом, в спаль-
нях, в прихожей. Время от времени мы выходим по-
курить во двор или на улицу, а не то прогуливаемся
вокруг квартала, обсуждая политические и спортивные
новости. Не требуется много времени, чтобы прощу-
пать настроение самых близких родственников: дове-
40
Редкостные занятия
рительность отношений достигается с помощью рюмок
тростниковой водки, сладкого чая-мате и лёгких сигар
«Партикуляр», — ближе к полуночи мы уже хорошо
разбираемся в обстановке и можем действовать, не
испытывая ни малейших угрызений совести. Обычно
первую вылазку предпринимает моя сестра, младшень-
кая, — сноровисто пробившись к изножью гроба, она
начинает хныкать, утирая глаза лиловым платком,
сперва совершенно беззвучно, замызгивая платок до
невероятия, а затем со всхлипами и придыханиями,
после чего разражается ужасными рыданиями, обязы-
вающими соседей отнести её на одну из кроватей, спе-
циально приготовленных для подобных случаев, — ей
дают понюхать одеколон и посильно утешают, в то
время как другие соседи занимаются близкими род-
ственниками усопшего, которые заразились сестриным
припадком. Какое-то время в дверях траурной комна-
ты происходит давка, слышатся вопросы, удрученны-
ми голосами передаются свежие новости, тут и там со-
седи пожимают плечами. Обессиленные нешуточными
переживаниями, близкие умеряют изъявление чувств, —
как раз в этот момент три мои троюродные сестры, безо
всяких там жестов и криков, начинают содрогаться так
скорбно, что принимающие вызов родные и соседи
смекают: вряд ли удастся отдохнуть, когда пришельцы
из соседнего квартала сокрушаются подобным образом,
и они снова присоединяются ко всеобщему оплакива-
нию, снова хлопочут около кроватей, обставляют шир-
мами пожилых сеньор, ослабляют пояса бьющимся в
конвульсиях старичкам. Обычно, дождавшись этого
момента, мы с братьями входим в траурную комнату и
окружаем гроб. Это может показаться странным, но
мы действительно удручены, так как не переносим
плача наших сестёр, — безграничная скорбь сдавлива-
ет нам сердца, заставляя вспомнить детство, поля близ
Виллы Альбертины, трамвай, скрежещущий на поворо-
те улицы Генерала Родригеса в Банфилде, и всё такое
41
Хулио Кортасар
прочее, навевающее зелёную тоску. В эту пору один
взгляд на скрещенные руки покойника — и из груди
вырывается плач, понуждающий нас стыдливо закры-
вать лицо ладонями, — так мы образуем группу из
пятерых мужчин, взаправду плачущих на траурном
бдении, в то время как отчаявшимся близким прихо-
дится сообща собираться с духом, чтобы как-то нам
соответствовать и, чего бы это ни стоило, доказать, что
это их панихида и что в этом доме ежели кому и над-
лежит рыдать подобным образом, так это им. Но их
мало, и они халтурят (о чём докладывает моя троюрод-
ная сестра, старшая), и это придаёт нам новые силы.
Напрасно они множат всхлипы и обмороки, напрасно
наиболее солидарные с ними соседи, поддерживая их
словами утешения и сострадания, относят их на кро-
вати набираться сил и приносят их обратно, дабы они
могли снова с нами состязаться. Мои родители и мой
старший дядюшка сменяют нас, — вызывает уважение
сам вид этих скорбящих старцев, которые из почтения
к усопшему вынуждены были добираться аж с улицы
Гумбольдта, а ведь это в пяти кварталах отсюда, если
считать от угла. Даже у самых выдержанных соседей
начинают подкашиваться ноги, и, оставив на произвол
судьбы падающих в обморок родственников покойно-
го, они отправляются на кухню пропустить по стакан-
чику граппы и обменяться впечатлениями, а некоторые
родственники, изнурённые полуторачасовым сдержан-
ным плачем, задрёмывают, то и дело всхрапывая. По-
очерёдно, но так, чтобы не создалось впечатления, буд-
то всё продумано заранее, мы сменяем друг друга и
часам к шести утра становимся бесспорными хозяева-
ми бдения. Большинство соседей отправилось домой
спать, родственники покойного сами покоятся в разно-
образных позах и с отёками разной степени, на дворе
занимается утро. К этому часу мои тётушки успевают
спроворить на кухне внушительную закуску, мы пьём
почти кипящий кофе, нас можно видеть в прихожей и
42
Редкостные занятия
в спальнях, мы прекрасно выглядим, в этом основании
мы похожи на муравьев, которые при встрече трутся
своими усиками. По прибытии катафалка мои сестры,
согласно распределённым ролям, подводят родствен-
ников проститься с почившим перед закрытием гроба,
они поддерживают и подбадривают их, передавая с
рук на руки моим братьям и двоюродным сестрам,
которые отрывают их от гроба, сокращая время после-
днего прощания, пока не остаются возле усопшего в
полном одиночестве. Изнемогшие родственники, обво-
дя друг друга блуждающими взглядами, едва понима-
ют, что происходит, и уже ни на что не реагируют,
позволяют себя приводить и уводить, пьют всё, что ни
подносят к их губам, и отвечают слабыми протестами
на сердечные предложения моих двоюродных сестёр и
братьев как-то помочь им. Когда покойнику приходит
пора отправляться в последний путь и дом кишит близ-
кими и друзьями, всё уже предопределено: не бросаю-
щийся в глаза, но безукоризненный порядок направля-
ет каждое движение, распорядитель похоронного бюро
следует распоряжениям моего отца, а передвижение
гроба осуществляется согласно указаниям моего стар-
шего дядюшки. Опоздавшие к выносу гроба родствен-
ники наигранно порываются внести в траурный риту-
ал свою скорбную лепту, а соседи, считающие, что, чего
уж там, пусть всё идёт своим чередом, смотрят на них
с раздражением и велят заткнуться. Вслед за гробом в
катафалк залезают мои родители и дядюшки с тётуш-
ками, следующую машину занимают мои братья и сес-
тры, а двоюродные сестры в платках лилового и чёрного
цвета снисходительно позволяют протиснуться в третью
кое-кому из близких усопшего. Остальные осаждают
прочие машины, среди родственников есть и такие, что
вынуждены вызвать такси. Освежившись утренним
ветерком и долгой ездой, некоторые замышляют взять
в некрополе реванш, но их ждёт самое горькое разоча-
рование. Едва гроб устанавливается в перистиле, мои
43
Хулио Кортасар
братья окружают оратора, выбранного родными и дру-
зьями покойника и легко узнаваемого по приличеству-
ющему обстоятельствам выражению лица и оттопырен-
ному карману пиджака с надгробной речью. Пожимая
ему руки, они мусолят его лацканы слезами, охаживая
его плечи мягкими шлепками, так что оратор не в си-
лах помешать моему младшему дядюшке подняться на
трибуну и открыть траурную церемонию речью, кото-
рая всякий раз является образцом искренности и так-
та. Длится она три минуты, посвящена исключительно
усопшему, подчеркивает его достоинства и перечисля-
ет его недостатки, конечно, с присущим дядюшке доб-
родушием, при этом он испытывает неподдельное вол-
нение, и порой ему стоит немалых усилий довести речь
до конца. Едва он спустился с трибуны, как её зани-
мает мой старший брат, выступающий с панегириком
от имени всех соседей, пока назначенный для этого
сосед пытается пробиться через заслон моих двоюрод-
ных сестёр и братьев, которые, рыдая, повисают на
нём. Вежливый и в то же время властный жест моего
отца включает в действие персонал похоронного бюро,
катафалк плавно отъезжает, и официальные ораторы
остаются ни с чем у подножия трибуны, переглядыва-
ясь и комкая в потных руках приготовленные речи.
Обычно мы не утруждаем себя сопровождением покой-
ного к склепу или могиле, — просто поворачиваемся и
дружно уходим, обсуждая перипетии траурного бде-
ния. Искоса мы наблюдаем, как родственники расте-
рянно догоняют катафалк, чтобы ухватиться за одну
из кистей гроба, и сражаются с соседями, которые под
шумок сами возобладали этими кистями и непременно
хотят держаться за них вместо того, чтобы за оные
держались родственники.
ПЛАСТИЛИН ДЛЯ ЛЕПКИ
РАБОТА В ОФИСЕ
Моя верная секретарша — из тех, что скру-пу-лёз-
но относится к своим обязанностям, и это, понятно,
позволяет ей выходить за рамки дозволенного, захва-
тывать территории, запускать все пять пальчиков в
стакан молока ради извлечения какого-нибудь жалко-
го волоска.
Моя верная секретарша занимается или хотела бы
заниматься в моём офисе абсолютно всем. Битый день
мы проводим в учтивом единоборстве наших полномо-
чий, улыбчиво обмениваясь минированием и контрми-
нированием, вылазками и отступлениями, похищения-
ми и выкупами. У неё на всё хватает времени, она не
только норовит завладеть офисом, но ещё и скру-пу-
лёз-но исполняет свои обязанности. Взять хотя бы сло-
ва, — что ни день она их полирует, чистит щёточкой,
ставит на соответствующую полку, подготавливает и
шлифует для ежедневного их соответствия. Приди мне
на уста какое-нибудь не стоящее внимания прилага-
тельное (а все подобные слова рождаются вне сферы
деятельности моей секретарши и в определённой мере
вне меня самого), — уж она тут как тут и своим каран-
дашом подцепит его и заколет, не дав ему времени со-
члениться со всей фразой и тем самым выжить по не-
досмотру или по природе. Если бы я отлучился и
оставил её сейчас одну, она бы и эти страницы в бе-
шенстве швырнула в мусорную корзину. Её решимость
упорядочить мою жизнь столь велика, что каждое не-
предусмотренное движение заставляет её делать стойку,
насторожив уши и напрягая хвост, и мелко дрожать,
подобно тому, как дрожит на ветру телеграфный
45
Хулио Кортасар
провод. Не остаётся ничего другого, как таиться и, де-
лая вид, что редактируешь доклад, записывать на клоч-
ках розовой или салатного цвета бумаге слова, которые
мне по душе, со всеми их проказами, брыканием и
злобными жалобами. А в это время моя верная секре-
тарша, с виду ко всему безразличная, но в любой мо-
мент готовая к прыжку, приводит в порядок офис.
Посредине стихотворной строчки, которая так счастли-
во нарождалась, бедненькая, я слышу, как моя верная
секретарша испускает свой противный цензорский
визг, и вот уже мой карандаш галопом скачет к запрет-
ным словам, поспешно вымарывает их, упорядочивает
беспорядок, закрепляет, чистит, наводит блеск, и то,
что остаётся, может быть, и прекрасно, но — ах, эта
печаль, этот привкус измены на языке, это началь-
ственное выражение лица, обращенного к секретарше.
НАИЛУЧШИЕ ЗАНЯТИЯ
Чего лучше — оторвать у паука лапку, положить её
в конверт, написать на нём «Министру иностранных
дел>, добавить адрес, вприпрыжку сбежать по лестни-
це да и отправить письмо на почте — той, что на углу.
Чего лучше — брести по бульвару Араго, пересчиты-
вая деревья, и через каждые пять каштанов замирать на
одной ноге, пока кто-нибудь не взглянет на тебя, и тогда
испустить короткий сухой вскрик и, широко раскинув
руки, крутануться волчком на месте, вроде птицы-какуй,
которая на севере Аргентины мается на деревьях.
Чего лучше — войти в кафе и, попросив сахара,
снова сахара и так три или четыре раза — сахара, мед-
ленно, следя, как закипает злость на кончиках указа-
тельных пальцев и под белыми передниками, насыпать
в центре стола сахарную горку и затем, не торопясь,
уронить в самый центр этой горки слюну, вниматель-
но наблюдая за снижением по сахарному склону ма-
46
Пластилин для лепки
ленького слюнного глетчера и прислушиваясь к сопро-
вождающему это снижение грохоту дробящихся кам-
ней, а также — клёкоту, который нарождается в судо-
рожных глотках пяти завсегдатаев кафе и его хозяина,
обычно вполне достойного человека.
Чего лучше — сесть в автобус, добраться до Мини-
стерства иностранных дел, расчистить путь ударами
конвертов с наклеенными марками, отстранить после-
днего секретаря и уверенным шагом войти в огромный
зеркальный кабинет в тот момент, когда привратник в
синей ливрее вручает Министру письмо, чтобы уви-
деть, как он разрезным ножом исторического значения
вскрывает конверт, вдевает в него два тонких пальца,
вытаскивает паучью лапку и замирает, разглядывая её,
и тут издать жужжание мухи, увидеть, как смертель-
но побледневший Министр схвачен этой лапкой, по-
вернуться и, насвистывая, выйти, громко оповещая во
время движения по коридорам об отставке Министра,
зная наперёд, что завтра же ворвутся вражьи войска и
всё полетит к чёрту, а день этот будет четвергом нечёт-
ного месяца високосного года.
У1ЕТАТО ШТКООШ1КЕ ВЮЮЬЕТТЕ1
Во всех банках и универмагах земного шара плевать
хотели на то, что кто-то вошёл с вилком капусты, с
клювастым туканом под мышкой, извлекает изо рта,
как фокусник бечёвку, песенку, которую певала мать,
либо ведёт за лапу шимпанзе в полосатом трико. Но
стоит кому-то войти с велосипедом, как поднимается
несусветный крик, и тихое средство передвижения
яростно изгоняется на улицу, а его владелец становит-
ся объектом пылких нареканий со стороны служащих
данного учреждения.
Вход с велосипедами запрещён (ит.).
47
Хулио Кортасар
Настоящим оскорблением и насмешкой являются
для велосипеда (существа послушного и скромного)
вывески, надменно останавливающие его перед дивны-
ми стеклянными дверями городских учреждений. Из-
вестно, что велосипеды неоднократно пытались улуч-
шить своё прискорбное общественное положение.
Однако во всех без исключения странах доныне 4вхоЪ
с велосипедами запрещён». Иногда добавляют «и с со-
баками», что удваивает комплекс неполноценности у
велосипедов и собак. Кошка, заяц или черепаха в
принципе могут появиться в «Випде & Вот» или в
адвокатской конторе на улице Сан-Мартин, результа-
том чего, помимо удивления, будет разве что умиление
утомлённых телефонисток или, по крайности, распоря-
жение швейцару выбросить вышеназванных животных
на улицу. Последнее не исключено, однако не счита-
ется оскорбительным, потому что, во-первых, это лишь
одна из многих вероятностей, но отнюдь не правило, а
во-вторых, будет следствием конкретной причины, а
не бездушными, заранее спланированными кознями,
устрашающе нанесёнными на бронзовые или эмалевые
таблички — эти скрижали неумолимого закона, кото-
рый уничижает бесхитростную открытость велосипе-
дов, существ крайне простодушных.
Как бы там ни было, — берегитесь, управляющие!
Розы тоже наивны и милы, но вспомните, как в войне
двух роз погибли два правителя — две чёрные молнии,
ослеплённые кровавыми лепестками. Не случилось бы
так, что в одно прекрасное утро велосипеды сплошь
покроются шипами, а их рукоятки вырастут и превра-
тятся в бычьи рога, и, ощетинившись яростью, они ста-
дом ринутся на остеклённые страховые компании, и
этот прискорбный день завершится тотальным падени-
ем акций, двадцатичетырёхчасовым трауром и соболез-
нованиями через посредство визитных карточек.
48
Пластилин для лепки
ПОВЕДЕНИЕ ЗЕРКАЛ НА ОСТРОВЕ ПАСХА
Когда зеркало установлено на западе острова Пас-
ха, оно отстаёт. Когда оно установлено на востоке ос-
трова Пасха, оно спешит. С помощью тонких замеров
может быть найдено место, где зеркало будет идти точ-
но, но точка, подходящая для одного зеркала, не
обязательно подойдёт для другого, ибо зеркала про-
изводятся из различных материалов, так что функци-
онируют они как им заблагорассудится. К примеру,
Соломон Лемос, антрополог, получивший поддержку
Фонда Гуггенхейма, заглянув перед бритьём в зерка-
ло (дело происходило на востоке острова), увидел себя
уже умершим — от тифа. В то же время зеркальце,
забытое им на западе острова Пасха, отражало неведо-
мо для кого (так как валялось среди камней) Соломо-
на Лемоса в коротких штанишках, идущего в школу,
затем — Соломона Лемоса голышом в душе, которого
с энтузиазмом намыливают папа с мамой, затем —
Соломона Лемоса, произносящего «агу!» к радости его
тётушки Ремедитос в имении, находящемся в округе
Тренке-Лаукен в Аргентине.
ВОЗМОЖНОСТИ ОПУЩЕНИЙ
Вот уже который год я работаю в ЮНЕСКО и со-
трудничаю с другими международными организация-
ми, не теряя при этом чувства юмора и, что немало-
важно, любопытную способность опускать ненужное,
в том смысле, что, если мне не по душе некий тип, я
одним волевым усилием стираю его с доски и, пока он
что-то без устали тараторит, переключаюсь на Мелвил-
ла, а несчастный думает, будто я его слушаю. Точно
так же, если мне приглянулась девушка, я могу, едва
она попадает в поле моего обзора, произвести опускание
на ней платья, и, пока она щебечет о том, как нынче
49
Хулио Кортасар
холодно, я бесконечно долгими минутами наслаждаюсь
созерцанием её пупочка. Иногда эта моя способность
опускать похожа на заболевание.
В прошлый понедельник — уши. При входе в зда-
ние было впечатляющим обилие ушей, сновавших по
вестибюлю. В моём офисе я обнаружил шесть ушей, в
обеденный перерыв в кафе их было под пятьдесят,
симметрично располагавшихся двойными рядами.
Одно удовольствие было наблюдать, как та или иная
пара ушей вспархивает, выбирается из своего ряда и
удаляется. Крылья да и только.
Во вторник я переключился на то, что посчитал не
столь очевидным — на ручные часы. И ошибся, — во
время обеда около двухсот из них перемещались над
столами туда и обратно, что недвусмысленно напоми-
нало разрезание бифштекса. В среду (после некоторых
раздумий) я выбрал нечто более основательное — пу-
говицы. Что это был за спектакль! По вестибюлю го-
ризонтально проплывали этакие косяки тёмных глаз,
а по краям каждой горизонтальной стаи маятникооб-
разно колыхались по две, три или четыре пуговички.
В лифте их насыщенность была неописуемой: сотни
неподвижных или едва колеблющихся пуговиц в ди-
ковинном кристаллическом аквариуме. В особеннос-
ти не могу забыть окно, ближе к вечеру — на фоне
синего-пресинего неба — восемь красных пуговиц об-
рисовывали изящную вертикаль, и там же едва уло-
вимо перемещались маленькие перламутровые диски,
такие милые и интимные. Эта женщина, безусловно,
была красавицей.
В среду был Великий пост, и пищеварительные про-
цессы показались мне вполне приличествующими это-
му дню, — в половине десятого я стал унылым свиде-
телем прибытия сотен кошёлок, набитых сероватой
кашицей из смеси корнфлекса, кофе с молоком и рож-
ков. В кафе я видел, как апельсин делился на филиг-
ранные дольки, которые в какой-то момент теряли
50
Пластилин для лепки
свою форму и одна за другой снижались до определён-
ного уровня, где образовывали некую белесоватую
массу. В этом состоянии апельсин двинулся по кори-
дору, спустился четырьмя этажами ниже и, войдя в
офис, замер между двумя подлокотниками кресла.
Чуть в стороне в похожем резервуаре просматривалась
четверть литра крепкого чая. Любопытно заметить
(моя способность к опущениям отличается произволь-
ностью), что я мог увидеть также затяжку табачного
дыма: втянувшись в вертикальный канал, он раздвоил-
ся на два прозрачных пузыря, выдавился обратно в
канал и затем, завившись в грациозную волуту, нашёл
завершение в более мелких барочных кудельках. Поз-
же я нашёл повод, чтобы вернуться и проведать апель-
син, чай и дым. Дым исчез, а вместо апельсина и чая
можно было теперь увидеть две мерзкие загогулины.
Способность к опущениям имеет свою неприятную сто-
рону, — я сделал загогулинам ручкой и вернулся в
свой кабинет. Секретарша плакала, читая приказ о
моём увольнении. Чтобы как-то утешиться, я решил
сосредоточиться на её слезах и какое-то время наслаж-
дался видом крохотных, хрустально чистых роднич-
ков, которые зарождались в пустоте и разбивались о
скоросшиватели, пресс-папье и официальный бюлле-
тень. Подобные вещи делают жизнь краше.
ЕЖЕДНЕВНАЯ ГАЗЕТА
ДЛЯ КАЖДОДНЕВНОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ
Некий сеньор садится в трамвай, держа под мыш-
кой свежий номер ежедневной газеты. По прошествии
получаса он выходит с той же ежедневной газетой под
той же мышкой.
Но теперь это не газета, а ворох отпечатанных в
типографии листов, и сеньор, пересекая площадь, ос-
тавляет их на лавке.
51
Хулио Кортасар
Едва ворох отпечатанных листов остаётся в одино-
честве, как он снова становится ежедневной газетой,
которую подбирает и читает парень, фактом прочтения
снова превращая её в ворох отпечатанных листов.
Едва ворох отпечатанных листов остаётся в одино-
честве, как он снова становится ежедневной газетой,
которую подбирает и читает старушка, а после уносит
её домой, используя по дороге для заворачивания пол-
кило белой свёклы, на что каждодневно и годятся
ежедневные газеты после всех этих волнующих мета-
морфоз.
МАЛЕНЬКАЯ ИСТОРИЯ, ДОЛЖЕНСТВУЮЩАЯ
ПРОИЛЛЮСТРИРОВАТЬ ВСЮ ШАТКОСТЬ
СТАБИЛЬНОСТИ, В КОТОРОЙ, ПО НАШЕМУ
ПРЕДСТАВЛЕНИЮ, МЫ ОБРЕТАЕМСЯ, ИЛИ,
СКАЗАТЬ ПРОЩЕ, ЗАКОНЫ МОГЛИ БЫ
ОСТАВИТЬ МЕСТО ДЛЯ ИСКЛЮЧЕНИЙ,
СЛУЧАЙНОСТЕЙ И НЕВЕРОЯТНОСТЕЙ,
И ПОСМОТРЮ, КАК ТЫ ВЫКРУТИШЬСЯ
Секретное донесение СУИ/475 а/\У
секретаря ОС1Л13ЮМ
секретарю УЕКРЕКТШТ
...страшное недоразумение. Всё шло как нельзя
лучше, и не возникало никаких проблем с регламен-
том. Нежданно-негаданно решают созвать чрезвычай-
ную сессию Исполнительного комитета, и возникают
сложности, в неожиданности и масштабе которых вы
убедитесь сами. Полный разброд в рядах. Неуверен-
ность по части будущего. И вот Комитет собирается и
приступает к выборам новых членов аппарата взамен
шести должностных лиц, трагически погибших, когда
вертолёт, на котором они летели, рухнул в воду, и все
скончались в местной больнице из-за того, что медсес-
52
Пластилин для лепки
тра по ошибке сделала им укол сульфамида в дозах,
неприемлимых для человеческого организма. Созван-
ный Комитет в составе единственного уцелевшего чле-
на (в день катастрофы он остался дома из-за простуды)
и шести заместителей приступает к выбору кандидатов,
выдвинутых различными государствами, входящими в
состав ОСЬйЗЮМ. Единогласно выбирается сеньор
Феликс Волл (аплодисменты). Единогласно выбирает-
ся сеньор Феликс Ромеро (аплодисменты). Новое го-
лосование, и единодушно выбранным оказывается
сеньор Феликс Лупеску (недоуменный шум). Замес-
титель председателя берёт слово и делает шутливое
замечание по поводу совпадения имён. Берёт слово
делегат Греции и заявляет, что, хотя это может пока-
заться несколько чуднйм, у него имеется поручение от
его правительства предложить кандидатом господина
Феликса Папаремологоса. Голосуют, и он выбирается
большинством. Приступают к следующему голосова-
нию, и побеждает кандидат Феликс Абиб. К этому мо-
менту в Комитете царит полное замешательство, по-
спешно приступают к последнему голосованию, в
результате которого от Аргентины избирается сеньор
Феликс Камуссо. Под несколько насторожённые апло-
дисменты председательствующий поздравляет шесте-
рых вновь избранных членов, сердечно называя их тёз-
ками (удивлённые возгласы). Зачитывается список
членов Комитета, который выглядит следующим обра-
зом: председатель и наистарейший член, избежавший
катастрофу и укол сульфамида, сеньор Феликс Смит.
Члены — сеньоры Феликс Волл, Феликс Ромеро, Фе-
ликс Лупеску, Феликс Папаремологос, Феликс Абиб и
Феликс Камуссо.
Добавлю, что последствия этого голосования с каж-
дым разом становятся для ОСЫ15ЮМ всё более ком-
прометирующими. Вечерние выпуски газет печатают
список членов Исполнительного комитета с фриволь-
ными и оскорбительными комментариями. Министр
53
Хулио Кортасар
внутренних дел сегодня утром говорил по телефону с
Генеральным директором. Последний, за неимением
лучшего, подготовил информационное сообщение, со-
держащее биографические справки на всех шестерых
членов Комитета, каждый из которых является выда-
ющейся личностью в области экономических наук.
Комитет должен собраться на своё первое заседание
в ближайший четверг, но ходят слухи, что сеньоры
Феликс Камуссо, Феликс Волл и Феликс Лупеску в
ближайшие часы объявят о своей отставке. Сеньор
Камуссо запросил разъяснение о правилах написания
письма об отставке, по существу никаких убедитель-
ных поводов для выхода из Комитета у него нет, и
единственно, что им движет, по примеру сеньоров Вол-
ла и Лупеску, так это желание, чтобы Комитет состо-
ял из лиц, не откликающихся на имя Феликс. Возмож-
но, отставки со ссылкой на состояние здоровья, будут
Генеральной дирекцией приняты.
КОНЕЦ СВЕТА КОНЦА
Так как писцы будут и впредь, немногие из остав-
шихся в мире читателей сменят профессию и тоже за-
делаются писцами. С каждым разом страны будут всё
больше странами писцов, а также бумажных и чер-
нильных фабрик, писцов — днём, а фабрик для печа-
танья писцовых трудов — ночью.
Сначала библиотеки извергаются из своих зданий,
и муниципалитеты принимают решение (тут всё и на-
чинается) поступиться детскими площадками для рас-
ширения библиотек. Затем отводят под книгохранили-
ща театры, родильные дома, бойни, бары, больницы.
Бедняки используют книги вместо кирпичей и, скреп-
ляя их цементом, возводят стены из книг и начинают
жить в лачугах из книг. Переполнив города, книги
растекаются по полям, сметая посевы пшеницы и под-
54
Пластилин для лепки
солнечника, при этом Управление дорог добивается
того, чтобы дороги были отгорожены от книжной лавы
высокими дамбами из книг. Иногда одна из дамб не
выдерживает, и случаются ужасные автомобильные
катастрофы. Писцы работают без роздыха, благо об-
щество уважительно относится к их самоотверженно-
му призванию, так что печатная продукция достигает
морских побережий. Президент республики связывает-
ся по телефону с президентами республик и интелли-
гентно предлагает излишек книг переместить в море,
что одновременно и осуществляется на всех побережь-
ях земного шара. И сибирские писцы видят, как их
печатная продукция устремляется к Ледовитому океа-
ну, а индонезийские писцы, ну и так далее. Это позво-
ляет писцам повысить продуктивность, так как на Зем-
ле снова появляется место для складирования их книг.
Им невдомёк, что у моря есть дно, на котором печат-
ная продукция начинает скапливаться сперва в виде
липкой массы, затем в виде массы клейкой и, в конце
концов, в виде прочного, хотя и вязкого напластова-
ния, которое, каждодневно вырастая на несколько
метров, неизбежно появляется на поверхности моря.
И вот воды океана затопляют многие земли, меняет-
ся конфигурация материков и океанов, президенты
некоторых республик полностью заменнены на озёра
и полуострова, а президенты остальных республик
видят, как для их амбициозных замыслов открывают-
ся бескрайние просторы, ну и так далее. Морская
вода, принуждённая столь стремительно разлиться,
испаряется больше прежнего или в поисках покоя пе-
ремешивается с печатной продукцией, образуя новую
липкую массу, до той поры, пока однажды капитаны
кораблей не замечают на главных маршрутах, что
корабли движутся медленнее, с тридцати узлов спол-
зая на двадцать, на пятнадцать, машины задыхаются,
а винты деформируются. В конце концов все кораб-
ли застревают в разных уголках всемирного океана,
55
Хулио Кортасар
прихваченные клейкой массой, и писцы всего мира в
миллиардах экземпляров книжной продукции описы-
вают данный феномен, причём с большим творческим
воодушевлением. Президенты и капитаны принимают
решение превратить корабли в острова и казино, где
народные и разнородные ансамбли оживляют конди-
ционированную атмосферу, а посетители танцуют чуть
ли не до рассвета. На морских побережьях напласто-
вываются новые издания, но теперь невозможно сбра-
сывать их в пасту, бывшую, некогда водой, так что у
берегов древних морей вырастают целые утёсы книг.
Писцы, понимая, что бумажные и чернильные фабри-
ки задыхаются, пишут всё более мелкими буковками,
используя каждый свободный уголок страницы. Ког-
да кончаются чернила, они пишут карандашом, ну и так
далее, когда заканчивается бумага, пишут на досках и
кафельной плитке, ну и так далее. Распространяется
привычка внедрять один текст в другой посредством
писания между строк или вторичного использования
бумаги после соскабливания бритвой первичного типог-
рафского текста. Писцы работают медленно, но число
их так велико, что печатная продукция совершенно от-
деляет сушу от ложа древних морей. На Земле теперь
тревожно обитает раса писцов, обречённая на вымира-
ние, а в море разбросаны острова и казино, то бишь
трансатлантические объекты, где укрылись президен-
ты республик, где устраиваются пышные празднества
и происходит обмен посланиями между островами,
президентами и капитанами.
БЕЗГОЛОВОСТЬ
Некоему сеньору отрубили голову, но так как вслед
за этим разразилась забастовка и его не успели захоро-
нить, то этот сеньор, пусть и без головы, вынужден был
жить дальше и как-то худо-бедно выкручиваться.
56
Пластилин для лепки
Прежде всего он заметил, что вместе с головой ут-
ратил четыре чувства. Наделённый теперь одним
лишь осязанием, но исполненный самых лучших по-
буждений, сеньор этот на площади Лавалье сел на
лавку и стал один за другим ощупывать опавшие ли-
стья, пытаясь вспомнить, что это за листья и как они
называются. По прошествии нескольких дней, он оп-
ределил, что на коленях у него один лист эвкалипта,
один — платана, один — магнолии и один — зелёный
камешек.
Поняв, что последним в его коллекции был зелёный
камешек, он провёл несколько трудных дней. То, что
это камень, не вызывало сомнений, но был ли он зелё-
ным? Чтобы убедиться, он представил, что камень
красный, и в тот же момент почувствовал что-то вроде
глубокого отвращения, неприятия этой вопиющей
лжи — этакого красного, абсолютно фальшивого кам-
ня, так что — нет, этот был целиком зелёный, имел
форму диска и был на ощупь очень нежным.
Поняв, что камень ещё и нежный, он испытал по-
добие шока, и сменил печаль на радость, что всегда
предпочтительнее, поскольку сообразил: как отраста-
ют у некоторых насекомых утраченные части тела, так
и он снова начинает обретать потерянные чувства.
Приободрённый этим, он покинул лавку на площади
Лавалье и побрёл по улице Либертад в сторону про-
спекта Мая, где, как известно, изобилуют запахи разно-
образных жарений, долетающие из испанских рестора-
нов. Почуяв это, что свидетельствовало о восстановлении
ещё одного чувства, безглавый сеньор не спеша двинул-
ся на восток, а возможно и на запад (с достаточной до-
стоверностью он этого не знал), и без устали шагал,
надеясь с минуты на минуту хоть что-то да услышать,
так как единственно, чего ему недоставало, был слух.
Ведь он теперь видел бледное, как на рассвете, небо,
чувствовал свои влажные пальцы и вонзавшиеся в кожу
ногти, чувствовал запах пота и ощущал во рту привкус
57
Хулио Кортасар
металла и вкус коньяка. Не хватало только слуха, и он
обрёл его, но как бы памятью, потому что снова услы-
шал слова тюремного капеллана, — обнадёживающие
слова утешения, дивные сами по себе, разве что не-
сколько затёртые оттого, что столько раз произноси-
лись, и немного истрепавшиеся оттого, что столько раз
звучали.
НАБРОСОК СНА
Внезапно он испытывает огромное желание пови-
дать дядюшку и сломя голову бежит по кривым горба-
тым улочкам, которые, похоже, только о том и пекут-
ся, чтобы разлучить его со старым фамильным домом.
После долгих блужданий он застывает как вкопанный
(словно башмаки приклеились к земле) у входа и слы-
шит лай собаки, если только это собака. Он поднима-
ется по четырём ветхим ступеням и тянется к дверно-
му молотку в виде руки, сжимающей бронзовый шар,
пальцы руки шевелятся, сперва мизинец, затем еле
заметно другие пальцы, роняя бронзовый шар, падаю-
щий бесконечно медленно. Шар опускается с медли-
тельностью перышка, бесшумно отскакивает от порога
и, подпрыгнув на высоту груди, неожиданно превра-
щается в чёрного паука. Он отчаянно отмахивается от
паука, и в тот же миг дверь открывается — перед ним
дядюшка, на его лице бесстрастная улыбка, словно он,
улыбаясь, давно стоял за дверью. Они обмениваются
фразами, которые кажутся заранее приготовленными,
как вкрадчивые ходы шахматного гамбита: «Теперь я
должен ему ответить так...», «А он теперь скажет...».
Всё так и происходит. Вот они в ярко освещенной ком-
нате, дядюшка достаёт обёрнутые фольгой сигары и
предлагает ему одну, долго ищет спички, но во всём
доме нет ни спичек, ни какого-либо огня, — они не
могут закурить сигары, по всему видно, что дядюшка
58
Пластилин для лепки
тяготится визитом, и всё оканчивается смущённым про-
щанием в прихожей, забитой полуоткрытыми ящика-
ми, так что буквально негде ступить.
Выйдя из дома, он твёрдо знает, что не должен ог-
лядываться, потому что... Он не знает ничего, кроме
этого, только это, уж это он знает точно, и быстро уда-
ляется, устремив взгляд в конец улицы. Мало-помалу
он приходит в себя. Вернувшись домой, он чувствует
такую усталость, что ложится, почти не раздевшись.
Ему снится, что в Тигре он целый день катается с не-
вестой на лодке и кушает колбаски в парке отдыха
«Нуэво-Торо».
КАК ДЕЛА, ЛОПЕС
Один сеньор встречает друга и приветствует его,
протянув ему руку и едва заметно кивнув.
Ему кажется, что приветствует он, а приветствие-то
изобретено до него, — милый сеньор лишь облачется
в приветствие.
Накрапывает. Сеньор прячется под аркой. Эти се-
ньоры не догадываются, что съезжают по горке, дав-
ным-давно соединяющей первые капли дождя и
арку, — по влажной горке из пожухлых листьев.
А любовные жесты, этот музей нежностей, галерея
дымчатых пируэтов. Умерь своё тщеславие, — рука
Антония искала то же, что ищет твоя рука, и ни его
рука, ни твоя не ищут чего-то, чего не было бы ещё на
заре человечества. Невидимое хочет обрести плоть,
идеи падают на землю, как мёртвые голубки.
Истинно новое пугает либо очаровывает. Оба эти
чувства, от которых одинаково обмирает сердце, неиз-
менно сопутствуют явлениям Прометея, всё прочее —
жалкая благоустроенность, которая с ббльшим или
меньшим успехом всегда достижима, — у боевых пе-
реходных глаголов полный набор примеров.
59
Хулио Кортасар
Гамлет — этот не колеблется: ему нужно верное ре-
шение, а не спасение бегством, он ищет непроторённые
пути, какие бы завалы и западни его ни подстерегали.
Он хочет сорвать покров с тайны, найти пятый листок
клевера. Между да и нет — какая пышная роза ветров!
Ох уж эти принцы датские, эти соколы, которым ми-
лей умереть от голода, чем питаться падалью!
Жмущие туфли — хороший сигнал. Что-то меняет-
ся, что-то нас выявляет, невидимо облачается в нас,
вносит нас в повестку дня. Поэтому так популярны
монстры, а газеты — так восторгаются двуголовыми
телятами. Вот-вот, — то самое предчувствие великого
скачка в неведомое!
Вон идёт Лопес.
— Лопес, как дела?
— А ты как, парень?
И уж им кажется, что они здороваются!
ИНЫЕ ГЕОГРАФИИ
Так как доказано, что муравьи — истинные цари
мироздания (читатель может принять это за гипотезу
или за фантазию, — в любом случае немного людобег-
ства пойдёт ему на пользу), то я позволю себе привес-
ти здесь страничку из их географии (стр. 84; в скоб-
ках указываются возможные эквиваленты некоторых
выражений в соответствии с классической интерпрета-
цией Гастона Лоеба):
«...параллельные моря (реки?). Бескрайняя вода
(море?) порой поднимается, как трава-трава-трава (об-
раз очень высокой стены, — не прилив ли?). Когда
она идёт-идёт-идёт-идёт (понятие, возможно, анало-
гичное понятию дистанции?), то доходит до Великой
Зелёной Тени (засеянное поле, заросли кустарника,
лес?), где Большой Бог воздвигает свою вечную жит-
ницу для Наилучших Рабочих. В этой округе много
60
Пластилин для лепки
Огромных Страшенных Существ (людей?), которые
разрушают наши тропы. По другую сторону Великой
Зелёной Тени начинается Твёрдое Небо (гора?). Там
всё наше, но много опастностей».
Данная география послужила материалом для другой
интерпретации (Дика Фри и Нильса Петерсона Млад-
шего). Вышеозначенный пейзаж топографически соот-
ветствует небольшому саду при доме № 628 по улице
Лаприда в Буэнос-Айресе. Параллельные моря — это
две сточные канавы, бескрайние воды — утиный пруд,
Большая Зелёная Тень — грядки с салатом. Огромные
Страшенные Существа — почти наверняка утки и куры,
хотя и не следует сбрасывать со счёта предположение,
что на самом деле речь идёт о людях. По поводу Твёр-
дого Неба уже завязался спор, которому не видно кон-
ца-края. Мнение как Фри, так и Петерсона, будто это
кирпичная межа, оспаривает Гильермо Софович, пред-
почитающий видеть в данном случае забытое на салат-
ных грядках биде.
ПРОГРЕСС И РЕГРЕСС
Изобрели мухопроницаемое стекло. Муха подлета-
ет, чуть надавливает на него головкой — бумп! — и
она по другую его сторону. К безмерной своей муши-
ной радости.
Всё испортил один венгерский учёный, подметив-
ший, что влетать-то муха влетает, а вылететь не может
ни в какую, то же и наоборот, по причине неведомо
какого подвоха в эластичности волокон особо волокни-
стого стекла. Это привело к изобретению мухоловки с
куском сахара внутри, где многие мухи в отчаянии уми-
рают. Столь бесславно развеялась надежда на дружбу
с существами, заслуживающими лучшей судьбы.
61
Хулио Кортасар
ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ
У одного сеньора падают очки, которые при сопри-
косновении с плитами тротуара издают страшный дре-
безг. Сеньор живо нагибается, так как стёкла очков
стоят очень дорого, и с изумлением обнаруживает: ка-
ким-то чудом очки остались целы.
Сеньор испытывает чувство глубокой благодарнос-
ти, понимая, что случившееся равно дружескому пре-
дупреждению, тут же спешит в магазин оптики, где
незамедлительно покупает кожаный с двойной фетро-
вой подкладкой футляр из соображений бережёного
Бог бережёт. Спустя час он роняет футляр и, нагнув-
шись без всякого спеха, вдруг обнаруживает: очки раз-
бились вдребезги. Не сразу до сеньора доходит, что
замыслы Провидения неисповедимы и что на самом-то
деле чудо произошло только сейчас.
ЭПИЗОД С МЯГКИМ МЕДВЕДЕМ
Погляди-ка на этот шар из дёгтя, который, потяги-
ваясь и увеличиваясь в размерах, продирается сквозь
тесный пролаз между двумя деревьями. За деревьями
прогалина, и там дёготь размышляет, прикидывая своё
возвращение в форму шара, в форму лапо-шара, в дёг-
те-шкуро-лаповую форму, а уж там словарь её — эту
форму — смедведит.
И вот дёгте-шар влажно и мягко взбухает, стряхи-
вая бесчисленных кругловатых муравьев, усыпая ими
каждый из своих следов, которые гармонично образу-
ются по мере ковыляния. Иными словами, дёготь опус-
кает свою медве-лапу на сосновые иглы, протаскивает
её по ровной земле и, оторвав от грунта, продвигает
эту иглистую гамашу вперёд, оставив позади себя кон-
центрический, кишащий ползунами и пахнущий дёгтем
муравейник. Так и движется по обе стороны тропы
62
Пластилин для лепки
созидатель симметричных империй, шкуро-лапая фор-
ма, пропечатывая некую конструкцию для круглова-
тых Муравьёв и влажно отряхиваясь.
Наконец появляется солнце, и мягкий медведь тя-
нет своё бродячье ребячливое рыло к медовому гон-
гу, совершенно понапрасну вожделея к нему. Лапча-
тый дёготь жадно вбирает ноздрями воздух, шар
разрастается до размеров дня, шкура и лапы сплошь
дёготь, шкуро-лаповый дёготь просительно ревёт,
прислушиваясь, нет ли ответа, гонг в небесах гулко
вибрирует, мёд с неба — на языко-рыле, на шкуро-
лаповой радости.
ТЕМА ДЛЯ ГОБЕЛЕНА
У генерала восемьдесят солдат, у неприятеля пять
тысяч. В своей походной палатке генерал скверносло-
вит и плачет. Он пишет вдохновенную прокламацию,
которую почтовые голуби сотнями листовок разбрасы-
вают над неприятельским станом. Двести пехотинцев
переходят на сторону генерала. За этим следует корот-
кая стычка, в которой генерал легко одерживает побе-
ду, и на его сторону переходят два полка. Три дня
спустя у неприятеля только восемьдесят солдат, а у
генерала теперь пять тысяч. Генерал пишет новую про-
кламацию — и семьдесят девять человек также перехо-
дят на его сторону. Враг остаётся в количестве одного
человека, окружённого войском генерала, ждущего
развязки. Ночь проходит тихо, неприятель на его сто-
рону не переходит. В своей походной палатке генерал
сквернословит и плачет. На рассвете неприятель мед-
ленно вынимает из ножон шпагу и наступает на палат-
ку генерала. Входит, глядит на него. Войско генерала
бросается врассыпную. Восходит солнце.
63
Хулио Кортасар
СВОЙСТВА КРЕСЛА
В доме Хасинто есть кресло для умирающих.
Когда человек стареет, в один из дней его пригла-
шают сесть в кресло, которое ничем не отличается от
других кресел, разве что на спинке у него звёздочка.
Приглашённый вздыхает, слабо поводит рукой, слов-
но отметает приглашение, затем идёт к креслу, садит-
ся в него и умирает.
Дети, проказники они этакие, в отсутствие матери
развлекаются тем, что всеми правдами и неправдами
пытаются усадить в кресло гостей. Так как гости в
курсе дела, но знают, что об этом говорить заказано,
они конфузливо смотрят на детей и извиняются в
изысканных выражениях, никогда не используемых в
разговоре с малышнёй, что доставляет последней пре-
огромное удовольствие. Дело кончается тем, что гос-
ти увиливают от любого приглашения сесть, и так как
мать чуть позже узнаёт о случившемся, то, укладывая
детей спать, она задаёт им славную трёпку. Несмотря
на горький урок, время от времени детям удаётся об-
мануть бдительность иного чересчур простодушного
гостя, которого они и залучают в кресло. В этих слу-
чаях родители делают вид, что ничего не заметили,
опасаясь соседей, которые, проведав о свойствах
кресла, нагрянут с просьбой одолжить его с целью
усаживания в него одного-другого близкого родстве-
ника или кого-либо из друзей. Между тем дети под-
растают и неведомо почему перестают однажды инте-
ресоваться креслом и гостями. Они обходят стороной
гостиную, резвятся на дворе, а родители, которым
теперь немало лет, запирают дверь в гостиную на
ключ и внимательно поглядывают на детей, желая
угадать, что-у-них-на-уме. Дети отводят глаза, гово-
рят, что пора ужинать и ложиться спать. Утром отец
встаёт первым и тут же идёт поглядеть, заперта ли
дверь в гостиную, — вдруг кто-нибудь из детей отпер
64
Пластилин для лепки
её, чтобы кресло было на виду, потому что серебри-
стая звёздочка блестит даже в темноте и прекрасно
видна из любого уголка столовой.
СВЕТИЛО С ДЫРКОЙ В ПАМЯТИ
Видный учёный, история Древнего Рима в двадцати
трёх томах, верный кандидат на Нобелевскую премию,
большая сенсация на родине. Внезапное замешатель-
ство: библиотечная крыса АШ-Итег1 публикует гнусный
памфлет, обрушиваясь на факт отсутствия Каракаллы.
В общем-то пустяк, но всё же упущение. Обалделые
почитатели справляются в Рах Котапа, какого актёра
теряет мир Вар Вар верни мне мои легионы муж всех
жён и жена всех мужей берегись мартовских ид деньги
не пахнут сим победишь. Невосполнимое отсутствие
Каракаллы, замешательство, выключенный телефон,
учёный не может говорить с королём Швеции — Густа-
вом, но король и не собирается звонить ему, разве что
кто-то другой названивает и названивает ему, чертыха-
ясь на мёртвом языке.
ПЛАН СТИХОТВОРЕНИЯ
Пусть это будет Рим, который при Фаустине, пусть
ветер затачивает графитовое стило степенному писцу
или пусть однажды утром из-за столетних вьюнков
проглянет веская фраза: «Столетних вьюнков не быва-
ет», ботаника — всё же наука, а тех, кто пробавляется
расплывчатыми образами, — в тартарары. И Марат в
своей ванне.
Ещё я вижу, как на серебряном блюде спасается от
преследования сверчок, — сеньора Делия осторожно
Занятый полную рабочую неделю (англ.).
3 X. Кортасар
65
Хулио Кортасар
тянется к нему рукой, похожей на жилистое имя суще-
ствительное, и когда, казалось бы, уже поймала его,
глядь, он на солонке (тогда они прошли по суше среди
моря, а фараон на берегу проклинал их), оттуда пере-
прыгнул на деликатное приспособление, с помощью
которого мучная болтушка превращается в сухую ла-
дошку блина. Сеньора Делия, ах, сеньора Делия, пус-
кай сверчок бродит по мелким тарелкам. Однажды он
засверчит с такой мстительной яростью, что ваши часы
с маятником повесятся в своих напольных гробах, а не
то ещё служанка разродится на белоснежном белье жи-
вой монограммой, которая поскачет по дому, выстуки-
вая, как барабанщик, свои инициалы. Сеньора Делия,
приглашённые зябнут, ожидаючи, нынче холодно. И
Марат в своей ванне.
В конце концов, пусть это будет Буэнос-Айрес в
какой-нибудь необычный стремительный день с тряпь-
ём, которое сушится на солнце, и радиоприёмниками
всего квартала, выкрикивающими в унисон котировку
цен на подсолнух. За один сверхъестественный под-
солнух на Линье было заплачено восемьдесят восемь
песо, при этом подсолнух позволил себе наглые заяв-
ления репортёру «Еззо», скорее всего от усталости пос-
ле подсчёта семечек и отчасти потому, что квитанция
о покупке умалчивала о его конечной судьбе. Вечером
будет скопление активной части населения на площа-
ди Мая. Активная часть пройдёт по разным улицам,
чтобы затем сгрудиться у монумента, и станет очевид-
ным, что активная часть жива благодаря системе реф-
лексов, учреждённых муниципалитетом. Никто не со-
мневается, что мероприятие пройдет блистательно, и,
разумеется, это вызывает повышенный интерес. На
импровизированных трибунах проданы все места. Бу-
дут сам сеньор кардинал, голуби, политзаключённые,
вагоновожатые, часовщики, подношения, толстые
дамы. И Марат в своей ванне.
66
Пластилин для лепки
ВЕРБЛЮД, СОЧТЁННЫЙ НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫМ
Удовлетворяются все запросы на пересечение гра-
ницы, но верблюд Гук неожиданно сочтён нежелатель-
ным. Гук приходит за разъяснением в Центральное
полицейское управление, где ему говорят, мол, напрас-
ные хлопоты, ступай в свой оазис, объявлен нежела-
тельным, бесполезно подавать прошения. Печаль Гука;
возвращение в места детства. Родные верблюды и дру-
зья окружают его, что с тобой, уму непостижимо, по-
чему именно тебя. И вот делегация в Министерстве
Перемещений просит за Гука, чиновники со стажем
негодуют: виданное ли дело, сейчас же возвращайтесь
в оазис, будет проведено расследование.
Гук в оазисе пасётся день, пасётся другой. Все верб-
люды пересекли границу, Гук продолжает ждать. Про-
ходит лето, затем осень. Гук снова в городе, стоит на
пустой площади. Его вовсю фотографируют туристы, а
газетчики интервьюируют. Вялая площадная популяр-
ность Гука. Рассчитывает воспользоваться ею для реше-
ния своего дела, не тут-то было: объявлен нежелатель-
ным. Гук поник головой, выискивает на площади
клочки травы. В один прекрасный день его приглаша-
ют через громкоговоритель, — сияя от радости, он вхо-
дит в Центральное полицейское управление. Там ему
объявляют: сочтён нежелательным. Гук возвращается в
оазис и ложится. Щипнул траву разок-другой и уткнул-
ся мордой в песок. Закрыл глаза, а в это время заходит
солнце. Из ноздри Гука показывается пузырёк, кото-
рый просуществовал на секунду дольше, чем он.
ИСПОВЕДЬ МЕДВЕДЯ
Я медведь домашних труб, в тихие часы я прогули-
ваюсь по трубам, как по трубам горячей воды, так по
трубам отопления и по трубам вентиляции, брожу из
67
Хулио Кортасар
квартиры в квартиру, то есть являюсь медведем, кото-
рый бродит по трубам.
Думаю, меня уважают, потому что благодаря моей
шкуре трубопроводы содержатся в чистоте, без отды-
ха я мотаюсь по трубам, меня хлебом не корми, дай
только погулять по этажам, то бишь поездить по тру-
бам. Иногда я высовываю лапу из крана, и служанка
Хуанита с четвёртого кричит, что пошла ржавчина, а
не то ворчу на уровне кухонной плиты на пятом, и
кухарка Гильермина жалуется, что напор слабый. По
ночам меня не слышно, по ночам я передвигаюсь со-
всем тихо, высовываюсь из дымохода поглядеть, пля-
шет ли наверху луна, да и скатываюсь обратно в кот-
лы, что стоят в подвале. Летними ночами я плаваю на
крыше в баке, исклеванном звездами, умываю морду
сперва одной лапой, потом другой, а напоследок сразу
двумя, и уж так мне хорошо, не передать.
Тогда я снова ношусь по всем трубам, от радости мур-
лычу, и новобрачные беспокоятся в своих постелях и
пеняют на устройство водопровода в доме, включают
свет и пишут на клочке бумаги памятку, чтобы утром не
забыть пожаловаться привратнику. А я ищу, где не за-
крыт кран (такой всегда найдётся на каком-нибудь эта-
же), тайком выглядываю из него и озираю темноту ком-
нат, где обитают существа, которые не умеют бродить по
трубам, мне их немного жаль — таких неповоротливых
и больших, храпящих и разговаривающих во сне и таких
одиноких. Когда утром они умываются, я ласково треп-
лю их по щекам и, облизав им носы, улепётываю в тру-
бу, и почему-то кажется мне, что я сделал доброе дело.
ПОРТРЕТ КАЗУАРА
Первое, что делает казуар, это глядит на тебя с за-
носчивой подозрительностью. Он ограничивается тем,
что разглядывает тебя, — не шелохнувшись, разгляды-
68
Пластилин для лепки
вает так неотрывно и долго, как если бы изобретал тебя
и ценой неимоверного усилия извлекал из небытия (ка-
ковым и является мир казуаров), как если бы поместил
тебя перед собой для необъяснимого ритуала разгляды-
вания тобою — его.
В этом двойном созерцании, которое, скорее всего,
одно и то же и по существу никакое, мы с ним рожда-
емся — казуар и я — и определяемся, учимся притво-
ряться, что не знакомы. Не знаю, вырезает ли меня ка-
зуар, чтобы вклеить в свой нехитрый мир, — со своей
стороны я лишь могу изобразить его на словах, ис-
пользовав для этого набор моих вкусов и неприязней.
Неприязней в особенности, поскольку казуар антипати-
чен и даже гадок. Вообразите страуса в ватном колпаке
для заварочного чайника в виде рога или лучше вело-
сипед, зажатый двумя автомобилями, который садится
сам на себя и едет, или лучше плохо получившуюся
переводную картинку с преобладанием грязно-фиолето-
вого цвета, издающую при этом потрескивание. Вот ка-
зуар делает шаг и принимает ещё более недружелюб-
ный вид, — этакая пара очков, оседлавшая безмерный
педантизм. Живёт казуар в Австралии, он труслив и
одновременно страшен, — смотрители входят к нему в
клетку обутыми в высокие сапоги из толстой кожи и с
огнемётом. Едва казуар перестал в смертельном ужасе
носиться вокруг кастрюли с отрубями, которую перед
ним поставили, как, скача по-верблюжьи, набрасыва-
ется на смотрителя, и уж тому ничего другого не оста-
ётся, как нажать на гашетку огнемёта. Тогда возникает
следующая картина: казуара окутывает поток пламе-
ни, — полыхая всеми своими перьями, он делает по-
следние шаги, испуская истошнейший визг. Но его рог
не воспламеняется, — сухая чешуйчатая консистен-
ция, предмет его гордости и объект крайней к нему
неприязни, подвергается холодному плавлению, исто-
чая сперва дивную голубизну, затем пунцовое рдение,
отчего рог становится похожим на освежёванный кулак,
69
Хулио Кортасар
а уж там всё это спекается в прозрачную празелень, в
изумруд — драгоценный камень мрака и надежды.
Казуаровы перья, облетая, превращаются в бренное
облачко пепла, и смотритель алчно спешит завладеть
только что рождённой геммой. Директор зоосада неиз-
менно пользуется подобным обстоятельством, чтобы
завести на смотрителя дело о грубом отношении к жи-
вотным, и немедленно увольняет его.
Что еще сказать о казуаре после подобной двойной
незадачи?
КАК РАЗБИВАЮТСЯ КАПЛИ
Зла не хватает, ты погляди, льёт как из ведра. Льёт,
не преставая, за окном беспросветный мрак, стоишь у
балкона, глядя, как сплошные тугие струи — шлёп,
шлёп! — одна за другой разбиваются со звуком опле-
ухи, — вот скука. И тут на самом верху оконной
рамы появляется капелька, — она трепещет на фоне
неба, кромсающего её на тысячи слепых бликов, раз-
бухает и раскачивается, вот-вот сорвётся, но не пада-
ет, всё ещё пока не падает. Уцепилась всеми своими
коготками, не желает пасть, видно даже, как она впи-
лась в древесину ещё и зубами, а животик всё пухлее,
уже она стала важно повисшей каплищей, и вдруг —
з-з-з, ух ты, блямс, и всё! — мокрое пятнышко на
мраморе.
А есть которые самоубийством кончают, долго не
тянут, — только появятся на краю рамы и вниз голо-
вой. Кажется, я их насквозь вижу, как они трепещут
перед прыжком, отрывают ножки и орут ором, кото-
рый их опьяняет в этой пустоте падения и самоунич-
тожения. Печальные капли, круглые невинные капли.
Прощайте, капли. Прощайте.
70
Пластилин для лепки
ПРИТЧА БЕЗ МОРАЛИ
Человек продавал выкрики и слова, и дела у него
шли неплохо, хотя люди частенько с ним торговались,
прося скостить цену. Почти всегда он шёл им навстре-
чу, так что за день мог продать уйму зазывов улич-
ным торговцам, сколько-то вздохов сеньорам, жившим
на ренту, а также словесные наборы для лозунгов, рек-
ламных объявлений, прошений и неожиданных мыс-
лей.
Однажды он решил добиться аудиенции у местного
тиранишки, который, помыкая страной, ничем от ему
подобных не отличался, — тот принял просителя в
окружении генералов, министров и чашек кофе.
— Хочу продать вам ваши последние слова, — ска-
зал человек. — Они вам очень пригодятся, ведь в по-
следний ваш час сами они не свяжутся должным обра-
зом, а сказать их надо будет обязательно, чтобы на
краю могилы вы могли, не запинаясь, обрисовать рет-
роспективную историческую перспективу.
— Переведи, чего он там, — приказал тиранишко
своему толмачу.
— Он на аргентинском говорит, ваше превосходи-
тельство.
— На аргентинском? Почему ничего не понимаю?
— Всё-то вы прекрасно поняли, — сказал чело-
век. — Повторяю, я пришёл продать вам ваши после-
дние слова.
Тиранишко вскочил, как в подобных случаях во-
дится, и, едва сдерживая дрожь в голосе, приказал
человека арестовать и бросить в специальный засте-
нок из тех, что всегда имеются при подобного вида
правлениях.
— Жаль, — сказал человек, когда его уводили. —
Вы непременно пожелаете сказать последние слова,
иначе как вы обрисуете ретроспективную историчес-
кую перспективу. Я и хочу вам продать их, никакого
71
Хулио Кортасар
обмана здесь нет. Но раз вы не хотите тратиться на эти
слова, то не сможете их загодя выучить для того мо-
мента, когда они будут проситься вам на язык, а про-
изнести их вы не сможете.
— Почему это я не смогу их произнести, ежели они
те самые, которые я должен захотеть произнести? —
спросил тиранишко, принявшись за другую чашку
кофе.
— А страх не позволит, — с грустью ответил чело-
век. — Вы ведь будете дрожать от ужаса и холода в
одной нижней рубахе с петлёй на шее, у вас зуб на зуб
не будет попадать, так что ни единого слова толком
выговорить вы не сможете. Палач и его подручные из
присутствующих здесь господ для видимости выждут
пару минут, и когда из вашего горла вырвется не то
стон, не то икание, не то мольбы о помиловании, а
пролепетать вы только это и сможете, то они, потеряв
терпение, вас тут же повесят.
Крайне возмущённые подручные палача и в особен-
ности генералы стали наседать на тиранишку с требо-
ванием немедленно этого человека расстрелять. Но
тиранишко весь-бледный-как'смерть грубо прогнал
их и, запершись с пришельцем, начал покупать у него
собственные последние слова.
Между тем генералы и министры, крайне унижен-
ные тем, как с ними обошлись, замыслили мятеж и на
следующее утро схватили тиранишку, когда тот в из-
любленной беседке лакомился виноградом. Дабы не
успел он сказать последних слов, его тут же пристре-
лили. Затем стали искать в правительственном дворце
продавца слов, который как сгинул, и вскоре нашли
его на базаре, где он продавал зазывы уличным акро-
батам и фокусникам. Его бросили в фургон и, доста-
вив в крепость, стали пытать, чтобы он сказал, каки-
ми такими могли быть последние слова тиранишки. Но
так как ни слова у него вырвать не смогли, то и заби-
ли его насмерть ногами.
72
Пластилин для лепки
А уличные торговцы, купившие у него разные зазы-
вы, продолжали выкрикивать их на перекрёстках, и
один из этих криков стал в дальнейшем паролем и от-
зывом контрреволюционного движения, покончившего
с генералами и министрами. Некоторые из них перед
смертью растерянно думали, что всё случившееся —
сплошная цепь недоразумений, и разные там слова и
выкрики, какими бы абсурдными они ни казались,
вполне могли бы продаваться, впрочем, без права по-
купки.
Так они все и отправились гнить в земле — тира-
нишко, продавец слов, генералы и министры, но вы-
крики на углах то и дело продолжали звучать.
ЛИНИИ РУКИ
Из брошенного на стол письма выбивается рукопис-
ная строчка, вытянувшись в линию, она пересекает
сосновую столешницу и спускается по ножке на пол.
Достаточно приглядеться, чтобы увидеть, как эта ли-
ния тянется по паркету, карабкается на стену, прони-
кает на репродукцию картины Буше, где оконтурива-
ет спину полулежащей на диване женщины, и наконец
через щель в потолке выскальзывает из комнаты, что-
бы затем спуститься с крыши по проводу громоотвода
на тротуар. Здесь из-за движения транспорта следить
за ней труднее, но если постараться, то можно увидеть,
как на остановке она по колесу заползает в автобус,
идущий в сторону порта. Там она сбегает по нейлоно-
вому чулку самой белокурой пассажирки, проскаль-
зывает на мрачную территорию таможни и рывками,
ползком и зигзагообразными перебежками пробирает-
ся к главному причалу, а уж там (теперь следить за ней
трудно, только крысы видят, как она карабкается на
борт) она проникает на корабль с его гулкими турбина-
ми, бежит по настилу палубы первого класса, чудом
73
Хулио Кортасар
избегает падения в большой люк и в одной из кают, где
печальный человек, внимая прощальному гудку от-
плывающего корабля, пьёт коньяк, взлетает по шву его
брюк и вязаному жилету, доползает до локтя в, теряя
силы, укрывается в ладони правой руки, которая в
этот самый миг начинает облегать рукоятку пистолета.
ИСТОРИИ ХРОНОПОВ И ФАМОВ
I
Первое, пока ещё не выясненное появление
хронопов, фамов и надеек
(Часть мифологическая)
НРАВЫ ФАМОВ
Однажды фам плясал как стояк, так и коровяк на-
против магазина, набитого хронопами и надейками. Не
в пример хрополам надейки тут же вышли из себя, ибо
неусыпно следят за тем, чтобы фамы не плясали стояк
и тем более коровяк, а плясали бы надею, известную и
надейкам и хронопам.
Фамы нарочно располагаются перед магазинами,
вот и на этот раз фам плясал как стояк, так и коро-
вяк, чтобы досадить надейкам. Одна из надеек спус-
тила на пол свою рыбу-флейту (надейки, подобно
Морскому Царю, никогда не расстаются с рыбами-
флейтами) и выбежала отчитать фама, выкрикивая
на ходу:
— Фам, давай не пляши стояк и тем более коровяк
перед этим магазином.
Фам же продолжал плясать и ещё стал смеяться.
Надейка кликнула подруг, а хронопы расположи-
лись вокруг — поглядеть, что будет.
— Фам, — сказали надейки, — давай не пляши сто-
як и тем более коровяк перед этим магазином.
Но фам продолжал плясать и смеяться, чтобы по-
больше насолить надейкам.
Тогда надейки на фама набросились и его попор-
тили.
Они оставили его на мостовой возле фонарного
столба, и фам стонал, весь в крови и печали.
75
Хулио Кортасар
Через некоторое время хронопы, эти зеленые и
влажные фитюльки, тайком приблизились к нему. Они
обступили фама и стали его жалеть, хрумкая:
— Хроноп-хроноп-хроноп...
И фам их понимал, и его одиночество теперь было
не таким горьким.
ТАНЕЦ ФАМОВ
Фамы поют повсюду,
фамы поют и колышутся:
КОРОВЯК, СТОЯК, НАДЕЯ, СТОЯК.
Фамы пляшут в гостиной
при фонариках и занавесках,
пляшут и распевают:
КОРОВЯК, НАДЕЯ, СТОЯК, СТОЯК.
Стражники с площади! Как это вы позволяете фамам
свободно разгуливать, петь и плясать, — этим фамам,
распевающим коровяк и стояк,
пляшущим стояк, надею, стояк, — да как они смеют!
Если бы, скажем, хронопы
(эти зелёные, влажные и щетинистые фитюльки)
бродили по улицам, — этих бы можно было спровадить
приветствием: «Здрасте-мордасти, хронопы, хронопы!»
Но фамы!
РАДОСТЬ ХРОНОПА
Встреча хронопа и фама на распродаже в магазине
«Ла Мондиале».
— Здрасте-мордасти, хроноп, хроноп!
— Здравствуйте, фам! Стояк, коровяк, надея.
— Хроноп, хроноп?
— Хроноп, хроноп.
76
Истории хронопов и фамов
— Нитку?
— Две. Одну синюю.
Фам уважает хронопа. И поэтому никогда не заго-
ворит, если можно обойтись без слов, так как боится
за хронопа: чего доброго, бдительные надейки, эти
поблёскивающие микробы, которые вечно кружат в
воздухе, проникнут в доброе сердце хронопа из-за
того, что тот лишний раз раскроет рот.
— На улице дождь, — говорит хроноп. — Обложной.
— Не бойтесь, — отвечает фам. — Мы поедем в
моём автомобиле. Чтобы не замочить нитки.
И сверлит глазами воздух, но не видит ни одной
надейки и облегчённо вздыхает. Ему нравится наблю-
дать за волнующей радостью хронопа, как он прижи-
мает к груди обе нитки (одна синяя), с нетерпением
ожидая, когда фам пригласит его в свой автомобиль.
ПЕЧАЛЬ ХРОНОПА
На выходе из Луна-парка хроноп замечает,
что его часы отстают, что часы отстают, что часы!..
Хроноп огорчён, он смотрит на толпу фамов,
текущую вверх по Коррьентес в 11.20,
а для него, зелёной и влажной фитюльки, —
ещё только 11.15.
Хроноп размышляет: «Поздно.
Правда, для фамов ещё позже, чем для меня, —
для фамов на пять минут позже,
и домой они возвратятся позже,
и в постель лягут позже.
Но в моих часах меньше жизни, меньше дома,
меньше постели,
я несчастный и влажный хроноп!»
И, сидя за чашечкой кофе в «Ричмонде»,
он кропит сухой хлебец своей натуральной слезой.
77
Хулио Кортасар
II
Жизнь хронопов и фамов
ПУТЕШЕСТВИЯ
Во время путешествий, когда фамам приходится за-
ночевать в чужом городе, они поступают следующим
образом. Один из фамов отправляется в гостиницу, где
с превеликой осторожностью наводит справки о ценах,
качестве простынь и цвете ковров. Другой спешит в
комиссариат полиции и составляет акт о движимом и
недвижимом имуществе всех троих, а также опись со-
держимого чемоданов. Третий фам отправляется прями-
ком в местную больницу, где заносит в свой блокнот
расписание дежурства врачей разных специальностей.
Покончив с хлопотами, путешественники собирают-
ся на главной площади города, обмениваются наблю-
дениями и заходят в кафе выпить по аперитиву. Но
сначала они берутся за руки и водят хоровод. Этот
танец известен под названием «Фамская радость».
Когда путешествовать отправляются хронопы, все
отели переполнены, поезда уже ушли, дождь как из
ведра, а таксисты сперва не берутся везти, а после за-
ламывают безбожную цену. Но хронопы не унывают,
так как твердо убеждены, что подобное происходит со
всеми, и, когда пора идти спать, говорят друг дружке:
«Дивный город, ах что за город!» Всю ночь им снится,
будто в городе большой праздник и будто они пригла-
шены. Наутро они просыпаются в прекрасном настрое-
нии, и вот таким манером хронопы и путешествуют.
Оседлые надейки довольствуются тем, что позволя-
ют путешествовать по себе вещам и людям, напоминая
статуи, на которые во что бы то ни стало надо пойти
поглядеть, потому что сами-то они не придут!
78
Истории хронопов и фанов
ХРАНЕНИЕ ВОСПОМИНАНИЙ
Чтобы сохранить свои воспоминания, фамы обыч-
но бальзамируют их: уложив воспоминанию волосы и
характерные признаки, они пеленают его с ног до го-
ловы в чёрное покрывало и прислоняют к стене в гос-
тиной с этикеткой, на которой значится «Прогулка в
Кильмес» или «Фрэнк Синатра».
У хронопов не так: эти рассеянные мягкие суще-
ства позволяют воспоминаниям носиться с веселыми
криками по всему дому, и те бегают промеж них, а
когда одно из них запутается в ногах, его нежно гла-
дят, приговаривая: «Смотри не ушибись» или «Осто-
рожней на лестнице». Поэтому в доме у фамов поря-
док и тишина, в то время как у хронопов всё вверх
дном и постоянно хлопают двери. Соседи вечно жа-
луются на хронопов, а фамы, сочувственно кивая,
спешат домой, чтобы посмотреть, все ли этикетки на
месте.
ЧАСЫ
У одного фама были стенные часы, которые он каж-
дую неделю заводил с превеликой осторожностью.
Проходивший мимо хроноп, увидев это, рассмеялся,
отправился домой и соорудил себе часы из артишока,
или по-латыни «супага $со1ути5», как еще можно и
должно его называть.
Часы-артишок этого хронопа являются весьма
своеобразным артишоком, черенок которого воткнут
в отверстие в стене. Бесчисленные лепестки капусто-
образного цветка отмечают, который теперь час, а
также и все другие часы, так что хронопу стоит ото-
рвать один лепесток, и он уже знает, который час.
Так как он отрывает их слева направо, каждый лепе-
сток показывает точное время, а на следующий день
79
Хулио Кортасар
хроноп начинает отрывать лепестки по новому кругу.
У самой сердцевины время уже не может измеряться,
но хроноп получает громадное удовольствие от фиоле-
тового цветочного зародыша: приправив его маслом,
уксусом и солью, он съедает его и вставляет в отвер-
стие новые часы.
ОБЕД
Не без труда один из хронопов изобрёл жизнемо-
метр. Нечто среднее между термометром и маномет-
ром, картотекой и сигпсиЫт уНае1.
К примеру, хроноп принимает дома фама, надейку
и языковеда. Используя своё изобретение, он опреде-
ляет, что фам является инфражизнью, надейка — па-
ражизнью, а языковед — интержизнью. Что касается
самого хронопа, то он может быть отнесён к слабому
проявлению супержизни, но, скорее, в смысле поэти-
ческом.
Во время обеда хропоп с наслаждением слушает
сотрапезников, беседующих, по их мнению, на одну
тему, а на самом деле кто в лес, кто по дрова. Ин-
тержизнь пользуется такими отвлечёнными поняти-
ями, как дух и сознание, что для паражизни равно-
сильно звуку дождя, слушать который тоже дело
тонкое. Разумеется, инфражизнь то и дело просит
передать ей тёртый сыр, а супержизнь разделывает
цыпленка со скоростью сорок два оборота, по мето-
ду Стенли Фитцсиммонса. Покончив со сладким, все
прощаются и отправляются по своим делам, а на сто-
ле после жизней остаются лишь разрозненные кусоч-
ки смерти.
Жизнеописание (лат.).
80
Истории хронопов и фамов
НОСОВЫЕ ПЛАТКИ
Фам богат, и у него есть служанка. Этот фам, ис-
пользовав один раз носовой платок, тут же швыряет
его в корзину для бумаг. Достаёт еще один платок —
и туда же. В корзину он отправляет все использован-
ные платки.
А кончатся эти — покупает новую коробку.
Служанка платки не выбрасывает, а сохраняет для
себя. Но так как поведение фама её коробит, в один
прекрасный день, не вытерпев, она спрашивает: для
того ли платки, чтобы их выбрасывать?!
— Дура набитая! — говорит фам. — Зачем спроси-
ла! Теперь будешь платки стирать, и мои деньги будут
целее.
ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВО
Фамы построили завод по производству пожарной
кишки и наняли уйму хронопов для её скатывания и
складирования. Как только хронопы очутились на ме-
сте описываемых событий, их обуяла радость. Кишка
выпускалась красная, синяя, жёлтая и фиолетовая.
Она была прозрачная, так что можно было видеть, как
внутри пузырится вода, а иногда мелькнет какое-ни-
будь ополоумевшее насекомое. Хронопы испустили во-
сторженпый крик и начали плясать стояк и коровяк,
вместо того чтобы работать. Фамы рассердились и тут
же применили пункты 21, 22 и 23 внутреннего распо-
рядка, чтобы предотвратить в будущем подобные ак-
ции.
Так как фамы весьма рассеянны, хронопы не пре-
минули воспользоваться первым же благоприятным
случаем и, навалив целую гору кишки на грузовик,
отправились в город. Встречая по дороге девочек,
они отрезали по доброму куску синей кишки и тут же
81
Хулио Кортасар
его дарили, чтобы девочка могла в ней скакать. Вско-
ре на каждом углу можно было любоваться на расчу-
десные прозрачно-синие шары: в каждом было по де-
вочке, которая вертелась в нём, как белка в колесе.
Родители пытались кишку отнять и приспособить её
для поливки сада, но хитрюги хронопы заблаговре-
менно кишку прокололи, так что вода вытекала
струйками и кишка для поливки не годилась. В ре-
зультате родители только устали, и каждая девочка
смогла вернуться на свой угол и там прыгать сколь-
ко душе угодно.
Жёлтой кишкой хронопы украсили разные мону-
менты, а зелёную пустили на ловушки, по африкан-
скому образцу растянув её в розариумах, чтобы на-
слаждаться видом надеек, из которых образуется куча
мала. Вокруг упавших надеек хропопы плясали как
стояк, так и коровяк, а надейки пытались их усовес-
тить, приговаривая:
— Хронические хрычи хронопы! Хряки!
Хронопы, вовсе не желавшие зла надейкам, помо-
гали им подняться и каждой дарили по куску красной
кишки. И надейки спешили домой, чтобы поскорее
осуществить самую розовую свою мечту: поливать
сады зелёные из красной кишки.
Фамы завод прикрыли. Они устроили банкет со
множеством надгробных речей и официантов, обносив-
ших гостей рыбой в обстановке горестных вздохов.
Фамы не пригласили ни одного хронопа, а только на-
деек, и то лишь тех, которые не попали в ловушку, так
как уловленные надейки не могли нарадоваться на
свою кишку, и фамы на них разобиделись.
V
БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ
Фамы способны на поступки, свидетельствующие
об их крайнем добросердечии: так, например, стбит
82
Истории хронопов и фамов
фаму встретить несчастную надейку, которая только
что грохнулась с кокосовой пальмы, как он грузит её
в автомобиль и везёт к себе домой, где начинает её
кормить и всячески развлекать, пока надейка не попра-
вится и не решится ещё раз вскарабкаться на кокосо-
вую пальму. После такого поступка фам чувствует себя
очень хорошо, он и в самом деле очень хороший, толь-
ко ему не приходит в голову, что через несколько дней
надейка снова свалится с пальмы. И в то время как
надейка вторично свалилась, фам в клубе в прекрас-
ном расположении духа думает о своём участливом
отношении к несчастной надейке, когда он нашёл её
под пальмой.
Хронопы в общем-то не добросердечны. Они спо-
койно проходят мимо самых душераздирающих сцен,
например мимо бедной надейки, которая не может
зашнуровать туфлю и стонет, сидя на краю тротуара.
Хронопы и не посмотрят в её сторону, с интересом
провожая взглядом какую-нибудь пушинку. С подоб-
ными субъектами невозможно осуществлять благотво-
рительное мероприятия, именно поэтому руководство
благотворительных обществ — сплошь фамы, а биб-
лиотекаршей там работает надейка. Со своих постов
фамы ощутимо помогают хронопам, которым на это
наплевать.
ПЕНИЕ ХРОНОПОВ
Когда хронопы поют свои любимые песни, они при-
ходят в такое возбуждение, что частенько попадают
под грузовики и велосипеды, вываливаются из окна и
теряют не только то, что у них в карманах, но и счёт
дням.
Когда хроноп поёт, надейки и фамы сбегаются по-
слушать, хотя и не понимают, что здесь особенного, и
даже несколько задеты. Окружённый толпой хроноп
83
Хулио Кортасар
воздевает ручки, словно поддерживает солнце, как
будто небо — блюдо, а солнце — голова Крестителя,
так что песня хронопа как бы обнажённая Саломея,
танцующая для фамов и надеек, которые застыли с
раскрытыми ртами, спрашивая друг у друга — доко-
ле?! Но так как в глубине души они славные (фамы
просто хорошие, а надейки — безобидные дурочки), то
в конце концов они хронопу аплодируют, а тот, придя
в себя, удивлённо озирается по сторонам и тоже начи-
нает аплодировать, бедняжка.
СЛУЧАЙ
Маленький хроноп искал ключ от двери на тумбоч-
ке, тумбочку — в спальне, спальню — в доме, дом —
на улице. Тут-то хроноп и зашёл в тупик: какая ули-
ца, если нет ключа от двери на улицу?!
МАЛАЯ ДОЗА
Один фам сделал открытие, что добродетель —
круглый микроб, к тому же с бесчисленными ножка-
ми. Тут же он дал большую ложку добродетели своей
тёще. Результат превзошёл все ожидания: сеньора
прекратила делать язвительные замечания, основала
клуб защиты заблудших альпипистов и по проше-
ствии каких-нибудь двух месяцев повела себя столь
образцово, что недостатки её дочери, до этого неза-
метные, выплыли наружу, произведя на фама ошелом-
ляющее действие, и ему не оставалось ничего другого,
как дать ложку добродетели жене, которая покинула
его в ту же ночь, найдя мужа слишком мелким и фа-
моватым, то есть совершенно не похожим на мораль-
ные образцы, проплывавшие во всём блеске в её во-
ображении.
84
Истории хронопов и фанов
Фам долго пребывал в меланхолии и в конце кон-
цов осушил целый пузырек добродетели. Но продол-
жает чувствовать себя столь же одиноко и печально.
Когда он сталкивается на улице с тёщей или женой,
они издали вежливо здороваются, но не решаются
даже заговорить друг с другом — настолько велики их
совершенство и страх заразиться.
ФОТО ВЫШЛО НЕЧЁТКИМ
Хроноп решает открыть входную дверь и, сунув
руку в карман, вместо ключа извлекает коробок спи-
чек. Хроноп крайне обеспокоен: если вместо ключа он
находит спички, то не произошло ли самое ужасное —
не стало ли в мире всё шиворот-навыворот, и кто зна-
ет: если спички находятся там, где ключ, может слу-
читься, что его кошелёк набит спичками, а сахарни-
ца — деньгами, а пианино — сахаром, а телефонная
книга — нотами, а платяной шкаф — абонентами, а
кровать — костюмами, а вазоны — простынями, а
трамваи — розами, а поля — трамваями! И вот в
страшной растерянности хроноп спешит поглядеть на
себя в зеркало, но так как зеркало чуть сдвинуто, то
увидел он подставку для зонтов, что подтверждает са-
мые худшие его предположения, и он разражается
рыданиями, падает на колени и молитвенно складыва-
ет ручки, не зная, что делать. Соседские фамы прибе-
жали его утешить, а за ними и надейки, но проходит
много часов, прежде чем хроноп успокаивается и со-
глашается выпить чашку чаю, которую долго огляды-
вает и изучает, перед тем как отпить глоток: чего доб-
рого, чашка чая окажется муравейником или книгой
Сэмуэля Смайлса!..
85
Хулио Кортасар
ЕВГЕНИКА
Надо отметить, что хронопы уклоняются от дето-
рождения, ибо первое, что делает, появившись на
свет, новорождённый хронопчик, так это грязно ос-
корбляет отца, подсознательно видя в нём средоточие
всех несчастий, которые однажды станут и его не-
счастьями.
Именно поэтому хронопы приглашают к своим жё-
нам фамов, которые завсегда готовы, будучи существа-
ми крайне похотливыми. Помимо всего прочего, фамы
полагают, что таким манером они сведут на нет мо-
ральное превосходство хронопов, но глубоко ошибают-
ся, так как хронопы воспитывают детей на свой лад и
в течение каких-нибудь двух-трёх недель лишают их
всякого фамоподобия.
ИХ ВЕРА В НАУКИ
Одна надейка верила в существование физионо-
мических групп, то есть людей плосконосых, рыбо-
мордых, толстощёких, унылоглазых, бровастоли-
цых, научновзглядых, парикмахероидных и т. д.
Решив окончательно их классифицировать, она на-
чала с того, что завела большие списки своих знако-
мых и разделила их на вышеуказанные группы.
Сперва она занялась первой группой, состоявшей из
восьми плосконосых, и с удивлением обнаружила,
что на самом деле эти парни подразделяются на три
подгруппы, а именно: на усато-плосконосых, на бок-
сёро-плосконосых и на министерско-курьеро-плоско-
носых — соответственно 3, 3 и 2 плосконосых. Не
успела она выделить подгруппы (а делала она это в
ресторане «Паулиста-де-Сан-Мартин», где собрала
всех с большим трудом и с не меньшим количеством
охлаждённого кофе с ромом), как убедилась, что
86
Истории хронопов и фамов
первая подгруппа тоже неоднородна: двое усато-
плосконосых принадлежали к типу тапиров, в то
время как последнего со всей определённостью мож-
но было отнести к плосконосому японского типа. От-
ведя его в сторону с помощью доброго бутерброда с
анчоусами и рублеными яйцами, она занялась дву-
мя тапиро-усато-плосконосыми и уже начала было
вписывать этот вид в свою научную тетрадь, как не-
ожиданно один из тапиро- посмотрел несколько
вбок, а второй тапиро- несколько в другой бок,
вследствие чего надейка и все присутствующие с
удивлением обнаружили: в то время как первый та-
пиро- безусловно являлся брахицефало-плосконо-
сым, второй плосконосый обладал черепом, куда
более приспособленным для того, чтобы вешать на
него шляпу, нежели оную нахлобучивать. В резуль-
тате распался и этот вид, а об остальных и говорить
нечего, так как остальные перешли от охлаждённого
кофе с ромом к высокоградусной тростниковой вод-
ке и если в чем-то и походили друг на друга на этом
уровне, так это в твёрдой решимости продолжать
пить за счёт надейки.
ИЗДЕРЖКИ ОБЩЕСТВЕННЫХ СЛУЖБ
Судите сами, что получается, когда полагаешься на
хронопов. Не успели одного из них назначить Гене-
ральным директором радиовещания, как этот хроноп
созвал переводчиков с улицы Сан-Мартин и велел им
перевести все тексты, объявления и песни на румын-
ский язык, не столь уж и популярный в аргентинских
кругах.
В восемь утра фамы начали включать свои приём-
ники, горя желанием послушать последние известия, а
также рекламу «Гениоля» и «Масла для жарки, кото-
рое самой высшей марки».
87
Хулио Кортасар
И стали всё это слушать, но на румынском языке,
так что поняли только марку продукта. Крайне удив-
лённые, фамы начали трясти свои приёмники, но пе-
редачи продолжали идти на румынском, даже танго
«Этой ночью я напьюсь», а телефон Генеральной ди-
рекции радиовещания обслуживала сеньорита, которая
на гневные жалобы отвечала по-румынски, что ещё
больше усилило неописуемый переполох.
Как только Наиверховное Правительство узнало об
этом, оно приказало расстрелять хронопа, который так
бессовестно надругался над родными традициями. К
несчастью, взвод был сформирован из хронопов-ново-
бранцев: вместо того чтобы стрелять по Генеральному
экс-директору, они пальнули по толпе, собравшейся на
площади Мая, да так прицельно, что сразили шесте-
рых морских офицеров и одного фармацевта. Приве-
ли взвод фамов: хроноп был надлежащим образом рас-
стрелян, а на его место назначили известного автора
фольклорных песен и очерка о сером веществе. Этот
фам вернул родной язык радиотелефонии, но вышло
так, что фамы успели потерять к этому делу всякое
доверие и почти не включали своих радиоприёмников.
Многие фамы, по природе своей пессимисты, накупи-
ли словарей и пособий по изучению румынского язы-
ка, а также жизнеописания короля Кароля и госпожи
Лупеску. Румынский язык вопреки бешенству Наивер-
ховного Правительства вошёл в моду, и к могиле хро-
нопа тайно стекались делегации, окроплявшие её слеза-
ми и визитными карточками, на которых упоминались
известнейшие фамилии Бухареста, города филателис-
тов и покушений.
БУДЬТЕ КАК ДОМА
Надейка построила себе дом и повесила у входа
доску, на которой значилось:
88
Истории хронопов и фанов
КТО БЫ НИ ВОШЕЛ В ЭТОТ ДОМ -
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!
Фам построил дом и вызывающе не повесил ника-
ких досок.
Хроноп построил дом и, как водится у хронопов,
повесил у портика разные доски, купленные готовыми
или специально заказанные. Доски были прилажены
так, что читались по порядку. Первая гласила:
КТО БЫ НИ ВОШЕЛ В ЭТОТ ДОМ -
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!
Вторая гласила:
ДОМ-ТО МАЛЕНЬКИЙ, ЗАТО СЕРДЦЕ БОЛЬШОЕ.
Третья гласила:
НЕПРОШЕНАЯ ПЕРСОНА - ПРИЯТНЕЕ ГАЗОНА!
Четвертая гласила:
ХОТЬ В КАРМАНЕ НИ ГРОША, НО ЗАТО ПОЁТ ДУША!
Пятая гласила:
ЭТА ДОСКА АННУЛИРУЕТ ВСЕ ПРЕДЫДУЩИЕ.
ПШЁЛ ВОН, СОБАКА!
ВРАЧЕБНАЯ ПРАКТИКА
Один из практикующих хронопов открывает вра-
чебную консультацию на улице Сантьяго-дель-Эстеро.
Тут же является больной и начинает жаловаться на
свои болячки, на то, что он не может спать ночью и
кушать днём.
— Купите большой букет роз, — советует хроноп.
Пациент смотрит на него как на сумасшедшего, убе-
гает, но, поразмыслив, букет покупает и тут же выле-
чивается. Он мчится к хронопу и сверх платы за ре-
цепт дарит ему от нежных чувств красивый букет роз.
89
Хулио Кортасар
Не успел он уйти, как хроноп падает на пол, у него
болит и там, и здесь, он не может спать ночью и ку-
шать днём.
ЧАСТНОЕ И ОБЩЕСТВЕННОЕ
Однажды хроноп чистил на балконе зубы. Охвачен-
ный неописуемым восторгом при виде восходящего
солнца и прекрасных, легко скользящих по небу обла-
ков, он с сатанинской силой сжал тюбик, отчего зубная
паста начала выдавливаться длинной розовой лентой.
Уложив на щётку чуть ли не целую гору пасты, хро-
ноп, заметив, что в тюбике остаётся еще какое-то её
количество, начал его трясти, так что розовые хлопья
полетели с балкона на улицу, где группа фамов как раз
собралась потолковать о местных новостях. Розовая
паста шлёпалась на шляпы фамов, в то время как на-
верху счастливый хроноп, напевая, радостно драил
зубы. Фамы возмутились невиданным небрежением
хронопа и решили направить делегацию, которая бы
незамедлительно вынесла ему порицание. Делегация,
составленная из трёх фамов, тут же поднялась к хро-
нопу и сделала ему следующее внушение:
— Хроноп, ты испортил наши шляпы, так что го-
товь деньги.
И вслед за этим ещё многозначительнее:
— Хроноп, не следовало бы так расточать зубную
пасту!!!
ИЗЫСКАНИЯ
Три хронопа и фам объединились в спелеологичес-
ком смысле в целях обнаружеия подземных ключей
одного из источников. Добравшись до провала, веду-
щего в подземелье, хроноп, поддерживаемый коллега-
90
Истории хронопов и фамов
ми, начинает спуск; на спине у него большой пакет, в
котором находятся его излюбленные бутерброды (с
сыром). Два хронопа-кабестана постепенно его спуска-
ют, а фам заносит в большую тетрадь все экспедици-
онные подробности. Вскоре от хронопа приходит пер-
вая весть, она ужасна — в результате ошибки ему
положили бутерброды с ветчиной! Хроноп дергает за
верёвку и настаивает на подъёме. Хронопы-кабестаны
в замешательстве советуются, а фам поднимается во
весь свой ужасный рост и говорит «Нет!* с такой яро-
стью, что хронопы, выпустив из рук верёвку, спешат
его успокоить. Что и делают, когда приходит новое
сообщение, связанное с тем, что хроноп плюхнулся в
один из ключей, откуда информирует, что дело дрянь:
прерывая сообщение руганью и слезами, он кричит,
что все бутерброды оказались с ветчиной и, сколько он
их ни изучает, среди бутербродов с ветчиной нет ни
одного с сыром.
ВОСПИТАНИЕ ПРИНЦА
У хронопов почти никогда не бывает детей, но, если
такое случается, отцы теряют голову и происходят
вещи из ряда вон выходящие. К примеру, у хронопа
рождается сын — сейчас же на родителя нисходит бла-
годать, он убеждён, что сын его — громоотвод всего
прекрасного и в жилах его течёт чуть ли не полный
курс химии, то тут, то там перемежаемый островками
изящных искусств, поэзии и градостроительства. Есте-
ственно, хроноп не может смотреть на своё чадо ина-
че, как низко склонившись перед ним и произнося сло-
ва, исполненные почтительного уважения.
Сын же, как водится, старательно его ненавидит.
Когда он достигает школьного возраста, отец записы-
вает его в первый класс, и ребёнок рад-радёхонек среди
себе подобных маленьких хронопов, фамов и надеек. Но
91
Хулио Кортасар
по мере того как время близится к полудню, он начи-
нает хныкать, так как знает, что у входа его наверня-
ка ждёт отец: завидя своё чадо, он всплеснёт руками и
начнёт нести всякое разное вроде того:
— Здрасте-мордасти, хроноп, хроноп, самый луч-
ший, самый росленький из детей!
Вследствие чего стоящие у ограды фамы-юниоры
и надейки-юниорки станут прыскать в кулак, а ма-
ленький хроноп тяжело возненавидит папашу и не-
пременно между первым причастием и военной служ-
бой сотворит ему какую-нибудь пакость. Но хронопы
не очень-то сокрушаются, потому что сами ненавиде-
ли своих отцов, и даже склонны полагать, что нена-
висть эта — другой лик свободы или бескрайнего
мира.
НАКЛЕИВАЙТЕ МАРКУ
В ПРАВОМ ВЕРХНЕМ УГЛУ
Фам и хроноп — большие друзья. Однажды они
вместе пришли на почту, чтобы отправить письма
жёнам, которые стараниями 4Кука и сына» путеше-
ствуют по Норвегии. Фам наклеивает свои марки
тщательно, легко постукивая по ним, чтобы они луч-
ше приклеились; хроноп же, испустив ужасающий
вопль и переполошив почтовых служащих, с безгра-
ничным гневом объявляет, что марки выполнены в
отвратительно дурном вкусе и что его никогда не
заставят надругаться над супружеской верностью
столь жалким способом. Фам смущён, так как свои
марки он уже приклеил, но, будучи близким другом
хронопа, он берет его сторону и отваживается за-
явить, что да — вид на марке в 20 сентаво довольно-
таки вульгарен и затаскан, а на марке в один песо
напоминает по цвету осадок со дна винной бочки. Но
и это не успокаивает хронопа, он продолжает разма-
92
Истории хронопов и фанов
хивать письмом и клеймить позором почтовых слу-
жащих, оторопело взирающих на него. Выходит уп-
равляющий, и через какие-нибудь двадцать секунд
хроноп оказывается на улице с письмом в руке и пре-
великой задумчивостью во взоре. Фам, успевший по-
тихоньку сунуть своё письмо в почтовый ящик, ус-
покаивает его:
— По счастью, наши жёны путешествуют вместе, и
я в своём письме написал, что у тебя все в порядке, так
что твоя жена всё узнает от моей.
ТЕЛЕГРАММЫ
Надейки, живущие одна в Рамос-Мехиа, а другая в
Виедме, обменялись следующими телеграммами:
ЗАБЫЛА ТЫ КАНАРЕЕЧНУЮ СЕПИЮ. ДУРА. ИНЕС.
САМА ДУРА. У МЕНЯ ЗАПАСНАЯ. ЭММА.
Три телеграммы хронопов:
НЕОЖИДАННО ОШИБИВШИСЬ ПОЕЗДОМ ВМЕСТО
7.10 ВЫЕХАЛ 8.24 НАХОЖУСЬ СТРАННОМ МЕСТЕ. ПОДО-
ЗРИТЕЛЬНЫЕ ЛИЧНОСТИ ПЕРЕСЧИТЫВАЮТ ПОЧТОВЫЕ
МАРКИ. МЕСТО КРАЙНЕ МРАЧНОЕ. НЕ ДУМАЮ ЧТО
ПРИМУТ ТЕЛЕГРАММУ. ВОЗМОЖНО ЗАБОЛЕВАНИЕ. ГО-
ВОРИЛ НАДО БЫЛО ЗАХВАТИТЬ ГРЕЛКУ. ЧУВСТВУЮ
УПАДОК СИЛ. ЖДИ ОБРАТНЫМ ПОЕЗДОМ. АРТУРО.
НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ. ЧЕТЫРЕ ПЕСО ШЕСТЬДЕСЯТ
ИЛИ НИЧЕГО. ЕСЛИ СКОСТЯТ БЕРИ ДВЕ ПАРЫ ОДНУ
ГЛАДКУЮ ДРУГУЮ В ПОЛОСКУ.
НАШЕЛ ТЕТЮ ЭСТЕР СЛЕЗАХ. ЧЕРЕПАХА БОЛЬНА.
ВОЗМОЖНО ЯДОВИТЫЙ КОРЕНЬ ИЛИ ПРОТУХШИЙ
СЫР. ЧЕРЕПАХИ НЕЖНЫЕ. ГЛУПЫЕ НЕМНОГО. НЕ
МОГУТ РАЗЛИЧАТЬ. ЖАЛЬ.
93
Хулио Кортасар
ИХ ФЛОРА И ФАУНА
Лев и хроноп
Хроноп, бредущий в пустыне, сталкивается нос к
носу со львом. Имеет место следующая беседа.
Л ев: Я тебя съем.
X р о н о п {в большом унынии, но с достоин-
ством): Ну что ж...
Лев: Дудки! Хватит разыгрывать из себя жертву!
Со мной это не пройдёт. Давай плачь или дерись, одно
из двух! На нытиков у меня нет аппетита, пошевели-
вайся, я жду! Онемел, что ли?!
Хроноп онемел, а лев в затруднении. Внезапно его
осеняет.
Лев: Вот что, у меня в левой лапе заноза — очень
больно! Вытащи занозу, и я тебя прощу.
Хроноп занозу вытаскивает, и лев с недовольным
ворчанием удаляется.
Лев: Спасибо, Андрокл...
Орел и хроноп
Орел, как молния с неба, падает на хронопа, гуля-
ющего по главной улице Тиногасты, припирает его к
гранитной стене и надменно говорит:
Орёл: Только скажи, что я некрасивый!
Хроноп: Вы самое красивое пернатое, я таких и
не видел никогда.
Орёл: Валяй ещё что-нибудь.
Хроноп: Вы красивее, чем райская птица.
О р ё л: А попробуй сказать, что я не летаю вы-
соко.
X р о н о п: Да вы летаете на головокружительной
высоте, к тому же вы целиком сверхзвуковой и косми-
ческий.
94
Истории хронопов и фанов
О р ё л: А попробуй скажи, что я плохо пахну.
X р о н о п: Вы пахнете лучше, чем целый литр
одеколона «Жан-Мари Фарина».
Орёл: Вот мерзость! Места не найдёшь, куда дол-
бануть!
Цветок и хроноп
Посреди луга хроноп видит одинокий цветок. Спер-
ва он хочет его сорвать, но решает, что это неуместная
жестокость, опускается на колени и весело играет с
цветком: гладит лепестки, дует на него, так что тот
пляшет, потом жужжит над ним, как пчела, нюхает
его, а под конец ложится под цветком и засыпает, ок-
ружённый безмятежным покоем.
Цветок в замешательстве: «Да, он настоящий цве-
ток!..»
Фам и эвкалипт
Фам идёт по лесу и, хотя не испытывает нужды в
дровах, жадно поглядывает на деревья. Деревья в ужа-
се, потому что знают привычки фамов и рассчитывают
на худшее. Среди них высится красавец эвкалипт.
Фам, увидев его, испускает радостный крик, а также
пляшет вокруг озадаченного эвкалипта как стояк, так
и коровяк, приговаривая:
— Антисептические листья, здоровье зимой, очень
гигиенично.
Он достает топор и ничтоже сумняшеся вонзает его
эвкалипту в живот. Смертельно раненный эвкалипт
стонет, и деревья слышат, как он говорит, перемежая
слова вздохами:
— Подумать только, этот безумец мог обойтись таб-
летками Вальда!
95
Хулио Кортасар
Черепахи и хронопы
Черепахи — большие поклонницы скорости, так оно
всегда и бывает.
Надейки знают об этом, но не обращают внимания.
Фамы знают и насмехаются.
Хронопы знают и каждый раз, встречая черепаху,
достают коробочку с цветными мелками и рисуют на
черепаховом панцире ласточку.
все огни -
огонь
Посвещается Франсиско Порруа
ЮЖНОЕ ШОССЕ
СИ аи1отоЪШ5И ассаЫагл зетЪгапо
поп ауеге зЪопа... Соте теа1Ы, ип
ш^ог^о аи^отоЬШзИсо 1трге55юпа,
та поп С1 (Нее ^гап сЬе.
Агггдо ВепейеШ, Ь'Езргеззо,
Кота, 21.6.1964х
Вначале девушка из «дофина» утверждала, что сле-
дит за временем, хотя инженера из «Пежо-404» это
уже не трогало. Глядеть на часы — дело нехитрое, но
время, прикрепленное к правому запястью, или радио-
сигналы «6и-6и» словно отмеряли что-то иное, время
тех людей, которые не поддались идиотскому желанию
возвращаться в Париж по южному шоссе в воскресе-
нье вечером и которые не были вынуждены, едва ми-
новав Фонтенбло, еле-еле ползти, то и дело останавли-
ваясь, — шесть рядов на каждой стороне дороги (как
известно, по воскресеньям шоссе целиком предостав-
ляется возвращающимся в столицу), —. включишь мо-
тор, продвинешься на два-три метра, вновь остано-
вишься, поболтаешь с монахинями, машина которых
стоит справа, с девушкой в «дофине» — слева, бро-
сишь взгляд через заднее стекло на бледного мужчину
за рулем «каравеллы», шутливо выразишь свою за-
висть супружеской паре из «Пежо-203» (позади «до-
фина»), которая хлопочет над своей девочкой, играет
с ней, забавляется и жует сыр, терпишь иногда дикие
выходки двух желторотых юнцов из «симки», двигаю-
щейся впереди «Пежо-404», а во время остановок даже
выходишь на разведку, не слишком удаляясь от маши-
ны, ибо никогда не узнаешь, в какой момент передние
1 Считается, что об этих оголтелых автомобилистах рассказы-
вать нечего... В самом деле, пробки на дорогах — любопытное зре-
лище, но не более. Арриго Бенедетти, Л'Эспрессо, Рим (итал.).
99
Хулио Кортасар
машины возобновят движение — беги тогда во всю
прыть, чтобы соседи сзади не подняли шум, сигналя и
бранясь, и так доберешься до «таунуса», что впереди
«дофина», в котором девушка то и дело поглядывает
на часы, перекинешься словом — иногда весело, а по-
рой и досадливо — с двумя мужчинами, с которыми
едет белокурый мальчик, несмотря ни на что с вели-
ким удовольствием катающий игрушечный автомобиль
по сиденьям и буферу «таунуса»; можно рискнуть
отойти подальше, если увидишь, что передние маши-
ны стоят намертво, бросить жалостливый взгляд на
старых супругов из «ситроена», похожего на гигант-
скую фиолетовую ванну, в которой плавают оба ста-
ричка, он — держа руки на руле с выражением тер-
пеливой усталости, она — грызя яблоко, скорее со
старанием, чем с охотой.
Это повторялось трижды, и на четвертый раз инже-
нер решил больше не выходить из машины и ждать,
когда в конце концов пробка рассосется. Августовский
жар скапливался в этот час дня где-то на уровне шин,
словно для того, чтобы неподвижность еще больше
взвинчивала нервы. Все пропахло бензином, над ма-
шинами взлетали крикливые голоса молодых людей из
«симки», солнце отражалось в стеклах и хромирован-
ных частях автомобилей, и в довершение всего — рос-
ло нелепое, странное чувство, будто ты погребен в этом
густом лесу машин, которым полагалось бы мчаться
вперед. Принадлежавший инженеру «четыреста чет-
вертый» располагался во втором ряду справа, если
считать от линии, разделяющей автостраду пополам;
таким образом, справа от него находились еще четыре
машины, а слева — еще семь, хотя, по сути дела, раз-
глядеть как следует можно было лишь восемь непос-
редственно окружавших его машин и их пассажиров,
на которых он уже насмотрелся до одури. Он успел пе-
реговорить со всеми, кроме молодых владельцев «сим-
ки», внушавших ему неприязнь.
100
Южное шоссе
Положение обсуждали в мельчайших подробностях,
и у всех возникло впечатление, что до Корбей-Эссона
придется продвигаться шажком или еще того медлен-
нее, а между Корбей и Жювизи ритм начнет убыст-
ряться, как только вертолетам и мотоциклистам удаст-
ся ликвидировать самое трудное место в пробке. Никто
не сомневался, что затор вызван тяжелой катастрофой
где-нибудь неподалеку — во всяком случае, трудно
было найти иное объяснение столь невероятной медли-
тельности. И тут же — правительство, жара, налоги,
Дорожное управление, банальности одна за другой, на
три метра продвинулись, очередная банальность, еще
сто метров, поучение или сдержанная брань.
Две монахини торопились попасть в Милли-ля-
Форэ до восьми — они везли в своем «2НР» корзину
овощей и другой зелени для кухни. Супруги из «Пежо-
203» больше всего боялись пропустить телевизионную
игру, которую передают в половине десятого; девушка
за рулем 4дофина» сказала инженеру, что ей все рав-
но, приедет ли она в Париж раньше или позже, но она
возмущается из принципа, так как считает безобрази-
ем заставлять тысячи людей двигаться со скоростью
каравана верблюдов. В эти последние часы (было, дол-
жно быть, около пяти, но солнце все еще подвергало
их невыносимой пытке) они, по мнению инженера,
проехали несколько сотен метров, но один из пассажи-
ров «таунуса», который подошел перекинуться словом,
ведя за руку мальчика с игрушечным автомобилем,
иронически улыбаясь, указал на верхушку одинокого
платана, и девушка из «дофина» вспомнила, что этот
платан (или, может быть, каштан) находится на одной
линии с ее машиной уже столько времени, что не сто-
ило глядеть на часы и ломать голову над бесполезны-
ми подсчетами.
Вечер никак не наступал, солнечный жар струился
и дрожал над шоссе и кузовами машин, доводя до го-
ловокружения. Темные очки, смоченные одеколоном,
101
Хулио Кортасар
платки на лбах, импровизированные укрытия от солн-
ца, от ослепительных солнечных бликов и клубов вы-
хлопного газа, вырывающихся из труб при каждом
броске вперед, становились лучше и совершеннее, пе-
ренимались другими и оживленно обсуждались. Инже-
нер вновь вышел из машины размять ноги, обменялся
несколькими словами с супругами деревенского вида
из «ариана», стоявшего впереди «2НР». Позади
«2НР» стоял «фольксваген» с солдатом и девушкой,
очевидно молодоженами. Третий ряд в сторону обочи-
ны уже не интересовал инженера, это могло бы увес-
ти его на опасное расстояние от «четыреста четверто-
го», у него рябило в глазах от пестроты и разнообраз-
ных силуэтов — «мерседес-бенц», «ситроен», «4Р»,
«ланча», «шкода», «моррисмайнор», — полный на-
бор. Слева, по другой стороне шоссе, тянулись на-
стоящие заросли — недостижимые для него «рено»,
«Англия», «пежо», «порш», «вольво»; все это было
так однообразно, что в конце концов, поболтав с дву-
мя мужчинами из «таунуса» и безуспешно попытав-
шись обменяться впечатлениями с одиноким водите-
лем «каравеллы», инженер не нашел ничего лучшего,
как вернуться в свой «четыреста четвертый» и вновь
завести разговор о времени, расстояниях и кино с де-
вушкой из «дофина».
Иногда, протискиваясь между машинами, к ним
забредал какой-нибудь чужак с другой полосы дороги
или от самых крайних рядов справа, приносил ту или
иную новость, возможно и ложную, но передававшую-
ся от машины к машине вдоль раскаленных километ-
ров. Пришелец смаковал успех своих сообщений, при-
слушиваясь к хлопанью дверец, — автомобилисты
кидались обсуждать принесенную им новость, — но
спустя некоторое время где-нибудь раздавался гудок
или рев мотора, и чужак бегом бросался прочь, видно
было, как он лавирует между машинами, стараясь по-
скорее добраться до своей и избежать праведного гне-
102
Южное шоссе
ва соседей. Именно так за вечер узнали о столкновении
«флориды» с <2НР* возле Корбей — трое убитых,
один ребенок ранен; о двойном наезде —■ «Фиат-1500*
налетел на крытый грузовик «рено», который в свою
очередь смял «остин», набитый английскими туриста-
ми; рассказывали также, будто перевернулся автобус,
шедший из Орли и переполненный пассажирами с ко-
пенгагенского самолета. Инженер не сомневался, что
все или почти все — выдумка, хотя что-то серьезное,
вероятно, и правда должно было произойти возле
Корбей или даже у самого Парижа, раз движение ос-
тановилось на таком большом участке. Крестьяне из
«ариана», у которых была ферма в стороне Монтре,
хорошо знали окрестности и рассказали, что как-то,
тоже в воскресенье, движение было остановлено на
пять часов, но теперь этот срок уже казался почти нич-
тожным — ибо солнце, клонясь к горизонту слева от
дороги, опрокидывало на каждую машину последнюю
лавину апельсинового желе, от которого закипал ме-
талл и темнело в глазах, и позади все маячила и мая-
чила верхушка дерева, а другая едва различимая вда-
леке тень все не приближалась, словно для того,
чтобы дать почувствовать, что колонна все же двига-
ется — пусть еле-еле, пусть то и дело останавливает-
ся, и вновь трогается с места, и внезапно тормозит, и
ползет только на первой скорости, и всякий раз при-
ходится испытывать оскорбительное разочарование,
когда еще и еще раз первая скорость кончается пол-
ной остановкой — ножной тормоз, ручной, стоп. И
так еще раз, еще и еще.
Однажды, по горло сытый бездействием, инженер
решил воспользоваться остановкой, особо долгой и
нудной, и обойти ряды машин слева; оставив позади
себя «дофин», он увидал «ЭКДУ», еще один «2НР»,
«Фиат-600», задержался возле «де-сото», чтобы пого-
ворить с взволнованным и растерянным туристом из
Вашингтона, который почти не понимал по-французски,
103
Хулио Кортасар
но к восьми часам должен был непременно попасть на
Плас Опера — уои ип<1ег51ап<1, ту ч/Не чгШ Ье а^и11у
апхюиз, с!атп II1, — разговор шел понемногу обо всем,
и тут из «ОКШ» выбрался человек, торговый агент с
виду, и заявил, что час назад ему рассказали, будто
посреди шоссе вдребезги разбился «пиперкэб», не-
сколько убитых. Американец оставил без внимания
историю с «пиперкэбом», инженер тоже, — услыхав
хор гудков, он кинулся к своему «четыреста четверто-
му», на бегу успев сообщить новости пассажирам «та-
унуса» и супругам из «двести третьего». Подробности
он приберег для девушки из «дофина» и излагал их,
пока машины ползли свои несколько метров (теперь
«дофин» немного отстал от «четыреста четвертого»,
чуть позже порядок поменялся, но в целом все двена-
дцать рядов двигались единым блоком, словно невиди-
мый регулировщик, спрятанный где-то под полотном
дороги, выпускал одновременно все машины, и никто
не мог вырваться вперед). «Пиперкэб», мадемуазель,
это небольшой прогулочный самолет. А-а! Пришло же
в голову шлепнуться посреди шоссе в воскресный
день. Если бы хоть не так парило в этих проклятых
машинах, если бы вон те деревья справа оказались
наконец позади, если бы последняя цифра на счетчике
километров совпала бы наконец с черной стрелочкой,
а не висела целую вечность на собственном хвосте.
И вот как-то (начинало смеркаться, уходящие к го-
ризонту автомобильные крыши подернулись лиловой
дымкой) большая белая бабочка присела на ветровое
стекло «дофина», и девушка с инженером залюбова-
лись ее крылышками, мимолетным и совершенным
мгновением покоя; с какой-то особой тоской они гля-
дели ей вслед, когда она, перелетев «таунус» и фиоле-
товый стариковский «ситроен», направилась к «Фиа-
1 Понимаете, жена будет ужасно беспокоиться, черт побери
(англ.).
104
Южное шоссе
ту-600», уже неразличимому вдали, вернулась к «сим-
ке», где рука неудачливого охотника попыталась было
схватить ее, затем легко перепорхнула «ариан», при-
надлежащий крестьянской чете, которая, кажется,
ужинала, и исчезла из поля зрения где-то справа от
«четыреста четвертого». С наступлением сумерек ко-
лонна в первый раз продвинулась на значительное
расстояние — почти сорок метров; когда инженер рас-
сеянно взглянул на счетчик километров, шестерка ис-
чезла и показался кончик цифры семь. Все включили
приемники, а обитатели «симки» пустили радио на пол-
ную мощность и, подпевая мелодии твиста, тряслись и
дергались так, что содрогалась вся машина; монахини
перебирали четки, мальчик из «таунуса» уснул, при-
жавшись лицом к стеклу и не выпуская из рук игру-
шечный автомобиль. Вновь появились незнакомцы
(стояла уже глухая ночь) и принесли новые слухи,
столь же противоречивые, как первые, уже забытые.
Речь шла теперь не о «пиперкэбе», а о планере, кото-
рый пилотировала дочь генерала. Подтверждался слух
о том, что грузовик-фургон «рено» налетел на «остин»,
однако это случилось не в Жювизи, а у въезда в Па-
риж; один из пришедших рассказал владельцам «две-
сти третьего», что дорожное покрытие возле Иньи по-
вреждено и что пять автомашин перевернулись,
врезавшись передними колесами в трещину. Вести о
происшествии дошли и до инженера — тот пожал пле-
чами и воздержался от комментариев. Попозже, пере-
бирая в памяти минуты ранних сумерек, когда стало
легче дышать, он вспомнил, как почему-то вдруг вы-
сунул руку из машины, постучал по обшивке «дофи-
на» и разбудил девушку, которая уснула, уронив го-
лову на руль и не заботясь о том, что надо двигаться
дальше. Вероятно, наступила уже полночь, когда одна
из монахинь робко предложила инженеру бутерброд с
ветчиной, полагая, что инженер голоден. Он принял его
из вежливости (на самом деле его мутило) и попросил
105
Хулио Кортасар
разрешения поделиться с девушкой из 4дофина», ко-
торая взяла бутерброд и съела его с аппетитом, заку-
сив долькой шоколада» предложенной ей соседом сле-
ва, владельцем «ОК\У». Многие выбрались на воздух
из своих прокаленных машин, вновь на многие часы
застрявших на месте; люди стали ощущать жажду, так
как все запасы лимонада, кока-колы и вина у них кон-
чились. Первой попросила пить девочка из «двести
третьего», и солдат с инженером и отцом девочки, по-
кинув автомобили, направились на поиски воды. Впе-
реди «симки», обитателям которой радио, очевидно,
вполне заменяло пищу, инженер обнаружил «болье»
и в нем женщину зрелых лет с тревожным взглядом.
Нет, воды у нее нет, но она может дать для девочки
конфет. Супруга из «ситроена» посовещались немно-
го, и затем старушка извлекла из сумки банку фрук-
тового сока. Инженер поблагодарил и справился, не
голодны ли они и не может ли он быть им полезен;
старик отрицательно покачал головой, но его жена,
видимо, готова была принять помощь. Спустя некото-
рое время девушка из «дофина» вместе с инженером
обследовали ряды машин, стоящих по левую руку, не
слишком удаляясь от своих; они добыли немного пе-
ченья и отнесли его старушке в «ситроен*, едва успев
вернуться на свои места под ливнем автомобильных
гудков.
Если не считать этих ничтожных отлучек, заняться
было нечем, и часы в конце концов стали наслаивать-
ся одни на другие, слившись в памяти в единое целое:
в какой-то момент инженер решил вычеркнуть день из
своей записной книжки и сдержал смешок, но в даль-
нейшем, когда оказалось, что монахини и пассажиры
«таунуса» и девушка из «дофина* не сходятся в под-
счетах, он понял, что следовало бы соблюдать точ-
ность. Передачи местного радио прекратились, и лишь
коротковолновый приемник у пассажира «БКШ»
упорно передавал биржевые новости. К трем часам
106
Южное шоссе
утра между людьми возникло молчаливое согласие от-
дохнуть, и до самого рассвета колонна не сдвинулась с
места. Молодые люди из «симки» вытащили надувные
матрасы и улеглись возле машины; инженер опустил
спинки передних сидений «четыреста четвертого» и
хотел уступить ложе монахиням — те отказались;
прежде чем прилечь, инженер подумал о девушке из
«дофина», неподвижно сидевшей за рулем, и как бы
между прочим предложил ей до рассвета обменяться
машинами; она отказалась, объяснив ему, что может
спокойно спать в любых условиях. Какое-то время он
слышал плач ребенка в «таунусе», уложенного на зад-
нем сиденье, где было, должно быть, слишком жарко.
Монахини еще творили молитву, когда инженер рас-
тянулся наконец на сиденьях и уснул, но сон его был
слишком настороженным и чутким, и он вскоре про-
будился в поту и тревоге, в первый момент не поняв,
где находится; вскочив, инженер стал прислушивать-
ся к неясному шороху снаружи, увидел скольжение
теней между автомобилями и неясный силуэт, удаляв-
шийся к обочине шоссе. Он понял причину этих пере-
движений и немного погодя сам потихоньку вышел из
машины и крадучись стал пробираться к обочине, что-
бы облегчиться; по краям не было ни изгородей, ни
деревьев — лишь черное пространство, без звезд, слов-
но некая абстрактная стена, отгораживающая белую
ленту шоссе с застывшей рекой автомобилей. Он чуть
не налетел на крестьянина из «ариана», тот пробормо-
тал что-то невразумительное; к запаху бензина, кото-
рый висел над нагретым шоссе, присоединился теперь
острый и кислый запах, выдававший присутствие че-
ловека, и инженер поспешил вернуться к своему авто-
мобилю. Девушка из «дофина» спала, облокотившись
на руль, прядь волос свешивалась ей на глаза; прежде
чем зайти к себе в машину, инженер некоторое время с
интересом изучал во тьме ее профиль, угадывал очерта-
ния ее губ, испускавших во сне легкий свист. С другой
107
Хулио Кортасар
стороны на девушку смотрел владелец «ОКАУ» и мол-
ча курил.
Утром продвинулись вперед — ненамного, но все
же это дало надежду, что после полудня путь в Париж
будет открыт. В девять явился откуда-то человек с
добрыми вестями: трещины заделали и нормальное
движение скоро восстановится. Ребята из «симки»
включили радио, один из них влез на крышу автомо-
биля и стал орать и петь. Инженер отметил про себя,
что новости столь же сомнительны, сколько и вчераш-
ние, к тому же тот, кто их принес, воспользовался все-
общим оживлением и радостью, чтобы выпросить
апельсин у четы из «ариана». Попозже еще какой-то
человек хотел проделать тот же номер, но уже не на-
шлось желающих что-либо ему дать. Жара усилива-
лась, и люди предпочитали не выходить из машин в
ожидании момента, когда добрые вести подтвердятся
на деле. В полдень девочка из «двести третьего» вновь
захныкала, девушка из «дофина» пошла поиграть с
ней и подружилась с ее родителями. Владельцам
«двести третьего» не повезло: справа от них стояла
«каравелла», молчаливый владелец которой был чужд
всему, что происходило вокруг, а от соседа слева —
водителя «флориды» — им пришлось терпеть нескон-
чаемый поток гневных речей, ибо затор воспринимал-
ся им исключительно как выпад против него лично.
Когда девочка снова стала жаловаться на жажду, ин-
женеру пришло на ум переговорить с крестьянами из
«ариана» — он был уверен, что у тех были кое-какие
припасы. К его удивлению, супруги приняли его очень
любезно, им понятно, что в таком положении необхо-
димо помогать друг другу, и они думают, что, если бы
кто-нибудь взялся командовать группой (жена рукой
обрисовала в воздухе круг, включающий около дюжи-
ны окружавших ее машин), они бы не испытывали
затруднений до самого Парижа. Инженеру в голову не
могло прийти предлагать себя в начальники, и он пред-
108
Южное шоссе
почел позвать мужчин из «таунуса» и посовещаться с
ними и с владельцами «ариана». Вскоре они по очере-
ди переговорили со всеми членами группы. Молодой
солдат из «фольксвагена» согласился сразу, а супруги
из «двести третьего» предложили небольшой запас
провизии, который у них оставался (девушка из «до-
фина» отдала стакан гранадина с водой девочке, та
резвилась и смеялась). Один из пассажиров «таунуса»
пошел узнать мнение молодых людей из «симки» и
получил шутливое согласие; бледный водитель «кара-
веллы» пожал плечами и заявил, что ему безразлично,
пусть поступают, как сочтут нужным. Старики из «сит-
роена» и дама из «болье» заметно обрадовались, слов-
но почувствовали себя под надежной защитой. Води-
тели «флориды» и «ВЮУ» промолчали, а американец,
управляющий «де-сото», посмотрел на делегацию с
удивлением и пробормотал что-то насчет воли Божьей.
Инженеру не стоило труда предложить кандидатуру
одного из пассажиров «таунуса», к которому он испы-
тывал инстинктивное доверие, в руководители их груп-
пы. Никому не хотелось есть, но было необходимо
раздобыть воду. Избранный руководитель, которого
молодежь из «симки» забавы ради стала называть про-
сто Таунусом, попросил инженера, солдата и одного из
молодых людей обследовать участок, прилегающий к
шоссе, и предложить продукты в обмен на питье. Тау-
нус, явно обладавший способностью руководить, под-
считал, что им необходимо обеспечить себя максимум
на полтора дня — в худшем случае. В автомашине
монахинь и в крестьянском «ариане» имелся достаточ-
ный для этого запас провизии, и, если разведчики вер-
нутся с водой, проблема будет решена. Однако лишь
солдат принес полную флягу, хозяин которой требовал
взамен продовольствие на двоих. Инженеру обмен не
удался, но благодаря хождению он уяснил себе, что в
других местах тоже образуются такие же группы с
теми же целями; в один прекрасный момент владелец
109
Хулио Кортасар
«альфа-ромео» отказался вести с ним переговоры на-
счет воды и предложил обратиться к представителю их
группы — пятая машина сзади в том же ряду. Немно-
го позже увидели, как возвращается молодой человек
из «симки» — тоже без воды, но Таунус подсчитал, что
у них уже достаточно ее для детей, старушки из «сит-
роена» и для остальных женщин.
Инженер описывал девушке из «дофина» свои
блуждания по окрестностям (был час дня, и солнце
загнало их в машины), когда она вдруг прервала его
жестом и указала на «симку». В два прыжка инженер
достиг машины и схватил за локоть одного из молодых
людей, который, развалясь на сиденье, большими глот-
ками пил воду из фляжки, незаметно пронесенной под
пиджаком. Парень обозлился и попробовал было вы-
рваться, но инженер сжал его руку сильнее; приятель
парня выскочил из машины и кинулся на инженера;
тот отступил на два шага и даже с некоторым сожале-
нием стал его поджидать. Солдат уже бежал ему на
помощь, а крики монахинь привлекли внимание Тау-
нуса и его товарища; Таунус выслушал рассказ о про-
исшествии, подошел к парню и отвесил ему пару по-
щечин. Парень закричал, стал возмущаться и хныкать,
его приятель ворчал, но вмешаться не посмел. Инже-
нер забрал флягу и протянул ее Таунусу. Раздались
гудки, и все разошлись по своим автомобилям, впро-
чем, зря, так как колонна продвинулась на каких-ни-
будь полдюжины метров.
К середине дня, когда солнце жгло еще горячей, чем
накануне, одна из монахинь сняла с головы чепец, а
вторая смочила ей виски одеколоном. Женщины по-
немногу стали заниматься делами милосердия, перехо-
дя от машины к машине, и возиться с детьми, чтобы
освободить мужчин; никто не жаловался, но бодрое
настроение было вымученным, оно поддерживалось
только привычной игрой слов и скептическим взглядом
на вещи. Инженер и девушка из «дофина» особенно
110
Южное шоссе
страдали, чувствуя себя потными и грязными, их уми-
ляло почти полное безразличие супругов из «ариана»
к исходившему от них тяжелому запаху пота, который
ударял в нос всякий раз, когда инженер с девушкой
подходили к их машине поболтать или передать какую-
нибудь новость. К вечеру инженер, случайно взглянув
в заднее стекло, как всегда, увидал бледное, напряжен-
ное лицо человека за рулем «каравеллы», державшего-
ся, как и толстяк-водитель «флориды», особняком.
Инженеру показалось, что черты его еще более вытя-
нулись, он даже спросил себя, не болен ли тот. Одна-
ко несколько позже, когда инженер отправился побол-
тать с солдатом и его женой, ему представилась воз-
можность увидеть водителя «каравеллы» поближе, и
он сказал себе — человек этот не болен; это было что-
то другое, отчужденность, что ли, если необходимо
дать какое-то название. Солдат рассказал потом инже-
неру, что на его жену наводит страх этот молчаливый
субъект, ни на мгновение не отрывающийся от руля и,
кажется, бодрствующий во время сна. Стали рождать-
ся всякие предположения, создавался целый фольклор
как противоборство вынужденному безделью. Дети из
«таунуса» и «двести третьего* подружились, подрались
и вновь помирились; их родители навещали друг дру-
га, а девушка из «дофина» то и дело ходила справлять-
ся о здоровье старушки из «ситроена» и дамы из «6о-
лье». Когда к вечеру внезапно задул резкий ветер и
солнце скрылось за облаками, затянувшими небо на
западе, все обрадовались, надеясь, что в воздухе ста-
нет свежее. Первые капли совпали с небывалым рыв-
ком вперед — почти на сотню метров; вдалеке блесну-
ла молния, стало еще душнее. Воздух был так насыщен
электричеством, что Таунус, проявив безошибочное
чутье, восхитившее инженера, оставил свою группу в
покое до вечера, словно боялся, что усталость и жара
дадут себя знать. В восемь вечера женщины взялись рас-
пределять провизию; решили сделать крестьянский
111
Хулио Кортасар
«ариан» главной продовольственной базой и складом,
а в «2НР» у монахинь устроить запасной склад. Тау-
нус лично отправился переговорить с руководителями
четырех или пяти соседних групп. Затем с помощью
солдата и мужчины из «двести третьего» отнес часть
продовольствия в другие группы и возвратился с во-
дой и несколькими бутылками вина. Было решено,
что молодые люди из «симки» уступят свои надувные
матрасы старушке из «ситроена» и даме из «болье»;
девушка из «дофина» отнесла этим женщинам два
шотландских пледа, а инженер предложил всем жела-
ющим свою машину, которую в шутку назвал «спаль-
ным вагоном». К его удивлению, девушка из «дофина»
приняла предложение и провела эту ночь на диване
«четыреста четвертого» вместе с одной из монахинь;
другая устроилась в «двести третьем» вместе с девоч-
кой и ее матерью, а отец девочки переночевал прямо на
дороге, завернувшись в плюшевое одеяло. Инженеру
не спалось, и он коротал ночь, играя в шашки с Тауну-
сом и его приятелем; через некоторое время к ним при-
соединился крестьянин из «ариана», они поговорили о
политике и выпили несколько глотков водки, которую
крестьянин вручил Таунусу сегодня утром. Ночь про-
шла неплохо; посвежело, между облаками блеснули
звезды.
На рассвете их стало клонить ко сну — стремление
оказаться под кровом, рождавшееся с первым неясным
светом зари. Таунус уснул рядом с сынишкой на зад-
нем сиденье машины, его приятель и инженер устрои-
лись на переднем. В промежутках между двумя снови-
дениями инженеру показалось, что он слышит где-то
далеко крики и видит смутный свет; руководитель дру-
гой группы, навестивший их, рассказал, что машин на
тридцать вперед возник пожар, виновником оказался
какой-то человек, пытавшийся тайком сварить себе
овощи. Таунус пошутил по поводу происшествия и,
обходя машины, интересовался, как прошла ночь, но
112
Южное шоссе
ни от кого не ускользнуло, что он хотел сказать. Тем
утром колонна двинулась очень рано, и пришлось по-
шевеливаться, чтобы поставить на место сиденья и на-
деть чехлы, но поскольку это надо было делать всем,
почти никто не терял терпения и не нажимал на гуд-
ки. К полудню продвинулись вперед более чем на
пятьдесят метров, и справа от дороги проступили очер-
тания леса. Те, кто в этот момент мог добраться до
опушки и понежиться в тени, вызвали всеобщую за-
висть. Может, там был ручей или колонка с питьевой
водой. Девушка из «дофина» прикрыла глаза и размеч-
талась — о душе, о струйках, бьющих по шее и спине,
сбегающих по ногам; инженер, краем глаза наблюдав-
ший за ней, увидел, как две слезы скатились у девуш-
ки по щекам.
Таунус навестил «ситроен» и тотчас же отправил-
ся на поиски женщин помоложе, которые могли бы
присмотреть за старушкой, почувствовавшей себя
плохо. В третьей группе позади был врач, и солдат
побежал за ним. Инженер, который насмешливо, но
благожелательно следил за стараниями ребят из «сим-
ки» загладить свою вину, понял, что сейчас удобный
момент предоставить им эту возможность. Брезентом
от туристской палатки ребята прикрыли окна «четы-
реста четвертого», и спальный вагон превратился в
санитарную машину, где старушка могла лежать в
относительной темноте. Муж улегся рядом с нею и
взял ее за руку, и их оставили наедине с врачом. За-
тем старой женщиной, которой стало лучше, занялись
монахини, и остаток дня инженер развлекался как
мог — навещал другие машины и отдыхал в машине
Таунуса, когда солнце жгло особенно немилосердно;
только трижды пришлось ему бежать к своему авто-
мобилю — старики там, кажется, уснули, — чтобы
провести его вместе со своей колонной до следующей
остановки. Когда наступила ночь, они все еще не по-
равнялись с лесом.
ИЗ
Хулио Кортасар
К двум часам ночи температура упала, и те, у кого
нашлись одеяла, радовались, что могут закутаться.
Поскольку колонна вряд ли могла двинуться до рассве-
та (что-то такое носилось в воздухе, в дуновении ветер-
ка, набегавшего от горизонта, до которого недвижно
стояли в ночи машины), инженер и Таунус сели поку-
рить и побеседовать с крестьянином из «ариана» и сол-
датом. Расчеты Таунуса уже не оправдались, он откро-
венно это признал; утром придется что-то
предпринимать, чтобы добыть еще провизии и питья.
Солдат отправился к руководителям соседних групп —
те тоже не спали; понизив голоса, чтобы не разбудить
женщин, они решали, что делать. Опросили предста-
вителей самых отдаленных групп, в радиусе восьмиде-
сяти или даже ста автомобилей, и убедились, что по-
ложение у всех одинаковое. Крестьянин хорошо знал
местность; он предложил послать на заре двоих или
троих молодых людей купить продовольствие на
близлежащих фермах, а Таунус занялся подбором во-
дителей для машин, которые на время этой вылазки
лишатся хозяев. Мысль была удачной, и среди присут-
ствующих легко собрали деньги; решили, что крестья-
нин, солдат и приятель Таунуса пойдут вместе и за-
хватят с собой все имеющиеся сумки, сетки и фляжки.
Руководители других групп вернулись к себе органи-
зовать такие же экспедиции, а на рассвете все расска-
зали женщинам и приняли необходимые меры, чтобы
колонна могла двигаться дальше. Девушка из «дофи-
на» сообщила инженеру, что старушке стало лучше и
она хочет вернуться к себе в «ситроен», в восемь при-
шел врач — он не обнаружил ничего такого, что меша-
ло бы старикам вернуться в свой автомобиль. Так или
иначе, Таунус решил оставить «четыреста четвертый»
на роли санитарной машины; молодые люди забавы
ради соорудили флажок с красным крестом и укрепи-
ли его на антенне автомобиля. Уже нехоторое время
люди предпочитали пореже выходить из машин; тем-
114
Южное шоссе
пература все падала, и в полдень хлынул проливной
дождь, вдали засверкали молнии. Жена фермера ста-
ла поспешно подставлять под струи воды пластмассо-
вый кувшин, чем особенно развеселила ребят из «сим-
ки>. Наблюдая за этой картиной и склонившись над
раскрытой на руле книгой, которая его не слишком
интересовала, инженер задавал себе вопрос, почему
экспедиция так долго не возвращается; немного позже
Таунус тихонько пригласил его к себе в машину и,
когда они уселись внутри, сообщил, что их постигла
полная неудача. Приятель Таунуса пояснил: на фер-
мах либо никого не было, либо хозяева отказывались
что бы то ни было продавать, ссылаясь на правила ог-
раничения частной торговли и подозревая в покупате-
лях инспекторов, которые воспользовались обстоя-
тельствами, чтобы произвести проверку. Несмотря на
все, им удалось добыть немного воды и кое-какие про-
дукты, возможно, они были украдены солдатом — тот
только улыбался и в подробности не входил. Разуме-
ется, пробка скоро рассосется, однако провизия, кото-
рой они располагали, не слишком подходит для двоих
детей и старухи. Врач, в половине пятого навестивший
больную, устало и раздраженно сказал Таунусу, что и
в его, и в других группах та же картина. По радио
сообщили о срочных мерах, принимаемых для разгруз-
ки шоссе, но, кроме одного вертолета, который нена-
долго показался над ними к вечеру, не было заметно
никаких других признаков деятельности. Тем време-
нем становилось все холодней, и люди, казалось, жда-
ли наступления ночи, чтобы закутаться в одеяла и ско-
ротать во сне еще несколько часов ожидания. Сидя в
своем автомобиле, инженер слушал, как торговый
агент рассказывал девушке из «дофина» анекдоты,
вызывая у нее принужденный смех. С удивлением уви-
дел инженер даму из «болье» — она почти никогда не
покидала свою машину — и отправился узнать, не надо
ли ей чего, но дама просто интересовалась новостями и
115
Хулио Кортасар
завела разговор с монахинями. Какая-то непонятная,
невыразимая тяжесть стала угнетать их к вечеру; сна
ждали с бблыыим нетерпением, чем сообщений —
обычно противоречивых или ложных. Приятель Тау-
нуса незаметно для других посетил инженера, солдата
и владельца «двести третьего». Таунус извещал их, что
экипаж «флориды» только что дезертировал: один из
молодых людей из «симки» увидел пустую машину и
стал разыскивать ее хозяина, чтобы вместе с ним убить
время. Никто не был хорошо знаком с толстяком из
«флориды», который так бурно возмущался в первый
день, а потом умолк и, подобно хозяину «каравеллы»,
больше не раскрывал рта. Когда к пяти утра не оста-
лось ни малейшего сомнения, что Флорида, как, дура-
чась, называли его ребята из «симки», дезертировал,
взяв с собой ручной саквояж и бросив в машине чемо-
дан, набитый рубашками и нижним бельем, Таунус
решил, что один из ребят будет управлять покинутой
машиной, чтобы не застопорить все движение. Это бег-
ство во тьме вызвало у всех смутное раздражение, и
люди задавались вопросом, как далеко мог уйти Фло-
рида напрямик через поля. И для других эта ночь ока-
залась ночью серьезных решений; растянувшись на
диване своей машины, инженер прислушался — ему
почудился какой-то стон, но он подумал, что это сол-
дат и его жена, — стояла глубокая ночь, и в такой
обстановке их, в конце концов, легко было понять. По-
том он поразмыслил и приподнял брезент, закрывав-
ший заднее стекло; при свете скудных звезд он, как
всегда, увидел в каком-нибудь полуметре от себя вет-
ровое стекло «каравеллы», а за ним словно прильнув-
шее к нему и несколько странно повернутое, переко-
шенное судорогой лицо человека. Стараясь не шуметь,
инженер вышел в левую сторону, чтобы не разбудить
монахинь, и оглядел «каравеллу». Потом разыскал Та-
унуса, а солдат побежал за врачом. Так оно и было,
этот человек покончил самоубийством, приняв какой-
116
Южное шоссе
то яд; несколько строчек карандашом в записной книж-
ке и письмо к некой Иветт, покинувшей его во Вьерзо-
не, говорили сами за себя. К счастью, привычка спать
в машинах достаточно укоренилась (по ночам было
уже так холодно, что никому не приходило в голову ос-
таться на улице), и поэтому никого не занимало, что
другие ходят между машинами или проскальзывают к
обочине облегчиться. Таунус созвал военный совет,
врач согласился с его предложением. Оставить труп на
обочине шоссе значило подвергнуть тех, кто едет сза-
ди, тяжелой психической травме; если оттащить его по-
дальше в поле, можно вызвать столкновение с местны-
ми жителями, которые в прошлую ночь поколотили
молодого человека из другой группы, отправившегося
за провизией. У крестьянина из «ариана» и владельца
«БК^» имелось все необходимое, чтобы герметически
закрыть багажник ««каравеллы». Когда они начинали
работу, к ним подошла девушка из 4дофина» и, дрожа,
вцепилась в руку инженера. Он тихонько рассказал ей
о случившемся и, уже несколько успокоенную, прово-
дил обратно в машину. Таунус с товарищами положи-
ли тело в багажник, а владелец «ОК\У» при свете фо-
нарика, который держал солдат, принялся орудовать
изоляционной лентой и тюбиками с клеем. Поскольку
жена «двести третьего» умела водить машину, Таунус
решил, что ее муж возьмет на себя «каравеллу», стояв-
шую справа от «двести третьего», а утром девочка об-
наружила, что у ее папы есть еще одна машина, и ча-
сами развлекалась и играла, переходя из одной в
другую, и даже перенесла часть своих игрушек в «ка-
равеллу».
Впервые холод стал ощущаться также и в полдень,
и никто уже не думал скидывать пиджак. Девушка и
монахини составили список имевшихся в группе паль-
то и других теплых вещей. Кое-кто неожиданно об-
наружил у себя в чемоданах, в автомобилях пуловеры,
одеяла, плащи или легкие пальто. Их тоже переписали
117
Хулио Кортасар
и распределили. Снова вышла вся вода, и Таунус по-
слал троих из своих подопечных, в том числе инжене-
ра, наладить связи с местными жителями. Трудно ска-
зать почему, но их сопротивление было повсеместным;
стоило сойти с шоссе, как откуда-нибудь обрушивался
град камней. Ночью кто-то запустил в машины ко-
сой — она ударилась о крышу «Е)К^» и упала рядом
с «дофином». Торговый агент побледнел и не двинул-
ся с места, но американец из «де-сото» (не входивший
в группу Таунуса, но пользовавшийся всеобщей сим-
патией за остроумие и веселый смех) выскочил из ма-
шины, схватил косу и, покрутив ею над головой,
швырнул обратно в поле, послав вслед громкое про-
клятие. Таунус, однако, полагал, что не стоит обо-
стрять враждебность; может быть, им еще удастся вый-
ти за водой.
Уже никто не вел счет метрам, на которые они
продвинулись в эти дни. Девушка из «дофина» по-
лагала — на восемьдесят или двести; инженер был
настроен менее оптимистически, но развлекался тем,
что продлевал и усложнял подсчеты своей соседки и
время от времени делал попытки отбить ее у торго-
вого агента из «ОЮУ», который ухаживал за ней на
свой, профессиональный лад. В тот же вечер моло-
дой человек, которому поручили «флориду», пришел
к Таунусу и сообщил, что владелец «форда-мерку-
ри» предлагает воду по дорогой цене. Таунус отка-
зался, но к вечеру монахиня попросила у инженера
глоток воды для старушки из «ситроена», которая
мучилась, но не жаловалась; муж не выпускал ее
руки, и монахини, и девушка из «дофина» по очере-
ди ухаживали за ней. Оставалось пол-литра воды, и
женщины предназначили ее для старушки и дамы из
«болье». В ту же ночь Таунус заплатил из своего
кармана за два литра воды; Форд Меркури пообе-
щал на следующий день достать еще, но за двойную
цену.
118
Южное шоссе
Собраться и поговорить обо всем было трудно, —
стоял такой холод, что никто не выходил из машины,
кроме как по неотложной нужде. Батарейки начали
разряжаться, и нельзя было надолго включать отопле-
ние; Таунус решил, что два наиболее комфортабель-
ных автомобиля нужно выделить на всякий случай для
больных. Завернувшись в одеяла и тряпки (ребята из
«симки» сняли чехлы с сидений своей машины, соору-
дили себе из них душегрейки и шапки, а остальные
начали им подражать), каждый старался по возможно-
сти реже открывать дверцы, чтобы сберечь тепло. В
одну из таких промозглых ночей инженер услышал
отчаянный плач девушки из «дофина». Понемногу»
неслышно он приоткрыл дверцу ее машины, нащупал
в темноте ее лицо и погладил мокрую щеку. Почти без
сопротивления девушка дала увести себя в «четыреста
четвертый», инженер помог ей улечься на сиденье,
укрыл единственным одеялом и положил сверху свой
плащ. Тьма в машине, превращенной в санитарную,
была еще более густой, ведь стекла были затянуты
брезентом. Потом инженер опустил оба солнцезащит-
ных щитка и повесил на них свою рубашку и свитер,
чтобы полностью затемнить машину. Перед самым рас-
светом девушка сказала ему на ухо, что еще до того,
как она расплакалась, ей показалось, что она видит
далеко справа огни какого-то города.
Возможно, это и был город, но из-за утреннего ту-
мана не удавалось ничего разглядеть дальше чем на
двадцать метров. Как ни удивительно, в этот день ко-
лонна продвинулась вперед на порядочное расстояние,
может на двести или триста метров. И тогда же по ра-
дио (которое почти никто не слушал — за исключени-
ем Таунуса, чувствовавшего себя обязанным быть в
курсе событий) передали новое сообщение; дикторы с
упоением говорили о принятии особых мер для осво-
бождения шоссе и ссылались на самоотверженную ра-
боту дорожных бригад и полиции. Внезапно одна из
119
Хулио Кортасар
монахинь начала бредить. Пока ее приятельница оше-
ломленно смотрела на нее, а девушка из «дофина» сма-
чивала ей виски остатками духов, монахиня говорила
что-то об Армагеддоне, о девятом дне, о какой-то цепи.
Много позже под снегом, который начал падать с по-
лудня и постепенно засыпал автомашины, пришел
врач. Он выразил сожаление, что нельзя сделать успо-
каивающий укол, и посоветовал положить монахиню в
машину с хорошим отоплением. Таунус поместил ее в
свой автомобиль, а мальчик перебрался в «каравеллу»,
где была также его маленькая приятельница из «две-
сти третьего»; они играли со своими игрушечными ав-
томобилями и очень веселились — ведь они единствен-
ные не испытывали голода. Весь этот и следующий
день снегопад почти не прекращался, и, когда колон-
не предстояло продвинуться на несколько метров,
нужно было придумывать, как и чем расчистить снеж-
ные сугробы, выросшие между машинами.
Никому не приходило в голову удивляться, что про-
дукты и вода распределяются так, а не иначе. Един-
ственное, что мог сделать Таунус, это руководить рас-
пределением общих запасов и постараться извлечь
побольше пользы из некоторых обменов. Форд Мер-
кури и еще Порш каждый вечер торговали съестным.
Таунус и инженер взялись распределять продукты в
соответствии с физическим состоянием каждого. Неве-
роятно, однако старушка из «ситроена» все еще жила,
хотя находилась в полузабытьи, из которого женщины
старались ее вывести. Дама из «болье», страдавшая
несколько дней назад от тошноты и головокружения,
благодаря похолоданию пришла в себя и больше дру-
гих помогала монахине ухаживать за ее приятельни-
цей, по-прежнему слабой и несколько одурманенной.
Жены солдата и Двести третьего опекали обоих детей;
торговый агент из «ОКАУ» — возможно, чтобы уте-
шиться, поскольку хозяйка «дофина» предпочла инже-
нера, — часами рассказывал детям сказки. По ночам
120
Южное шоссе
люди вступали в другую жизнь, тайную и глубоко час-
тную; неслышно отворялись дверцы машин, чтобы впу-
стить или выпустить съежившийся силуэт; никто не
глядел на других, глаза были так же слепы, как сам
мрак. Под грязными одеялами в затхлом воздухе, из-
дававшем запах склепа и заношенного белья, эти люди
с грязными, отросшими ногтями добывали себе немно-
го счастья. Девушка из «дофина» не ошиблась: вдале-
ке сверкал огнями город, они постепенно приближа-
лись к нему. К вечеру молодой человек из «симки»,
неизменно закутанный в обрывки драпировки и зеле-
ное рядно, взбирался на крышу своей машины и зами-
рал там, словно часовой. Устав тщетно исследовать
горизонт, он озирал в тысячный раз окружавшие его
автомобили; с некоторой завистью обнаруживал До-
фин в автомобиле Четыреста четвертого руку, погла-
живающую тонкую шею, завершение поцелуя. Шутки
ради теперь, когда дружба с Четыреста четвертым
была восстановлена, он кричал им, что колонна сейчас
тронется; тогда Дофин вынуждена была покидать Че-
тыреста четвертого и пересаживаться в свою машину,
но вскоре она возвращалась в поисках тепла, а парню
из «симки», должно быть, так хотелось тоже привести
в свою машину какую-нибудь девушку из другой груп-
пы, но нечего было и думать об этом в такой холод, да
еще с подведенным от голода животом, не говоря уже
о том, что группа, находившаяся непосредственно впе-
реди них, откровенно враждовала с группой Таунуса
после истории с тюбиком сгущенного молока, и, не
считая официальных связей с Фордом Меркури и
Поршем, с другими группами отношения были прак-
тически невозможны. И парень из «симки» лишь до-
садливо вздыхал и снова занимал свой пост, до тех пор
пока снег и холод не загоняли его, дрожащего, в ма-
шину.
Однако холод начал слабеть, и после дождей и ветров,
которые довели всех до состояния крайнего нервного
121
Хулио Кортасар
напряжения и осложнили добычу продовольствия, на-
ступили прохладные солнечные дни, когда можно
было выйти из машины, нанести визит соседу, вновь
завязать отношения с другими группами. Главы групп
обсудили положение, и в конце концов было принято
решение помириться с соседями впереди. О внезапном
исчезновении Форда Меркури говорили долго, но ник-
то не знал, что могло с ним случиться; однако Порш
по-прежнему посещал и контролировал черный рынок.
Всегда был какой-то запас воды или консервов, хотя
эти запасы таяли, и Таунус с инженером пытались уга-
дать, что произойдет в тот день, когда уже не останет--
ся денег, которые можно будет отнести к Поршу. По-
думывали даже о насильственных мерах — предлагали
захватить Порша и заставить его открыть источник
продовольствия, но как раз в эти дни колонна продви-
нулась на большое расстояние, и руководители груп-
пы предпочли подождать еще, избегнув таким образом
риска испортить все. Инженера, которым в конце кон-
цов овладело почти приятное безразличие, на миг
взволновало робкое признание девушки из «дофина»,
но, подумав, он решил, что никак не мог избежать это-
го, и мысль иметь от нее сына в конце концов показа-
лась ему такой же естественной, как вечернее распре-
деление продуктов или тайные вылазки к обочине
шоссе. Даже смерть старушки из «ситроена* не могла
никого удивить. Пришлось снова поработать глубокой
ночью, сидеть с мужем и утешать его, ибо он отказы-
вался понимать случившееся. Двое из передней груп-
пы подрались, и Таунус должен был выступить третей-
ским судьей и как-то решить их спор. Все совершилось
вдруг, без предварительного плана; главное началось
тогда, когда уже никто этого не ожидал, и самый без-
заботный из всех первым понял, что произошло. Вска-
рабкавшись на крышу «симки», веселый часовой поду-
мал, что горизонт, пожалуй, как-то изменился (день
клонился к вечеру, желтоватое солнце источало свой
122
Южное шоссе
скользящий скудный свет) и что метрах в пятистах,
трехстах, двухстах происходит что-то неуловимое. Он
позвал Четыреста четвертого, Четыреста четвертый
сказал что-то Дофин, она быстро перебралась в свою
машину, Таунус, солдат и крестьянин уже бежали с
разных сторон, а с крыши «симки* парень указывал
вперед и бесконечно повторял радостную весть, слов-
но хотел убедиться, что то, что он видит, — правда;
затем послышался шум, оживление, что-то похожее
на тяжелое, но безудержное движение, пробуждение
от бесконечного сна и пробу сил. Таунус громко ве-
лел всем вернуться к машинам; «болье*, «ситроен*,
«Фиат-600* и «де-сото* взяли с места в едином поры-
ве. Теперь начинали двигаться «2НР*, «таунус*, «сим-
ка* и «ариан*, и парень из «симки*, гордый, как по-
бедитель, обернулся к Четыреста четвертому и махал
ему рукой, пока «Пежо-404*, «дофин*, «2НР* с мо-
нахинями и «ЭКДУ* в свою очередь не тронулись с
места. Однако всем хотелось знать, как долго это про-
длится; Четыреста четвертый интересовался этим по-
чти по инерции, стараясь тем временем держаться на
одной линии с Дофин, и ободряюще улыбался ей. По-
зади уже трогались «фольксваген*, «каравелла*, «две-
сти третий* и «флорида*, сначала на первой скорости,
затем на второй, бесконечно долго на второй, но уже
не выключая мотора, как бывало столько раз, нога уве-
ренно нажимает на акселератор, вот-вот можно перей-
ти на третью скорость. Четыреста четвертый протянул
левую руку и встретил руку Дофин, чуть коснулся
кончиков ее пальцев, увидел на ее лице улыбку надеж-
ды и неверия и подумал, что они скоро приедут в Па-
риж и вымоются, куда-нибудь пойдут вместе — к нему
или к ней — вымыться, поесть и снова будут мыть-
ся, мыться до бесконечности, и есть, и пить, а потом
уже все прочее, спальня, обставленная как полагает-
ся, и ванная комната, и мыльная пена, и бритье, насто-
ящее бритье, и уборная, обед и уборная, и простыни.
123
Хулио Кортасар
Париж — отхожее место, и две простыни, и струи го-
рячей воды, стекающей по груди и ногам, и маникюр-
ные ножницы, и белое вино, они выпьют белого вина,
прежде чем поцеловаться и почувствовать, что оба пах-
нут лавандой и одеколоном, прежде чем познать друг
друга по-настоящему, при сиянии дня, на чистых про-
стынях, и снова купаться играючи — любить друг дру-
га, и купаться, и пить, и войти в парикмахерскую, вой-
ти в ванную, погладить рукой простыни, и гладить
друг друга на простынях, и любить друг друга среди
пены, лаванды, разных щеток и щеточек, прежде чем
начать думать о том, что предстоит делать, о сыне, о
разных разностях и о будущем, и все это, если они не
задержатся, если колонна будет двигаться, — раз уж
сейчас нельзя перейти на третью скорость, пусть по-
прежнему на второй, но двигаться. Коснувшись бам-
пером «симки», Четыреста четвертый откинулся на
спинку сиденья, почувствовал, как возрастает ско-
рость, понял, что может нажать на акселератор, не
боясь наскочить на «симку», и что «симка» нажимает,
не опасаясь ударить «болье», и что сзади идет ««кара-
велла», и что скорость этих машин все растет и растет,
и что можно, не опасаясь за мотор, переходить на тре-
тью скорость, и рычаги — почти невероятно — стоят
на третьей скорости, и ход сделался мягким и все еще
убыстрялся, и Четыреста четвертый поглядел нежным
затуманенным взглядом влево, отыскивая глаза До-
фин. Естественно, что при такой скорости параллель-
ность рядов нарушилась, Дофин опередила его почти
на метр, и Четыреста четвертый видел ее затылок и
еле-еле профиль, как раз тогда, когда она оборачива-
лась, чтобы взглянуть на него, и сделала удивленный
жест, заметив, что Четыреста четвертый все больше
отстает. Стараясь успокоить ее улыбкой, Четыреста
четвертый резко нажал на акселератор, но почти тут
же вынужден был затормозить, так как чуть не наско-
чил на «симку», он коротко надавил гудок — молодой
124
Южное шоссе
человек из «симки» поглядел на него через заднее стек-
ло и жестом объяснил, что ничего не может поделать,
указывая левой рукой на «болье», прижавшееся к его
машине. «Дофин» шел на три метра впереди, рядом с
«симкой», и девочка из «двести третьего», шедшая
рядом с «четыреста четвертым», махала руками и пока-
зывала ему свою куклу. Красное пятно справа озадачи-
ло Четыреста четвертого; вместо «2НР», принадлежав-
шего монахиням, или солдатского «фольксвагена» он
увидел незнакомый «шевроле», и почти тотчас «шевро-
ле» вырвался вперед, а за ним «ланча» и «Рено-8».
Слева в паре с ним шел «ситроен», постепенно опере-
жая его метр за метром, но, прежде чем его место за-
нял «пежо», Четыреста четвертому удалось разглядеть
впереди «двести третий», который заслонил от него
«дофина». Группа рассыпалась, она уже не существо-
вала, «таунус», должно быть, шел где-то на два десят-
ка метров впереди, за ним «дофин», в то же время
третий ряд слева отставал, потому что вместо знакомо-
го «Б1С\У» перед глазами у Четыреста четвертого мая-
чил задник старого черного фургона, может быть «сит-
роена» или «пежо». Автомобили мчались на третьей
скорости, то обгоняя друг друга, то отставая, в зави-
симости от ритма движения всего ряда, а по сторонам
шоссе бежали деревья, домики, окруженные туманом
и вечерними сумерками. Потом зажглись красные
огни, каждый включал их вслед за впереди идущим.
Ночная тьма стала быстро сгущаться. Изредка звуча-
ли гудки, стрелки спидометров ползли все выше, не-
которые ряды шли со скоростью семьдесят километ-
ров, другие — шестьдесят пять, третьи — шестьдесят.
Четыреста четвертый все еще надеялся, что, то выры-
ваясь вперед вместе со своим рядом, то отставая, он
поравняется в конце концов с Дофин, но каждый сле-
дующий момент убеждал его в тщетности надежд —
ведь группа рассыпалась раз и навсегда, и больше не по-
вторятся ни привычные встречи, ни ритуальный дележ
125
Хулио Кортасар
продуктов, ни военные советы в машине Таунуса, ни
ласки Дофин в безмятежном покое рассвета, ни смех
детей, играющих со своими машинами, ни монахиня,
перебирающая четки. Когда зажглись огни — знак, что
«симка» тормозит, Четыреста четвертый сбавил ход с
нелепым ощущением какой-то надежды и, затормозив,
выскочил из машины и бегом кинулся вперед. За «сим-
кой» и «болье» (сзади оставалась «каравелла», но это
его не интересовало) он не узнал ни одной машины;
через незнакомые стекла с удивлением, а может быть
и возмущением, глядели на него чужие, ни разу не
встречавшиеся ему лица. Гудели гудки, и Четыреста
четвертый вынужден был вернуться к машине. Моло-
дой человек из «симки* приветствовал его дружеским
жестом, как бы выражая понимание, и ободряюще ука-
зал в сторону Парижа. Колонна снова начала двигать-
ся, сперва несколько минут медленно, а затем так,
словно шоссе окончательно освободилось. Слева от
«четыреста четвертого» шел «таунус», и на какой-то
момент инженеру показалось, что группа вновь соби-
рается, что вновь налаживается порядок, что можно
двигаться вперед, ничего не разрушая. Но «таунус*
был зеленый, а за рулем сидела женщина в дымчатых
очках, не мигая глядевшая вперед. Оставалось лишь
отдаться движению, механически приспособиться к
скорости окружающих машин, не думать. В «фолькс-
вагене» у солдата лежала его кожаная куртка. У Тау-
нуса — книга, которую он читал в первые дни. Полу-
пустой пузырек с лавандой — в машине у монахинь.
Он поглаживал правой рукой плюшевого мишку, ко-
торого подарила ему Дофин вместо амулета. Как ни
нелепо, он поймал себя на мысли о том, что в полови-
не десятого будут распределять продукты и надо наве-
стить больных, обсудить обстановку с Таунусом и кре-
стьянином из «ариана», а потом настанет ночь, и
Дофин неслышно скользнет к нему в машину, взойдут
звезды или набегут тучи, будет жизнь. Да, так и дол-
126
Южное шоссе
ясно быть, невозможно, чтобы это кончилось навсегда.
Может, солдату удастся достать немного воды, кото-
рую за последние часы почти всю выпили; так или ина-
че, можно рассчитывать на Порша, если заплатить ему,
сколько он просит. А на радиоантенне яростно трепе-
тал и бился флажок с красным крестом, и автомобили
мчались со скоростью восемьдесят километров в час к
огням, которые все росли, расплывались, и уже никто
не знал, зачем нужна эта бешеная скорость, зачем ну-
жен этот стремительный бег машин в ночи среди дру-
гих, незнакомых машин, и никто ничего не знал о дру-
гом, все пристально смотрели вперед, только вперед.
ЗДОРОВЬЕ БОЛЬНЫХ
Когда тетя Клелия вдруг заболела, все страшно ра-
стерялись. Даже дядя Роке и тот поддался общей па-
нике, а уж он-то всегда был человеком собранным и
решительным. Карлосу немедленно позвонили в кон-
тору. Роса и Пепа отменили уроки музыки и отослали
учеников домой. И даже тетю Клелию куда больше
беспокоила мама, нежели собственное здоровье; с ней
все обойдется, в этом она не сомневалась, но вот маму,
с ее давлением, с ее сахаром, нельзя волновать по пу-
стякам... Ведь не зря же доктор Бонифас сразу согла-
сился с тем, что маме ни под каким видом не следует
говорить правду об Алехандро. И теперь, если тетю
Клелию надолго уложат в постель, придется придумы-
вать что-то, чтобы мама ничего не заподозрила... И
надо же такому случиться, когда все так немыслимо
осложнилось с Алехандро! Малейший промах, малей-
шая неосторожность — и мама догадается. Что с того,
что дом у них большой! Мама, как на грех, слышала
каждый шорох и каким-то чутьем знала, кто где нахо-
дится. Пеле удалось поговорить с доктором Бонифа-
сом по телефону, и она предупредила всех, что доктор
обещал освободиться как можно скорее, что входная
дверь будет открыта и он придет без звонка. Пока Роса
и дядя Роке хлопотали возле тети Клелии, которая
дважды теряла сознание и жаловалась на невыноси-
мую головную боль, Карлос сидел у мамы. Сейчас он
занимал ее разговорами о Бразилии и читал ей послед-
ние известия. Мама была в хорошем настроении и
даже не вспоминала о пояснице, мучившей ее в после-
обеденные часы; однако каждого, кто входил в спаль-
128
Здоровье больных
ню, мама спрашивала, что случилось и почему у всех
такой взволнованный вид. Словно сговорившись, все
вспоминали о низком атмосферном давлении и о том,
что хлеб теперь пекут с какими-то вредными химичес-
кими примесями. К чаю пришел дяде Роке: настал его
черед беседовать с мамой, а Кар л ос, быстро приняв
душ, спустился вниз, чтобы там дождаться доктора
Бонифаса. Тетя Клелия чувствовала себя лучше, но
все же она явно потеряла интерес ко всему, что так
занимало ее до второго обморока, и не могла пошеве-
лить даже пальцами. Пепа и Роса, по очереди дежу-
рившие возле постели тети Клелии, так и не уговори-
ли ее выпить чашечку чая или хоть глоток воды. Но
как бы там ни было, к вечеру в доме стало спокойнее.
Всем хотелось верить, что у тети Клелии нет ничего
серьезного и что на другой день она в добром здравии
появится в маминой спальне.
Вот с Алехандро — все сложнее! Ведь он погиб в
автомобильной катастрофе возле Монтевидео, где жил
его приятель, тоже инженер по профессии. Прошел
почти год с того страшного дня, а всем в доме каза-
лось, что это случилось только вчера. Всем, кроме
мамы! Мама знала, что Алехандро живет в Бразилии,
где по контракту с одной из фирм города Ресифи стро-
ит цементный завод. После долгой беседы с доктором
Бонифасом никто и думать не смел о том, что маму
нужно как-то подготовить, намекнуть ей об аварии,
мол, так и так, — Алехандро тоже пострадал, но не
сильно... Даже Мария Лаура, которая в первые дни
была, можно сказать, на грани помешательства, даже
она согласилась с тем, что маме ни в коем случае
нельзя говорить о несчастье. Карлос и отец Марии Ла-
уры тут же уехали в Уругавай за телом Алехандро, а
остальные с ног сбились в хлопотах с мамой, так ей
нездоровилось в те дни. В главном зале Клуба инже-
неров (разумеется, с разрешения администрации) был
установлен гроб с телом Алехандро, так что все родные,
5 X. Кортасар
129
Хулио Кортасар
кроме Пепы — мама не отпускала ее ни на шаг, — су-
мели хоть короткое время побыть там и немного под-
держать окаменевшую от горя Марию Лауру. Конеч-
но, думать обо всем пришлось дяде Роке. На рассвете
он высказал свои соображения Карлосу, а тот беззвуч-
но плакал, уронив голову на обитый зеленым сукном
стол, за которым они с Алехандро столько раз игра-
ли в карты. Чуть позже к ним подсела тетя Клелия.
За всю ночь мама ни разу не проснулась, и можно
было оставить ее одну. Прежде всего с молчаливого
согласия Росы и Пепы решили не показывать маме
«Насьон» — мама нет-нет, а почитывала эту газету, —
и все как один одобрили то, что придумал дядя Роке.
Весьма солидная бразильская фирма предложила
Алехандро выгодный контракт на год. Алехандро
распрощался с приятелем в Монтевидео, наскоро со-
брал свои вещи и первым самолетом вылетел в Бра-
зилию. Маме, разумеется, надо сказать всякие слова
насчет нынешних нравов, что теперь, мол, все по-дру-
гому и предприниматели — народ черствый, ну а Але-
хандро — это самое главное — сумеет вырваться до-
мой на недельку в середине года. Мама отнеслась ко
всему лучше, чем ожидали, хотя дело не обошлось без
слез и нюхательной соли. Карлос — вот кто умел раз-
веселить маму — сказал, что это просто стыд плакать,
когда у ее младшего любимого сына такие успехи.
Алехандро огорчился бы, узнав, как отнеслись к его
делам в родном доме. Мама сразу утихла и сказала,
что, пожалуй, не прочь выпить наперсточек малаги за
здоровье Алехандро. Карлос тут же выскочил из ком-
наты, будто за вином, но вино принесла Роса и сама
выпила с мамой.
Да~ жизнь у мамы была мучительная, и хотя она
редко жаловалась, ее не оставляли одну и постоянно
старались чем-нибудь развлечь. Когда в четверг, на
другой день после похорон, мама удивилась, что нет
Марии Лауры — она всегда бывала у них по четвер-
130
Здоровье больных
гам, — Пепа побежала в дом к старым Новали, чтоб
поговорить с Марией Лаурой. Тем временем дядя
Роке сидел в кабинете у своего приятеля адвоката и
объяснял ему все тонкости дела. Адвокат вызвался
незамедлительно написать своему брату в Ресифи
(спасибо, что города в мамином доме выбирают с
умом) и наладить переписку. Доктор Бонифас, загля-
нувший к маме как бы мимоходом, сказал, что с гла-
зами куда лучше, но утомлять их нельзя и с газета-
ми — повременить. Тетя Клелия взялась пересказы-
вать маме самые интересные новости; к счастью, мама
вообще не выносила радио и в особенности дикторов.
У них противные голоса, и потом, чуть ли не каждую
минуту, нелепые рекламы сомнительных лекарств, и
люди на свою голову принимают их без всякого раз-
бора!
Мария Лаура пришла в пятницу вечером. Она по-
жаловалась, что экзамен по архитектуре отнял у нее
очень много сил.
— Да, мой ангел, — сказала мама, ласково глядя на
нее, — у тебя совсем красные глаза, и это никуда не
годится! Положи-ка на ночь компрессы с ромашкой.
Поверь — лучшего средства нет!
Роса и Пепа, готовые в любую минуту подхватить
разговор, никуда не отлучались, но Мария Лаура дер-
жалась молодцом, она даже улыбнулась, когда мама
вдруг начала говорить, что хорош, мол, жених, взял
да и уехал в такую даль и никому ни слова. Ну да что
спросишь с теперешней молодежи: люди просто ума
лишились; кругом спешка, суета, ни у кого ни на что
нет времени. И тут пошли — уже в который раз! —
бесконечные мамины воспоминания о родителях, о
бабушке с дедушкой, о родне; потом подали кофе и
очень вовремя появился сияющий Карлос со своими
шуточками и новыми анекдотами, да и дядя Роке, за-
глянув в спальню, улыбнулся такой милой, такой рас-
полагающей улыбкой... Словом, все шло как всегда.
131
Хулио Кортасар
Постепенно в доме свыклись с этой сложной игрой.
Труднее всех было, пожалуй, Марии Лауре, но зато
она навещала маму только по четвергам, один раз в
неделю. Настал день, когда пришло первое письмо от
Алехандро (мама уже дважды возмущалась его молча-
нием), и Карлос прочел это письмо, пристроившись в
ногах у мамы. Алехандро был в полном восторге от
Ресифи. Он во всех подробностях рассказывал о пор-
те, о продавцах попугаев, о великолепных прохлади-
тельных напитках. Подумать только — тут все ахнули
от удивления, — ананасы почти даром, а кофе необык-
новенно ароматный... Мама попросила показать ей кон-
верт и велела отдать марки младшему сыну Мароль-
дов. Будь ее воля, она бы запретила детям возиться с
марками, они же никогда не моют рук, а марки, как
известно, гуляют по всему свету.
— Да, да! Марки же приклеивают слюной, — гово-
рила мама. — И на них полно микробов. Ведь каждый
знает, что микробы очень стойкие... Ну да какая раз-
ница... Одной маркой меньше, одной больше!
На другой день мама позвала Росу и продиктовала
ей письмо к Алехандро, в котором спрашивала, когда
он получит отпуск и не слишком ли дорого обойдется
ему поездка домой. Она самым обстоятельным образом
рассказала о своем здоровье, не забыла сообщить, что
Карлоса повысили в должности, вспомнила о премии,
которую получил один из самых способных учеников
Пепы, и уж конечно не преминула написать сыну, что
Мария Лаура навещает их дом усердно, не пропуская
ни одного четверга, — бедняжка много работает и со-
вершенно не щадит своих глаз. Когда с письмом было
покончено, мама поцеловала исписанные листки бума-
ги и поставила карандашом свою подпись. Пепа тут же
выскочила из комнаты, якобы за конвертами, и неза-
медлительно явилась тетя Клелия с новыми цветами
для вазы на комоде и с таблетками, которые прописа-
ны маме на пять часов.
132
Здоровы больных
Да... каждый шаг давался нелегко. И когда у мамы
резко поднялось давление, невольно подумалось: а
вдруг это результат того внутреннего беспокойства и
отчаяния, которое, как они ни бьются, проступает,
быть может, наружу, несмотря на все меры предосто-
рожности и притворное веселье? Нет, об этом не мог-
ло быть и речи! Ведь все их деланные, заранее приго-
товленные улыбки так часто завершались самым
искренним смехом в комнате у мамы! А сколько раз,
позабыв обо всем на свете, они шутили, затевали весе-
лую возню там, где больная мама не могла ни увидеть
их, ни услышать. Правда, в разгар веселья они вдруг
спохватывались и отводили глаза в сторону. Пепа за-
ливалась краской, а Карлос, опустив голову, закури-
вал сигарету... В сущности, им больше всего хотелось,
чтобы поскорее прошло самое страшное время и что-
бы мама пока ни о чем не догадывалась. После очеред-
ного разговора с доктором Бонифасом вся семья твер-
до решила ни на шаг не отступать от того, что тетя
Клелия назвала «трудами милосердия». Труднее всего
были, бесспорно, визиты Марии Лауры: все разгово-
ры в ее присутствии мама сводила к Алехандро, — и
это понятно. Ведь маме хотелось знать, какие у них
планы — будет ли свадьба, когда Алехандро приедет
в отпуск, или ему взбредет в голову что-нибудь еще, и
он подпишет новый контракт неизвестно где и неизве-
стно на сколько. Хочешь не хочешь, а приходилось
поминутно заглядывать в спальню и всячески занимать
маму, чтобы она хоть на минуту оставила в покое Ма-
рию Лауру, которая сидела в кресле словно изваяние
и до боли стискивала руки. Однажды мама спросила у
тети Клелии, отчего это все толкутся в спальне, когда
у нее бывает Мария Лаура, — неужто нет другого вре-
мени поговорить с невестой Алехандро? Тетя Клелия
рассмеялась и сказала, что Мария Лаура и Алехандро
вроде бы одно целое, вот почему каждый хочет побыть
с ней как можно больше.
133
Хулио Кортасар
— Ты права, Мария Лаура очень хорошая, — ска-
зала мама. — И мой сыночек, бить его мало, такой
девушки не заслуживает, клянусь тебе!
— Боже, что я слышу! — удивилась тетя Кле-
лия. — Ведь стоит его имя произнести, ты уже млеешь
от восторга.
Мама тоже засмеялась и вспомнила, что скоро при-
дет письмо от Алехандро. Письмо пришло вовремя, и
дядя Роке торжественно принес его на подносе вместе
с чашкой свежезаваренного чая, который мама пьет в
пять часов.
На этот раз мама сама пожелала прочесть письмо и
попросила очки. Она читала очень медленно, словно
смаковала каждое слово и каждую фразу.
— До чего непочтительна современная моло-
дежь! — заметила мама как бы вскользь. — Хорошо
еще, что в наши времена не было пишущих машинок,
правда, я ни при каких обстоятельствах не посмела бы
посылать такие письма ни вам, ни отцу...
— Еще бы! — подхватил дядя Роке. — С отцовским
характером...
— А уж тебе, Роке, надо не надо, а лишь бы ска-
зать что-нибудь нелестное о старике. И ведь знаешь
прекрасно, что я это не люблю! Вспомни, что бывало с
мамой...
— Ну хорошо, хорошо. О старике я так, к слову,
но что молодежь непочтительна, это я согласен.
— И как странно, — сказала мама, снимая очки и об-
водя глазами резной карниз, — я уже подучила пять пи-
сем от Алехандро, и ни в одном он почему-то не называ-
ет меня... Ну да это наш секрет. И все-таки странно,
знаешь». Ну хоть бы разочек он меня так назвал, а то...
— Может, ему неудобно писать тебе такое.- Одно
дело в разговорах называть тебя, а как, между прочим,
он тебя называет?
— Это наш секрет. Только мой сыночек и я знаем
как, — улыбнулась мама.
134
Здоровье больных
Пена и Роса терялись в догадках, а Карлос в ответ
на надоевшие ему расспросы лишь досадливо пожимал
плечами:
— Ну чего ты от меня хочешь, дядя? Слава Богу,
что я способен подделать подпись, а большего от меня
и не ждите... Да и мама, наверное, скоро забудет об
этом. Вовсе незачем принимать близко к сердцу все ее
причуды.
Жизнь шла своим чередом. Но однажды — месяцев
пять спустя после этого разговора, — когда было по-
лучено очередное письмо от Алехандро, в котором
он снова писал, что у него дел выше головы (хотя жа-
ловаться грех, ибо лучшей работы для молодого инже-
нера и не сыщешь), мама вдруг решительно потребо-
вала, чтобы Алехандро взял отпуск и приехал в
Буэнос-Айрес.
Росе, которая писала под мамину диктовку, показа-
лось, что на сей раз мама с большим трудом подбирает
слова и слишком долго обдумывает смысл каждой
фразы.
— Поди знай, сумеет ли бедняжка приехать, —
словно невзначай обронила Роса. — Обидно портить
отношения с фирмой, когда все так хорошо складыва-
ется и он так доволен.
Мама продолжала диктовать письмо, не обратив ни
малейшего внимания на Росины слова. Здоровьем она
совсем слаба, и ей бы хотелось, чтоб Алехандро обяза-
тельно приехал, — ну, хоть дня на два, на три. Да и
пора подумать о Марии Лауре. Никто, конечно, не
сомневается, что Алехандро верен своей невесте, но
для настоящей любви мало красивых слов и клятв, да
еще на расстоянии. Заканчивая письмо, мама вырази-
ла надежду, что сын порадует ее хорошими вестями в
самом ближайшем будущем. Росе показалось странным,
что мама не поцеловала, как обычно, письмо и уж очень
долго вглядывалась в исписанные страницы, словно
хотела сохранить их в памяти. «Бедный Алехандро! > —
135
Хулио Кортасар
вздохнула про себя Роса и торопливо тайком от мамы
перекрестилась.
— Слушай, — обратился к Карлосу дядя Роке,
когда они сели за вечернюю партию домино. — По-
моему, наши дела плохи. Надо немедленно что-ни-
будь предпринять... иначе она рано или поздно дога-
дается.
— Лично я не знаю, как быть. Вот если бы мама
получила такое письмо от Алехандро, которое хоть на
время могло бы ее успокоить... Бедняжка так плоха,
что тут и думать не приходится...
— Никто и не говорит об этом, мой мальчик! Но я
держусь того, что твоя мать умеет владеть собой и во-
обще как-никак она в семье, среди своих!
Мама молча прочла уклончивое письмо Алехандро,
который обещал добиться отпуска, как только сдадут
первый корпус завода. Зато вечером, когда пришла
Мария Лаура, она сказала, что невесте самое время
потребовать, чтобы жених приехал в Буэнос-Айрес
хоть на недельку. Потом в разговоре с Росой Мария
Лаура отметила, что мама завела об этом речь, улучив
тот момент, когда они остались с ней наедине. Да...
дядя Роке, вот кто первый сказал вслух то, что всех
тревожило и о чем никто пока не решался заговорить.
И когда Роса под диктовку мамы написала еще одно
письмо к Алехандро, в котором та еще настойчивее
просила его приехать домой, на семейном совете реши-
ли, что пора — другого выхода нет! — испытать судь-
бу и посмотреть, сумеет ли мама справиться с первым
неприятным известием о сыне. Карлос переговорил с
доктором Бонифасом, и тот посоветовал новые капли,
а главное — осторожность! Прошло дней десять, и од-
нажды вечером в маминой спальне появился дядя
Роке. Он осторожно сел в ногах у мамы и глянул на
Росу, которая посасывала мате, примостившись у сто-
лика с лекарствами, и что-то упорно разглядывала че-
рез окно.
136
Здоровье больных
— Вот видишь, теперь-то я понимаю, почему мой
драгоценный племянничек не спешит домой! — сказал
дядя Роке. — Он просто знает, что тебя, при твоем
слабом здоровье, нельзя огорчать!
Мама смотрела на него непонимающими глазами.
— Сегодня мне звонил сам Н овал и. Кажется, Ма-
рия Лаура получила письмо от Алехандро. Он пишет,
что все в порядке, но, как это ни жаль, никуда не смо-
жет поехать в течение нескольких месяцев.
— Почему не сможет поехать? — спросила мама.
— У него что-то приключилось с ногой. Мы все
выясним у Марии Лауры. Ее отец говорил о переломе
ноги...
— О переломе?
Прежде чем дядя Роке сумел подыскать подходя-
щий ответ, Роса уже стояла возле мамы с нюхательной
солью наготове. Почти как по заказу явился доктор
Бонифас, и через несколько часов все уладилось.
Правда, эти часы тянулись мучительно долго, и док-
тору Бонифасу пришлось задержаться до поздней
ночи. Через два дня мама чувствовала себя настолько
сносно, что попросила Пепу написать письмо Алехан-
дро. Но когда Пепа, не вникнув в смысл маминых
слов, пришла с бумагой и карандашом, мама закрыла
глаза и качнула головой.
— Да пиши что хочешь. Скажи, что надо беречь
здоровье.
Пепа безропотно села возле маминой кровати и за-
чем-то сочинила длинное письмо, она ведь знала уже,
что мама не прочтет ни одной строчки. Тем же вече-
ром Пепа сказала Карлосу, что она и ни на минуту не
сомневалась в том, что мама не станет читать, подпи-
сывать это письмо. Мама открыла глаза, только когда
ей принесли микстуру, казалось, она думает о чем-то
другом и совсем забыла о письме.
Алехандро ответил в самом что ни на есть искрен-
нем тоне, что он не хотел огорчать маму и посвящать
137
Хулио Кортасар
ее в историю с переломам йоги. Стоило ли писать, что
ему дважды накладывали гипс — первый рад неудач-
но? Вот теперь другое дело, теперь все в порядке, и
через недельку-другую он сможет ходить. Словом,
месяца два пропадет, не больше, но обидно, что в та-
кой напряженный момент стала вся работа и~
Карлос, который вслух читал это письмо маме, сра-
зу почувствовал, что она рассеянна и часто погляды-
вает на часы, а уж это верный признак маминого не-
терпения и беспокойства. Было пять минут восьмого,
в семь же часов Роса обычно приносила бульон и кап-
ли, которые прописал доктор Бонифас.
— Ну вот видишь, — сказал Карлос, складывая
письмо пополам. — Все в порядке, у твоего мальчика
нет ничего страшного!
— Конечно, — согласилась мама. — Знаешь, пото-
ропи Росу, ладно?
Зато Марию Лауру, которая очень подробно рас-
сказала о том, как Алехандро сломал ногу, мама слу-
шала с большим вниманием и даже посоветовала ей
написать Алехандро о массаже. Именно массаж помог
его отцу, когда он упал с лошади. И тут же, словно
продолжая начатую фразу, мама попросила несколько
капель лимонника — он быстро снимает головную
боль.
Мария Лаура первая сказала обо всем напрямик. В
тот же вечер перед самым уходом домой она останови-
ла Росу в гостиной и призналась ей в своих сомнени-
ях. Роса лишь молча посмотрела на Марию Лауру,
словно не хотела и не могла верить собственным ушам.
— Вот вздор! — сказала Роса. — Как тебе в голову
пришло такое?
— Это не вздор, а чистая правда! — ответила Ма-
рия Лаура. — И я больше никогда не приду в ее спаль-
ню. Что хотите просите, но больше я ею приду!
В глубине души каждый понимал, что опасения
Марии Лауры не так уж несуразны, но тетя Клелия
138
Здоровье больных
сказала — и тут все с ней согласились, — что долг есть
долг и что об атом в нх доме следует помнить. Роса
пошла к Марин Лауре, ио та разразилась такими ры-
даниями, что просить ее о чем-либо уже не было смыс-
ла. Вечером в маминой спальне Пепа и Роса все взды-
хали и ахали над Марией Лаурой — бедняжка так
убивает себя учебой, экзамены один другого труднее.
Мама молчала, а в следующий четверг ни разу не спро-
сила о Марии Лауре. В тот четверг исполнилось десять
месяцев со дня отъезда Алехандро в Бразилию. Фир-
ма высоко оценила молодого инженера, и ему предло-
жили продлить контракт еще на год, но с условием —
немедленно переехать в Белен, тде строят новый за-
вод. Дядя Роке пришел в восторг: это же блистатель-
ный успех — ничего лучшего и не придумаешь!
— Алехандро всегда был самым способным, — ска-
зала мама, — а вот Карлос у нас самый упорный.
— Ты права, — согласился дядя Роке и тут же по-
думал, что Мария Лаура зря подняла переполох в их
доме.
— Что и говорить, дорогая, тебе очень повезло с
детьми.
— О да! Я на них не жалуюсь. Вот только отцу не
привелось увидеть нх взрослыми. Такие у меня хоро-
шие дочери, и Карлос, бедняжка, так печется о доме.
— И какое будущее у Алехандро!
— А, да... — сказала мама.
— Взять хотя бы этот новый контракт... Знаешь,
когда у тебя будет настроение, напиши ему. У него,
наверное, кошки скребут на сердце: ведь он думает,
что тебя очень расстроило это известие.
— А, да, — повторила мама, уставившись в пото-
лок. — Скажи Пеле, пусть напишет. Она знает, что и
как.
Пепа вовсе не знала, о чем писать, но так или ина-
че, а текст письма нужно иметь под рукой, чтобы не было
никакой путаницы с ответом. Алехандро, конечно,
139
Хулио Кортасар
обрадовался тому, что мама поняла, как важно было не
упускать такую счастливую возможность. С ногой все
обошлось, и лишь только ему позволят дела, он попро-
сит отпуск, чтоб приехать домой недельки на две.
Мама качнула головой и тут же спросила насчет вечер-
ней газеты — ей хотелось, чтоб Карлос прочел после-
дние новости. Жизнь в доме наладилась без особых
усилий; больше неоткуда было ждать подвохов, и ма-
мино здоровье, слава Богу, не внушало пока опасений.
Все по очереди уделяли маме внимание. Дядя Роке и
тетя Клелия то и дело забегали к ней в спальню. Кар-
лос читал газету по вечерам, а Пепа по утрам. Роса и
тетя Клелия давали маме все назначенные лекарства,
дядя Роке раза три-четыре в день пил в ее спальне чай.
Мама никогда не оставалась одна, никогда не спраши-
вала о Марии Лауре, раз в три недели молча слушала,
что пишет Алехандро, просила Пепу ответить ему по-
скорее и тут же переводила разговор на другую тему —
всегда внимательная, всегда умная и все же какая-то
отчужденная.
Именно в это время дядя Роке начал читать маме
сообщения о назревающем конфликте между Аргенти-
ной и Бразилией. Вначале он писал эти сообщения на
полях газеты, а потом стал придумывать их с ходу,
благо маму совсем не заботили красоты стиля. Разуме-
ется, дядя Роке строил всяческие предположения о
том, как это скажется на судьбе Алехандро и других
аргентинцев в Бразилии, но, видя мамино равноду-
шие, он прекратил рассуждать о газетных новостях,
хотя день ото дня они становились все более тревож-
ными. Сам Алехандро тоже намекал в своих письмах
на угрозу разрыва дипломатических отношений, но,
будучи оптимистом по натуре, он все же верил, что в
конце концов министры иностранных дел уладят затя-
нувшийся спор.
Мама большей частью молчала, должно быть, пони-
мала, что отпуск Алехандро откладывался надолго. Но
140
Здоровье больных
однажды она спросила у доктора Бонифаса, правда ли
отношения с Бразилией так плохи, как об этом пишут
в газетах?
— С Бразилией? Что тут сказать... дела не блестя-
щие, — ответил доктор. — Но при всем при том у на-
ших правителей есть здравый смысл...
Мама глянула на него так, словно ее озадачил от-
вет, в котором не было и тени тревоги. Она легонько
вздохнула и заговорила о другом. В этот вечер мама
была оживлена более обычного, и доктор Бонифас ос-
тался ею доволен. А на другой день заболела тетя Кле-
лия. Вообще-то к ее обморокам отнеслись без особого
страха, с кем-де не бывает, но доктор Бонифас посо-
ветовал дяде Роке как можно скорее положить тетю
Клелию в больницу. Маме, которая слушала, что про-
исходит в Бразилии (Карлос читал ей вечернюю газе-
ту), сказали, что у тети Клелии мигрень и что она не в
силах встать с кровати. Впереди была целая ночь —
времени хватало, чтобы обдумать все как следует,
только вот дядя Роке совсем потерялся после разгово-
ра с доктором Бонифасом, и пришлось обойтись без
его помощи. Слава Богу, что Росу осенила мысль о
даче Манолиты Валье, тетиной подруги. На утро Кар-
лос так ловко повел разговор с мамой, что вышло, буд-
то мама сама предложила отвезти тетю Клелию на
дачу, где свежий воздух и где она быстро поправится.
Приятель Карлоса по службе любезно предложил свою
машину — с такой мигренью ехать поездом просто не-
мыслимо. Тетя Клелия сама пожелала проститься с
мамой, и Карлос с дядей Роке, взяв тетю Клелию под
руки, с трудом — шажок за шажком — довели ее в
спальню к маме, а мама все просила беречься просту-
ды (в этих дурацких машинах всегда сквозняк) и,
главное, есть перед сном сливы — они лучше всякого
слабительного.
— У Клелии сильный прилив крови! — сказала мама
Пепе. — Она производит очень плохое впечатление.
141
Хулио Кортасар
— Да нет... Все это пустяки. На даче тетя Клелия
сразу поправится. Она, бедняжка, устала за эти меся-
цы. Манолита, я помню, много раз приглашала ее на
дачу.
— Странно! Мне Клелия ни разу об этом не гово-
рила.
— Должно быть, не хотела тревожить тебя по-пус-
тому.
— А сколько времени она там пробудет?
Пепа не знала, но обещала спросить у доктора Бо-
нифаса, ведь он первый и посоветовал тете Клелии
уехать на дачу. Мама три дня спустя снова вернулась
к этому разговору (у тети Клелии ночью был тяжелей-
ший приступ, и Роса поочередно с дядей дежурили у
ее постели).
— Я хочу знать, когда приедет Клелия!
— Ну будет тебе, мама! Бедняжка в кои-то веки
вырвалась подышать свежим воздухом.
— Да, но, по вашим словам, у нее нет ничего такого...
— Конечно, нет! Ей просто захотелось отдохнуть и
вообще побыть с Манолитой... Сама знаешь, что они
давние подруги.
— Позвони на дачу и спроси, когда она вернется! —
настаивала мама.
Роса, разумеется, позвонила на дачу, и ей сказали,
что тетя Клелия поправляется, но еще слаба и пока по-
будет на даче. А главное — погода стоит великолепная!
— Все это мне не по душе, — сказала мама. — Кле-
лии давно пора вернуться.
— Мама, ну зачем так волноваться? Вот окрепнешь
и сама поедешь на дачу к Манолите — погреешься на
солнышке...
— Я? — В мамином взгляде было все: и удивление,
и обида, и даже злость.
Карлос громко рассмеялся и, пряча глаза (тетя Кле-
лия была в тяжелейшем состоянии — только что зво-
нила Пепа), поцеловал маму в щеку.
142
Здоровье больных
— Вот глупенькая! — сказал он так, как говорят
напроказившему ребенку.
В эту ночь мама почти не спала и, едва рассвело, спро-
сила о Клелии, хотя в такую рань никто не мог звонить
с дачи (тетя Клелия только-только скончалась, и все ре-
шили, что бдение возле гроба с ее телом надо устроить
прямо в покойницкой). В восемь утра звонили на дачу
из гостиной, чтобы мама могла слышать весь разговор.
К счастью, тетя Клелия хорошо провела ночь, но домаш-
ний врач Манолиты все еще настаивает не спешить с
отъездом, пока такая чудесная погода. Карлос, несказан-
но довольный тем, что его контора закрылась наконец на
учет, явился в утренней пижаме в мамину спальню, пил
не торопясь чай и болтал о разных разностях.
— Слушай, Карлос, — сказала мама. — Я считаю,
что надо написать Алехандро. Пусть он приедет и на-
вестит тетю. Ведь он всю жизнь был ее любимчиком,
ему грех не приехать.
— Ну, мамочка, у тети Клелии нет ничего серьез-
ного, уверяю тебя. Уж если Алехандро не смог вы-
рваться к тебе, то тут — подумай сама...
— Он себе как хочет, — сказала мама, — а ты на-
пиши и скажи, что тетя Клелия больна и следует наве-
стить ее.
— Да с чего ты взяла, что тетя Клелия серьезно
больна?
— Если не серьезно — тем лучше. Разве так уж
трудно написать?
В тот же вечер письмо было написано и прочитано
маме. А к тому времени, когда должен был прийти от-
вет от Алехандро (тетя Клелия чувствовала себя гораз-
до лучше, но вот врач пока не отпускал ее домой и со-
ветовал побыть еще немного на свежем воздухе),
отношения с Бразилией настолько ухудшились, что
Карлос стал опасаться, как бы ни пропало письмо. При
таких обстоятельствах, не дай Бог, почта может рабо-
тать с большими перебоями.
143
Хулио Кортасар
— Ему это на руку, — усмехнулась мама. — Да и
сам он не приедет, помяните мое слово!
Никто не мог собраться с духом и прочитать маме
письмо от Алехандро. Дядя Роке, Карлос и сестры
подолгу сидели в гостиной, вздыхали, глядя на пустое
кресло тети Клелии, и растерянно, вопрошающе смот-
рели друг на друга.
— Что за бред! — сказал Карлос. — Мы же при-
выкли к этому. Одной сценой больше, одной меньше...
— Вот и ступай сам! — сквозь слезы сказала Пепа
и принялась вытирать салфеткой глаза.
— Нет, что ни говори, а в чем-то мы сплоховали. Я
вот вхожу в мамину спальню с опаской... ну словно
боюсь в западню попасть.
— И ведь виновата в этом только Мария Лаура, —
сказала Роса. — У нас и в мыслях такого не было, а
теперь мы ведем себя натянуто, неестественно. И в
довершение всего — тетя Клелия!
— Знаешь, пока я тебя слушал, мне подумалось,
что именно с Марией Лаурой и надо переговорить, —
сказал дядя Роке. — Лучше всего, если она, якобы
после экзаменов, навестит маму и скажет ей, что Але-
хандро пока не сможет приехать.
— А у тебя не стынет кровь оттого, что мама совсем
не вспоминает о Марии Лауре, хотя Алехандро спра-
шивает о ней в каждом письме?
— При чем здесь моя кровь! Сейчас мы говорим о
деле, и тут — либо да, либо нет! Одно из двух...
Роса долго упрашивала Марию Лауру, и та в
конце концов согласилась, не смогла отказать самой
близкой подруге. Да и вообще она любила всех в
этом доме, даже маму, хотя очень робела в ее при-
сутствии. Словом, через несколько дней Мария Ла-
ура явилась к ним с письмом — его заранее напи-
сал Карлос, с букетом цветов и коробкой маминых
любимых конфет — мандариновый пат. Да... к счас-
тью, все самые трудные экзамены позади, и Мария
144
Здоровье больных
Лаура сможет отдохнуть несколько недель в Сан-
Висенте.
— Тебе свежий воздух пойдет на пользу, — сказа-
ла мама. — А Клелия, та... Пепа, ты звонила сегодня
на дачу? Ах да! Что за память! Ты же говорила... По-
думать только, три недели Клелия на даче — и вот,
пожалуйста...
Мария Лаура и Роса обсудили все подробности этой
истории. А когда принесли чай, Мария Лаура прочла
отрывки из письма Алехандро, где говорилось о том,
что всех зарубежных специалистов интернировали и
что очень забавно прохлаждаться в прекрасном отеле
за счет бразильского правительства в ожидании, пока
министры восстановят согласие. Мама не обронила ни
единого слова, выпила чашечку липового чая и задре-
мала. Подруги перешли в гостиную и уж там нагово-
рились вволю. Перед самым уходом у Марии Лауры
возникла вдруг эта роковая мысль о телефоне. Она тут
же рассказала обо всем Росе, а та, по правде говоря,
ждала, что и Карлос заговорит об этом. Чуть позже
Роса поделилась своими сомнениями с дядей Роке, но
он лишь хмыкнул и пожал плечами. В таких случаях
лучше помолчать или углубиться в чтение газеты...
Карлос не стал ломать голову и строить догадки по
поводу мамы, но, по крайней мере, он не отмахнулся
от того, что никто не хотел принимать.
— Поживем — увидим! — сказал он Росе и Пепе. —
Очень может быть, что она и попросит об этом, а уж
тогда...
Но мама ни разу не попросила принести телефон, у
нее так и не возникло желания поговорить с тетей
Клелией. По утрам она всегда спрашивала, что нового
на даче, а потом погружалась в молчание; время в ее
спальне отмерялось каплями, микстурой и настойками.
Мама не без удовольствия встречала дядю Роке, одна-
ко не выказывала никаких признаков волнения, если
газету приносили поздно или дядя Роке засиживался
145
Хулио Кортасар
за шахматами. Роса и Пепа пришли к выводу, что мама
вообще потеряла интерес и к газетам, и к звонкам на
дачу, и даже к письмам от Алехандро. И все-таки пол-
ной уверенности не было ни в чем, да и мама вскиды-
вала порой голову и смотрела на них своим проникаю-
щим взглядом, в котором по-прежнему проступало
что-то упорное и непримиримое. Постепенно все втя-
нулись в эту странную жизнь. Росе ничего не стоило
разыгрывать каждый день комедию с телефоном и го-
ворить в пустоту, дядя Роке с легкостью читал приду-
манные статейки о Бразилии, развернув газету там, где
были рекламы и футбольные новости, Карлос уже в
дверях маминой спальни начинал свои рассказы о по-
ездке на дачу, о пакетах с фруктами, которые им по-
сылали тетя Клелия и Манолита.
Последние месяцы маминой жизни не изменили
заведенного порядка, хотя в этом уже не было смыс-
ла. Доктор Бонифас сказал, что мама умрет легкой
смертью, она просто забудется и тихо угаснет. Но мама
оставалась в ясном уме даже в самые последние мину-
ты своей жизни, когда дети, собравшиеся у ее посте-
ли, уже не могли скрыть того, что они чувствуют.
— Как вы были добры ко мне, — сказала мама. —
Сколько сил вы потратили, чтобы я не страдала...
Дядя Роке сидел рядом с ней и, тихонько похлопы-
вая ее по руке, упрашивал не говорить глупостей. Пепа
и Роса делали вид, что ищут что-то в комоде. Они уже
знали, что Мария Лаура была права, они знали то, что
так или иначе знали с самого начала.
— Так заботились обо мне... — сказала мама.
И Роса стиснула руку Пепы, потому что эти четыре
слова вполне могли вернуть все на прежнее место и
восстановить ход столь долгой и необходимой игры.
Но Карлос смотрел на маму так, словно чувствовал,
что она вот-вот скажет самое важное.
— Теперь вы отдохнете,- Больше мы не будем вас
мучить...
146
Здоровье больных
Дядя Роке хотел было возразить маме, найти какие-
то подходящие слова, но Карлос с силой сжал его пле-
чо. Мама погружалась в забытье, и не к чему было ее
тревожить.
На третий день после похорон пришло последнее
письмо от Алехандро, в котором он очень интересовал-
ся здоровьем мамы и тети Клелии. Роса по привычке
открыла это письмо, но так и не сумела прочесть его
до конца. Внезапные слезы застлали ей глаза, и толь-
ко тут она спохватилась, что, пока читала строку за
строкой, ее мучила неотступная мысль о том, как они
напишут Алехандро о смерти мамы.
ВОССОЕДИНЕНИЕ
Я вспомнил старый рассказ Джека
Лондона, в котором герой, присло-
нившись к дереву, готовится достой-
но встретить смерть.
Эрнесто Че Гевара,
«Горы и равнина», Гавана, 1961
Все было хуже некуда, но по крайней мере мы из-
бавились от проклятой яхты, от блевотины, качки и
раскрошившихся волглых галет, от пулеметов, молчав-
ших в присутствии наших до омерзения заросших ще-
тиною лиц, когда утеху мы черпали лишь в крохах
чудом неподмокшего табака — Луису (чье настоящее
имя вовсе не Луис, но мы дали клятву забыть, как нас
зовут, пока не наступит решающий день), так вот,
Луису пришла в голову блестящая мысль хранить та-
бак в жестянке из-под консервов; мы открывали ее так
осторожно, будто она кишела скорпионами. Но какой
там к лешему табак или даже глоток рома в чертовой
посудине, что моталась пять дней, словно пьяная че-
репаха, остервенело сопротивляясь трепавшему ее нор-
ДУ, туда-сюда по волнам. Мы до мяса ободрали себе
руки ведрами, вычерпывая воду, меня донимала аст-
ма — дьявол бы ее подрал, — и половина из нас кор-
чилась от приступов рвоты, словно их резали пополам.
У Луиса во вторую ночь даже пошла какая-то зеленая
желчь, а он себе знай смеется, и тут еще из-за норда
мы потеряли из виду маяк на Кабо Крус — беда, ка-
кой никто не предвидел. Называть это «операцией по
высадке» было все равно что еще и еще извергать
желчь, только от злости. Зато какое же счастье поки-
нуть шаткую палубу, что бы ни ждало нас на суше —
мы знали, что нас ждет, а потому не слишком волно-
вались, — и, как на грех, в самую неподходящую ми-
148
Воссоединение
нуту над головой жужжит самолет-разведчик — что
ему сделаешь? Топаешь себе по трясине или что там
под ногами, увязнув по грудь, обходя илистые выпа-
сы и мангровые заросли, а я-то как последний идиот
тащу пульверизатор с адреналином, чтобы астма не
мешала идти вперед; Роберто нес мой «спрингфилд»,
стараясь облегчить мне путь по топи (если только это
была топь — многим приходило в голову, что мы сби-
лись с пути и вместо твердой земли пришвартовались
к какой-нибудь отмели милях в двадцати от нашего
острова...), и вот так на душе паршиво, только парши-
выми словами и ругаться; все смешалось, и мы испы-
тывали и неизъяснимую радость, и бешенство из-за
передряги, которую устраивали нам самолеты; и что
еще ждет нас на шоссе, если мы когда-нибудь туда
дойдем, если мы действительно на прибрежной тряси-
не, а не кружим как ошалелые по глинистому бугру,
потерпев полное поражение — к ехидному злорадству
Павиана в гаванском дворце.
Никто уже не помнит, сколько все это продолжа-
лось, мы измеряли время прогалинами в зарослях вы-
сокой травы, участками, где нас могли расстрелять с
бреющего полета; отдаленный вопль слева от меня ис-
пустил, должно быть, Роке (его я могу назвать под-
линным именем — жалкий скелет среди лиан и жаб),
но дело было в том, что от всех наших планов осталась
лишь конечная цель — добраться до гор и воссоеди-
ниться с Луисом, если и ему удастся прибыть туда;
остальное распалось в прах от норда, высадки науда-
чу, болот. Но будем справедливы, хоть одно получи-
лось по плану — атаки вражеской авиации. Их преду-
смотрели и вызвали, и они не заставили себя ждать. И
хотя мое лицо еще морщилось от боли из-за выкрика
Роке, привычка относиться ко всему с иронией помо-
гала мне смеяться (астма душила меня еще пуще, и Ро-
берто нес мой «спрингфилд», чтобы я мог носом вдыхать
адреналин, носом — почти у края жижи, заглатывая
149
Хулио Кортасар
больше тины, нежели лекарства); ведь если самолеты
атакуют нас здесь, значит, мы не перепутали место
высадки, в наихудшем случае мы отклонились на не-
сколько миль, но за выпасами обязательно откроется
шоссе, а за ним — равнина во всю ширь и первая гря-
да холмов на севере. Была известная пикантность в
том, что неприятель с воздуха подтверждал правиль-
ный ход нашей операции.
Прошло Бог весть сколько времени, стемнело, и мы
вшестером очутились под худосочными деревьями,
впервые почти на сухой почве, жуя чуть влажный та-
бак и раскисшие галеты. Никаких вестей о Луисе,
Пабло, Лукасе; тоже где-то бредут, быть может, уже
мертвы, во всяком случае — такие же неприкаянные и
вымокшие до нитки, как мы. Но меня согревало осо-
бое чувство оттого, что с концом этого по-лягушачьи
прожитого дня мысли вставали в строй, а стало быть,
смерть, более близкая, чем когда-либо, не будет уже
шальной пулей на болоте, но разыгранной по всем
правилам и в совершенстве оркестрованной партией.
Неприятель, должно быть, держал под контролем шос-
се, оцепив трясину, ожидая, что мы появимся по двое
или по трое, измотанные голодом среди топи и населя-
ющих ее тварей. Теперь все было видно как на ладо-
ни, и четыре стороны света будто лежали у меня в кар-
мане; смех разбирал чувствовать себя таким живым и
бодрым в преддверии эпилога. Я с особым удоволь-
ствием бесил Роберто, декламируя ему на ухо стихи
старикана Панчо, а ему они казались очень плохими.
«Хоть бы глину с себя счистить*, — жаловался Лейте-
нант. 4Или всласть покурить* (кто-то слева, не знаю
кто, его растворила в себе заря). Организовали аго-
нию: выставили часовых, спали по очереди, жевали
табак, сосали разбухшие, как губка, галеты. Никто не
заговаривал о Луисе — страх, что его убили, был хуже
любого врага, ибо смерть Луиса сразила бы нас силь-
нее всякого преследования, нехватки оружия или рая
150
Воссоединение
на ногах. Я немного поспал, пока Роберто стоял на
часах, но перед сном я подумал, что все наши действия
в эти дни были слишком безумными, чтобы теперь
вдруг допустить возможность убийства Луиса. Каким-
то образом безумие должно продолжаться, дойти до
конца — конец этот, может быть, окажется победой, и
в нашей абсурдной игре, где даже оповещали врага о
высадке, не было места для утраты Луиса. Я, кажет-
ся, подумал также, что, если мы победим, если нам
удастся соединиться с Луисом, тогда лишь начнется
игра всерьез — искупление необузданного и опасного,
но необходимого романтизма. Перед тем как я погру-
зился в сон, мне привиделся Луис — возле дерева, а
мы все стояли вокруг; Луис медленно поднес руку к
лицу, а потом снял свое лицо словно маску. С лицом в
руке он подошел к своему брату Пабло, ко мне, к Лей-
тенанту, к Роке — протягивая его нам, прося надеть.
Но все по очереди отказывались, и я тоже отказался,
улыбаясь сквозь слезы, и тогда Луис снова приладил
лицо на место, и я увидел на этом лице бесконечную
усталость, а он пожал плечами и достал из кармана
гуаяберы сигару. С медицинской точки зрения все яс-
ней ясного — галлюцинация на грани яви и сна, спро-
воцированная лихорадкой. Но если Луиса и впрямь
убили во время высадки, то кто поднимется в горы с
его лицом? Мы все попытаемся подняться туда, но
никто — с лицом Луиса, никто, кто смог бы или захо-
тел принять облик Луиса. «Диадохи, — подумал я в
полусне. — Но с диадохами все полетело в тартарары,
это известно».
Хотя то, о чем я рассказываю, случилось уже до-
вольно давно, некоторые подробности так врезались мне
в память и так живо стоят перед глазами, что говорить о
них можно лишь в настоящем времени — будто все
еще лежишь навзничь на пастбище, под деревом, защи-
щающим тебя от открытого неба. Это третья ночь, но
на рассвете сегодняшнего дня мы пересекли шоссе,
151
Хулио Кортасар
невзирая на картечь и джипы. Теперь надо снова ждать
рассвета, потому что нашего проводника убили и мы
заблудились; надо найти крестьянина, который привел
бы нас туда, где можно купить немного еды, — при
слове «купить» я едва удерживаюсь от смеха, и астма
снова меня душит, но и здесь, как и во всем другом,
никому не придет в голову оказать неповиновение Лу-
ису — за еду надо платить, но сначала объяснить мес-
тным жителям, кто мы и зачем сюда нагрянули. Вы бы
видели лицо Роберто — в заброшенной хижине на гор-
ном хребте, — как он сунул пять песо под тарелку в
обмен на жалкую пищу, которая нам досталась и была
вкусней манны небесной, вкусней обеда в отеле
«Ритц», если только там взаправду вкусно кормят.
Меня так лихорадит, что приступ астмы проходит —
нет худа без добра, — но я снова думаю о выражении
лица Роберто, когда он оставлял пять песо в пустой
хижине, и хохочу так, что снова задыхаюсь и прокли-
наю себя. Надо бы поспать, Тинти заступает на кара-
ул, ребята отдыхают, сбившись в кучу, я отошел по-
дальше — мне сдается, что я беспокою их кашлем и
хрипами в груди, а кроме того, я преступаю запрет:
два-три раза за ночь мастерю из листьев экран, при-
крываю им лицо и закуриваю сигару, чтобы хоть чу-
точку скрасить свою жизнь.
По сути, хорошим в этот день было лишь одно —
неведение насчет Луиса; в остальном — дело дрянь: из
восьмидесяти человек нас полегло по крайней мере
пятьдесят или шестьдесят; Хавиер был убит одним из
первых, Перуанцу вырвало глаз, и несчастный три
часа боролся со смертью, а я ничем не мог помочь —
даже прикончить его, когда отвернутся остальные.
Весь день мы дрожали от страха, как бы какой-нибудь
связной (к нам прокрались трое, под самым носом у
неприятеля) не принес нам известие о смерти Луиса.
В конце-то концов лучше ничего не знать, думать, что
Луис жив, сохранять надежду. Я хладнокровно взве-
152
Воссоединение
сил все возможности и сделал вывод, что его убили; мы
все его знаем, знаем, как этот сорвиголова способен, не
хоронясь, выйти навстречу врагу с пистолетом в руке,
а уж те, кто отстал, пусть поторопятся! Нет, ведь Ло-
пес о нем позаботится, он как никто другой умеет уго-
ворить Луиса, обмануть почти как ребенка, убедить,
что надо подавить неразумный порыв и выполнять
свой долг. Да, но если и Лопес... Ни к чему так взвин-
чивать себя, нет никаких оснований для подобных
предположений, и к тому же — какой подарок
судьбы этот покой, это блаженство лежать, запрокинув
лицо к небу, словно все идет как по маслу, как заду-
мано (я, дурак, чуть не подумал: 4Завершилось!»), в
точности по планам. Это все от лихорадки или от ус-
талости, или же нас всех раздавят, как жаб, еще до
восхода солнца. Но теперь надо пользоваться этой не-
правдоподобной передышкой, наслаждаться созерца-
нием рисунка, который вычерчивают ветви дерева на
бледном небе с пригоршней звезд, поворачивать глаза
вслед за прихотливым узором ветвей и листьев, сле-
дить за ритмом их встреч, соприкосновений и расста-
ваний — а иной раз они мягко меняют положение, ког-
да порывы бурного ветра с болота колышут кроны. Я
думаю о моем сынишке, но он далеко, за тысячи кило-
метров, в стране, где он сейчас еще спит в постели, и
образ его кажется мне нереальным, он тает и теряется
в листьях дерева, а взамен я с глубоким счастьем вспо-
минаю моцартовскую тему, которая всегда звучала у
меня в душе: первая часть «Охотничьего квартета», пе-
реход улюлюканья загонщиков в нежные голоса скри-
пок, транспонировка дикого занятия в чистое духовное
наслаждение. Я думаю о музыке, повторяю ее, мурлы-
чу про себя и в то же время чувствую, как мелодия и
узор древесной купы на небе сближаются, тянутся
друг к другу, пока узор внезапно не становится зри-
мой мелодией, ритмом, источаемым нижней веткой,
почти над самой моей головой; а потом — кружево
153
Хулио Кортасар
взмывает кверху и распускается, словно веер из живых
побегов; а партия второй скрипки — это вон та хруп-
кая веточка, что накладывается на соседнюю, чтобы
слить свою листву с какой-то точкой справа, у конца
музыкальной фразы, и дать ей завершиться — пусть
глаз скользнет вниз по стволу и можно будет, если
хочешь, повторить мелодию. Но вся эта музыка в то
же время наше восстание, то, что мы совершаем, хоть
здесь вроде бы ни при чем ни Моцарт, ни природа; мы
тоже на свой лад хотим транспонировать безобразную
войну в такой порядок вещей, который придаст ей
смысл и оправданье, приведет в конечном счете к по-
беде, и победа эта будет как бы торжеством мелодии —
после стольких лет надсадно хриплого охотничьего
рога; победа будет тем аллегро в финале, каким слов-
но вспышкой света сменяется адажио. Ох, и веселил-
ся бы Луис, знай он, что я сейчас сравниваю его с
музыкой Моцарта, вижу, как он мало-помалу упоря-
дочивает эту нелепицу, возводит ее к первопричине,
которая своей очевидностью сводит на нет все прехо-
дящие благоразумные рассуждения. Но какое же горь-
кое, какое отчаянное дело дирижировать людьми по-
верх грязи и картечи, какая неблагодарная задача
прясть нить такой песни — ведь мы ее считали неосу-
ществимой. Песни, которая завяжет дружбу с кроной
деревьев, с землей, возвращенной ее сынам. Да, это
лихорадка. И как бы хохотал Луис, хоть и он любит
Моцарта, это мне известно...
В конце концов я усну, но прежде доберусь до воп-
роса, сумеем ли мы в один прекрасный день перейти
от музыкального отрывка, где все еще звучит улюлю-
канье охотников, к обретенной широте и полноте ада-
жио, а потом — к ликующему аллегро финала, кото-
рое я напеваю под сурдинку. Окажемся ли мы в
состоянии достичь примирения с уцелевшими враждеб-
ными силами? Надо нам быть как Луис, не подражать
ему, но быть как он, безоглядно отринуть ненависть и
154
Воссоединение
месть, смотреть на врага, как смотрит Луис — с не-
преклонным великодушием, приводившим мне столько
раз на память (но разве такое кому-нибудь скажешь?)
образ Вседержителя, судьи, который сначала ставит
себя на место обвиняемого и свидетеля и, строго гово-
ря, не судит, но просто отделяет твердь от хляби,
дабы, в конце концов, когда-нибудь, родилась челове-
ческая родина — в трепетном рассвете, на краю более
чистого времени.
Но какое уж тут адажио, если с первыми проблеска-
ми зари на нас ринутся со всех сторон и надо будет от-
казаться от продвижения на северо-восток и пробирать-
ся по плохо разведанному району, тратя последние
боеприпасы, пока Лейтенант — еще с одним товари-
щем — не зацепится за гребень горы и оттуда не укоро-
тит им малость лапы и даст нам с Роберто время пере-
нести раненного в бедро Тинти и поискать другую,
более защищенную высоту, где можно продержаться до
ночи. Они никогда не шли в атаку ночью, хотя у них
были сигнальные ракеты и прожекторы; их словно ох-
ватывал страх, что превосходство в оружии, которого
они не берегли и не считали, теперь им не поможет, но
до ночи еще был целый длинный день, и нас оставалось
всего пятеро против этих храбрецов, травивших нас,
чтобы ублажить Павиана, а тут еще самолеты то и дело
пикировали на лесные прогалины, безжалостно уродуя
пулеметными очередями рощи пальм.
Через полчаса Лейтенант прекратил огонь и присо-
единился к нам — мы едва волочили ноги. Никто и
думать не мог бросить Тинти — нам слишком хорошо
была известна участь пленных, мы думали, что здесь,
на этом склоне, в этих зарослях колючего кустарника,
мы расстреляем последние патроны. Любопытно было
обнаружить, что регулярные войска, сбитые с толку
промахом авиации, штурмовали высоту довольно дале-
ко на восток от нас; и тогда мы, недолго думая, взо-
брались на гору по адски крутой тропе и через два часа
155
Хулио Кортасар
вышли на почти голую вершину, где зоркий глаз одно-
го нашего товарища высмотрел пещеру, спрятанную в
высокой траве, и мы, отдуваясь, остановились, поду-
мав о возможности вынужденного отступления прямо
на север, со скалы на скалу — опасный путь, но зато
на север, к Сьерра-Маэстре, куда, возможно, уже при-
был Луис.
Пока я оказывал помощь потерявшему сознание
Тинти, Лейтенант мне сказал, что на рассвете, незадол-
го до атаки регулярных войск, он слышал пальбу из
автоматов и пистолетов на западе от нас. Это мог быть
Пабло со своими парнями, а пожалуй, что и сам Луис.
Мы достоверно знали, что уцелевшие при высадке раз-
делены на три группы и, возможно, группа Пабло не
так уж далеко от нас. Лейтенант спросил, не стоит ли
нам с наступлением темноты предпринять попытку
пробиться к Пабло.
— Чего спрашиваешь, если сам уже решил лезть
под пули? — ответил я.
Мы осторожно уложили Тинти на подстилку из сухой
травы, в самой прохладной части пещеры, и курили от-
дыхая. Двое других товарищей стояли на часах у входа.
— Уж ты придумаешь, — сказал Лейтенант, весело
поглядывая на меня. — Для меня такие прогулочки
одно удовольствие, дружище.
Так мы посидели немного, подбадривая шутками
Тинти — у бедняги начался бред, — и, когда Лейте-
нант уже собирался уходить, явился Роберто с каким-
то горцем и четвертью туши жареного козленка. Мы
глазам своим не верили и ели этого козленка так, буд-
то он был бесплотным призраком; даже Тинти поже-
вал кусочек — через два часа он отдал его обратно
вместе с жизнью. Горец принес весть о смерти Луиса;
мы от этого не прервали завтрак, но, видит Бог, соли
было слишком много для такой малости мяса... Сам
крестьянин не видел, как убили Луиса, но старший
сын его — также примкнувший к нам и вооруженный
156
Воссоединение
старым охотничьим ружьем — входил в отряд, кото-
рый помогал Луису и еще пяти товарищам под шква-
лом картечи перейти вброд реку; парень утверждал,
что Луиса ранило, когда он почти добрался до бере-
га — добраться до ближайших кустов он не успел.
Крестьяне поднялись в горы — которые знали как
свои пять пальцев, — и с ними двое из отряда Луиса,
они придут ночью, с оружием убитых и боеприпа-
сами.
Лейтенант закурил еще сигару и вышел распоря-
диться насчет бивака, а также ближе познакомиться
с новичками; я был около Тинти — он медленно от-
ходил, почти без мук. Итак, Луиса нет в живых, коз-
ленок — пальчики оближешь, этой ночью нас станет
девять или десять, и боеприпасов хватит, чтобы про-
должать борьбу. Эдакие вот новости. То было своего
рода хладнокровное безумие, которое, с одной сторо-
ны, находило подкрепление, однако лишь для того,
чтобы одним махом стереть всякое будущее, стереть
разумное основание этого безрассудства, завершивше-
гося вестью о смерти Луиса и привкусом жареного
козленка во рту. Во мраке пещеры, медленно покури-
вая сигару, я ощутил, что не могу сию минуту позво-
лить себе роскошь принять как должное смерть Луи-
са; я мог только оперировать этой вестью как фактом,
неотъемлемым от плана боевых операций, ибо если и
Пабло убит, то волей Луиса командующим стану я, и
это было известно и Лейтенанту, и всем товарищам,
так что мне ничего не останется, как принять коман-
дование и привести отряд в горы и продолжать драть-
ся, как будто ничего не случилось. Я закрыл глаза, и
мое давешнее видение повторилось — на миг мне по-
мерещилось, будто Луис расстался со своим лицом и
протягивает его мне, а я обеими руками отталкиваю
его, защищая свое, и говорю: «Нет, Луис, пожалуй-
ста, не надо», а когда я открыл глаза, Лейтенант уже
вернулся и смотрел на тяжело дышавшего Тинти, и я
157
Хулио Кортасар
услыхал от Лейтенанта, что к нам только что прим-
кнули два парня из леса — одна хорошая новость за
другой, и жареные бататы, и походная аптечка (а регу-
лярные-то на восточных отрогах пусть себе блуждают!),
и в пятидесяти метрах от нас — изумительный горный
источник. Но Лейтенант мне в глаза не глядел, угрюмо
жевал сигару и, кажется, ждал, чтобы сказал что-ни-
будь я, чтобы я первый завел разговор о Луисе.
Потом — словно черный провал в памяти; кровь
ушла из Тинти, а Тинти ушел от нас, горцы предложи-
ли его похоронить, а я остался в пещере, отдыхая,
хотя тут нестерпимо воняло блевотиной и холодным
пбтом; и забавно — я стал неотвязно думать о моем
лучшем друге в те давние времена, еще до цезуры в
моей жизни, которая оторвала меня от родины и
швырнула за тысячу километров к Луису, к этой вы-
садке на острове, к этой пещере. Приняв во внимание
разницу во времени, я представил себе, как в эту ми-
нуту, в среду, мой друг входит в свой врачебный ка-
бинет, вешает шляпу на вешалку, бегло просматрива-
ет почту. Это не была галлюцинация — я просто
вспоминал те годы, что мы прожили так близко друг
от друга, разделяя вкусы в политике, женщинах и кни-
гах, ежедневно встречаясь в больнице; каждый его
жест, каждую гримасу я знал наизусть, и это были не
только его жесты, его гримасы — они заключали в себе
весь мой тогдашний мир: меня самого, мою жену, мо-
его отца, пламенные передовицы моей газеты, мой по-
луденный кофе с дежурными коллегами и мое чтение,
мои фильмы и мои идеалы. Я спросил себя, что обо
всем этом подумал бы мой друг — о Луисе или обо
мне, и на лице его как будто проступил ответ (да, но
вот это уже лихорадка, надо принять хинин), на сы-
том, самодовольном лице, именно таком, какое прили-
чествует опытному хирургу, уверенно держащему в
руке скальпель, на лице, загрунтованном — как
холст — отличной жизнью и превосходными книжны-
158
Воссоединение
ми изданиями. Даже рот не надо открывать, чтобы
сказать мне: «Я думаю, что твоя революция — про-
сто...» В этом не было абсолютно никакой надобности,
так и следует, эти люди не могли принять перемену,
которая обнаруживала подлинную цену их дешевого
милосердия в часы больничного приема, их регламен-
тированной филантропии в складчину, их добродушия
среди своих, их показного антирасизма в салонах, пока
кто-нибудь не соберется замуж за мулата... их католи-
цизма при ежегодных солидных дивидендах и пышных
праздниках на украшенных флагами площадях, их
«розовой» литературы, их любви к фольклору в доро-
гих нумерованных изданиях и к мате из серебряной ви-
ролы, их собраний коленопреклоненных чинуш, их
идиотского и неизбежного загнивания (хинину бы, хи-
нину, и опять эта астма!). Бедный друг, мне так было
его жаль — как остолоп защищает ложные ценности,
которым придет конец на его веку или, в лучшем слу-
чае, на веку его детей: защищает феодальное право
собственности и неограниченного богатства, когда у са-
мого лишь врачебный кабинет да добротно обставлен-
ный дом; защищает церковь, когда буржуазный като-
лицизм жены вынуждает его искать утешения в
объятиях любовниц; защищает мнимую свободу лично-
сти, когда полиция оцепляет университеты, цензура
душит печать, — и защищает все это из страха, из ужа-
са перед переменой, из скептицизма и недоверия —
единственных живых божеств в его несчастной, пропа-
щей стране! Вот о чем я думал, когда вбежал Лейтенант
и крикнул, что Луис жив — жив, черт бы его подрал, —
что только что с ним установлена связь: он пришел в вы-
сокогорный район с пятьюдесятью гуахиро, они в низи-
не захватили у попавшего в окружение батальона про-
рву оружия, и мы обнимались как ошалелые и
говорили слова, за которые потом бывает стыдно до
бешенства, но ведь и это, и жареный козленок, и про-
движение вперед было единственным, что имело смысл
159
Хулио Кортасар
и значение и становилось все важней, пока мы, не
смея глядеть в глаза друг другу, прикуривали сига-
ры от одной головешки, уставившись в нее и утирая
слезы, которые — в соответствии с общеизвестными
его слезоточивыми свойствами — выжимал из нас
дым.
Осталось рассказать немного — на рассвете один
из наших горцев отвел Лейтенанта и Роберто туда,
где был Пабло еще с тремя товарищами, и Лейтенант
вскарабкался к Пабло, упиравшемуся оземь ладоня-
ми — ноги у него были изранены на болоте. Нас ста-
ло уже двенадцать, я вспоминаю, как Пабло обнял
меня — поспешно и стремительно, как он всегда это
делал, и сказал, не вынимая сигареты изо рта: «Если
Луис жив, мы еще можем победить», а я на совесть
забинтовал ему ноги — парни потешались над ним,
дескать, он надел новехонькие белые туфли, ох и за-
даст ему брат головомойку за эту роскошь не ко вре-
мени! «Пусть себе ругается, — отшучивался Пабло,
яростно куря, — чтобы бранить, надо жить, това-
рищ, а ты ведь слышал, он жив-живехонек, мы как
раз к нему лезем, и ты на славу забинтовал мне
ноги...» Но радость была недолгой — как только
взошло солнце, на нас и сверху и снизу обрушился
град свинца, пуля отхватила мне пол-уха, а попади
она на два сантиметра ближе, ты, сынок, если толь-
ко читаешь это, так бы и не узнал, в какой передел-
ке побывал твой старик... С кровью, болью и ужасом
мир предстал перед мной, как в стереоскопе: каждый
предмет и каждый образ — четко и выпукло, в цве-
те, который обозначал мою жажду жизни, а так все
было нипочем — потуже завязать платок и лезть себе
дальше в гору; но позади меня полегли два горца и
ординарец Пабло — с лицом, развороченным оскол-
ком снаряда. В такие минуты случаются комические
вещи, которые запоминаешь на всю жизнь: один тол-
стяк — тоже из группы Пабло, кажется, — в разгар
160
Воссоединение
сражения хотел спрятаться за тростинкой, да-да,
встал боком и опустился на колени; а в особенности
памятен мне тот трус, что завопил: «Надо сдавать-
ся!», и голос, крикнувший меж двух очередей из
«томпсона», голос Лейтенанта — бычий рев, пере-
крывший пальбу: «Здесь никто не сдается, так тебя
и так!», пока самый младший из горцев, до сих пор
такой молчаливый и застенчивый, не сообщил мне,
что в ста метрах от нас, чуть левей и чуть повыше,
есть тропа, и я крикнул это Лейтенанту и стал це-
литься вместе с горцами, а они шли следом и стреля-
ли как дьяволы, принимая огневое крещение и так
наслаждаясь им, что любо-дорого было глядеть, и
наконец мы собрались у подножия сейбы, откуда
брала начало тропинка, и мальчик горец стал караб-
каться вверх, а мы за ним, астма не давала мне идти,
и на шее крови было больше, чем из зарезанного по-
росенка, но зато была уверенность, что и в этот день
мы уйдем от пули, и не знаю почему, но ясно было
как аксиома, что в эту самую ночь мы воссоединим-
ся с Луисом.
Поди пойми, как оставляешь в дураках преследо-
вателей — мало-помалу огонь редеет, слышны при-
вычные ругательства и — «трусы, только бахвалят-
ся, а в бой не идут», и вдруг — тишина, деревья
снова живые и дружелюбные, неровности почвы,
раненые, которых надо выхаживать, фляжка воды с
чуточкой рома переходит из уст в уста, вздохи, иног-
да стон, и отдых, и сигара, идти вперед, карабкать-
ся и карабкаться, хотя бы клочья моих-легких полез-
ли вон из ушей, а Пабло мне говорит, слушай, ты
ведь мне сделал сорок второй номер обуви, а я ношу
сорок третий, старина; и смех, и вершина хребта,
маленькое ранчо, где у крестьянина было немного
юкки и мохо, и свежайшая вода, и Роберто, упрямый
и добросовестный, совал крестьянину какие-то песо,
чтобы заплатить за угощенье, а вся наша братия,
б X. Кортасар
161
Хулио Кортасар
начиная с хозяина ранчо, животы понадрывала от
смеха, и полдень, и сиеста, от которой приходилось
отказаться — словно мы отпускали от себя прелестную
девушку и глядели на ее ноги, пока она не скроется
из виду...
Когда стемнело, тропинка стала круче, и карабкать-
ся было просто невозможно, но наше самолюбие уте-
шалось тем, что Луис выбрал такое место для встре-
чи — туда и лань не взобралась бы. «Как в церкви
будем, — говорил рядом со мной Пабло, — у нас даже
орган есть», и весело поглядывал на меня, а я, зады-
хаясь, напевал нечто вроде пассакалии, которая нра-
вилась только ему одному. Я смутно вспоминаю эти
часы; стемнело, когда мы добрались до последнего ча-
сового и промаршировали один за другим, называя
пароль за себя и за горцев, и наконец вышли на поля-
ну среди деревьев, где Луис стоял, прислонившись к
дереву, — разумеется, в своей фуражке с немыслимо
длинным козырьком и с сигарой во рту. Один Бог зна-
ет, чего мне стоило остаться позади, пропустить Паб-
ло, чтобы он помчался обнять брата, а потом я вы-
ждал, чтобы и Лейтенант и остальные тоже стиснули
его в объятиях, а после опустил наземь аптечку и
«спрингфилд», и засунул руки в карманы, и впился в
него взглядом, зная, что он сейчас повторит свою
обычную шутку.
— Как дела, гаучо, — сказал Луис.
— Идут, барбудо, — парировал я, и мы зашлись от
хохота, и он прижался челюстью к моему лицу, от чего
рана невыносимо заныла, но эту боль я счастлив был
бы терпеть до конца своих дней.
— Так ты все-таки пришел, че.
Разумеется, «че» он произносил не так, как надо.
— А ты думал? — ответил я, подражая его косно-
язычию. И мы снова схватились за животы, как пос-
ледние дураки, а все другие хохотали невесть отчего.
К нам прибыли новости и вода, мы окружили Луиса и
162
Воссоединение
только тогда заметили, как он похудел и как лихора-
дочно блестят у него глаза за этими дерьмовыми стек-
лами.
Ниже нас по склону снова завязался бой, но мы в
данный момент были вне досягаемости. Можно было
заняться ранеными, искупаться в источнике, спать —
прежде всего спать, даже Пабло завалился, он, кото-
рый так хотел поговорить со своим братом. Но так как
астма — моя любовница — научила меня славно про-
водить ночки, я остался близ Луиса, все так же стояв-
шего, опершись на ствол дерева; мы курили и любова-
лись узором листьев на бледном небе и не торопясь
рассказывали друг другу все, что случилось с нами
после высадки, но главное — мы говорили о будущем,
которое начнется в тот день, когда можно будет перей-
ти от винтовки в кабинет с телефоном на столе, из
гор — в город, и я вспомнил об охотничьем роге и чуть
не сказал Луису, что я думал в ту ночь — только что-
бы посмешить его. Но, подумав, я ничего ему не рас-
сказал, а лишь чувствовал, что мы входим в адажио
квартета, в непрочную полноту немногих часов, в не-
прочную, но вместе с тем дарующую уверенность —
незабываемый знак. Сколько охотничьих рогов еще
наготове, сколько из нас еще сложат свои бренные ос-
танки, как Роке, как Тинти, как Перуанец. Но доста-
точно было взглянуть на крону дерева, чтобы ощутить,
что воля снова упорядочивает хаос, навязывает ему
краски адажио, которое когда-нибудь перейдет в фи-
нальное аллегро, уступит место действительности, до-
стойной этого имени... И пока Луис вводил меня в курс
международных событий, сообщал, что происходит в
столице и в провинциях, я видел, как листья и ветки
мало-помалу сгибаются, уступая моему желанию,
становятся моей мелодией, мелодией Луиса, а он про-
должал говорить, не подозревая о том, что происходит
в моем воображении, а потом в центр рисунка вписа-
лась звезда — маленькая, но такая голубая-голубая, и,
163
Хулио Кортасар
хотя в астрономии я профан и не смог бы сказать точ-
но, звезда это или планета, я был уверен, что это не
Марс и не Меркурий — она так ослепительно блестела
в центре адажио, в центре слов Луиса, что никто не мог
бы спутать ее с Марсом или Меркурием.
СЕНЬОРИТА КОРА
АМе'И 5епс1 уоиг 1оуе 1о соНе^е,
а11 Ьг а уеаг ог Ьуо.
Апс! 1Ьеп регЬаре ш Ите
1Ье Ьоу ш\\ йо Гог уои1.
Английская народная песня
Не пойму, почему не дают оставаться в клинике на
ночь, в конце концов, я — мать, и доктор де Луиси
познакомил нас с директором. Принесли бы кушетку,
и я б у него ночевала, чтоб он попривык, а то, когда
мы пришли, он был совсем бледный, словно сейчас на
стол, это, наверное, от запаха, муж тоже нервничал,
еле дождался, чтоб уйти, а я не сомневалась, что меня
оставят у мальчика. Ему ведь только-только пятна-
дцать, да и тех не дашь, всегда он со мной, хотя те-
перь, в этих брюках, он храбрится, хочет быть по-
взрослее. Ужасно, должно быть, расстроился, когда
понял, что я не останусь, но, к счастью, муж с ним
болтал, помог надеть пижаму, уложил. А все эта дев-
чонка, сиделка — интересно, у них такое правило, или
она мне назло? Я ее так и спросила, прямо сказала,
точно ли она знает, что мне остаться нельзя. Сразу
видно, что за девица, корчит из себя такую, видите ли,
вамп, передник в обтяжку, вида никакого, а гонору —
ну, просто главный врач! Ну что ж, я ей все сказала,
мальчик просто не знал куда деваться, муж делал вид,
что не понимает, и, конечно, глядел на ее ножки. Одно
хорошо: условия прекрасные, сразу видно, что клини-
ка для приличных людей. У мальчика прелестный сто-
лик, есть куда положить эти журналы, и муж, слава
Пускай поучится сперва
мальчишка в школе года два.
Ты подожди годок-другой,
а там, глядишь, парнишка — твой (пер. В. Андреева).
165
Хулио Кортасар
Богу, не забыл принести ему мятных леденцов. А все
же завтра с утра поговорю с де Луиси, чтоб он поста-
вил на место эту выскочку. Посмотрю-ка, хорошо ли
она его укрыла, и вообще попрошу для верности еще
одну сиделку. Укрыла, укрыла, спасибо хоть ушли,
мама думает, я совсем сопляк, все надо мной трясет-
ся. Сиделка решит, что я и попросить ничего не могу,
она на меня так посмотрела, когда мама ее пилила.
Ну, не дали тут остаться, и ладно, делать нечего, я
не маленький, могу и один поспать. А кровать удоб-
ная, вечер, тихо, разве что лифт прожужжит где-то
далеко, и я вспоминаю тот фильм, там тоже больни-
ца, и ночью открывается дверь, понемножку-понем-
ножку, и эта старуха, у нее паралич, видит мужчину
в белой маске...
А сиделка ничего, симпатичная, она пришла в пол-
седьмого, всякие бумажки принесла и стала меня спра-
шивать имя там, фамилию, возраст и все такое. Я жур-
нал поскорее спрятал, пускай увидит, что я книги
читаю, а не журналы с фотографиями, и она, конеч-
но, заметила, но ничего не сказала, наверное, сердит-
ся еще на маму и думает, я тоже такой, буду распоря-
жаться. Спросила, как аппендикс, я сказал — ничего,
ночью не болело. «А как там пульс?» — говорит, по-
щупала, что-то еще записала и повесила листок в но-
гах кровати. «Есть хочешь?» — говорит. Я, наверное,
покраснел, я удивился, что она мне тыкает, очень она
молодая и мне понравилась. Я сказал, что есть не
хочу, и соврал, мне всегда в это время есть хочется.
«На ужин очень мало получишь», — она говорит и, не
успел я моргнуть, забрала мои конфеты. И ушла. Не
знаю, сказал я ей что или нет, кажется — не успел.
Я очень рассердился, что она со мной как с малень-
ким, могла хоть сказать «конфет нельзя», а то взяла,
унесла. Конечно, она на маму взъелась, а на мне оты-
грывается. Странное дело, как она ушла, я не мог
больше злиться — хочу, а не могу. Молодая какая, лет
166
Сеньорита Кора
восемнадцать, ну девятнадцать, наверное, недавно
тут, в больнице. Ну, пусть она принесет, и я ее спро-
шу, как ее звать, надо ж мне ее называть, если она
при мне будет. Нет, другую прислали, добренькая
такая, в синем платье, принесла бульон и сухарики и
дала зеленых таблеток. Эта тоже спросила то и се и
как я себя чувствую, и сказала, тут спать хорошо, у
меня чуть не лучшая палата, и точно — я почти до
восьми проспал, а разбудила меня еще новая, малень-
кая, вся в морщинах, вроде обезьянки, очень ласко-
вая, и сказала, чтоб я встал, умылся, только сперва
дала градусник, чтоб я его поставил, как тут приня-
то, а я сперва не понял, я всегда ставил под мышку,
ну, она объяснила и ушла. Тут мама явилась, ах, сла-
ва Богу, он в порядке, я думала — он глаз не сомк-
нет, бедный мальчик, что ж, все они такие, бьешься,
бьешься, а он здесь спит преспокойно, и ему все рав-
но, что я всю ночь не спала.
Доктор де Луиси пришел его посмотреть, а я вышла
на минутку, он ведь большой, неудобно, и потом я
хотела встретить вчерашнюю сиделку и поставить ее на
место — молча, просто взглядом смерить, но в кори-
доре было пусто. Тут вышел доктор и сказал, что опе-
рация будет завтра утром и мальчик в прекрасном со-
стоянии, об опасности нет и речи, в его возрасте
вырезать аппендикс — сущие пустяки. Я горячо побла-
годарила и сказала кстати, что сиделка, на мой взгляд,
не умеет себя вести, и я это говорю потому, что моему
сыну необходимы внимание и уход. Потом я пошла к
мальчику, чтоб с ним побыть, пока он читает журна-
лы. Он знал, что операция завтра. Ну, чего она, бед-
няга, так смотрит, как будто завтра светопреставление,
я ж не умру, мама, ну пожалуйста. Нашему Качо тоже
вырезали, а он через неделю играл в футбол. Ты иди,
не волнуйся, мне совсем хорошо, все у меня есть. Да,
мама, да, ну сколько можно — битых десять минут:
«тут болит?», «а тут не болит? *, хорошо еще, дома моя
167
Хулио Кортасар
сестрица ждет. Ну, ушла, хоть дочитал этот комикс,
который вчера начал.
Вчерашнюю сиделку зовут сеньорита Кора, я эту,
обезьянью, спросил, когда она завтрак принесла.
Дали мне мало, и опять зеленых таблеток и капель
вроде мятных. Наверное, снотворные, у меня журнал
из рук выпал, и сразу приснилось, что мы едем на
пикник с девчонками из женской школы, как про-
шлый год, и танцуем на берегу, очень хорошо было.
Проснулся в пятом часу и стал про операцию думать,
я не боюсь, де Луиси сказал — чепуха, только стран-
но, наверное, под наркозом, тебя режут, а ты спишь.
Качо говорит — хуже всего, когда проснешься, боль-
но, и рвет, и жар большой. Сегодня маменькин сыно-
чек сдал, по лицу видно, что трусит, а щуплый он —
прямо даже жаль. Я вошла, он сел, журнал сунул под
подушку. Немножко было прохладно, я открыла ото-
пление и принесла ему термометр. Спрашиваю: 4Ста-
вить умеешь?» — а он покраснел, чуть не лопнул.
Кивнул и лег, а я пока что шторы опустила и лампу
зажгла. Подхожу взять термометр, а мальчишка весь
красный, я чуть не фыркнула, эти подросточки все-
гда так, трудно им привыкнуть. А главное, смотрит
прямо в глаза, чтоб ее совсем, ну что мне ее эти взгля-
ды, она ведь просто баба, и все, смотрит и смотрит,
когда я градусник вынул из-под одеяла и ей дал, и
вроде улыбается, наверное, что я такой красный, ни-
как не могу, краснею, хоть ты что. Записала на лис-
ток, который в ногах, температуру и ушла, как при-
шла. Не помню, что мы с мамой и с папой говорили,
они явились в шесть. И скоро ушли. Сеньорита Кора
напомнила, что пора меня готовить и вообще эту ночь
не нужно волновать. Я думал, мама себя покажет,
нет, ничего, только посмотрела сверху вниз, и папа
тоже, ну, я старика знаю, он-то по-другому смотрит.
Слышу, уже в дверях мама говорит: 4Ухаживайте за
ним получше, я забот не забываю, мальчик привык к
168
Сеньорита Кора
ласке и вниманию», — и всякие такие глупости, я
чуть не подох со злости, даже не слышал, что та от-
ветила, а уж ей, конечно, не понравилось, еще по-
думает, я на нее наябедничал.
Потом она пришла, в полседьмого примерно, при-
катила такой столик на колесиках, на нем бутылочка,
вата, и я вдруг чего-то испугался, а вообще-то нет,
просто стал все рассматривать, скляночки всякие, си-
ние там, красные, бинты, щипчики, резиновые труб-
ки. Испугался, бедняга, без мамы, а мама-то чистый
попугай, я забот не забываю, смотрите за мальчиком,
я говорила с де Луиси, ну, ясное дело, сеньора, обха-
живать будем, как принца. А он у вас хорошенький,
особенно как покраснеет, только я войду. Когда я
одеяло откинула, он как будто хотел опять укрыться.
Заметил, кажется, что мне смешно, чего он так стес-
няется. «Давай спусти штаны», — я говорю и смотрю
прямо в лицо. «Штаны?» — повторяет и стал узелок
развязывать, с пуговицами возиться, а расстегнуть
не может. Спустила я с него штаны, почти до колен,
ну, все там у него, как я и думала. «Ты парень взрос-
лый», — говорю и кисть намыливаю, хоть, по прав-
де, брить почти и нечего. Мылю ему там, а сама го-
ворю: «Как тебя дома зовут?» — «Пабло», — отвеча-
ет, очень жалобно, просто не может со стыда. «Ну, а
как-нибудь поласковей?» — я говорю, и еще хуже
вышло, он чуть не заплакал, пока я ему три волосин-
ки брила. «Значит, никак не зовут?» Ясное дело, про-
сто «сыночек». Побрила его, он тут же укрылся чуть
не с головой. «Пабло — имя красивое», — я говорю,
захотелось его поуспокоить. Прямо жалость брала,
что он так стесняется, первый раз мне попался такой
смирный мальчишка, а все ж и противный он какой-
то, наверное, в мать, что-то такое вроде взрослое, не-
приятное, и вообще чересчур он красивый, ладный
для своих лет, сопляк еще, а воображает, еще приста-
вать начнет.
169
Хулио Кортасар
Я закрыл глаза, чтоб от этого спрятаться, и все зря,
она тут же спросила: 4Значит, никак не зовут?» — и я
чуть не умер, чуть ее не задушил, а когда открыл гла-
за, увидел прямо перед собой ее каштановые волосы,
она наклонилась, мыло вытирала, и от них пахло мин-
дальным шампунем, как у нашей по рисованию, или
еще там чем, и я не знал, что сказать, только одно в
голову пришло: «Вас Кора зовут, правда?» Она так
ехидно посмотрела, она ведь меня насквозь знала, все-
го видела и говорит: «Сеньорита Кора». Нарочно ска-
зала, мне назло, как тогда: «Ты совсем взрослый»,
издевается. Терпеть не могу, когда краснею, это хуже
всего, а все же я сказал: «Да? Вы такая молоденькая...
Что ж, Кора — красивое имя». Вообще-то я не то хо-
тел сказать, и она поняла, проняло ее, теперь я точно
знаю — она из-за мамы злится, а я хотел сказать, что
она молодая и я бы хотел звать ее просто Кора, да как
тут скажешь, когда она злится и катит свой столик,
уходит, а я чуть не плачу, вот у меня еще одно — не
могу, горло перехватит, перед глазами мигает, а как
раз надо бы все прямо сказать. Она у дверей остано-
вилась — как будто хотела посмотреть, не забыла ли
чего, и я думал все сказать, а слов не нашел, только
ткнул в тазик, где пена, сел на кровати, прокашлялся
и говорю: «Вы тазик забыли», — важно, будто взрос-
лый. Я вернулась, взяла тазик и, чтоб он не так уби-
вался, погладила его по щеке: «Не горюй, Паблито.
Все будет хорошо, операция пустяковая». Когда я его
тронула, он голову отдернул, обиделся, а потом залез
под одеяло до самого носа. И говорит оттуда еле слыш-
но: «Можно, я буду вас звать Кора?» Очень я добрая,
чуть жаль не стало, что он так стесняется и еще хочет
отомстить мне, только я ведь знаю: уступи — потом с
ним не управишься, больного надо держать в руках, а
то опять что-нибудь сплетет Мария Луиса из четырна-
дцатой или доктор наорет, у него на это нюх собачий.
«Сеньорита Кора», — говорю, взяла тазик и ушла.
170
Сеньорита Кора
Я очень рассердился, чуть ее не ударил, чуть не
вскочил, ее не вытолкал, чуть... Не знаю, как мне уда-
лось сказать: 4Был бы я здоров, вы бы не так со мной
говорили». Она притворилась, что не слышит, даже не
обернулась, ушла, я остался один, даже читать не хо-
телось, ничего я не хотел, лучше бы она рассердилась,
я бы просил прощения, я ведь ей не то хотел сказать,
но у меня так сжалось в горле, сам не знаю, как я сло-
во выдавил, я просто разозлился, я не то сказал, надо
бы хоть как-то по-другому.
Всегда они так — с ними ласково, скажешь по-хо-
рошему, а тут он себя и покажет, забудет, что еще со-
пляк. Марсьялю рассказать, посмеется, а завтра на
операции он его совсем распотешит, такой нежнень-
кий, бедняга, щечки горят, ах ты черт, краснею и крас-
нею, ну что мне делать, может — вдыхать поглубже,
раньше чем заговоришь? Наверное, очень рассерди-
лась, она, конечно, расслышала, сам не знаю, как и
сказал, кажется, когда я про Кору спросил, она не сер-
дилась, ей полагается так отвечать, а сама она — ни-
чего, не сердилась, ведь она подошла и погладила меня
по щеке. Нет, она сперва погладила, а я тогда спросил,
и все пошло прахом. Теперь еще хуже, чем раньше, я
не засну, хоть все таблетки съешь. Живот иногда бо-
лит, странно — проведешь там рукой, а все гладко, а
самое плохое — сразу вспомнишь и миндальный за-
пах, и ее голос; голос у нее важный, взрослый, как у
певицы какой-нибудь, она сердится, а будто ласкает.
Когда я услышал шаги в коридоре, я лег совсем и за-
крыл глаза, не хотел ее видеть, зачем мне ее видеть,
чего она лезет, я чувствовал, что она вошла и зажгла
верхний свет. Он притворился, что спит, как убитый,
закрыл рукой лицо и глаз не открыл, пока я не стала у
кровати. Увидел, что я принесла, и жутко покраснел,
я чуть его опять не пожалела, и немножко мне было
смешно, вот дурак, честное слово. «Ну-ка, спускай шта-
ны и ложись на бочок», — он чуть ногами не затопал,
171
Хулио Кортасар
наверное — топал на мамочку свою лет в пять, вот-вот
заплачет: «Не буду!» — под одеяло залезет, завере-
щит, но теперь ему так нельзя, он посмотрел на клиз-
му, на меня — а я стою, жду, — повернулся, руками
возит под одеялом, ничего как будто не понимает, пока
я кружку вешала, пришлось самой одеяло откинуть и
опять сказать про штаны и чтоб он зад приподнял, мне
легче снимать эти штаны и подложить полотенце. «Ну-
ка, ножки приподними, вот, хорошо, еще больше на
бок, больше повернись, говорю, вот так». Он лежит
тихо-тихо, а как будто кричит, мне и смешно — у мо-
его поклонничка зад голый, и жаль немножко, словно
я ему это назло за то, что он тогда спросил. «Скажи,
если горячо», — я говорю, а он молчит, кулак, навер-
ное, кусает, я не хотела видеть его лицо и села на кро-
вать, жду, когда он заговорит, воды было очень мно-
го, но он все вытерпел, молчал, а потом я ему сказала,
чтобы старое загладить: «Вот теперь молодец, совсем
как взрослый», — укрыла его и попросила, чтоб по-
дольше терпел, не шел туда. «Свет потушить или оста-
вить?» — это я уже в дверях. Сам не знаю, как и ска-
зал, что мне все равно, и услышал, что она запирает
дверь, и укрылся с головой, что мне делать, живот
резало, я руки кусал и плакал. Никто не поймет, ну
никто, как я сильно плакал и ругал ее, обижал, вты-
кал ей нож в сердце пять раз, десять раз, двадцать, и
ругал ее, и радовался, что ей больно и она меня умо-
ляет, чтоб я ее за все простил.
Обычное дело, друг Суарес, — разрежешь, посмот-
ришь и нарвешься на что-нибудь такое. Конечно, в эти
годы шансов немало, а все ж скажи отцу, а то потом
не расхлебать. Верней всего, он выберется, но что-то
тут не так — ну хотя бы возьмем то, что было, когда
наркоз давали, и не поверишь, такой младенец. Я часа
в два к нему ходил, он — ничего, ведь сколько време-
172
Сеньорита Кора
ни оперировали. Когда вошел де Луиси, я ему рот вы-
тирал, бедняге, его все рвало, наркоз еще не отошел,
но доктор все равно его выслушал и попросил меня
сидеть с ним, пока совсем не проснется. Старики — в
соседней палате, сразу видно, мамаша к такому не при-
выкла, всю дурь вышибло, а папаша совсем скис. Ну,
Паблито, ты не удерживай, если тошнит, и стонать не
стесняйся, я тут, да тут я, с тобой, спит, бедняга, а в
руку мне вцепился, как будто задыхается. Наверное,
думает, что это — мама, они все так, просто надоело.
Ну, Пабло, не дергайся, больней будет, нет, руками не
вози, там трогать нельзя. Трудно ему, бедняге, просы-
паться. Марсьяль говорил, очень долго резали. Чего-
то там нашли, или аппендикс не сразу раскопали, это
бывает, спрошу сегодня Марсьяля. Да здесь я, милень-
кий, здесь, ты не стесняйся стонать, а руками не дви-
гай, вот у меня лед в бинтике, я тебе губы смочу, а то
ведь пить хочется. Да, миленький, можно, если тош-
нит, давай, легче будет. Ну и руки у тебя, я буду вся в
синяках, поплачь, пореви, если хочется, пореви, Паб-
ло, легче будет, реви и кряхти, чего там, а ты еще не
проснулся и думаешь — это мама. Знаешь, ты такой
хорошенький, носик немножко курносый, ресницы
длинные, сам бледный-бледный, ты от этого старше
кажешься. Не будешь краснеть из-за всякой чепухи,
правда, миленький? Ой, мама, больно, дай я это сни-
му, они мне что-то на живот положили, очень тяжело,
больно, мама, скажи сестричке, чтоб сняла. Сейчас,
сейчас пройдет, полежи тихонько, ну и сильный ты,
прямо хоть зови на помощь Марию Луису. Ну, Паб-
ло, я рассержусь, лежи тихо, больней ведь будет, если
тихо не лежишь. Кажется, узнал меня... Болит, сеньо-
рита Кора, вот тут, очень больно, помогите мне, пожа-
луйста, очень болит, не держите меня за руки, больше
не могу, сеньорита Кора, не могу.
Хорошо хоть он заснул, бедняжка, сиделка пришла
в третьем часу и разрешила с ним побыть, ему лучше,
173
Хулио Кортасар
но вот он бледный, много крови потерял, хорошо хоть,
доктор говорит, что все прошло прекрасно. Сиделка
устала с ним бороться, не знаю, почему меня раньше
не позвали, очень строго в этой клинике. Уже темне-
ет, мальчик все время спал, сразу видно — огромная
слабость, но лицо как будто лучше, чуть розовее. Еще
стонет иногда, но бинты не трогает и дышит ровно,
наверное, ночь пройдет неплохо. Ох, знала же я — да
что поделаешь? Только страх с нее соскочил, сразу за
свое, распоряжаться: позаботьтесь, моя милая, чтоб у
мальчика было абсолютно все. Жаль мне тебя, старую
дуру. Видела я таких, думают — сунут потом на чай,
и все в порядке. И дадут всего ничего, да ладно, на-
шла над чем голову ломать. Марсьяль, погоди, ви-
дишь, — он заснул, расскажи-ка мне, что там утром
было. Ладно, устал — не надо, потом расскажешь. Что
ты, Мария Луиса войдет, не здесь, да ну тебя. Вот
пристал, сказано — иди. Уходи, сказано, а то рассер-
жусь. Дурак ты, чучело. Да, милый, до свидания. Ну,
ясное дело. Очень.
Темно как, но это лучше, все равно глаза откры-
вать не хочется. Почти не болит, хорошо — лежишь,
дышишь спокойно, не рвет. Тихо-тихо, да, я ведь
маму видел, она что-то сказала, не помню, очень
было плохо. Старика почти не разглядел, он стоял в
ногах и подмигивал, вечно он одно, бедняга. Не-
множко холодно, еще 6 чем укрыться. Сеньорита
Кора, можно чем-нибудь укрыться? Да, она тут си-
дела, я сразу увидел, читала журнал у окна. Сразу
подошла, укрыла, все поняла, хоть и не говори. А,
помню, я ее путал с мамой, а она меня успокаивала,
или это было во сне? Сеньорита Кора, я спал? Вы
мне руки держали, да? Я порол чепуху, это я от
боли, и тошнило... Простите меня, пожалуйста.
Трудная у вас работа. Вот вы смеетесь, а я вас пере-
пачкал, я знаю. Ладно, не буду. Мне так хорошо, не
холодно. Нет, не сильно, чуть-чуть. Поздно сейчас,
174
Сеньорита Кора
сеньорита Кора? Да вы помолчите, я вам говорила —
много болтать нельзя, радуйтесь, что не больно, и
лежите себе. Нет, не поздно, часов семь. Закройте
глаза и поспите. Вот так.
Я бы и сам хотел, да не могу. Вот-вот засну — и
вдруг как дернет рана или в голове завертится. Откры-
ваю глаза, смотрю, она — у окна, абажур приспособи-
ла, чтобы свет мне не мешал. Почему она все тут и тут?
Какие волосы у нее, и блестят, когда головой шевель-
нет. Молодая, а я ее с мамой спутал, вот чепуха. Ну и
наплел я ей, наверное, а она надо мной смеялась...
Нет, она водила мне льдинкой по губам, сразу стано-
вилось легче, я вспомнил, и смачивала лоб одеколо-
ном, и голову, и руки держала, чтоб я не сорвал бин-
ты. Она уже не сердится, может — мама извинилась
или что, она совсем иначе смотрела, когда сказала мне:
«Поспите». Хорошо, когда она так смотрит, прямо не
верится, что тогда она сердилась и унесла конфеты. Я
б хотел ей сказать, что она красивая и я на нее не оби-
делся. Наоборот, я бы хотел, чтобы ночью была она, а
не та, маленькая. Опять смочила бы лоб одеколоном.
И попросила бы прощенья и разрешила Корой назы-
вать.
Спал он довольно долго, а к восьми я прикинула,
что де Луиси скоро придет, и разбудила его, чтобы
градусник поставить. Он был вроде получше. Сон на
пользу пошел. Увидел градусник, высунул руку, а я
сказала, чтоб тихо, не двигался. Я не хотела на него
глядеть, чтоб он не мучился, но он все равно покрас-
нел, говорит: «Я сам». Я, конечно, не послушала, но
он очень натужился, пришлось сказать: «Пабло, ты
большой, что ж, так и будем каждый раз?» Ну вот,
ослабел, и опять слезы. Я как будто и не вижу, темпе-
ратуру записала, пошла готовить укол. Когда она вер-
нулась, я уже вытер глаза пододеяльником и так на
себя злился, все бы отдал, чтоб заговорить, ей сказать,
что мне все равно, чепуха, а ничего не могу поделать.
175
Хулио Кортасар
«Это не больно, — она говорит и шприц держит. —
Это чтоб ты хорошо поспал». Откинула одеяло, я
опять покраснел. Она улыбнулась немножко и протер-
ла на бедре ваткой. «Да, не больно», — говорю, надо
же что-нибудь сказать, а то она смотрит. «Ну вот, — и
вынула иголку, и опять протерла ваткой. — Видишь,
ничего. Все будет хорошо, Паблито». Укрыла меня и
погладила по щеке. Я закрыл глаза, я б лучше умер,
умер бы, а она бы гладила меня вот так и плакала.
Никогда я ее не понимал как следует, но на этот раз
совсем от рук отбилась. Вообще-то мне все равно, за-
чем их, женщин, понимать, лишь бы любили. Нервы,
всякие штуки — ладно, киска, поцелуй меня, и дело с
концом. Да, зеленая еще, не скоро оботрется на этой
чертовой работе, сегодня еле живая пришла, полчаса
выбивал из нее дурь. Не умеет себя поставить с боль-
ными, вот хотя бы та старуха из двадцать второй, я
уже думал — она с тех пор научилась, а теперь этот со-
пляк ее доводит. Мы пили чай у меня часа в два, она
вышла сделать укол, возвращается — сама не своя,
меня и знать не хочет. Вообще-то ей идет, когда она
сердится, дуется, я ее понемножку расшевелил, засме-
ялась наконец, стала рассказывать, люблю ее ночью
раздевать, она чуть-чуть дрожит, будто зябнет. Поздно
очень, Марсьяль. Я еще капельку побуду, другой укол
в полшестого, эта не придет до шести. Ты меня про-
сти, дурочку, ну что мне этот сопляк, он теперь как
шелковый, а все ж иногда жалко, они такие глупые,
важные, если б можно — я бы попросила Суареса,
чтоб он меня перевел, на втором этаже тоже двое, оба
взрослые, их спросишь, как стул, подсунешь судно,
подмоешь, если надо, поговоришь про погоду, про по-
литику, все по-людски, как у людей, Марсьяль, пони-
маешь, не то что здесь. Да, конечно, ко всему надо
привыкать, сколько я буду убиваться из-за этих сопля-
ков, навык нужен, как там у вас говорится. Ну, конеч-
но, милый, конечно. Это все мамаша, понимаешь, сра-
176
Сеньорита Кора
зу так повернула, не поладили мы с ней, а он гордый,
и больно ему, особенно поначалу — он не знал что к
чему, а я хотела градусник поставить, и он на меня так
посмотрел, как ты, ну, как мужчина. Я его теперь не
могу спросить, надо ли ему по-маленькому, он всю
ночь продержался б, если бы я там сидела. Прямо
смешно — хотел сказать «да», а не мог, мне надоело,
и я велела делать лежа, на спине. Он глаза закрывает,
это еще хуже, вот-вот заплачет или обругает меня, и
ни того ни другого не может, маленький он, Марсьяль,
а эта дура его забаловала, мальчик, мальчик, одет как
большой, по моде, а все — деточка, мамино золотце.
И еще, как на грех, меня к нему приставили, как ты
говоришь — электрошок, лучше бы Марию Луису,
вроде его мамаши, они б его мыли, брили, а ему хоть
что. Да, не везет мне, Марсьяль.
Мне снился французский урок, когда зажглась лам-
па, я всякий раз сперва вижу ее волосы, наверное,
потому, что она наклоняется сюда, как-то даже мне рот
защекотало, и пахнет хорошо, и она чуть-чуть улыба-
ется, когда протирает ваткой, она долго терла, потом
колола, а я смотрел на ее руку, она так уверенно на-
жимала, эта желтая жидкость шла и шла, больно мне
было. «Нет, не больно». Никогда не сумею сказать:
«Не больно, Кора». И «сеньорита» не скажу никогда.
Вообще буду мало говорить, а «сеньорита» не скажу,
хоть бы просила на коленях. Нет, не болит. Нет, спа-
сибо, мне лучше. Я посплю. Спасибо.
Слава Богу, опять порозовел, но еще очень слабень-
кий, еле-еле меня поцеловал, а на тетю Эстер и не
смотрел, хоть она и принесла журналы и подарила
чудесный галстук, он его дома ждет. Утром сиделка,
прекрасная, вежливая, приятно поговорить, сказала,
что мальчик проснулся к восьми и выпил молока, ка-
жется, начнут его кормить, надо предупредить Суаре-
са, что он не выносит какао, ах нет, отец уже сказал,
они ведь беседовали. Если вам не трудно, сеньора,
177
Хулио Кортасар
выйдите на минутку, мы посмотрим, как наш больной.
Вы останьтесь, сеньор Моран, это женщин может ис-
пугать такая куча бинтов. Ну, посмотрим, мой друг.
Здесь больно? Так, иначе и быть не может. А тут
вот — больно или просто чувствительно? Ну что ж, все
в порядке, дружок. Целых пять минут — болит, не бо-
лит, чувствительно, а старик уставился, словно видит
мое пузо первый раз. Странное дело, не по себе мне,
пока они тут, они убиваются, бедняги, и говорят все
не то, особенно мама, хорошо хоть эта глуховата, ей
все нипочем, вроде ждет чаевых. И еще про какао на-
плели, что я, маленький? Проспал бы пять суток под-
ряд, никого бы не видел, Кору первую, а попрощался
б перед самой выпиской. Надо подождать, сеньор
Моран, доктор де Луиси говорил вам, что операция
была сложней, чем думали, бывают неожиданности.
Конечно, такой прекрасный мальчик с этим справит-
ся, но вы предупредите сеньору Моран, что неделей не
обойдется. А, ну конечно, конечно, поговорите с ди-
ректором, это вопрос хозяйственный. Нет, смотри, как
не везет, Марсьяль, говорила я вчера — не везет, и
вот, его тут долго продержат. Да знаю, что неважно, а
все же мог бы и понять, сам видишь, как я с ним раз-
влекаюсь, да и он со мной, бедняга. Не смотри так на
меня, что ж — нельзя его и пожалеть? Не смотри на
меня!
Никто мне читать не запрещал, а журналы сами
падают, хотя мне две главки осталось, ну, и тетины
еще все. Лицо горит, жар, наверное, или тут жара,
попрошу, чтоб приоткрыли окно или сняли второе оде-
яло. Вот бы заснуть, хорошо бы, она бы тут сидела,
читала, а я бы спал и не знал, что она здесь, только
теперь она не останется, на поправку пошло, я ночью
один. С трех до четырех я вроде поспал, а в нять она
принесла новое лекарство, капли какие-то горькие.
Всегда она как будто из ванны, как будто сейчас наря-
дилась, свежая такая, пахнет пудрой, лавандой. 4 О но
178
Сеньорита Кора
противное*, — говорит и улыбается, чтоб меня подбод-
рить. «Да ничего, горчит немножко», — я отвечаю.
Она градусник ставит и спрашивает: «Как сегодня
жизнь? » Я говорю — хорошо, поспал немного, доктор
Суарес доволен и болит не особенно. «Что ж, тогда
поработай», — и дает мне градусник. Я не знал, что
отвечать, а она закрыла занавески и прибрала на сто-
лике, пока я мерил. Даже успел посмотреть, пока она
градусник не взяла. «У меня же огромная температу-
ра», — он говорит, испугался. Не могу, так и помру
дурой — чтоб его не мучить, дала градусник, а он,
ясное дело, смотрит и видит, какой жар. «Первые че-
тыре дня всегда так, и вообще нечего тебе смот-
реть», — я говорю, очень на себя рассердилась. Спро-
сила, не двигал ли ногами, он говорит — нет. Лицо у
него вспотело, я вытерла и немножко смочила одеко-
лоном; он глаза закрыл, раньше чем мне ответить, и не
открыл, пока я его причесывала, чтоб волосы не меша-
ли. Да, 39,9 — температура высокая. «Ты поспи», —
говорю, а сама думаю, когда же можно сказать Санче-
су. Он лежит, глаза закрыл, двинул так сердито рукой
и говорит: «Вы меня обижаете, Кора». Я не знала, что
ответить, и стояла возле него, пока он глаза не открыл,
а глаза температурные, печальные. Сама не знаю, чего
я руку потянула, хотела его погладить по лбу, он руку
толкнул, дернулся и прямо покривился от боли. Я от-
ветить не успела, а он говорит так тихо: «Вы бы со
мной по-другому обращались, если бы мы встретились
не здесь». Я чуть не прыснула, очень уж смешно, го-
ворит, а глаза мокрые, ну, я, конечно, рассердилась,
даже вроде испугалась, как будто я ничего не могу
против такого задаваки. Справилась с собой (спасибо
Марсьялю, это он меня научил, я все лучше и лучше
справляюсь), разогнулась, как ничего и не было, по-
весила полотенце, закрыла одеколон. Что ж, теперь
хоть знаем, что к чему, так оно и лучше. Я — сиделка,
он — больной, и ладно. Пусть его мамаша одеколоном
179
Хулио Кортасар
вытирает, у меня дела другие, буду их делать безо вся-
ких. Не знаю, чего я там торчала. Марсьяль потом
сказал, что я хотела дать ему возможность извинить-
ся, попросить прощения. Не знаю, может, и так, а ско-
рей, я хотела посмотреть, до чего ж он дойдет. А он
лежит, глаза закрыты, все лицо мокрое. Как будто
меня положили в кипяток, и пятна какие-то плавают,
красные, лиловые, я веки покрепче сжимаю, чтоб ее не
видеть, знаю, что она не ушла, и все бы отдал, только
б она опять наклонилась, вытерла лоб, будто я ничего
не говорил, но этого уже быть не может, она уйдет,
ничего не сделает, не скажет, а я открою глаза, увижу
ночь, столик, пустую палату, еще немножко будет пах-
нуть лавандой, и я повторю раз десять, раз сто, что я
это правильно сказал, пусть знает, я ей не мальчишка,
и чего она лезет, зачем она ушла?
Всегда они начинают в седьмом часу, наверное,
живут под карнизом, он воркует, она отвечает, и даже
вроде поют, я сказал маленькой сиделке, которая меня
умывает, завтрак носит, а она пожала плечами и гово-
рит, многие жалуются, но директор не хочет, чтоб про-
гоняли голубей. Сам не помню, сколько я их слушаю,
первые дни я спал и очень мне было плохо, а эти три
слушаю и очень горюю, домой хочется, там лает Ми-
лорд и тетя Эстер встает к ранней обедне. А темпера-
тура эта чертова не падает, не знаю, сколько продер-
жат, надо сегодня Суареса спросить, в конце концов —
чем дома хуже? Вот что, сеньор Моран, я не хочу вас
обманывать, картина тяжелая. Нет, сеньорита Кора, я
считаю, что вам следует остаться с ним, и вот почему...
Ну что ж это, Марсьяль... Иди, я тебе кофе сварю,
покрепче. Да, зеленая ты еще. Слушай, старушка, го-
ворил я с Суаресом. Парень твой, кажется...
Перестали наконец, везет им, голубям, — летают
где хотят, над всем городом. Утро тянется, тянется, я
180
Сеньорита Кора
было обрадовался, когда ушли старики, их теперь час-
то пускают, потому что у меня большой жар. Ну лад-
но, полежу дней пять, чего уж. Дома лучше, конечно,
но так и так — температура, и хуже все время стано-
вится. Странно, журнал не могу почитать, совсем нету
сил, будто крови нет. А все этот жар, вчера говорил де
Луиси, а утром Суарес — все жар, ну, им виднее.
Сплю и сплю, а время не идет, вечно третий час, буд-
то мне важно, три часа или пять. Наоборот, мне в три
часа хуже, маленькая сменяется, а с ней так хорошо.
Вот бы проспать до самой ночи. Пабло, это я, сеньо-
рита Кора, твоя вечерняя сестра, которая уколами
мучает. Знаю, что уколов не боишься, это я в шутку.
Спи, если хочешь. Вот и все. Сказал «спасибо», глаза
не открыл, а мог бы и открыть, с этой он болтал в две-
надцать, хоть ему и запретили много разговаривать. В
дверях я быстро обернулась — глядит, все время гля-
дел в спину. Я пошла к нему, села, пульс проверила,
расправила белье, он пододеяльник помял, теребит от
жара. Он глядел на мои волосы, а посмотришь в гла-
за — отводит взгляд. Я пошла, все взяла, стала его го-
товить, а он лежит, не мешает, как будто меня и нет.
За ним должны были прийти ровно в полшестого, еще
мог поспать. Родители ждали внизу, он бы разволно-
вался, если б они явились. Доктор Суарес сказал, что
придет пораньше, объяснит ему, что надо кое-что под-
резать, поуспокоит. Но пришел почему-то Марсьяль,
я очень удивилась, входит, показывает мне, чтоб не
двигалась, читает листок, стоит в ногах, пока Пабло к
нему не привыкнет. Потом начал как бы со смехом, уж
он-то умеет, на улице холод, в палате — благодать, а
Пабло смотрит, молчит, вроде ждет, а мне как-то
странно стало, лучше б Марсьяль ушел, оставил с ним,
я бы объяснила хорошо, нет, наверное — нет. Я и сам
знаю, доктор, меня снова будут резать, это вы мне
давали наркоз, я рад, что ж так лежать с температу-
рой. Я знал, что-нибудь да сделают, очень болит со
181
Хулио Кортасар
вчерашнего дня, по-другому, глубоко. А вы там не
стройте рожи, не улыбайтесь, как будто хотите меня в
кино пригласить. Идите, целуйтесь с ним в коридоре,
не так уж я крепко спал, когда вы на него рассерди-
лись, зачем он здесь лезет. Оба уходите, дайте по-
спать, во сие хоть не так болит.
Ну вот, молодой человек, сейчас мы с этим покон-
чим раз и навсегда, сколько можно место занимать.
Считай, помедленней, раз, два, три. Хорошо, считай,
считай, через неделю будешь есть бифштекс. Да, ста-
рина, покопались четверть часа и зашили. Да, хоро-
шенький был вид у де Луиси, к такому ведь не привы-
каешь. Слушай, я уломал Суареса, тебя переведут, я
сказал — ты совсем измоталась, очень больной тяже-
лый. Поговори еще сама, переведут на второй. Дело
твое, как хочешь, сама ныла, ныла, а теперь, видите
ли, какая милосердная. Не сердись, для тебя же ста-
рался, да, я знаю, только — зря, я останусь сегодня с
ним и все время с ним буду. Он стал просыпаться в
полдевятого, родители сразу ушли, ему нельзя было
видеть, какие у них лица, у бедных, пришел Суарес,
тихо меня спросил, сменить или нет, а я покачала го-
ловой — нет, остаюсь. Мария Луиса немножко побы-
ла, мы его держали, успокаивали, потом он вдруг за-
тих, и его почти перестало рвать. Очень он слабый,
заснул, даже не стонал, спал до десяти. Опять эти го-
луби, мама, они каждое утро так, что ж их не прого-
нят, полетели б на другое дерево. Мама, дай мне руку,
очень знобит. А, это я спал, мне приснилось, что утро
и голуби. Простите меня, пожалуйста, я думал — это
мама.
Снова он глаза отводил, отворачивался, себе во
вред, все смотрел на меня. Я ухаживала за ним, слов-
но и не знала, что он сердится, села, смочила ему губы
льдом. Вытерла одеколоном лоб и руки, тогда он по-
182
Сеньорита Кора
смотрел, а я наклонилась, улыбнулась и сказала: «Зови
меня Корой. Да, поначалу мы не ладили, но мы с то-
бой подружимся, Пабло». Он смотрел и молчал. «Ну,
скажи мне — хорошо, Кора». Он все смотрел, потом
говорит: «Сеньорита Кора», — и закрыл глаза. Я ска-
зала: «Нет, Пабло, нет», — и поцеловала его в щеку, у
самых губ. «Я для тебя — Кора, только для тебя». Мне
пришлось отдернуться, а все равно лицо забрызгал. Я
утерлась, подержала ему голову, он вытер губы, я его
опять поцеловала и приговаривала на ухо. Он сказал
«простите» очень тоненько. «Не смог удержаться». Я
сказала, чтоб не дурил, для того я с ним и сижу, пус-
кай его рвет сколько угодно, легче будет. «Я бы хотел,
чтоб мама пришла», — он говорит и смотрит куда-то, а
глаза пустые. Я его погладила по голове, простыни
расправила, все ждала, что он заговорит, но он ушел
далеко, и я поняла, что со мной ему еще хуже. В две-
рях я обернулась, подождала. Он смотрел в потолок,
глаза были совсем открытые. Я сказала: «Паблито.
Пожалуйста, миленький. Пожалуйста!» Вернулась,
наклонилась его поцеловать, от него пахло холодом,
одеколоном, рвотой, анестезией. Еще бы немножко —
я б заплакала тут, перед ним, по нему. Я еще раз его
поцеловала и побежала за матерью и за Марией Луи-
сой. Я не хотела туда идти при матери, и потом, до
утра, да я и знала, что идти незачем, — Марсьяль и
Мария Луиса все сделают, освободят палату.
ОСТРОВ В ПОЛДЕНЬ
Впервые Марини увидел остров, когда, склонив-
шись над креслами левого борта, прилаживал пласт-
массовый столик, чтобы поставить на него поднос с
завтраком. Пассажирка, одна из бесчисленных путеше-
ствующих американок, уже не раз поглядывала на
него, пока он разносил журналы и виски. Неспешно
устанавливая столик, Марини привычно и равнодуш-
но прикидывал, стоит ли ответить на ее настойчивый
взгляд, как вдруг в голубой овал иллюминатора вплы-
ло побережье острова, золотистая лента пляжа, холмы,
переходящие в унылое плоскогорье. Поправив накре-
нившийся бокал с пивом, Марини улыбнулся пасса-
жирке. «Греческие острова», — сказал он. «ОЬ, уез,
Сгеесе»1, — с привычным интересом ответила амери-
канка. Послышался короткий звонок, стюард выпря-
мился и, все с той же профессиональной улыбкой на
тонких губах, перешел к чете сирийцев, пожелавших
томатного сока. В хвосте самолета он на несколько
секунд оторвался от своих обязанностей и еще раз
взглянул вниз. Остров был маленький, затерявшийся
в ярко-синем Эгейском море, окаймленный ослепи-
тельно белой, как бы окаменевшей полосой, которая
там, внизу, наверняка была пеной разбивающихся о
скалы и рифы волн. Марини заметил, что пустынные
пляжи шли на север и запад, остальное побережье за-
нимали обрывающиеся в море скалы. Скалистый и без-
людный остров. Впрочем, свинцовое пятно у северно-
го пляжа могло быть убогим домишком, и даже не
1 Ах да, Греция (англ.).
184
Остров в полдень
одним. Он принялся открывать банку с соком, а когда
выпрямился, остров исчез из иллюминатора, осталось
только море, нескончаемый зеленый горизонт. Поче-
му-то он взглянул на часы; был ровно полдень.
Марини обрадовался назначению на линию Рим —
Тегеран. Полеты здесь были не такими унылыми, как
на северных линиях, девушки всегда казались счаст-
ливыми от путешествия на Восток или от знакомства с
Италией. Спустя четыре дня, успокаивая малыша, ко-
торый потерял ложечку и в полном отчаянии показы-
вал ему на нетронутый десерт, он снова обнаружил
край острова. Правда, было восемь минут разницы во
времени, но, когда он взглянул в хвостовой иллюми-
натор, у него не осталось никакого сомнения. Спутать
форму этого острова было невозможно: он походил на
черепаху, чуть высунувшую из воды лапы. Марини
смотрел до тех пор, пока его не позвали. Теперь он
знал наверняка, что свинцовое пятно было группой
домишек. Ему удалось разглядеть несколько возделан-
ных участков, подступавших к самому пляжу. Во вре-
мя остановки в Бейруте он взял у своей напарницы
атлас и определил по нему, что этот остров скорее все-
го Хорос. Радиотелеграфист, ко всему безразличный
француз, удивился его любопытству. «Все эти острова
на одно лицо. Я уже два года на этой линии, и мне до
них нет никакого дела. Да, в следующий раз покажите
мне его».
Это был не Хорос, а Ксирос, один из многих остро-
вов, которые пока оставались в стороне от туристских
маршрутов. «Он не продержится и пяти лет, — заяви-
ла ему стюардесса в Риме, когда они сидели за рюм-
кой. — Если думаешь туда поехать, поспеши. Орды
туристов могут нагрянуть в любой момент — Дженд-
жис Кук не дремлет*. Но Марини по-прежнему лишь
мечтал об острове, разглядывал его, если вовремя о
нем вспоминал или оказывался рядом с иллюминато-
ром, и почти всегда под конец пожимал плечами. Все
185
Хулио Кортасар
это не имело никакого смысла. Три раза в неделю про-
летать в полдень над Ксиросом было так же нереаль-
но, как три раза в неделю грезить, что пролетаешь в
полдень над Ксиросом. Все стало неправдоподобным
в этом бессмысленном повторяющемся видении, все,
кроме, пожалуй, желания повторить его снова: взгляд
на ручные часы перед полуднем, короткое жгучее ощу-
щение при виде ослепительно белой каймы на темно-
синем, почти черном фоне, при виде домов, где рыба-
ки, наверное, и глаз не поднимут, чтобы проследить за
полетом этой другой нереальности.
Восемь-девять недель спустя, когда ему предложи-
ли работу на нью-йоркской линии со всеми ее преиму-
ществами, Марини сказал себе, что это подходящий
момент, чтобы покончить со своей невинной, но не-
отвязной манией. В кармане у него лежала книга, где
какой-то географ с левантийским именем давал о Кси-
росе больше сведений, чем обычно содержится в путе-
водителях. Слыша свой голос как бы издалека, он от-
ветил отказом и, не дожидаясь, когда шеф и две его
секретарши придут в себя от изумления, отправился
обедать в буфет компании, где его ждала Карла. Не-
доумение и разочарование Карлы его не смутили.
Южный берег Ксироса был необитаем, но на западном
остались следы еще лидийской или, быть может, кри-
томикенской колонии, и профессор Гольдманн нашел
приспособленные рыбаками под опоры небольшого
мола две каменные плиты с высеченными на них пись-
менами. У Карлы разболелась голова, и она вскоре
ушла. Осьминоги были основным источником суще-
ствования горстки жителей. Каждые пять дней прихо-
дило судно, чтобы забрать улов и оставить кое-какую
провизию и утварь. В бюро путешествий ему сказали,
что на Риносе нужно нанять специальное судно. Мо-
жет быть, его возьмут на фелюгу, забирающую осьми-
ногов, но об этом Марини сможет узнать только уже
на Риносе, так как там бюро не имело своего агентства.
186
Остров в полдень
Так или иначе, мысль провести на острове несколько
дней была всего лишь наметкой на июньский отпуск.
А пока ему предстояло несколько недель замещать
Уайта на тунисской линии, потом началась забастовка,
и Карла вернулась в Палермо, к своим сестрам. Ма-
рини перебрался в гостиницу неподалеку от Пьяцца
Навона, где расположены букинистические лавки. От
нечего делать он разыскивал в них книги о Греции.
Иногда он перелистывал разговорник. Ему понрави-
лось слово «каПтега»1. Однажды в кабаре он сказал
его рыжеволосой девушке, переспал с ней, узнал, что
на Одосе у нее есть дедушка и почему-то болит горло.
В Риме начались дожди. В Бейруте его всегда ждала
Таниа. Были другие истории, вечные разговоры о род-
ственниках и болезнях. Однажды снова был рейс на
Тегеран, опять возник остров в полдень. Марини дол-
го не отходил от иллюминатора, и новая стюардесса
даже упрекнула его, что он совсем ей не помогает, и
подсчитала, сколько раз она подавала завтрак вмес-
то него. Вечером Марини пригласил стюардессу по-
ужинать в Фируз, и ему не составило большого тру-
да добиться прощения за утренний случай. Лючия
посоветовала ему постричься по-американски, он ей
рассказывал о Ксиросе, но потом понял, что она пред-
почитает хилтоновскую водку с лимоном. Так прохо-
дило время. Среди бесчисленных подносов с едой, со-
провождаемых улыбкой, на которую имеют право все
пассажиры. Во время обратных рейсов самолет проле-
тал Ксирос в восемь утра, солнце било прямо в иллю-
минаторы с левой стороны, и было почти невозможно
разглядеть золотистую черепаху. Марини предпочитал
ждать полудня во время рейса на Тегеран. Тогда, он
знал, можно будет долго стоять у иллюминатора, меж
тем как Лючия (а потом Фелиса), подтрунивая над ним,
одна делает всю работу. Однажды он сфотографировал
1 Добрый день (греч.).
187
Хулио Кортасар
Ксирос, но снимок получился слишком расплывчатым.
Он уже кое-что знал об острове, в нескольких книгах
подчеркнул те немногие строки, в которых о нем упо-
миналось. Фелиса рассказала, что пилоты прозвали
его «помешанным на острове», но это его не обидело.
Карла только что написала ему, что решила не остав-
лять ребенка, Марини послал ей две зарплаты и поду-
мал, что теперь денег на отпуск не хватит. Карла при-
няла деньги и через подругу сообщила, что, вероятно,
выйдет замуж за дантиста из Тревизо. Все это не име-
ло никакого значения в полдень по понедельникам,
четвергам и субботам (а два раза в месяц и по воскре-
сеньям).
Со временем Марини убедился, что единственным
человеком, немного его понимавшим, была Фелиса.
Между ними существовал молчаливый уговор, что в
полдень, как только он пристраивается у хвостового
иллюминатора, пассажиров обслуживает она. Остров
показывался всего на несколько минут, но воздух все-
гда был так чист и море с такой беспощадной четкос-
тью очерчивало остров, что все новые мельчайшие де-
тали неумолимо наслаивались на воспоминания от
прошлых полетов: зеленое пятно выступа на севере,
свинцово-серые дома, просыхающие на песке сети.
Когда сетей не было, Марини чувствовал себя обкра-
денным, почти оскорбленным. Он было подумал за-
снять остров во время полета на кинопленку, чтобы в
гостинице увидеть его снова, но потом решил не поку-
пать кинокамеру и сэкономить эти деньги, так как до
отпуска оставался только месяц. Он не вел точного
счета дням. Была Таниа в Бейруте, Фелиса в Тегера-
не, почти всегда — его младший брат в Риме, все это
было немного смутно, приятно легко и мило, оно как
бы заменяло то, другое, заполняя часы до или после
полета, и во время полета все тоже было зыбко, и лег-
ко, и глупо вплоть до того момента, когда нужно было
приникнуть к хвостовому иллюминатору, чувствуя
188
Остров в полдень
холод стекла, как стенку аквариума, где в густо-синем
медленно проплывала золотистая черепаха.
В этот день сети четко вырисовывались на песке, и
Марини мог бы поклясться, что черная точка слева, у
кромки моря, — это рыбак, который, наверное, смот-
рел вслед самолету. «КаНтега», — ни с того ни с сего
подумал он. Не было смысла ждать еще. Марио Ме-
ролис одолжит ему недостающие для поездки деньги,
и меньше чем через три дня он будет на Ксиросе. При-
жавшись к стеклу губами, он улыбнулся, представив
себе, как станет взбираться на зеленое пятно мыса,
нагишом купаться в северных бухточках, как вместе с
рыбаками будет ловить осьминогов, объясняясь при
помощи жестов и улыбок. Если решиться, ничто не
покажется таким уж трудным. Ночной поезд, сначала
один пароходик, потом другой, старый и грязный, пе-
ресадка на Риносе, нескончаемый торг с капитаном
фелюги, ночь на мостике, под самыми звездами, вкус
аниса и баранины, рассвет среди островов. Он сошел
на берег с первыми лучами солнца, и капитан предста-
вил его старику, видимо местному старейшине. Клай-
ос взял его за левую руку и, глядя прямо в глаза, мед-
ленно заговорил. Подошли двое парней, и Марини
понял, что это дети Клайоса. Капитан фелюги выкла-
дывал все свои запасы английских слов: двадцать жи-
телей, осьминоги, ловля рыбы, пять домов, итальян-
ский гость заплатит за комнату Клайосу. Когда Клайос
заспорил о цене, парни рассмеялись, и Марини тоже,
он уже был их приятелем. Солнце вставало над менее
темным, чем казалось с воздуха, морем, комната была
бедная и чистая, кувшин с водой, запах шалфея и дуб-
леной кожи.
Его оставили одного, ушли грузить фелюгу, Мари-
ни сбросил с себя одежду, надел купальные трусы и
сандалии и отправился бродить по острову. Еще нико-
го не было видно, солнце медленно набирало силу. От
травы исходил тонкий кисловатый запах, смешанный
189
Хулио Кортасар
с приносимым ветром запахом йода. Было, наверное,
около десяти, когда он добрался до северного выступа
и узнал самую большую бухту. Он с удовольствием
искупался бы у песчаного пляжа, но Марини предпо-
читал оставаться здесь один. Остров завладел всем его
существом, счастье переполняло его, и он не мог ни
думать, ни выбирать. Солнце и ветер обожгли тело,
когда он разделся и бросился со скалы в море. Вода
приятно холодила кожу, он отдался на волю коварных
течений, отнесших его к гроту, вернулся в открытое
море, лег на спину и замер. Он принял все в едином
акте согласия, которое было еще одним названием бу-
дущего. Он твердо знал теперь, что не покинет остров,
что так или иначе навсегда останется здесь. Ему уда-
лось на мгновение представить себе лица своего брата
и Фелисы, когда они узнают, что он остался жить на
одинокой скале и промышлять рыбной ловлей. Но в
следующий миг, перевернувшись, чтобы плыть к бере-
гу, он уже забыл о них.
Солнце тут же обсушило его, и он пошел к домам.
Завидев его, две пораженные женщины бросились бе-
жать и заперлись дома. Он отвесил поклон пустоте и
спустился к сетям. Один из сыновей Клайоса поджи-
дал его на пляже, и Марини жестом пригласил его
искупаться. Парень заколебался, указывая на полотня-
ные брюки и красную рубаху, но потом сбегал в один
из домов и вернулся почти нагишом. Вместе они бро-
сились в море, теплое и сверкающее под лучами солн-
ца, стоявшего уже почти в зените.
Обсушиваясь на песке, Ионас принялся объяснять,
как что называется. «КаИтега», — сказал Марини, и
парень захохотал, схватившись за живот. Потом Ма-
рини повторял новые фразы, научил Ионаса несколь-
ким итальянским словам. Фелюга была уже почти у
самого горизонта и становилась все меньше и меньше.
Марини почувствовал, что теперь, с Клайосом и его
близкими, на острове он был действительно один.
190
Остров в полдень
Пройдет несколько дней, он заплатит за комнату, на-
учится ловить рыбу, однажды вечером, когда они уже
хорошенько его узнают, он им скажет о своем намере-
нии остаться работать вместе с ними. Он встал, протя-
нул руку Ионасу и неторопливо направился к холму.
Поднимаясь по крутому склону, он часто останавли-
вался передохнуть, оборачивался, чтобы еще раз
увидеть раскинутые на песке сети, силуэты женщин,
Ионаса и Клайоса. Они оживленно разговаривали,
смеясь и искоса поглядывая на него. Добравшись до
зеленого пятна, он вошел в мир, где запах тмина и
шалфея, солнечный жар и морской бриз были единой
материей. Марини взглянул на часы, но тут же с раз-
дражением сорвал их с запястья и сунул в карман ку-
пальных трусов. Не так-то просто уничтожить в себе
прежнего человека, но тут, наверху, под напором солн-
ца и простора, он почувствовал, что это возможно.
Он был на Ксиросе. Он столько раз сомневался, что
сможет сюда добраться. Он повалился на камни, спи-
ной ощущая их острые грани и раскаленные бока, и
уперся взглядом в небо. Издали донеслось гудение
мотора.
Закрыв глаза, Марини сказал себе, что не взглянет
на самолет, не даст заразить себя худшим, что в нем
есть, и что еще раз пролетит над островом. Но в полу-
мраке век он представил себе Фелису с подносом,
Фелису, разносящую завтрак в этот самый момент, и
заменяющего его стюарда, может, это Джорджо, а мо-
жет, кто-нибудь еще с другой линии, кто-нибудь, кто
сейчас, наверное, улыбается так же, как он, подавая
вино или кофе. Не в силах более бороться с прошлым,
он открыл глаза и встал на ноги и в тот же миг почти
над головой увидел необъяснимо кренящееся правое
крыло самолета. Изменение звука турбин, почти отвес-
ное падение в море. Он бросился бежать с холма что
было мочи, ушибаясь о камни, раздирая о колючки
руки. Холм скрывал от него место падения. Не добежав
191
Хулио Кортасар
до пляжа, он свернул и помчался напрямик через бу-
гор и выскочил на пляж поменьше. Хвост самолета
среди полной тишины исчезал под водой метрах в ста
от берега. Марини с разбегу кинулся в воду. Он наде-
ялся, что самолет вынырнет и будет еще на плаву, но
уже не было видно ничего, кроме слабых волн да кар-
тонной коробки, бессмысленно покачивающейся на
месте падения, и уже почти под конец, когда не имело
смысла плыть дальше, из воды на мгновение показа-
лась рука, но этого оказалось достаточно, чтобы Ма-
рини изменил направление, нырнул и схватил за воло-
сы человека, который отчаянно пытался ухватиться за
него. Марини тянул человека, с хрипом глотавшего
воздух, стараясь держаться от него подальше, и мало-
помалу добрался до берега. Он поднял на руки одетое
во все белое тело, отнес от воды, положил на песок и
взглянул в лицо, залепленное пеной. Смерть уже на-
крыла его своей тенью. Из огромной раны на шее хле-
стала кровь. Какой был толк в искусственном дыха-
нии, если от каждого движения рана, казалось,
раскрывалась все шире и походила на отвратительный
рот, который звал Марини, выхватывал его из малень-
кого, столь недолгого счастья жизни на острове, кри-
чал ему, булькая, что-то, чего он уже не мог понять.
Во весь дух бежали дети Клайоса, за ними женщины.
Когда подошел Клайос, парни стояли вокруг распрос-
тертого на песке человека, недоумевая, как это ему
хватило сил доплыть до острова и, истекая кровью,
добраться сюда. «Закрой ему глаза», — проговорила
сквозь рыдания одна из женщин. Клайос обвел взгля-
дом море в надежде отыскать кого-нибудь еще из уце-
левших. Но никого не было видно, как всегда, они
были на острове одни, и только безжизненное тело с
открытыми глазами распростерлось у их ног.
ИНСТРУКЦИИ ДЛЯ ДЖОНА ХАУЭЛЛА
Питеру Бруку
Думая об этом позже — на улице, на загородной
прогулке, — можно было бы счесть все это абсурдом,
но театр и есть пакт с абсурдом, действенное и роскош-
но обставленное проведение абсурда в жизнь. Раису,
который, томясь от скуки в осеннем Лондоне, в конце
недели забрел на Олдвич и вошел в театр, почти не
глянув в программу, первый акт пьесы показался весь-
ма посредственным; абсурд начался в антракте, когда
человек в сером костюме подошел к его креслу и вежли-
во, чуть слышным голосом пригласил проследовать за
кулисы. Не особенно удивившись, Райе подумал, что,
наверное, дирекция театра проводит какую-нибудь
анкету, какой-нибудь расплывчатый опрос зрителей с
рекламными целями. « Если вы интересуетесь моим
мнением, — сказал Райе, — то первый акт показался
мне слабым, а, к примеру, освещение...» Человек в
сером костюме любезно кивнул, но его рука продолжа-
ла указывать на боковой выход, и Райе понял, что
должен встать и идти с ним, не заставляя себя упра-
шивать. «Я предпочел бы чашку чаю», — подумал он,
спускаясь по ступеням в боковой коридор, полурассе-
янно, полураздраженно. И вдруг неожиданно очутил-
ся перед декорацией, изображавшей библиотеку в доме
средней руки; двое мужчин, стоявших со скучающим
видом, поздоровались с ним так, словно его появление
было предусмотрено и даже неизбежно. ««Конечно же,
вы подходите как нельзя лучше, — сказал тот, кто
был повыше. Второй наклонил голову — он выглядел
немым. — Времени у нас немного, но я попытаюсь
объяснить вашу роль в двух словах». Он говорил
7 X. Кортасар
193
Хулио Кортасар
автоматически, как будто исполнял надоевшую обязан-
ность. «Не понимаю», — сказал Райе, делая шаг назад.
«Так даже лучше, — сказал высокий. — В подобных
случаях анализ до какой-то степени мешает; вот по-
смотрите, едва только вы привыкнете к софитам, это
даже покажется вам забавным. Вы уже знакомы с пер-
вым актом, явно он вам не понравился. Никому не
нравится. Теперь же пьеса может стать интереснее. Но,
конечно, это зависит от вас». — «Надеюсь, что она ста-
нет интереснее, — сказал Райе, думая, что ослышал-
ся. — Однако в любом случае мне пора возвращаться
в зал». Он сделал еще шаг назад и не особенно уди-
вился, наткнувшись на человека в сером костюме, ко-
торый напористо преграждал ему путь, бормоча тихие
извинения. «Кажется, мы не поняли друг друга, —
сказал высокий, — и это жаль, потому что до начала
второго акта остается меньше четырех минут. Прошу
вас выслушать меня внимательно. Вы — Хауэлл, муж
Эвы. Вы уже видели, что Эва обманывает Хауэлла с
Майклом и что Хауэлл, вероятно, понял это, хотя
предпочитает молчать по еще неясным причинам. Не
шевелитесь, пожалуйста, это всего лишь парик». Но
предупреждение было, собственно, излишним, потому
что человек в сером костюме и немой крепко держали
его под руки, а высокая и худая девушка, внезапно
оказавшаяся рядом, надевала ему на голову что-то теп-
лое. «Вы же не хотите, чтобы я поднял крик и устро-
ил скандал в театре», — сказал Райе, пытаясь унять
дрожь в голосе. Высокий пожал плечами. «Вы этого не
сделаете, — устало сказал он. — Это будет так неэле-
гантно... Нет, я уверен, что вы так не поступите. А
потом, парик очень вам идет, у вас тип рыжеволосо-
го». Зная, что ему не следует этого говорить, Райе ска-
зал: «Но я же не актер». Все, включая девушку, под-
бадривающе улыбнулись. «Вот именно, — сказал
высокий. — Вы прекрасно понимаете, в чем тут разни-
ца. Вы — не актер, вы — Хауэлл. Когда вы выйдете
194
Инструкции для Джона Хауэлла
на сцену, Эва будет сидеть в гостиной и писать письмо
Майклу. Вы сделаете вид, будто не заметили, как она
прячет листок и пытается скрыть замешательство. С
этого момента делайте все, что хотите. Очки, Рут*. —
«Все, что хочу?» — переспросил Райе, украдкой пы-
таясь высвободить руки, в то время как Рут надевала
ему очки в черепаховой оправе. «Да, именно так», —
неохотно сказал высокий, и у Раиса мелькнуло подо-
зрение, что тому надоело повторять одно и то же из
вечера в вечер. Раздался звонок, созывающий публи-
ку, и Райе краем глаза уловил движения рабочих по
сцене, изменения в свете; Рут разом исчезла. Его ох-
ватило негодование, скорее горькое, чем подстегиваю-
щее к действию; но почему-то оно все равно казалось
неуместным. «Это глупый фарс, — сказал он, пытаясь
освободиться, — и я предупреждаю вас, что...» —
«Мне очень жаль, — пробормотал высокий. — Честно
говоря, я думал о вас иначе. Но раз вы относитесь к
этому так...» В его словах не было прямой угрозы, но
трое мужчин сгрудились вокруг, и надо было или под-
чиниться, или вступить в открытую борьбу, а Райе
почувствовал, что и одно и другое в равной степени
нелепо или неверно. «Выход Хауэлла, — сказал высо-
кий, указывая на узкий проход между кулисами. —
На сцене делайте все, что хотите, но нам будет жаль,
если придется... — Он говорил любезным тоном, не
нарушая воцарившейся в зале тишины; занавес под-
нялся, бархатисто шурша, и их обдало теплым возду-
хом. — Я бы на вашем месте, однако, призадумал-
ся, — устало добавил высокий. — Ну, идите». Не
толкая, но мягко двигая вперед, они проводили его до
середины кулис. Раиса ослепил сиреневый луч; перед
ним лежало пространство, казавшееся бесконечным, а
слева угадывался большой провал, где как будто сдер-
жанно дышал великан, — там в сущности-то и был
настоящий мир, и глаз постепенно начинал различать
белые манишки и то ли шляпы, то ли высокие прически.
195
Хулио Кортасар
Он сделал шаг-другой, чувствуя, что ноги у него не
слушаются, и был уже готов повернуться и бегом бро-
ситься назад, но тут Эва, торопливо встав со стула,
пошла ему навстречу и плавно протянула руку, казав-
шуюся в сиреневом свете очень белой и длинной. Рука
была ледяная, и Раису почудилось, что она слегка ца-
рапнула ему ладонь. Подчинившись ей, он дал себя
увести на середину сцены, смутно выслушал объясне-
ния Эвы — она говорила о головной боли, о том, что
ей захотелось побыть в полумраке и тишине библиоте-
ки, — ожидая паузы, чтобы выйти на просцениум и в
двух словах сказать зрителям, что их надувают. Но
Эва как будто ждала, что он сядет на диван столь же
сомнительного вкуса, как сюжет пьесы и декорации, и
Райе понял, что смешно, что просто невозможно оста-
ваться на ногах в то время, как она, снова протянув
ему руку, с усталой улыбкой опять пригласила его
присесть. Сидя на диване, он явственно различал пер-
вые ряды партера, едва отделенные от сцены полосой
света, который из сиреневого становился желтовато-
оранжевым, но странно, Раису было легче повернуть-
ся к Эве и встретить ее взгляд, каким-то образом со-
единявший его с этой бессмыслицей, и отложить еще
на миг единственно возможное решение — если не под-
даться безумию, не покориться этому притворству.
«Какие долгие вечера этой осенью», — сказала Эва,
отыскивая среди книг и бумаг на низком столике ко-
робку из белого металла и предлагая ему сигарету.
Механически Райе вытащил зажигалку, с каждой се-
кундой чувствуя себя все смешнее в парике и в очках;
но привычный ритуал — вот ты закуриваешь, вот вды-
хаешь первые клубы дыма — был как бы передышкой,
позволил ему усесться поудобнее, расслабить невыно-
симо напряженное тело под взглядами холодных неви-
димых созвездий. Он слышал свои ответы на фразы
Эвы, слова лились одно за другим почти без усилий, и
притом речь не шла ни о чем конкретном; диалог стро-
196
Инструкции для Джона Хауэлла
ился как карточный домик, в котором Эва возводила
хрупкие стены, а Райе без труда перекрывал их свои-
ми картами, домик рос ввысь в желтовато-оранжевом
свете, но вдруг, после долгого объяснения, где упоми-
нались имя Майкла («Вы уже видели, что Эва обма-
нывает Хауэлла с Майклом») и имена других людей и
других мест, какой-то чай, на котором была мать Май-
кла (или мать Эвы?), и оправданий почти на грани
слез, Эва как бы в порыве надежды наклонилась к Рай-
су, словно хотела обвить его руками или ждала, что он
обнимет ее, и сразу же после последнего слова, сказан-
ного ясным громким голосом, прошептала у самого его
уха: «Не дай им меня убить», — и тут же безо всякого
перехода снова четко, профессионально заговорила о
том, как ей тоскливо и одиноко. Раздался стук в дверь,
находившуюся в глубине сцены, Эва прикусила губу,
как будто хотела добавить еще что-то (во всяком слу-
чае, так показалось Раису, слишком сбитому с толку,
чтобы отреагировать сразу), и встала на ноги, чтобы
встретить Майкла, который вошел с самодовольной
улыбкой на губах, невыносимо раздражавшей Раиса в
первом акте. Следом появилась дама в красном платье,
затем старый джентльмен — эся сцена вдруг заполни-
лась людьми, которые обменивались приветствиями,
цветами, новостями. Райе пожал протянутые ему руки
и как можно скорее сел на диван, укрывшись от про-
исходящего за новой сигаретой; теперь действие, по
всей видимости, могло обходиться без него, и публика
с удовлетворенным перешептыванием встречала блес-
тящие диалоги Майкла с характерными актерами, в то
время как Эва занималась чаем и давала указания
слуге. Быть может, настал как раз подходящий миг,
чтобы подойти к краю сцены, уронить сигарету, рас-
топтать ее ногой и начать: «Уважаемая публика...»
Но, пожалуй, было бы элегантнее («Не дай им меня
убить») подождать, пока опустится занавес, и тогда,
быстро бросившись вперед, раскрыть мошенничество.
197
Хулио Кортасар
Во всем этом был некий церемониал, следовать кото-
рому казалось несложно; ожидая своего часа, Райе
поддержал разговор со старым джентльменом, принял
от Эвы чашку чаю — она подала чашку не глядя, слов-
но знала, что за ней следят Майкл и дама в красном.
Надо было лишь выстоять, не впадать в отчаяние от
тягучего, бесконечного напряжения, быть сильнее, чем
нелепый сговор тех, кто пытался превратить его в ма-
рионетку. Было уже совсем просто заметить, как об-
ращенные к нему фразы (иногда — Майкла, иногда
дамы в красном, но Эвы — теперь — почти никогда)
заключали в себе нужный ответ; пусть марионетка от-
вечает то, что ей предлагают, пьеса продолжается.
Райе подумал, что, имей он чуть побольше времени,
чтобы разобраться в ситуации, было бы забавно отве-
чать наоборот и ставить актеров в тупик; но этого ему
не позволят, так называемая свобода действий не ос-
тавляла иной возможности, кроме скандала, открыто-
го мятежа. 4Не дай им меня у6итъ>% — сказала Эва;
каким-то образом, столь же абсурдным, как все осталь-
ное, Райе чувствовал, что лучше подождать. Вслед за
сентенциозной и горькой репликой дамы в красном
упал занавес, и Раису показалось, что актеры вдруг
спустились с невидимой ступени; они словно съежи-
лись, стали безразличными (Майкл пожал плечами,
повернулся спиной и зашагал прочь в глубь сцены),
уходили за кулисы, не глядя друг на друга, но Райе
заметил, что Эва повернула голову в его сторону, пека
дама в красном и старый джентльмен любезно вели ее
под руки к правой кулисе. Он подумал было пойти за
ней, в его голове промелькнуло смутное видение: ар-
тистическая уборная, разговор наедине. ««Великолеп-
но, — сказал высокий человек, похлопывая его по пле-
чу. — Очень хорошо, в самом деле, вы делали все
превосходно. — Он указывал на занавес, из-за кото-
рого долетали последние хлопки. — Им вправду по-
нравилось. Пойдемте выпьем по глотку». Двое других
198
Инструкции для Джона Хауэлла
мужчин, приветливо улыбаясь, стояли неподалеку, и
Райе отказался от мысли последовать за Эвой. Высо-
кий открыл дверь в конце первого коридора, и они
вошли в небольшую комнату, где были старые кресла,
шкаф, уже початая бутылка виски и чудеснейшие ста-
каны резного хрусталя. «У вас все получилось превос-
ходно, — настаивал высокий, пока все рассаживались
вокруг Раиса. — Немного льда, не правда ли? Конеч-
но, любой выйдет оттуда с пересохшим горлом»-. Че-
ловек в сером костюме, предупреждая отказ Раиса,
протянул ему почти полный стакан. «Третий акт труд-
нее, но в то же время занимательнее для Хауэлла, —
сказал высокий. — Вы уже видели, как они открыва-
ют свои карты. — Быстро, без обиняков он принялся
объяснять дальнейший ход действия. — В какой-то
степени вы усложнили дело, — сказал он. — Я никог-
да не мог предположить, что вы поведете себя так пас-
сивно с вашей женой: я бы реагировал иначе». —
«Как?» — сухо спросил Раис. «Ну нет, дорогой друг,
нельзя задавать такие вопросы. Мое мнение может
повлиять на ваше собственное решение, ведь у вас уже
сложился определенный план действий. Или нет? —
Райе промолчал, и он добавил: — Если я вам это гово-
рю, так именно потому, что здесь не нужно иметь
предварительных планов. Все вышло слишком хоро-
шо, чтобы рисковать, не то можно загубить осталь-
ное». Райе отпил большой глоток виски. «И однако
вы сказали, что во втором акте я моду делать все, что
захочу», — заметил он. Человек в сером костюме зас-
меялся, но высокий посмотрел на него, и тот сделал
быстрый извинительный жест. «У приключения или
случайности — назовите это, как вам нравится, — все-
гда есть свои границы, — сказал высокий. — Теперь,
прошу вас, внимательно прислушайтесь к моим ука-
заниям, — разумеется, в деталях вам предоставлена
полная свобода». Повернув правую руку ладонью
вверх, он пристально поглядел на нее и несколько раз
199
Хулио Кортасар
коснулся указательным пальцем левой. Между двумя
глотками (ему опять наполнили стакан) Райе выслу-
шал инструкции для Джона Хауэлла. Поддерживае-
мый алкоголем и каким-то новым чувством — он точ-
но медленно приходил в себя и наполнялся при этом
холодной яростью, — он без труда вник в смысл инст-
рукций, в сюжетные ходы, которые должны были при-
вести к кризису в последнем акте. «Надеюсь, вам все
ясно», — сказал высокий, очертив пальцем круг на
раскрытой ладони. «Очень ясно, — сказал Райе, вста-
вая, — но кроме того, мне хотелось бы знать, можно
ли в четвертом акте...» — «Все в свое время, дорогой
друг, — прервал его высокий. — В следующем антрак-
те мы вернемся к этой теме, но теперь я предлагаю вам
сосредоточиться исключительно на третьем действии.
Ах да, выходной костюм, пожалуйста». Райе почув-
ствовал, что немой расстегивает ему пиджак; человек
в сером костюме достал из шкафа тройку из твида и
перчатки; Райе автоматически переоделся под одобри-
тельными взглядами всех троих. Высокий уже открыл
дверь и ждал его; вдали слышался звонок. «Как мне
жарко в этом проклятом парике», — подумал Райе,
одним глотком приканчивая виски. Почти сразу же, не
противясь любезному нажиму руки на его локоть, он
оказался среди новых декораций. «Нет, еще рано, —
сказал высокий позади него. — Помните, что в парке
прохладно. Быть может, вам лучше поднять воротник
пиджака... Ну, ваш выход». Встав со скамьи у края
дорожки, Майкл шагнул ему навстречу, приветствуя
его какой-то шуткой. Раису следовало ответить с пол-
ным безразличием и поддерживать разговор о прелес-
тях осени в Риджент-парке вплоть до появления Эвы
и дамы в красном, которые придут кормить лебедей.
Впервые — и это удивило его самого почти так же, как
остальных, — Райе повысил голос, отпустив колкий
намек, по-видимому, оцепенелой публике, и заставил
Майкла перейти к обороне, прибегнуть в поисках вы-
200
Инструкции для Джона Хауэлла
хода к самым очевидным уловкам своего ремесла. Рез-
ко отвернувшись от него, как бы укрываясь от ветра,
Райе начал закуривать и поверх очков бросил взгляд
за кулисы, на троих мужчин; рука высокого взметну-
лась в угрожающем жесте. Райе рассмеялся сквозь
зубы (наверное, он был немного пьян, а кроме того,
веселился от души, взмах руки показался ему чрезвы-
чайно забавным), повернулся к Майклу и положил
руку ему на плечо. «В парках видишь много занятно-
го, — сказал он. — Право, я не понимаю, как это, на-
ходясь в лондонском парке, можно тратить время на
лебедей и любовников*. Публика засмеялась громче,
чем Майкл, которого в эту минуту очень заинтересо-
вало появление Эвы и дамы в красном. Уже не колеб-
лясь, Райе двинулся против течения, понемногу нару-
шая полученные инструкции, яростно и бессмысленно
сражаясь с искуснейшими актерами, которые изо всех
сил старались вернуть его в роль, и иногда им это уда-
валось, но он снова увертывался, чтобы как-то помочь
Эве, толком не зная почему, но повторяя себе (при
этом он давился от смеха, наверное, тут виновато вис-
ки), что все изменения, вносимые им сейчас, неизбеж-
но должны повернуть по-иному последний акт («Не
дай им меня убить*). И другие, очевидно, разгадали
его намерения, потому что стоило лишь взглянуть по-
верх очков в сторону левой кулисы, чтобы заметить,
как гневно жестикулировал высокий; все на сцене и
вне ее боролись против него и Эвы, вставали между
ними, чтобы они не могли перекинуться словом, что-
бы она ничего ему не сказала, и вот уже входил ста-
рый джентльмен в сопровождении мрачного шофера,
действие как будто замедлилось (Райе вспомнил инст-
рукции: пауза, потом разговор о покупке акций, разоб-
лачительная реплика дамы в красном и занавес), и в
этот миг, когда Майкл и дама в красном непременно
должны были отойти в сторону, чтобы старый джен-
тльмен мог заговорить с Эвой и Хауэллом о биржевой
201
Хулио Кортасар
операции (вот уж поистине в этой пьесе ничего не упу-
стили), мысль еще чуточку затруднить действие напол-
нила Раиса чем-то похожим на счастье. Жестом, пока-
зывающим, какое глубокое презрение внушают ему
рискованные аферы, он подхватил Эву под руку, лов-
ко обошел разъяренного, но улыбающегося джентль-
мена, повел ее по дорожке, слыша за спиной лавину
остроумных замечаний, никак его не касавшихся, при-
думанных исключительно для публики, зато Эва была
рядом, зато легкое дыхание на секунду овеяло его
щеку и ее настоящий голос прошептал еле слышно:
«Останься со мной до конца», но шепот прервался ее
инстинктивным движением, сработала профессиональ-
ная привычка, которая заставила ее ответить на воп-
рос дамы в красном, разворачивая Хауэлла так, чтобы
разоблачительные слова были брошены ему прямо в
лицо. Безо всякой паузы, не давая ему ни секунды,
чтобы как-то свернуть дальнейшее действие с пути,
открытого этими словами, перед глазами Раиса упал
занавес. «Глупец», — сказала дама в красном. «Иди-
те, Флора», — приказал высокий, стоя вплотную к
довольному, улыбающемуся Раису. «Глупец», — по-
вторила дама в красном, хватая Эву за локоть, — та
стояла опустив голову, чуадая всему происходящему.
Толчок указал Раису дорогу, но его все равно распи-
рало от счастья. «Глупец», — в свою очередь сказал
высокий. Новый толчок в голову был весьма чувстви-
телен, но Райе сам снял очки и подал их высокому.
«Виски у вас не такое уж плохое, — заметил он, — и
если вы собираетесь дать мне инструкции к четверто-
му акту...» От следующего толчка он едва не упал, и,
когда ему удалось выпрямиться, испытывая легкую
тошноту, его уже вели по плохо освещенному коридо-
ру; высокий исчез, и двое других держались вплот-
ную, напирая на него, вынуждая идти вперед. Там
оказалась дверца, над ней горела оранжевая лампоч-
ка. «Переодевайтесь», — сказал человек в сером кос-
202
Инструкции для Джона Хауэлла
поме, протягивая его одежду- Не успел он надеть пид-
жак, как дверь распахнулась от удара ноги; его выпих-
нули на тротуар, на холод, в переулок, пахнущий от-
бросами. 4Сукины дети, этак я схвачу воспаление
легких», — подумал Райе, ощупывая карманы. В даль-
нем конце переулка горели фонари, оттуда доносился
шум машин. На первом углу (деньги и бумаги были
при нем) Райе узнал театр. Поскольку ничто не меша-
ло ему посмотреть последнее действие со своего места,
он вошел в теплое фойе, окунулся в табачный дым, в
болтовню людей в баре: у него еще осталось время вы-
пить виски, но думать он ни о чем не мог. Перед са-
мым поднятием занавеса он еще успел спросить себя,
кто же будет исполнять роль Хауэлла в последнем акте
и нет ли другого бедняги, который выслушивает сей-
час любезности и угрозы и примеряет очки; но, очевид-
но, шутка каждый вечер кончалась одинаково, потому
что он сразу же узнал актера, игравшего в первом
акте, — тот читал письмо, сидя в своем кабинете, и
затем молча протянул его Эве — бледной, одетой в
серое платье. «Это же просто скандально, — заметил
Райе, повернувшись к соседу слева. — Где видано,
чтобы актера заменяли посреди пьесы?» Сосед устало
вздохнул. «С этими молодыми авторами теперь ниче-
го не поймешь, — ответил он. — Наверное, это какой-
то символ». Раис поудобнее устроился в кресле, со зло-
радством прислушиваясь к ропоту зрителей, которые,
очевидно, восприняли не так пассивно, как его сосед,
физические изменения Хауэлла: и тем не менее теат-
ральная иллюзия захватила его почти мгновенно, ак-
тер был превосходен, и действие разворачивалось в
таком темпе, что удивило даже Раиса, тонувшего в
приятном безразличии. Письмо было от Майкла, он
извещал, что покидает Англию; Эва молча прочла его
и молча вернула мужу; чувствовалось, что она тихо
плачет. «Останься со мной до конца*, — сказала ему
Эва. *Не дай им меня убить*, — несуразно сказала
203
Хулио Кортасар
она. Здесь, в безопасности партера, казалось невероят-
ным, чтобы с ней могло что-то случиться в окружении
сценической фальши; все было сплошным надуватель-
ством, долгим вечером среди париков и нарисованных
деревьев. Конечно же, дама в красном должна была
нарушить меланхоличный покой библиотеки, где в
молчании Хауэлла, в его почти рассеянных движени-
ях, когда он порвал письмо и бросил его в огонь, скво-
зило прощение, быть может, даже любовь. Дама в
красном обязательно должна была намекнуть, что
отъезд Майкла — всего лишь маневр, и столь же обя-
зательно Хауэлл давал ей почувствовать всю глубину
своего презрения, что отнюдь не исключало вежливого
приглашения выпить чашку чаю. Раиса слегка позаба-
вило появление слуги с подносом; чай, казалось, был
одним из главнейших ресурсов драматурга, особенно
теперь, когда дама в красном в какой-то миг извлекла
флакончик из романтической мелодрамы, а огни потус-
кнели, что было совершенно неуместно в кабинете лон-
донского адвоката. Раздался телефонный звонок, и
Хауэлл с полным самообладанием поговорил с кем-то
(следовало предвидеть, что произойдет резкое падение
курса акций или еще какой-то кризис, необходимый
для развязки); чашки перешли из рук в руки с любез-
ными улыбками — демонстрация хороших манер,
предшествующая катастрофам. Раису показался неле-
пым жест Хауэлла в тот миг, когда Эва подносила чаш-
ку к губам, — резкое движение, и серое платье потем-
нело от пролитого чая. Эва стояла неподвижно, ее поза
была почти смешна; на мгновение все на сцене засты-
ли (Райе поднялся с кресла, сам не зная почему, и кто-
то нетерпеливо шикал у него за спиной), и в этом оце-
пенении возглас скандализованной дамы в красном
наложился на легкий щелчок, рука Хауэлла подня-
лась, как будто он собирался о чем-то объявить, Эва
повернула голову в сторону публики, словно не веря,
и потом начала клониться вбок и в конце концов ока-
204
Инструкции для Джона Хауэлла
залась почти лежащей на диване, ее медленное падение
точно пробудило Хауэлла, он бросился к правой кули-
се, но Райе не видел его бегства, потому что сам тоже
уже бежал по центральному проходу, когда еще ни
один зритель не двинулся с места. Прыгая вниз по сту-
пеням, он догадался нащупать номерок и получил на
вешалке пальто. Уже подбегая к дверям, он услышал
первые звуки, сопровождающие окончание спектакля,
аплодисменты, голоса, кто-то из служащих бежал вверх
по лестнице. Райе бросился в сторону Кин-стрит и, про-
бегая мимо бокового переулка, заметил какую-то тем-
ную фигуру, движущуюся вдоль стены, дверь, через
которую его изгнали, была приоткрыта, но Райе, еще
не осознав увиденного, уже мчался по освещенной ули-
це и вместо того, чтобы удаляться от театра, снова спу-
стился по Кингсуэю, предвидя, что никому не придет
в голову искать его по соседству. Он повернул на
Стрэнд (воротник его пальто был поднят, он шел быс-
трым шагом, сунув руки в карманы) и наконец с чув-
ством облегчения, непонятным ему самому, затерялся
среди запутанной сети переулков, отходящих от Чэн-
сери-лейн. Опершись о стену (он слегка задыхался и
чувствовал, как рубашка прилипла к вспотевшему
телу), он закурил и впервые ясно и членораздельно,
всеми нужными словами, спросил себя, почему он убе-
гает. Приближающиеся шаги заслонили от него свет,
которого он искал; на бегу он подумал, что, если ему
удастся перейти реку (он был уже недалеко от моста
Блэкфраерс), он будет спасен. Он шагнул в нишу
подъезда, в стороне от фонаря, освещавшего выход к
Уотергейту. Что-то обожгло ему рот; он резко отшвыр-
нул окурок, о котором совершенно забыл, и почувство-
вал саднящую боль на губах. В окружающем молчании
он попытался вернуться к вопросам, так и оставшимся
без ответа, но как нарочно в его мозгу все время би-
лась мысль, что он будет в безопасности лишь на дру-
гой стороне реки. Логики тут не было, шаги могли
205
Хулио Кортасар
преследовать его и на мосту, и в любом переулке на той
стороне; и однако он выбрал мост поближе и устремил-
ся вперед, воспользовавшись ветром, который помог
ему перейти реку и углубиться в лабиринт незнакомых
улочек; район был плохо освещен; третья за ночь пе-
редышка — в узком и длинном тупике — поставила
наконец перед ним единственно важный вопрос, и Райе
понял, что не в силах найти ответ. 4Не дай им меня
убитъ>, — сказала Эва, и он пытался сделать все воз-
можное, тупо и по-дурацки, но ее все равно убили, по
крайней мере, ее убили в пьесе, а ему пришлось убе-
гать, потому что пьеса не могла кончиться вот так, бе-
зобидно опрокинутая чашка чаю облила платье Эвы,
и все равно Эва начала клониться вбок и в конце кон-
цов опустилась на диван; случилось нечто иное, и его
не было рядом, чтоб помешать этому, «останься со
мной до конца*, — молила его Эва, но его выкинули
из театра, его отстранили от того, что должно было
произойти и что он, глупо сидя в партере, видел, не по-
нимая или понимая той частью своего существа, где
был страх, и бегство, и этот миг, липкий, как пот, стру-
ившийся у него по животу, и отвращение к самому
себе. «Но я тут ни при чем, — подумал он. — И ведь
ничего не случилось; не может быть, чтобы такое слу-
чилось на самом деле». Он старательно повторил себе
последние слова: такого не бывает — чтобы к нему по-
дошли, предложили эту нелепицу, любезно угрожали
ему; приближающиеся шаги — наверное, шаги какого-
нибудь бродяги, не оставляющие следов. Рыжеволо-
сый человек, который остановился возле него, почти
не глянув в его сторону, и судорожным движением
снял очки, потер их о лацкан и снова надел, был про-
сто похож на Хауэлла, на актера, игравшего Хауэлла
и опрокинувшего чай на платье Эвы. 4Снимите этот
парик, — сказал Райе. — В нем вас узнают повсю-
ду». — «Это не парик», — ответил Хауэлл (его фами-
лия Смит или Роджерс, Райе уже не помнил, как было
206
Инструкции для Джона Хауэлла
указано в программе). «Что я за дурак*, — сказал
Райе. Можно было догадаться, что они приготовили
парик точь-в-точь такой, как волосы Хауэлла, и очки
тоже были копией его очков. «Вы сделали все, что
смогли, — сказал Райе, — я сидел в партере и видел
все; любой может засвидетельствовать в вашу пользу».
Хауэлл дрожал, прижимаясь к стене. «Не в этом
дело, — сказал он. — Какая разница, если они все
равно добились своего». Райе наклонил голову; его
охватила непобедимая усталость. «Я тоже пытался ее
спасти, — сказал он, — но они не дали мне продол-
жить». Хауэлл сердито взглянул на него. «Всегда одно
и то же, — проговорил он, словно думая вслух. — Это
так типично для любителей, они воображают, что су-
меют сделать все лучше других, а в результате ничего
не выходит». Он поднял воротник пиджака, сунул
руки в карманы. Раису хотелось спросить: «Почему
всегда одно и то же? И если это так — почему же мы
убегаем?» Свист словно влетел в тупик из-за угла,
отыскивая их. Они долго бежали бок о бок и наконец
остановились в каком-то закоулке, где пахло нефтью
и стоячей водой. С минуту они постояли за штабелем
мешков; Хауэлл дышал тяжело и часто, как собака, а
у Раиса свело судорогой лодыжку. Он потер ее, опер-
шись на мешки, с трудом удерживаясь на одной ноге.
«Но, наверное, все не так уж страшно, — пробормотал
он. — Вы сказали, что всегда происходит одно и то
же». Хауэлл рукой закрыл ему рот; послышался свист,
ему ответил второй. «Каждый бежит в свою сторо-
ну, — коротко приказал Хауэлл. — Может, хоть одно-
му удастся спастись». Райе понял, что тот был прав,
но ему хотелось, чтобы сперва Хауэлл ответил. Он
схватил его за локоть и с силой подтянул к себе. «Не
оставляйте меня вот так, — взмолился он. — Я не могу
вечно убегать, не понимая почему». Он почувствовал
дегтярный запах мешков, его рука хватала воздух.
Шаги бегущего удалялись; Райе наклонил голову,
207
Хулио Кортасар
вдохнул поглубже и бросился в противоположную сто-
рону. В свете фонаря мелькнуло ничего не говорящее
название: Роз Элли. Дальше была река и какой-то
мост. Мостов и улиц не счесть — только беги.
ВСЕ ОГНИ - ОГОНЬ
Какой будет когда-нибудь моя статуя, иронически
думает проконсул, поднимая руку, вытягивая ее в при-
ветственном жесте, каменея под овации зрителей, ко-
торых не смогли утомить двухчасовое пребывание в
цирке и тяжелая жара. Это миг обещанной неожидан-
ности; проконсул опускает руку и смотрит на жену, та
отвечает ему бесстрастной улыбкой, приготовленной
для публичных празднеств. Ирена не знает, что за
этим последует, и в то же время как будто знает, даже
неожиданность становится привычкой, когда науча-
ешься сносить капризы хозяина с безразличием, беся-
щим проконсула. Не глядя на арену, она предвидит,
что жребий уже брошен, предчувствует жестокое и
нерадостное зрелище. Винодел Ликас и его жена Ура-
ния первыми выкрикивают имя, подхваченное и повто-
ренное толпой. «Я хотел сделать тебе приятную неожи-
данность, — говорит проконсул. — Меня заверили,
что ты ценишь стиль этого гладиатора». Хозяйка сво-
ей улыбки, Ирена благодарит наклоном головы. «Ты
оказала нам честь, согласившись сопровождать на эти
игры, хотя они тебе и наскучили, — продолжает про-
консул, — и справедливо, чтобы я постарался вознаг-
радить тебя тем, что больше всего тебе по вкусу». —
«Ты соль земли! — кричит Ликас. — По твоему веле-
нию на нашу бедную провинциальную арену нисходит
тень самого Марса!» — «Ты видел только первую по-
ловину», — говорит проконсул, касаясь губами чаши
с вином и передавая ее жене. Ирена делает долгий гло-
ток, и легкий аромат вина словно отгораживает ее от
густого и въедливого запаха крови и навоза. В разом
209
Хулио Кортасар
наступившей выжидательной тишине, которая безжа-
лостно очерчивает его одинокую фигуру, Марк идет к
середине арены; его короткий меч поблескивает на
солнце там, где сквозь дыры в старом холщовом наве-
се пробивается косой луч, и бронзовый щит небрежно
свисает с левой руки. «Ты выставишь против него по-
бедителя Смирния?» — возбужденно спрашивает Ли-
кас. «Кое-кого получше, — отвечает проконсул. — Я
хотел бы, чтобы твоя провинция помнила меня за эти
игры и чтобы моя жена хоть раз перестала скучать».
Урания и Ликас аплодируют, ожидая ответа Ирены,
но она молча возвращает чашу рабу, как бы не слыша
вопля, которым толпа приветствует появление второго
гладиатора. Стоя неподвижно, Марк тоже словно не
замечает оваций, встречающих его соперника; концом
меча он легко касается своего позолоченного набедрен-
ника.
«Алло», — говорит Ролан Ренуар, протягивая руку
за сигаретой — это как бы неизбежное продолжение
жеста, которым он снимает трубку. В телефоне потрес-
кивает, там какая-то путаница, кто-то диктует цифры,
потом тишина, еще более глухая на фоне молчания,
что льется в ухо из телефонной трубки. «Алло», —
повторяет Ролан, кладя сигарету на край пепельницы
и нашаривая спички в кармане халата. «Это я», — го-
ворит голос Жанны. Ролан утомленно прикрывает гла-
за и вытягивается поудобнее. «Это я», — ненужно по-
вторяет Жанна. Ролан не отвечает, и она добавляет:
«От меня только что ушла Соня».
Ему надо посмотреть на императорскую ложу, сде-
лать традиционное приветствие. Он знает, что должен
это сделать и что увидит жену проконсула и самого
проконсула, и, быть может, жена проконсула улыб-
нется ему, как на предыдущих играх. Ему не надо ду-
мать, он почти не умеет думать, но инстинкт подска-
зывает ему, что это плохая арена — огромный
медно-желтый глаз, грабли и пальмовые листья кри-
210
Все огни — огонь
выми дорожками исчертили песок в темных пятнах от
прошлых сражений. Накануне ночью ему приснилась
рыба, ему приснилась одинокая дорога меж рухнув-
ших колонн; пока он одевался, кто-то шепнул, что
проконсул заплатит ему не золотыми монетами. Марк
не стал спрашивать, и человек злобно рассмеялся и
ушел пятясь, не поворачиваясь к нему спиной; а по-
том другой сказал, что то был брат гладиатора, кото-
рого Марк убил в Массилии, но его уже подталкива-
ли к галерее, навстречу крикам толпы. На арене
невыносимо жарко, шлем тяжело давит голову, отбра-
сывая солнечные блики на навес и ступени. Рыба,
рухнувшие колонны; неясные сны, провалы памяти в
миг, когда, казалось, он мог бы их разгадать. А тот,
кто одевал его, сказал, что проконсул заплатит ему не
золотыми монетами; пожалуй, жена проконсула не
улыбнется ему сегодня. Крики толпы сейчас не тро-
гают его, ведь это аплодируют другому, правда, мень-
ше, чем Марку минуту назад, но к аплодисментам
примешиваются возгласы удивления, и он поднимает
голову, смотрит на ложу, где Ирена, повернувшись,
говорит с Уранией, где проконсул небрежно делает
знак рукой, и все тело его напрягается, рука сжимает
рукоять меча. Ему достаточно скользнуть взглядом по
противоположной трибуне; его противник выходит не
оттуда; со скрипом поднимается решетка темного ко-
ридора, из которого на арену обычно выбегают хищ-
ники, Марк видит, как из тьмы появляется гигант-
ская фигура вооруженного сетью нубийца, до тех пор
незаметного на фоне мшистого камня; вот теперь ка-
ким-то шестым чувством Марк понимает, что прокон-
сул заплатит ему не золотыми монетами, и угадывает
значение рыбы и рухнувших колонн. И в то же вре-
мя ему неважно, что произойдет между ним и нубий-
цем, это его работа, все зависит от умения и от воли
богов, но тело его еще напряжено, словно от страха,
что-то внутри вопрошает, отчего нубиец вышел из
211
Хулио Кортасар
коридора для хищников, и тот же вопрос среди ова-
ций задает себе публика, и Ликас спрашивает то же у
проконсула, а проконсул молча улыбается, наслажда-
ясь всеобщим удивлением, и Ликас смеется и протес-
тует, и считает, что обязан поставить на Марка; еще
до того, как раздастся ответ, Ирена знает, что про-
консул удвоит ставку в пользу нубийца, а потом бла-
госклонно взглянет на нее и прикажет подать ей ох-
лажденного вина. И она отопьет вино и примется
обсуждать с Уранией достоинства нубийца, его рост
и свирепость; каждый ход предусмотрен, хотя под-
робности неизвестны, может не быть чаши вина или
гримаски Урании, когда она станет громко восхи-
щаться могучим торсом великана. Тут Ликас, боль-
шой знаток по части цирковых сражений, обратит их
внимание на то, что шлем нубийца задел за шипы
решетки, а она поднята на два метра от земли, и по-
хвалит непринужденность, с какой боец укладывает
на левой руке ячеи сети. Как всегда, как с той уже
далекой брачной ночи, Ирена прячется в самый даль-
ний угол самой себя, хотя внешне она снисходитель-
на, улыбается, даже выглядит довольной; и в этой
свободной пустой глубине она ощущает знак смерти,
который проконсул облек в форму веселой неожидан-
ности, знак смерти, который могут понять лишь она
и, быть может, Марк, но Марк не поймет — грозный,
молчаливый, не человек, а машина; теперь его тело,
что она возжелала прошлый раз в цирке (и прокон-
сул угадал это, ему не нужны провидцы, он угадал
это, как всегда, в первый же миг), заплатит за про-
стую игру воображения, за бесполезный взгляд —
глаза в глаза — поверх трупа тракийца, искусно уби-
того точным ударом в горло.
Перед тем как набрать номер Ролана, рука Жанны
пролистала страницы журнала мод, коснулась тюбика
с успокоительными таблетками, шерсти кота, свернув-
шегося клубком на диване. Потом голос Ролана про-
212
Все огни — огонь
изнес «Алло», его чуть сонный голос, и вдруг Жанна
почувствовала, что она смешна, что она скажет Рола-
ну именно те слова, которые приобщат ее к сонму те-
лефонных плакальщиц, в то время как единственный
и ироничный слушатель будет курить в снисходитель-
ном молчании. «Это я», — сказала Жанна, но сказала
это больше себе самой, чем молчанию на другом конце
провода, на фоне легких потрескиваний. Она по-
смотрела на свою руку, рассеянно приласкавшую
кота, перед тем как набрать цифры, кто-то далеко-
далеко диктует номера, а его собеседник молчит и
послушно записывает, отказываясь верить, что эта
рука, мимоходом дотронувшаяся до тюбика с таблет-
ками, — ее рука, мимоходом дотронувшаяся до тюби-
ка с таблетками, — ее рука, ее голос, который только
что повторил «Это я», — ее голос, звучащий на пре-
деле, у самой границы. Во имя собственного достоин-
ства замолчать, медленно положить трубку на место,
остаться в незапятнанном одиночестве. «От меня
только что ушла Соня», — говорит Жанна, и грани-
ца перейдена, начинается смешное, маленький, с
удобствами, ад.
«А-а», — говорит Ролан и чиркает спичку. Жанна
ясно слышит этот звук, она словно видит лицо Рола-
на: он втягивает дым, слегка откинувшись назад, при-
крыв глаза. Поток сверкающих ячеек как будто вы-
летает из рук черного гиганта, и Марк точным
движением уклоняется от падающей сети. В прежние
разы — проконсул знает это и поворачивает голову
так, чтобы только Ирена видела его улыбку, — он ис-
пользовал эту долю секунды, самый уязвимый миг
для всякого бойца с сетью, чтобы отразить щитом уг-
розу длинного трезубца и молниеносным движением
броситься вперед, к обнаженной груди противника.
Но Марк не нападает, он стоит слегка согнув ноги,
будто вот-вот прыгнет, а нубиец ловко собирает сеть
и готовится к новому броску. «Он погиб», — думает
213
Хулио Кортасар
Ирена, не глядя на проконсула, который выбирает
сласти на подносе, протянутом Уранией. «Он уже не
тот, что прежде», — думает Ликас, жалея о верном
проигрыше. Марк чуть пригнулся, следя за враща-
тельным движением нубийца; он единственный, кто
еще не знает того, что предчувствуют все, он просто,
сжавшись, выжидает другой случай, смутно растерян-
ный оттого, что пренебрег наукой. Ему понадобится
время, быть может, в часы возлияний, которые сле-
дуют за триумфами, он поймет, отчего проконсул со-
бирается заплатить ему не золотыми монетами. Угрю-
мо ждет он нового подходящего мига; кто знает,
вдруг в конце, когда он поставит ногу на труп нубий-
ца, он снова увидит улыбку жены проконсула; но об
этом думает не он, и тот, кто думает это, уже не ве-
рит, что нога Марка станет на грудь заколотого про-
тивника.
«Ну, решайся, — говорит Ролан, — или ты хочешь,
чтобы я весь вечер слушал этого типа, который дикту-
ет цифры Бог знает кому? Тебе его слышно?» —
«Да, — говорит Жанна, — слышно, как будто очень
издалека. Триста пятьдесят четыре, двести сорок два».
На миг все замолкает, кроме далекого монотонного го-
лоса. «Во всяком случае, — говорит Ролан, — он ис-
пользует телефон по делу». Ответ можно предусмот-
реть, скорее всего, это будет первая жалоба, но Жанна
молчит еще несколько секунд и повторяет: «От меня
только что ушла Соня. — Она колеблется и добавля-
ет — Наверное, она скоро будет у тебя». Ролана это
бы удивило, Соне незачем идти к нему. «Не лги», —
говорит Жанна, и кот выскальзывает из-под ее руки и
смотрит обиженно. «Это вовсе не ложь, — говорит
Ролан. — Я имею в виду час, а не сам факт ее прихо-
да. Соня знает, что я не люблю, когда ко мне прихо-
дят или звонят в это время». Восемьсот пять, издалека
диктует голос. Четыреста шестнадцать. Тридцать два.
Жанна закрывает глаза, выжидая, когда этот безымен-
214
Все огни — огонь
ный голос сделает первую паузу» чтобы сказать един-
ственное, что остается сказать. Если Ролан повесит
трубку, у нее будет еще этот голос в глубине телефо-
на, она сможет держать трубку у уха, все ниже и ниже
соскальзывая на диван, поглаживая кота, — он снова
устроился у ее бока, — играя с тюбиком таблеток, слу-
шая цифру до тех порг пока другой голос тоже не ус-
танет, и уже не будет ничего, абсолютно ничего, толь-
ко сама трубка, которая покажется вдруг такой
тяжелой, мертвый предмет, годный лишь на то, чтобы
отложить не глядя. Сто сорок пять, сказал голос. И
где-то еще глубже, точно крохотный карандашный на-
бросок, кто-то, быть может очень робкая женщина,
спрашивает между двумя щелчками: «Северный вок-
зал?*
Ему удается вторично выпутаться из сети, но он
плохо рассчитал прыжок назад и поскальзывается на
влажном пятне. Отчаянным движением меча, которое
заставляет зрителей вскочить с мест, Марк отражает
сеть и одновременно приподнимает левую руку со щи-
том, встречая удар трезубца. Проконсул пропускает
мимо ушей возбужденные комментарии Ликаса и по-
ворачивает голову к Ирене, сидящей неподвижно.
«Сейчас или никогда», — говорит проконсул. «Ни-
когда*, — отвечает Ирена. «Он уже не тот, что преж-
де, — повторяет Ликас, — и это дорого ему обойдет-
ся, нубиец больше не подпустит его, сразу видно».
Марк, застыв посреди арены, как будто осознает
свою ошибку; прикрываясь щитом, он неотрывно
смотрит на уже собранную сеть, на трезубец, который
завораживающе покачивается в двух метрах от его
глаз. «Ты прав, он уже не тот, — говорит прокон-
сул. — Ты ставила на него, Ирена?» Пригнувшись,
готовый к прыжку, Марк чувствует — кожей, пусто-
той в животе, — что толпа отворачивается от него.
Если бы у него была одна спокойная секунда, он су-
мел бы разорвать стягивающий его узел, невидимую
215
Хулио Кортасар
цепь, которая идет откуда-то очень издалека, он не
знает откуда, и в какой-то миг может обернуться вни-
манием проконсула, обещанием особой платы и еще
сном с рыбой, но теперь, когда уже нет времени ни
на что, он чувствует, будто он сам — эта рыба, и сеть
пляшет перед глазами и, кажется, ловит каждый луч
солнца, пробивающийся сквозь дыры ветхого навеса.
Все, все — цепь, ловушка; распрямившись резким
угрожающим движением, от которого публика разра-
жается аплодисментами, а нубиец впервые делает шаг
назад, Марк избирает единственный путь — смяте-
ние, пот, запах крови, перед ним смерть, и надо ее
отвратить, — кто-то думает это за него, прикрывшись
улыбающейся маской, кто-то возжелавший его, слив-
шийся с ним взглядом над телом агонизирующего тра-
кийца. «Яд, — думает Ирена, — когда-нибудь я най-
ду яд, но теперь приму от него чашу с вином, будь
сильней его, жди своего часа». Пауза удлиняется, как
удлиняется коварная черная галерея, в которой отры-
висто звучит далекий голос, повторяющий цифры.
Жанна всегда верила в то, что по-настоящему важные
послания часто сообщаются без помощи слов: может
быть, эти цифры значат больше, они существеннее,
чем любая речь, для того, кто внимательно слушает
их, так же как для нее запах духов Сони, легкое при-
косновение руки к плечу на пути к двери куда важ-
нее Сониных слов. Но ведь так естественно, что Соня
не удовлетворилась шифром, ей надо было произнес-
ти все слова, смакуя их одно за другим. «Понимаю,
что для тебя это будет большим ударом, — повтори-
ла Соня, — но я ненавижу притворство и предпочи-
таю сказать тебе всю правду». Пятьсот сорок шесть,
шестьсот шестьдесят два, двести восемьдесят де-
вять. «Мне все равно, пошла она к тебе или нет, —
говорит Жанна. — Теперь мне уже все безразлич-
но». Вместо новой цифры — долгое молчание. «Ты
здесь?» — спрашивает Жанна. «Да», — отвечает Ро-
216
Все огни — огонь
лан, кладя окурок в пепельницу, и не спеша шарит по
полке, отыскивая бутылку коньяка. «Я только одно-
го не пойму...» — начинает Жанна. «Пожалуйста, —
говорит Ролан, — в этих случаях, дорогая, все мало
что понимают, а кроме того, если вдруг и поймешь,
ничего от этого не выиграешь. Мне жаль, что Соня
поторопилась, не ей полагалось бы сказать тебе об
этом. Проклятие, кончит он когда-нибудь со своими
цифрами?» Еле слышный голос, наводящий на мысль
о мире муравьев, продолжает размеренно диктовать
под слоем более близкого, более сгущенного молча-
ния. «Но ты, — глупо говорит Жанна, — значит,
ты...» Ролан отпивает глоток коньяку. Ему всегда
нравится выбирать слова, избегать поверхностных
диалогов. Жанна повторит каждую фразу два, три
раза, с разными выражениями, с разной интонацией;
пусть говорит, пусть повторяется, пока он подготовит
минимум осмысленных ответов, которые поставят все
на свои места, введут в пристойное русло этот неле-
пый выплеск чувств. Сделав глубокий вздох, он вы-
прямляется после обманного движения и боковой
атаки; что-то говорит ему, что на этот раз нубиец
изменит тактику, что удар трезубцем опередит бро-
сок сети. «Смотри хорошенько, — объясняет Ликас
жене. — Я видел, как он действовал в Апта Юлия,
это всегда сбивает с толку». Плохо прикрытый, рис-
куя попасть в поле сети, Марк бросается вперед и
только тогда поднимает щит, чтобы укрыться от бле-
стящей реки, срывающейся, точно молния, с руки
нубийца. Он отбрасывает край сети, но трезубец бьет
вниз, и кровь брызжет из бедра Марка, а слишком
короткий меч глухо стукается о древко. «Я же тебе
говорил!» — кричит Ликас. Проконсул внимательно
смотрит на раненое бедро, на кровь, исчезающую за
позолоченным набедренником; он почти с жалостью
думает, что Ирене было бы приятно ласкать это бед-
ро, упиться его жаром, его тяжестью, стоная так, как
217
Хулио Кортасар
она умеет стонать, когда он стискивает ее, стараясь
причинить боль. Он скажет это ей сегодня же ночью,
и будет интересно понаблюдать за лицом Ирены,
отыскать слабинку в ее идеальной маске, изображаю-
щей безразличие до самого конца, так же как теперь
она вежливо делает вид, что увлечена схваткой, от ко-
торой разом взвыла чернь, подхлестнутая неотврати-
мостью конца. 4Судьба отвернулась от него, — гово-
рит проконсул. — Я почти чувствую себя виноватым,
что привез его сюда, на эту провинциальную арену.
Какая-то его часть явно осталась в Риме*. — 4А все
прочее останется здесь, вместе с деньгами, что я на
него поставил», — смеется Ликас. «Пожалуйста, ус-
покойся, — говорит Ролан. — Глупо продолжать этот
телефонный разговор, когда мы можем встретиться
прямо сегодня вечером. Я повторяю, Соня поторопи-
лась, я хотел уберечь тебя от удара». Муравей пере-
стал диктовать свои цифры, и слова Жанны слыша-
лись совсем ясно; в ее голосе нет слез, и это удивляет
Ролана, он подготовил фразы, предвидя лавину упре-
ков. «Уберечь от удара? — говорит Жанна. — Ну
конечно, ложью. Обманув меня еще раз». Ролан
вздыхает, отказывается от ответов, которые могли бы
продлить этот скучный диалог до бесконечности.
«Мне очень жаль, но если ты будешь продолжать в
том же духе, я предпочитаю повесить трубку, — го-
ворит он, и впервые в его голосе проскальзывает при-
ветливость. — Лучше уж я зайду к тебе завтра, в кон-
це концов, мы же цивилизованные люди, какого
черта». Очень далеко муравей диктует: восемьсот во-
семьдесят восемь. «Не надо, — говорит Жанна, и за-
бавно слышать ее слова вперемежку с цифрами: не
восемьсот — надо восемьдесят восемь. — Больше не
приходи никогда, Ролан». Драма, возможные угрозы
покончить с собой, скучища, как тогда с Мари-Жозе,
как со всеми, кто принимает это слишком трагично.
«Не глупи, — советует Ролан, — завтра ты увидишь
218
Все огни — огонь
все в другом свете, так лучше для нас обоих». Жанна
молчит, муравей диктует круглые цифры: сто, четы-
реста, тысяча. «Ну хорошо, до завтра», — говорит
Ролан, с одобрением оглядывая выходной костюм
Сони, которая только что открыла дверь и замерла на
пороге с полувопросительным-полунасмешливым ви-
дом. «Уж, конечно, она не теряла времени даром», —
говорит Соня, кладя сумочку и журнал. «До завтра,
Жанна», — повторяет Ролан. Молчание на проводе
натягивается, будто тетива лука, но тут его сухо об-
рывает новая далекая цифра — девятьсот четыре.
«Бросьте наконец свои дурацкие номера!» — кричит
Ролан изо всех сил и, перед тем как отвести трубку
от уха, еще улавливает легкий щелчок на другом
конце — из лука вылетела безобидная стрела. Пара-
лизованный, зная, что не сможет уклониться от сети,
которая вот-вот опутает его, Марк стоит перед нубий-
цем, слишком короткий меч неподвижен в вытянутой
руке. Нубиец встряхивает сеть раз, другой, подбира-
ет ее, ища удобное положение, долго раскручивает
над головой, словно хочет продлить вопли публики,
требующей покончить с противником, и опускает тре-
зубец, отклоняясь в сторону, чтобы придать большую
силу броску. Марк идет навстречу сети, подняв щит
над головой, и башней рушится на черную фигуру,
меч погружается во что-то, воющее выше; песок заби-
вается в рот и в глаза, уже ненужная сеть падает на
задыхающуюся рыбу.
Кот безразлично принимает ласки, не чувствуя, что
рука Жанны чуть дрожит и начинает остывать. Когда
пальцы, скользнув по шерсти, замирают и, вдруг
скрючившись, царапают его, кот недовольно мяукает,
потом переворачивается на спину и выжидательно ше-
велит лапами, это всегда так смешит Жанну, но теперь
она молчит, рука лежит неподвижно рядом с котом, и
только один палец ее зарывается в его мех, коротко
гладит и снова замирает между его теплым боком и
219
Хулио Кортасар
тюбиком от таблеток, подкатившимся почти вплотную.
С мечом, торчащим среди живота, когда боль превра-
щается в пламя ненависти, вся его гаснущая сила со-
бирается в руке, которая вонзает трезубец в спину лежа-
щего ничком противника. Он падает на тело Марка и в
конвульсиях откатывается в сторону; Марк медленно
шевелит рукой, приколотой к песку, как огромное бле-
стящее насекомое.
«Ие часто бывает, — говорит проконсул, поворачи-
ваясь к Ирене, — чтобы столь опытные гладиаторы
убили один другого. Мы можем поздравить себя с ред-
ким зрелищем. Сегодня же вечером я напишу о том
брату, чтобы хоть немного скрасить его тоскливую суп-
ружескую жизнь».
Ирена видит движение Марковой руки, медлен-
ное, бесполезное движение, как будто он хочет выр-
вать из спины длинный трезубец. Она представляет
себе проконсула, голого, на песке, с этим же трезуб-
цем, по древко впившимся в его тело. Но проконсул
не шевельнет рукой: движением, полным последнего
достоинства; он будет бить ногами и визжать, как
заяц, и просить пощады у негодующей публики. При-
няв руку, протянутую мужем, она встает, еще раз
подчиняясь ему; рука на арене перестала шевелиться,
единственное, что теперь остается, — это улыбаться,
искать спасения в уловках разума. Коту, по-видимо-
му, не нравится неподвижность Жанны, он продол-
жает лежать на спине, ожидая ласки, потом, словно
ему мешает этот палец у его бока, гнусаво мяукает и
поворачивается, отстранившись, уже в полусне, за-
быв обо всем.
«Прости, что я зашла в такое время, — говорит
Соня. — Я увидела твою машину у дверей и не усто-
яла перед искушением. Она позвонила тебе, да?» Ро-
лан ищет сигарету. «Ты поступила плохо, — говорит
он. — Считается, что это мужское дело, в конце кон-
цов я был с Жанной больше двух лет, и она славная
220
Все огни — огонь
девочка». — «Да, но удовольствие, — отвечает Соня,
наливая себе коньяку. — Я никогда не могла простить
ей ее наивность, это просто выводило меня из себя.
Представь, она начала смеяться, уверенная, что я
шучу». Ролан смотрит на телефон, думает о муравье.
Теперь Жанна позвонит еще раз, и будет неудобно,
потому что Соня села рядом и гладит его волосы,
листая литературный журнал, точно ища картинки.
«Ты поступила плохо», — повторяет Ролан, привле-
кая Соню к себе. «Зайдя в это время?» — смеется
Соня, уступая рукам, которые неловко нащупывают
первую застежку. Лиловое покрывало окутывает пле-
чи Ирены, она стоит спиной к арене, пока проконсул
в последний раз приветствует публику. К овациям
уже примешивается шум движущейся толпы, тороп-
ливые перебежки тех, кто хочет опередить других и
спуститься в нижние галереи. Ирена знает, что рабы
тащат по песку трупы, и не оборачивается, ей прият-
но думать, что проконсул принял приглашение Лика-
са поужинать у него в доме, на берегу озера, где ноч-
ной воздух поможет забыть ей запах черни и
последние крики, медленное движение руки, словно
ласкающей песок. Забыть нетрудно, хотя проконсул
и преследует ее напоминаниями о прошлом, которое
не дает ему покоя. Ничего, когда-нибудь Ирена най-
дет способ тоже заставить его забыть обо всем и на-
всегда, да так, что люди подумают, будто он просто
умер. «Вот посмотришь, что выдумал наш повар, —
говорит жена Ликаса. — Он вернул моему мужу ап-
петит, а уж ночью...» Ликас смеется и приветствует
друзей, ожидая, когда проконсул двинется к выходу,
после последнего приветственного жеста, но тот не то-
ропится, словно ему приятно смотреть на арену, где
подцепляют на крюки и уволакивают трупы.
«Я так счастлива», — говорит Соня, прижимаясь
щекой к груди полусонного Ролана. «Не говори
так, — бормочет Ролан. — Всегда думаешь, что это
221
Хулио Кортпйсор
простая любезность». — «Ты мне не веришь? * — улы-
бается Соня. «Верю, но не надо говорить это сейчас.
Давай лучше закурим». Он шарит по низкому столи-
ку, находит сигареты, вставляет одну в губы Сони,
приближает лицо, зажигает обе одновременно. Они
едва смотрят друг на друга, их уже сморил сон, и
Ролан машет спичкой и кладет ее на столик, где дол-
жна быть пепельница. Соня засыпает первая, и он
очень осторожно вынимает сигарету из ее рта, соеди-
няет со своей и оставляет на столике, соскальзывая в
тепло Сониного тела, в тяжелый, без сновидений сон.
Газовая косынка, медленно сворачиваясь, горит без
огня на краю пепельницы и падает на ковер рядом с
кучей одежды и рюмкой коньяка. Часть публики кри-
чит и скапливается на нижних ступенях; проконсул
заканчивает приветствие и делает знак страже расчи-
стить проход. Ликас, первым поняв в чем дело, ука-
зывает ему на дальнюю часть старого матерчатого
навеса, который рвется у них на глазах и дождем
искр осыпает публику, суматошно толпящуюся у вы-
ходов. Выкрикнув приказ, проконсул подталкивает
Ирену, неподвижно стоящую спиной к нему. «Ско-
рее, пока они не забили нижнюю галерею», — кричит
Ликас, бросаясь вперед, обгоняя жену. Ирена первая
почувствовала запах кипящего масла: загорелись под-
земные кладовые; сзади навес падает на спины тех,
кто отчаянно пытается пробиться сквозь гущу сгру-
дившихся людей, запрудивших слишком тесные гале-
реи. Многие, десятки, сотни выскакивают на арену и
мечутся, ища другие выходы, но дым горящего масла
застилает глаза, клочок ткани парит у границы огня
и падает на проконсула, прежде чем он успевает ук-
рыться в проходе, ведущем к императорской галерее.
Ирена оборачивается на его крик и сбрасывает с него
обугленную ткань, аккуратно взяв ее двумя пальца-
ми. «Мы не сможем выйти, — говорит она. — Они
столпились внизу, как животные». Тут Соня вскрики-
222
Все огни — огонь
вает, стараясь высвободиться из пламенного объятия,
обжигающего ее во сне, и ее первый крик смешивает-
ся с криком Ролана, который тщетно пытается под-
няться, задыхаясь в черном дыму. Они еще кричат,
все слабее и слабее, когда пожарная машина на всем
ходу влетает на улицу, забитую зеваками. «Десятый
этаж, — говорит лейтенант. — Будет тяжело, дует
северный ветер. Ну, пошли».
ДРУГОЕ НЕБО
1
Се$ уеих пе Ъ'аррагИеппепЬ
раз... ой 1е5 аз Ъи рпз?1
...IV, 5
Иногда я думал, что все скользит, превращается,
тает, переходит само собой из одного в другое. Я гово-
рю «думал», но, как ни глупо, надеюсь, что это еще
случится со мной. И вот, хотя стыдно бродить по го-
роду, когда у тебя семья и служба, я порой повторяю
про себя, что, пожалуй, уже пора вернуться в свой
квартал и забыть о бирже, где я служу, и, если немно-
го повезет, встретить Жозиану и остаться у нее на всю
ночь.
Бог знает, давно ли я это повторяю, и мне нелегко,
ведь было время, когда все шло само собой и, только
задень плечом невидимый угол, попадешь неожиданно
в тот мир. Пойдешь пройтись, как ходят горожане, у
которых есть излюбленные улицы, и оказываешься
чуть не всякий раз в царстве крытых галерей — не
потому ли, что галереи и проулки были мне всегда тай-
ной родиной? Например, галерея Гуэмес, место двой-
ное, где столько лет назад я сбросил с плеч детство,
словно старый плащ. Году в двадцать восьмом она
была зачарованной пещерой, где неясные проблески
порока светили мне сквозь запах мятных леденцов, и
вечерние газеты вопили об убийствах, и горели огни у
входа в подвал, в котором шли бесконечные ленты
реалистов. Жозианы тех лет смотрели на меня насмеш-
ливо и по-матерински, а я, с двумя грошами в карма-
не, ходил, как взрослый, заломив шляпу, заложив
руки в карманы, и курил, потому что отчим предрек
1 Эти глаза не твои... где ты их взял? (франц.)
224
Другое небо
мне умереть от сигарет. Лучше всего я помню запахи и
звуки, и ожиданье, и жажду, и киоск, где продавали
журналы с голыми женщинами и адресами мнимых
маникюрш. Я уже тогда питал склонность к гипсово-
му небу галерей, к грязным окошкам, к искусственной
ночи, не ведающей, что рядом — день и глупо светит
солнце. С притворной небрежностью я заглядывал в
двери, за которыми скрывались тайны тайн, и лифт
возносил людей к венерологам или выше, в самый рай,
к женщинам, которых газеты зовут порочными. Там
ликеры, лучше бы — зеленые, в маленьких рюмках, и
лиловые кимоно, и пахнет там, как пахнет из лавочек
(на мой взгляд — очень шикарных), сверкающих во
мгле галерей непрерывным рядом витрин, где есть и
хрустальные флаконы, и розовые лебеди, и темная
пудра, и щетки с прозрачными ручками.
Мне и теперь нелегко войти в галерею Гуэмес и не
растрогаться чуть насмешливо, вспомнив юные годы,
когда я чуть не погиб. Прелесть былого не тускнеет, и
я любил бродить без цели, зная, что вот-вот войду в
мир крытых галереек, где пыльная аптека влекла меня
больше, чем витрины широких наглых улиц. Войду в
Галери Вивьен или в Пассаж-де-Панорама, где столько
тупичков и переулков, ведущих к лавке букиниста или
к бюро путешествий, не продавшему ни билета; в ма-
ленький мир, выбравший ближнее небо, где стекла —
грязны, а гипсовые статуи протягивают вам гирлянду;
в Галери Вивьен, за два шага от будней улицы Реомю-
ра или биржи (я на бирже служу). Войду в мой мир —
я и не знал, а он был моим, когда на углу Гуэмес я
считал студенческие гроши и прикидывал, пойти мне
в бар-автомат или купить книжку или леденцов в про-
зрачном фунтике, и курил, моргая от дыма и трогая в
глубине кармана пакетик с невинной этикеткой, при-
обретенный в аптеке, куда заходят одни мужчины,
хотя и надеяться не мог пустить его в дело, слишком я
был беден и слишком по-детски выглядел.
8 X. Кортасар
225
Хулио Кортасар
Моя невеста, Ирма, никак не поймет, почему я
брожу в темноте по центру и по южным кварталам, а
если 6 она знала, что особенно я люблю Гуэмес, она
бы ужасно удивилась. Для нее, как и для матери, нет
лучшего места, чем диван в гостиной, и лучшего за-
нятия, чем кофе, ликер и то, что зовется беседой.
Ирма — кротчайшая из женщин, я никогда не гово-
рил ей о том, чем живу, и потому, наверное, стану
хорошим мужем и хорошим отцом, чьи дети, кстати,
скрасят старость моей матери. Наверное, так и узнал
я Жозиану — нет, не только из-за этого, мы ведь мог-
ли встретиться и на бульваре Пуассоньер или на Рю-
Нотр-Дам-де-Виктуар, а на самом деле мы впервые
взглянули друг на друга в самых недрах Галери Ви-
вьен, под сенью гипсовых статуй, дрожащих в газо-
вом свете (венки трепетали в пыльных пальцах муз),
и я сразу узнал, что тут ее место, и нетрудно ее встре-
тить, если ты бываешь в кафе и знаком с кучерами.
Может быть, это случайно, но мы встретились с ней,
когда в мире высокого неба, в мире без гирлянды,
шел дождь, и я счел это знаком и не подумал, что
просто столкнулся со здешней девкой. Потом я узнал,
что в те дни она не отходила от галереи, потому что
снова пошли слухи о зверствах Лорана, и ей было
страшно. Страх придал ей особую прелесть, она дер-
жалась почти робко, но не скрывала, что я ей очень
нравлюсь. Помню, она глядела на меня и недоверчи-
во и пылко и расспрашивала поравнодушней, а я не
верил себе, и радовался, что она живет тут же, навер-
ху, и просил ее пойти к ней, а не в отель на улице
Сантье, хотя там она многих знала и ей было бы спо-
койней. Потом она поверила, и мы смеялись ночью,
что я мог оказаться Лораном. Мансарда была точь-в-
точь как в дешевой книжке, а Жозиана — так преле-
стна, и так боялась убийцы, пугавшего Париж, и при-
жималась ко мне, когда мы говорили о его злодей-
ствах.
226
Другое небо
Мать знает всегда, если я не спал дома, и хотя ни-
чего не скажет (это было бы глупо), дня два смотрит
на меня то ли робко, то ли оскорбленно. Я понимаю
прекрасно, что Ирме она не проговорится, но все ж
надоело, материнский присмотр уже ни к чему, а еще
досадней, что в конце концов я-то и явлюсь с цветком
или с коробкой конфет, и само собой станет ясно, что
ссора кончена, и сын-холостяк снова живет как люди.
Жозиана радовалась, когда я описывал ей эти сцены,
и там, в нашем царстве галереек, они стали своими так
же просто, как их герой. Она, Жозиана, очень чтила
семейные связи, и свойство, и родство; я не люблю
говорить о своем, но о чем-то говорить надо, а все, о
чем поведала она, было уже переговорено, вот мы и
возвращались почти неизбежно к моим холостяцким
затруднениям.
И это мне было тоже на руку, Жозиана любила га-
лерейки — потому ли, что там жила, или потому, что
там было тепло и сухо (мы познакомились в начале
зимы, шел ранний снег, а в галереях, у нас, было ве-
село и его не замечали). Мы ходили вдвоем, когда ос-
тавалось время, то есть когда один человек (она не
хотела называть его) был ублажен и отпускал ее пораз-
влечься. Мы мало говорили о нем — я спрашивал,
конечно, а она, конечно, лгала о деловых отношениях,
и само собой подразумевалось, что он — хозяин, дос-
таточно тактичный, чтобы не лезть на глаза. Потом я
решил, что он рад, когда я хожу с Жозианой, потому
что в те дни все особенно боялись, убийца снова натво-
рил дел на Рю-д'Абукир, и она, бедняжка, не посмела
бы уйти в темноте от Галери Вивьен. В сущности, мне
полагалось благодарить и Лорана, и хозяина, из-за
этих страхов я бродил с Жозианой по переходам, за-
глядывал в кафе и все больше понимал, что станов-
люсь другом девушке, с которой, казалось бы, ничем
и не связан. Мы говорили глупости, молчали и понем-
ногу, постепенно убеждались в нашей нежной дружбе.
227
Хулио Кортасар
Я привыкал к чистой маленькой каморке, так вписы-
вавшейся в галереи. Вначале я поднимался ненадолго,
у меня не хватало денег на ночь, да и ее ждал другой,
побогаче, и я ничего не успевал разглядеть, а позже,
дома, где единственной роскошью были журналы и
серебряный чайник, вспоминал, и ничего не помнил,
кроме самой Жозианы, и засыпал, словно она еще в
моих объятиях. Но с дружбой пришли и права; а мо-
жет, Жозиана уговорила хозяина, и он разрешил ей
оставлять меня на ночь, и комната стала заполнять
перерывы наших, не всегда легких, бесед. Все куклы*
все картинки, все безделушки поселились в моей памя-
ти и помогали лгать, когда я возвращался домой и го-
ворил с матерью или с Ирмой о политике и о болез-
нях.
Потом пришло и другое, например — смутный аб-
рис того, кого она звала американцем, но сперва всем
владел страх перед тем, кто, если верить газетам, звал-
ся Лораном-душителем. Если я решаюсь вспомнить
Жозиану, я вижу, как мы входим в кафе на Рю-де-
Женер, садимся на малиновый плюш, здороваемся с
друзьями, и сразу всплывает Лоран, все только о нем
и говорят, а я утомился за день от работы и оттого, что
на бирже, в перерывах, коллеги и клиенты тоже гово-
рили о его последнем злодействе, и я думал теперь,
кончится ли этот тяжкий сон, будет ли снова так, как,
по моим представлениям, было здесь прежде (хотя тог-
да я тут не был), или жутким забавам нет конца. А
хуже всего — говорю я Жозиане, спросив грогу, кото-
рый так нужен в снег, — хуже всего, что мы его не
знаем и зовем Лораном, потому что одна ясновидящая
узрела в своем стеклянном шаре, как убийца писал
кровавыми пальцами собственное имя, а газеты не хо-
тят перечить тому, во что верит народ. Жозиана не
глупа, но никто не убедит ее, что злодея зовут иначе,
и нечего спорить с ней, когда, испуганно мигая сини-
ми глазами, она смотрит как бы невзначай на молодо-
228
Другое небо
го человека, высокого и сутулого, который вошел в
кафе и, не здороваясь ни с кем, прислонился к стойке.
— Может быть... — прерывает она мое наспех при-
думанное утешение, — а подниматься мне одной. Если
ветер задует свечу, когда я буду на лестнице... Темно,
я одна...
— Ты редко идешь одна, — смеюсь я.
— Вот, тебе смешно, а бывает, особенно в снег или
в дождь, идешь под утро...
Она расписывает, как он притаился на площадке
или, не дай Господь, в комнате (дверь он открыл все-
сильной отмычкой). За соседним столом вздрагивает
Кики, и ее нарочитый крик отдается в зеркалах. Нас,
мужчин, очень веселит этот кокетливый страх, и мы
снисходительно и важно охраняем подружек. Хорошо
курить трубку в кафе, когда дневная усталость ра-
створяется в вине и в дыме, а женщины хвастают шля-
пами, боа и смеются пустякам; хорошо целовать Жо-
зиану, хотя она задумчиво глядит на пришельца, почти
мальчика, который стоит спиной к нам и мелкими глот-
ками пьет абсент, опираясь на стойку. А все же удиви-
тельное дело: подумаешь о Жозиане (я всегда вспоми-
наю ее в кафе, снежным вечером, за разговором об
убийце), и тут же в памяти явится тот, кого она звала
американцем, и стоит спиною к ней, и пьет абсент. Я
тоже зову его американцем или аргентинцем, она убе-
дила меня, что он — оттуда, ей говорила Рыжая, та с
ним спала еще до того, как они с Жозианой поруга-
лись, кому на каком углу стоять или когда стоять, и
зря, они ведь очень дружат. Так вот, Рыжая сказала,
что он ей сам признался, иначе и не угадаешь, у него
совсем нет акцента. Сказал он, когда раздевался —
кажется, снимал ботинки; надо же, в конце концов, о
чем-то говорить.
— Вот он какой, совсем мальчишка. Правда, как из
школы, только высокий? А ты бы послушал Рыжую!..
Жозиана всегда сплетала пальцы, когда рассказывала
229
Хулио Кортасар
страшное, и расплетала, и сплетала снова. Она пове-
дала мне об его требованиях (не особенно, впрочем,
странных), об отказе Рыжей и о том, как угрюмо он
ушел. Я спросил, приглашал ли он ее. Нет, как мож-
но, ведь все знают, что они с Рыжей — подруги. Он
сам тут живет, про всех слышал, и, пока она говори-
ла, я посмотрел на него снова и увидел, как он пла-
тит за абсент, бросает монетку на свинцовое блюдце,
а нас (будто мы исчезли на бесконечный миг) окиды-
вает пристальным пустым взглядом, словно застрял в
сновиденьях и не хочет проснуться. Он был молод и
хорош, но от такого взгляда волей-неволей вспомина-
лись жуткие слухи об убийствах. Я тут же сказал об
этом ей.
— Кто, он? Ты спятил! Да ведь Лоран...
К несчастью, никто ничего не знал, хотя и Кики, и
Альбер помогали нам для потехи обсуждать разные
версии. Подозрение наше рухнуло, когда хозяин, слы-
шавший все разговоры, вспомнил, что кое-что о Лора-
не известно: он может задушить одной рукой. А этот
сопляк... куда ему! Да и вообще поздно, пора идти,
мне хотя бы, потому что Жозиану ждет в мансарде тот,
другой, по праву владеющий ключом, и я провожу ее
один пролет, чтоб не боялась, если погаснет свеча, и я
вдруг устал, и смотрел, как она идет, и думал, что она,
наверное, рада, а мне сказала неправду, и потом я
вышел на скользкий тротуар, под снег, и пошел куда
глаза глядят, и вышел вдруг на дорогу, и сел в трам-
вай, где люди читали вечерние газеты или глядели в
окошко, словно хоть что-то увидишь в такой тьме в
этих кварталах.
Не всегда удавалось мне дойти до галереек или за-
стать Жозиану свободной. Иногда я просто бродил
по проулкам, разочарованно слонялся, убеждаясь
понемногу, что и ночь — моя возлюбленная. В час,
когда загорались газовые рожки, наше царство ожи-
вало, кафе обращалось в биржу досуга и радости, и
230
Другое небо
люди жадно пили хмельную смесь заката, газет, по-
литики, пруссаков, бегов и страшного Лорана. Я
любил выпивать понемногу то там, то сям, спокойно
поджидая, когда на углу галерейки или у витрины
встанет знакомый силуэт. Если она была не одна, она
давала мне понять (у нас был знак), когда освободит-
ся; иногда же — только улыбалась, и я уходил бро-
дить по галереям. В такие часы я исследовал и узнал
самые дальние углы Галери Сент-Фуа, к примеру, и
недра Пассаж-дю-Каир, но, хотя они нравились мне
больше, чем людные улицы (а были и такие — Пас-
саж-де-Пренс, Пассаж-Верде), хотя они нравились
мне больше, я, сам не знаю как, любым путем, при-
ходил к Галери Вивьен не только ради Жозианы, но
и ради надежных решеток, обветшалых фигур и тем-
ных закоулков галереи Пассаж-де-Пти-Пэр, ради
всего этого мира, где не надо думать об Ирме и рас-
пределять время и можно плыть по воле случая и
судьбы. Мне не за что зацепиться памятью, и я не
скажу, когда же именно мы снова заговорили об аме-
риканце. Как-то я увидел его на углу Рю-Сен-Мар.
Он был в черном плаще, модном лет за пять до того
(тогда их носили с высокой широкополой шляпой),
и мне захотелось спросить его, откуда он родом.
Однако я представил себе, как холодно и злобно
принял бы такой вопрос я сам, и не подошел. Жози-
ана сказала, что зря, — наверное, он был ей интере-
сен, она обижалась за своих и вообще страдала лю-
бопытством. Она вспомнила, что ночи две назад
вроде бы видела его у Галери Вивьен, хотя он там
бывал нечасто.
— Не нравится мне, как он смотрит, — говорила
она. — Раньше я и внимания не обращала, но когда ты
сказала про Лорана...
— Да я шутил! Мы сидели с Кики и Альбером, а он
ведь шпик, сама знаешь. Он бы непременно сообщил.
За голову Лорана хорошо заплатят.
231
Хулио Кортасар
— Глаза нехорошие, — твердила она. — Смотрит в
сторону, а все, как есть, видит. Подойдет ко мне —
убегу, истинный крест.
— Мальчишки испугалась! А может быть, по-твое-
му, мы, аргентинцы, вроде обезьян?
Все знают, чем кончаются такие беседы. Мы пили
грог на Рю-де-Женер и, пройдясь по галереям, загля-
нув в театры на бульваре, поднимались к ней, а там
смеялись до упаду. Были недели (нелегко мерить вре-
мя, если счастлив), когда мы смеялись постоянно,
даже глупость Бадэнге и угроза войны смешили нас.
Просто глупо, что такая гадость, как Лоран, могла
унять наше веселье — но так было. Он убил еще одну
женщину на Рю-Борегар, совсем рядом, — и мы в
кафе приуныли, и Марта, прибежавшая, чтоб крик-
нуть нам новость, зашлась в истерике, и мы кое-как
проглотили душивший нас клубок. В тот вечер поли-
ция прочесала квартал, все кафе, все отели, Жозиана
пошла за хозяином, и я отпустил ее, потому что тут
была нужна высочайшая помощь. На самом же деле
все это сильно меня огорчало — галерейки не для того,
совсем не для того, — и я пил с Кики, а потом с Ры-
жей, которая хотела помириться через меня с Жозиа-
ной. У нас пили много, и в жарком облаке, в винном
чаду, в гуле голосов мне почудилось, что ровно в пол-
ночь американец сел в угол и заказал абсент — как
всегда, изящно, рассеянно и странно. Я пресек откро-
венности Рыжей и сказал, что сам все знаю, вкус у
него неплохой, ругать не за что; она замахнулась в
шутку, и мы еще смеялись, когда Кики снизошла и
сообщила, что бывала у него. Пока Рыжая еще не впи-
лась в нее ноготками вопроса, я спросил, как же он
живет, какая у него комната. «Большое дело — ком-
ната!» — бросила Рыжая; но Кики снова нырнула в
мансарду на Рю-Нотр-Дам-де-Виктуар и, словно пло-
хой фокусник, извлекала из памяти серую кошку,
кучи исписанной бумаги, большой рояль, и опять бу-
232
Другое небо
маги, и снова кошку, которая, должно быть, осталась
лучшим воспоминанием.
Я не мешал ей, и глядел в тот угол, и думал, что, в
сущности, очень просто подойти и сказать что-нибудь
по-испански. Потом я чуть не встал (и до сих пор, как
многие, не знаю, почему я не решился), но остался с
девицами, и закурил новую трубку, и спросил еще
вина. Не помню, что я чувствовал, когда поборол свое
желание, — тут был какой-то запрет, мне казалось, что
я вступлю в опасную зону. И все же я так жалею, что
не пошел, словно это могло меня спасти. От чего спа-
сти, в сущности? От этого: тогда б я не думал теперь
все время, без перерыва, почему же я не встал, и знал
бы другой ответ, кроме беспрерывного курения, дыма
и ненужной смутной надежды, которая идет со мной
по улицам, как шелудивый пес.
2
Ой зопЫЬ раззёз, 1ез Ьесз <1е §аг?
Оие 50п1-е11е5 с1еуепиез, 1ез уеп-
скизез (Гатоиг?1
...У/, /
Понемногу я убедился, что времена пошли плохие
и, пока Лоран и пруссаки так сильно нас тревожат, в
галереях уже не будет, как было. Мать, наверное, по-
няла, что я сдал, и посоветовала принимать таблетки,
а Ирмины родители (у них был домик на острове) при-
гласили меня отдохнуть и пожить здоровой жизнью. Я
отпросился на полмесяца и неохотно поехал к ним,
заранее злясь на солнце и москитов. В первую же суб-
боту под каким-то предлогом я вырвался в город и
пошел, как по волнам, по размякшему асфальту. От
1 Куда они девались, газовые рожки? Что стало с ними, тор-
говавшими любовью? (франц.)
233
Хулио Кортасар
этой глупой прогулки осталось все же хотя бы одно
хорошее воспоминанье: когда я вошел в галерею Гуэ-
мес, меня окутал запах кофе, крепкого, почти забы-
того, — в галереях пили слабый, подогретый. Я об-
радовался и выпил две чашки без сахару, смакуя,
обжигаясь и нюхая. Потом, до вечера, все пахло ина-
че; во влажном воздухе, словно вода в колодцах, сто-
яли запахи (я шел домой, обещал матери поужинать с
ней вместе), и с каждым колодцем запах был резче,
злее, пахло мылом, табаком, кофе, типографией, мате,
пахло зверски, и солнце с небом тоже становились все
злей и суше. Не без досады я забыл о галереях на не-
сколько часов, а когда возвращался через Гуэмес (не-
ужели это было в те полмесяца? Наверное, я спутал
две поездки, а в сущности — это не важно), тщетно
ждал, что мне в лицо ударит радостный аромат кофе.
Запах стал обычным, сменился сладковатой вонью
опилок и несвежего пива, сочащейся из здешних ба-
ров, — быть может, потому что я снова хотел встре-
тить Жозиану и даже надеялся, что страх и снегопады
наконец кончились. Кажется, в те дни я понял хоть
немного, что все пошло иначе, однако желания тут
мало, и прежний ритм не вынесет меня к Галери Вивь-
ен, а может, я просто вернулся на остров, чтобы не
расстроить Ирму, — зачем ей знать, что единственный
мой отдых совсем не с ней? Потом опять не выдержал,
уехал в город, ходил до изнеможенья, рубашка при-
липла к телу, я пил пиво и все чего-то ждал. Выходя
из последнего бара, я увидел, что, завернув за угол,
попаду туда, к себе, и обрадовался, и устал, и смутно
почувствовал, что дело плохо, потому что страх тут по-
прежнему царил, судя по лицам, по голосу Жозианы,
стоявшей на своем углу, когда она жалобно хваста-
лась, что сам хозяин обещал защищать ее. Помню,
между двумя поцелуями я мельком увидел его в глу-
бине галереи, в длинном плаще, защищавшем от мок-
рого снега.
234
Другое небо
Жозиана была не из тех, кто укоряет, что ты долго
не был, и я задумывался порой, замечает ли она вре-
мя. Мы вернулись под руку к Галери Вивьен и подня-
лись наверх, но позже поняли, что нам не так хорошо,
как раньше, и решили, должно быть, что это — из-за
здешних тревог; война была неизбежна, мужчины шли
в армию (она говорила об этом важно, казенными сло-
вами, с почтеньем и восторгом невежды), люди боя-
лись, злились, а полиция никак не могла поймать Ло-
рана. Чтоб утешиться, казнили других, например
отравителя, о котором болтали в кафе на Рю-де-Же-
нер, когда еще не кончился суд; но страх рыскал по га-
лереям, ничего не изменилось с нашей встречи, даже
снег шел, как тогда.
Чтоб развлечься, мы пошли погулять, холода мы не
боялись, ей надо было показать новое пальто на всех
углах, где ее подруги ждали клиентов, дуя на пальцы
и грея руки в муфтах. Мы не часто ходили вот так по
бульварам, и я подумал, что среди витрин все же как-
то спокойнее. Когда мы ныряли в переулок (ведь надо
показать пальто и Франсине, и Лили), становилось
страшней, но наконец обновку все посмотрели, и я
предложил пойти в кафе, и мы побежали по Рю-де-
Круассон, и свернули обратно, и спрятались в тепле,
среди друзей. К счастью, о войне в этот час подзабы-
ли, никто не пел грязноватых куплетов о пруссаках,
было так хорошо сидеть с полным бокалом, недалеко
от печки, и случайные гости ушли, остались только
мы, свои хозяину, здешние, и Рыжая просила у Жо-
зианы прощенья, и они целовались, и плакали, и даже
дарили что-то друг другу. Мы были как бы сплетены
в гирлянду (позже я понял, что гирлянды бывают и
траурные), за окном шел снег, бродил Лоран, мы си-
дели в кафе допоздна, а в полночь узнали, что хозяин
ровно пятьдесят лет простоял за стойкой. Это надо
было отпраздновать; цветок сплетался с цветком, бу-
тылки множились, их ставил хозяин, мы почитали его
235
Хулио Кортасар
дружбу и усердие, и к трем часам пьяная Кики пела
опереточные арии, а Жозиана и Рыжая, обнявшись,
рыдали от счастья и абента, и, не обращая на них вни-
мания, Альбер вплетал новый цветок, предложив от-
правиться в Рокет, где ровно в шесть казнили отрави-
теля, и хозяин растрогался, что полвека беспорочной
службы увенчиваются столь знаменательно, и обни-
мался с нами, и рассказывал о том, что жена его умер-
ла в Лангедоке, и обещал нанять фиакры.
Потом пили еще, вспоминали матерей и детство, ели
луковый суп, сваренный на славу Рыжей и Жозианой,
пока Альбер и я обнимались с хозяином, клялись в
вечной дружбе и грозили пруссакам. Наверное, суп и
сыр охладили нас — мы как-то притихли, и нам было
не по себе, когда запирали кафе, гремя железом, и
холод всей земли поджидал нас у фиакров. Нам было
лучше поехать вшестером, мы б согрелись, но хозяин
жалел лошадей и посадил в первый фиакр, с собой
вместе, Рыжую и Альбера, а меня поручил Кики и
Жозиане, которые, как он сказал, были ему вроде до-
чек. Мы посмеялись над этим с кучерами и отстали не-
много, пока фиакр пробирался к Попэнкуру и кучер
усердно делал вид, что гонит вскачь, понукает коней и
даже стегает их кнутом. Из каких-то неясных сообра-
жений хозяин настоял, чтобы мы остановились по-
одаль, и, держась за руки, чтоб не поскользнуться, мы
поднялись пешком по Рю-де-ла-Рокет, слабо освещен-
ной редкими рожками, среди теней, которые в полос-
ке света оборачивались цилиндрами, или фиакром,
или людьми в плащах и сливались в глубине улицы с
большой и черной тенью тюрьмы. Скрытый, ночной
мир толкался, делился вином, смеялся, взвизгивал,
шутил, и наступало молчанье, или вспыхивал трут,
вырывая лица из мрака, а мы пробирались, стараясь
держаться вместе, словно знали, что только так мы ис-
купим свой приход. Гильотина стояла на пяти камен-
ных опорах, и слуги правосудия неподвижно ждали
236
Другое небо
меж нею и каре солдат, державших ружья с примкну-
тым штыком. Жозиана впилась мне ногтями в руку и
так тряслась, что я хотел повести ее в кафе, но их тут
не было, а она ни за что не соглашалась уйти. Держа
под руку меня и Альбера, она подпрыгивала, чтоб рас-
смотреть машину, и снова впивалась мне в рукав и,
наконец, схватив меня за шею, пригнула мою голову и
поцеловала меня, укусила в истерике, бормоча то, что
я редко от нее слышал, и я на миг возгордился, слов-
но получил над ней власть. Истым ценителем был один
Альбер; он курил сигару и, чтоб убить время, наблю-
дал за церемонией, прикидывая, что будет делать пре-
ступник в последний момент и что происходит в тюрь-
ме (он откуда-то это знал). Сперва я жадно слушал,
узнавал все детали ритуала, но постепенно, медленно,
оттуда, где нет ни его, ни Жозианы, ни праздника,
что-то надвигалось на меня, и я все больше чувствовал,
что я — один, что все не так, что под угрозой мой мир
галереек, нет, хуже — все мое здешнее счастье только
обман, пролог к чему-то, ловушка среди цветов, слов-
но гипсовая статуя дала мне мертвую гирлянду (я еще
вечером думал, что все сплетается), дала венок, и я
понемногу скольжу из невинного опьянения галереи и
мансарды в ужас, в снег, в угрозу войны, туда, где
хозяин справляет юбилей, и зябнут на заре фиакры, и
Жозиана, вся сжавшись, прячет лицо у меня на гру-
ди, чтоб не видеть казни. Мне показалось (решетки
дрогнули, и офицер дал команду), что это, по сути,
конец, сам не знаю чего, ведь жить я буду, и ходить
на биржу, и видеться с Жозианой, Альбером и Кики.
Тут Кики стала колотить меня по плечу, повернувшись
к приоткрывшимся решеткам, и мне пришлось взгля-
нуть туда, куда глядела она и удивленно, и насмешли-
во, и я увидел чуть не рядом с хозяином сутуловатую
фигуру в плаще, и узнал американца, и подумал, что
и это вплетается в венок, словно кто-то спешит допле-
сти его до зари. А больше я не думал — Жозиана со
237
Хулио Кортасар
стоном прижалась ко мне, и там, в большой тени, ко-
торую никак не могли разогнать две полоски света,
падавшие от газовых рожков, забелела рубаха между
двумя черными силуэтами. Белое пятно поплыло, ис-
чезло, возникло, а над ним то и дело склонялся еще
один силуэт и обнимал его, или бранил, или тихо го-
ворил с ним, или давал что-то поцеловать, а потом ото-
шел, и пятно чуть приблизилось к нам в рамке черных
цилиндров, и вдруг что-то стали делать ловко, словно
в цирке, и, отделившись от машины, его схватили ка-
кие-то двое, и дернули, будто сорвали с плеч ненуж-
ное пальто, и толкнули вперед, и кто-то глухо крик-
нул — то ли Жозиана у моей груди, то ли само пятно,
скользившее вниз в черной машине, где что-то двига-
лось и гремело. Я подумал, что Жозиане дурно, она
скользила вдоль меня, словно еще одно тело падало в
небытие, и я поддержал ее, а ком голосов рассыпался
последними аккордами мессы, грянул в небе орган
(заржала лошадь, почуяв запах крови), и толпа понес-
ла нас вперед под крики и команды. Жозиана плакала
от жалости, а я видел поверх ее шляпы растроганного
хозяина, гордого Альбера и профиль американца,
тщетно пытавшегося разглядеть машину — спины сол-
дат и усердных чиновников закрывали ее, видны были
только пятна, блики, полоски, тени в мельканье пла-
щей и рук, все спешили, все хотели выпить, согреть-
ся, выспаться, и мы хотели того же, когда ехали в тес-
ном фиакре к себе в квартал, и говорили, кто что
видел, и успели между Рю-де-ла-Рокет и биржей все
сопоставить, и поспорить, и удивиться, почему у всех
по-разному, и похвастаться, что ты и видел, и держал-
ся лучше, и восхищался последней минутой, не то что
наши робкие подружки.
Неудивительно, что мать сокрушалась о моем здо-
ровье и сетовала откровенно на мое безразличие к бед-
238
Другое небо
ной Ирме, которое, на ее взгляд, могло поссорить меня
с влиятельными друзьями покойного отца. На это я
молчал, а через день-другой приносил цветок или уце-
ненную корзиночку для шерсти. Ирма была помяг-
че — должно быть, она верила, что после брака я сно-
ва буду жить как люди; и сам я был недалек от этих
мыслей, хотя и не мог расстаться с надеждой на то, что
там, в царстве галереек, страх схлынет и я не буду
искать защиты дома и понимать, что защиты нет, как
только мама печально вздохнет, а Ирма протянет мне
кофе, улыбаясь хитрой улыбкой невесты. В те дни у
нас царила одна из бесчисленных военных диктатур,
но всех волновала большая угроза мировой войны, и
всякий день в центре собирались толпы, чтоб отметить
продвижение союзников и освобождение европейских
столиц. Полиция стреляла в студентов и женщин, тор-
говцы опускали железные шторы, а я, застрявши в
толпе у газетных стендов, думал, когда же меня доко-
нает многозначительная улыбка Ирмы и биржевая
жара, от которой мокнет рубаха. Я чувствовал теперь,
что мирок галереек — не цель и не венец желаний.
Раньше я выходил, и вдруг на любом углу все могло
закружиться почти незаметно, и я попадал без усилий
на Плас-де-Виктуар, откуда так приятно нырнуть в
переулок, к пыльным лавочкам, а если повезет — ока-
зывался в Галери Вивьен и шел к Жозиане, хотя, чтоб
себя помучить, любил пройтись для начала по Пассаж-
де-Панорама и Пассаж-де-Прэнс и, обогнув биржу,
прийти кружным путем. А теперь в галерее Гуэмес
даже не пахло кофе мне в утешенье (несло опилками
и щелоком), и я чувствовал смутно, что мир галере-
ек — не пристань, и все же верил еще, что смогу осво-
бодиться от Ирмы и от службы и найти без труда угол,
где стоит Жозиана. Я всегда хотел вернуться — и пе-
ред газетными витринами, и среди приятелей, и дома,
в садике, а больше всего вечером, когда там загорались
на улице газовые рожки. Но что-то держало меня около
239
Хулио Кортасар
матери и Ирмы — быть может, я знал, что в галерейках
меня уже не ждут, страх победил. Словно автомат, вхо-
дил я в банки и в конторы, терпеливо покупал акции, и
продавал, и слушал, как цокают копыта и полицейские
стреляют в толпу, славящую союзников, и так мало ве-
рил в освобождение, что, очутившись в мире галереек,
даже испугался. Раньше я не чувствовал себя таким чу-
жим, чтоб оттянуть время, я нырнул в грязный подъезд
и, глядя на прохожих, впервые привыкал заново к тому,
что казалось мне прежде моим: к улицам, фиакрам, пер-
чаткам, платьям, снегу во двориках и гомону в лавках.
Наконец стало снова светло, и я нашел Жозиану в Га-
лери Кольбер, и она целовала меня, и прыгала, и сказа-
ла, что Лорана уже нет, и в квартале всякий вечер это
празднуют, и все спрашивают, куда я пропал, как же не
слышал, и снова прыгала, и целовала. Никогда я не
желал ее так сильно, и никогда нам не было лучше под
крышей, до которой я мог дотянуться из постели. Мы
шутили, целовались, радостно болтали, а в мансарде
становилось все темнее. Лоран? Такой курчавый, из
Марселя, он — трус, он заперся на чердаке, где убил
еще одну женщину, и жалобно просил пощады, пока по-
лицейские взламывали дверь. Его звали Поль, мерзав-
ца, нет, ты подумай — еще и трус, убил девятую жен-
щину, а когда его тащили в тюремную карету, вся
здешняя полиция стояла (правда, без особой охоты), а
то б его убила толпа. Жозиана уже привыкла, погребла
его в памяти, не сохранившей деталей, но мне и того
хватало, я просто не верил, и только ее радость убедила
меня наконец, что Лорана нет и мы сможем ходить по
переулкам, не опасаясь подъездов. Это надо было отме-
тить, и, раз еще и снега не было, Жозиана снова повела
меня на танцы к Пале-Рояль, где мы не бывали при
Лоране. Когда, распевая песни, мы шли по Рю-де-Пти-
Шан, я обещал ей повести ее попозже на бульвары, в
кабаре, а потом — в наше кафе, где за бокалом вина я
искуплю свое отсутствие.
240
Другое небо
Несколько недолгих часов я пил из полной чаши
здешнего счастливого времени, убеждаясь, что страх
ушел, и я вернулся под мое небо, к гирляндам и стату-
ям. Танцуя в круглом зале у Пале-Рояль, я сбросил с
плеч последнюю тяжесть межвременья и вернулся в
лучшую жизнь, где нет ни Ирминой гостиной, ни са-
дика, ни жалких утешений Гуэмес. И позже, болтая с
Кики, Жозианой и хозяином и слушая о том, как умер
аргентинец, и позже я не знал, что это — отсрочка,
последняя милость. Они говорили о нем насмешливо
и небрежно, словно это — здешний курьез, проходная
тема, и о смерти его в отеле упомянули мимоходом, и
Кики затрещала о будущих балах, и я не сразу смог
расспросить ее подробней, сам не пойму — зачем. Все
ж кое-что я узнал, например — его имя, самое фран-
цузское, которое я тут же забыл; узнал, как он свалил-
ся на одной из улиц Монмартра, где у Кики жил друг;
узнал, что он был один, и что горела свеча среди книг
и бумаг, и друг его забрал кота, а хозяин отеля сер-
дился, потому что ждал тестя и тещу, и лежит он в
общей могиле, и никто о нем не помнит, и скоро будут
балы на Монмартре, и еще — взяли Поля-марсельца,
и пруссаки совсем зарвались, пора их проучить. Я от-
рывался, как цветок от гирлянды, от двух смертей,
таких симметричных на мой взгляд — смерти амери-
канца и смерти Лорана, — один умер в отеле, другой
растворился в марсельце, и смерти сливались в одну и
стирались навсегда из памяти здешнего неба. И ночью
я думал еще, что все пойдет как раньше, до страха, и
обладал Жозианой в маленькой мансарде, и мы обеща-
ли друг другу гулять вместе летом и ходить в кафе. Но
там, внизу, было холодно, и угроза войны гнала на
биржу, на службу, к девяти утра. Я переломил себя (я
думал тогда, что это нужно), и перестал думать о вновь
обретенном небе, и, проработав весь день до тошно-
ты, поужинал с матерью, и рад был, что она доволь-
на моим состоянием. Всю неделю я бился на бирже,
241
Хулио Кортасар
забегал домой сменить рубашку и снова промокал на-
сквозь. На Хиросиму упала бомба, клиенты совсем
взбесились, я бился, как лев, чтоб спасти обесценен-
ные акции и найти хоть один верный курс в мире, где
каждый день приближал конец войны, а у нас еще
пытались поправить непоправимое. Когда война кон-
чилась и в Буэнос-Айресе хлынули на улицу толпы, я
подумал, не взять ли мне отпуск, но все вставали но-
вые проблемы, и я как раз тогда обвенчался с Ирмой
(у матери был припадок, и семья, не совсем напрасно,
винила в том меня). Я снова и снова думал, почему же,
если там, в галереях, страха больше нет, нам с Жози-
аной все не приходит время встретиться снова и побро-
дить под нашим гипсовым небом. Наверное, мне меша-
ли и семья, и служба, и я только иногда ходил для
утешенья в галерею Гуэмес, и смотрел вверх, и пил
кофе, и все неуверенней думал о вечерах, когда я сра-
зу, не глядя, попадал в мой мир и находил Жознану в
сумерках, на углу. Я все не хотел признать, что венок
сплетен и я не встречу ее ни в проулках, ни на бульва-
рах. Несколько дней я думаю про американца и, нехо-
тя о нем вспоминая, утешаюсь немножко, словно он
убил и нас с Лораном, когда умер сам. Я разумно воз-
ражаю сам себе — все не так, я спутал, я еще вернусь
в галереи, и Жозиана удивится, что я долго не был. А
пока что я пью мате, слушаю Ирму (ей в декабре ро-
жать) и думаю довольно вяло, голосовать мне за Пе-
рона или за Тамборини, или бросить пустой бюлле-
тень, или остаться дома, пить мате и смотреть на Ирму
или на цветы в садике.
ВОСЬМИГРАННИК
ЛИЛИАНА ПЛАЧЕТ
Хорошо еще, что это Рамос, а не посторонний врач,
с ним-то давно уговор, я знал, что, когда наступит час,
он скажет или хотя бы даст понять, не говоря всего.
Бедняге было тяжело, ведь пятнадцать лет дружбы и
ночи за покером и уик-энды за городом, но он таки
сказал, а в решительный час, между мужчинами, это
лучше, чем больничные враки, подкрашенные как пи-
люли или розовая водичка, которую капля за каплей
вливают в твои вены.
Три или четыре дня. Он может и не говорить, я
знаю, он избавит меня от того, что зовется агонией,
когда псу дают подохнуть своей смертью. Кому это
нужно? На него можно положиться, последние пилю-
ли по-прежнему будут зелеными или красными, но
внутри — совсем другое, великий сон, заранее ему
благодарен, а он в изножье постели, смотрит на меня
с потерянным видом, потому что правда опустошила
его, беднягу. Не говори ничего Лилиане, зачем рас-
страивать ее раньше времени. Вот Альфредо — да, ему
можно сказать, чтобы освободился немного от работы
и занялся Лилианой и мамой. И будь другом, скажи
сиделке, чтобы не мешала мне писать, это единствен-
ное, что позволяет мне забыть о боли, кроме твоей ве-
ликолепной фармакопеи, разумеется. Да, и пусть при-
носят кофе, когда прошу, уж больно строгие порядки
в этой клинике.
Это точно, водишь пером и успокаиваешься, пото-
му, наверное, и осталось столько писем от приговорен-
ных к смерти. Меня даже развлекает выстраивать на
бумаге такое, о чем подумаешь — и сразу комок в горле,
245
Хулио Кортасар
не говоря уже о секреции слезных желез; в словах я
вижу себя со стороны, могу вообразить что угодно,
если только запишу тотчас, это вроде профессиональ-
ного извращения, а может быть, мозги начинают раз-
мягчаться. Я прерываюсь только тогда, когда прихо-
дит Лилиана, с остальными я не очень-то любезен, они
заботятся, чтобы я поменьше разговаривал, и я предо-
ставляю им рассказывать, холодно ли на улице и по-
бедит ли Никсон Макговерна, не выпуская карандаша
из рук, предоставляю им говорить, и даже Альфредо
замечает и говорит, мол, продолжай, не обращай вни-
мания — у него газета и он еще посидит. Но жена не
заслуживает такого, ее я слушаю и улыбаюсь ей, и
боль отступает, принимаю ее влажный поцелуй снова
и снова, хотя с каждым днем устаю все больше, когда
меня бреют, и, наверное, я колю тебе губы, бедная
моя. Нужно сказать, что мужество Лилианы — глав-
ное мое утешение; увидеть себя уже мертвым в ее гла-
зах — значит лишиться последних сил, которых едва
хватает, чтобы говорить с ней и отвечать иногда на
поцелуи, чтобы писать, едва она уйдет и начнется ру-
тина уколов и ласковеньких слов. Никто не решается
заглянуть в мою тетрадь, я знаю, что могу сунуть ее
под подушку или в тумбочку, такой уж у меня каприз,
не надо ему мешать, раз сам доктор Рамос... конечно,
не надо, бедняжка отвлекается этим.
Значит, в понедельник или вторник. А местечко в
склепе — в среду или четверг. В разгар лета на Чака-
рите — как в печке, и ребятам придется не сладко,
вижу Пинчо в двубортном пиджаке с накладными пле-
чами, которые так забавляют Акосту, но и сам Акоста,
привыкший к курткам, вынужден томиться в костюме,
при галстуке, чтобы проводить меня в последний путь,
на это стоит посмотреть. И Фернандито, словом, вся
троица, и еще, конечно, Рамос, до самого конца, и
Альфредо — ведет под руку Лилиану и маму и плачет
вместе с ними. И это искренне, я знаю, как они меня
246
Лилиана плачет
любят, как меня будет недоставать им; они пойдут не
так, как мы ходили на похороны толстяка Тресы —
компанейские обязанности, проведенный вместе от-
пуск, — лишь бы исполнить свой долг перед семьей да
поскорей вернуться к жизни и все забыть. Конечно, у
них будет зверский аппетит, особенно у Акосты, кото-
рого в жратве никто не одолеет, но все они скорбят и
проклинают эту бессмыслицу — умирать молодым, в
расцвете сил, потом — всем известная реакция, удо-
вольствие вновь войти в метро или вновь сесть в ма-
шину, принять душ и поесть с аппетитом и угрызения-
ми совести одновременно, весь голод не исчезнет от
бессонных ночей, от запаха цветов у гроба, бесконеч-
ных сигарет и прогулок по тротуару, это вроде отыг-
рыша, всегда так бывает в эти минуты, и я никогда не
отказывался, к чему лицемерить. Приятно вообразить,
что Фернандито, Пинчо и Акоста отправятся вместе в
паррилью, конечно же, они пойдут вместе, потому что
так уже было после похорон толстяка Тресы, друзья
должны еще побыть вместе, распить кувшин вина,
съесть блюдо потрохов; черт возьми, я прямо вижу их:
Фернандито первым отмочит шутку и закусит ее доб-
рым куском колбасы, раскаиваясь, но уже поздно,
Акоста покосится на него, но Пинчо не удержится от
смеха, это выше его сил, и тогда Акоста, который во-
обще-то добряк, скажет себе, что незачем корчить свя-
тошу, и тоже посмеется, перед тем как закурить. И
долго будут говорить обо мне и вспомнят столько все-
го о жизни, что нас четверых соединяла, были, как
водится, и пробелы, моменты, в которые мы не были
вместе и которые возникнут вдруг в памяти Акосты
или Пинчо, ведь столько лет, и ссоры, и интрижки,
наша компания. Им будет трудно расстаться, потому
что тогда-то и вернется к ним реальность, время рас-
ходиться по домам — последние, окончательные похо-
роны. С Альфредо будет не так, и не потому, что он
не из нашей компании, вовсе нет, но Альфредо должен
247
Хулио Кортасар
позаботиться о Лилиане и маме, а этого ни Акоста, ни
другие сделать не смогут, жизнь создает особые связи
между друзьями, все бывали в нашем доме, но Альф-
редо — особый случай, всегда так хорошо при нем,
всегда он рад задержаться, болтая с мамой о цветах и
лекарствах, повести моего Почо в зоопарк или в цирк;
готовый всем услужить холостяк — коробка пиро-
жных и партия в карты, когда маме нездоровится, роб-
кая и чистая симпатия к Лилиане — товарищ из това-
рищей, которому придется теперь жить эти два дня,
скрывая слезы, он, возможно, отвезет Почо к себе на
дачу и тотчас вернется, чтобы быть с мамой и Лилиа-
ной до последнего. В довершение всего ему придется
быть мужчиной в доме и взять на себя все хлопоты,
начиная с похоронного бюро, ведь это должно про-
изойти как раз, когда мой старикан разъезжает по
Мексике или Панаме, еще неизвестно, успеет ли, бед-
няга, приехать, чтобы терпеть полуденный зной на
Чакарите, так что именно Альфредо поведет Лилиа-
ну — не думаю, что маме позволят пойти, — поведет
Лилиану под руку, чувствуя, как сливается ее дрожь с
его собственной, шепча ей все то, что я нашептывал
жене толстяка Тресы, бесполезные и такие нужные
слова — не утешение, и не пустая болтовня, и даже не
святая ложь, просто ты здесь, и это уже много.
И для них тоже самым худшим будет возвращение,
перед этим — ритуал и цветы, есть еще связь с этой
непостижимой вещью со множеством ручек и позоло-
ты, остановка перед склепом, четкое, исполненное про-
фессионалами действо, но потом — наемный автомо-
биль, и особенно дом, возвратиться домой, зная, что
день застынет стоячей водой без телефонных звонков
из клиники, без голоса Рамоса, продлевающего надеж-
ду Лилианы, Альфредо сварит кофе и скажет ей, что
малышу хорошо на даче, ему понравились пони и он
играет с деревенскими ребятишками, придется занять-
ся с мамой и Лилианой, но ведь Альфредо знает все в
248
Лилиана плачет
доме, и, конечно же, он проведет бессонную ночь на
кушетке в моем кабинете, как раз там, где мы однаж-
ды уложили Фернандито — жертву невезения в покер
и коньяка, которым он пытался утешиться. Уже
столько недель Лилиана спит в одиночестве, и, навер-
ное, ее одолеет усталость. Альфредо не забудет дать
успокоительное Лилиане и маме, тетя Сулема подаст
мансанилью и липовый чай, Лилиана постепенно забу-
дется сном в тишине дома, заботливо запертого Альф-
редо, перед тем как улечься на кушетке и закурить еще
одну сигару — он не решается курить при маме, пото-
му что она кашляет от дыма.
Хоть это хорошо, Лилиана и мама не будут так оди-
ноки и не окажутся в еще худшем одиночестве — при
дальней родне, которая заполняет осиротевший дом;
останется тетя Сулема, которая жила на верхнем эта-
же, и Альфредо, который всегда неприметно был с
ними, друг со своим ключом; в первые часы, наверное,
уж лучше ощущать безвозвратное отсутствие, чем тер-
петь лавину объятий и словесных излияний, Альфре-
до позаботится об их покое, забежит Рамос взглянуть
на маму и Лилиану, поможет им уснуть и оставит таб-
летки тете Сулеме. Вот наконец в сумраке затихнет
дом, только перезвон курантов на церкви да радио
вдали, потому что квартал тихий. Хорошо думать, что
будет так, что, отдаваясь понемногу оцепенению без
снов, Лилиана потянется медленно, по-кошачьи* одна
рука затеряется в мокрой от слез и одеколона подуш-
ке, другая — по детской привычке — у рта. Так хоро-
шо вообразить ее такой, Лилиану спящей, Лилиану в
конце черного туннеля, смутно ощущающей, что не-
скончаемое сегодня отходит во вчера, что этот свет в
занавесках уже не тот, что бил с размаху в грудь, когда
тетя Сулема открывала коробки, из которых выполза-
ла вся чернота одежд и вуалей, смешиваясь на кровати
с яростным плачем — последним бесполезным протес-
том против того, чему еще предстояло свершиться. Свет
249
Хулио Кортасар
из окна придет к Лилиане раньше всего, еще до размы-
тых сном воспоминаний, которые только смутно про-
бьются сквозь последнее забытье. В одиночестве, зная,
что она действительно одинока в постели и в комнате,
в этом дне, что начинается по-новому, Лилиана сможет
наплакаться, уткнувшись в подушку, и ничьи утеше-
ния не помешают ей выплакать слезы до конца, и толь-
ко много позже, когда обманчивый полусон будет удер-
живать ее в путанице простынь, пустота дня начнет
заполняться: запах кофе, раздвинутые шторы, тетя
Сулема, голос Почо в трубке, который сообщает дач-
ные новости о подсолнухах и лошадях, о пойманном
после долгой борьбы соме, о занозе в ладошке, но это
не страшно, у дона Контрераса ему смазали ранку са-
мым лучшим лекарством. И Альфредо ждет в гостиной
с газетой в руках, он скажет, что мама спала хорошо и
что Рамос зайдет в двенадцать, потом предложит по-
ехать после обеда повидать Почо, от такой жары сто-
ило бежать на дачу, можно было бы и маму захватить,
ей пойдет на пользу свежий воздух, а можно остаться
на даче до понедельника, почему бы и не всем, Почо
так будет им рад. Согласиться или нет — совершенно
все равно, все это знают и ждут ответа, который будет
дан самим ходом вещей, потом нехотя пообедать или
поговорить о забастовке текстильщиков, попросить еще
кофе, подойти к телефону, который уже пришлось
включить; телеграмма свекра из-за границы, грохот
столкнувшихся на перекрестке машин, крики и свист-
ки, за стенами — шумный город, уже половина третье-
го, уехать с мамой и Альфредо за город, потому что
все-таки заноза в ладошке, с мальчишками все что
угодно может случиться, Альфредо за рулем, успокаи-
вает их, ведь дон Контрерас опытней любого врача в
таких вещах; улицы пригородов и солнце как кипящий
сироп, и спасение от него в просторных побеленных
комнатах; мате в пять часов, и Почо со своим сомом,
который начинает попахивать, но такой красивый, та-
250
Лилиана плачет
кой огромный, пришлось помучиться, чтобы вытянуть
его из протоки; мама, он чуть леску не перекусил, по-
смотри, какие у него зубы. Все равно что листать аль-
бом или смотреть кино, череда изображений и слов
заполняет пустоту, вот попробуйте, сеньора, какое
жаркое получилось у Кармен, нежирное и такое вкус-
ное, еще немного салата, и все, спасибо, больше не
надо, в такую жару лучше есть поменьше, принести
инсектицид, ведь уже появились комары. И Альфредо
рядом, молчит, но ведь тут Почо, и его рука гладит
Почо, ну, старик, ты чемпион по рыбной ловле, завтра
соберемся пораньше, может, и мне повезет, говорят,
тут один местный житель вытащил рыбину на два ки-
лограмма. Здесь под навесом хорошо, мама сможет
поспать немного в качалке, если захочет, дон Контре-
рас был прав, уже зажила у тебя ладошка, покажи нам,
как ты ездишь на пегом пони; посмотри, мама, как я
скачу, пойдем завтра с нами на рыбалку, я тебя научу,
вот увидишь; красное солнце и сомы в пятницу; Почо
и сын дона Контрераса бегают взапуски, похлебка в
полдень, и мама неспешно помогает чистить початки,
дает советы насчет ужасного кашля дочери Кармен;
сиеста в пустых комнатах, пахнущих летом, жесткова-
тые простыни, сумерки под навесом и костер от кома-
ров, ненавязчивое соседство Альфредо, эта его манера
быть рядом и приглядывать за Почо, за тем, чтобы все
было удобно, даже сама тишина, вовремя прерываемая
его голосом, его рука подает стакан воды или платок,
включает радио, чтобы послушать последние извес-
тия — забастовки и Никсон, исход можно будет преду-
гадать, ну и страна.
Вот уже воскресенье, на ладони Почо еле заметен
след занозы, в Буэнос-Айрес вернулись рано утром, до
жары, Альфредо довез их до дому и поехал встречать
свекра, Рамос тоже был в аэропорту Эсейса, и Фер-
нандито помог в эти часы встречи, потому что лучше,
если побольше друзей соберется в доме, в девять —
251
Хулио Кортасар
Акосто со своей дочерью, которая могла бы поиграть с
Почо наверху, у тети Сулемы; все шло как-то приглу-
шенно, вроде бы повторялось, но иначе, Лилиана зас-
тавляет себя думать больше о стариках, чем о самой
себе, сдерживается, и Альфредо с ними, и Акоста, и
Фернандито — уводят разговор в сторону, толкутся,
чтобы помочь Лилиане, убеждают отца, чтобы пошел
отдохнуть после такого путешествия, расходятся по
одному, пока не остаются только Альфредо и тетя Су-
лема; дом в тишине, Лилиана соглашается принять
таблетку, позволяет увести себя в спальню, не рассла-
билась ни на минуту, почти мгновенно засыпает, буд-
то до конца исполнив нечто важное. С утра — беготня
Почо в гостиной, шарканье домашних туфель старика,
первый телефонный звонок, почти всегда это Клотиль-
да или Рамос, мама жалуется на жару или на сырость,
обсуждает обед с тетей Сулемой, в шесть — Альфре-
до, иногда Пинчо со своей сестрой или Акоста, чтобы
Почо поиграл с его дочерью; коллеги из лаборатории
требуют, чтобы Лилиана вернулась на работу, а не
сидела дома взаперти, пусть она сделает это ради них,
им не хватает химиков, и помощь Лилианы необходи-
ма, пусть приходит хотя бы на полдня, пока не воспря-
нет духом; в первый раз Альфредо ее отвез, Лилиане
что-то мешало сесть за руль, потом не захотела быть
обузой и сама вывела машину, иногда по вечерам во-
дила Почо в зоопарк или в кино, в лаборатории благо-
дарны ей за помощь с новой вакциной, вспышки эпи-
демии на побережье, уже до поздней ночи на работе, и
ей это нравится; бешеная гонка со всей командой до
Росарио, с двадцатью коробками ампул, дело сделано,
мы молодцы; Почо — в школе, и Альфредо возмуща-
ется, малышам теперь совсем не так преподают ариф-
метику, просто теряешься от его вопросов, а старики
за домино — в наши времена все было иначе, Альфре-
до, нас учили каллиграфии, а вот посмотрите, как ма-
зюкает этот мальчишка, до чего мы так докатимся.
252
Лилиана плачет
Тихая радость — смотреть на Лилиану, затерявшуюся
в подушках софы, просто взглянуть на нее поверх га-
зеты и видеть ее улыбку молчаливого сообщника, под-
дакивает старикам, издалека улыбается ему, как девоч-
ка. Но впервые это настоящая улыбка, из глубины,
как тогда в цирке, с Почо, который выправился в шко-
ле и его повели есть мороженое и гулять в порту. На-
ступают холода, Альфредо приходит уже не так часто,
потому что в профсоюзе много работы, приходится
выезжать в провинцию, иногда заходит Акоста со сво-
ей дочерью, а по воскресеньям — Пинчо или Фернан-
дито, ничего это особенно не значит, у всех дела, а дни
короткие; Лилиана приходит из лаборатории поздно и
помогает Почо, заблудившемуся в десятичных дробях
или в бассейне Амазонки, в конце концов остается
один Альфредо, приносит подарки старикам. Неизъяс-
нимое спокойствие — усесться рядом с ним у огня по-
здно вечером и говорить про положение в стране, о
мамином здоровье, ладонь Альфредо ложится на руку
Лилианы, ты слишком устаешь, не очень хорошо вы-
глядишь, благодарная улыбка возражает, как-нибудь
поедем на дачу, не навечно же эти холода, ничто не
может длиться вечно, даже если Лилиана медленно
убирает руку и тянется за сигаретами на столике, сло-
ва почти не имеют смысла, глаза встречаются как-то
иначе, пока ладонь снова не скользнет к руке, пока не
соединятся головы, и долгое молчание, поцелуй в
щеку.
Что тут говорить, так уж случилось, и говорить тут
не о чем. Нагнуться, чтобы зажечь ей сигарету, кото-
рая дрожит в ее пальцах, просто ждать молча, возмож-
но, зная, что слов и не может быть, что Лилиана по-
старается проглотить дым и, всхлипнув, выпустит его,
что из других времен возникнут приглушенные рыда-
ния, она не отстранит лица от лица Альфредо, подчи-
няясь и безмолвно плача, теперь уже только для него,
о всем том, другом, что он знает. Излишне нашептывать
253
Хулио Кортасар
то, что и так ясно, Лилиана плачет, и это конец, тот
край, с которого должна начаться новая жизнь. Если
бы успокоить, если бы вернуть ее к спокойствию было
так же просто, как написать это словами, что выстраи-
ваются в тетради застывшими мгновениями, маленьки-
ми зарисовками времени, помогающими нескончаемо-
му ходу дня, о если бы так было, но приходит ночь, а
с нею и Рамос, немыслимое лицо Рамоса вглядывается
в только что сделанные анализы, он нащупывает мой
пульс на одной, на другой руке, он не способен при-
творяться, срывает простыни, чтобы осмотреть меня,
голого, ощупывает мой бок, непонятный приказ сидел-
ке, медленный, придирчивый осмотр, при котором я
присутствую как бы со стороны, почти усмехаюсь,
зная, что не может быть, что Рамос ошибается, что это
неправда, что правда — другое, срок, который он от
меня не скрыл, и все же смешок Рамоса, его манера
ощупывать меня, как будто никак не может убедиться
в этом, его абсурдная надежда, да мне никто не пове-
рит, дружище, и я принуждаю себя признать, что,
может, и так, кто его знает, смотрю на Рамоса, кото-
рый выпрямляется, смеется, отдает распоряжения та-
ким голосом, какого я никогда не слышал у него здесь,
в полумраке и полусне; приходится убеждать себя по-
немногу, что да, что только придется попросить его,
когда уйдет сиделка, попрошу его подождать немного,
подождать хотя бы до рассвета, прежде чем сказать
Лилиане, прежде чем вырвать ее из этого сна, в кото-
ром она впервые не одинока больше, из этих рук, об-
нимающих ее во сне.
ШАГИ ПО СЛЕДАМ
Довольно заурядная история — скорее в
стиле упражнения, чем упражнение в сти-
ле, — поведанная, скажем, каким-нибудь
Генри Джеймсом, который посасывал бы
мате в патио Буэнос-Айреса или Ла-Платы
двадцатых годов.
Хорхе Фрага уже переступил порог своего сорока-
летия, когда у него созрело решение изучить жизнь и
творчество поэта Клаудио Ромеро.
Мысль эта зародилась у Фраги во время одной из
бесед с друзьями в кафе, где все снова сошлись во
мнении, что о Ромеро как человеке до сих пор почти
ничего не известно: автор трех книг, все еще вызывав-
ших восхищение и зависть и принесших ему шумный,
хотя и непродолжительный успех в начале нашего
века, поэт Ромеро как бы сливался с собственными
поэтическими образами и не оставил заметного следа
в литературоведческих, а тем более в иконографичес-
ких трудах своей эпохи. О жизни и творчестве поэта
можно было узнать лишь из умеренно хвалебных ре-
цензий в журналах того времени и единственной
книжки неизвестного энтузиаста-учителя из провин-
ции Санта-Фе, чье упоение лирикой не оставляло мес-
та трезвым умозаключениям. Отрывочные сведения,
неясные фотографии, а все остальное — досужие вы-
думки завсегдатаев литературных вечеров или краткие
панегирики в антологиях случайных издателей. Но
внимание Фраги привлекал тот факт, что стихами Ро-
меро продолжают зачитываться так же, как зачитыва-
лись когда-то стихами Карриего или Альфонсины
Сторни. Сам Фрага открыл для себя поэзию Ромеро
еще на школьной скамье, и, несмотря на все усилия
эпигонов с их нравоучительным тоном и затасканны-
ми образами, стихи «певца Рио-Платы» произвели на
255
Хулио Кортасар
него в юности столь же сильное впечатление, как про-
изведения Альмафуэрте или Карлоса де ла Пуа. Од-
нако лишь много позже, став уже довольно известным
критиком и эссеистом, Фрага серьезно заинтересовал-
ся творчеством Ромеро и пришел к выводу, что почти
ничего не знает о его личных переживаниях, возмож-
но, еще более впечатляющих, чем его творения. От
стихов других хороших поэтов начала века стихи Кла-
удио Ромеро отличались особой доверительностью
тона, задушевностью, сразу же привлекавшей к себе
сердца молодых, которые по горло были сыты пустоз-
вонством и велеречивостью. Правда, во время бесед о
творчестве Ромеро с друзьями или учениками Фрага
нередко задавался вопросом, не приумножает ли тай-
на, окутывающая личность поэта, магию этой поэзии,
идеалы которой туманны, а истоки неведомы. И вся-
кий раз с досадой убеждался, что и в самом деле таин-
ственность еще сильнее распаляет страсти почитателей
Ромеро; впрочем, его поэзия была настолько хороша,
что обнажение ее корней никак не могло ее умалить.
Выходя из кафе после одной из таких бесед, где,
как обычно, Ромеро прославляли в неопределенно-об-
щих выражениях, Фрага ощутил настоятельную по-
требность серьезно заняться поэтом. И еще он почув-
ствовал, что на сей раз не сможет ограничиться чисто
филологическими изысканиями, как почти всегда де-
лал прежде. Сразу стало ясно — надо воссоздать био-
графию, биографию в самом высоком смысле слова:
человек, среда, творчество в их нерасторжимом един-
стве, хотя задача казалась неразрешимой — время за-
волокло прошлое плотной пеленой тумана. Вначале
надо было составить подробную картотеку, а затем
постараться синтезировать данные, идя по следам по-
эта, став его преследователем, и, лишь настигнув его,
можно будет раскрыть подлинный смысл творчества
Ромеро.
256
Шаги по следам
Когда Фрага решил приступить к делу, его жизнен-
ные обстоятельства складывались критически. У него
был известный научный авторитет и должность адъ-
юнкт-профессора, его уважали коллеги по кафедре и
студенты. Но в то же время он не смог заручиться
официальной поддержкой для поездки в Европу, что-
бы поработать там в библиотеках: хлопоты окончились
плачевно, наткнувшись на бюрократические препоны.
Его публикации не принадлежали к тем, перед которы-
ми распахиваются двери министерств. Модный рома-
нист или критик, ведущий литературную колонку в
газете, мог рассчитывать на гораздо большее, чем он.
Фрага прекрасно понимал, что, если бы его книга о
Ромеро имела успех, самые сложные вопросы разре-
шились бы сами собой. Он не был тщеславен сверх
меры, но кипел от возмущения, глядя, как ловкие бор-
зописцы оставляют его позади. В свое время Клаудио
Ромеро с горечью сетовал на то, что «стихотворец ве-
ликосветских салонов» удостаивается дипломатическо-
го поста, в котором отказывают ему, Ромеро.
Два с половиной года собирал Фрага материалы
для книги. Работа была нетрудной, но кропотливой и
подчас утомительной. Приходилось ездить в Пергами-
но, в Санта-Крус, в Мендосу, переписываться с биб-
лиотекарями и архивариусами, копаться в подшивках
газет и журналов, делать необходимые выписки, про-
водить сравнительный анализ литературных течений
той эпохи. К концу 1954 года уже определились основ-
ные положения будущей книги, хотя Фрага не напи-
сал еще ни строчки, ни единого слова.
Как-то сентябрьским вечером, ставя новую карточ-
ку в черный картонный ящик, он спросил себя: а по
силам ли ему эта задача? Трудности его не волновали,
скорее наоборот — тревожила легкость, с какой можно
припустить по хорошо знакомой дорожке. Все данные
были собраны, и ничего интересного больше не обна-
руживалось ни в аргентинских книгохранилищах, ни
9 X. Кортасар
257
Хулио Кортасар
в воспоминаниях современников. Он собрал доселе не
известные факты и сведения, которые проливали свет
на жизнь Ромеро и его творчество. Главное состояло
теперь в том, чтобы не ошибиться, найти точный фо-
кус, наметить линию изложения и композицию книги
в целом.
«Но образ Ромеро... Достаточно ли он мне ясен? —
спрашивал себя Фрага, сосредоточенно глядя на тле-
ющий кончик сигареты. — Да, есть сходство нашего
мироощущения, определенная общность эстетических
и поэтических вкусов, есть все, что неизбежно обус-
ловливает интерес биографа, но не уведет ли это меня
в сторону, к созданию, по сути, собственной биогра-
фии?»
И отвечал себе, что сам никогда не обладал поэти-
ческим даром, что он не поэт, а любитель поэзии и
способен лишь оценивать произведения и наслаждать-
ся познанием. Значит, достаточно быть настороже, не
забываться, погружаясь в творчество поэта, дабы слу-
чайно не вжиться в чужую роль. Нет, не было у него
причин опасаться своего пристрастия к Ромеро и оба-
яния его стихов. Следовало лишь, как при фотографи-
ровании, так установить аппарат, чтобы тот, кого сни-
мают, оказался в кадре, а тень фотографа не сделала
бы его безногим.
Но вот перед ним чистый лист бумаги — словно
дверь, которую давно пора открыть, а его снова охва-
тывает сомнение: получится ли книга такой, какой он
хотел ее видеть? Обычное жизнеописание и критичес-
кие экскурсы грозят обернуться легковесной занима-
тельностью, если ориентироваться на читателя, вкус
которого сформирован кино и биографиями Моруа. С
другой стороны, ни в коем случае нельзя пожертвовать
в угоду кучке своих коллег-эрудитов этим безымянным
массовым потребителем, которого друзья-социалисты
именуют «народ». Необходимо подать материал так,
чтобы книга вызвала живой интерес, но не стала обыч-
258
Шаги по следам
ным бестселлером, одновременно снискала бы призна-
ние в научном мире и любовь обывателя, уютно рас-
полагающегося в кресле субботним вечером.
Ну чем не переживания Фауста в минуту роковой
сделки. За окном рассвет, на столе окурки, бокал вина в
бессильно повисшей руке. «Вино, ты как перчатка,
скрывающая время», — написал где-то Клаудио Ромеро.
«А почему бы и нет, — сказал себе Фрага, закури-
вая сигарету. — Сейчас я знаю о нем то, чего никто не
знает, и было бы величайшей глупостью писать обыч-
ное эссе, которое издадут тиражом экземпляров в три-
ста. Хуарес или Риккарди могли бы состряпать нечто
подобное не хуже меня. Но ведь никто и ничего не
слышал о Сусане Маркес».
Слова, нечаянно оброненные мировым судьей из
Брагадо, младшим братом покойного друга Клаудио
Ромеро, навели его на важный след. Чиновник в реги-
страционном бюро города Ла-Платы после долгих по-
исков вручил нужный адрес в Пиларе. Дочь Сусаны
Маркес оказалась маленькой пухлой женщиной лет
тридцати. Сначала она не хотела разговаривать с Фра-
гой, ссылаясь на занятость (в зеленной лавке), но за-
тем пригласила его в комнату, указала на пыльное
кресло и согласилась побеседовать. После первого воп-
роса с минуту молча смотрела на него, потом всхлип-
нула, промокнула глаза платком и стала говорить о
своей бедной маме. Фрага, преодолев некоторое сму-
щение, намекнул, что ему кое-что известно об отноше-
ниях Клаудио Ромеро и Сусаны, а затем с надлежащей
деликатностью немного порассуждал о том, что любовь
поэта стоит неизмеримо больше официального свиде-
тельства о браке. Еще несколько таких роз к ее но-
гам — и она, признав справедливость его слов и даже
придя от них в умиление, пошла ему навстречу. Через
несколько минут в ее руках оказались две фотографии:
259
Хулио Кортасар
одна — редкая, не публиковавшаяся ранее, изобража-
ла Ромеро, другая, пожелтевшая, выцветшая, воспро-
изводила поэта вместе с женщиной, такой же круглень-
кой и маленькой, как ее дочь.
— У меня есть и письма, — сказала Ракель Мар-
кес. — Может, они вам пригодятся, если вы уж гово-
рите, что будете писать о нем.
Она долго рылась в бумагах на нотной этажерке и
наконец протянула Фраге три письма, которые тот
быстро спрятал в портфель, кинув на них беглый
взгляд и убедившись в подлинности почерка Ромеро.
Он уже понял, что Ракель не была дочерью поэта, ибо
при первом же намеке опустила голову и смолкла, буд-
то раздумывая о чем-то. Затем рассказала, что ее мать
позже вышла замуж за одного офицера из Балькарсе
(«с родины Фанхио», добавила она как бы в подтвер-
ждение своих слов) и что они оба умерли, когда ей
исполнилось всего восемь лет. Мать она помнит хоро-
шо, а отца почти не помнит. Строгий он был, да...
По возвращении в Буэнос-Айрес Фрага прочитал
письма Клаудио Ромеро к Сусане, последние части
мозаичной картины вдруг легли на свои места, и полу-
чилась совершенно неожиданная композиция, откры-
лась драма, о которой невежественное и ханжеское
поколение поэта даже не подозревало. В 1917 году
Ромеро опубликовал несколько стихотворений, посвя-
щенных Ирене Пас, и среди них знаменитую «Оду к
твоему двойственному имени»1, которую критика про-
возгласила самой прекрасной поэмой о любви из всех
написанных в Аргентине. А за год до появления этой
оды другая женщина получила три письма, проникну-
тых духом высочайшей поэзии, отличавшим Ромеро,
полных экзальтации и самоотреченности, где автор
был одновременно и во власти судьбы, и вершителем
Ирена (Ирина) — мир (греч.).
Пас (раз) — мир, покой (исп.).
260
Шаги по следам
судеб, героем и хором. До прочтения писем Фрага по-
лагал, что это обычная любовная переписка, застыв-
шее зеркальное отражение чувств, важных лишь для
двоих. Однако дело обстояло иначе — в каждой фра-
зе он открывал все тот же духовный мир большого
поэта, ту же силу всеобъемлющего восприятия любви.
Страсть Ромеро к Сусане Маркес отнюдь не отрывала
его от земли, напротив, в каждой строке ощущался
пульс самой жизни, что еще более возвышало люби-
мую женщину, служило утверждением и оправданием
активной, воинствующей поэзии.
История сама по себе была несложной. Ромеро по-
знакомился с Сусаной в одном непрезентабельном ли-
тературном салоне Ла-Платы, и их роман совпал с пе-
риодом почти полного молчания поэта, молчания,
которое его узколобые биографы не могли объяснить
или относили за счет первых проявлений чахотки,
сведшей его в могилу два года спустя. Никто не знал о
существовании Сусаны — словно тогда, как и позже,
она была всего лишь тусклым изображением на вы-
цветшей фотографии, с которой смотрели на мир боль-
шие испуганные глаза. Безработная учительница сред-
ней школы, единственная дочь старых и бедных
родителей, не имевшая друзей, которые могли бы про-
явить к ней участие. Отсутствие поэта на литератур-
ных вечерах Ла-Платы совпало и с наиболее драмати-
ческим периодом европейской войны, пробуждением
новых общественных интересов, появлением молодых
поэтических голосов. Поэтому Фрага мог считать себя
счастливцем, когда услышал мимоходом брошенные
слова провинциального мирового судьи. Ухватившись
за эту тончайшую нить, он разыскал мрачный дом в
Бурсако, где Ромеро и Сусана прожили почти два
года; письма, которые отдала ему Ракель Маркес,
приходились на конец этого двухлетия. Первое письмо
со штемпелем Ла-Платы как бы продолжало предыду-
щее, где речь, вероятно, шла о браке поэта с Сусаной.
261
Хулио Кортасар
Теперь он выражал печаль по поводу своей болезни и
отвергал всякую мысль о женитьбе на той, которую,
увы, ждала скорее участь сиделки, нежели супруги.
Второе письмо потрясало: страсть уступала место до-
водам почти невероятной ясности, словно Ромеро все-
ми силами стремился пробудить в возлюбленной то
здравомыслие, которое сделает неизбежный разрыв
менее болезненным. В одном кратком отрывке было
сказано все: «Никому нет дела до нашей жизни, я
предлагаю тебе свободу и молчание. Еще более креп-
кие, вечные узы свяжут меня с тобою, если ты будешь
свободной. Вступи мы в брак, я чувствовал бы себя
твоим палачом всякий раз, как ты входила бы в мою
комнату с розой в руке». И сурово добавлял: «Я не
желаю кашлять тебе в лицо, не хочу, чтобы ты выти-
рала мне пот. Ты знала другое тело, другие цветы я
тебе дарил. Ночи нужны мне одному, я не хочу, что-
бы ты видела мои слезы». Третье письмо было написа-
но в более спокойном тоне: очевидно, Су сана уже
склонялась к тому, чтобы принять жертву поэта. В
одном месте говорилось так: «Ты уверяешь, что я окол-
довал тебя и вынуждаю уступать своей воле... Но моя
воля — твоя будущность, и позволь мне сеять семена,
которые вознаградят меня за нелепую смерть».
По хронологии, установленной Фрагой, жизнь Кла-
удио Ромеро вошла с той поры в монотонно-спокойное
русло и мирно текла в стенах родительского дома.
Ничто более не говорило о его новых встречах с Суса-
ной Маркес, хотя нельзя было утверждать и против-
ное. Однако лучшим доказательством того, что само-
отвержение Ромеро состоялось и что Сусана в конце
концов предпочла свободу, отказавшись связать свою
жизнь с больным, служило появление новой, удиви-
тельно яркой звезды на поэтическом небосводе Роме-
ро. Год спустя после этой переписки и разлуки с Суса-
ной в одном из журналов Буэнос-Айреса появилась
«Ода к твоему двойственному имени», посвященная
262
Шаги по следам
Ирене Пас. Здоровье Ромеро, по-видимому, улучша-
лось, и ода, которую сам автор читал в различных са-
лонах, вдруг вознесла его на вершину славы, той сла-
вы, что исподволь готовилась всем предыдущим
творчеством поэта. Подобно Байрону, он мог сказать,
что проснулся однажды утром знаменитым, — и он
сказал это. Тем не менее вспыхнувшая страсть поэта к
Ирене Пас осталась неразделенной, и потому, судя по
некоторым довольно противоречивым светским сплет-
ням, дошедшим благодаря стараниям острословов той
поры, престиж поэта серьезно пострадал, а сам он, по-
кинутый друзьями и почитателями, снова удалился
под родительский кров. Вскоре вышла последняя кни-
га стихов Ромеро. Несколько месяцев спустя у него
прямо на улице хлынула горлом кровь, и через три не-
дели он скончался. На похороны собралось немало пи-
сателей, но из надгробных слов и хроник можно за-
ключить, что мир, к которому принадлежала Ирена
Пас, не проводил его в последний путь и не почтил его
память, как все же можно было ожидать.
Фрага без труда представил себе, что любовь Роме-
ро к Ирене Пас в той же мере льстила аристократии
Буэнос-Айреса и Ла-Платы, в какой шокировала ее. О
самой Ирене он не мог составить точного представле-
ния. Судя по фотографиям, она была красива и моло-
да, остальное приходилось черпать из столбцов свет-
ской хроники. Однако нетрудно было вообразить, как
складывались отношения Ромеро с этой ревностной
хранительницей традиций семейства Пас. Она, вероят-
но, встретила Клаудио на одном из вечеров, которые
иногда устраивали ее родители, дабы послушать тех,
кого они называли модными «артистами» и «поэтами»,
тоном заключая эти слова в кавычки. Польстила ли ее
самолюбию «Ода», побудило ли прекрасное название
поверить в истинность ослепительной страсти, звавшей
презреть все жизненные препоны, — на это мог отве-
тить, наверное, только Ромеро, да и то едва ли. Но
263
Хулио Кортасар
Фрага и сам понимал, что тут не стоит ломать голову
и что тема эта не заслуживает развития. Клаудио Ро-
меро был слишком умен, чтобы хоть на момент пове-
рить в возможность ответного чувства. Разделявшая
их пропасть, всякого рода преграды, абсолютная не-
доступность Ирены, заточенной в тюрьму с двойными
стенами, воздвигнутыми аристократическим семейством
и ею самой, верной обычаям своей касты, — все это
делало ее недосягаемой для него с самого начала. Тон
«Оды» не оставлял в том сомнений: торжественная при-
поднятость не имела ничего общего с пошлостью трафа-
ретных образов любовной лирики. Ромеро назвал себя
«Икаром, павшим к ногам, белоснежным», чем вызвал
язвительные насмешки одного из корифеев журнала
«Карас и каретас»; сама же «Ода» являла собой высо-
чайшее устремление к недостижимому, а потому еще
более прекрасному идеалу: отчаянный рывок человека
на крыльях поэзии к солнцу, которое обожгло его и
погубило. Затворничество и молчание поэта перед смер-
тью разительно напоминало падение с высоты, прискор-
бный возврат на землю, от которой он хотел оторваться
в мечтах, превосходящих его силы.
«Да, — подумал Фрага, подливая себе вина, — все
совпадает, все стало на свои места. Остается только пи-
сать».
Успех «Жизни одного аргентинского поэта» превзо-
шел все ожидания — и автора, и издателя. В первые
две недели почти не было никаких отзывов, а затем
вдруг появилась хвалебная рецензия в газете «Ла Ра-
сон» и расшевелила флегматичных, осторожных в сво-
их суждениях жителей столицы: все, кроме ничтожно-
го меньшинства, заговорили об этой книге. Журнал
«Сур», газета «Ла Насьон», влиятельная провинциаль-
ная пресса с энтузиазмом писали о сенсационной но-
винке, которая тотчас сделалась предметом разговоров
264
Шаги по следам
за чашечкой кофе или за десертом. Яростные дискус-
сии (о влиянии Дарио на Ромеро и о достоверности
хронологии) еще более подогрели интерес публики.
Первое издание «Жизни поэта» разошлось за два ме-
сяца, второе — за полтора. Не устояв перед некоторы-
ми предложениями, возможными материальными вы-
годами, Фрага разрешил сделать из «Жизни поэта»
сценарий для театра и радио. Казалось, подходил мо-
мент, когда накал страстей и шумиха вокруг книги
достигли пика — или, если хотите, той опасной верши-
ны, из-за которой уже готов вынырнуть очередной
любимец публики. Ввиду этой неприятной неизбежно-
сти и словно бы в качестве компенсации Фрага был
удостоен Национальной премии, правда не без содей-
ствия двух друзей, которые успели сообщить ему но-
вость, опередив первые телефонные звонки и разного-
лосый хор поздравителей. Смеясь, Фрага заметил, что
присуждение Нобелевской премии не помешало Анд-
ре Жиду тем же вечером отправиться смотреть фильм
с участием Фернанделя. Возможно, именно поэтому он
поспешил укрыться в доме одного приятеля и спастись
от бури массовых восторгов, оставаясь настолько спо-
койным, что даже его сообщник в этом дружеском ук-
рывательстве нашел подобное поведение противоесте-
ственным и даже лицемерным. Но все эти дни Фрагу
не оставляла странная задумчивость, в нем росло
необъяснимое желание отдалиться от людей, отгоро-
диться от того себя, которого создали газеты и радио,
от популярности, которая перешагнула границы Буэ-
нос-Айреса, достигла провинциальных кругов и даже
вышла за пределы отечества. Национальная премия
ему казалась не сошедшей с неба благодатью, а впол-
не заслуженным воздаянием. Теперь и остальное было
не за горами — то, что, признаться, некогда более все-
го вдохновляло его на создание «Жизни поэта». Он не
ошибся: неделей позже министр иностранных дел при-
гласил его к себе домой («мы, дипломаты, знаем, что
265
Хулио Кортасар
хороших писателей не привлекают официальные при-
емы») и предложил ему пост советника по вопросам
культуры в одной из стран Европы.
Все происходило как во сне и было настолько не-
привычно, что Фрага должен был собраться с силами,
чтобы понудить себя взбираться — ступенька за сту-
пенькой — по лестнице славы: от первых интервью,
улыбок и объятий издателей, от первых приглашений
выступить в литературных обществах и кружках он
добрался наконец до той площадки, откуда, почти не
склоняя головы, он смог увидеть светское общество, по-
чувствовать себя словно бы его властителем и обозреть
вплоть до последнего угла, до последней белоснежной
манишки и последнего шиншиллового палантина лите-
ратурных меценатов и меценаток, жующих бутерброды
с {о\е бгаз1 и рассуждающих о Дилане Томасе. А там,
дальше — или ближе, в зависимости от точки обозре-
ния или состояния духа в данный момент, — он видел
массы отупевших и смиренных пожирателей газет, те-
лезрителей и радиослушателей, большинство которых,
не зная, для чего и почему, подчиняется вдруг потреб-
ности купить стиральную машину или толстый ро-
ман — предмет объемом в двести пятьдесят кубических
сантиметров или триста двадцать восемь страниц, — и
покупает, хватает немедля, подчас жертвуя хлебом на-
сущным, и тащит домой, где супруга и дети ждут не
дождутся, потому что у соседки «это* уже есть, пото-
му что популярный обозреватель столичной радиостан-
ции «Эль Мундо» опять превозносил «это* до небес в
своей ежедневной передаче в одиннадцать пятьдесят
пять. Самым удивительным было то, что его книга по-
пала в каталог произведений, которые рекомендовалось
приобрести и прочитать, хотя столько лет жизнь и
творчество Клаудио Ромеро интересовали одних лишь
интеллектуалов, то есть очень и очень немногих. Когда
Паштет из гусиной печенки {франц.).
266
Шаги по следам
же, случалось, Фрага снова ощущал необходимость
остаться наедине с собой и поразмыслить над тем, что
происходит (теперь на очереди были переговоры с ки-
нопродюсерами), первоначальное удивление все чаще
уступало место какому-то тревожному ожиданию.
Впрочем, впереди могла быть только еще одна ступень-
ка на лестнице славы, и так до того неизбежного дня,
когда, как на парковых мостиках, последняя ступень
вверх становится первой ступенью вниз, достойным
сошествием к пресыщению публики, которая отвернет-
ся от него в поисках новых ощущений. К тому време-
ни, когда он собрался уединиться, чтобы подготовить
свою речь при получении Национальной премии, его
эмоции, вызванные головокружительным успехом пос-
ледних недель, свелись к иронической удовлетворенно-
сти, отчего и триумф представлялся лишь своего рода
сведением счетов, да к тому же еще омрачался непонят-
ным беспокойством, которое иногда вдруг целиком ов-
ладевало им и грозило отнести к тем берегам, куда
здравый смысл и чувство юмора решительно не давали
держать курс. Он надеялся, что подготовка текста вы-
ступления вернет ему радость труда, и отправился ра-
ботать в усадьбу Офелии Фернандес, где всегда чув-
ствовал себя хорошо и спокойно.
Был конец лета, парк уже оделся в цвета осени, и
Фрага любовался им с веранды, разговаривая с Офе-
лией и лаская собак. В комнате на первом этаже стоял
его рабочий стол с картотекой. Придвинув к себе глав-
ный ящик, Фрага рассеянно перебирал пальцами кар-
точки, как пианист клавиши перед игрой, и повторял,
что все идет хорошо, что, несмотря на вульгарный
практицизм, неизбежно сопровождающий большой
литературный успех, «Жизнь поэта* является достой-
ным трудом, служит нации и родине. И можно с лег-
ким сердцем приступить к написанию речи, получить
свою премию, готовиться к поездке в Европу. Даты и
цифры мешались в его голове с параграфами договоров
267
Хулио Кортасар
и часами приглашений на обед. Скоро должна была
прийти Офелия с бутылкой хереса, молча сесть непо-
далеку и с интересом наблюдать, как он работает. Все
шло прекрасно. Оставалось только взять лист бумаги,
придвинуть лампу и закурить, слушая, как кричит вда-
ли птица теро.
Он так никогда и не смог вспомнить, открылась ли
ему истина именно в эту минуту или позже, когда они
с Офелией, насладившись любовью, лежали в постели,
дымили сигаретами и глядели на маленькую зеленую
звездочку в окне. Прозрение, назовем это так (впро-
чем, как это назвать и в чем его суть, не имеет значе-
ния), могло прийти и с первой фразой речи, которая
началась легко, но внезапно застопорилась, лишилась
смысла, который был словно выметен ветром из даль-
нейших слов. А потом наступила мертвая тишина —
да, видимо, так: он уже знал, когда выходил из той
маленькой гостиной от Ракели, знал, но не хотел
знать, и это все время мучило его, как разыгравшаяся
мигрень или начинающийся грипп.
И вдруг в какой-то неуловимый миг душевное не-
домогание, темная дымка тумана исчезли, появилась
уверенность: «Жизнь поэта» — сплошной вымысел,
история Клаудио Ромеро не имеет ничего общего со
всей этой писаниной. Не надо никаких доводов, ника-
ких доказательств, все это — сплошной вымысел.
Пусть были годы работы, сопоставление дат, желание
идти по следу и отметать предположения, все это —
сплошной вымысел. Клаудио Ромеро не жертвовал
собой ради Сусаны Маркес, не возвращал ей свободу
ценой самоотречения и не был Икаром у белоснежных
ног Ирены Пас. А он, биограф, словно плыл под во-
дой и не мог вынырнуть, открыть глаза под хлесткой
волной, хотя и знал правду. Более того: на самом дне
души, как в мутной и грязной заводи, осела тягостная
уверенность в том, что правда была ему известна с са-
мого начала.
268
Шаги по следам
Незачем раскуривать вторую сигарету, винить рас-
шалившиеся нервы, целовать в темноте тонкие подат-
ливые губы Офелии. Незачем убеждать себя, что зат-
мение нашло в пылу чрезмерной увлеченности своим
героем, что слабость можно оправдать слишком боль-
шой затратой сил.
Рука Офелии мягко касалась его груди, ее горячее
прерывистое дыхание щекотало ухо. И все же он ус-
нул.
Утром он взглянул на открытый ящик картотеки,
на бумаги, и все это показалось ему гораздо более чуж-
дым, нежели ночные переживания. Внизу Офелия зво-
нила по телефону на станцию, чтобы узнать расписа-
ние поездов. До Пилара он добрался около половины
двенадцатого и направился прямо к зеленной лавке.
Дочь Сусаны смотрела на него робко и настороженно,
как побитая собака. Фрага попросил уделить ему пять
минут, снова вошел в пыльную гостиную и сел в то же
самое кресло, покрытое белым чехлом. Ему не при-
шлось долго говорить, ибо дочь Сусаны, смахивая сле-
зинки, стала кивать в подтверждение его слов и все
ниже склоняла голову.
— Да, да, сеньор. Именно так и было, сеньор.
— Но почему же вы не сказали мне об этом сразу?
Нелегко было объяснить, почему она не сказала об
этом сразу. Мать заставила ее поклясться, что она кое
о чем никогда и никому не проболтается, а после того,
как на матери женился офицер из Балькарсе, тем бо-
лее, вот и... Но ей очень, очень хотелось написать ему,
когда поднялся такой шум вокруг книги о Ромеро,
потому что...
Она испуганно глядела на него, а слезинки кати-
лись по щекам.
— Да как же вам стало известно? — спросила она
затем.
269
Хулио Кортасар
— Пусть это вас не волнует, — сказал Фрага. —
Когда-нибудь все становится известным.
— Но в книге вы написали совсем не так. Я ведь ее
читала. Я все там читала.
— Именно из-за вас в книге написано совсем не так.
У вас есть другие письма Ромеро к вашей матери. Вы
мне дали только те, которые вам хотелось дать, кото-
рые выставляют в наилучшем свете Ромеро, а заодно
и вашу матушку. Мне нужны другие, немедленно.
Дайте их.
— Есть только одно, — сказала Ракель Маркес. —
Но я поклялась матери, сеньор.
— Если она не сожгла его, значит, в нем нет ничего
страшного. Дайте мне. Я куплю.
— Сеньор Фрага, я не потому вам его не даю...
— Вот деньги, — резко сказал Фрага. — За свои
тыквы столько не выручите.
Глядя, как она роется в бумагах на нотной этажер-
ке, он подумал: то, что он знает сейчас, он уже знал
(возможно, неточно, но знал) в день своего первого
посещения Ракели Маркес. Открывшаяся истина вов-
се не застала его врасплох, и теперь, задним числом,
он мог сколько угодно винить себя и спрашивать, по-
чему, например, его первое свидание с дочерью Суса-
ны окончилось так быстро; почему он так обрадовался
трем письмам Ромеро, словно только они одни и суще-
ствовали на свете; почему не предложил денег взамен,
не докопался до сути, о которой Ракель знала и мол-
чала. «Глупости, — тут же подумал он. — В ту пору я
не мог знать, что Сусана стала проституткой по вине
Ромеро*. А почему же тогда он оборвал на полуслове
свой разговор с Ракелью, удовольствовавшись полу-
ченными фотографиями и тремя письмами? «Э, нет, я
знал, Бог весть откуда, но знал и, зная это, написал
книгу; возможно, и читатели тоже знают, и критика
знает, вокруг — сплошная ложь, в которой барахтаем-
ся мы все до единого...» Однако легче легкого идти по
270
Шаги по следам
пути обобщений и возлагать на себя лишь частицу
вины. Это тоже ложь: виновен был только он, он один.
Чтение последнего письма стало всего-навсего сло-
весным подтверждением того, о чем у Фраги сложи-
лось представление, хотя и несколько иное, и письмо
это было ему нужно лишь как «вещественное доказа-
тельство» на случай полемики. После того как маска
была сорвана, некто по имени Клаудио Ромеро по-зве-
риному оскалился в последних фразах, обладающих
неотразимой логикой. Фактически приговаривая Суса-
ну к грязному ремеслу, которым ей отныне и до конца
дней придется заниматься — на что недвусмысленно
намекалось в двух великолепных пассажах, — он об-
рекал ее на молчание, одиночество и ненависть, толкая
с глумлением и угрозами в ту яму, которую два года
копал для нее, неторопливо и постепенно развращая
наивное существо. Человек, который несколькими не-
делями раньше писал, довольный собой: «Ночи нуж-
ны мне одному, я не хочу, чтобы ты видела мои сле-
зы», завершал теперь свое послание грязным намеком,
видимо, точно рассчитав его эффект, и добавлял гнус-
ные, издевательские наставления и пожелания, пере-
межая прощальные слова угрозами, запрещая Сусане
показываться ему на глаза.
Ничто из прочитанного не удивило Фрагу, но еще
долгое время сидел он с письмом в руке, бессильно
привалившись плечом к косяку вагонного окна, слов-
но кто-то внутри его старался вырваться из когтей
кошмарного, невыносимо долгого сна. «Это объясняет
и все остальное», — услышал он биение собственной
мысли.
«Остальным» была Ирена Пас, «Ода к твоему двой-
ственному имени», финальный крах Клаудио Ромеро.
К чему веские доводы и прямые доказательства, если
твердая уверенность в ином развитии событий, не нуж-
дающаяся ни в каких письмах или свидетельствах, те-
перь сама день за днем выстраивала последние годы
271
Хулио Кортасар
жизни Ромеро перед мысленным взором человека —
если можно так об этом сказать, — ехавшего в поезде
из Пилара и выглядевшего в глазах пассажиров сеньо-
ром, который хватил лишнюю рюмку вермута.
Когда он сошел на своей станции, было четыре часа
пополудни, моросил дождь. В шарабане, который довез
его до усадьбы Офелии, было холодно и пахло отсырев-
шей кожей. Сколько же здравого смысла было у этой
надменной Ирены Пас, сколь силен был в ней аристок-
ратизм, породивший презрительный отказ. Ромеро мог
вскружить голову простой, бедной женщине, но вовсе не
был Икаром, героем своих прекрасных стихов. Ирена
или не она, а ее мать или братья тотчас разглядели в его
маневрах назойливость парвеню, проходимца, который
начинает с того, что отворачивается от людей своего кру-
га, а потом, если нужно, готов их уничтожить (такое
преступление называлось «Сусана Маркес, школьная
учительница»). Чтобы избавиться от него, аристокра-
там — во всеоружии их денег и в окружении понятливых
лакеев — было достаточно криво улыбнуться, отказать в
приеме, уехать к себе в поместье. Они даже не потруди-
лись присутствовать на похоронах поэта.
Офелия ждала его в дверях. Фрага сказал ей, что
тотчас садится за работу. Когда, прикусив зубами си-
гарету и чувствуя огромную усталость, давившую на
плечи, он увидел первые строчки, написанные вчера
вечером, то сказал себе, что, кроме него, никто ничего
не знает. Словно «Жизнь поэта» еще не написана и у
него все ключи в руках. Он слегка усмехнулся и при-
ступил к своей речи. Лишь значительно позже ему
пришло в голову, что где-то в пути письмо Ромеро по-
терялось.
Каждый, кто хочет, может найти в архивах буэнос-
айресские газеты тех лет, сообщающие о вручении
Национальной премии Хорхе Фраге и о том, как он
272
Шаги по следам
привел в замешательство и разгневал немало здраво-
мыслящих людей, изложив с трибуны свою новую, ни
с чем не сообразную версию жизни поэта Клаудио
Ромеро. Какой-то хроникер писал, что Фрага, по всей
видимости, был не вполне здоров (достаточно прозрач-
ный эвфемизм!), ибо, помимо всего прочего, иной раз
заговаривался, выступая как бы от лица Ромеро. Ора-
тор, правда, замечал свою оплошность, но тут же сно-
ва впадал в эту странную ошибку. Другой корреспон-
дент отметил, что Фрага держал в руке два или три
сплошь исписанных листка бумаги, но почти ни разу
не заглянул в них, и создалось впечатление, будто он
говорит для себя, одобряя или опровергая свои же
только что высказанные мысли, что вызывало расту-
щее раздражение, перешедшее затем в негодование
многочисленной аудитории, собравшейся с явным на-
мерением выразить ему свою искреннюю признатель-
ность. Еще в одной газете рассказывалось о яростной
полемике между Фрагой и доктором Ховельяносом
после окончания речи и о том, что многие, вслух воз-
мущаясь, покидали зал; с неодобрением упоминалось
также, что на просьбу доктора Ховельяноса предста-
вить бесспорные доказательства его шатких обвине-
ний, порочащих священную память Клаудио Ромеро,
лауреат только пожал плечами и потер рукою лоб,
словно давая понять, что требуемые доказательства не
выходят за пределы его воображения, а затем впал в
прострацию, не замечая ни ропота расходившейся
публики, ни вызывающе громких аплодисментов и
поздравлений со стороны нескольких молодых лю-
дей, ценителей юмора, которые, казалось, были в во-
сторге от такого оригинального ответа на присужде-
ние Национальной премии.
Когда Фрага два часа спустя после торжественного
акта вернулся в усадьбу, Офелия молча протянула ему
список поздравителей, звонивших по телефону, — от-
крывал его министр иностранных дел, а кончал родной
273
Хулио Кортасар
брат, с которым они давно порвали отношения. Он
рассеянно взглянул на столбец имен — одни были жир-
но подчеркнуты, другие начертаны небрежно. Листок
выскользнул из его руки и упал на ковер. Ничего не
замечая, Фрага стал подниматься по лестнице в свой
кабинет.
Прошло немало времени, прежде чем Офелия ус-
лышала его тяжелые шаги там, наверху. Она легла и
постаралась ни о чем не думать. Шаги то приближа-
лись, то удалялись, иногда затихали: наверное, он ос-
танавливался у письменного стола, размышляя о чем-
то. Спустя час она услышала скрип лестницы и шаги
у двери в спальню. Не открывая глаз, она почувство-
вала, как осели пружины под тяжестью тела и он вы-
тянулся на спине рядом с ней. Холодная рука сжала
ее руку. В темноте Офелия коснулась губами его
щеки.
— Единственное, чего я не понимаю... — сказал
Фрага, словно обращаясь не к ней, а в пустоту, — по-
чему я так долго не сознавал, что знал это всегда. Глу-
по было бы думать, что я медиум. У меня с Ромеро
ничего общего. До последних дней у меня не было с
ним ничего общего.
— Ты бы поспал немного, — сказала Офелия.
— Нет, я должен разобраться. Существует то, что
я еще не смог постичь, и то, что начнется завтра или
уже началось сегодня вечером. Мне конец, понима-
ешь? Мне никогда не простят того, что я сотворил им
кумира, а потом вырвал его у них из рук и разбил на
куски. И представь себе, как все странно и глупо: Ро-
меро ведь остается автором лучших стихотворений
двадцатых годов. Но идолы не могут иметь глиняных
ног; и с таким же цинизмом мне завтра заявят об этом
мои дорогие коллеги.
— Но если ты считал своим долгом сказать правду...
— Я ничего не считал, Офелия. Сказал — и все.
Или кто-то сказал за меня. Сегодня вечером мне пока-
274
Шаги по следам
залось, что это единственный путь. Я мог поступить
только так, и не иначе.
— Может быть, лучше было бы чуть-чуть подо-
ждать, — робко сказала Офелия. — А то вдруг сразу,
в лицо...
Она хотела сказать «министру», и Фрага услышал
это слово так ясно, будто оно было произнесено.
Улыбнулся и погладил ее по руке. Мало-помалу мут-
ная вода спадала, нечто еще неясное начинало выри-
совываться, приобретать очертания. Долгое, тоскливое
молчание Офелии помогало сосредоточиться, прислу-
шаться к себе, и он глядел в темноту широко раскры-
тыми глазами.
Нет, никогда бы, наверное, ему не понять, почему
раньше от него ускользало то, что было ясно как день,
если бы в конце концов он не признался себе, что сам
такой же ловкач и каналья, как Ромеро. Одна мысль
написать книгу уже заключала в себе желание взять ре-
ванш у общества, добиться легкого успеха, вернуть то,
что ему причитается и что еще более хваткие приспособ-
ленцы у него отняли. С виду безукоризненно точная
«Жизнь поэта» уже при рождении была оснащена всем
необходимым, чтобы пробиться на книжные прилавки.
Каждый этап ее триумфа был заранее обдуман, скрупу-
лезно подготовлен каждой главой, каждой фразой. Даже
его ирония, его все возраставшее равнодушие к этим по-
бедам по сути тоже были одной из личин этой нечистоп-
лотной затеи. Под скромной обложкой «Жизни» испод-
воль свивали гнезда радиопередачи и кинофильмы,
дипломатический пост в Европе и Национальная премия,
богатство и слава. Лишь у самого финиша ждало нечто
непредвиденное, чтобы рухнуть на тщательно отлажен-
ный механизм и превратить его в груду обломков. И не-
зачем теперь думать об этом непредвиденном, страшить-
ся чего-то, сходить с ума от проигрыша.
— У меня нет с ним ничего общего, — повторил
Фрага, закрывая глаза. — Не знаю, как это случилось,
275
Хулио Кортасар
Офелия, мы совсем разные люди. — Он почувствовал,
что она беззвучно плачет. — Но тогда получается еще
хуже. Словно бы мы с ним заражены одним и тем же
вирусом и болезнь моя развивалась скрыто, а потом
вдруг выявилась, и скверна вышла наружу. Всякий
раз, когда мне надо было сделать выбор, принять ре-
шение за этого человека, я выбирал именно ту показ-
ную сторону, которую он настойчиво демонстрировал
нам при жизни. Мой выбор был его выбором, хотя
кто-нибудь мог открыть иную правду его жизни, его
писем, даже его последнего года, когда близость смер-
ти обнажила всю его суть. Я не желал ни в чем убеж-
даться, не хотел добираться до истины, ибо тогда,
Офелия, тогда Ромеро не был бы тем, кто был нужен
мне и ему самому, чтобы создать легенду, чтобы...
Он умолк, но все само собой упорядочилось и ло-
гически завершилось. Теперь он допускал свою тож-
дественность с Ромеро, в которой не было ничего
сверхъестественного. Узами братства связали их и ли-
цемерие, и ложь, и мечта о головокружительном взле-
те, но также и беда, поразившая их и повергшая в
прах. Просто и ясно представилось Фраге, что такие,
как он, всегда будут Клаудио Ромеро, а вчерашние и
завтрашние Ромеро всегда будут Хорхе Фрагой. Про-
изошло именно то, чего он боялся в тот далекий сен-
тябрьский вечер: он все-таки написал свою биографию.
Хотелось рассмеяться, и в то же время подумалось о
револьвере, который хранился в письменном столе.
Он так и не вспомнил, в эту ли минуту или позже
Офелия сказала: «Самое главное — что сегодня ты
выложил им правду». Об этом он тогда не думал, не
хотелось снова переживать эти невероятные минуты,
когда он говорил, глядя прямо в лицо тем, чьи востор-
женные или вежливые улыбки постепенно уступали
место злобной или презрительной гримасе, тем, кто
вздымал в знак негодования руки. Но лишь они, эти
минуты, имели цену, лишь они были подлинными и
276
Шаги по следам
непреходящими во всей этой истории: никто не мог
отнять у него минуты истинного триумфа, действи-
тельно не имевшего ничего общего ни с фарисейским
вымыслом, ни с тщеславием. Когда он склонился над
Офелией и нежно провел рукой по ее волосам, ему на
какой-то миг показалось, что это — Сусана Маркес и
что его нежность спасает и удерживает ее возле него.
В то же время Национальная премия, пост дипломата
в Европе и прочие блага — это Ирена Пас, нечто та-
кое, что надо отвергнуть, отбросить, если не хочешь
полностью уподобиться Ромеро, целиком воплотиться
в лжегероя книги и радиопостановки.
А потом — этой же ночью, которая тихо вращала
небосвод, сверкавший звездами, — другая колода карт
была перетасована в бескрайнем одиночестве бессонни-
цы. Утро принесет с собой телефонные звонки, газе-
ты, скандал, раздутый на две колонки. Ему показалось
немыслимой глупостью даже на миг подумать о том,
что все потеряно, когда стоит только проявить немно-
го расторопности и прыти — и ход за ходом партия
будет отыграна. Все зависит от быстроты действий, от
нескольких встреч. Если только захотеть, то и сообще-
ния об отмене премии и отказе Министерства иност-
ранных дел от его кандидатуры могут обернуться весь-
ма приятными известиями, которые откроют ему путь
в большой мир массовых тиражей и переводных изда-
ний. Но можно, конечно, и дальше лежать на спине в
постели, прекратить всякие визиты, месяцами жить в
тиши этой усадьбы, возобновить и продолжить свои
филологические изыскания, восстановить прежние,
уже прервавшиеся знакомства. Через полгода он был
бы всеми забыт, благополучно вытеснен из рядов сча-
стливцев очередным, еще более бесталанным сочини-
телем.
Оба пути были в равной мере просты, в равной мере
надежны. Осталось только решить. Нет, все решено.
Однако он еще продолжал размышлять ради самих
277
Хулио Кортасар
размышлений, обдумывать и взвешивать, доказывать
себе правильность своего выбора, пока рассветные
лучи не стали светлить окно и волосы спящей Офелии,
а расплывчатый силуэт сейбы в саду не начал уплот-
няться на глазах — как будущее, которое сгущается в
настоящее, постепенно затвердевает, принимает свою
дневную форму, смиряется с ней и отстаивает ее и
осуждает в свете нового дня.
РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В КАРМАНЕ
То, о чем я сейчас пишу, для других могло стать
рулеткой или тотализатором, но не деньги мне были
нужны. Я вдруг почувствовал — или решил, — что
темное окно метро может дать мне ответ и помочь най-
ти счастье именно здесь, под землей, где особенно ос-
тро ощущается жесточайшее разобщение людей, а вре-
мя рассекается короткими перегонами и его отрезки —
вместе с каждой станцией — остаются позади, во тьме
тоннеля. Я говорю о разобщенности, чтобы лучше по-
нять (а мне довелось многое понять с тех пор, как я
начал свою игру), на чем была основана моя надежда
на совпадение, вероятно, зародившаяся, когда я гля-
дел на отражения в оконном стекле вагона, — надеж-
да покончить с разобщенностью, о которой люди, ка-
жется, и не догадываются. Впрочем, кто знает, о чем
думают в этой толкотне люди, входящие и выходящие
на остановках, о чем, кроме того, чтобы скорее до-
ехать, думают эти люди, входящие тут или там, чтобы
выйти там или тут, люди совпадают, оказываются вме-
сте в пределах вагона, где все заранее предопределе-
но, хотя никто не знает, выйдем ли мы вместе, или я
выйду раньше того длинного мужчины со свертками,
и поедет ли та старуха в зеленом до конечной останов-
ки или нет, выйдут ли эти ребятишки сейчас... да, на-
верно, выйдут, потому что ухватились за свои ранцы
и линейки и пробираются, хохоча и толкаясь, к две-
рям, а вот в том углу какая-то девушка расположи-
лась, видимо, надолго, на несколько остановок, заняв
освободившееся место, а эта, другая, пока остается
загадкой.
279
Хулио Кортасар
Да, Ана тоже оставалась загадкой. Она сидела очень
прямо, чуть касаясь спинки скамьи у самого окна, и
была уже в вагоне, когда я вошел на станции «Этьен
Марсель», а негр, сидевший напротив нее, как раз
встал, освободив место, на которое никто не покушал-
ся, и я смог, бормоча извинения, протиснуться меж
коленей двух сидевших с краю пассажиров и сесть на-
против Аны. Тотчас же — ибо я спустился в метро,
чтобы еще раз сыграть в свою игру, — я отыскал в
окне отражение профиля Маргрит и нашел, что она
очень мила, что мне нравятся ее черные волосы, эта
прядь, косым крылом прикрывающая лоб.
Нет, имена — Маргрит или Ана — не были приду-
маны позже и не служат сейчас, когда я делаю эту за-
пись в блокноте, чтоб отличить одну от другой: имена,
как того требовали правила игры, возникли сразу, без
всякой прикидки. Скажем, отражение той девушки в
окне могло зваться только Маргрит, и никак иначе, и
только Аной могла называться девушка, сидевшая на-
против меня и на меня не смотревшая, а устремившая
невидящий взор на это временное скопище людей, где
каждый притворяется, что смотрит куда-то в сторону,
только, упаси Бог, не на ближнего своего. Разве лишь
дети прямо и открыто глядят вам в глаза, пока их тоже
не научат смотреть мимо, смотреть не видя, с этаким
гражданственным игнорированием любого соседа, лю-
бых интимных контактов; когда всяк съеживается в
собственном мыльном пузыре, заключает себя в скоб-
ки, заботливо отгораживаясь миллиметровой воздуш-
ной прокладкой от чужих локтей и коленей или углу-
бившись в книжку либо в «Франс суар», а чаще всего,
как Ана, устремив взгляд в пустоту, в эту идиотскую
«ничейную зону», которая находится между моим ли-
цом и лицом мужчины, вперившего взор в «Фигаро».
И именно поэтому Маргрит (а если я правильно уга-
дал, то в один прекрасный момент и Ана) должна была
бросить рассеянный взгляд в окно, Маргрит должна
280
Рукопись, найденная в кармане
увидеть мое отражение, и наши взгляды скрестятся за
стеклом, на которое тьма тоннеля наложила тончай-
ший слой ртути, набросила черный колышущийся бар-
хат. В этом эфемерном зеркале лица обретают какую-
то иную жизнь, перестают быть отвратительными
гипсовыми масками, сотворенными казенным светом
вагонных ламп, и — ты не посмела бы отрицать этого,
Маргрит, — могут открыто и честно глядеть друг на
друга, ибо на какую-то долю минуты наши взгляды
освобождаются от самоконтроля. Там, за стеклом, я не
был мужчиной, который сидел напротив Аны и на ко-
торого Ана не смогла открыто смотреть в вагоне мет-
ро, но, впрочем, Ана и не смотрела на мое отраже-
ние — смотрела Маргрит, а Ана тотчас отвела взор от
мужчины, сидевшего напротив нее, — нехорошо смот-
реть на мужчину в метро, — повернула голову к окон-
ному стеклу и тут увидела мое отражение, которое
ждало этого момента, чтобы чуть-чуть раздвинуть губы
в улыбке — вовсе не нахальной и не вызывающей, —
когда взгляд Маргрит камнем упал на мой. Все это
длилось мгновение или чуть больше, но я успел уло-
вить, что Маргрит заметила мою улыбку и что Ана
была явно шокирована, хотя она всего лишь опустила
голову и сделала вид, будто проверяет замок на своей
сумке из красной кожи. Право, мне захотелось еще раз
улыбнуться, хотя Маргрит больше не смотрела на
меня, так как Ана перехватила и осудила мою улыбку.
И поэтому уже не было необходимости, чтобы Ана или
Маргрит смотрели на меня, — впрочем, они занялись
детальным изучением замка на красной сумке Аны.
Как это и прежде бывало, во времена Паулы (во
времена Офелии) и всех тех, кто с видимым интере-
сом рассматривал замок на сумке, пуговицу или сгиб
журнальной страницы, во мне снова разверзлась без-
дна, где клубком скрутились страх и надежда, схвати-
лись насмерть, как пауки в банке, а время стало отсчи-
тываться частыми ударами сердца, совпадать с пульсом
281
Хулио Кортасар
игры, и теперь каждая станция метро означала новый,
неведомый поворот в моей жизни, ибо такова была
игра. Взгляд Маргрит и моя улыбка, мгновенное от-
ступление Аны, занявшейся замком своей сумки, были
торжественным открытием церемонии, которая вопре-
ки всем законам разума предпочитала иной раз самые
дикие несоответствия нелепым цепям обыденной при-
чинности.
Условия игры не были сложными, однако сама игра
походила на сражение вслепую, на беспомощное ба-
рахтанье в вязком болоте, где всюду, куда ни глянь,
перед вами вырастает раскидистое дерево судьбы не-
исповедимой. Мондрианово дерево парижского метро-
политена с его красными, желтыми, синими и черными
ветвями запечатлело обширное, однако ограниченное
число сообщающихся станций. Это дерево живет два-
дцать из каждых двадцати четырех часов, наполняется
бурлящим соком, капли которого устремляются в опре-
деленные ответвления: одни выкатываются на «Шателе»,
другие входят на «Вожирар», третьи делают пересадку
на «Одеоне», чтобы следовать в «Ла Мотт-Пике*, — сот-
ни, тысячи. А кто знает, сколько вариантов пересадок
и переходов закодировано и запрограммировано для
всех этих живых частиц, внедряющихся в чрево горо-
да там и выскакивающих тут, рассыпающихся по Га-
лереям Лафайет, чтобы запастись либо пачкой бумаж-
ных салфеток, либо парой лампочек на третьем этаже
магазина близ улицы Гей-Люссака.
Мои правила игры были удивительно просты, пре-
красны, безрассудны и деспотичны. Если мне нрави-
лась женщина, сидевшая напротив меня у окна, если
ее изображение в окне встречалось глазами с моим
изображением в окне, если улыбка моего изображения
в окне смущала, или радовала, или злила изображение
женщины в окне, если Маргрит увидела мою улыбку
и Ана тут же опустила голову и стала усердно разгля-
дывать замок своей красной сумки, значит, игра нача-
282
Рукопись, найденная в кармане
лась независимо от того, как встречена улыбка — с
раздражением, удовольствием или видимым равноду-
шием. Первая часть церемонии на этом завершалась:
улыбка замечена той, для которой она предназначена,
а затем начиналось сражение на дне бездны, тревож-
ное колебание — от станции до станции — маятника
надежды.
Я думаю о том, как начался тот день; тогда в игру
вступила Маргрит (и Ана), неделей же раньше — Па-
ула (и Офелия): рыжеволосая девушка вышла на од-
ной из самых каверзных станций, на «Монпарнас-
Бьенвеню», которая, подобно зловонной многоголовой
гидре, не оставляла почти никакого шанса на удачу. Я
сделал ставку на переход к линии «Порт-де-Вавен» и
тут же, у первой подземной развилки, понял, что Пау-
ла (что Офелия) направится к переходу на станцию
«Мэрия Исси*. Ничего не поделаешь, оставалось толь-
ко взглянуть на нее в последний раз на перекрестке
коридоров, увидеть, как она исчезает, как ее заглаты-
вает лестница, ведущая вниз. Таково было условие
игры: улыбка, замеченная в окне вагона, давала право
следовать за женщиной и почти безнадежно надеяться
на то, что ее маршрут в метро совпадает с моим, выб-
ранным еще до спуска под землю, а потом — так было
всегда, вплоть до сегодняшнего дня — смотреть, как
она исчезает в другом проходе, и не сметь идти за ней.
Возвращаться с тяжелым сердцем в наземный мир,
забиваться в какое-нибудь кафе и опять жить как жи-
вется, пока мало-помалу через часы, дни или недели
снова не одолеет охота попытать счастья и потешить
себя надеждой, что все совпадет — женщина и отраже-
ние в стекле, радостно встреченная или отвергнутая
улыбка, направление поездов, — и тогда наконец, да,
наконец с полным правом можно будет приблизиться
и сказать ей первые трудные слова, пробивающие тол-
щу застоявшегося времени, ворох копошащихся в без-
дне пауков.
283
Хулио Кортасар
Когда мы подъехали к станции «Сен-Сюлышо, кто-
то рядом со мной направился к выходу. Сосед Аны
тоже вышел, и она сидела теперь одна напротив меня
и уже не разглядывала свою сумку, а, рассеянно
скользнув взглядом по моей фигуре, остановила глаза
на картинках, рекламирующих горячие минеральные
источники и облепивших все четыре угла вагона. Мар-
грит не поворачивала головы к окну, чтобы увидеть
меня, но это как раз и говорило о возникшем контак-
те, о его неслышной пульсации. Ана же была, навер-
ное, слишком робка, или ей просто казалось глупым
глядеть на отражение лица, которое расточает улыбки
Маргрит. Станция «Сен-Сюльпис» имела для меня
очень важное значение, потому что до конечной «Порт-
д'Орлеан» оставалось восемь остановок, лишь на трех
из них были пересадки, и, значит, только в случае если
Ана выйдет на одной из этих трех, у меня появится
шанс на возможное совпадение. Когда поезд стал при-
тормаживать перед «Сен-Пласид», я замер, глядя в
окно на Маргрит, надеясь встретиться с ней взглядом,
а глаза Аны в эту минуту неторопливо блуждали по
вагону, словно она была убеждена, что Маргрит боль-
ше не взглянет на меня и потому нечего больше и ду-
мать об этом отражении лица, которое ждало Маргрит,
чтобы улыбнуться только ей.
Она не сошла на «Сен-Пласид», я знал об этом еще
до того, как поезд начал тормозить, ибо собирающие-
ся выйти пассажиры обычно проявляют суетливость,
особенно женщины, которые нервно ощупывают свер-
тки, запахивают пальто или, перед тем как встать, ог-
лядывают проход, чтобы не наткнуться на чужие ко-
лени, когда внезапное снижение скорости превращает
человеческое тело в неуправляемый предмет. Ана рав-
нодушно взирала на станционные рекламы, лицо Мар-
грит было смыто с окна светом наружных ламп, и я не
мог знать, взглянула она на меня или нет, да и мое
отражение тонуло в наплывах неоновых огней и рек-
284
Рукопись, найденная в кармане
ламных афиш, а потом в мелькании входящих и выхо-
дящих людей. Если бы Ана вышла на «Монпарнас-
Бьенвеню», мои шансы стали бы минимальны. Как тут
не вспомнить о Пауле (об Офелии) — ведь скрещение
четырех линий на этой станции сводило почти к нулю
возможность угадать ее выбор. И все же в день Паулы
(Офелии) я до абсурда был уверен, что наши пути
совпадут, и до последнего момента шел в трех метрах
позади этой неторопливой девушки с длинными рыжи-
ми волосами, словно припорошенными сухой хвоей, и,
когда она свернула в переход направо, голова моя дер-
нулась, как от удара в челюсть. Нет, я не хотел, чтобы
теперь то же произошло с Маргрит, чтобы вернулся
этот страх, чтобы это повторилось на «Монпарнас-
Бьенвеню», и незачем было вспоминать о Пауле (об
Офелии), прислушиваться к тому, как пауки в бездне
начинают душить робкую надежду на то, что Ана (что
Маргрит)... Но разве кто-нибудь откажется от наивных
самоутешений, которые помогают нам жить? Я тут же
сказал себе, что, возможно, Ана (возможно, Маргрит)
выйдет не на «Монпарнас-Бьенвеню», а на какой-то
другой, еще остающейся станции; что, может быть, она
не пойдет в тот переход, который для меня закрыт; что
Ана (что Маргрит) не выйдет на «Монпарнас-Бьенве-
ню» (не вышла), не выйдет на «Вавен» — и она дей-
ствительно не вышла! — что, может быть, выйдет на
«Распай», на этой первой из двух последних возмож-
ных станций... А когда она и тут не вышла, я уже знал,
что остается только одна станция, где я мог дальше
следовать за ней, ибо три последующие переходов не
имели и в счет не шли. Я снова стал искать взглядом
Маргрит в стекле окна, стал звать ее из безмолвного и
окаменевшего мира, откуда должен был долететь до
нее мой призыв о помощи, докатиться прибоем. Я
улыбнулся ей, и Ана не могла этого не видеть, а Марг-
рит не могла этого не чувствовать, хотя и не смотрела
на мое отражение, по которому хлестали светом лампы
285
Хулио Кортасар
тоннеля перед станцией «Данфер-Рошро». Первый ли
толчок тормозов заставил вздрогнуть красную сумку
на коленях Аны или всего лишь чувство досады взмет-
нуло ее руку, откинувшую со лба черную прядь? Я не
знал, но в эти считанные секунды, пока поезд замирал
у платформы, пауки особенно жестоко бередили мое
нутро, предвещая новое поражение. Когда Ана легким
и гибким движением выпрямила свое тело, когда я
увидел ее спину среди пассажиров, я, кажется, про-
должал бессмысленно оглядываться, ища лицо Марг-
рит в стекле, ослепшем от света и мельканий. Затем
встал, словно не сознавая, что делаю, и выскочил из
вагона, и устремился покорной тенью за той, что шла
по платформе, пока вдруг не очнулся от мысли, что
сейчас мне предстоит последнее испытание, будет сде-
лан выбор, окончательный и бесповоротный.
Понятно, что Ана (Маргрит) либо пойдет своим
обычным путем, либо свернет, куда ей вздумается, я
же, еще входя в вагон, твердо знал: если кто-нибудь
окажется в игре и выйдет на *Данфер-Рошро», в мою
комбинацию будет включен переход на линию «На-
сьон-Этуаль». Равным образом, если бы Ана (если бы
Маргрит) вышла на «Шателе*, я имел бы право сле-
довать за ней лишь по переходу к «Венсен-Нейиж На
этом, решающем, этапе игра была бы проиграна, если
бы Ана (если бы Маргрит) направилась к линии «Де
Ско» или к выходу на улицу. Все должно было ре-
шиться моментально, ибо на станции «Данфер-Рошро»
нет вопреки обыкновению бесчисленных коридоров и
лестницы быстро доставляют человека к месту назна-
чения или — коль скоро речь идет о моей игре с судь-
бой — к месту предназначения. Я видел, как она
скользит в толпе, как равномерно покачивается крас-
ная сумка — будто игрушечный маятник, — как она
вертит головой в поисках табличек-указателей и, се-
кунду поколебавшись, сворачивает налево. Но слева
был выход прямо на улицу...
286
Рукопись, найденная в кармане
Я не знаю, как это выразить: пауки буквально раз-
дирали мне нутро, но я честно вел себя в первую ми-
нуту и продолжал идти за ней просто так, машиналь-
но, чтобы потом покориться неизбежности и сказать
там, наверху: что ж, ступай своей дорогой. Но вдруг,
на середине лестницы, я понял, что нет, что, наверное,
единственный способ убить пауков — это преступить
закон, нарушить правила хотя бы один раз. Пауки,
впившиеся было в мой желудок в ту минуту, когда Ана
(когда Маргрит) пошла вверх по запретной лестнице,
сразу притихли, и весь я внезапно обмяк, по телу раз-
лилась усталость, хотя ноги продолжали автоматичес-
ки преодолевать ступеньку за ступенькой. Все мысли
улетучились, кроме одной: я все еще вижу ее, вижу,
как красная сумка, приплясывая, устремляется на-
верх, к улице, как черные волосы ритмично подраги-
вают в такт шагам. Уже стемнело, порывистый холод-
ный ветер бросал в лицо снег с дождем; я знаю, что
Ана (что Маргрит) не испугалась, когда я поравнялся
с ней и сказал: «Не может быть, чтобы мы так и ра-
зошлись, не успев встретиться*.
Позже, в кафе, уже только Ана, ибо образ Маргрит
поблек перед реальностью чинзано и сказанных слов,
призналась мне, что ничего не понимает, что ее зовут
Мари-Клод, что моя улыбка в окне вагона ее смутила,
что она хотела было встать и пересесть на другое мес-
то, что потом не слышала моих шагов за своей спиной
и что на улице — вопреки здравому смыслу — совсем
не испугалась. Так говорила она, глядя мне в глаза,
потягивая чинзано, улыбаясь без всякого смущения,
вовсе не стыдясь того, что не где-нибудь, а на улице и
почти без колебаний приняла мое неожиданное пред-
ложение пойти в кафе. В минуты этого счастья, осве-
жавшего брызгами прибоя, ласкавшего тополиным
пухом, я не мог рассказать ей о том, что она сочла бы
за манию или безумство, что, собственно, и было безум-
ством, если на это взглянуть иными глазами, с иного
287
Хулио Кортасар
берега жизни. Я говорил ей о ее непослушной пряди и
красной сумке, о ее пристрастии к рекламам горячих
источников, о том, что улыбался ей не потому, что я
скучающий неудачник или донжуан; я желал подарить
ей цветок, дать знак, что она мне нравится, что мне
хорошо, что хорошо ехать вместе с ней, что хорошо
еще одну сигарету, еще рюмку...
Ни одной секунды мы не фальшивили, вели разго-
вор как старые знакомые, и как будто все так и надо,
и смотрели друг на друга без чувства неловкости. Я ду-
маю, что Маргрит тоже не испытывала бы ложного
стыда, как и Мари-Клод, если бы ответила на мою
улыбку в окне вагона, если бы так много не размыш-
ляла об условностях, о том, что нельзя отвечать, когда
с тобой заговаривают на улице и хотят угостить кон-
фетами и пригласить в кино... А Мари-Клод тем вре-
менем отбросила всякую мысль о моей улыбке «толь-
ко для Маргрит»; Мари-Клод и на улице, и в кафе
даже полагала, что это была хорошая улыбка, и что
незнакомец в метро улыбался Маргрит вовсе не для
того, чтобы закинуть удочку в другой садок, и что моя
нелепая манера знакомиться была единственно спра-
ведливой и разумной и вполне позволяла ответить
«да», да, можно вместе выпить рюмочку и поболтать в
кафе.
Не помню, что я рассказывал о себе, вероятно, все,
кроме своей игры, а значит, не так-то много. В один
прекрасный миг мы вместе рассмеялись, кто-то из нас
первым пошутил, а потом оказалось, что нам нравятся
одни и те же сигареты и Катрин Денев. Она разреши-
ла мне проводить ее до дверей дома, протянула руку
без тени жеманства и дала согласие прийти в то же
самое кафе и в тот же самый час во вторник.
Я взял такси и поехал домой, впервые погрузив-
шись в себя как в какую-то неведомую и чужую стра-
ну, повторяя себе, что «да», что Мари-Клод, что «Дан-
фер-Рошро», и плотно смыкал веки, чтобы дольше
288
Рукопись, найденная в кармане
видеть ее черные волосы, забавное покачивание голо-
вой при разговоре, улыбку. Мы никогда не опаздыва-
ли и подробно обсуждали фильмы, говорили о своей
работе, выясняли причины некоторых наших идейных
расхождений. Она продолжала вести себя так, словно
каким-то чудесным образом ее вполне устраивает это
наше общение — без лишних объяснений, без лишних
расспросов, и, кажется, ей даже в голову не приходи-
ло, что какой-нибудь пошляк мог бы принять ее за
потаскушку или за дурочку; устраивает и то, что я не
пытался сесть с ней в кафе на один диванчик, что, пока
мы шли по улице Фруадево, ни разу не положил ей
руку на плечи, избегая этого первого интимного жеста
и зная, что она в общем живет одна — младшая сестра
не слишком часто бывала в ее квартире на четвертом
этаже, — не просил позволения подняться к ней.
Увы, она и не подозревала, что существуют пауки.
Во время наших трех или четырех встреч они не тер-
зали меня, затаившись в бездне, ожидая дня, когда я
одумаюсь, будто бы я уже не думал обо всем, но были
вторники, было кафе и была радость, что Мари-Клод
уже там или что вот-вот распахнется дверь и влетит это
темноволосое упрямое создание, которое, нимало о том
не ведая, боролось против вновь проснувшихся пау-
ков, против нарушения правил игры, защищаясь от
них легким прикосновением руки, непокорной пря-
дью, то и дело падавшей на лоб. В какой-то момент
она, казалось, что-то поняла, умолкла и выжидатель-
но смотрела на меня, очевидно, заметив, какие я при-
лагаю усилия, чтобы продлить передышку, чтобы
придержать пауков, снова начинавших орудовать, не-
смотря на Мари-Клод, против Мари-Клод, которая
все-таки ничего не понимала, сидела и молчала в ожи-
дании. Нет — наполнять рюмки, и курить, и болтать с
ней, до последнего отстаивая междуцарствие без пау-
ков, расспрашивать ее о жизни, о повседневных хло-
потах, о сестре-студентке и немудреных радостях и так
10 X. Кортасар
289
Хулио Кортасар
желать эту черную прядь, прикрывающую ей лоб, же-
лать ее саму как конца, как действительно последнюю
остановку на последних метрах жизни, но была без-
дна, была расщелина между моим стулом и этим ди-
ванчиком, где мы могли бы поцеловаться, где мои
губы впервые прикоснулись бы к аромату Мари-Клод,
прежде чем мы пошли бы, обнявшись, к ее дому, под-
нялись бы по лестнице и избавились от одежд и ожи-
даний.
И я ей обо всем рассказал. Как сейчас помню: клад-
бищенская стена, и Мари-Клод, прислонившаяся к
ней, а я говорю-говорю, зарыв лицо в горячий мех ее
пальто, и вовсе не уверен, что мой голос, мои слова
доходят до нее, что она может понять. Я сказал ей обо
всем, о всех подробностях игры, о ничтожных шансах
на счастье, исчезавших вместе со столькими Паулами
(столькими Офелиями), которые всегда избирали дру-
гой путь; о пауках, которые в конце концов возвраща-
лись. Мари-Клод заплакала, я чувствовал, как она
дрожит, хотя словно еще пытается защитить меня, под-
ставить плечо, прислонившись к стене мертвых. Она
ни о чем меня не спросила, не захотела узнать ни «по-
чему», ни «с каких пор», ей в голову не приходило
уничтожить раз и навсегда заведенный механизм, ра-
ботающий против города и его табу. Только тихое
всхлипывание, похожее на стоны маленького ранено-
го зверька, звучало бессильным протестом против три-
умфа игры, против дикой пляски пауков в бездне.
В подъезде ее дома я сказал ей, что еще не все по-
теряно, что от нас обоих зависит, состоится ли наша
настоящая встреча; теперь и она знает правила игры,
и они упрощаются уже потому, что отныне мы будем
искать только друг друга. Она сказала, что попросит
две недели в счет отпуска и будет брать с собой в мет-
ро книгу, и тогда сырое, враждебное время в этом под-
земном мире пролетит быстрее; что станет придумы-
вать самые разные комбинации и ждать меня, читая
290
Рукопись, найденная в кармане
книги или разглядывая афиши. Мы не хотели думать
о несбыточности, о том, что, если и встретимся в од-
ном вагоне, это еще ничего не значит, что на сей раз
нельзя допускать ни малейшего самообмана. Я попро-
сил, чтобы она ничуть не волновалась, спокойно езди-
ла в метро и не плакала эти две недели, пока я буду ее
искать. Без слов она поняла, что, если этот срок исте-
чет и мы не увидимся или увидимся, но коридоры уве-
дут нас в разные стороны, уже не имеет смысла воз-
вращаться в кафе или ждать друг друга возле подъезда
ее дома.
У подножия лестницы, которую желтый свет лам-
почек протягивал ввысь, до самого окна той вообража-
емой Мари-Клод, что спала в своей квартире, в своей
постели, раскинувшись во сне, я поцеловал ее волосы
и медленно отпустил ее теплые руки. Она не искала
моих губ, мягко отстранилась от меня и, повернувшись
ко мне спиной, пошла вверх по лестнице, по одной из
тех многих лестниц, которые уводили их от меня, не
давая идти им вослед.
Я вернулся домой пешком, без пауков, опустошен-
ный, но словно бы омытый новой надеждой. Теперь
пауки мне были не страшны, игра начиналась заново,
как не один раз прежде, но отныне с одной только
Мари-Клод. В понедельник я спустился на станцию
«Куронн* ранним утром и поднялся на «Макс Дор-
муа» поздним вечером, во вторник вошел на <Кримэ»,
в среду на «Филип-Огюст», точно соблюдая правила,
выбирая линии с пятнадцатью станциями, четыре из
которых имели пересадку; на первой из них я должен
был выбрать «Севр-Монрей», на второй — «Клиши
Порт-Дофин», произвольно, не подчиняясь никакой
логике, ибо ее здесь и не могло быть, хотя Мари-Клод,
наверно, выходила поблизости от своего дома, на
«Данфер-Рошро» или на «Корвизар», возможно, де-
лая пересадку на станции «Пастер», чтобы ехать за-
тем к «Фальгиер». Снова и снова мондрианово дерево
291
Хулио Кортасар
раскидывало свои безжизненные ветви, случай сплетал
красные, синие, белые пунктирные искушения. Чет-
верг, пятница, суббота. Стоять, стоять на платформе,
смотреть, как подходит поезд, семь или восемь вагонов,
как они замедляют ход, бежать в хвост поезда и втис-
киваться в последний вагон, но там нет Мари-Клод;
выходить на следующей станции и ждать следующего
поезда, проезжать остановку и переходить на другую
линию, смотреть на скользящие мимо вагоны — без
Мари-Клод; опять пропускать один-два поезда, садить-
ся в третий, следовать до конечной остановки, возвра-
щаться на станцию, где можно сделать пересадку, ду-
мать, что она может сесть только в четвертый поезд,
прекращать поиски и подниматься наверх, чтобы пообе-
дать, а затем, сделав одну-две затяжки горьким сигарет-
ным дымом, снова возвращаться вниз, садиться на ска-
мью и ждать второго, пятого поезда. Понедельник,
вторник, среда, четверг — без пауков, ибо я все еще
надеюсь, ибо все сижу и жду на этой скамейке, на стан-
ции «Шмен-Вер», с этим блокнотом, в котором рука
пишет только для того, чтобы изобрести какое-нибудь
иное время, задержать шквал, несущий меня к субботе,
когда все, вероятно, будет кончено, когда я вернусь
домой один, а они опять проснутся и станут яростно
терзать, колоть, кусать меня, требуя возобновления
игры, других Мари-Клод, других Паул, — неизбежное
повторение после каждого краха, раковый рецидив.
Но сегодня еще только четверг, станция «Шмен-
Вер», наверху спускается на землю ночь, еще немного
можно потешить себя не такой уж абсурдной мыслью,
что во втором поезде в четвертом вагоне может оказать-
ся Мари-Клод, она будет сидеть у окна, вот она видит
меня и выпрямляется с криком, которого никто не мо-
жет слышать, никто, кроме меня; крик мне в лицо — и
я прыгаю в закрывающиеся двери, втискиваюсь в пере-
полненный вагон, расталкиваю огрызающихся пассажи-
ров, бормочу извинения, которых никто не ждет и не
292
Рукопись, найденная в кармане
принимает, и, наконец, останавливаюсь у скамейки, за-
нятой пакетами, зонтами, ногами, а Мари-Клод в ее се-
ром пальто у самого окна; черная прядь чуть шевельну-
лась при резком рывке вагона, а руки, сложенные на
коленях, едва заметно вздрогнули в призыве, которому
нет названия, который я сейчас услышу, обязательно
услышу. Не надо ни о чем говорить, да и невозможно
ничего сказать через эту непроницаемую стену отчуж-
денных лиц и черных зонтов между мной и Мари-Клод.
Осталось три станции с пересадками. Мари-Клод дол-
жна выбрать одну из них, пройти по платформе, напра-
виться к одному из переходов или к лестнице на улицу,
и она ничего не знает об избранном мною пути, с кото-
рого я на сей раз не сойду. Поезд подходит к станции
«Бастилия», но Мари-Клод сидит, люди входят и вы-
ходят, рядом с ней освобождается место, но я не шеве-
люсь, я не могу туда сесть, не могу вместе с ней волно-
ваться до дрожи, а она, конечно, страшно волнуется.
Вот остаются позади и «Ледрю Роллэн», и «Фуардерб-
Шалиньи»; Мари-Клод знает, что на этих, без переса-
док, станциях я не имею права следовать за ней, и бо-
ится шелохнуться; главные ставки в игре будут сделаны
на «Рейи-Дидро» или на «Домениль». Вот поезд подхо-
дит к «Рейи-Дидро», и я отвожу глаза, не хочу, чтобы
она знала, не хочу, чтобы догадалась, что это не здесь.
Когда поезд трогается, я вижу, что она сидит; нам оста-
ется последняя надежда: в «Домениле» только один пе-
реход и один выход на улицу — красное или черное, да
или нет.
И тогда мы глядим друг на друга, Мари-Клод под-
нимает голову и смотрит мне прямо в лицо, смотрит в
побелевшее лицо того, кто судорожно вцепился в по-
ручень и не сводит глаз с ее лица, с лица без единой
кровинки, с лица Мари-Клод, которая прижимает к
себе красную сумку и встанет, как только поезд порав-
няется с платформой «Домениль».
ЛЕТО
Под вечер Флоренсио с малышкой спустились к
летнему домику по тропинке, сплошь покрытой рытви-
нами и усеянной камнями, так что только Мариано и
Сульма отваживались ездить по ней на джипе. Дверь
открыла Сульма, и Флоренсио показалось, что глаза
у нее такие, как будто она только что резала лукови-
цы. Из другой двери появился Мариано, пригласил
гостей в дом, но Флоренсио хотел только, чтобы они
взяли к себе малышку до завтрашнего утра, потому что
ему надо съездить на побережье, срочное дело, а в се-
лении некого попросить о таком одолжении. Да, разу-
меется, сказала Сульма, оставляйте у нас, мы постелем
ей здесь же, внизу. Зайдите, выпейте рюмочку, угова-
ривал Мариано, всего-то пять минут, но Флоренсио
оставил машину на площади и ему надо ехать не меш-
кая; он поблагодарил обоих, поцеловал дочурку, кото-
рая уже обнаружила на диванчике стопку журналов;
когда дверь закрылась, Сульма и Мариано перегляну-
лись почти недоуменно, словно все произошло слиш-
ком быстро. Мариано пожал плечами и вернулся к
себе в мастерскую, где подклеивал старое кресло;
Сульма спросила малышку, не голодна ли та, предло-
жила ей посмотреть журналы, а то в кладовке есть
мячик и сачок для бабочек; малышка поблагодарила и
принялась листать журналы; Сульма понаблюдала за
ней немного, пока готовила к ужину артишоки, и по-
думала, что ее можно оставить играть в одиночестве.
Здесь, на юге, уже смеркалось рано, оставался все-
го месяц до возвращения в столицу, в другую — зим-
нюю — жизнь, которая, по сути, сведется все к тому
294
Лето
же житью-бытью — вместе, но на расстоянии, дружес-
кая приветливость, уважительное соблюдение бесчис-
ленных пустячных и деликатных ритуалов, принятых
между супругами, — вот как сейчас, кбгда Мариано
нужна конфорка, чтобы подогреть баночку клея, и
Сульма снимает с огня кастрюльку с картошкой и го-
ворит, что доварит потом, а Мариано благодарит, по-
тому что кресло уже почти готово и лучше подклеить
сразу же; ну конечно, ставь греться свой клей. Ма-
лышка листала журналы в глубине большой комнаты,
которая служила столовой и кухней, Мариано достал
из кладовки конфеты для нее; пора было пойти в сад
выпить рюмочку, поглядеть, как сгущается темнота
над холмами; на тропинке никогда никто не появлял-
ся, первый дом селения вырисовывался гораздо даль-
ше, на самом верху; перед их домиком гряда холмов
спускалась все дальше вниз, в глубь долины, уже по-
груженной в полумрак. Налей, я сейчас, сказала Суль-
ма. Все свершалось по заведенному порядку, всякому
делу свой час, и всякому часу свое дело, только вот из-
за малышки схема чуть-чуть сместилась; для нее табуре-
тик и кружка молока, погладить по головке, похвалить
за то, что так хорошо себя ведет. Сигареты, ласточки,
снующие над крышей домика; все повторялось, все
было как всегда, кресло, должно быть, совсем почти
высохло, оно подклеено, как этот новый день, в кото-
ром ничего нового нет. Незначительное разнообразие
вносилось присутствием малышки — в этот вечер —
да — иногда — появлением в полдень почтальона, на-
рушавшего их одиночество письмом для Мариано или
для Сульмы, которое адресат принимал и уносил, не
говоря ни слова. Еще один месяц предсказуемых по-
вторений, словно отрепетированных заранее, — и
джип, загруженный доверху, отвезет их обратно, в
столичную квартиру, в жизнь, которая отличается от
летней лишь по форме: компания Сульмы, друзья
Мариано тоже художники, послеобеденное хождение
295
Хулио Кортасар
по магазинам для нее, вечера в кафе для него, всюду
они появляются врозь, хоть и встречаются для соблю-
дения отлаженных ритуалов; утренний поцелуй и сов-
местное времяпрепровождение по нейтральной про-
грамме, вот как сейчас, когда Мариано предлагал еще
рюмочку, а Сульма кивала, глядя на дальние холмы,
уже темно-фиолетовые.
Что ты хотела бы на ужин, малышка? Мне то же,
что вам, сеньора. А вдруг она не любит артишоков,
сказал Мариано. Нет, люблю, сказала малышка, с мас-
лом и уксусом, только соли поменьше, от соли щиплет
во рту. Они рассмеялись, для тебя приготовим отдель-
но. И яйцо всмятку, ты ешь всмятку? Ем, ложечкой,
сказала малышка. И соли поменьше, от соли щиплет
во рту, пошутил Мариано. От соли очень щиплет во
рту, сказала малышка, я своей кукле даю пюре без
соли, сегодня я куклу не взяла, папа очень спешил, и
я не успела. Хорошая будет ночь, подумала вслух
Сульма, погляди, какое прозрачное небо с северной
стороны. Да, не очень будет жарко, сказал Мариано,
втаскивая кресла в нижнюю гостиную и включая лам-
пы по обе стороны большого окна, выходившего в до-
лину. Так же автоматически он включил радио. Ник-
сон поедет в Пекин, представляешь, сказал Мариано.
Конец света, сказала Сульма, и оба засмеялись одно-
временно. Малышка углубилась в изучение журналов
и загибала уголки на страницах с комиксами, словно
собираясь их перечитывать.
Темнота наступала в запахе аэрозоля — инсектици-
да, который Мариано распылял в спальне, — и в бла-
гоухании луковиц, которые крошила Сульма, подпе-
вая радио, передававшему мелодии в стиле поп. Среди
ужина малышка стала клевать носом над яйцом всмят-
ку; Мариано и Сульма подшучивали, уговорили ее
доесть яйцо; Мариано уже поставил раскладушку с
надувным матрацем в самом дальнем углу кухни так,
чтобы не мешать ей, если они еще посидят внизу, слу-
296
Лето
шая пластинки или читая. Малышка доела персик и
согласилась, что ей хочется спать. Ложись, солнышко,
сказала Сульма, ты знаешь, если захочется пипи, под-
нимайся наверх, мы оставим свет на лестнице. Малыш-
ка поцеловала обоих в щеку, уже совсем сонная, но
перед тем как лечь, выбрала журнал и сунула под по-
душку. Фантастический народец, сказал Мариано,
какой недосягаемый мир, и подумать только, он был
когда-то открыт и для нас с тобой, и для всех. Может,
он не так уж и отличается от нашего, сказала Сульма,
убиравшая со стола, вот у тебя тоже пунктики, флакон
одеколона слева, «джиллет» справа, а уж обо мне и
говорить нечего. Но ведь это не пунктики, подумал
Мариано, скорее ответ смерти и небытию — закрепить
на месте каждую вещь, каждый отрезок времени, из-
мыслить обряды и способы преодоления хаоса, полно-
го прорех и пятен. Но вслух он не говорил ничего та-
кого, потребность говорить с Сульмой, казалось, все
убывала, да и Сульма не говорила ничего, что могло
бы вызвать обмен мнениями. Принеси кофейник, чаш-
ки я уже поставила на каминную полку. Проверь, ос-
тался ли сахар в сахарнице, в кладовке есть непочатый
пакет. Куда девался штопор? Эта бутылка виноград-
ной водки с виду недурна, как ты считаешь? Да, при-
ятный оттенок. Уж раз ты все равно идешь наверх,
захвати сигареты, они на комоде. Водка и правда хо-
роша. Жарко, тебе не кажется? Да, душновато, окна
лучше не открывать: налетят мотыльки и москиты.
Когда Сульма в первый раз услышала тот звук,
Мариано перебирал стопку пластинок в поисках сона-
ты Бетховена, которую этим летом еще не ставил. Он
замер, подняв руку, взглянул на Сульму. Звук донес-
ся словно бы с каменной лестницы, которая вела в сад,
но в эту пору к ним в домик никто не наведывался, по
вечерам сюда никто никогда не наведывался. Мариа-
но пошел в кухню, оттуда включил фонарь, освещав-
ший ближнюю часть сада, ничего не увидел и погасил
297
Хулио Кортасар
фонарь. Бродячая собака, ищет чего бы поесть, сказа-
ла Сульма. Странный звук, похоже на фырканье, ска-
зал Мариано. За окнами мелькнуло огромное белое
пятно, Сульма сдавленно крикнула, Мариано, стояв-
ший спиной, обернулся слишком поздно, в оконном
стекле отражались только картины да мебель. Он не
успел задать вопрос, фырканье послышалось за стеной,
выходившей на север, вернее, то было ржанье, приглу-
шенное, как крик Сульмы, которая закрывала ладоня-
ми рот, прижималась к торцевой стене и не сводила глаз
с окна. Конь, сказал Мариано, сам тому не веря, фыр-
кает как конь, и я слышал стук копыт, он в саду, мчит-
ся галопом. Грива, красные, словно окровавленные,
губы; огромная белая голова касалась стекла, конь едва
удостоил их взглядом, белое пятно размылось где-то
справа. Они снова услышали стук копыт, внезапно око-
ло каменной лестницы стук стих, потом снова послыша-
лись ржание, топот. Но в здешних краях нет лошадей,
сказал Мариано, он держал за горлышко бутылку с
водкой. Сам не заметил, как схватил; теперь он снова
поставил ее на диванчик. Хочет войти, сказала Сульма,
прижимаясь к торцевой стене. Да нет, что за вздор,
удрал, должно быть, с какой-нибудь фермы, там, в до-
лине, и прискакал на свет. Говорю тебе, хочет войти,
взбесился и хочет войти. Бешенства у лошадей не бы-
вает, насколько мне известно, сказал Мариано, по-мое-
му, он ускакал, пойду наверх, посмотрю оттуда. Нет,
нет, останься здесь, мне и сейчас слышно, он на лест-
нице, которая ведет на террасу, топчет горшки с цвета-
ми, он вернется, а вдруг разобьет стекло и войдет. Не
болтай ерунды, ничего он не разобьет, сказал Мариано
без всякой уверенности, может, если погасим свет, убе-
рется восвояси. Не знаю, не знаю, сказала Сульма, она
сползла на диванчик, села; послушай, как ржет, он там,
наверху. Они услышали, как копыта простучали по ле-
стнице вниз, услышали раздраженное фырканье у са-
мой двери; и Мариано почудилось, что на дверь как
298
Лето
будто нажали с той стороны, по ней словно поскребли,
и Сульма побежала к нему с истерическим воплем. Он
мягко оттолкнул ее, протянул руку к выключателю; в
полутьме (свет горел только в кухне, где спала малыш-
ка) ржанье и стук копыт слышались еще громче, но
конь уже отскочил от двери, слышно было, как он но-
сится по саду. Мариано сбегал в кухню, выключил свет,
даже не взглянув в тот угол, где уложили малышку,
вернулся, обнял рыдающую Сульму, погладил по воло-
сам, по щеке, уговаривая успокоиться, а то ничего не
слышно. Голова коня потерлась о стекло большого
окна, но не очень сильно, в темноте белое пятно каза-
лось призрачным; они почувствовали, что конь вгляды-
вается внутрь дома, словно ища чего-то, видеть их он
уже не мог и все-таки оставался на месте, храпя и фыр-
кая, внезапно отскакивая то в одну сторону, то в дру-
гую. Тело Сульмы обмякло в объятиях Мариано, он
помог ей снова сесть на диванчик, подвинув так, чтобы
спиной она опиралась на стену. Не шевелись, молчи,
сейчас уйдет, вот увидишь. Хочет войти, сказала Суль-
ма чуть слышно, знаю, хочет войти; а что, если разобь-
ет стекло, что будет, если разобьет стекло копытами?
Ш-ш, сказал Мариано, замолчи, прошу тебя. Сейчас
войдет, пробормотала Сульма. Хоть бы ружье было,
сказал Мариано, всадил бы ему в череп полдесятка
пуль, сукину сын. Он уже не здесь, сказала Сульма,
внезапно выпрямившись, он наверху, я слышу, если
увидит дверь на террасе, может войти. Дверь закрыта
на ключ, не бойся, подумай, не будет же он входить в
темноте в дом, где ему не повернуться, не такой он иди-
от. Нет, сказала Сульма, он хочет войти, хочет расплю-
щить нас о стену, я знаю, он хочет войти. Ш-ш, повто-
рил Мариано, он думал о том же самом, но мог только
ждать, ощущая, как на спине проступает холодный пот.
Копыта снова простучали по каменным ступеням, и сно-
ва тишина, дальние цикады, одинокий птичий голос с
орешника на вершине холма.
299
Хулио Кортасар
Не зажигая лампы, так как теперь большое окно
пропускало смутный лунный свет, Мариано налил в
рюмку водки и поднес рюмку к губам Сульмы; заста-
вил выпить, хотя губы Сульмы дрожали и водка ли-
лась ей на блузку; затем сам отпил большой глоток
прямо из горлышка и пошел в кухню взглянуть на
малышку. Сунув руки под подушку, словно придержи-
вая свое сокровище, журнал, она спала немыслимо
крепким сном и явно ничего не слышала; казалось, ее
присутствие — только видимость, а из гостиной доно-
сились рыдания Сульмы, время от времени прерывав-
шиеся сдавленным хрипом, почти воплем. Он ускакал,
ускакал, сказал Мариано, подсев вплотную и ласково
встряхнув ее, просто напугал, и все. Вернется, сказа-
ла Сульма, не сводя глаз с окна. Да нет, он уже, на-
верное, далеко, скорей всего отбился от какого-нибудь
табуна из долины. Ни одна лошадь так себя не ведет,
сказала Сульма, ни одна лошадь не будет ломиться в
дом. Странно, согласен, сказал Мариано, все же давай
посмотрим, что в саду, фонарь у меня есть. Но Суль-
ма плотней прижалась к стене, еще чего, открыть
дверь, выйти, а под деревьями, может, затаился белый
призрак, готовый к прыжку. Послушай, нужно же
удостовериться, что конь исчез, не то мы оба ночью
глаз не сомкнем, сказал Мариано. Выждем еще немно-
го, а ты тем временем ляжешь, и я дам тебе твой тран-
квилизатор, двойную дозу, бедняжка, заслужила, и
как еще.
В конце концов Сульма безвольно согласилась; не
зажигая света, они пошли к лестнице, и Мариано по-
вел рукою, показывая на спящую малышку, но Суль-
ма еле на нее взглянула, по лестнице поднималась спо-
тыкаясь, у входа в спальню Мариано должен был
подхватить ее, потому что она чуть не ударилась о ко-
сяк. Из окна, которое находилось над навесом терра-
сы, они поглядели на каменную лестницу, на самую
высокую часть сада. Видишь, ускакал, сказал Мариа-
300
Лето
но, взбивая подушку Сульмы, которая раздевалась ав-
томатически, не сводя глаз с окна. Он дал ей капель,
протер ей шею и руки одеколоном, мягко прикрыл
простыней до плеч; Сульма закрыла глаза, ее била
дрожь. Он вытер ей щеки, переждал немного, спустил-
ся за фонарем; с незажженным фонарем в одной руке
и топором в другой он потихоньку приоткрыл дверь
гостиной и вышел на нижнюю террасу, откуда мог ог-
лядеть всю ту часть сада, которая выходила на восток;
ночь была похожа на все такие же летние ночи, вдали
трещали цикады, мерно квакали лягушки, словно вы-
плескивая по две капельки зараз. Фонарь зажигать не
понадобилось, Мариано и так разглядел затоптанный
куст сирени, огромные следы копыт на клумбе с фи-
алками, цветочный горшок, скатившийся к подножию
лестницы; стало быть, не померещилось, тем лучше;
завтра они с Флоренсио съездят в долину, наведут
справки на фермах, его так просто не запугаешь.
Прежде чем вернуться, он поставил на место цветоч-
ный горшок, подошел к ближайшим деревьям, долго
слушал цикад и лягушек; когда он поглядел на дом,
Сульма стояла у окна спальни, обнаженная и непод-
вижная.
Малышка не шевельнулась, Мариано бесшумно
поднялся в спальню, стал рядом с Сульмой, закурил.
Вот видишь, он ускакал, можем спать спокойно, зав-
тра посмотрим. Он полегоньку довел ее до постели,
разделся, лег навзничь, докуривая сигарету. Спи спо-
койно, все в порядке бессмысленный испуг, и больше
ничего. Погладил ей волосы, пальцы скользнули к пле-
чу, коснулись груди. Сульма повернулась на бок, спи-
ной к нему, не сказав ни слова; и это было точно так
же, как в другие летние ночи.
Уснуть было непросто, но Мариано уснул, внезап-
но, едва только потушил окурок; окно осталось незак-
рытым, наверняка налетит мошкара, но тут же он по-
грузился в сон без сновидений, в полное небытие, из
301
Хулио Кортасар
которого его в какой-то миг вывело ощущение невыра-
зимого ужаса; пальцы Сульмы сдавили ему плечо, она
дышала прерывисто. Почти не сознавая, что происхо-
дит, он уже вслушивался в ночь, в абсолютную тиши-
ну, размеченную цикадами. Спи, Сульма, ничего нет,
тебе приснилось. Он пытался уговорить ее, заставить
снова лечь, пусть спиною к нему; но она уже успела
отдернуть руку и сидела, вся напрягшись и присталь-
но глядя на закрытую дверь. Он встал в тот же миг,
что и Сульма, но не смог помешать ей открыть дверь и
вышел вместе с нею на лестницу, смутно подумывая, а
не лучше ли надавать ей пощечин, силой увлечь в кро-
вать, преодолеть наконец всю эту окаменелую отчуж-
денность. Посреди лестницы Сульма остановилась,
схватилась за поручень. Знаешь, зачем здесь малыш-
ка? Голосом, который еще был весь во власти страш-
ного сна. Малышка? Еще две ступеньки, уже почти на
повороте к кухне. Сульма, прошу тебя. И надтресну-
тым голосом, почти фальцетом, она здесь, чтобы впус-
тить его, говорю тебе, она его впустит. Сульма, не за-
ставляй меня вести себя по-идиотски. И торжествующим
голосом, тоном выше, гляди, да гляди же, если не ве-
ришь, кровать пуста, журнал на полу. Мариано оттол-
кнул Сульму назад, подскочил к выключателю. Ма-
лышка глядела на них, розовая пижамка выделялась
на фоне двери, ведущей в гостиную, личико было сон-
ное. Что ты делаешь, почему встала в такое время? —
сказал Мариано, обматывая себе бедра кухонным по-
лотенцем. Малышка глядела на обнаженную Сульму,
то ли не проснувшись, то ли застыдившись; казалось,
она больше всего хочет вернуться в постель и вот-вот
заплачет. Я встала, чтобы сделать пили, сказала она.
И вышла в сад, когда мы тебе сказали, чтобы ты, ког-
да захочется, поднялась наверх, в уборную. Малышка
захныкала, руки забавно ерзали в кармашках пижамы.
Ничего страшного, ложись, сказал Мариано, погладив
ее по голове. Он укрыл ее, сунул под подушку жур-
302
Лето
нал; малышка повернулась лицом к стене, положив
палец в рот, словно чтобы утешиться. Пошли наверх,
сказал Мариано, видишь, ничего не происходит, не
стой тут как потерянная. Сульма сделала шаг к двери
в гостиную, еще шаг, но Мариано преградил ей путь,
ну хватит, какого дьявола. Но ты не замечаешь, она же
открыла ему дверь, сказала Сульма все тем же чужим
голосом. Прекрати глупости, Сульма. Пойди сам по-
смотри, права я или нет, или пусти мещ. Пальцы Ма-
риано впились ей в предплечье. Сульма дрожала всем
телом. Немедленно наверх, он подтолкнул ее к лестни-
це, мимоходом поглядев на малышку, та не пошевели-
лась, наверное, уже спала. На первой ступеньке Суль-
ма вскрикнула и попробовала вывернуться, но лестница
была узкая, и Мариано подталкивал ее всем корпусом,
кухонное полотенце развязалось и упало к подножию
лестницы; придерживая Сульму за плечи, Мариано
подталкивал ее до самой площадки, потом впихнул в
спальню и запер за собою дверь. Она его впустит, по-
вторяла Сульма, дверь открыта, и он войдет. Ложись,
сказал Мариано. Говорю тебе, дверь открыта. Плевать,
сказал Мариано, пускай входит, если хочет, теперь
мне плевать, войдет он или не войдет. Он перехватил
руки Сульмы, пытавшейся высвободиться, подтолкнул
к кровати, они упали вместе, Сульма рыдала, упраши-
вала, но не могла шевельнуться под тяжестью его тела,
прижимавшегося к ней все плотнее, вынуждавшего ее
подчиниться желанию, которое он вышептывал, при-
тиснув губы к ее губам, самыми грубыми словами, не
замечая ее слез. Не хочу, не хочу, никогда больше не
хочу, не хочу, но было поздно, ее сила и гордость усту-
пили этой давящей тяжести, возвращавшей ее в невоз-
вратимое прошлое, когда лето было просто летом без
писем и без коней. В какой-то миг — начало светлеть —
Мариано молча оделся, спустился в кухню — малышка
спала, сунув палец в рот, дверь в гостиную была откры-
та. Сульма оказалась права, малышка открыла дверь,
303
Хулио Кортасар
но конь в дом не вошел. А может, и вошел, подумал он,
закуривая первую сигарету и глядя на синюю гряду
холмов, может, и тут Сульма оказалась права, и конь
вошел в дом, но как узнать, если они не расслышали,
если все в порядке и часы, как и положено, размеряют
своим тиканьем утро и, после того как Флоренсио зае-
дет за малышкой около двенадцати, возможно, появит-
ся почтальон, издалека возвещающий о своем появле-
нии свистом, и почтальон оставит на столике в саду
письма, которые он и Сульма возьмут, не сказав ни
слова, а после паузы начнут мирно обсуждать, что при-
готовить на обед.
ТАМ, НО ГДЕ, КАК?..
На одной из картин Рене Матрица изобра-
жена трубка, занимающая центр полотна.
Внизу — название картины: «Это не трубка».
Пако, которому нравились мои рассказы.
(Посвящение из «Бестпиария», 1951)
не зависит от воли
это он, внезапно: теперь (прежде чем на-
чать писать; причина, по которой начал
писать) или вчера, завтра, нет никакого
предварительного знака, он или есть, или
его нет, я даже не могу сказать, что он при-
ходит, нет ни прихода, ни ухода; он слов-
но воплощение настоящего, которое обна-
руживается или не обнаруживается в этом
грязном настоящем, полном отголосков
прошлого и обязанностей в будущем
С тобой, читающим меня, не случалось ли того, что
начинается во сне и повторяется во многих сновидени-
ях, но не является только сном? Что-то, что происхо-
дит там — но где, как? — что-то случается во сне бе-
зусловно, в самом настоящем сне, но потом так же и
там, как-то иначе, в мягком и полном провалов сне, но
там, пока ты чистишь зубы, на дне умывальника ты
продолжаешь это видеть, когда выплевываешь зубную
пасту и погружаешь лицо в холодную воду, но уже в
меньшей степени, хотя ты еще в пижаме, ты варишь
кофе, но на кончике языка что-то еще есть, еще там —
но где, как? — уже в утренние часы, тихие, куда уже
врываются дневные шумы, лучи новостей дня, которые
мы вбираем в себя, потому что уже пробудились и вста-
ли, а жизнь идет своим чередом. Черт побери, как же
305
Хулио Кортасар
так может быть, когда то, что было, что испытали во сне,
становится чем-то другим, постоянно возвращается и ос-
тается там — но где, как? — находится там — и где это
там? Почему снова Пако этой ночью, теперь, когда я это
пишу в этой самой комнате, рядом с этой самой крова-
тью, где простыни еще хранят следы моего тела? А с
тобой не случается того же, как со мной или с кем-то, кто
умер тридцать лет тому назад, кого мы погребли в сол-
нечный полдень в Чакарите, когда несли на плечах гроб
вместе с настоящими друзьями, с братьями Пако?
его маленькое лицо, его плотное тело игро-
ка в пелоту, его водянистые глаза, его свет-
лые волосы, причесанные на пробор с помо-
щью фиксатора, его серый костюм, черные
мокасины, почти всегда синий галстук; а
иногда он в одной рубашке без пиджака или
в белом банном халате (когда он ждет меня
в своей комнате на улице Ривадавиа, с тру-
дом приподнимаясь, чтобы я не заметил,
как он болен, и садясь на краю кровати,
завернувшись в белый халат, прося у меня
сигареты, которые ему запрещены)
Я знаю, нельзя писать того, что я сейчас пишу, я
уверен, что это дневное занятие, чтобы покончить с
хрупкими созданиями снов; сейчас я отправлюсь на ра-
боту, встречусь с переводчиками и участниками конфе-
ренции в Женеве, куда я послан на четыре недели,
прочитаю сообщения из Чили, этот еще один кошмар,
который не выплюнешь вместе с зубным порошком; за-
чем же тогда прыгать с кровати в машину, из дома на
улице Ривадавиа в Буэнос-Айресе, где я только что
был с Пако, в эту машину, которая теперь уже ни к
чему, ведь я проснулся и знаю, что прошел тридцать
один год с того октябрьского утра, с этой ниши в ко-
лумбарии без злосчастных цветов, которые почти ни-
306
Там, но где, как?..
кто не принес, потому что, черт побери, какое значе-
ние имели для нас цветы, если мы хоронили Пако. Я
говорю тебе, не важен этот тридцать один год, гораздо
хуже этот переход от сна к словам, пропасть между
тем, что еще продолжается здесь и все больше и боль-
ше приближается к кромке вещей, находящихся по эту
сторону, и режущими словами, которые я продолжаю
писать и которые не отражают того, что происходит
там — но где и как? И если я упорствую, то потому,
что не могу иначе, ведь столько раз я узнавал, что
Пако жив или вот-вот умрет, что он жив по-другому,
не так как мы живы или должны умереть, и пока я об
этом пишу, я по крайней мере борюсь с неосязаемым,
я провожу пальцами слов по дырам этой тончайшей
ловушки-сети, которая меня еще держит, привязывает
к ванной, к жаровне, к первой сигарете, которые все
еще здесь — но где, как? повторять, возвращаться к
сказанному, к формулам колдовства, правда, лучше
бы ты, читающий меня, тоже старался бы иногда оста-
новить монотонным пением уходящее от тебя, тупо по-
вторяя какой-нибудь детский стишок — паучок, пау-
чок, приходи, чок, чок, чок, — закрывая глаза, чтобы
сосредоточиться на главном эпизоде сна, состоявшего
из цепочек различных сцен, не думая уже о паучке,
слыша, что уже стучится разносчик газет, а твоя жена
улыбается тебе и говорит: Педрито, у тебя еще оста-
лись паутинки в глазах, и она права, думаешь ты, ведь
приходил паучок, конечно же паутинки.
когда я вижу во сне Альфредо и других
умерших, может возникнуть любой из об-
разов разных периодов жизни; Альфредо я
вижу за рулем его черного форда, играю-
щего в покер, женившегося на Зулеме, вы-
ходящего со мной из дверей училища Ма-
риано Акосты и отправляющегося выпить
вермута в «Жемчужине» на Онсе, потом,
307
Хулио Кортасар
наконец, в один из дней какого-либо года,
а Пако нет, Пако только в пустой и холод-
ной комнате его дома, на железной крова-
ти, одетого в белый махровый халат; и
если мы встречаемся с ним в кафе и он в
своем сером костюме и синем галстуке,
лицо его всегда одно и то же: землистая
маска последних дней, и молчание безмер-
ной усталости
Я не стану больше терять время; если я пишу, то
потому, что знаю, хотя и не могу объяснить себе, что
же я знаю; и мне едва удается отделить самое тяжелое,
по одну сторону поставить сны, а по другую Пако, но
это нужно сделать, а то вдруг однажды или прямо сей-
час, в любой момент, я зайду слишком далеко. Знаю,
что Пако я вижу во сне, по логике мертвые не ходят
по улицам, и между этим отелем в Женеве и его домом
на улице Ривадавиа пролегает океан воды и времени,
и он умер уже тридцать один год тому назад. Тогда
очевидно, что Пако жив (и излишне и ужасно, что я
должен говорить об этом, чтобы приблизиться к это-
му, удостовериться в этом), пока я сплю, это и назы-
вается сновидениями. При этом могут пройти недели
и даже годы, я снова верю, пока я сплю, что он жив и
вот-вот умрет; нет ничего необычайного в том, что я
вижу его во сне живого, так случается со многими дру-
гими в этом мире, я тоже иногда вижу свою бабушку
живой в снах или живого Альфредо в моих снах, Аль-
фредо, кто был одним из друзей Пако и умер раньше,
чем он. Каждый видит во сне своих умерших и видит
их живыми, но я не поэтому пишу; если я пишу, то
потому что знаю, хотя и не могу объяснить, что я знаю.
Послушайте, когда я вижу во сне Альфредо, зубная
паста прекрасно справляется со своей задачей; остает-
ся меланхолия, возвращаются прежние воспоминания,
затем наступает день без Альфредо. А с Пако — слов-
308
Там, но где, как?..
но он просыпается вместе со мной, он может позволить
себе роскошь развеять почти мгновенно свежие впечат-
ления ночи и продолжать существовать вне сна, так
убедительно рассеивая подозрения, как ни Альфредо
и никто другой не может это сделать даже в разгар
дня, после душа и газеты. Какое ему дело, что я едва
помню ту минуту, когда его брат Клаудио нашел меня
и сказал, что Пако очень болен, и что последующие
сцены, уже как бы устаревшие, но сильные и связные,
хотя и канувшие в Лету, подобно провалу от моего
тела на постели, рассеиваются, как все сны. Я все же
знаю, что сны являются более чем частью чего-то дру-
гого, видом напластования, другой зоной, хотя отобра-
жение их искажено, но ведь и слова должны быть на-
пластованы и порядок их нарушен, если я хочу
подойти ближе, если я надеюсь на то, чтобы быть. По
большому счету, именно так я чувствую себя сейчас.
Пако жив и вот-вот умрет, и если я что-то знаю, так
это то, что в этом нет ничего сверхъестественного; у
меня есть свои представления о призраках, но Пако не
призрак. Пако человек, таковым он был тридцать один
год назад, мой товарищ по школе, мой лучший друг.
Ему не нужно было являться мне несколько раз, дос-
таточно было первого сна, чтобы я признал его живым
за пределами сновидения; и снова меня охватила
грусть, как и ночами на улице Ривадавиа, когда я ви-
дел, что он пасует перед лицом болезни, которая стала
пожирать его внутренности, не спеша поедая его,
изощренно пытая. Каждую ночь, когда я снова видел
его во сне, происходило одно и то же, вариации на
тему; это не было повторение, которое могло меня об-
мануть; то, что я знаю сейчас, я знал и в первый раз,
думаю — в Париже в пятидесятых годах, спустя пят-
надцать лет после его смерти в Буэнос-Айресе. Правда,
в те времена я пытался быть здоровым, чистить как сле-
дует зубы; я оттолкнул тебя, Пако, хотя в глубине души
я уже знал, что ты не так существовал, как Альфредо,
309
Хулио Кортасар
как другие мои умершие; ведь и перед снами можно
быть и канальей, и трусом, и, возможно, поэтому ты
вернулся — не из мести, а чтобы доказать мне, что ты
жив, и очень болен, и вот-вот должен умереть, и од-
нажды ночью придет ко мне Клаудио во сне и станет
рыдать на моем плече, говоря, что Пако болен, что же
делать, Пако так болен.
его землистое лицо, нетронутое солнцем,
даже лунным светом кафе на Онсе, ночной
жизни студентов, треугольное лицо без
кровинки, небесный водянистый цвет глаз,
губы с содранной кожей от лихорадки,
приторно-сладкий почечный запах, его де-
ликатная улыбка, едва слышный голос из-
за необходимости вдыхать воздух после
каждой фразы, заменяя слова жестом или
иронической гримасой
Видишь ли, это то, что я знаю, не много, но это все
меняет. Мне надоели временное и пространственные
гипотезы, п-измерение, если не говорить об оккульт-
ном жаргоне, жизни звезд и Густаве Мейринке. Я не
стану искать, потому что я неспособен к иллюзиям и,
возможно, в лучшем случае, лишен способности войти
в иные миры. Просто я здесь и готов, Пако, писать о
том, что не один раз мы были вместе, когда я видел
сны; если в чем-то я могу тебе помочь, то это в уверен-
ности, что это не просто мой сои, это там — но где,
как? там ты жив и страдаешь. Об этом «там» я ничего
не могу сказать. Кроме того, что я сплю и просыпаюсь,
что это некое «там», куда нет возможности войти; по-
тому что когда я тебя вижу, я сплю и не в состоянии
мыслить, а когда я думаю, я просыпаюсь, но при этом
могу только думать; образ или мысль всегда «там» —
но где оно и как это «там»?
310
Там, но где, как?..
перечитать — это значит опустить голову,
начать сквернословить с сигаретой в зубах,
спрашивать себя о смысле напечатанного
на машинке — для кого, скажите мне, для
кого? кто бы не пожал плечами и не согла-
сился бы быстро со мной, не наклеил бы
ярлык и не перешел бы к другой вещи, к
другому рассказу
И кроме того, Пако, почему? Я оставлю это напос-
ледок, но это самое трудное, этот мятеж и отвращение
к тому, что с тобой происходит. Представляешь, я не
вижу тебя в аду, нам было бы так приятно, если бы мы
могли поговорить об этом. Но нужно обладать неким
«почему», вернее, ты сам должен спросить себя, поче-
му ты жив там, где ты сейчас, если снова придется
умереть, если снова Клаудио должен будет искать
меня, если через мгновение я стану подниматься по
лестнице на улице Ривадавиа, чтобы увидеть тебя в
твоей комнате больного, с этим бескровным лицом и
водянистыми глазами, улыбающегося мне выцветшими
сухими губами, протягивающего мне руку, которая
напоминает мне пергамент. И твой голос, Пако, этот
голос, что я узнал под конец, неуверенно произнося-
щий немногие слова приветствия или шутки. Конечно,
ты не в доме на улице Ривадавиа, а я в Женеве не под-
нимаюсь по лестнице твоего дома в Буэнос-Айресе, это
реквизит сновидения, и, как всегда при пробуждении,
образы исчезают, и только ты остаешься по эту сторо-
ну, ты, не являющийся сновидением, ты, столько раз
ждавший меня в снах, подобно тому, кто назначает
свидание в нейтральном месте, на остановке или в
кафе, но это уже другой реквизит, о котором мы забы-
ваем, едва пускаемся в путь.
как сказать это, как продолжать, разорвать
в клочья доводы, повторяя, что это не
311
Хулио Кортасар
только сон, что, если я его вижу в снови-
дениях, подобно любому из моих умер-
ших, он — это другое, он там, внутри и
вне, живой, хотя то, что я вижу что-то
связанное с ним, что слышу от него — это
болезнь, окутывающая его, пригвождаю-
щая его к последнему его воплощению,
которое является моим воспоминанием
тридцатилетней давности; таков он сей-
час, таков он есть
Почему же ты живешь, если снова заболел, если
снова вот-вот умрешь? И когда ты умрешь, Пако, что
произойдет между нами? Буду ли я знать, что ты умер,
буду ли я видеть сны, потому что только в сновидени-
ях я смогу видеть тебя, если мы снова захороним тебя?
И после этого перестану ли я видеть сны, буду ли уве-
рен, что ты по-настоящему умер? Потому что уже мно-
го лет, Пако, ты живешь там, где мы встречаемся, но
живешь бесполезной и увядшей жизнью; на этот раз
твоя болезнь длится бесконечно долго, дольше, чем та;
проходят недели, месяцы, проходит Париж или Кито,
или Женева, и тогда приходит Клаудио и обнимает
меня, Клаудио такой молодой, подобно щенку, плачу-
щий на моем плече, говоря мне, что ты плох, что мне
нужно повидать тебя; иногда это кафе, но почти все-
гда надо подняться по узкой лестнице того дома, кото-
рый остался в прошлом; из такси я увидел год назад
тот квартал от Ривадавиа до Онсе и понял, что дом
уже не там или он так изменился, что не хватает двери
и узкой лестницы, которая вела на второй этаж, в ком-
наты желтой штукатурки и почти под открытым небом;
проходят недели и месяцы, и снова я узнаю, что дол-
жен пойти к тебе, или просто встречаю тебя где-ни-
будь, или знаю, что ты где-то рядом, хотя я тебя не
вижу, и ничто не кончается, ничто не начинается, пока
я сплю, или потом в конторе, или здесь, где я пишу, а
312
Там, но где, как?..
ты живой — для чего, Пако, ты живой, там, но где же,
старина, где и до каких пор?
приводить шаткие доказательства, кучки
пепла как доказательства, гарантии пропас-
ти; хуже со словами, не способными вызвать
кипучую деятельность, этикетками к предва-
рительному чтению и к конечному ритуалу
понятие смежной территории, соседней
комнаты; какое-то время рядом, но и ниче-
го подобного, слишком легко укрыться в
чем-то двойственном: как если бы все зави-
село от меня, от простого кода, который
какой-нибудь жест или препятствие дали
бы мне, и знать, что не так, что моя жизнь
укрывает меня в том, чем я являюсь, на
самом краю, но
попытаться сказать это иначе, настаивать:
жить надеждой в поисках полуночной ла-
боратории, невероятной алхимии, преобра-
зования
Я не гожусь для того, чтобы идти дальше, пытаться
найти какую-нибудь из дорог, которыми другие следу-
ют в поисках своих умерших: веру, кофейную гущу
или метафизику. Я знаю, что ты не мертв, что столы о
трех ножках ничем не помогут, я не пойду на прием к
ясновидцам, потому что у них свои законы, они по-
смотрят на меня как на умалишенного. Я могу верить
только в то, что я знаю, следовать своей тропинкой —
как ты своею, уменьшившийся в росте и больной там,
где ты есть, где ты мне не мешаешь, ничего не про-
сишь, но опираешься каким-то образом на меня, зна-
ющего, что ты живой, в этом звене, что связывает тебя с
этой сферой, которой ты не принадлежишь, но которая
313
Хулио Кортасар
поддерживает тебя неизвестно почему, неизвестно для
чего. И поэтому, думаю, возникают моменты, когда я
нуждаюсь в тебе, и тогда-то и приходит Клаудио или
случайно я встречаю тебя в кафе, где мы играли в би-
льярд, или в комнате наверху, где мы ставили пластин-
ки Равеля или читали Федерико и Рильке, и ослепи-
тельная радость охватывает меня от того, что я знаю —
ты жив, и это сильнее бледности твоего лица и холода
твоей руки; потому что в крепком сне я не обманыва-
юсь, подобно тому, как меня обманывает вид Альфре-
до или Хуана Карлоса, радость не переходит в ужас-
ное разочарование, когда я просыпаюсь и понимаю,
что это снилось, я просыпаюсь с тобой, и ничто не ме-
няется, за исключением того, что я перестаю тебя ви-
деть, зная, что ты жив там, где ты есть на какой-то
земле, являющейся землей, а не астральной сферой
или отвратительным диском; и радость длится, и она
со мной, пока я пишу, и грусть от того, что я видел
тебя таким больным, не противоречит этому, это все
еще надежда, Пако, если я пишу — я надеюсь, хотя
всякий раз это одно и то же: лестница, ведущая в твою
комнату, кафе, где между двумя карамболями ты мне
скажешь, что был болен, но это проходит, привираешь
ты, защищаясь жалкой улыбкой; я надеюсь, что ког-
да-нибудь будет иначе, что Клаудио не придет искать
меня и плакать, обняв меня, умоляя прийти к тебе.
хоть бы случилось так, чтобы были возле
него, когда он умрет в ту октябрьскую
ночь, четверо друзей, тусклая лампочка,
свисающая с небес, последняя инъекция
корамина, обнаженная и остывшая грудь,
открытые глаза, которые один из нас за-
крыл, рыдая
Ты читаешь меня и можешь подумать, что я выду-
мываю, это неважно, уже давно люди принимают во
314
Там, но где, как?..
внимание мое воображение, чем я действительно жил,
или наоборот. Видите ли, я никогда не встречал Пако
в городе, который мне постоянно снится, и это как
убежище еще не наступившей смерти, неясных поис-
ков и невозможных свиданий. Было бы так естествен-
но видеть его там, но там я никогда не встречал его и
не думаю, что встречу. У него своя территория, как у
кота в его ограниченном и точном пространстве — дом
на улице Ривадавиа, кафе с бильярдом, какой-нибудь
угол Онсе. Возможно, если бы я встретил его в городе
среди аркад и северного канала, я бы присоединил это
к механизму поисков, к бесконечному числу комнат
отеля, к бегущим лестницам, перемещающимся гори-
зонтально, к кошмару эластичных материалов, из ко-
торых все они сделаны; было бы проще объяснить его
присутствие, вообразить его как часть этой декорации,
которая сделала его несчастным, подточила его, вклю-
чив в свои грубые игры. Но Пако на своем месте, оди-
нокий кот, появляющийся в своей зоне, а не в других;
находят меня только его родственники — Клаудио и
его отец, иногда старший брат. Когда я просыпаюсь
после встречи с ним в его доме или в кафе, видя смерть
в его водянистых глазах, остальное теряется в шуме
дня, только он остается со мной, пока я чищу зубы и
слушаю известия, прежде чем выйти; уже не его образ,
различаемый с жестокой линзообразной точностью
сновидения (серый костюм, синий галстук, черные
мокасины), а размышление о том, что он немыслимо
существует там и что он страдает.
даже надежды на абсурдность считать его
снова счастливым, видеть его за рулем ма-
шины, влюбленным в девушек, с которы-
ми он танцевал в клубе
маленькая серая маска, незнакомая, неопре-
деленная, вялая — обезьянка, дрожащая от
315
Хулио Кортасар
холода, под одеялом, протягивающая мне
руку манекена — для чего, почему
Я не смог бы заставить тебя пережить это, я пишу
и для тебя: ты же читаешь меня, потому что это спо-
соб разорвать круг, попросить тебя заняться поисками
самого себя, если у тебя нет этих котов, этих умерших,
которых ты любил и которые находятся в этом «там»,
потому что я не в силах назвать каждого на бумаге. Я
это делаю только для Пако, если это или что-нибудь
другое послужит чему-нибудь, поможет излечиться
или умереть, чтобы Клаудио больше не приходил за
мной, или просто не чувствовать, наконец, что все это
обман, что я только в сновидениях вижу Пако и чтобы
он узнал, почему он идет по моим пятам настойчивее,
чем Альфредо, чем мои другие умершие друзья. Это
то, о чем ты станешь думать, о чем же еще ты будешь
думать, если у тебя произойдет что-то похожее с кем-
то, ведь и мне никто никогда не говорил о подобных
вещах и того же я жду от тебя; я просто должен был
сказать это и надеяться, сказать это и лечь спать, и
жить как все, делая все возможное, чтобы забыть, что
Пако продолжается там, что ничто не кончается, пото-
му что завтра или в будущем году я проснусь в уверен-
ности, что все еще живет Пако, который позвал меня,
потому что чего-то ждал от меня, а я не могу ему по-
мочь, потому что он болен, потому что умирает.
МЕСТО ПОД НАЗВАНИЕМ КИНДБЕРГ
Название Киндберг можно перевести без затей как
детская гора или представить себе доброй горою, при-
ветливой горою, так или иначе Киндберг — городок,
куда приезжаешь вечером, под дождем, который беше-
но бьется о ветровое стекло; старый отель с широкими
низкими галереями, где все устроено так, чтобы ты не
вспоминал о том, что продолжает колотиться и шур-
шать снаружи, в конце концов, место как место, тут
можно переодеться, почувствовать, как хорошо быть
под крышей; и суп в большой серебряной супнице,
белое вино, ломаешь хлеб и первый кусок даешь Лине,
которая принимает его в раскрытую ладонь, точно дра-
гоценный дар, а это и в самом деле так, и почему-то
дует на него, Бог весть почему, но приятно смотреть,
как челочка Лины подрагивает и чуть-чуть отлетает
вверх, словно дуновение, отраженное рукой и хлебом,
поднимает занавес крохотного театра, словно теперь
перед глазами Марсело на сцену выбегут мысли Лины,
картины и воспоминания, теснящиеся в голове Лины,
которая, совершенно счастливая, солнечно сияя, сма-
кует соблазнительный суп.
Но нет, гладкий и светлый лоб не меняется, пона-
чалу только голос роняет частицы ее существа, позво-
ляет в первом приближении набросать образ Лины: к
примеру, она чилийка, и эта тема Арчи Шеппа, кото-
рую она то и дело напевает; слегка обкусанные, но
очень чистые ногти по контрасту с одеждой, грязной от
автостопа, от ночевок на фермах и в общежитиях моло-
дежи. Молодежь, смеется Лина, смакуя суп, как доволь-
ный медвежонок, ручаюсь, что ты и не представляешь,
317
Хулио Кортасар
какая она, эта молодежь окаменелости, ходячие трупы,
знаешь, как в том фильме ужасов у Ромеро.
Марсело чуть было не спросил, кто такой Ромеро,
первый раз слышу об этом Ромеро, но лучше пусть
говорит, забавно наблюдать ее счастье от горячей еды,
как перед тем радость ее в комнате, где, треща, пылая,
ждет камин; они заключены в прозрачный пузырь бур-
жуазного довольства, обеспеченный бумажником при-
езжего с деньгами, и дождь бьет о стенки этого пузы-
ря, как сегодня под вечер он бился о белое-белое лицо
Лины, стоящей на краю дороги при выходе из леса в
сумерках, ну и место для автостопа; и однако же еще
немножко супа, медвежонок, давай ешь, тебе надо убе-
речься от ангины; волосы еще влажные, но камин уже
ждет, пылая, треща, в комнате с огромной кроватью
эпохи Габсбургов, с зеркалами до полу, со столиками,
бахромой, тяжелыми шторами, ну-ка, скажи, отчего
ты торчала там под дождем, твоя мама хорошенько бы
тебя отшлепала.
Трупы, повторяет Лина, лучше ехать одной, ну ко-
нечно, если идет дождь, но ты не думай, этот плащ и
вправду непромокаемый, только вот капельку волосы
и ноги, и все, на всякий случай можно принять аспи-
рин. И пока уносят пустую хлебницу и ставят другую,
полнехонькую, куда медвежонок сразу же запускает
лапу, и ой какое вкусное масло, а что ты делаешь, по-
чему раскатываешь в такой потрясной машине, а поче-
му ты, надо же, ты аргентинец? Оба соглашаются, что
случай работает исправно, конечно же, уместно вспом-
нить, что, если за восемь километров до того Марсело
не остановился бы у придорожного кафе, девочка-мед-
вежонок сидела бы теперь в другой машине или еще
мокла бы в лесу; я агент по продаже сборных конст-
рукций, это такое дело, что приходится много ездить,
но сейчас у меня целых две обязанности. Медвежонок
слушает внимательно, почти сурово, что такое сборные
конструкции, но, конечно, это скучная тема, что тут
318
Место под названием Киндберг
поделаешь, ведь не скажешь, что ты укротитель хищ-
ников, или кинорежиссер, или Пол Маккартни. У нее
резкие повадки насекомого или птицы, хотя она девоч-
ка-медвежонок, подрагивающая челка, то и дело эта
музыкальная фраза Арчи Шеппа, у тебя есть пластин-
ки, то есть как, а-а, ну ладно. Вдруг сообразила, иро-
нически думает Марсело, что для него было бы нор-
мально не иметь пластинок Арчи Шеппа, и это глупо,
потому что они у него и вправду есть и иногда он слу-
шает их вместе с Марлен в Брюсселе, только не умеет
вжиться в них так, как Лина, которая, проглотив ку-
сок и неся ко рту другой, вдруг промурлычет обрывок
мелодии, и ее улыбка полна блаженства от {гее^агг , и
гуляша, промокшая девочка-медвежонок посреди до-
роги, мне еще никогда так не везло, ты добрый. Доб-
рый и разумный, в отместку напевает Марсело, всхлип
аккордеона, но мяч улетает в аут, это другое поколе-
ние, эта девочка-медвежонок. Шепп, танго уже не в
моде, такие-то дела.
Понятно, остается еще зуд, почти болезненно-слад-
кая спазма тех минут, когда они въехали в Киндберг;
гостиничная автостоянка в огромном древнем ангаре,
старуха освещает им путь старинным, под стать всему,
фонарем, Марсело — чемоданчик и портфель, Лина —
рюкзак и хлюпающие кеды; приглашение поужинать,
принятое перед Киндбергом, мы сможем немножко
поболтать; ночь и пулеметные очереди дождя, куда уж
ехать дальше, давай остановимся в Киндберге, пригла-
шаю тебя поужинать; ой, конечно, спасибо, как здоро-
во, ты пообсохнешь, лучше всего остаться здесь до
утра, дождик, злись, как хочешь, нас ты не замочишь;
ой, конечно, сказала Лина, и тогда стоянка, глухие го-
тические галереи, ведущие к конторе; как тепло в этом
отеле, какое везенье, последняя капелька стекает с чел-
ки, рюкзак на плече, девочка-медвежонок, герл-скаут с
Свободный джаз (англ.).
319
Хулио Кортасар
добрым дядей; я сейчас возьму комнаты, чтобы ты не-
множко обсушилась перед ужином. И зуд, почти спаз-
ма, там, внизу; Лина смотрит на него всей челкой, ком-
наты, какая ерунда, бери одну. И он не глядит на нее,
но этот приятно-неприятный зуд, значит, то самое, зна-
чит, вот что тебя ждет, значит, медвежонок, суп, ка-
мин, значит, еще одна, везет же тебе, старик, ведь она
прехорошенькая. Но потом, наблюдая, как она вы-
таскивает из рюкзака сухие джинсы и черный свитер, по-
ворачивается спиной, болтает о пустяках, какой камин,
как от него пахнет, какой душистый огонь, разыски-
вая для нее аспирин в глубине чемодана среди витами-
нов, и дезодорантов, и лосьонов после бритья; и доку-
да ты думаешь добраться, не знаю, у меня есть письмо
к компании хиппи в Копенгагене, рисунки, которые
мне дала Сесилия в Сантьяго, она сказала, что это от-
личные ребята; атласные ширмы, и Лина развешивает
мокрую одежду, без церемоний вытряхивает содержи-
мое рюкзака на позолоченный столик времен Франца
Иосифа с арабесками; Джеймс Болдуин, бумажные
салфетки, пуговицы, темные очки, картонные коробоч-
ки, Пабло Неруда, женские пакетики, карта Германии;
какая я голодная, Марсело, мне нравится твое имя,
оно хорошо звучит, я голодная; тогда идем ужинать, в
конце концов, под душем ты уже побывала, потом на-
ведешь порядок в своем рюкзаке; Лина резко подни-
мает голову и смотрит на него. Я никогда не навожу
порядка, к чему, рюкзак — он как я сама, как это пу-
тешествие, как политика, все вперемежку и без разни-
цы. Соплячка, думает Марсело, спазма, почти зуд
(дать ей аспирин перед кофе, так подействует быст-
рее), но ему мешали эти словесные преграды, это ты
такая молодая, и как ты ездишь вот так, одна, посре-
ди супа она рассмеялась: молодежь, окаменелости,
ходячие трупы, знаешь, как в этом фильме Ромеро. И
гуляш, и потихоньку от тепла, от того, что девочка-
медвежонок опять такая довольная, от вина зуд в
320
Место под названием Киндберг
животе уступает место какой-то радости, ощущению по-
коя; пусть говорит глупости, пусть продолжает объяс-
нять свой взгляд на мир, который, пожалуй, был ког-
да-то и его взглядом, но теперь к чему это вспоминать,
пусть смотрит на него из своего театрика под челочкой,
вдруг серьезная, даже озабоченная; и потом тут же
Шепп и слова: как хорошо сидеть вот так, сухой, внут-
ри уютного пузыря, а вот один раз в Авиньоне я пять
часов ждала попутку, ветер был такой, что рвал крыши
с домов, я видела, как птица разбилась о ствол дерева,
знаешь, она упала, как платок; перец, пожалуйста.
Значит (пустое блюдо уже унесли), ты думаешь
этак следовать до Дании, но у тебя есть хотя бы не-
множко денег, а? Конечно, я буду ехать дальше, ты не
ешь салат? Тогда дай его мне, я все еще не наелась;
она складывает листья вилкой и жует не спеша, мур-
лыча тему Шеппа; и время от времени маленький се-
ребристый пузырек лопается на влажных губах, кра-
сивый, четко очерченный рот кончается как раз там,
где надо; эти рисунки времен Возрождения, осенняя
Флоренция с Марлен, эти рты, которые любили рисо-
вать гениальные мужеложцы, рты секретно сластолю-
бивые, своевольные, и так далее; тебе уже ударил в
голову рислинг семьдесят четвертого года, пока ты
слушал ее слова, пробивающиеся сквозь жевание и
мурлыкание; не знаю, как мне удалось кончить фило-
софский в Сантьяго, мне хотелось бы столько про-
честь, как раз теперь время начинать читать. Да уж,
разумеется, бедная девочка-медвежонок, столько радо-
сти от салата и от планов проглотить за шесть месяцев
всего Спинозу вперемежку с Алленом Гинзбергом и,
конечно же, Шеппом; много еще общих мест прозву-
чит до появления кофе (не забыть дать ей аспирин,
мне не хватало только, чтобы она расчихалась, сопляч-
ка с мокрыми волосами, все лицо — одна прилипшая
челка, дождь щупает ее на краю дороги), но парал-
лельно между Шеппом и последними глотками гуляша
11 X. Кортасар
321
Хулио Кортасар
все понемногу словно бы начало медленно кружиться,
меняться, все те же фразы, Спиноза, Копенгаген, и в
то же время все иначе. Лина напротив него ломает
хлеб, пьет вино, смотрит, такая довольная, далеко и
близко одновременно, меняясь с кружением ночи, хотя
далеко и близко — это не объяснение, тут что-то дру-
гое, какой-то показ, Лина показывает ему что-то иное,
не саму себя, но что же тогда, позвольте спросить?
И две тонюсенькие пластинки швейцарского сыра;
почему ты не ешь, Марсело, он чудесный, ты ничего
не ел, вот глупый, такой важный господин, как ты,
ты ведь важный господин, да? Сидишь себе, ку-
ришь, брови хмуришь и ничего не ешь, знаешь, мо-
жет, еще немножко вина, хочешь, а? Потому что под
этот сыр, ты понимаешь, надо же его запить, пусть
утрясется, ну давай, поешь капельку; еще хлеба,
надо же, сколько хлеба я ем, мне всегда предсказы-
вали, что я растолстею, да-да, то, что слышишь, у
меня уже есть животик, хоть и незаметный, есть,
честное слово, Шепп.
Бесполезно ждать, чтобы она заговорила о чем-ни-
будь осмысленном, да и к чему (ты ведь важный гос-
подин, да?), девочка-медвежонок перед великолепи-
ем десерта, она глядит ошеломленно и в то же время
прикидывающе на тележку на колесиках, заставлен-
ную пирожными, компотами, взбитыми сливками;
да, животик, ей предсказывали, что она растолстеет,
именно так, вот это, где побольше крема; и почему
тебе не нравится Копенгаген, Марсело? Но Марсело
не говорил, что ему не нравится Копенгаген, только
немножко глупо странствовать вот так, под пролив-
ным дождем, неделю за неделей, с рюкзаком за спи-
ной, чтобы, скорее всего, обнаружить, что хиппи бро-
дят уже по Калифорнии; но разве ты не понимаешь,
как это неважно, я же сказала, что не знаю их, я везу
им рисунки, которые дали мне Сесилия и Маркое в
Сантьяго, и пластинку «Мо1Ьегз о? 1пуеп1юп*; здесь
322
Место под названием Киндберг
нет проигрывателя? А то я бы тебе поставила. Навер-
ное, уже слишком поздно, и не забудь, это Киндберг,
если бы еще цыганские скрипки, но эти матери, толь-
ко подумай; и Лина смеется, слизывая крем со своим
животиком под черным свитером, оба они смеются,
представив себе вой этих матерей посреди Киндберга,
и какое лицо будет у хозяина гостиницы, и это тепло,
которое уже давно сменило зуд в животе; он спраши-
вает себя, не будет ли она капризничать, не ляжет ли
в конце концов посреди постели легендарный меч,
пусть даже подушка, и каждый по свою сторону; мо-
ральная преграда, современный меч, Шепп; ну вот, ты
уже чихаешь, прими аспирин, вон несут кофе, я по-
прошу чуточку коньяка, он активизирует салициловую
кислоту, это я знаю из надежных источников. И ведь
вправду он не сказал, что ему не нравится Копенгаген,
но девочка-медвежонок как будто поняла тон его голо-
са яснее, чем слова, как он сам с той учительницей, в
которую был влюблен в двенадцать лет; что значили
слова по сравнению с тем воркованием, с тем, что рож-
далось в душе при звуке ее голоса — тоска по теплу,
желание, чтобы его укутали, гладили по головке,
столько лет спустя психоанализ: печаль, ба, тоска по
первичному лону, все, в конце концов, начиная с пер-
вого «пошли», плавало на поверхности вод, читайте
Библию, пятьдесят тысяч песо, чтобы избавиться от
головокружений, и теперь эта соплячка, которая слов-
но вытаскивает наружу куски его самого. Шепп, но,
естественно, если ты глотаешь его всухомятку, он зас-
трянет у тебя в горле, глупышка. И она, с прилежанием
помешивая кофе, вдруг поднимает на него серьезные
глаза и смотрит с новым уважением, ну, если она начнет
над ним смеяться, она поплатится вдвойне, да нет же,
правда. Марсело, мне нравится, когда ты становишься
вот таким добрым доктором, папочкой, не сердись, я
всегда говорю чего не надо, не сердись; да я и не сер-
жусь, дурашка; нет, ты немножко рассердился, когда
323
Хулио Кортасар
я назвала тебя доктором и папочкой, это не в том смыс-
ле, но, вправду, ты выглядишь таким добрым, когда
говоришь об аспирине, и, видишь, ты позаботился о
том, чтобы его разыскать и принести, я уже и забыла,
Шепп, а он мне так нужен, ты чуточку смешной, ког-
да глядишь на меня как доктор, не сердись, Марсело,
какой вкусный этот коньяк вместе с кофе, как от него
будет спаться, представляешь, и конечно же, с семи
утра на шоссе, три легковых и грузовик, все вместе не
так уж плохо, если бы только не гроза в конце, но тог-
да Марсело, и Киндберг, и коньяк, Шепп. И рука ос-
тается лежать тихо-тихо, ладонью вверх на скатерти,
усыпанной крошками, когда он легонько погладил ее,
говоря, что нет, он не сердится, потому что теперь он
знал, что это так и есть, что он и вправду растрогал ее
этим крохотным проявлением заботливости, таблет-
кой, которую с подробными инструкциями вытащил из
кармана, побольше воды, чтобы она не застряла в гор-
ле, кофе и коньяк; и вдруг друзья, совсем настоящие
друзья, и огонь, наверное, еще больше нагрел комна-
ту, а горничная уже откинула простыню углом, как,
несомненно, всегда делают в Киндберге; старинная
церемония, приветливое «добро пожаловать» усталым
путникам, глупеньким медвежатам, которые хотят
мокнуть до самого Копенгагена и потом, но какая раз-
ница, что потом; Марсело, я уже сказала, что не хочу
связывать тебя, нехочунехочу, Копенгаген — это как
мужчина, которого встречаешь и оставляешь (а-а),
день, который проходит сам по себе, я не верю в буду-
щее, в моей семье говорят только о будущем, меня уже
тошнит от будущего; и его тоже, когда дядя Роберто
превратился в ласкового тирана, чтобы заботиться о
Марселито, оставшемся без отца, а он еще такой ма-
ленький, бедняжка, надо думать о завтрашнем дне,
сынок, крошечная пенсия дяди Роберто, что нам
надо — так это сильное правительство, сегодняшняя
молодежь думает только о развлечениях, черт побери,
324
Место под названием Киндберг
вот в мое время, и девочка-медвежонок оставила лежать
руку на скатерти — и почему так по-идиотски щемит
сердце, почему вдруг в памяти Буэнос-Айрес тридцатых
или сороковых годов? — пусть лучше Копенгаген, да,
лучше Копенгаген, и хиппи, и дождь по краю дороги,
но он никогда не ездил автостопом, практически ни-
когда, раз-другой перед тем, как поступить в универ-
ситет, а потом у него уже завелись деньжата, хватало
на портного, и все-таки он мог бы в тот раз, когда ре-
бята договаривались вместе сесть на парусник, кото-
рый шел три месяца до Роттердама, груз, остановки, и
всего шестьсот песо или около того, немножко помо-
гая команде. Сколько удовольствия, ну конечно же,
едем, кафе «Рубин» на Онсе, конечно же, едем, Мо-
нито, надо только достать шестьсот монет, а это не
просто, жалованье расходится на сигареты, кое-когда
на девочек, и вот однажды они перестали встречаться,
больше не было разговоров о паруснике, надо думать о
завтрашнем дне, сынок, Шепп. Ах, опять; иди, Лина,
тебе надо отдохнуть. Слушаюсь, доктор, но только еще
минутку, видишь, у меня еще остался коньяк на до-
нышке, он такой теплый, попробуй, вот видишь, какой
он теплый. И наверное, он сказал Бог знает что и
очень громко, уйдя в воспоминания о «Рубине», пото-
му что Лина снова как будто угадала его мысли по го-
лосу, угадала то, что на самом деле говорил его голос,
а не то, что было произнесено вслух, вечные идиотс-
кие фразы про аспирин, и тебе надо отдохнуть, или
зачем, к примеру, ехать в Копенгаген, когда теперь,
пока белая и горячая рука лежала под его рукой, все
могло бы стать Копенгагеном, все могло бы стать па-
русником, если бы только шестьсот песо, если бы ре-
шимость, если бы поэзия. И Лина взглянула на него и
потом быстро опустила глаза, как будто все это лежа-
ло здесь, на столе, среди крошек. Уже мусор времени,
как будто он рассказывал ей обо всем этом, вместо того
чтобы повторять: иди, тебе надо отдохнуть, не решаясь
325
Хулио Кортасар
употребить более логичное множественное число,
идем, пошли спать; и Лина, прихорашиваясь, вспоми-
нала о каких-то лошадях (а может быть, коровах, он
едва услышал конец фразы), о лошадях, что неслись
по полю, как будто что-то их внезапно испугало: две
белые и одна рыжая, в усадьбе моего дяди, ты не зна-
ешь, каково это — скакать под вечер против ветра,
возвращаться поздно, усталой, и, конечно, упреки,
прямо как мальчишка, сейчас, погоди, только допью
этот глоточек и иду, сейчас; глядит на него всей под-
рагивающей челкой, словно она мчалась на лошади
там, в усадьбе, сопя носом, потому что коньяк такой
крепкий; с ее стороны будет глупо прикидываться не-
дотрогой, ведь это она сама в длинном черном коридо-
ре, она сама, хлюпая кедами, такая довольная: две
комнаты, какая ерунда, бери одну, конечно, отдавая
себе отчет во всех смыслах этой экономии, зная все
наперед, а может быть, она и привыкла так, ждет это-
го на исходе каждого этапа, но если в конце концов все
иначе, поскольку не похоже, да если, в конце концов,
решительно — на диванчик в углу, ну, тогда, конечно,
он отправится на диванчик, он же человек галантный;
не забудь свой шарф, никогда еще не видела такой
широкой лестницы, наверняка это был дворец, здесь
жили графы и устраивали балы при свете канделябров
и все такое, и двери, погляди только на эту дверь, да
ведь это же наша, разрисована оленями и пастушками,
прямо фантастика. И очень красные саламандры, ус-
кользающие вверх, раскрытая широченная белоснеж-
ная постель и шторы, глушащие окна; ах, как хорошо,
как чудесно, Марсело, как мы выспимся, погоди толь-
ко, я покажу тебе пластинку, у нее изумительный кон-
верт, им понравится, она здесь, на дне, вместе с пись-
мами и картами, я не могла ее потерять, Шепп. Завтра
покажешь, ты и вправду простудилась, лучше разде-
вайся скорее, я потушу свет, так огонь будет ярче; ой,
да, Марсело, какие угли, все кошачьи глаза разом, все
326
Место под названием Киндберг
кошки вместе, ты посмотри на искры, как хорошо в
темноте, прямо жалко ложиться; и он вешает пиджак
на спинку кресла, приближается к медвежонку, уютно
свернувшемуся у камина, снимает туфли, наклоняет-
ся, чтобы сесть рядом с ней перед огнем, глядит, как
отблески и тени пробегают по ее распущенным воло-
сам, помогает ей снять блузку, отыскивает застежку
лифчика; его губы вжались в голое плечо, руки пусти-
лись на охоту среди искр, маленькая соплячка, глу-
пенький медвежонок, в какой-то миг они уже стоят
обнявшись, голые, перед огнем, целуются, целуются,
постель холодная, белая, и вдруг ничего, пламя охва-
тывает их целиком, бежит по коже, губы Лины в его
волосах, на его груди, руки скользят по спине, тела
подчиняются общему ритму, познают друг друга, и еле
слышный стон, прерывистое дыхание, но надо ей ска-
зать, прежде чем огонь, прежде чем сон, надо сказать
это: Лина, ты ведь не из благодарности, правда? — и
руки, бродящие по спине, взлетают, как хлысты, к его
лицу, к его горлу, цепляются, давят — гневные, безо-
бидные, нежнейшие и гневные, крохотные и бешено
сжимающиеся руки, почти всхлип, стон протеста и от-
рицания, и в голосе тоже ярость, как ты можешь, как
ты можешь, Марсело, и тогда, ну все, тогда прекрас-
но, все прекрасно, прости, любимая, прости, мне надо
было это сказать, прости меня, нежное прости, губы,
новый огонь, розовые по краям ласки, пузырек, дро-
жащий у губ, фазы взаимного узнавания, молчания,
когда все становится кожей или медленным струением
волос, взметнувшиеся ресницы, отказ и настояние,
бутылка с минеральной водой, которую пьют из гор-
лышка, которая, утоляя общую жажду, переходит из
одних губ в другие, ускользая из пальцев, что ощупыва-
ют ночной столик, зажигают свет, и этот жест прикрыть
абажур трусиками, чем попало, и в золотом свете при-
няться разглядывать Лину, повернувшуюся спиной,
девочку-медвежонка на боку, медвежонка лицом вниз,
327
Хулио Кортасар
тонкую кожу Лины, а она просит сигарету, садится,
откидывается на подушки; ты костлявый и такой во-
лосатый, Шепп, погоди, я немножко тебя прикрою,
если найду одеяло, вон оно, в ногах, кажется, края
чуть обгорели, Шепп.
Потом медленное и низкое пламя в камине, в их
телах, оно затухает, золотится, вода уже выпита, си-
гареты, университетские лекции — такая мерзость,
мне было так скучно, лучшему я научилась в кафе,
читала перед киносеансами, разговаривала с Сесилией
и с Пиручо, а он слушает «Рубин», как похоже на «Ру-
бин» двадцать лет назад, Арльт, и Рильке, и Элиот, и
Борхес, только вот Лина смогла, она села на свой па-
русник, отправившись в путь автостопом, она делает
свои дневные переходы в «рено» и «фольксвагенах»,
девочка-медвежонок среди сухих листьев, капли дож-
дя на челочке — но почему опять и опять этот парус-
ник, этот «Рубин»? она ничего о них не знает, она тог-
да еще даже не родилась на свет, маленькая сопливая
чилийская девочка, бедняжка, Копенгаген; почему с
самого начала, с супа и белого вина, сама того не зная,
она бросала и бросала ему в лицо столько всего про-
шлого и потерянного, столько забытого и похоронен-
ного, столько напоминаний о паруснике за шестьсот
песо? Лина, что полусонно глядит на него, соскальзы-
вая все ниже на подушки, вздыхает, как довольный
зверек, протягивает руки к его лицу; ты мне нравишь-
ся, костлявый, ты уже прочел все книги, Шепп, я хочу
сказать, что с тобой хорошо, ты уже вернулась, у тебя
такие большие и сильные руки и столько всего поза-
ди, но ты не старый. Значит, девочка-медвежонок уви-
дела, что он жив, несмотря на... живее, чем ребята ее
возраста, трупы из фильма, как его там, Ромеро; под
челочкой крохотный театрик теперь влажно соскаль-
зывал в сон, глядя на него из-под опущенных век; еще
раз нежно овладеть ею, чувствуя ее и одновременно
прощаясь с нею, слушать ее полу протестующее бурча-
328
Место под названием Киндберг
ние, я хочу спать. Марсело, нет, так не надо; надо,
любимая, надо; ее тело легонькое и твердое, напряжен-
ные ягодицы, взрыв, сразу же удвоенный, возвращен-
ный, это не Марлен в Брюсселе, не женщины, такие,
как он, неторопливые, уверенные, которые прочли все
книги, она — девочка-медвежонок, у нее своя манера
принимать его силу и отвечать на нее, но потом, все
еще на краю ветра, пронизанного дождем и криками,
в свою очередь соскальзывая в полусон, вдруг понять,
что это тоже парусник и Копенгаген; его лицо, уткнув-
шееся в грудь Лины, было лицом из «Рубина», из пер-
вых отроческих ночей с Мабель или с Нелидой, в
квартире, одолженной Монито, бешеные эластичные
вспышки и почти сразу же: давай прошвырнемся по
центру, дай мне конфеты, вот будет, если мама узна-
ет. Значит, даже вот так, даже в любви не исчезает это
зеркало, смотрящее назад, старый портрет самого себя
в молодости, который Лина ставит перед его глазами,
лаская его, и Шепп, и давай спать, и, пожалуйста, еще
глоток воды; это словно вдруг стать ею, смотреть на
все ее глазами, невыносимо, нелепо, необратимо, и
наконец сон среди последних ласковых слов и всех
волос медвежонка, закутавших его лицо, как будто в
ней что-то знало, как будто хотело стереть, чтобы он
снова проснулся Марсело, как он проснулся в девять
утра, и Лина, сидя на диванчике, причесывалась и
напевала, уже одетая для новой дороги, для нового
дождя. Они почти не разговаривали, быстрый завтрак,
сияет солнце, за много километров от Киндберга они
остановились, чтобы еще раз выпить кофе, Лина —
четыре куска сахара, ее лицо словно умытое, отсут-
ствующее, выражение какое-то абстрактного счастья; и
тогда — знаешь, не сердись, скажи, что не рассердишь-
ся, ну, конечно, нет, скажи мне все, если тебе что-
нибудь надо, — и остановка как раз на краю общего
места, потому что слова были уже наготове, как деньги
в его бумажнике, ожидая, что их используют, вот-вот
329
Хулио Кортасар
они вылетят, — когда рука Лины робко легла в его
руку, челочка упала на глаза, и наконец вопрос:
нельзя ли ей проехать с ним еще немножко, пусть им
и не по пути, все равно, еще немножко проехать с ним,
потому что ей так хорошо, чтобы все еще чуточку не
кончалось, такое солнце, мы поспим где-нибудь в лесу,
я покажу тебе пластинку и рисунки, только до вечера,
если хочешь, и почувствовать, что да, что, конечно же,
он хочет, что нет никаких причин, отчего бы ему не
хотеть, и медленно отнять руку и сказать, что нет,
лучше не надо, знаешь, здесь большой перекресток, ты
легко найдешь машину; и девочка-медвежонок вся
сжалась, словно ее нежданно ударили, стала далекая
и наклонила лицо, грызя сахар, глядя, как он распла-
чивается и встает, приносит ей рюкзак, целует в голо-
ву, поворачивается спиной, исчезает, резко переклю-
чая скорости, пятьдесят, восемьдесят, сто десять; путь
открыт для агентов по продаже сборных конструкций,
путь без Копенгагена, полный только прогнивших па-
русников, что громоздятся в кюветах, все лучше и луч-
ше оплачиваемых должностей, приглушенного буэнос-
айресского говора в «Рубине», тени одинокого платана
на повороте дороги, ствола, в который он врезается на
скорости сто шестьдесят, уткнув лицо в руль, как
Лина, когда она опустила головку, потому что именно
так, опустив голову, грызут сахар девочки-медвежата.
ФАЗЫ СЕВЕРО
1п тетопат1 Ремеднос Варо
Все как бы успокоилось, как-то смерзлось в прису-
щем всему движении, запахах и формах: все оставалось
по-прежнему, хотя и меняло очертания вместе с дымом
и беседой вполголоса за сигаретами и выпивкой. Бебе
Пессоа уже заполнил три карточки спортивной лотереи
Сан-Исидро, а сестра Северо завязала четыре монетки
в уголки платка, на тот момент, когда для Северо при-
дет пора спать. Нас собралось немного — но в такие ми-
нуты дом становится маленьким, между двух фраз по-
висает прозрачный куб напряженного молчания — и
все, должно быть, чувствуют то же, что и я: это, конеч-
но, необходимо, но жаль Северо, и жену Северо, и дру-
зей, которых знаешь долгие годы.
Мы подошли к одиннадцати вечера: я, Игнасио,
Бебе Пессоа и мой брат Карлос. Мы были почти как
члены семьи, особенно Игнасио, который работал с
Северо в одной конторе, и наш приход не вызвал осо-
бого интереса. Старший сын Северо нас попросил
пройти в спальню, но Игнасио сказал, что мы немного
побудем в столовой: в доме повсюду толпились люди,
которые тоже не хотели мешать и рассаживались по
углам или сбивались в кучу у стола или буфета, пе-
реговаривались или просто глядели друг на дружку.
Время от времени сыновья или сестра Северо прино-
сили кофе и выпивку, и почти всегда в эти мгновения
все успокивалось, словно смерзалось в присущем все-
му движении, и в памяти трепыхалась дурацкая фра-
за: «Тихий ангел пролетел», но хотя вслед за тем я и
Памяти (лат.).
331
Хулио Кортасар
принимался рассуждать, какой дуплет вышел у черного
Акосты в бильярдной Палермо, или же Игнасио гладил
кудряшки младшего сынишки Северо, все мы ощущали
в глубине эту неподвижность: мы будто бы дожидались
того, что уже произошло, а может, произойдет что-то
другое или ничего не произойдет, словно во мне, но мы-
то ведь не спали и временами, не желая того, слышали
плач жены Северо — робкий, какой-то подавленный, он
доносился из угла гостиной, где ее, должно быть, окру-
жали ближайшие родственники.
В таких случаях забываешь о времени, или, как
сказал, хихикая, Бебе Пессоа, все наоборот, и время
забывает о тебе, но вскоре пришел брат Северо и сооб-
щил, что вот-вот начнется потение, и мы загасили си-
гареты и по одному вошли в спальню, где поместились
все, потому что домашние вытащили мебель, остава-
лись только кровать да ночной столик. Северо сидел
на кровати, обложенный подушками, в ногах видне-
лось стеганое одеяло из синей саржи и голубое поло-
тенце. Не было никакой нужды хранить молчание, и
братья Северо (добродушные такие ребята) манили
нас, радушно приглашали подойти ближе к Северо,
который сидел, сложив руки на коленях. Даже млад-
ший сынишка, совсем еще кроха, стоял теперь у самой
кровати, повернув к отцу заспанное личико.
Фаза потения была неприятная, потому что в кон-
це приходилось менять простыни и пижаму, даже по-
душки пропитывались влагой и становились тяжелы-
ми, словно огромные слезы. В отличие от других,
которые, как утверждал Игнасио, проявляли нетерпе-
ние, Северо сидел спокойно, даже не глядел на нас, и
почти тотчас же пот залил ему лицо и руки. Колени
обозначились двумя темными пятнами, и хотя сестра
то и дело вытирала ему пот со щек, капли появлялись
снова и снова и стекали на простыню.
— А ведь на самом-то деле он чувствует себя пре-
красно, — заявил Игнасио, который остался у две-
332
Фазы Северо
ри. — Было бы хуже, если бы он метался, простыни
так липнули к телу, что просто ужас.
— Папа у нас спокойный, — подтвердил старший
сын Северо. — С ним никаких хлопот.
— Ну вот, недолго осталось, — сказала жена Севе-
ро, которая вошла в конце и принесла чистую пижаму
и пару простыней.
Думаю, в этот момент все мы без исключения вос-
хищались ею как никогда, потому что слышали совсем
недавно, как она плакала, а теперь вот пришла ухажи-
вать за мужем, и лицо такое спокойное, безмятежное,
даже бодрое. Думаю, кто-то из родни призывал Севе-
ро мужаться — я-то снова стоял в прихожей, и млад-
шая дочь мне протягивала чашечку кофе. Я бы не
прочь был заговорить с ней, как-то ее отвлечь, но тут
вошли остальные, а Мануэлита немного стеснитель-
ная, может, думает, что я к ней неравнодушен, так что
я решил промолчать. Зато Бебе Пессоа из тех, что всю-
ду чувствуют себя как дома и общаются со всеми под-
ряд, и они с Игнасио и братом Северо уже перезнако-
мились с какими-то кузинами и подругами кузин и
подумывали о том, чтобы заварить горький мате: в та-
кой час ничего нет лучше горького мате, чтобы улег-
лось жаркбе. В конце концов ничего не получилось, в
один из тех моментов, когда мы все застыли в непод-
вижности (повторяю, ничто не менялось, мы разгова-
ривали, размахивали руками, но дело обстояло имен-
но так, и нужно об этом сказать, привести причину,
придумать название), вошел брат Северо с газовой
лампой и с порога нам сообщил, что начинается фаза
прыжков. Игнасио залпом проглотил кофе и заметил,
что нынче ночью все, кажется, проходит быстрее; он
пробрался к самой кровати, где стояла жена Северо с
младшим сынишкой, который смеялся, потому что пра-
вая рука Северо колебалась, словно метроном. Жена
надела на него белую пижаму, постель вновь была бе-
зупречной, пахло одеколоном, и Бебе с восхищением
333
Хулио Кортасар
повернулся к Мануэлите: верно, это она обо всем по-
думала. Северо сделал первый прыжок и присел на
краю кровати, глядя на сестру, которая ободряла его
чуть глуповатой, вымученной улыбкой. Какая в этом
нужда? — подумал я, потому что предпочитаю честную
игру; какая Северо разница, станет сестра ободрять его
или нет? Прыжки следовали один за другим через рав-
ные промежутки времени: он сидит на краю кровати,
сидит у изголовья, сидит на противоположном конце,
стоит посередине кровати, стоит на полу между Игна-
сио и Бебе, сидит на корточках между женой и братом,
сидит в углу у двери, стоит посередине комнаты, всегда
между двумя друзьями или родственниками, точно по-
падая в пустое пространство — все застыли как вкопан-
ные и только следили за ним глазами: он сидит на краю
кровати, стоит у изголовья, сидит на корточках посере-
дине кровати, стоит на коленях у края, во весь рост
между Игнасио и Мануэлитой, на коленях между млад-
шим сынишкой и мною, сидит в изножье кровати. Ког-
да жена Северо объявила о конце фазы, все мы разом
заговорили, бросились поздравлять Северо, который
словно бы и не слышал; я уже и не помню, кто довел
его до кровати, потому что все мы одновременно кину-
лись к дверям, обсуждая, как прошла фаза, ища, чем
бы промочить горло, и я направился с Бебе во внутрен-
ний дворик подышать ночным воздухом и выпить из
горлышка бутылку пива.
Следующая фаза, помнится, наступила не в оче-
редь, потому что, как утверждал Игнасио, это должна
была быть фаза часов, но мы снова услышали, как
плачет жена Северо в гостиной, и почти тотчас же вы-
шел старший сын и сообщил, что уже слетается моль.
Мы с Игнасио и Бебе переглянулись, несколько удив-
ленные, но не исключено, что фазы могут меняться, и
Бебе сказал то, что обычно говорится о порядке фак-
торов и подобных вещах; думаю, никому не нравилась
эта замена, но все, не подавая виду, снова вошли в
334
Фазы Севера
спальню и обступили кровать Северо, которую домаш-
ние, как это и полагалось, поставили в самом центре.
Брат Северо вошел последним с газовой лампой, по-
гасил люстру и пододвинул ночной столик к изножью
кровати; когда он поставил свою лампу на этот столик,
мы умолкли и замерли, глядя на Северо, который при-
поднялся среди подушек: его, казалось, не слишком
утомили предыдущие фазы. Бабочки моли стали зале-
тать в дверь, и те, что сидели на стенах и на потолке,
тоже снялись с места и принялись кружить вокруг лам-
пы. Широко раскрытыми глазами Северо следил за пе-
пельным вихрем, который все разрастался; присталь-
но, не мигая, смотрел он на лампу, вложив в это
созерцание все свои силы. Одна из бабочек моли
(очень большая, думаю, то была вовсе и не моль, а
ночной мотылек, но в этой фазе речь шла только о
моли и никто не стал бы спорить о таких мелочах) от-
делилась от других и порхнула к лицу Северо; мы все
увидели, как она прилипла к правой щеке, и Северо
на миг закрыл глаза. Одна за другой бабочки моли
оставляли лампу и принимались кружиться над Севе-
ро, забиваясь ему в волосы, в рот, покрывая лоб, пока
все лицо его не превратилось в огромную трепещущую
маску; только глаза все еще принадлежали ему и упор-
но смотрели на лампу, над которой все кружилась в
поисках выхода одна упрямая бабочка. Я почувство-
вал, как пальцы Игнасио впились мне в локоть, и толь-
ко тогда заметил, что весь дрожу, вцепившись в плечо
Бебе. Кто-то всхлипнул, какая-то женщина, возможно
Мануэлита: она еще не умела сдерживаться, как ос-
тальные; и в этот самый миг последняя бабочка моли
полетела к лицу Северо и затерялась в сером комке.
Все мы разом закричали, обнимаясь, хлопая друг дру-
га по спине, а брат Северо мигом включил люстру,
туча моли взметнулась к потолку, тычась во все стороны
в поисках выхода, а Северо, уже не маска, а лицо Севе-
ро, все смотрел на уже ненужную лампу и осторожно
335
Хулио Кортасар
открывал и закрывал рот, словно боясь отравиться се-
ребристой пылью, что покрывала ему губы.
Я там же остался, потому что нужно было умыть Се-
веро; кто-то припомнил, что на кухне есть бутылочка
граппы, а кроме того, удивительно, как в подобных слу-
чаях резкое выпадение обратно в нормальный ход вещей
отвлекает и даже обманывает, если можно так выразить-
ся. Я пошел следом за Игнасио, который знал в доме
каждый уголок, и мы распили бутылочку граппы с Бебе
и старшим сыном Северо. Мой брат Карлос улегся на
скамье, свесив голову, и курил глубокими затяжками; я
поднес ему рюмку, и он осушил ее одним глотком. Бебе
Пессоа уговаривал Мануэлгау выпить тоже и даже тол-
ковал ей что-то о кино и о бегах; я же опрокидывал рюм-
ку за рюмкой, не желая ни о чем думать; наконец, когда
больше уже было невмоготу, пошел искать Игнасио, ко-
торый, скрестив руки, казалось, ждал меня.
— Если бы последняя бабочка не решилась... — на-
чал я.
Игнасио покачал головой. Конечно, не о чем было
спрашивать; во всяком случае, в этот миг спрашивать
было не о чем; не знаю, до конца ли я все понял, но у
меня возникло ощущение чего-то гулкого, большого,
полого, будто в пустой склеп в уголке памяти медлен-
но просачиваются капли подземных вод. В том, что
Игнасио покачал головой (а издалека мне почудилось,
будто Бебе Пессоа тоже покачал головой, и Мануэли-
та в тревоге смотрела на нас, слишком стеснительная,
чтобы выразить свое несогласие), заключался как буд-
то бы отказ от суждения, выражалось нежелание идти
дальше: все обстояло так, как случалось миг за мигом,
в абсолюте настоящего времени. И мы смогли продол-
жать, и когда жена Северо вошла на кухню сообщить,
что Северо готов называть номера, мы оставили недо-
питые рюмки и поспешили туда: Мануэлита между
Бебе и мною, Игнасио позади с моим братом Карло-
сом, который вечно всюду опаздывает.
336
Фазы Северо
Родственники уже скопились в спальне, и места ос-
тавалось мало. Только я вошел (теперь газовая лампа
горела на полу, рядом с кроватью, хотя и люстра тоже
была включена), как Северо встал, сунул руки в кар-
маны пижамы и, глядя на старшего сына, произнес:
«6», глядя на жену, произнес: «20», тлядя на Игнасио,
произнес: «23», произнес спокойно, грудным голосом,
без всякой спешки. Своей сестре он назвал «16», млад-
шему сынишке «28» и другим родственникам называл
номера, почти всегда большие, пока, наконец, не сказал
мне: «2», и тут я почувствовал, как Бебе покосился на
меня и поджал губы, ожидая своей очереди. Но Северо
продолжал называть номера другим родственникам и
друзьям, и они оказывались почти всегда выше пяти и
никогда не повторялись. Чуть ли не в самом конце он
сказал Бебе: «14», и Бебе разинул рот, его передерну-
ло, словно сильный порыв ветра ударил его меж бро-
вей; Бебе потер руки, потом устыдился и сунул их в
карманы штанов как раз в тот момент, когда Северо
сказал «1» какой-то женщине, которая вся раскрасне-
лась, наверное, дальней родственнице, она явилась одна
и всю ночь почти ни с кем не говорила, и тут Игнасио и
Бебе обменялись взглядами, а Мануэлита оперлась о
дверной косяк: мне показалось, будто она дрожит и еле
сдерживается, чтобы не закричать. Все прочие уже не
слушали свои номера, Северо продолжал их называть,
но начались разговоры, даже Мануэлита пришла в себя
и сделала два шага вперед, ей достался номер «9»; ни-
кого это уже не заботило, и номера закончились на пу-
стотелых «24» и «12», которые достались кому-то из
родни и моему брату Карлосу; сам Северо уже не ка-
зался таким сосредоточенным; назвав последний номер,
позволил жене прикрыть себя одеялом и откинулся на-
зад, словно теряя интерес или забывая.
— Разумеется, все дело во времени, — сказал мне
Игнасио, когда мы вышли из спальни. — Сами по себе
номера ничего не значат, че.
337
Хулио Кортасар
— Ты так думаешь? — спросил я, залпом опроки-
дывая рюмку, которую мне поднес Бебе.
— Ясное дело, че, — заверил Игнасио. — Пред-
ставь: между первым и вторым могут пройти годы,
десять лет, двадцать лет, а то и больше.
— Точно, — подтвердил Бебе. — Я бы на твоем
месте не огорчался.
Я подумал, что он принес мне выпить, хотя никто
его не просил, не поленился сходить на кухню, проби-
раясь сквозь толпу. И ему выпал номер 414», а Игна-
сио — «23».
— К тому же еще нужно учесть эту штуку с часа-
ми, — добавил мой брат Карлос, вставая рядом со
мною и кладя мне руку на плечо. — Это не очень по-
нятно, но, наверное, имеет смысл. Если тебе выпадет
перевести назад...
— Добавочное преимущество, — заключил Бебе и
забрал у меня пустую рюмку, словно боялся, что она
выскользнет из моих рук.
Мы стояли в коридоре у самой спальни и поэтому
вошли в числе первых, когда старший сын Севере
явился именно затем, чтобы сообщить, что начинается
фаза часов. Мне показалось, что лицо у Северо как-то
внезапно осунулось, но жена только что его причеса-
ла, и снова пахло одеколоном, привычный, надежный
запах. Меня окружили брат, Игнасио и Бебе, словно
стараясь укрепить мой дух, зато никто не обращал
внимания на родственницу, которой достался номер 1:
она стояла у изножья кровати, раскрасневшись, как
никогда, и у нее дрожали губы и веки. Даже не взгля-
нув на нее, Северо сказал младшему сынишке, чтобы
тот перевел часы вперед; малыш не понял и залился
смехом; смеялся он до тех пор, пока мать не схватила
его за руку и не сняла часы с запястья. Мы все знали,
что это действие чисто символическое, достаточно про-
сто перевести стрелки вперед или назад, ие заботясь о
часах и минутах: все равно, выйдя из комнаты, мы
33*
Фазы Северо
опять вернем точное время. Уже несколько человек
получили указание перевести стрелки вперед или на-
зад; Северо назначал чуть ли не машинально, не про-
являя интереса; когда мне выпало перевести назад,
брат снова вцепился в мое плечо, и на этот раз я был
ему благодарен, ибо думал, как и Бебе, что это может
быть дополнительным премуществом, хотя никто до
конца не уверен; родственнице с раскрасневшимся
лицом тоже выпало перевести назад, и бедняжка вы-
тирала благодарные слезы, в результате, может стать-
ся, совершенно ненужные, а потом вышла во внутрен-
ний дворик хорошенько выплакаться среди цветочных
горшков; мы потом что-то вроде плача слышали из
кухни между новыми рюмочками граппы и поздравле-
ниями моего брата и Игнасио.
— Скоро придет сон, — сказала Мануэлита. — Мама
просила передать, чтобы вы приготовились.
Что там было особо готовиться: мы не спеша верну-
лись в спальню, таща за собой все тяготы ночи; скоро
рассветет, а впереди рабочий день, почти всем нужно
быть на службе в десять или в половине десятого; как-
то вдруг похолодало, ледяной ветер из дворика задул
в прихожую, но в спальне от зажженных ламп и от
дыхания было тепло; почти никто не переговаривался,
каждый, смерив соседа взглядом, прокладывал себе
путь вперед, к кровати, предварительно затушив сига-
рету. Жена Северо сидела на постели, поправляя по-
душки, но затем поднялась и встала у изголовья; Се-
веро смотрел наверх, не замечая нас, смотрел на
зажженную люстру, не мигая, с руками, сложенными
на животе, неподвижный и безразличный, смотрел, не
мигая, на зажженную люстру; и тут Мануэлита подо-
шла к кровати, и все мы увидели у нее в руке платок с
четырьмя монетками, завязанными в уголки. Остава-
лось только ждать, чуть ли не вспотев в застоявшемся,
теплом воздухе, с благодарностью вдыхая запах одеко-
лона и думая о той минуте, когда мы наконец сможем
339
Хулио Кортасар
выйти из дома, закурить на улице, громко заговорить,
либо обсуждая события нынешней ночи, либо нет; ско-
рее всего, что нет; просто, закурив, пройдем по улице
и затеряемся в переулках. Когда веки Северо начали
медленно опускаться, стирая мало-помалу образ за-
жженной люстры, я услышал у самого моего уха сдав-
ленное дыхание Бебе Пессоа. Вдруг наступила переме-
на, напряжение ослабло, мы все это чувствовали, будто
составляли одно тело из бесчисленных ног, рук и го-
лов; напряжение ослабло, и мы поняли, что это конец,
что Северо заснул; и жест Мануэлиты, которая скло-
нилась над отцом и закрыла ему лицо платком, распо-
ложив четыре кончика так, чтобы материя не морщи-
лась и не соскользывала, был то же, что и сдержанный
вздох, который включил в себя нас всех, покрыл нас
тем же платочком.
— Теперь он будет спать, — заявила жена Севе-
ро. — Уже спит, гляньте-ка.
Братья Северо приложили палец к губам, но в этом
не было нужды, никто и так не произнес бы ни слова,
мы стали выходить на цыпочках, держаясь друг за
дружку, чтобы производить меньше шума. Некоторые
оглядывались на платок, закрывающий лицо Северо,
желая убедиться, что Северо спит. Под своей правой
рукой я почувствовал тугие кудряшки: то был млад-
ший сынишка Северо, которого все это время не отпус-
кал от себя какой-то родственник, чтобы мальчонка не
болтал и не ерзал, а теперь малыш приник ко мне, тор-
жественно ступая на цыпочках, словно в какой-то
игре, и вопросительно глядя на меня снизу вверх за-
спанными глазенками. Я пощекотал его под подбород-
ком, погладил по щеке, прижав к себе, вышел вместе с
ним в переднюю, а затем во дворик, где Игнасио и
Бебе уже вытаскивали из карманов пачки сигарет; се-
рый свет зари с криком петуха в сердцевине возвращал
каждого из нас к нашей собственной жизни, к будуще-
му, уже устоявшемуся в этом сером свете, в этом хо-
340
Фазы Северо
лоде, таких потрясающе прекрасных. Я подумал, что
жена Северо и Мануэлита (может быть, братья и стар-
ший сын) еще дежурят в спальне, охраняя сон Севе-
ро, но мы уже выходили на улицу, оставив позади кух-
ню и дворик.
— Мы больше не играем? — спросил сынишка Се-
веро, совершенно сонный, но упрямый, как все ма-
лыши.
— Нет, теперь пора спать, — ответил я. —Мама
уложит тебя, ступай-ка в дом, тут холодно.
— Мы играли, правда, Хулио?
— Да, старик, мы играли, а теперь ступай спать.
С Игнасио, Бебе и братом мы дошли до первого
угла, закурили еще по одной, почти не разговаривая.
Иные уже были далеко, а иные все еще толпились у
дверей дома, выясняя насчет трамваев и такси; мы
хорошо знали этот район, нам предстояло вместе прой-
ти первые кварталы, потом Бебе и мой брат свернут
налево, Игнасио останется одолеть еще несколько
кварталов, а я поднимусь к себе и заварю мате, в об-
щем-то не стоит труда ложиться на такое короткое вре-
мя, лучше надеть тапочки, покурить и попить мате, это
поможет.
ШЕЯ ЧЕРНОГО КОТЕНКА
Вообще это было не в первый раз, но раньше начи-
нал всегда Лучо: когда вагон толкало, он словно по
рассеянности опускал свою руку на руку приглянув-
шейся блондинки или рыженькой и ждал реакции,
может быть зацепки; на мгновение маленькая ручка
оказывалась в плену, и к Лучо оборачивалось раздра-
женное или презрительное (это зависело от многого)
лицо; иногда его ждала удача, все сходило тихо, не-
заметно, и понемногу они втягивались в игру, как втя-
гивались в нее станции, мелькавшие за вагонным
окошком, но в тот вечер все случилось не так: во-пер-
вых, было очень холодно, Лучо промерз, снег густо
запорошил волосы и, тая в тепле, холодными каплями
стекал за ворот; спустившись в метро на улице Бак, без
особых мыслей в голове, со всех сторон стиснутый тол-
пой, он предвкушал тепло натопленной комнаты, ко-
ньяк и как он будет читать газету, а потом, с полови-
ны восьмого до девяти, усядется за немецкий, все как
обычно, вот только эта маленькая рука в черной пер-
чатке, обхватившая поручень, потерявшаяся среди
других рук, локтей и рукавов, — рука в маленькой
черной перчатке, ухватившаяся за металлический по-
ручень рядом с его мокрой коричневой перчаткой,
крепко сжавшей поручень, чтобы не упасть на женщи-
ну с пакетами и хнычущей малышкой, — и вдруг он
почувствовал, как один из пальчиков карабкается,
словно пытаясь оседлать, по его перчатке, мелькнул
кроликовый потертый рукав; мулатка, показавшаяся
ему очень молодой, стояла, опустив глаза, будто ниче-
го не происходит; вагон качнуло, слитно качнулась
342
Шея черного котенка
людская масса, и Лучо подумал, что это отступление от
правил даже забавно, он не убрал руки и вообще ни-
как не отреагировал, решив, что это по рассеянности,
что девушка просто задумалась и не замечает, как ма-
ленькая всадница взобралась верхом на мокрую по-
слушную лошадь. Он пожалел, что из-за тесноты даже
нельзя достать газету, просмотреть заголовки, в кото-
рых наверняка говорится о Биафре, об Израиле, о сту-
денческих волнениях в Ла-Плате, но газета лежала в
правом кармане, и, чтоб достать ее, ему пришлось бы
отпустить поручень, а тогда не устоять на повороте,
нет, лучше уж держаться покрепче и освободить хоть
немного места между пальто и пакетами для малышки,
а то она совсем скисла, и мать говорит с ней против-
ным тоном налогового инспектора.
На мулатку он почти не смотрел. Ему представи-
лась копна пышных волос под капюшоном пальто, и он
неодобрительно подумал, что странно — в вагоне
жара, уж можно было бы откинуть капюшон, а паль-
чик между тем опять ластился к его перчатке, сначала
один, а за ним другой вскарабкались на влажный ло-
шадиный хребет. На повороте перед Монларнас-Бьен-
веню девушку качнуло, она прижалась к Лучо, ее рука
соскользнула с уже оседланной было лошади, снова
ухватившись за поручень, такая маленькая и глупая
рядом с большой лошадью, которая теперь, естествен-
но, тыкала ее затянутой в перчатку мордой, прося,
чтобы ее пощекотали, погладили, не слишком назойли-
во, скорее в шутку, по-прежнему отстраненная и мок-
рая. Девушка вздрогнула, будто проснулась (впрочем,
и в ее рассеянности до этого тоже было что-то сонно-
оцепенелое), и слегка отодвинула руку, глядя на Лучо
из темной ниши капюшона, а затем внимательно по-
смотрела на свою руку, словно была с ней не согласна
или словно делая ей выговор за нарушение правил хо-
рошего тона. На Монпарнас-Бьенвеню сошло много
народа, и Лучо вполне мог бы достать газету, но вместо
343
Хулио Кортасар
этого он с несколько насмешливым вниманием продол-
жал наблюдать за поведением маленькой руки в пер-
чатке, не глядя на девушку, которая снова опустила
глаза, и туфли ее теперь были видны внизу, на гряз-
ном полу; женщина с хныкающей малышкой незамет-
но исчезла вместе со многими, сошедшими на Фаль-
гьер. Тронулись, вагон дернуло, и обе перчатки,
черная и коричневая, судорожно схватились за пору-
чень, каждая вполне сама по себе, но, когда поезд ос-
тановился на станции Пастера, пальцы Лучо отыскали
черную знакомку, которая уже не отодвинулась, как в
первый раз, а, наоборот, безвольно расслабилась,
словно став еще нежнее и меньше под тяжестью снача-
ла двух, потом трех пальцев, — и вот уже вся ладонь
медленно и ласково завладела ею, сжимая не слишком
крепко, настойчивая, но не категоричная, и, когда две-
ри открылись на станции Волонтэр и вагон был уже
почти пустым, девушка тихонько обернулась к Лучо,
не поднимая глаз, словно глядела на него, спрятав-
шись в перчатке, накрытой его ладонью, а когда нако-
нец взглянула — обоих здорово тряхнуло в этот мо-
мент на перегоне от Волонтэр до Вожирар, — то
взгляд ее больших, затененных капюшоном глаз был
выжидательным, пристальным и серьезным, без наме-
ка на улыбку или упрек, одно лишь бесконечное ожи-
дание сквозило в нем, и Лучо это смутно не понрави-
лось.
— Вот так всегда, — сказала девушка. — Ничего не
могу с ними поделать.
— Ага, — сказал Лучо, готовый начать игру, но
почему-то чувствуя, что она будет невеселой, что это и
не игра вовсе, хотя ничем иным это быть не могло,
даже подумать нелепо, чтобы это могло быть чем-то
иным.
— Ничего, — повторила девушка. — То ли не пони-
мают, то ли не хотят, попробуй разбери, но ничего с
ними не поделать.
344
Шея черного котенка
Казалось, она говорит, обращаясь к своей затянутой
в перчатку руке, глядя сквозь Лучо, она говорила об-
ращаясь к маленькой черной перчатке, почти невидной
под укрывшей ее тяжелой коричневой ладонью.
— Со мной та же история, — сказал Лучо. — Со-
вершенно неисправимы.
— Нет, это другое, — ответила девушка.
— Поверьте, вы же сами видели.
— Не о чем тут говорить, — понурилась девуш-
ка. — Простите, это я во всем виновата.
Конечно, это была игра, но вот только почему ему
было так невесело, почему он чувствовал, что это не
игра вовсе, хотя ничем иным это не могло быть, даже
подумать нелепо, чтобы это могло быть чем-то иным.
— Нет, пусть уж они будут виноваты, — сказал
Лучо, отодвигая руку, чтобы подчеркнуть слово «они»,
чтобы заклеймить обхвативших поручень преступниц,
молчаливых, затянутых в кожу, притаившихся на по-
ручне.
— Это совсем не то, — сказала девушка. — Вам
только кажется, но это совсем не то.
— Правильно, всегда кто-то начинает первым.
— Да, всегда. Кто-то.
Это была игра, и оставалось лишь подчиниться пра-
вилам и стараться не думать, что это может быть чем-
то другим, какой-то безнадежной правдой. К чему
выставляться чудаком — лучше уж продолжать, если
оно само так складывается.
— Вы правы, — сказал он. — Надо принять меры,
запретить им, наконец.
— Не помогает, — ответила девушка.
— Верно, стоит зазеваться — и результат налицо.
— Да, — сказала она, — хоть вы и шутите.
— Нет, нет, я серьезно, как и вы. Посмотрите-ка на
них.
Коричневая перчатка легонько коснулась малень-
кой, черной, которая притихла на поручне, обняла ее
345
Хулио Кортасар
одним пальцем за талию, потом отпустила и, отъехав
на другой конец, выжидательно поглядела в ее сторо-
ну. Девушка еще больше потупилась, и Лучо снова
подумал: отчего все так невесело, когда игра в самом
разгаре?
— Если бы вы говорили серьезно, — сказала де-
вушка, впрочем, обращаясь не к нему и даже не к опу-
стевшему пространству вагона. — Если бы вы говори-
ли серьезно, как было бы хорошо.
— Я серьезно, — сказал Лучо, — ведь им, правда,
не запретишь.
Она взглянула на него в упор, резко, как бы очнув-
шись; поезд подходил к площади Конвента.
— Люди не понимают, — сказала девушка. — Все
мужчины сразу думают, что...
««Довольно вульгарно», — подумал Лучо, к тому же
надо было спешить — оставалось только три останов-
ки.
— А женщины и того хуже, — продолжала девуш-
ка. — У меня уже были случаи, хоть я и слежу за
ними, как только сажусь в метро, все время, но —
сами видели.
— Логично, — согласился Лучо. — Человек ведь в
любой момент может отвлечься, ну они и пользуются.
— У вас, может, и так, — ответила девушка, — но
это не то. Простите, это я виновата, мне выходить на
Корентэн Сельтон.
— Конечно, виноваты, — насмешливо сказал Лучо. —
Мне надо было выйти еще на Вожирар, из-за вас я про-
ехал две остановки.
На повороте их прижало к двери, и руки, сосколь-
знув, соединились на конце поручня. Девушка еще
что-то говорила, нелепо извиняясь, и Лучо почувство-
вал, как ее пальцы снова цепко карабкаются по его
руке. А когда она резко отдернула руку, сконфужен-
но пробормотав что-то на прощанье, ему оставалось
одно — выйти вслед за ней и пойти рядом по перрону,
346
Шея мерного котенка
нащупывая маленькую кисть, бесцельно, потерянно
болтавшуюся внутри рукава.
— Нет, — сказала девушка. — Прошу вас, не надо.
Отпустите, я пойду одна.
— Согласен, — сказал Лучо, не выпуская ее руки. —
Но мне не хотелось бы отпускать вас одну сейчас. Будь
у нас побольше времени там, в метро...
— Зачем? Какая разница — много времени или
мало?
— Может быть, нам вместе удалось бы что-нибудь
придумать? То есть что-нибудь, чтобы с ними спра-
виться.
— Но вы не понимаете. Вы думаете...
— Откуда вы знаете, что я думаю, — с достоин-
ством произнес Лучо. — Откуда вы знаете, какой кофе
подают в кафе на углу и есть ли на углу кафе, я-то
этого района почти не знаю.
— Кафе есть, — сказала девушка, — только плохое.
— Ну вот вы и улыбнулись, не отпирайтесь.
— Улыбнулась, только все равно кафе плохое.
— В любом случае на углу есть кафе.
— Да, — в этот раз она действительно взглянула на
Лучо с улыбкой, — кафе есть, но кофе в нем плохой,
и вы думаете...
— Я ничего не думаю, — ответил он, и, черт побе-
ри, это была правда.
— Спасибо, — сказала девушка. Невероятно, не-
мыслимо, однако она сказала «спасибо».
Она тяжело дышала, будто поднимаясь по крутой
лестнице, и Лучо показалось, что она дрожит, но снова
маленькая, нежная, беззащитная, податливая, безот-
ветная рука в черной перчатке, эта рука снова ожила
в его ладони, и пальцы ее то сжимались, то разжима-
лись, копошились, резвились и заигрывали. Им было
хорошо, тепло, приятно, и они ластились, маленькие
черные пальчики: один, другой, третий, четвертый, пя-
тый палец льнул к пальцу, перчатка к перчатке, черное
347
Хулио Кортасар
к коричневому, палец обвивал палец первый и третий,
второй и четвертый. Вся эта эквилибристика творилась
сейчас там, внизу, где-то у его коленей, и ничего
нельзя было сделать, и непонятно даже — приятно это
ему или нет, но сделать ничего было нельзя, это про-
исходило само, и вовсе не Лучо играл сейчас с малень-
кой ручкой, обвивавшей его пальцы, копошившейся в
его ладони, но ни при чем, казалось, была и девушка,
которая задыхалась, словно взобравшись наконец на
верх лестницы, и подставляла лицо летевшей с неба
измороси, как будто хотела смыть следы жаркого,
спертого воздуха подземки.
— Я живу вон там, — сказала она, указывая на
одно из окон в верхнем этаже одного из многих, неот-
личимых друг от друга зданий, протянувшихся по дру-
гой стороне улицы.
— Ага, — откликнулся Лучо, и теперь уже его паль-
цы медленно сомкнулись вокруг ее запястья, как во-
круг шеи черного котенка.
В комнате, довольно большой, было очень жарко,
стояла азалия, торшер, рядом — пластинки Нины Сай-
мон и неприбранная постель, которую девушка, сму-
щенно извиняясь, тут же бросилась застилать. Лучо
помог ей достать чашки и ложки, и, сварив крепкий
сладкий кофе, они устроились за столиком у окна,
представились: Дина, Лучо. Довольная, словно сбро-
сив с себя какую-то тяжесть, Дина болтала о Марти-
нике, о Нине Саймон и временами казалась совсем
девочкой в своем гладком красно-коричневом платье,
мини-юбка ей тоже шла, работала она в нотариальной
конторе; конечно, неприятно, когда нога все время
подворачивается, но зато как здорово — кататься на
лыжах в феврале в Верхней Савойе. Несколько раз
она задерживала на нем взгляд, начиная говорить та-
ким же тоном, как в метро, держась за поручень, но
Лучо отшучивался, он решил не поддаваться, сколько
бы она на него ни смотрела, хотя и допускал, что
348
Шея черного котенка
Дина, быть может, страдает и лучше покончить коме-
дию разом, пока все не стало слишком серьезно. И
когда в очередной раз, нагнувшись, чтобы налить ему
в чашку кипятка, Дина снова залепетала что-то о сво-
ей вине, что она не виновата, что с ней это случается
не часто, что он сам видит, как все по-другому теперь,
кофе и все, и никакого неприличия, — Лучо понял,
хотя непонятно, что именно, но он вдруг понял, и все
изменилось, перенеслось в другой мир, снова возник
невидимый поручень, игра перестала быть игрой, и
какая там, к черту, подвернутая нога, какие лыжи,
когда Дина опять говорила тем же голосом, и он не
прерывал ее, не старался увести разговор в сторону,
предоставив ей полную свободу, внутренне ободряя ее,
веря, несмотря на абсурдность этой веры, быть может,
только потому, что это была Дина, со своим печальным
личиком, своей маленькой грудью, без всякого намека
на пышные тропические формы, просто потому, что
это была Дина.
— Лучше бы меня запереть, — сказала Дина серь-
езно, словно излагая одну из возможных точек зре-
ния. — Нельзя так жить дальше, поймите, это может
случиться в любой момент, хорошо, если попадется та-
кой, как вы, а иначе...
— Что иначе?
— Ругаются, щиплют, пойдем ко мне, крошка, за-
чем терять время. Ну и...
— Что ну и? Ну и что дальше, Дина?
— Я думала, вы поняли, — хмуро ответила Дина. —
Я ведь сказала, лучше меня запереть.
— Ерунда. Но я сначала...
— Знаю, знаю... Конечно, сначала. Именно сначала
все и ошибаются, естественно. Это так естественно. И
запереть меня — тоже естественно.
— Нет, Дина.
— Да, черт возьми. Извините. Но это так. Все лучше,
чем то, что есть. И столько раз. Маньячка, шлюшка,
349
Хулио Кортасар
маленькая сучка. Нет, так было бы намного лучше.
Или взять вот так, самой, и отрубить их тесаком. Толь-
ко тесака нет, — закончила Дина с улыбкой, как бы
снова извиняясь, такая нелепая, согнувшаяся в крес-
ле, усталая, потерянная, короткая юбочка совсем зад-
ралась, отрешенно глядящая, как руки берут чашку,
насыпают кофе, послушные притворщицы, домовитые
шлюшки, маньячки, столько-столько раз.
— Не говорите ерунды, — повторил Лучо, вконец
запутавшись в сложной смеси чувств — желания, не-
доверия, сострадания. — Я понимаю, это ненор-
мально, надо найти причину, надо. Но в любом слу-
чае, зачем эти крайности. Я имею в виду тесак, за-
переть.
— Кто знает, — сказала Дина. — Может, крайнос-
ти-то и нужны. Может, лучше всего дойти до черты, и
там — выход.
— Что значит до черты? — устало спросил Лучо. —
И какой, собственно, выход?
— Не знаю, ничего не знаю. Только боюсь. Я тоже,
наверное, задергалась, если бы мне такое рассказали,
но есть дни, когда... Да, есть дни. И ночи.
— Ага, — сказал Лучо, поднося спичку к сигаре-
те. — Ведь что ночь, что день — какая разница.
-Да.
— А когда вы одна?
— И когда одна.
— Ага, значит, и когда одна.
— Поймите, я имею в виду, что...
— Ладно, — сказал Лучо, отхлебывая кофе. —
Очень хороший кофе, горячий. То, что нужно в такой
день.
— Спасибо, — просто ответила Дина, и Лучо по-
нял, что она вовсе не собиралась его благодарить,
просто хотела, чтобы он понял, что она довольна
этой минутной передышкой, тем, что призрак поруч-
ня наконец исчез. — И потом это не было неприят-
350
Шея черного котенка
но, — сказала Дина, словно угадав его мысли. —
Можете мне не верить, но в первый раз это не было
неприятно.
— Что — в первый раз?
— Не было неприятно.
— А то, что они снова?..
— Да, то, что они снова и что это не было непри-
ятно.
— А полиция не приставала? — спросил Лучо,
опуская чашку медленным, выверенным движением,
так, чтобы поставить ее точно в центр блюдечка. Да
это, пожалуй, заразно...
— Нет, никогда. Наоборот... Есть вещи похуже. Я
ведь вам уже говорила, что многие думают, будто я
специально, и начинают, ну как вы. Или набрасыва-
ются, ругаются, особенно женщины, тогда приходит-
ся сходить на ближайшей станции, а если в магазине
или в кафе — просто бежать.
— Не плачь, — сказал Лучо. — Слезами тут не по-
можешь.
— Я не нарочно. Но никто еще не говорил со мной
так, с тех пор... Никто мне не верит, не может пове-
рить, да и вы не верите, просто вы добрый и не хотите
сделать мне плохо.
— Теперь верю, — сказал Лучо. — Хотя еще пару
минут назад я был как другие. И все же лучше уж
смеяться, чем плакать.
— Я понимаю, — сказала Дина, закрывая глаза. —
Я понимаю, что не поможет. И вы не поможете, хоть
и говорите, что верите. Слишком все глупо.
— А к врачу ходила?
— Ходила. Ты же знаешь: попейте успокоительное,
чаще гуляйте. Несколько дней удается себя обманы-
вать, а потом...
— Понятно, — сказал Лучо, протягивая ей сига-
реты. — Погоди. Ну-ка посмотрим, как они себя по-
ведут.
351
Хулио Кортасар
Дина взяла сигарету большим и указательным паль-
цами, а безымянный и мизинец уже переплелись с
пальцами Лучо, который, вытянув руку, внимательно
наблюдал за тем, что происходит. Он положил сигаре-
ту, и его рука накрыла маленькую смуглую руку, слег-
ка сжала ее, начала медленно поглаживать и наконец
отпустила, и рука Дины дрожа повисла в воздухе;
сигарета упала в кофе. Дина согнулась, закрыв лицо
руками, неудержимо всхлипывая.
— Ну, пожалуйста, — сказал Лучо, беря чашку. —
Пожалуйста, не надо. Не плачь так, это нелепо.
— Я не нарочно. Плакать глупо, но ты же видишь.
— Глотни еще кофе, поможет, он еще горячий. А
себе я сделаю. Погоди, только помою чашку.
— Нет, дай, я сама.
Оба встали одновременно и оказались друг напро-
тив друга у края стола. Лучо поставил грязную чаш-
ку на стол; руки обоих безвольно повисли, губы чуть
соприкоснулись; Лучо смотрел на девушку в упор,
глаза Дины с мокрыми от слез ресницами были за-
крыты.
— Может быть, — прошептал Лучо, — это как раз
и нужно, это единственное, что мы можем, и потом...
— Нет, нет, пожалуйста, — сказала Дина, по-преж-
нему не двигаясь и не открывая глаз. — Ты не знаешь,
что... Нет, лучше не надо, не надо...
Лучо обнял ее за плечи, медленно привлек к себе,
он чувствовал ее горячее дыхание, запах табака, кофе
и смуглой кожи. Потом поцеловал в губы, глубоко,
коснулся кончиком языка ее зубов, ее языка; тело
Дины обмякло, а ведь всего сорок минут назад ее
рука ласково и боязливо искала его руку на поручне
в метро, сорок минут — маленькая черная перчатка
поверх коричневой. Она почти не сопротивлялась,
твердя «нет, не надо», в этих словах ощущалось как
бы предостережение, но — наперекор — все в ней, в
нем, в них обоих тянулось навстречу, пальцы Дины
352
Шея черного котенка
медленно поднимались по его спине, ее волосы тер-
лись о его губы, нос, глаза, и уже не было ни слов,
ни предостережений, один только ее бессловесный
запах, голубое покрывало, послушные пальцы рассте-
гивали одежду, скидывали ее, повинуясь молчаливым
приказам своих хозяев, гладкая кожа на груди, меж-
ду ног, ладони, ласковые и жадные, как губы, все
теснее колени, животы, просьба шепотом, упругое
сопротивление тяжести, падение и мгновенное — от
губ к пальцам, от пальцев к паху — смещение сладо-
стной точки, выплеск горячей пены, в которую обра-
тились их слившиеся тела, игра началась. Когда они
закурили в темноте (Лучо хотел выключить свет, но
лампа упала и звучно разбилась, Дина вскочила в
ужасе, говоря, что она не переносит темноты, что
надо зажечь хотя бы свечку и спуститься купить но-
вую лампочку, но он снова обнял ее, почти невиди-
мую, и они курили, видя друг друга только при све-
те затяжек, и опять целовались), за окном упрямо
моросил дождь, горячий воздух комнаты обнимал их
расслабленные голые тела, легко соприкасавшиеся то
губами, то коленями. Это была одна бесконечно рас-
тянувшаяся ласка, пальцы быстро и зряче касались
влажной кожи, и в пахучей темноте не умолкал од-
носложный, тягучий шепот. В какой-то момент снова
зазвучали вопросительные нотки, подозрения, прита-
ившиеся было в темных углах и под кроватью, но
когда Лучо захотел спросить, она упала на него всем
своим маленьким потным телом и начала быстро и ча-
сто целовать, покусывая, и только намного позже,
когда они снова закурили, сказала, что живет одна,
что все ее быстро бросали, что только и есть — дом и
работа, что ничего не помогает и надо зажечь свет,
что никто никогда ее не любил, — да еще болезнь и
все это так, словно на самом деле ей это не важно
или, наоборот, слишком важно, чтобы полагаться на
слова, или как будто, кроме этой ночи, ничего не
12 X. Кортасар
353
Хулио Кортасар
будет и можно не вдаваться в объяснения, ведь там,
в метро, было только начало, и, главное, надо зажечь
свет.
— Где-то должна быть свечка, — монотонно повто-
ряла она, уклоняясь от его ласк. — Уже поздно, лам-
почку все равно не купить. Дай я поищу, она должна
быть в ящике. Дай спички. В темноте плохо. Дай
спички.
— Подожди, не зажигай, — сказал Лучо. — Так
хорошо, когда ничего не видно.
— Плохо. То есть хорошо, но понимаешь, понима-
ешь, иногда...
— Ну я прошу, — сказал Лучо, шаря рукой по полу
в поисках сигарет, — давай все забудем... Зачем начи-
нать снова? Ведь нам и так хорошо.
— Пусти, я поищу свечку, — повторила Дина.
— Если уж так хочешь, ищи. — Лучо протянул ей
спички.
Огонек вспыхнул, заколыхался в спертом воздухе,
осветив тело, почти такое же темное, как сама темно-
та, блестящие глаза и ногти, погас, снова чиркнула
спичка, погасла снова — и огонек метнулся в глубь
комнаты, темнота и быстрый топот босых ног, обна-
женное тело с размаху, задыхаясь, навалилось на
Лучо, больно ударив ключицу. Он крепко обнял ее и
стал целовать, не понимая, что так могло напугать ее,
шепча слова утешения, уложил ее рядом, лег сверху,
ласково гладя, хотя желания не было, а только глубо-
кая усталость, проник в нее, она напряглась, а потом
раскрылась» и вот, вот так, так, да, так, и снова мяг-
кая волна выбросила их на берег, и они лежали на
спине, отдыхая, глядя в черное ничто, слушая дожд-
ливый пульс ночи — огромного чрева, укрывшего их
от страхов, от навязчивых поручней, разбитых лампо-
чек и спичек, которые Дина никак не могла удержать
в пальцах, она свесилась с кровати и жгла спичку за
спичкой, обжигаясь, ведь темнота искажает пропорции
354
Шея черного котенка
и человек делается неуклюжим, как маленький ребе-
нок; вспыхнула новая спичка, но пальцы, перебирая
по-крабьи, уже гасили огонек, боль ожога, Дина по-
пробовала зажечь последнюю — другой рукой, но
вышло еще хуже, и она ничего не могла объяснить
Лучо, который, чувствуя, как им овладевает смут-
ный страх, сидел, держа в пальцах незажженную
сырую сигарету. Но пойми, они не хотят, опять. Что
опять? Это. Ерунда, надо найти свечку. Я найду, дай
спички. Они упали там, в углу. Успокойся, погоди.
Нет, не надо, пожалуйста. Пусти, я найду. Давай вме-
сте, лучше вместе. Нет, пусти, я найду сам, скажи, где
у тебя эта чертова свечка. Там, на полке, но сначала
зажги спичку. Ничего не видно, пусти. Осторожно
отстранить, разжать обхватившие его руки, медлен-
но спуститься с кровати. Когда цепкая маленькая
пятерня впилась в его член, он вскрикнул больше от
неожиданности, чем от боли, и, разжав пальцы —
Дина лежала навзничь и всхлипывала, — отшвырнул
ее к стене. Она звала его, просила, чтобы он вернул-
ся, лег рядом, что она больше не будет, что это он
виноват, упрямый. Двинувшись в темноте туда, где,
ему казалось, был угол, он наткнулся на что-то, ка-
жется стол, нагнулся и стал шарить по полу, ища
спички, — вот, но что-то она была слишком длин-
ная, может зубочистка, и коробка не было, руки его
шарили по старому ковру; встав на колени, он за-
полз под стол; спичка, другая, но коробка так и не
было; здесь, у пола, казалось еще темнее, тяжелый
запах давно непроветриваемой комнаты. Словно ост-
рые крючья полоснули его по спине и теперь караб-
кались выше, к шее, к волосам, он вскочил, оттолк-
нул Дину, она бросалась на него, крича что-то про
свет на лестнице, надо открыть входную дверь, ну
конечно, как же они раньше не додумались. А где
дверь? Вон там. Не может быть, там же стол у окна.
Я же говорю — там. Вот и иди, раз знаешь. Давай
355
Хулио Кортасар
вместе, я не хочу сейчас оставаться одна. Ты мне дела-
ешь больно, не могу, говорю же, что не могу, отпусти,
или я ударю, нет, нет, говорю — отпусти. Он изо всех
сил оттолкнул ее, темнота, прерывистое дыхание со-
всем рядом; вытянув руки, он двинулся к стене, сооб-
ражая, где может быть дверь; рука наткнулась на что-
то горячее, отпрянувшее с криком, но другая успела
схватить Дину за горло, сжимая его, как руку в пер-
чатке, как шею черного котенка; мгновенная боль ожг-
ла щеку и губы, задев веко; он отшатнулся, пытаясь
стряхнуть ее с себя, упал навзничь на ковер, отполз в
сторону, уже зная, что сейчас произойдет. Горячий
вихрь пронесся над ним, ногти полосовали живот и
грудь. Я же говорила, говорила, что так нельзя, чтобы
ты зажег свечку, ищи дверь, скорее ищи дверь. Голос,
захлебываясь, повис в темноте, всхлипы душили его;
Лучо, ползая по полу, наткнулся на дверь, нащупал
косяк, рука поползла вверх — замок, холодный воздух
лестницы коснулся кровоточащих губ, все так же на
ощупь он попытался найти выключатель; сзади разда-
лось мягкое быстрое шлепанье босых ступней, пронзи-
тельный вскрик — это Дина ударилась о дверь, откры-
тая створка, наверное, рассекла лицо, причем дверь
захлопнулась именно в тот момент, когда он поворачи-
вал выключатель. Сосед, следивший из двери напро-
тив, увидел Лучо, сдавленно вскрикнул и нырнул об-
ратно, защелкали засовы; Лучо, голый, чертыхнулся,
провел рукой по горящему, окровавленному лицу,
лицо горело, а на лестнице было холодно, очень холод-
но, чьи-то шаги — кто-то торопливо поднимался по
лестнице снизу. Открой, открой сейчас же, Бога ради
открой, я включил свет, открой, я включил свет. —
За дверью — выжидательная тишина, старуха в ли-
ловом, наспех накинутом халате, в упор глядела на
него снизу, взвизгнула: «Бесстыжий, в такое время,
развратник, полиция, все вы такие, мадам Роже, ма-
дам Роже!» — «Не откроет, — подумал Лучо, садясь
356
Шея черного котенка
на нижнюю ступеньку и вытирая кровь с губ, с
век, — наверное, потеряла сознание, лежит на полу
под дверью, нет, не откроет, вечно одно и то же,
Господи, как холодно». Он начал стучать в дверь, а
из квартиры напротив уже доносились всполошен-
ные голоса, старуха шаркала вниз по лестнице, при-
зывая мадам Роже, проснулись нижние этажи, неяс-
ный шум. «Что, что случилось?» Он на мгновение
перестал стучать, прислушался — голый, весь в кро-
ви, вид безумный. Мадам Роже, Дина, открой, теперь
не важно, что всегда было так, только открой, у нас
ведь все было по-другому, Дина, у нас получалось вме-
сте. Почему ты там; в темноте, лежишь одна на полу,
что я тебе сделал? Ведь я не виноват, что ты удари-
лась! Мадам Роже, открой — и мы что-нибудь приду-
маем, ты же сама видела, как хорошо все шло, заж-
жем свет и подумаем вместе. Почему ты не хочешь
открыть? Ты плачешь, мяукаешь, как поранившаяся
кошка, я слышу, слышу, слышу, мадам Роже, слышу,
как подъехала полиция. А ты, старый ублюдок, что
ты смотришь на меня в щелку, открой, Дина, мы еще
успеем найти свечку, вымоемся, мне холодно, Дина,
вон идут с одеялом, конечно, все правильно — голого
человека надо завернуть в одеяло, мне придется ска-
зать, что ты лежишь там, на полу, чтобы принесли
еще одеяло, чтобы выломали дверь, умыли тебя, по-
заботились о тебе, ведь меня уже не будет, нас сразу
разлучат, наверняка разлучат и поведут отдельно, мы
даже не увидим друг друга, и я не знаю, чью руку
отыщешь ты, Дина, чье лицо расцарапаешь, когда
тебя поведут вниз жильцы во главе с мадам Роже.
ПРИМЕЧАНИЯ
В настоящем томе — впервые на русском языке — сбор-
ники рассказов Кортасара даны в полном объеме и в соответ-
ствии с последними изданиями, вышедшими при жизни ав-
тора.
ИСТОРИИ ХРОНОПОВ И ФАМОВ
Сборник иронических миниатюр и притч 4 Истории хро-
нопов и фамов» («Н^опаз йе сгопорюз у (к (атаз») впер-
вые увидел свет в Буэнос-Айресе в 1962 году.
«Истории...* — пожалуй, самая популярная у читателей
кортасаровская книга и, видимо, любимая самим автором.
Конечно же, эта книга (как, впрочем, и все другие его произ-
ведения) — литературная игра. Но Кортасар недаром призна-
вался: 4Для меня невозможно жить не играя... Писать для
меня — значит играть», «Я считаю игру сущностной деятель-
ностью человеческой личности». Он мог бы повторить вслед
за Мандельштамом, творчество которого хорошо знал и высо-
ко ценил: «Играй же на разрыв аорты» и «Настоящий труд
— это брюссельское кружево. В нем главное — то, на чем дер-
жится узор: воздух, проколы, прогулы». И так же, как для
русского поэта, для него неприемлимо было выражение «муки
слова» — его любовь к творчеству была легка и светла.
Родился Кортасар в Брюсселе, где его отец работал в ар-
гентинском торговом представительстве, и в раннем детстве
говорил в основном по-французски. В 1918 году, когда маль-
чику не исполнилось еще и четырех лет, семья вернулась в
Буэнос-Айрес — огромный портовый город, жители которо-
го говорят на лунфардо: смеси разных языков, основной сре-
ди которых — испанский. Все это позволяло писателю нахо-
дить необычное в нормативной испанской речи, удивляться
в ней тому, что для других стало привычным, и вдохновля-
ло его на собственное словотворчество. Такое творческое,
358
Примечания
поэтическое отношение к слову — к конкретному слову с его
звучанием, его различными значениями и ассоциациями, с
ним связанными, — было свойственно Кортасару всегда. В
««Историях...» это сказалось в полной мере (что не отменяет
откровенной ироничности текста).
К «хронопским историям» Кортасар неоднократно возвра-
щался и после 1962 года, дополнял книгу новыми миниатюра-
ми, менял ее состав — и нет сомнения, эта работа доставляла
ему радость (как мне кажется, авторская радость передается
и переводчику, и читателям). А семнадцать лет спустя хро-
нопов сменил новый герой, уже в человеческом обличий, —
Лукас (из сборника «Некто Лукас»). В общем, как писал
Кортасар, «игра продолжается».
Публикуемый в настоящем томе перевод «Историй...» осу-
ществлен по буэнос-айресскому изданию 1976 года.
СВОД НАСТАВЛЕНИЙ
Стр. 16. Диоскуры — в греческой мифологии: сыновья
Зевса и Леды, братья-близнецы Полидевк и Кастор. Символ
братской неразлучной дружбы. Диоскуры считались искусны-
ми укротителями коней. Сохранились многочисленные скуль-
птурные изображения братьев с конями; самые знаменитые
изваяния Диоскуров стоят в Риме у Квиринальского (ныне
президентского) дворца. Наверное, нелишне отметить: умень-
шенные копии этих статуй находятся в Петербурге на Исааки-
евской площади, у здания бывшего Конногвардейского манежа.
Амальфи — курортный город в Италии, на берегу Салср-
нского залива (к юго-востоку от Неаполя).
Стр. 18. Сен-Симон Клод Анри де Рувруа (1760 —
1825) — французский мыслитель, социолог, философ-уто-
пист.
Нарвал (единорог) — животное семейства дельфиновых.
Маддалена Строцци — дама из древнего флорентийско-
го рода.
Карл Хог, Винсент Гросхен — скорее всего, вымышлен-
ные имена.
Мандрагора — растение семейства пасленовых. Ее ко-
рень иногда напоминает человеческую фигуру, поэтому в
древности мандрагоре приписывали магическую силу.
359
Примечания
Стр. 19. Генрих VIII (1491 — 1547) — король Англии с
1509 года. Немецкий живописец Ханс Гольбейн (Хольбейн)
Младший (1497—1543) был с 1536 года придворным худож-
ником Генриха VIII.
РЕДКОСТНЫЕ ЗАНЯТИЯ
Стр. 25. Гумбольдт — улица в Буэнос-Айресе; названа в
честь немецкого естествоиспытателя Александра фон Гумбольд-
та (1769—1859), который в 1799—1804 годах путешествовал по
Центральной и Южной Америке. Эта экспедиция дала ценные
научные результаты в области ботаники, зоологии, гидрологии.
Стр. 26. Хуан Б. Хусто — улица в Буэнос-Айресе; на-
звана в честь Хуана Баутисты Хусто (1865—1928), аргентин-
ского историка и политического деятеля.
Стр. 29. ...к прозвищам, которые... даются столь бес-
тактно... — Клички, упоминаемые в рассказе, в испанском
языке значимые; например, Коко — Пугало, Чирола — Ка-
талажка, Матагатос — Живодер, Кошкодрал.
Стр. 30. Годой-Крус — улица в Буэнос-Айресе; названа в
честь Томаса Годой Круса (1791 —1852), аргентинского поли-
тического и военного деятеля, соратника Сан-Мартина.
Кукуцца — тыква (ит.У, в буэнос-айресском просторе-
чии — башка.
Стр. 31. Серрано — улица в Буэнос-Айресе. Названа в
честь Хосе Марьяно Серрано (1788—1852), боливийского
политического деятеля. Принимал активное участие в работе
Конгресса, проходившего в июле 1816 года в аргентинском
городе Тукуман и провозгласившего независимость Объеди-
ненных провинций Ла-Платы.
4Ла-Расон> — буэнос-айресская газета. Название газеты
придает кортасаровской миниатюре дополнительную иронич-
ность; на русский язык слово «тагоп» переводится как: ра-
зум, интеллект, здравый смысл, резон и т. п.
Граппа (грапа) — виноградная водка.
Вискача — разновидность американского зайца, персо-
наж фольклора и детских сказок.
Стр. 34. Канча-Райада — равнина в центральной части
Чили, где в 1818 году армия Сан-Мартина потерпела пора-
жение от испанских войск.
360
Примечания
Стр. 36. Моррис Уильям (1834 — 1896) — английский ху-
дожник и писатель; был также дизайнером мебели. Кресло
Морриса — большое кресло с подвижной спинкой и широки-
ми съемными подушками.
В ночь, когда запустили Спутник — 4 октября 1957 года.
Стр. 41. Мате (парагвайский чай) — тонизирующий на-
питок, популярный в юго-восточных странах Латинской Аме-
рики. Приготовляется из высушенных и измельченных лис-
тьев и стеблей йербы-мате (дерева семейства падубовых).
Пьют мате из специальной посуды (в виде тыквочки), кото-
рая обычно тоже называется мате.
Вилла Альбертина — пригород Буэнос-Айреса.
...на повороте улицы Генерала Родригеса... — Улица
названа в честь Мартина Родригеса (1771 — 1844), аргентин-
ского военного и политического деятеля. В 1820—1824 гг.
Родригес был губернатором провинции Буэнос-Айрес.
Банфилд — пригород Буэнос-Айреса, где прошло детство
Кортасара.
Стр. 43. Перистиль — прямоугольный двор (площадь,
зал), окруженный крытой колоннадой.
ПЛАСТИЛИН ДЛЯ ЛЕПКИ
Стр. 47. Туканы (перцеяды) — птицы отряда дятлооб-
разных; обитают в Южной Америке от Мексики до Аргенти-
ны.
Стр. 48. Сан-Мартин — здесь: улица в Буэнос-Айресе;
названа в честь Хосе де Сан-Мартина (1778—1850), нацио-
нального героя Аргентины, одного из руководителей Войны
за независимость испанских колоний в Америке 1810—1826
гг. Его именем в аргентинской столице названы также город-
ской район, площадь и оперный театр; установлен памятник.
...в войне двух роз... — Намек на войну Алой и Белой
розы 1455—1485 гг. за английский престол между Ланкасте-
рами (в их гербе — алая роза) и Йорками (белая роза).
Стр. 49. Вот уже который год я работаю в ЮНЕС-
КО... — Приехав в Париж в 1951 году, Кортасар поступил
на службу в ЮНЕСКО, где и проработал многие годы пере-
водчиком.
361
Примечания
Стр. 49. Мелвилл Герман (1819—1891)— североамери-
канский писатель, автор повестей и романов, посвященных
морской тематике.
Стр. 50. Корнфлекс — кукурузные хлопья.
Стр. 51. Волута — в архитектуре: завиток; в зоологии:
свиток раковины.
Стр. 57. Лавалье — здесь: площадь в центральной части
Буэнос-Айреса; площадь названа в честь Хуана Лавалье
(1797 — 1841), военного и политического деятеля Аргентины,
участника Войны за независимость. В 1828—1829 гг. Лава-
лье был губернатором провинции Буэнос-Айрес.
Проспект Мая (Майская улица, Авенида-де-Майо) —
улица в аргентинской столице, названная в память Майской
революции 1810 года, свершенной в Буэнос-Айресе и став-
шей частью Войны за независимость. 25 мая — нацио-
нальный праздник Аргентины.
Стр. 65. Каракалла Сентимий Бассиан (186 —217) —
римский император с 211 г. Широко известны «Термы Кара-
каллы» (римские бани, построенные при этом императоре).
...какого актера теряет мир... сим победишь. — Кры-
латые слова, связанные с историей Древнего Рима. 4Какого
актера теряет мир* — слова императора Нерона (37 — 68),
сказанные им незадолго до вынужденного самоубийства.
«Вар Вар, верни мне мои легионы» — слова императора Ав-
густа (63 до Р. X. — 14 от Р. X.), которые он произнес, уз-
нав о разгроме германскими племенами войск полководца
Квинтилия Вара (ок. 53 до Р. X. — 9 от Р. X.) в Тевтобург-
ском лесу. «Муж всех жен и жена всех мужей; берегись мар-
товских ид» — фразы, относящиеся к Юлию Цезарю; пер-
вая — в связи с тем, что Цезарь был бисексуален, вторая —
предостережение гадателя Спуринны, предсказавшего Цеза-
рю гибель в мартовские иды (то есть 15 марта). «Деньги не
пахнут» — слова Веспасиана (9—79), сказанные им в оправ-
дание того, что он ввел налог на общественные уборные.
«Сим победишь» — надпись на кресте, который увидел на
небе Константин Великий (285 — 337) перед сражением в
Риме у Мульвийского моста в 312 году (при Константине
христианство стало официально дозволенной религией).
Густав — здесь: Густав VI Адольф (1882 — 1973), король
Швеции с 1950 г. Согласно этикету, шведский король вруча-
ет золотые медали лауреатам Нобелевской премии.
362
Примечания
Стр. 65. ...Рим, который при Фаустине... — Возможно,
имеется в виду Фаустина Младшая (130 — 176), жена римского
императора Марка Аврелия. Но возможно также, что Фаусти-
на здесь упомянута как главная героиня фантастического ро-
мана аргентинского писателя Адольфо Биой Касареса
(1914—1999). ««Изобретение Мореля», в котором каждое
мгновение жизни становится вечным. Тогда (прошу проще-
ния, что решаюсь ««поверить алгеброй гармонию») логически
миниатюра Кортасара выстраивается так: вечный город Рим,
вечная Фаустина, несомненно вызывающая в памяти вечно-
го Фауста, вечный Египет, вечные вьюнки, вечный Марат в
ванне (картина Жака Луи Давида). И — резкий слом: ««сто-
летних вьюнков не бывает», и прыгающий сверчок, и ««злоба
дня», и превращение древнеегипетской пирамиды в соци-
альную.
...степенному писцу. — Вероятнее всего, имеется в виду
знаменитая древнеегипетская ««Статуя царского писца Каи»,
ныне хранящаяся в Лувре. (««Египетская тема» подхватыва-
ется в рассказе Кортасара далее.)
Стр. 66. ...тогда они прошли по суше среди моря, а
фараон на берегу проклинал их... — Имеется в виду извес-
тный эпизод исхода израильтян из Египта, которые, спаса-
ясь от египетского войска, прошли по дну расступившегося
перед ними моря (см.: Исх. 14:29).
Линье — рынок в Буэнос-Айресе в одноименном районе.
Район назван в честь Сантьяго де Линье (1753—1810), госу-
дарственного и военного деятеля вице-королевства Ла-Пла-
та. Происходил из старинного французского рода; с 1775
года на службе в испанской армии. В 1806—1809 годах вице-
король Ла-Платы. Отличился во время освобождения Буэ-
нос-Айреса от английских интервентов в 1807 году.
Стр. 68. Казуар — крупная нелетающая птица высотой
ок. 2 м; обитает в тропических лесах Австралии, Новой Гви-
неи и близлежащих островов. На голове казуара — роговой
шлем, защищающий от шипов и колючек. Маховые перья
превратились в длинные голые шипы, что помогает казуару
продвигаться в густых зарослях.
Стр. 73. Буше Франсуа (1703 — 1770)— французский
художник, один их главных представителей стиля рококо.
363
Примечания
ИСТОРИИ ХРОНОПОВ И ФАМОВ
Стр. 75. Хроноп (исп. сгопорю) — слово, образованное
Кортасаром от греч. сЬгопоз (время). Для автора хроноп —
внутренне свободная творческая личность, не признающая
реальность быта как единственную реальность бытия; особый
человеческий тип, соединяющий в себе поэта, ребенка, фан-
тазера, интеллектуала, романтика. Надо сказать, что Корта-
сар любил, хотя и с известной долей самоиронии, причислять
себя к славному племени хронопов.
Фан — усеченная форма испанского слова гата (в ори-
гинале — полная форма). Рата означает: слава, репутация,
общественное мнение, молва.
Надейка — слово, образованное переводчиком от слова
«надежда» (по-испански «езрегапга* — надежда).
Стр. 77. Коррьентпес — здесь: улица в Буэнос-Айресе.
Коррьентес в Аргентине это также: провинция, главный го-
род упомянутой провинции, река и мыс на Атлантическом
лобережье.
Стр. 79. Кильмес — город в провинции Буэнос-Айрес
(пригород аргентинской столицы); гора на северо-западе
Аргентины.
Фрэнк Синатпра (наст, имя — Фрэнсис Алберт; 1915 —
1998) — американский певец и киноактер.
Артишок — огородное растение с мясистой цветочной
головкой, идущей в пищу.
Стр. 84. ...Саломея, танцующая... — Дочь Иродиады
Саломея, угодившая своим танцем Ироду Антипе, потребо-
вала в награду — по наущению матери — голову Иоанна
Крестителя, которая была принесена на золотом блюде (см.:
Мф. 14; Мк. 6).
Стр. 85. Сэмюэль Смайлс (1812 — 1904) — английский
писатель, популяризатор науки.
Стр. 87. Тапиры — животные отряда непарнокопытных.
В Южной Америке распространены от Мексики до Парагвая.
У тапиров — плоские вытянутые носы.
Анчоус (хамса) — рыба отряда сельдеобразных.
Брахицефал — человек, у которого продольное измере-
ние черепа только незначительно превышает поперечное;
короткоголовый человек.
364
Примечания
Стр. 88. Кароль — вероятно, имеется в виду Пароль II
(1893-1953), король Румынии в 1930-1940 гг. Отрекся от
престола в сентябре 1940 г., умер в эмиграции в Португалии.
Стр. 89. Сантмго-делъ-Эстеро — здесь: улица в Буэ-
нос-Айресе. Сантьяго-дель-Эстеро — это также город на се-
вере Аргентины. Название города на русский язык можно пе-
ревести как 4 Город Святого Иакова на низменном берегу
реки». (В Латинской Америке немало городов, которым ис-
панские конкистадоры дали название Сантьяго, так как Свя-
той Иаков — покровитель Испании.)
Стр. 91. Кабестан — букв.: лебедка с вертикальным ба-
рабаном.
Стр. 92. Сентаво — мелкая монета, 1/100 песо.
Стр. 93. Рамос-Мехиа — район Буэнос-Айреса; город в
провинции Буэнос-Айрес. И район, и город названы в честь
Ильдефонсо Рамоса Мехиа (1769 — 1854), аргентинского по-
литического деятеля, губернатора Буэнос-Айреса в 1820
году.
Виедма — район Буэнос-Айреса; город в аргентинской
провинции Рио-Негро.
Стр. 94. Спасибо, Андрокл... — Древнеримский раб Ан-
дрокл, брошенный на арену цирка на растерзание диким зве-
рям, был спасен львом, из лапы которого — незадолго перед
тем — он вытащил занозу.
Тиногаста — город в провинции Катамарка (северо-за-
пад Аргентины), в предгорьях Кордильер.
ВСЕ ОГНИ - ОГОНЬ
Сборник «Все огни — огонь» («ТосЬз 1оз ^ие^оз е1 {ис§о>)
первым изданием вышел в Буэнос-Айресе в 1966 году.
ЮЖНОЕ ШОССЕ
Стр. 99. Арриго Бенедетти (р. 1910) — итальянский
писатель, журналист.
Фонтенбло — город к югу от Парижа. Окрестности го-
рода — места отдыха парижан.
365
Примечания
Стр. 101. Милли-ля-Форэ — город неподалеку от Фон-
тенбло. В городе — церковь XII века, часовня, расписанная
Жаном Кокто (1889-1963).
Стр. 103. Орли — пригород Парижа, где находится
главный аэропорт французской столицы.
Стр. 109. Гранадин — гранатовый сироп, густой сок.
Стр. 117. Вьерзон — город в центральной части Фран-
ции (департамент Шер).
Стр. 120. Армагеддон — в христианстве: последняя бит-
ва между Богом и силами Сатаны.
ЗДОРОВЬЕ БОЛЬНЫХ
Стр. 129. Ресифи (Пернамбуку) — город на восточной
оконечности Бразилии, крупнейший морской порт страны.
Стр. 130. Малага — десертное виноградное вино; перво-
начально изготовлялось в окрестностях города Малага (юг
Испании).
Стр. 138. Лимонник — кустарник семейства схизандро-
вых. Его ягоды, по вкусу и запаху напоминающие лимон, ис-
пользуются в медицине как средство, стимулирующее сердеч-
но-сосудистую систему и дыхание.
Стр. 139. Белен (Пара) — город на севере Бразилии, ад-
министративный центр штата Пара.
Стр. 145. Сан-Висенте — здесь: город в провинции Бу-
энос-Айрес.
ВОССОЕДИНЕНИЕ
Созданная в 1964 году, новелла Кортасара «Воссоедине-
ние» повествует об одном из эпизодов Кубинской револю-
ции — высадке 2 декабря 1956 года с яхты «Гранма» отряда
повстанцев во главе с Фиделем Кастро на южное побережье
Кубы. Эта высадка стала новым этапом в ходе революции,
который завершился победой два года спустя — 1 января
1959 года.
Хулио Кортасар неоднократно бывал на Кубе и неодно-
кратно писал о ней. Подобно многим современным писателям
366
Примечания
Латинской Америки (среди них — лауреаты Нобелевской
премии Неруда и Гарсиа Маркес), Кортасар приветствовал
победу сторонников Фиделя в их борьбе с диктатурой Бати-
сты. Он верил, что Кубинская революция открывает в исто-
рии Латинской Америке новую страницу: создание общества,
в котором не будет эксплуатации человека человеком, — и
воспринимал события на Кубе как нечто имеющее к нему не-
посредственное отношение. Вот цитата из открытого письма
Кортасара кубинскому поэту Роберто Фернандесу Ретамару
(май 1967 года): -«Победа Кубинской революции, первые
годы революционного правительства означали для меня уже
не только удовлетворение в чисто историко-политическом
плане; внезапно я испытал другое чувство. Я понял — вот
достойное человека дело... Не вдаваясь в рассуждения, не
анализируя, я вдруг испытал потрясающее чувство, поняв,
что переворот в моем восприятии совпадает с моим возвра-
том к Латинской Америке, что эта социалистическая револю-
ция, ход которой мне удалось увидеть вблизи, была именно
латиноамериканской... Я уже подошел к той точке, где схо-
дились и сливались моя убежденность в социалистическом
будущем общества и мое личное эмоциональное возвращение
к Латинской Америке, из которой я, не оглядываясь, уехал
много лет назад».
Стр. 148. ...рассказ Джека Лондона... — Вероятно,
речь идет о рассказе «Дом Мапуи» (сборник «Сказки южных
морей»).
Че Гевара Эрнесто (1928 — 1967) — латиноамериканс-
кий революционер, один из руководителей Кубинской ре-
волюции. Родился в Аргентине. По профессии — врач. С
Фиделем Кастро познакомился в 1955 г. в Мексике; при-
нял участие в экспедиции «Гранмы». В 1959 — 1961 гг. —
президент национального банка Кубы, в 1961 —1965 — ми-
нистр промышленности. В апреле 1965 г. покинул Кубу;
пытался организовать повстанческое движение в Боливии,
погиб в бою. Личность Че Гевары, которого Кортасар на-
зывал хронопом, привлекала внимание писателя на протя-
жении многих лет; главные причины этому, видимо, тако-
вы: Эрнесто Че Гевара был аргентинцем и литературно
одаренным человеком. По мотивам его книги 4 Эпизоды ре-
волюционной войны» и написан Кортасаром рассказ < Вос-
соединение».
Луис — Фидель Кастро (р. 1926).
367
Примечания
Стр. 148. ...меня донимала астма... — У прототипа
кортасаровского рассказа, Че Гевары, была астма в тяжелой
форме.
Кабо Крус — мыс на юго-западной оконечности Кубы, в
провинции Орьенте (на побережье этой провинции и выса-
дился отряд Фиделя).
Стр. 149. Мангровые заросли (мангровы) — невысокие
тропические леса, растущие в приливно-отливной полосе
низменных морских побережий.
Павиан — здесь: Рубен Фульхенсио Батиста-и-Сальди-
вар (1901-1973), президент Кубы в 1940-1944 и в 1954-
1958 гг. Свергнут 1 января 1959 года в результате победы
Кубинской революции; умер в эмиграции.
Стр. 150. Пабло — Рауль Кастро (р. 1931), младший
брат Фиделя.
Стр. 151. Гуаябера — легкая куртка с короткими рука-
вами (одежда кубинских крестьян).
Диадохи — преемники Александра Македонского, разде-
лившие его империю между собой.
Стр. 156. Сьерра-Маэстра — крупнейшая горная цепь
Кубы (вдоль юго-восточного побережья). В горах Сьерра-
Маэстры формировалась Освободительная армия Фиделя.
Стр. 158. Батат (сладкий картофель) — корнеклубне-
вое растение семейства вьюнковых.
Стр. 159. Вирола — специальный сосуд с трубочкой для
питья мате.
Гуахиро — на Кубе: синоним слова «крестьянин».
Стр. 161. Сейба (хлопковое дерево) — тропическое дере-
во семейства бомбаксовых (достигает высоты 50 метров). Ро-
дина сейбы — Южная Америка.
Юкка — корнеклубневое растение семейства молочай-
ных, рода маниок.
Мохо — напиток из тростниковой водки, сахарного пес-
ка, лимона и воды.
Стр. 162. Пассакалия — песня-танец испанского проис-
хождения. Первоначально исполнялась на улице при отъезде
гостей. В XVII веке получила распространение во многих стра-
нах Европы. Определяющие черты пассакалии: торжественно-
траурный характер музыки, медленный темп, минорный лад.
368
Примечания
Гаучо — скотовод в Аргентине. Скотоводы гаучо состав-
ляют в Латинской Америке особую этническую группу; их
вольнолюбивый характер воспет в поэме аргентинского пи-
сателя Хосе Эрнандеса (1843—1886) «Мартин Фьерро* —
одном из лучших произведений латиноамериканской литера-
туры XIX века (в произведениях Кортасара эта поэма упо-
минается неоднократно).
Барбудо (бородатый) — прозвище кубинских революци-
онеров.
Че — характерное аргентинское словечко: междометие и
обращение к собеседнику. Словечко «че» стало прозвищем и
даже частью фамилии Эрнесто Гевары.
СЕНЬОРИТА КОРА
Стр. 165. Кора — одно из имен древнегреческой богини
царства мертвых Персефоны.
ОСТРОВ В ПОЛДЕНЬ
Стр. 186. ...с левантийским именем... — Левант— об-
щее название стран восточной части Средиземноморья, в
более узком смысле — Сирии и Ливана.
...следы еще лидийской или, быть может, критомикен-
ской колонии... — Лидия — древняя страна на западе Ма-
лой Азии. Критомикенская колония — древнегреческая ко-
лония эпохи бронзы.
Стр. 188. Тревизо — город на северо-востоке Италии.
ИНСТРУКЦИИ ДЛЯ ДЖОНА ХАУЭЛЛА
Стр. 193. Питер Брук (р. 1925) — английский режис-
сер, один из руководителей Королевского шекспировского
театра.
Олдвич — улица в центральной части Лондона. На этой
улице находится театр «Олдвич», в котором лондонский
филиал Королевского шекспировского театра осуществляет
свои постановки.
369
Примечания
Стр. 200. Твид — мягкая шерстяная ткань для костюмов
и пальто. Впервые стала вырабатываться в Шотландии на
ткацкой фабрике «Твид-Ривер* (река Твид разделяет Шот-
ландию и Англию).
Стр. 208. ...ничего не говорящее название... — Роз
Элли в переводе с английского — Розовая аллея. До этого
многие названия в рассказе были «говорящими*; например,
Кингсуэй — Королевская дорога, Блэкфраерс — Черные
монахи.
ВСЕ ОГНИ - ОГОНЬ
Стр. 209. Проконсул — наместник провинции в Древнем
Риме.
Стр. 211. Массилия — современный Марсель. Город ос-
нован греками около 600 г. до Р. X.; завоеван римлянами в I
веке до Р. X.
Нубиец — житель, уроженец Нубии (исторической обла-
сти, расположенной на берегах Нила).
Стр. 212. Тракиец (фракиец) — житель, уроженец Фра-
кии (исторической области на северо-востоке Балканского
полуострова).
ДРУГОЕ НЕБО
Стр. 224. Эти глаза не твои... — Возможно, хотя текст
и написан по-французски, реминисценция ряда стихотворе-
ний перуанского поэта Сесара Вальехо (1892 — 1938), твор-
чество которого Кортасар высоко ценил. С 1923 г. Вальехо
жил в Париже; тема «другого неба» (другой жизни, другого
времени, другого континента) занимала в его произведениях
весьма существенное место.
Стр. 232. Бадэнге — прозвище Наполеона III (1808 —
1873), императора Франции в 1852 — 1870 гг.
...угроза войны... — Герои рассказа говорят об угрозе на-
чавшейся вскоре франко-прусской войны (1870—1871).
Стр. 233. Куда они девались?.. Что стало с ними?.. —
возможно, реминисценция стихотворений Франсуа Вийона и
Поля Верлена. Возможно, и само название для рассказа —
370
Примечания
4Другое небо» — Кортасар взял из верленовского стихотво-
рения «Искусство поэзии»: Блеснут в дали преображенной /
Другое небо и любовь (пер. Б. Пастернака).
Стр. 236. Лангедок — историческая область на юге
Франции.
Рю-де-ла-Рокет — парижская улица, на которой нахо-
дится тюрьма Рокет.
Стр. 242. Перон Хуан Доминго (1895-1974) - арген-
тинский государственный и военный деятель. В 1946—1955
и в 1973—1974 гг. — президент Аргентины. В 40-е г. Корта-
сар принимал участие в антиперонистском движении.
Тамборини Хосе (1886 — 1955) — аргентинский полити-
ческий деятель, врач; кандидат в президенты Аргентины на
выборах 1946 года.
ВОСЬМИГРАННИК
Книга <Восьмигранник* («Ос^аесИго») впервые издана в
1974 году в Мадриде. Название сборника объясняется тем,
что Кортасар включил в него восемь рассказов.
ЛИЛИАНА ПЛАЧЕТ
Стр. 246. Макговерн Джордж Стэнли (р. 1922) — аме-
риканский государственный деятель, один из лидеров Демо-
кратической партии.
Чакариша — кладбище в Буэнос-Айресе.
Стр. 247. Паррилья — ресторанчик, закусочная, где ос-
новное блюдо — паррилья (жаренное на решетке мясо).
Стр. 249. Мансанилья — белое вино; первоначально из-
готовлялось в Андалусии (историческая область на юге Ис-
пании).
Стр. 251. Эсейса — главный аэропорт аргентинской сто-
лицы.
Стр. 252. Росарио — город к северо-западу от Буэнос-
Айреса, на реке Парана.
371
Примечания
ШАГИ ПО СЛЕДАМ
Стр. 255. Генри Джеймс (1843—1916) — североамери-
канский писатель.
Ла-Плата — здесь: административный центр провинции
Буэнос-Айрес, расположен к юго-востоку от аргентинской
столицы, на берегу залива Ла-Плата (Рио-де-ла-Плата).
Санта-Фе — провинция в восточной части Аргентины.
Карриего Эваристо (1883 — 1912) — аргентинский поэт.
Альфонсина Сторни (1892 — 1938) — аргентинская по-
этесса.
Стр. 256. Алъмафуэрте (наст, имя — Педро Бонифасио
Паласьос; 1854 — 1917) — аргентинский поэт и прозаик.
Карлос де ла Пуа (1898—1950) — аргентинский поэт.
Стр. 257. Адъюнкт-профессор — младшая научная дол-
жность, помощник профессора.
Пергамино — селение в провинции Буэнос-Айрес.
Санта-Крус — город на юге Аргентины, в Патагонии.
Мендоса — город (а также провинция) на западе Арген-
тины, в предгорьях Анд. В середине 40-х годов Кортасар
работал в Мендосе школьным учителем.
Стр. 259. Брагадо, Пилар — города в провинции Буэ-
нос-Айрес.
Стр. 260. Балькарсе — город в провинции Буэнос-Ай-
рес. Назван в честь Антонио Гонсалеса Балькарсе (1774 —
1819), аргентинского военного деятеля, участника Войны за
независимость.
Фанхио Хуан Мануэль (1911 — 1995)— аргентинский
автогонщик, пятикратный чемпион мира.
Стр. 263. Подобно Байрону... проснулся однажды ут-
ром знаменитым... — Байрон прославился сразу же после
публикации (начало 1812 года) двух первых песен поэмы
«Паломничество Чайльд Гарольда».
Стр. 264. *Карас и каретао — аргентинский литера-
турный журнал, выходящий в Буэнос-Айресе с 1898 года.
Возможно, Кортасаром в данном рассказе не случайно
упомянут именно этот журнал, поскольку его название
как нельзя лучше подходит к основной идее новеллы (на
русский язык оно переводится как: «Лики и маски»).
372
Примечания
Стр. 265. Дарио Рубен (наст, имя — Феликс Рубен Гар-
сиа Сармьенто; 1867 — 1916) — никарагуанский поэт, глава
испано-американского модернизма. Творчество Дарио на ру-
беже веков оказало чрезвычайно большое влияние на лати-
ноамериканских писателей. В произведениях Кортасара упо-
минается неоднократно.
...присуждение Нобелевской премии... Андре Жиду... —
Французский писатель Андре Жид (1869 — 1951) стал Нобе-
левским лауреатом в 1947 году.
Фернандель (наст, имя — Фернан Контанден; 1903 —
1971) — комедийный французский киноактер.
Стр. 266. ...шиншиллового палантина... — Шиншил-
ла — грызун семейства шиншилловых с густой мягкой шер-
стью. Обитает в Андах (Чили, Перу, Боливия, Аргентина).
Палантин — широкий женский шарф (обычно бархатный
или меховой), накидываемый на плечи.
Дилан Томас (1914 — 1953) — английский поэт.
Стр. 272. Парвеню (франц.) — выскочка; человек, про-
бившийся в высшее общество.
РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В КАРМАНЕ
Название новеллы — кортасаровская литературная игра.
Оно заставляет читателя вспомнить произведения с анало-
гичными названиями — прежде всего, пожалуй, роман Яна
Потоцкого ««Рукопись, найденная в Сарагосе» и рассказ Эд-
гара По «Рукопись, найденная в бутылке».
И вероятно, надо добавить: к Эдгару По, в целом оказав-
шему большое влияние на латиноамериканскую литературу
XX века, у Кортасара было особое сотворческое отношение.
В одном из интервью он сказал: «Эдгар По, несомненно, по-
влиял на меня... Еще ребенком я открыл для себя Эдгара По
и свое восхищение им выразил, написав стихотворение, ко-
торое назвал, ну конечно же, "Ворон"». А другое стихотво-
рение Эдгара По — «Эннабел Ли» — играет весьма суще-
ственную роль в кортасаровской новелле «Дневниковые
записи для рассказа» (сборник «Вне времени»). Помимо это-
го в 1956 году Кортасар издал двухтомник произведений се-
вероамериканского писателя в своих переводах на испанский
язык.
373
Примечания
Стр. 282. Мондрианово дерево — образ, навеянный кар-
тиной «Дерево* нидерландского художника, основателя гео-
метрического абстракционизма Пита Мондриана (1872 —
1944). В беседе с уругвайским журналистом Гонсалесом
Бермехой Кортасар признавался: «Метро, это «Мондриано-
во дерево», как я его называю в «Рукописи, найденной в кар-
мане», влечет меня особенно. Меня прельщает бесконечность
возможных комбинаций пересадок... Наверное, то, что мет-
ро расположено под землей, и роднит его с системой юнгов-
ских архетипов: это —преисподняя, куда мы нисходим при
жизни». Парижское либо буэнос-айресское метро — место
действия еще нескольких кортасаровских рассказов.
Стр. 288. Катрин Денев (наст. фам. — Дорлеак; р.
1943) — французская киноактриса.
ЛЕТО
Стр. 296. Никсон поедет в Пекин..,. — Переговоры о при-
езде президента США Ричарда Никсона в Китай в 1972 году
были для многих полной неожиданностью (отсюда — реплика
героини рассказа о конце света).
ТАМ, НО ГДЕ, КАК?..
Стр. 305. Рене Магритт (1898 — 1967) — бельгийский
художник, один из ярчайших представителей сюрреализма в
живописи.
<Бестиарий» — первый сборник рассказов Хулио Кор-
тасара; вышел в 1951 году в Буэнос-Айресе.
Стр. 306. Пелота — игра в мяч, напоминающая бейс-
бол. Любопытно отметить: такая игра была чрезвычайно по-
пулярна у индейцев еще Доколумбовой Америки.
Ривадавиа — здесь: улица в БуэцоС Айресе. Названа в честь
Бернардино Ривадавиа (1780—1845), аргентинского государ-
ственного деятеля, участника Войны за независимость. Был
президентом Аргентины в 1826—1827 годах.
...Чили... еще один кошмар... — 11 сентября 1973 года в
Чили был совершен государственный военный переворот.
Кортасар (как, к примеру, и Гарсиа Маркес) резко осудил
374
Примечания
установление в Чили тоталитарного режима, принимал ак-
тивное участие в международных акциях в защиту чилийс-
кой культуры.
Стр. 307. «Жемчужина» — кафе (ресторанчик) на пло-
щади Онсе (в центральной части Буэнос-Айреса).
Стр. 310. МейринкГустав (1868—1932) — австрийский
писатель.
Стр. 312. Кито — столица Эквадора.
Стр. 314. Федерико — Федерико Гарсиа Лорка. Навер-
ное, нелишне добавить: в 1933 — 1934 годах Гарсиа Лорка
жил в Аргентине; Буэнос-Айрес и залив Ла-Плата описаны
им в стихотворении «Песня о мальчике — уборщике в лав-
ке».
Карамболь — бильярдная игра в три шара, когда один
шар, отскочив от другого, попадает в третий.
Корамин (кордиамин) — лекарство, стимулирующее
центральную нервную и сердечно-сосудистую системы.
МЕСТО ПОД НАЗВАНИЕМ КИНДБЕРГ
Стр. 317. Арч Шепп (р. 1937) — американский джазо-
вый композитор и саксофонист.
Стр. 318. Ромеро Джордж (р. 1939) — американский ки-
норежиссер. В рассказе упоминается его фильм «Ночь жи-
вого мертвеца», поставленный в 1968 году.
Стр. 319. Пол Маккартни (р. 1942) — английский ком-
позитор и певец, солист квартета «Битлзк
Свободный джаз (фри-джаз) — одно из направлений
джазовой музыки, возникшее в 50-е годы.
Стр. 320. Сантьяго — столица Чили. Возможно, Корта-
сар сделал героиню рассказа, путешествующую по Европе,
чилийкой — отнюдь не случайно. После военного переворо-
та 1973 года тысячи чилийцев были вынуждены эмигриро-
вать. См. также примеч. к стр. 306.
Франц Иосиф (1830 — 1916) — император Австрии и ко-
роль Венгрии с 1848 года.
Джеймс Болдуин (1924—1987) — американский негри-
тянский писатель.
375
Примечания
Стр. 320. Пабло Неруда (наст, имя — Нафтали Рикар-
до Рейес Басуальто; 1904 — 1973) — чилийский поэт, лауре-
ат Нобелевской премии (1971). Его раннее творчество оказа-
ло на Хулио Кортасара большое воздействие. Аргентинский
прозаик признавался впоследствии: «С помощью Пабло Не-
руды и Вальехо я внезапно ощутил себя тем суверенным юж-
ноамериканцем, который перестал испытывать нужду в чу-
жой опеке, чтобы исполнить свой долг».
Стр. 321. Авиньон — город на юге Франции (в Прован-
се).
Аллен Гинзберг (1926 — 1997) — американский поэт.
Стр. 323. 4МоОгег8 о( 1гюепИоп* («Изобретательные ма-
тери») — американская рок-группа, основанная в 1965 году
гитаристом Фрэнком Заппой.
Легендарный меч... — В германо-скандинавских сказани-
ях меч (в данном случае символ девственности) разделял
брачное ложе Брунгильды и ее нелюбимого мужа Гунтера.
Сюжет, связанный с Брунгильдой и Гунтером, получил ши-
рокую известность благодаря опере Вагнера «Зигфрид».
Стр, 325. Роттердам — город-порт в Нидерландах.
Онсе — площадь в центральной части Буэнос-Айреса.
Стр. 328. Арлып Роберто (1900 — 1942) — аргентинский
прозаик и драматург. Значение его творчества для'аргентин-
ской литературы XX века Кортасар определил так: 4 Все мы
вышли из Роберто Арльта».
Борхес Хорхе Луис (1899 — 1986) — аргентинский писа-
тель. Всемирную славу ему принесли прежде всего короткие
рассказы-притчи. Кортасар неизменно называл Борхеса сво-
им литературным учителем. В одном из интервью он, напри-
мер, сказал: «В первый период своей литературной работы я
писал рассказы, и только расказы, и был беспощаден к себе,
так как за образец взял произведения Хорхе Луиса Борхеса,
его необычайную краткость*.
ФАЗЫ СЕВЕРО
Стр. 331. Сан-Исидро — пригород Буэнос-Айреса, где
находится крупнейший в Аргентине комплекс спортивных
сооружений.
376
Примечания
Стр. 332. Дуплет — в бильяардной игре: удар шаром в
другой шар, который, ударившись о борт и отскочив от него,
попадает в лузу.
Палермо — район в центральной части Буэнос-Айреса.
ШЕЯ ЧЕРНОГО КОТЕНКА
Стр. 343. Биафра — богатая нефтью юго-восточная
часть Нигерии. В 1967 — 1970 гг., во время междуусобной
войны в Нигерии, сепаратистами была создана Республика
Биафра.
Стр. 348. Азалия — вечнозеленый кустарник семейства
вересковых. Более всего известна азалия индийская; у нес —
красивые яркие цветки.
Саймон Нина (р. 1935) — американская певица.
Мартиника — владение («заморский департамент»)
Франции, расположенное на одноименном острове в Кариб-
ском море.
Верхняя Савойя — департамент на юго-востоке Фран-
ции, в Савойских Альпах.
Виктор Андреев
От издательства: В первом томе настоящего издания
(«Врата неба») допущена неточность в оглавлении и оформ-
лении первого шмуцтитула: сборник рассказов «Бестиарий»
опубликован в этой книге не выборочно, а в полном объеме.
СОДЕРЖАНИЕ
Вс. Багно.
Исповедальная фантастика Хулио Кортасара 5
ИСТОРИИ ХРОНОПОВ И ФАМОВ
Перевод П. Гругико
СВОД НАСТАВЛЕНИЙ
Наставление, — как плакать 15
Наставление, — как петь 15
Наставления-примеры, — как испытывать страх 16
Наставления, —
как надлежит понимать три знаменитые картины.... 17
Наставление, — как уничтожить муравьев в Риме 20
Наставление, — как подниматься по лестнице 22
Вступление к наставлению, — как заводить часы 23
Наставление, — как заводить часы 24
РЕДКОСТНЫЕ ЗАНЯТИЯ
Притворства 25
Этикет и предпочтения 29
Почта и телекоммуникации 31
Потеря волоса и возобладание им 32
Тетушка в затруднениях 34
Тетушка постижимая и не очень 36
Позитигры 37
Как вести себя во время траурных бдений 39
ПЛАСТИЛИН ДЛЯ ЛЕПКИ
Работа в офисе ~ 45
Наилучшие занятия 46
378
Содержание
У1е1а!х> т1го(1ште Ыск1еКе 47
Поведение зеркал на острове Пасха 49
Возможности опущений 49
Ежедневная газета для каждодневного использования 51
Маленькая история 52
Конец света конца 54
Безголовость 56
Набросок сна 58
Как дела, Лопес 59
Иные географии 60
Прогресс и регресс 61
Правдивая история 62
Эпизод с мягким медведем 62
Тема для гобелена 63
Свойства кресла 64
Светило с дыркой в памяти „ 65
План стихотворения ~ ~ ~ ~ 65
Верблюд, сочтённый нежелательным 67
Исповедь медведя 67
Портрет казуара 68
Как разбиваются капли 70
Притча без морали 71
Линии руки 73
ИСТОРИИ ХРОНОПОВ И ФАМОВ
I. Первое, пока еще не выясненное появление
хронопов, фамов и надеек.
(Часть мифологическая)
Нравы фамов 75
Танец фамов 76
Радость хронопа 76
Печаль хронопа 77
П. Жизнь хронопов и фамов
Путешествия 78
Хранение воспоминаний 79
Часы 79
379
Содержание
Обед 80
Носовые платки 81
Предпринимательство 81
Благотворительность 82
Пение хронопов 83
Случай 84
Малая доза 84
Фото вышло нечётким 85
Евгеника 86
Их вера в науки 86
Издержки общественных служб 87
Будьте как дома 88
Врачебная практика 89
Частное и общественное 90
Изыскания 90
Воспитание принца 91
Наклеивайте марку в правом верхнем углу 92
Телеграммы 93
Их флора и фауна 94
ВСЕ ОГНИ-ОГОНЬ
Южное шоссе. Перевод Г. Полонской 99
Здоровье больных. Перевод Э. Брагинской 128
Воссоединение. Перевод М. Абезгауз 148
Сеньорита Кора. Перевод Я Трауберг 165
Остров в полдень. Перевод С Змеева 184
Инструкции для Джона Хауэлла.
Перевод В. Спасской 193
Все огни — огонь. Перевод В. Спасской 209
Другое небо. Перевод Я. Трауберг 224
ВОСЬМИГРАННИК
Лилиана плачет. Перевод Ю. Трейдинга 245
Шаги по следам. Перевод М. Былинкиной 255
380
Содержание
Рукопись, найденная в кармане.
Перевод М. Былинкиной 279
Лето. Перевод А. Косе 294
Там, но где, как?.. Перевод С. Николаевой 305
Место под названием Киндберг. Перевод В. Спасской ..317
Фазы Севера Перевод А, Миролюбовой 331
Шея черного котенка. Перевод В. Симонова 342
В.Андреев. Примечания 358
Литературно-художественное издание
Хулио Кортасар
ИСТОРИИ ХРОНОПОВ И ФАМОВ
Ответственный редактор Алексей Балакин
Редактор Виктор Андреев
Художественный редактор Павел Борозенец
Технический редактор Любовь Никитина
Корректоры Галина Мартынова,
Валентина Важенко, Галина Седова
Верстка Максима Залиева
Подписано в печать 10.08.99.
Формат издания 84x108732. Печать высокая.
Тираж 10 000 экз. Усл. печ. л. 20,16.
Изд. №038. Заказ №1221.
ЛП№ 000029 от 04.11.98.
Издательство «Амфора».
197101, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, д. 19.
Отпечатано с готовых диапозитивов в ГПП «Печатный Двор»
Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания
и средств массовых коммуникаций.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
издательство «АМФОРА» представляет
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
МШШМ
«Ш1ХЕ1ШШМ» - ЭТО СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ
ВЫДАЮЩИХСЯ ПИСАТЕЛЕЙ ВОСТОКА И ЗАПАДА
«МПАЕННШМ» - ЭТО САМЫЕ ЗНАМЕНИТЫЕ КНИГИ
ЗАКАНЧИВАЮЩЕГОСЯ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
«мпаемнгом» - это имена,
ИЗВЕСТНЫЕ ВСЕМ
ФРАНЦКАФКА
ОЛДОС ХАКСЛИ
ХУЛИО КОРТАСАР
МАРСЕЛЬ ПРУСТ
ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС
Собрания сочинений этих авторов
издательство «Амфора» выпустит в свет
в течение 1999 года
По вопросам оптовых поставок
обращайтесь по телефонам:
Москва
(095)126-39-78
Санкт-Петербург:
(812) 234-56-25; 234-29-88
I =3
На территории США и Канады
книги издательства «Амфора»
оптом и в розницу
можно приобрести по адресу:
Ре1горо1, шс
1428Веасоп81;гее*
ВгоокИпеМА 02446
*е1 (617) 232-88-20
*ах (617) 713-04-18
1е\ (800) 404-53-96
е-таП: ре1горо1@б18.пе1;