/
Автор: Хулио Кортасар
Теги: литература литературоведение художественная литература рассказы стихотворения пьесы публицистика переводная литература
ISBN: 5-94278-044-7
Год: 2001
Текст
МШЕШ11М
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
«_#
а
«АМФОРА»
Санкт-Петербург
2001
УДК 82/89
ББК 84.7 Ар
К 69
Перевод с испанского
Составление и предисловие К. С. Корконосенко
Примечания В. Н. Андреева
Кортасар X.
К 69 Прощай, Робинзон: Пьесы, рассказы, стихотворе-
ния, публицистика / Пер. с исп.; Составл. и предисл.
К. Корконосенко; Примеч. В. Андреева.— СПб.: Ам-
фора, 2001. - 358 с.
15ВЫ 5-94278-044-7
В четвертый том Собрания сочинений аргентинского писателя
Хулио Кортасара (1914-1984) вошли произведения, мало изве-
стные в России. Это пьесы, рассказы из ранних книг или не входив-
шие в сборники, стихотворения и эссе. Перед читателем предстает
совершенно иной Кортасар — драматург-абсурдист, мастер чер-
ного юмора, пронзительный лирик и страстный публицист. Значи-
тельная часть текстов переведена на русский язык впервые специ-
ально для настоящего издания.
О В. Андреев, перевод, примечания, 2001
© К. Корконосенко, составление, преди-
словие, перевод, 2001
© Э. Брагинская, Т. Ворожищсва,
С. Имбсрт, С. Корзакова, В. Литус,
В. Петров, М. Петров, В. Правосудов,
Ю. Шашков, перевод, 2001
© Оформление серии «МШеппшт»,
I5ВN 5-94278-044-7 «Амфора», 2001
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ОСТРОВ КОРТАСАРА
Факт тот, что мы переезжаем с одного острова
на другой, но каждый раз остров почему-то
становится все меньше.
Хулио Кортасар, «62. Модель для сборки*
Книгу «Прощай, Робинзон» составляют непохожие друг на дру-
га произведения Хулио Кортасара: рассказы, не вошедшие в преды-
дущие тома собрания сочинений писателя; пьесы, в которых — по
законам жанра — голос автора не звучит напрямую, а лишь угады-
вается в разноречивом хоре голосов его героев; стихотворения и эс-
се разных лет, в которых, наоборот, знаменитый рассказчик и рома-
нист расстается со своими масками-персонажами, чтобы раскрыть
для читателя — или для себя самого — одну из граней своего мно-
голикого «я». Большинство текстов, собранных в этом томе, публи-
куются на русском языке впервые.
Если попытаться определить, что объединяет все эти произведе-
ния (ведь написаны они как-никак одним человеком), попытаться
выбрать тональность, которая позволит вести о них общий и за-
интересованный разговор, то, наверное, начать нужно со слова «ос-
тров».
Остров — это не обязательно и не просто «часть суши, со всех
сторон окруженная водой». Как известно, открытие европейцами
Нового Света началось с маленького острова, который Колумб на-
звал Сан-Сальвадор; остров Баратария, на котором губернаторст-
вовал Санчо Панса, находился в центре Испании и был со всех сто-
рон окружен сушей — но от этого ничуть не уменьшилось ни
одиночество Санчо, оставшегося без Дон Кихота, ни груз его ответ-
ственности за управление доверенной ему территорией. Остров —
если принять это слово в значении расширительном, например та-
ком: «территория, принципиально отличная от всего, что ее окру-
жает», — одна из важнейших метафор в творчестве Хулио Кортаса-
ра, но часто наметить очертания острова в его книгах можно только
по словам-понятиям, что этот остров «омывают»: одиночество, тай-
на, граница, покинутость, возвращение, ответственность — это и
есть островные характеристики произведений Кортасара.
Большинство историй, собранных в этой книге, несут в себе кон-
фликт, который развивается в трагедию. Каждый герой Кортасара
либо стремится попасть в ситуацию, в которой жизнь течет по ка-
ким-то особенным законам, либо стремится из такой ситуации вы-
браться — чтобы потом пожалеть о своем спасении, либо находится
5
Кирилл Корконосенко
в непрерывном странствии, неся в себе самом свою неповторимую
ситуацию — свой остров. Из таких островов и состоит вселенная
Кортасара.
Космогония этого мира нигде специально не описана в целост-
ном виде, но ее вполне можно реконструировать, связывая воедино
отдельные упоминания о ее приметах и законах, разбросанные по
самым разным произведениям Кортасара. Уже герой одного из ран-
них рассказов, «Перемены», рассуждает о мире как о некоей кон-
центрической структуре, описываемой в порядке возрастания или
же убывания: «Мира нет, есть миллионы и миллионы миров, один
внутри другого, а внутри него самого — пять, десять, пятнадцать
разных миров». Но Раймундо Вельос упускает из вида очень важ-
ное свойство этой структуры, действие которого ему вскоре при-
дется испытать на себе: бесконечная множественность миров, по
Кортасару, имеет не только вертикаль (зернышко кофе — чашка,
где оно находится, и т. д.), но и горизонталь: мир — это миллионы и
миллионы миров, один рядом с другим, а переход из одного мира в
другой — событие почти невозможное, необратимое и чаще всего
болезненное для того, с кем это все-таки случается. Проснувшись
однажды утром другим человеком, герой рассказа «Перемены»
очень быстро ощутил, что возврата в его прежний мир больше не
будет. Между мирами-островами, на которых обитают одинокие
Робинзоны — герои Кортасара, — нет прямого сообщения, поэтому
в произведениях писателя такую большую роль играет граница —
будь то стена лабиринта или гостиничного номера, ночь — «слепок
вечности», плакат «Разговаривать, сидя за разными столиками, за-
прещается», цензура тоталитарного государства или просто отчуж-
денность и невнимательность людей, живущих рядом. Преодоле-
ние этих границ несет на себе печать фантастического и именно
поэтому привлекает внимание писателя.
Видимо, чтобы разобраться в природе фантастического у Корта-
сара, нужно подвергнуть специальному анализу то неевклидово
пространство, что разделяет в его книгах острова вполне обычной и
порой даже скучной жизни. Фантастическое у Кортасара возника-
ет не из допущения множественности миров, не из описания их
причудливости, несхожести и обособленности (мир вообще так ус-
троен!) — а в неожиданно открывающейся возможности их сопри-
косновения. «Для меня фантастическое — это всего лишь указание
на то, что где-то вне аристотелевских единств и трезвости нашего
рационального мышления существует слаженно действующий ме-
ханизм, который не поддается логическому осмыслению, но ино-
гда, врываясь в нашу жизнь, дает себя почувствовать. Фантастиче-
ское происшествие случается лишь раз и больше не повторяется;
6
Возвращение на остров Кортасара
по-другому, в другой раз оно может произойти, но то же самое и так
же — никогда», — говорил сам писатель1.
В пьесах Кортасара, представленных в этой книге, фантастиче-
ские переходы, фантастические встречи так и не случаются — но
действие всех трех пьес определяется гипотетической возможно-
стью фантастического, стремлением к нему.
Робинзону, герою радиопьесы «Прощай, Робинзон», ничего не
дает его возвращение на остров Хуан-Фернандес2 — путешествие в
авиалайнере, простое перемещение в пространстве не равносильно
переходу в мир воспоминаний, столь сладких для Робинзона. «Кто
теперь сможет говорить об одиночестве на острове Хуан-Фернан-
дес!» — эта мысль, которая поначалу так радует наивного англий-
ского джентльмена, становится его приговором: Робинзон привез
на остров свое одиночество, одиночество европейца-колонизатора,
человека из прошлого, человека, за которого решает система; оно
следует за ним повсюду, как музыкальный лейтмотив.
Другая музыка, музыка народного праздника, сопровождает на
острове Пятницу, но в пьесе Кортасара не происходит синтеза двух
звуковых рядов, двух культур (как, например, в «Концерте барок-
ко» Алехо Карпентьера): народ, по мысли Кортасара, движется
вперед, оставляя островки Робинзонов позади. Правда, симпатии
читателя (особенно современного «постсоветского» читателя),
возможно, останутся на стороне грустного философа Робинзона, а
не Пятницы, выкрикивающего в конце пьесы не до конца ясные,
но явно революционные лозунги: Пятница интересен, пока усме-
хается (знак того, что он не сказал еще своего последнего слова), и
перестает быть интересным, когда усмешка переходит в хохот, а
мягкая ирония в адрес хозяина — в безжалостное обличение «по-
терпевших крушение истории, наследников небытия». Пятница без
Робинзона, пожалуй, не менее одинок, чем Робинзон без Пятницы.
Мотив одиночества, принудительной обособленности людей в
рамках жесткой системы выражен еще более ярко в пьесе «До Пеу-
ахо — ничего». Если в «Южном шоссе», одном из самых известных
рассказов-притч Кортасара, сбой в работе транспортной системы
приводит к временному отрицанию одиночества, связывает води-
телей, попавших в пробку, узами любви и братства, то в этой пьесе
1 Кортасар X. Из бесед с Энрике Гонсалесом Бермехой // Писатели Ла-
тинской Америки о литературе. М., 1982. С. 293.
2 Кортасар немножко лукавит со своими читателями: на самом деле Ху-
ан-Фернандес — это название группы островов у берегов Чили, в состав ко-
торой входят острова Робинзон-Крузо и Александр-Селькирк, описанные в
романе Дефо, — но эта географическая «неточность»- дает возможность для
богатой смысловой игры с названием знаменитого острова.
7
Кирилл Корконосснко
представлена обратная ситуация. Место действия здесь — ресторан
(привычное место для дружеских встреч, особенно в испано-амери-
канской традиции), но ресторан, в котором взаимоотношения посе-
тителей и обслуживающего персонала искажены до абсурда: это
территория, где все собравшиеся изолированы друг от друга, все
пойманы в сеть условностей, за исполнением которых следят
Метрдотель и официанты (уже в предваряющей ремарке их дейст-
вия представлены как некий ритуал).
«Островное», изолированное положение каждого из пришед-
ших в ресторан заранее предопределено сходством помещения с
шахматной доской: ведь в шахматах фигуры стоят на определенных
клетках, движутся по правилам, подчиняясь воле играющих ими.
По ходу пьесы правила все усложняются: появляется плакат «Раз-
говаривать, сидя за разными столиками, запрещается» (нарушение
этого абсурдного закона выглядит в пьесе как бунт личности про-
тив системы); неожиданно возникают новые инструкции по пере-
возке грузов (как только клиент узнает, что не сможет отправить в
Пеуахо ничего, этот запрет становится для него жизненной траге-
дией). Нетрудно заметить, что новые правила поведения приходят
откуда-то свыше и направлены против попыток посетителей вести
себя естественно, общаться между собой — сделать свои столики-
островки чуть более обитаемыми и приспособленными к жизш!
(«самый страшный грех — это быть живым», — говорит Гина).
Самое фантастическое событие, способное объединить героев
для жизни, выходящей за рамки установленного миропорядка, в
пьесе так и не случается: Судья, жестокая диета которого — это
«один из столпов, на котором стоит общество», почти готов съесть
ложку мороженого, но не в силах сделать этого, не в силах принять
жизнь. Зато происходит другое нарушение положенного хода ве-
щей: выясняется, что Судья появился в общественном месте в день
казни. В финале герои пьесы обретают новые роли, оказываются
связанными воедино — но не жизнью, а смертью, казнью Карлоса
Флеты, которая произошла утром, в десять часов (с этого же време-
ни вступили в действие новые правила перевозок, запрещающие
отправлять что-либо в Пеуахо). Это событие необратимо и касает-
ся всех присутствующих: Женщина в зеленом преображается в
смерть, Служащий с блокнотом — в палача с гильотиной, Франко,
Клиент и сам Метрдотель — в символических двойников казненно-
го, а Судья получает наказание за вынесенный им приговор — он
умер, но в то же время просто заснул. Финал не несет в себе развяз-
ки всех сюжетных линий пьесы, не содержит ответов на все вопро-
сы — действие пьесы прекращается как бы извне: ресторан закры-
вается, посетители расходятся, занавес опускается.
8
Возвращение на остров Кортасара
Пьесы «Прощай, Робинзон» и «До Пеуахо — ничего» были напе-
чатаны уже после смерти Кортасара; сам писатель опубликовал
только одну пьесу — «Цари», написанную в 1946 году — тогда же,
когда и знаменитый «Тесей» Андре Жида. В первом произведении,
которое Кортасар подписал своим собственным именем1, и в по-
следнем художественном произведении французского писателя
древний миф трактуется очень нетрадиционно и во многом сходно.
В обоих случаях Тесея отличает здравомыслие и практичность,
готовность действовать, недоверие (у Кортасара даже презрение) к
метафизическому размышлению. «Хвалю тебя за то, что ты совер-
шенно не позволяешь увлечь себя мысли, — обращается Дедал к
Тесею в притче Жида. — Это удел других — тех, кто не действует
сам, а готовит почву для действия»2. Тесей у Кортасара говорит о
том же: «Молчите, философы. Как только моя отвага исполнится
вашей мудрости, я начну дрожать».
В обоих произведениях Минотавр не пожирает своих пленни-
ков — они сами не хотят покидать лабиринт. Но если у Жида это
следствие хитрости Дедала, наполнившего лабиринт наркотиче-
скими испарениями, то у Кортасара юноши и девушки обретают в
Минотавре духовного наставника, хозяина ритуала, который на-
полнил смыслом и радостью жизни их «страшное отрочество», на-
учил их музыке и танцу. Тесей у Жида избегает подробного описа-
ния Минотавра, ему не хочется рассказывать о своей победе — он
лишь упоминает, что чудовище было прекрасно. «Как это бывает у
кентавров, некая особая гармония слила в нем воедино человека и
животное. Кроме того, он был молод, и молодость сообщала какую-
то прелестную грацию его красоте»3. Тесей убивает Минотавра, еще
не вполне проснувшегося — он, видимо, боится подпасть под его
очарование и навсегда остаться в лабиринте. У Кортасара Тесей —
натура не столь трепетная: он не боится речей Минотавра, посколь-
ку не вслушивается в них — героям внятны лишь слова хвалебных
песен. Тесей готов к поединку, но предпочитает, чтобы Минотавр
сам подставил голову под удар меча (а может быть, Тесей и раньше
побеждал своих противников таким образом, заботясь лишь о сла-
ве непобедимого воителя?).
В «Тесее» Андре Жида герой-философ — это Дедал, герой-по-
эт — Икар; внутренний мир Минотавра скрыт от читателя. В «Ца-
рях» все нити повествования (и в прямом, и в переносном смысле)
1 В 1938 году писатель выпустил сборник сонетов «Присутствие» —
но под псевдонимом.
2 Жид А. Тесей // Жид А. Избранные произведения. М., 1993. С. 482.
3 Там же. С. 489.
9
Кирилл Коркоиосенко
сходятся к центру лабиринта, к Минотавру — философу, поэту,
пророку, первому хронопу в творчестве Кортасара. В «Царях* та-
инственный лабиринт, страх перед которым подчиняет Криту дру-
гие земли, — это остров в центре острова, место, откуда никто не
возвращался и где жизнь течет по неведомым для обитателей внеш-
него мира законам. Тем, кто снаружи, ничего не известно о главном
(возможно, единственном) жителе этого острова, и эта неизвест-
ность становится основным содержанием их жизни; и Минос, и
Ариадна, и Тесей воздвигают внутри себя собственные лабиринты,
замыкаются в своем одиночестве — поэтому их диалоги звучат как
параллельные монологи, где каждый говорит о своем. По наблюде-
нию одного из исследователей пьесы, «у каждого из героев — свой
образ Минотавра, который почти невозможно передать другому;
каждый ощущает Минотавра частью себя самого»1. Отношения
этих людей между собой искажены — вопреки лабиринту или ради
него все они обязаны вести себя не по-человечески, но по-царски.
Самый «человеческий» персонаж пьесы — это Минотавр, чудо-
вище с бычьей головой. Внутри своего лабиринта он один обладает
настоящей свободой и настоящим знанием о мире, но ему по-чело-
вечески не хватает самых простых вещей — воды, солнца, Ариадны.
Подобно философу, который, засмотревшись на звезды, упал в ко-
лодец2, Минотавр знает будущее, но совершает роковую для себя
ошибку в настоящем — он не понял тайного смысла нити, которую
прислала ему Ариадна, и потому обрекает себя на смерть, отказав-
шись убить Тесея и выйти из лабиринта.
Несомненно, Минотавр в пьесе — любимый персонаж для Кор-
тасара. Писатель сам впоследствии называл «Царей» апологией
Минотавра: «Тесея я представил как обыкновенного героя, лишен-
ного воображения и скованного условностями. У него в руке меч,
чтобы убивать чудовищ — ведь они не вписываются в рамки обще-
принятого. Минотавр — это поэт, существо, отличное от других, со-
вершенно свободное... <...> Моя версия мифа полностью противо-
положна классической»9.
Минотавр умирает в центре лабиринта, чтобы поселиться в
сердце каждого из людей, умирает, успев передать другим свое ви-
дение мира: из отданных ему юношей и дев он создал новую расу —
расу поэтов и музыкантов, которые выйдут из своего убежища, что-
1 Восаг I. «Ьоз геуез» о 1а 1пезре1ио51с1ас1 ап1е 1о геа1 с1е Сог1гаг //
Нотег^е а]и\'ю СоЛгаг. Ьоп§ Ыапс! Ску, 1972. Р. 451.
2 По преданию, это произошло с Фалесом Милетским, см.: Платон, <Те-
этет», 174а.
3 Цит. по: Мопшпз С. В1епуепк1оз а! ишуегзо Сог1гаг // ,|111ю СоПгаг.
МаагМ, 1981. Р. 19.
10
Возвращение на остров Кортасара
бы, смешавшись с другими людьми, потрясать троны царей и на-
блюдать звезды. Можно сказать, что Минотавр воплотился и во
многих персонажах последующих произведений Кортасара: Джон-
ни Картер и Орасио Оливейра, некто Лукас и мой сосед, многочис-
ленные хронопы, населяющие книга Кортасара — все они наслед-
ники Минотавра по прямой линии.
В книгу «Прощай, Робинзон* входят рассказы из сборников
«Другой берег* (этот сборник составлен писателем в 1945 году, но
впервые опубликован уже после его смерти) и «Конец игры»
(опубликован в 1956 году; второе, расширенное издание вышло в
1964-м)1. Особенности рассказов Кортасара обстоятельно рассмот-
рены Вс. Багно в предыдущих томах собрания сочинений писателя;
здесь стоит только отметить, насколько различны по тональности
«Другой берег» и «Конец игры». Первый сборник оставляет впе-
чатление начала игры — времени, когда можно взглянуть на
привычные вещи и на предшествующую литературную тради-
цию откуда-то с другого берега, — и насладиться этим видением,
позволить себе стилизацию, иронию, даже легкую пародию в отно-
шении всего, что было сделано до того, как в игру со словами всту-
пил Хулио Кортасар. Самые необычные рассказы сборника («Сын
вампира», «Кое-что о сходстве между планетами», «Ри2г1е») — это
истории не о жизни, а о литературе.
Главной героиней «Конца игры», одной из самых мрачных книг
Кортасара, является смерть — она так или иначе одерживает верх в
каждой истории. Гибнут персонажи рассказов «Кикладский идол»,
«Приятели», «Некого винить». Герои «Рассказа на фоне воды» и
«Бычка» еще не умерли, но уже и не вполне живы — они выброше-
ны на крохотные островки существования: собеседник Маурисио —
на полусгнившее ранчо в дельте реки, для Бычка мир уменьшился
до размеров больничной койки. В «Оркестре» точно не известно,
умер ли главный герой после увиденного им представления, но эпи-
граф — «Памяти Рене Кревеля, который умер из-за подобного» —
наводит на мысль именно о таком финале. Такова одна из граней
фантастшси Хулио Кортасара (жертвоприношение древнему идолу
или пуловер-убийца — это, конечно, явления, вторгающиеся в миры
его героев из каких-то иных реальностей), в которой фантастиче-
ский переход может оказаться переходом из жизни в смерть.
Не менее важны для творчества Кортасара переходы из снови-
дения в явь и из воспоминания — в реальность. Соотнесение этих
состояний — основная тема его поэтического сборника «Эпомы и
1 Другие рассказы из сборников 4Другой берег» и 4Конец игры» опубли-
кованы по-русски в третьем и первом томах собрания сочинений Кортасара.
11
Кирилл Корконосеико
мэопы> («Ратеоз у теораз», 1971). Кортасар-поэт ощущает себя
стоящим на краю реки забвения, откуда еще можно бросить про-
щальный взгляд назад — взгляд оценивающий, спокойный, но при-
страстный. Проводниками между двумя мирами — того, что было,
и того, что будет, — служат вещи, неизменные предметы материаль-
ного мира, которые Кортасар, подобно Минотавру во дворце Тесея,
аккуратно каталогизирует в своих верлибрах, выстраивает в длин-
ные ряды, отделяя важные воспоминания от неважных:
...о чем же поешь ты, лягушечка -гитарист, на этой черной
фотопленке обжоры-кодака, зачем так раздуваться,
ведь сверху свалится только луна — кока-кола,
вторник, телефон, какой-то репортер,
да лепесток, пережеванный злостью
других глаз?
(«Горькая участь лягушки»)
Этот ряд не ведет никуда, эти вещи не принадлежат жизни поэта,
а лишь омывают остров, на котором он, как Робинзон, бережно соби-
рает ценные для него обломки, оставшиеся после кораблекрушения:
Я храню в памяти жесты, гримаску недовольства,
которая делала меня таким счастливым, эту привычку
уходить в себя, недвижный изгиб
мраморной статуи.
От тебя мне осталось не так уж и много.
А еще твои рассуждения, вспышки гнева, теории,
имена братьев и сестер,
почтовый адрес и телефон,
пять фотографий, дезодорант,
прикосновение маленьких рук там, где я прячу целый мир,
но об этом никто не догадывается.
(«Возвращение»)
Особняком в ряду таких «островных» стихотворешш-фотогра-
фий и совершенных по форме сонетов — криков одиночества и по-
тери — стоит светлое и яркое стихотворение-фреска «Мазаччо».
Его тема — преображение ряда, составленного из вещей, в ряд ху-
дожественных образов, произведений флорентийского художника,
то есть претворение материального в духовное:
Мазаччо любил поужинать
в тавернах, во рту его сходились воедино лук жареный и рыба
с церковным благовонием, вкушал он
с яблоком неспелым крик проклятий
в тени под винным деревом, чей сок неотличим от крови...
Из таких обыкновенных уличных впечатлений и возникали, по
Кортасару, фрески Мазаччо. Но ведь и сама поэзия стихотворения
12
Возвращение на остров Кортасара
возникает на пересечении двух рядов: череды простых картинок
из жизни художника и сюжетов его фресок. Возможно, «Мазач-
чо» — это не только портрет старого мастера, но и творческий ав-
топортрет Кортасара, в котором зашифровано его представление о
поэзии?
Кортасар-эссеист, наоборот, избегает шифров и недосказанно-
стей: он выступает с открытым забралом, ведет прямой диалог со сво-
ими читателями (или с собратьями по перу), призывает вместе ре-
шать проблемы, возникающие на пути движения книги от автора к
читателю. Кортасар отчетливо видит цель: писатель в ответе за «вы-
сокое предназначение человечества, практическое представление о
котором дает социализм, а духовное — поэзия». Безоговорочно при-
нимая все достижения стран Латинской Америки на пути к социа-
лизму, Кортасар, конечно, создает идеальный образ революции — на
Кубе, в Никарагуа, в Чили, — но при этом он не идеализирует мир,
в котором революция происходит: победы трудового народа и про-
грессивной интеллигенции, которые воспевает Кортасар, — это все-
го лишь «островки надежды» в Латинской Америке.
Мотив островного существования применительно к положению
интеллигента в Латинской Америке всегда оставался крайне важ-
ным для писателя, который еще в начале 50-х годов навсегда поки-
нул Аргентину, где правил президент-диктатор Перон. В своих пуб-
лицистических выступлениях Кортасар неутомимо борется против
изолированности культуры в Латинской Америке, против культур-
ного разобщения стран региона: «Изгнание обогащает тех, кто все-
гда начеку и держит глаза открытыми. Мы вернемся в свои земли
менее островными, менее националистичными и эгоистичными; но
за возвращение нужно бороться уже сейчас, и лучший для того спо-
соб — это проецируя себя в работу, в контакт, неустанно делясь тем
внутренним обогащением, которое находим мы на чужбине».
Для Кортасара его родной континент — «одинокая Латинская
Америка миллионов людей, для которых не существуют встречи,
не существуют книги, не существуют мосты». Одиночество родины
видится ему как глубоко личная проблема: писатель воспринимает
Латинскую Америку как одинокую без него самого, как остров, ког-
да-то покинутый им, на который он стремится вернуться всеми до-
ступными ему способами: отправляя из Парижа на родину — как
письма в бутылках — видеокассеты, призывая к созданию комиксов
для народа (может быть, именно идея книги комиксов подтолкнула
писателя к созданию нового смешанного жанра — книг-коллажей?)
и, конечно, оставаясь аргентинским, латиноамериканским писате-
лем, пусть и живущим на чужбине. Спасение от одиночества связа-
но для Кортасара с новым латиноамериканским человеком, его чита-
13
Кирилл Корконосенко
телем. «И все мы объединимся вне времени и пространства единст-
венно из-за того, что человек, движимый любовью и надеждой, на-
учился писать и вопреки всем преградам защищает, спасая от гибе-
ли, ту общую территорию, то пространство Встречи, где свершается
чудо отречешш от тайны и запрета... — провозглашает Кортасар в от-
крытом письме Пабло Неруде. — Мы никогда не одгаюки на нашем
острове Земля!»
Сборник «Прощай, Робинзон» заканчивается произведением, с
которого началась литературная известность Кортасара, — расска-
зом, который открывал и первый том нашего собрания сочинений:
это «Захваченный дом», теперь в переводе (более полном) Виктора
Андреева. Это, конечно, тоже «островной» рассказ — о людях, не
сумевших, не захотевших отстоять единственную в мире террито-
рию, на которой они могли жить. Их одиночество в финале — оди-
ночество Адама и Евы, изгнанных из рая, и вместе с тем оно той же
природы, что и одиночество Робинзона, потерявшего надежду вер-
нуться на свой остров.
Обитаем ли сейчас остров Хулио Кортасара — об этом судить
тем, кто держит в руках эту книгу.
Кирилл Корконосенко
пьесы
ЦАРИ
Сцена I
Неподалеку от лабиринта, утро. Солнце — уже высокое, палящее,
светит на изогнутую стену лабиринта; стена как будто гипсовая.
М и н о с. Корабль придет, когда раскаленные полуденные
тени сложатся в улитку, что медленно ползет, погруженная
в свой потаенный влажный мир. О улитка без имени, гулкая
мраморная скорбь, какое темное молчание живет в твоих
внутренностях, из которых нет выхода!
Он там, законный обитатель лабиринта, пытка моих но-
чей, ненасытный Минотавр. Он живет там, размышляя и
готовя двери будущего — каменные веки, которые его ко-
варная проницательность однажды поднимет на стенах, под-
нимет против моего трона. Мои сны остры от его рогов.
В каждом весле я вижу рог, в звуке рожка слышу мычание.
О Минотавр, сын прославленной царицы-проститутки! Ни-
кому не измыслить инструмента, способного точно изме-
рить страх царя.
Минотавр, молчаливая стража, знак моей власти над пу-
чиной моря и над синими клочьями островов! Живое свиде-
тельство моей силы, ненавистного лезвия двойной секиры.
Да, навеки плененный и приговоренный! Но мои сны входят
в лабиринт, там я одинок и безоружен — иногда со скипет-
ром, который ломается в моей руке. И ты приближаешься,
огромный и сладостный, огромный и свободный. О сновиде-
ния, в которых я больше не повелитель!
Сновидения — они тоже реальны. С приближением ночи
растет моя ненависть — настолько, что я начинаю желать
твоей смерти больше, чем признания моей власти на других
берегах. Царить в себе самом — последнее, невозможное де-
яние царя!
Входит Ариадна, не глядя под ноги, взгляд устремлен на стену
лабиринта.
17
Хулио Кортасар
Ариадна. Корабль простой, с белыми парусами. Один
моряк сказал мне: «Есть у нас и черные паруса, но они спря-
таны в трюме, защищенные от крыс смолой и ворожбой.
Паллада не допустит, чтобы мы их подняли на обратном пу-
ти». Так сказал моряк.
М и н о с. Ты говоришь как будто поверх меня. Мы здесь
вдвоем, но ты разговариваешь не со мной.
Ариадна. Говорить значит разговаривать с собой.
М и н о с. Тогда отойди от меня.
А р и а д н а. Ты как бронзовый щит, я себя лучше слышу,
когда обращаюсь к тебе. Когда я подошла, ты сам себя слу-
шал в высоком зеркале воздуха.
М и н о с. Это плотнее, чем воздух. Посмотрись в него, по-
дай голос, и он вернется к тебе, как удар сухой веткой по
лицу.
А р и а д н а. Ты боишься эха?
М и н о с. Там кто-то есть. Как и в любом зеркале, кто-то,
кто знает и ждет.
Ариадна. Почему ты его боишься? Это мой брат.
М и н о с. У чудовища не бывает ни братьев, ни сестер.
Ариадна. Мы оба вышли из чрева Пасифаи. Мы оба за-
ставляли ее кричать и исходить кровью, чтобы вытолкнуть
нас в мир.
М и н о с. Матери не в счет. Все дело в горячем семени, ко-
торое их выбирает и использует. Ты — дочь царя, Ариадна
сокровенная, Ариадна — золотая голубка. Он — не наш, он
создан иначе. Знаешь, кому он брат? Лабиринту. Своей же
тюрьме. О ужасная улитка! Он брат своей клетки, своей ка-
менной темницы. Он создан так же, как и его темница. Их
обоих сделал Дедал, коварный мастер.
Ариадна. Она была моей матерью.
М и н о с. Амфора уже разбилась, осколков не склеишь.
Ты рождена от меня, как аромат от густого вина. Дочь царя,
золотая голубка. Сначала появилась ты, и от радости весь
Кноссос встал на дыбы, как породистый жеребец. А Дедал в
тайне ото всех уже делал свою бронзовую машину. Я прини-
мал послов, присутствовал при казнях. А вдали от этих цар-
ских дел Пасифая уже желала отдаться в чужие горячие ру-
ки, желала порвать брачные узы.
18
Цари
А р и а д н а. Не говори так. Знать что-то — не то же самое,
что об этом слышать. Когда знаешь без слов, сердцем, само
знание, словно щит, оберегает тебя от своего образа.
М и н о с. Я это слышал, меня никто не оберегал. Я расска-
жу тебе обо всем словами, чтобы ты извергла это знание из
своего сердца и стала просто дочерью царя. На третий день
пытки, когда у него почти не осталось голоса, Акст пролил
правду, как кровь. Бык был с севера, красный и огромный, он
шел по лугу как египетский корабль, из тех, что привозят по-
слов и надушенные ленты. А она уже была внутри светлой ко-
ровы, золотого дельфина среди травы, и издавала нежное оди-
нокое мычание, как будто у голоса дрожит кожа.
А р и а д н а. Не говори так. Акст умирал озлобившимся
калекой. За него говорила его боль, но ведь ты — царь.
М и н о с. Бык набросился на нее как огонь, пожирающий
посевы. Все яркое золото вдруг потускнело, и Акст, стояв-
ший вдалеке, услышал вопль Пасифаи. Растерзанная, счаст-
ливая, она выкрикивала имена и слова, бессмысленные пе-
речни вещей и родословные. За криком последовал рев
наслаждения, похотливая песнь, которая в моей памяти наве-
ки связана с шафраном и лавром. Больше я ничего не знаю,
Акст умер на середине слова. Я помню это слово: «улыбка*.
Ариадна. Значит, он собирался сказать об улыбке.
М и н о с. Не знаю.
Ариадна. Бык был с севера, красный и огромный.
Я произношу эти слова, как будто выплевываю косточки жа-
реной голубки или рыбью чешую. Я не хочу их повторять, но
ты насильно накормил меня этой плотью, я чувствую, как
мой израненный язык обволакивает горячая слюна, во рту у
меня — лимон и пурпур. О царь, отец мой, он жив, он здесь,
и ты жестоко караешь его!
М и н о с. Я тоже жив, я здесь, и он жестоко карает меня.
В этот день, что приходит каждый год вместе с кораблем
слез; в этот день, когда я должен быть царем.
Ариадна.Они, наверное, уже в пути.
М и н о с. А он, наверное, уже крадется, голодный и ярост-
ный, по запутанным коридорам, которые прячут от солнца
его слепую холку. Ты слышишь? Этот шум! Как будто он то-
чит о мрамор свое двойное лезвие!
19
Хулио Кортасар
А р и а д н а. Он был простодушный и молчаливый.
М и н о с. Спроси об этом тени афинян. Спроси девушек
со светлыми косами.
А р и а д н а. Но как бы он жил без пищи? Гнев родился от
первого голода. Во дворце он был тихий и отрешенный, спал
на сухой листве. Мне не позволяли говорить с ним, но ино-
гда мы издали обменивались взглядами, и он медленно опу-
скал свою красную голову, пока не останавливался на мне
взгляд его рогов, совершенно белых, как мраморные глаза
жертвенных фигурок.
М и н о с. Он прятал силу, а сам вел секретный счет своей
ярости. Было необходимо одеть его в камень, чтобы он не
преломил мой скипетр.
Ариадна. Я видела, как его вели.
Минос. Женщина не умеет смотреть. Она видит только
свои сны.
Ариадна. Точно так же смотрят боги и герои. Ты сам,
царь, что видишь ты днем кроме ночи, кроме страха, кроме
Минотавра, которого ты выткал на полотнищах бессонни-
цы? Кто дал ему ярость? Твои сны. Кто подарил ему первых
юношей и дев, которых страхом и властью вырвали у Афин?
Он — твое тайное деяние, так же как тень дерева — это оста-
ток его ночного страха.
Минос. Афиняне никогда не выходили оттуда.
Ариадна. Никто не знает, что за многообразный мир
или что за многоликая смерть наполняет лабиринт. У тебя
есть твой собственный, населенный отчаянием и тоской. На-
род воображает, что лабиринт — это собрание подземных бо-
жеств, путь в бездонную пропасть. Мой лабиринт — светлый
и пустынный, с холодным светом солнца и садами в центре,
где немые птицы летают над душой моего брата, спящего ря-
дом с колонной.
Минос. Так ступай к нему! Ты вся — сплошной упрек.
Ты рядом, и ты далеко. Мне нужно было запереть вас вмес-
те, оставить тебя рядом с его челюстями. Я все еще могу это
сделать.
Ариадна. Нет, ты знаешь, что не можешь. Мы с тобой —
по эту сторону камней. Стена старого зодчего разделяет два
наших мира подобно грудной клетке между черным сердцем
20
Цари
и светлым солнцем. Мои шаги сковывает одинокий и хит-
рый ужас. Я пытаюсь думать о саде в центре, о его двурогом
хозяине — мое сердце слабеет, отступает перед загадкой.
Знать — вот великая мечта! Добраться, убедиться! Но на са-
мом краю я откатываюсь, как волна, мутная от песка, я скло-
няюсь к своему темному незнанию, к радости ужаса, к об-
новленной надежде.
Минос. Они уже здесь.
Ариадна. Свобода! Вход ровен и легок. Сколько раз я
доходила до места, где коридор начинает поворачивать, где
возникает первый, почти не заметный обман.
Минос. Они придут в одеяниях из слез, как и всегда.
Мужчины будут поддерживать девушек и забудут свой
страх за этим мужественным занятием.
Ариадна. Там я останавливаюсь. Дальнейшее — это
только желание, печальная безвольная плоть. О единствен-
ный брат мой, чудовище, способное стать выше меня даже в
своем отсутствии, облачить в страх мою первую нежность!
О красный отвратительный лоб!
Минос. Теперь ты царица.
Ариадна. Теперь я не знаю, кто я.
Сцена II
Приговоренные стоят в отдалении, глядя на лабиринт. Т е с е й выходит
вперед. Прежде чем обратиться к царю, он долго смотрит на Ариадну.
Ариадна отступает, пока не прислоняется спиной к стене лабиринта.
Лучи солнца падают теперь отвесно, небо темно-синее, низкое.
Минос. Поверь мне, я делаю это без радости. На бронзо-
вых плитах, разъеденных священной жидкостью, жрецы
прочли его угрозу. Кноссос не будет рад вашей смерти. Но
он требует положенную ему дань, требует семерых девушек
и семерых из вас. Это точно.
Т е с е й. И, разумеется, он требует афинян.
Минос. Кто ты такой, что, стоя в нескольких шагах от
смерти, выпускаешь в меня ядовитую стрелу?
Т е с е й. Я такой, как все.
Минос. Тесей.
21
Хулио Кортасар
Т е с е й. Посмотри на этих людей. Сколько слез пролито
понапрасну. Все их существо обращается в слезы, как будто
из слез способно родиться бессмертие. Ты можешь допус-
тить, что человек, это обиталище силы, находит выход лишь
в плаче, в этой соли без будущего?
М и н о с. Тесей-воитель. Да, у тебя тот же лоб и та же твер-
дая речь, что у твоего отца. По тебе видно, что ты живешь сво-
ими желаниями, так же как другие живут своей красотой или
своим молчанием. Я не знаю, зачем ты пришел, какую атти-
ческую хитрость присоветовали тебе твои боги, мастера пуга-
ющей диалектики. Такой ты мне не по нраву, сын врага. Ты
пришел не для того, чтобы умереть; твое присутствие меняет
священный порядок, привносит в таинство несообразность,
как взбунтовавшийся телец или неправильно свершенное
возлияние. Здесь ты мне не по нраву.
Т е с е й. Ты даже не знаешь, как схожа твоя речь с моими
мыслями. Успокойся, царь, будь как эта девушка, что касается
таинственной стены и смотрит на нас взглядом неуверенным и
кротким, взглядом вне времени. Взгляни, как цвет ее туники
подходит к далекому свечению этих колонн. О вечная гармония,
радостная надежда на продолжение! Незримые нити опоясыва-
ют их дружный бег, и из их хрупкого союза рождается моя ра-
дость. Успокойся и смири свои темные движения, созерцая по-
стоянное, защищенное и светлое в этом полуденном ритме.
М и н о с. Это Ариадна.
Т е с е й. Это и не мог быть никто иной. Даже в ней мы с
тобой схожи. В Афинах мне рассказывали об Ариадне. Я же-
лал ее, как попутного ветра, как очертаний знакомых остро-
вов на горизонте. Она — вершина, в которой объединяются
две наши царственные линии.
М и н о с. И ты говоришь все это, как будто сегодняшний
день уже завершен, как будто ты уже прошел по его мосту,
гулко топая по камням смерти. О безумец, вожделенная пи-
ща Минотавра!
Т е с е й. Ты уже знаешь, что так не будет.
М и н о с. Моя стража стащит тебя в лабиринт наравне с
остальными.
Т е с е й. Я пойду первый, и пойду сам.
М и н о с. Ты умрешь дрожа.
22
Цари
Т е с е й. Ты уже знаешь, что так не будет. Меня беспоко-
ит только одно: как выйти из лабиринта. Мои учителя ночей
не спали, пытаясь разгадать секрет Дедала. Некоторые ве-
рят, что там — концентрические коридоры с множеством
ложных выходов. Мне советовали идти с закрытыми глаза-
ми, чтобы не замечать миражей: инстинкт вырастает из тем-
ноты и беззащитности.
М и и о с. С закрытыми глазами! Да, тебе удастся не заме-
чать его, пока он не вскинет тебя на свои светящиеся рога.
Т е с е й. Я хотел сказать, что глаза я закрою после того,
как убью чудовище.
М и н о с. Говори, это помогает не думать.
Т е с е й. Но проблема остается: его смерть сделает меня
властелином тюрьмы. Если я не вернусь, то как в Афинах узна-
ют, что я убил знаменитого Минотавра?
М и н о с. Тебе нужно его убить?
Т е с е й. Да, так же как тебе нужно было его запереть.
Здесь наши пути расходятся, царь, но сила разума велика, и
два человека могут понять друг друга даже в различиях.
М и н о с. Ты упорно ищешь сходства там, где есть только
случайность.
Т е с е й. Случайность эта, как и все другие, — одна из хит-
ро сплетенных нитей, и Минотавр проливает на нее свет, так
же как блеск росы под солнцем выдает нити из ковра Арахны.
Никто нас не слышит, и я — Тесей. Это значит, что я также и
Минос. Это только наше дело, наши царства и наши имена
здесь ни при чем. Потому что ты тоже — Тесей. Крит и Афи-
ны — ничто. Стоя над этими бренными землями, мы, цари,
просим о сверхчеловеческом порядке, лицом к лицу друг с
другом, на недоступном и обнаженном языке.
Минос. Теперь я знаю: ты лгал мне. Наша вершина — не
Ариадна, вершина ждет нас за этой стеной.
Т е с е й. О царь, насколько ты прав!
М и н о с. Я бреду в потемках за той несказанной ясно-
стью, что ты мне предлагаешь. Я не знаю, с чем ты пришел,
что задумал. Я сознаю почти ужасную необходимость того,
чтобы ты был здесь, чтобы мы столкнулись у этой стены, под
взглядом Ариадны. Это почти знание, в этом есть что-то от
угрозы и страшного оскорбления.
23
Хулио Кортасар
Т е с е й. Это больше, чем знание, это звучит в ночи груд-
ной клетки, там, где доказательства бессильны. Разве мне
известно, зачем я пришел? Когда мои учителя пытались объ-
яснить мне это, я со смехом останавливал их: «Молчите, фи-
лософы. Как только моя отвага исполнится вашей мудрости,
я начну дрожать». Я здесь, чтобы выполнить приказ, в кото-
ром — воля моего рода. Он не из слов и знаков — только дви-
жение и сила.
М и н о с. Тебе нужно его убить. Неведомым образом я
знаю, что твой ответ — это мой ответ и одного слова доста-
точно, чтобы раскрыть тайну.
Т е с е й. Кто говорит о тайнах? Я иду вперед.
М и н о с. Это одно из решений. Многие склоняются перед
тайнами, потому что считают их предметом для тонкого рас-
смотрения и отвечают словами на словесное творение. Но
тебе нужно его убить?
Т е с е й. Он стоит у меня на пути, как и другие. Все они
мешали мне.
М и н о с. Это странно. Каждый торит себе тропу, каждый
человек — сам себе тропа. Откуда тогда препятствия? Может
быть, мы несем Минотавра в сердце, в черной крепости воли?
Когда я заказывал архитектору эту мраморную змею, я уже
как будто предвидел появление чудовища с бычьей головой.
И как будто, о убийца из кровавых снов, твой корабль, весь из
черных парусов, уже поднимался к Кноссосу, вверх по реке.
Неужели мы сами вытягиваем жребий для нашего изранен-
ного сегодня? Неужели мы таким ужасным способом возво-
дим стены собственного несчастья?
Т е с е й. Я ходил в школу и позволял своим учителям ду-
мать за меня. Не считай, что я вместе с тобой играю в твои
быстрые игры. Я подчиняюсь, не задавая лишних вопросов.
Я просто знаю, что мне придется обнажить меч. Видел бы ты
Эгея, когда я присоединился к приговоренным! Он просил у
меня объяснений, объяснений. Я — герой, думаю, что этого
достаточно.
М и н о с. Поэтому вас так мало.
Т е с е й. И еще я — царь. Эгей для меня уже мертв. Скоро
у Афин будет новый хозяин. С царя спрос больше, чем с Те-
сея. Я вдруг обнаружил в себе опасную легкость в нахожде-
24
Цари
нии слов. И что еще хуже, мне нравится сплетать их, смот-
реть, что получается, забрасывать сети — но я себя сдержи-
ваю. Послушай, я знаю, почему должен убить чудовище. Ме-
ня беспокоит его хитрость.
М и н о с. И ты так считаешь!
Т е с е й. Там, внутри, он опасен.
М и н о с. Больше, чем снаружи, но иначе: в этом есть ка-
кая-та неуловимая магия. Ты знаешь, что мне пришлось за-
переть его, а он обретает силу от того, что мне пришлось его
запереть. Я — его пленник, тебе я могу признаться. Он так
покорно дал себя увести! В то утро я понял, что он выходит
на дорогу какой-то страшной свободы, тогда как Кноссос
превращается для меня в тесную клетку.
Тесе й. Тебе нужно было покончить с ним, если твой ски-
петр был бессилен подчинить себе его жизнь.
М и н о с. Казалось, что скрыть его навеки очень сложно.
Ты видишь: все изобретения Дедала обращаются против ме-
ня — это ужасно. А теперь... с каким спокойствием ты гово-
ришь об убийстве!
Т е с е й. Так радуйся, что я это сделаю за тебя.
М и н о с. Да. Он должен умереть, за этим ты и пришел, и
не о чем больше говорить. Мы друг друга поняли. Но я стар-
ше тебя на годы, печали, на одинокие голые мысли в ночи на
террасе, под звездами. То, что ты называешь убийством...
Т е с е й. Ты мог это сделать сам. Вместо этого ты кормишь
его мясом афинян, за которое ты со мной расплатишься в тот
самый день, когда скипетр вывалится из сухой руки Эгея
прямо вот в эти по-орлиному цепкие пальцы.
М и н о с. Ты считаешь, он их пожирает? Иногда я думаю:
а вдруг он использует свое заключение, чтобы превратить
этих юношей в союзников, этих девственниц — в жен, вдруг
он плетет свою пряжу, выращивая для Крита новую ужас-
ную расу?
Т е с е й. Почему же ты тогда продолжаешь требовать
дань?
М и н о с. Тебе это известно, как и мне. На моем месте ты
поступал бы так же. Эгей трясется, когда ветры поднимают-
ся из воды и срок неотвратимо приближается. А потом — це-
ремония, ужас Афин.
25
Хулио Кортасар
Т е с е й. В свой срок ты за все заплатишь.
М и н о с. Да, и не потому, что это так важно для тебя.
Тебе придется это сделать с тем же тайным отвращением,
с каким я требую новых жертв. Есть еще мой народ, кото-
рый превозносит меня за то, что чудовище в моих руках.
Есть Египет, в котором восхищаются чудесами лабиринта.
Ты только подумай, что значит уморить его голодом. Сра-
зу же скажут: «Он не был так ужасен, как только ему пере-
стали посылать дань, не слышно стало его победного рева,
громких криков, что в полдень раздавались из его убежи-
ща, как звуки праздничных труб». Я посылаю афинян не к
чудищу с бычьей головой; там внутри — демон, которому
нужна пища.
Т е с е й. Как много ты говоришь1 Но сказав меньше, ты не
смог бы изречь столько лжи. Демон! Я убью этого демона и
протащу его тело по пыльным улицам Кноссоса.
М и н о с. На самом деле ты убьешь его потому же, почему
я боюсь убить его. Меняются только средства, когда-нибудь
и ты это поймешь.
Т е с е й. Мы с тобой похожи меньше, чем я думал.
М и н о с. Время убедит тебя в обратном.
Т е с е й. Ты станешь тенью. Месть Афин ищет дорогу к
твоему горлу, кишащему муравьями клятвопреступлений.
Он был нужен тебе живым? Его существование поддержива-
ло твою власть за пределами острова? Позаботься о похо-
ронном оркестре, путь музыканты готовятся!
М и н о с. Его смерть меня не заботит.
Т е с е й. Заботит. Поэтому я поражу его с двойной силой.
М и н о с. И в тот же миг я вонжу свой меч меж грудей
Ариадны.
Т е с е й. Ариадны? Я не подумал об Ариадне. Почему ты
не убьешь меня?
М и н о с. Тогда Афины набросятся на мой остров, как са-
ранча. Пусть тебя убьет бычья голова, это они примут, это
придет сверху.
Т е с е й. Ариадна. Да, есть еще Ариадна. Но я должен
убить Минотавра.
М и н о с. Убей его, но сохрани его смерть как камень в ру-
ке. Тогда я отдам тебе Ариадну.
26
Цари
Т е с е й. Скрыть его смерть? И ты веришь, что Тесей мо-
жет вернуться в Афины так, чтобы весть о победе над оче-
редным чудовищем не обогнала его в пути?
М и н о с. Ты вернешься с Ариадной и с успокоенным
сердцем. Подумай: с Ариадной и с успокоенным сердцем.
Тесей. Острова, свободные от чудовищ, — твой остров
последний.
М и н о с. Народы, живущие в вечном страхе. Афиняне,
склонившиеся перед неизбежностью ежегодной дани. Для
тебя я бы ее отменил: чтобы поддержать престиж чудища,
всегда есть африканцы.
Тесей. Больше ни одного живого чудовища.
Минос. Наши троны в безопасности.
Тесей. Ни одного живого чудовища. Только люди.
Минос. Люди, опора трона.
Т е с е й. И ты отдашь мне Ариадну.
Минос. Так ли мы похожи?
Сцена III
Афиняне входят в лабиринт, первый — Тесей. Легко, почти безраз-
лично, герой держит в руках кончик блестящей нити. Клубок шеве-
лится в согнутых пальцах Ариадны. Когда она остается у входа
одна, единственное, что движется на сцене, — это клубок.
Ариадна. В торжественной свежести коридоров лоб
его, наверное, еще краснее — цвета темно-красной тени, а
светящиеся рога задраны вверх, как две соперницы-луны.
Он окутан коровьим молчанием, что предшествовало его
горькому взрослению, и, должно быть, бродит скрестив руки
на груди и тихонько мычит.
А может быть, он разговаривает. О горечь его монологов
во дворце, когда изумленные стражники слушали его не по-
нимая! Его глубокая, как морской прибой, декламация, его
любовь к спискам небесных светил и каталогам трав. Он по-
едал их в задумчивости, а потом с тайной радостью произно-
сил их названия, как будто бы вкус побегов открывал ему
имена... Он выстраивал священный перечень всех звезд, а
когда рождался новый день, он, кажется, впадал в забытье,
27
Хулио Кортасар
как будто заря поглощала свет звезд и в его памяти. А следу-
ющей ночью он с удовольствием собирал новый каталог,
подразделяя пространство звуков на эфемерные созвездия...
Мне теперь никогда не узнать, почему его тюрьма приво-
дит в действие механизмы моего страха. Возможно, я поня-
ла, что его окутывает иное существование, не схожее с чело-
веческим. Братья кажутся не совсем мужчинами и не совсем
живыми, их образ сливается с твоим собственным, у них
меньше свободы. Как тяжело говорить: «брат». Этого в нем
так мало, это только мутные сумерки нашей матери. Мино-
тавр, я не хочу думать о Пасифае, ты — бык, бычья голова,
одинокий и горький. И кто-то приближается к тебе, пока
мой клубок разматывается, шевелится, подпрыгивает и ти-
хонько ерзает в моих руках, как щенок.
Глаза Тесея смотрели на меня с нежностью. «Этот твой
клубок — женская выдумка, без твоей хитрости мне никогда
бы не найти пути назад». Потому что он весь — это путь ту-
да. Он ничего не знает о ночном ожидании, о соленой борь-
бе между любовью к свободе — о обитатель этих стен! — и
ужасом перед другим, перед тем, что не близко, не возможно
и не дозволено.
Он говорил мне о победе, о своем корабле и о брачном ло-
же. Все так ясно и понятно. Рядом с ним я была чем-то ко-
варным и нечистым, мутным млечным пятном в прозрачно-
сти изумруда. Тогда, в тени, я выстроила свои слова во
фразу: «Если будешь говорить с ним, скажи, что нить тебе
дала Ариадна». Он ушел, не спросив больше ни о чем, зару-
чившись моим тщеславием, готовый его удовлетворить. «Ес-
ли будешь говорить с ним, скажи, что нить тебе дала Ариад-
на...» Минотавр, пурпурные молнии на твоей голове!
Смотри, он несет тебе освобождение, он вкладывает ключ в
руки, что изорвут его на куски!
Клубок уже маленький и вращается стремительно. Лаби-
ринт наполняется звучностью колодца, приглушенным гу-
лом барабанов. Шаги, крики, эхо борьбы — все сливается в
монотонный рокот глубокого моря. Только я это знаю.
Страх, отбрось свои упрямые крылья! Уступи место тайной
любви моей, не опаляй ее крыльев ужасными сомнениями!
Уступи место тайной любви моей! Приди, брат, приди нако-
28
Цари
нец, мой возлюбленный! Выйди из глубины, которую я ни-
когда не осмеливалась спасти, покажись из убежища, кото-
рое разрушила моя любовь! Вылупись, схватившись за нить,
которую несет тебе глупец! Нагой и красный, одетый в
кровь, явись и возьми меня, сын Пасифаи, возьми дочь цари-
цы, жаждущую твоих бормочущих губ!
Клубок застыл неподвижно. Что будет?
Сцена IV
Тесей стоит напротив Минотавра в изогнутом коридоре. У ног
героя, сжимающего меч, — кончик нити.
Тесей. Это пустые вопросы. Я о тебе ничего не знаю: вот
что дает силу моей руке.
Минотавр. Как же ты сможешь нанести удар? Не зная
по кому, по чему.
Тесей. Если бы я остановился, чтобы тебя послушать, то
потом я, возможно, не смог бы тебя убить. Я видел судей, что
склоняли голову, читая приговор. Говорят, что на преступ-
ника в этот момент нисходит какое-то величие, безгранич-
ность, которой нет имени. Но я смотрю прямо, потому что я
тебя не сужу. Я убиваю не тебя, но твои деяния, эхо твоих де-
яний, их далекий отзвук на греческих берегах. О тебе столь-
ко говорят, что ты уже превратился в густое облако из слов,
в игру отражений, в пересказ неясной истории. По крайней
мере таков язык моих учителей.
Минотавр. Кажется, что ты смотришь сквозь меня.
Твой взгляд не видит меня — ведь мифы впитывают не гла-
зами. Даже твой меч предназначен совсем не для меня. Твое
оружие — формула, заговор знахаря, то есть еще одна неяс-
ная история.
Тесей. Пока что мы равны. Сюда не доходит портовый
шум. Вернусь только я, уцепившись за тонкую нить, чтобы ве-
тер моего имени развеял пепел, в который превратится твое.
Минотавр. Нить! Значит, ты можешь отсюда выйти.
Т е с е й. С обагренным мечом.
Минотавр. Стало быть, тот, кто убьет другого, сможет
отсюда выйти.
29
Хулио Кортасар
Т е с е й. Все так.
Минотавр. В галереях дворца сейчас, наверное, столь-
ко солнца. А здесь солнце как будто сворачивается по форме
моей тюрьмы, становится извилистым и потаенным. А вода!
Я так тоскую по воде — только она принимала поцелуи моих
губ. Она, как теплая рука, уносила вдаль мои сны. Посмотри,
как здесь сухо, как все бело и жестко: песнь статуи. Нить у
твоих ног — это похоже на первый ручеек, на водную змей-
ку, что указывает дорогу к морю.
Т е с е й. Море — это Ариадна
Минотавр. Море — это Ариадна?
Т е с е й. Она дала мне нить, чтобы выбраться отсюда, ко-
гда я убью тебя.
Минотавр. Ариадна!
Т е с е й. Все-таки она твоей крови. Все-таки в тебе я уби-
ваю только быка. Если бы я мог спасти остальное, твое все
еще юное тело!
Минотавр. К чему? Ариадна сплела свои пальцы с тво-
ими, чтобы дать тебе эту нить. Значит, нить, эта водная змей-
ка, высыхает, как и все остальное. Теперь я вижу море без во-
ды, зеленую выгнутую волну, в которой нет ни капли воды.
Теперь я вижу только лабиринт, все тот же лабиринт.
Т е с е й. Ты просто боишься смерти. Поверь, это не очень
больно. Я мог бы убить тебя особым способом... Но я покон-
чу с тобой быстро, если ты не будешь сопротивляться и на-
клонишь голову.
Минотавр. Если не сопротивляться. Ах тщеславный
щенок, ты даже не подозреваешь, насколько ты сам близок к
смерти. Мне ведь хватило бы одного движения рогов, чтобы
превратить твой меч в шум сломанной бронзы. Твоя талия —
тростник под моими пальцами, шея — нежный стручок фа-
соли. В эту минуту красная ненависть приливает к моему
лбу; я знаю, мне нужно убить тебя, двинуться по тропе, кото-
рую предлагает мне нить, взойти в дверях, словно солнце из
черной пены... К чему?
Т е с е й. Если ты так силен, докажи это.
Минотавр. Ради кого? Шагнуть в новую тюрьму, теперь
уже окончательную, уже заселенную — как страшно — ее ли-
цом, ее пеплумом. Здесь я был и видом, и особью, здесь ничего
30
Цари
не значил мой облик чудовища Я возвращаюсь к своей двойной
звериной сущности только под твоим взглядом. Наедине с со-
бой я вполне гармонично сложен; если бы я не отдал тебе свою
смерть, мы бы устроили странную битву: ты бьешься с чудищем,
а я гляжу, как ты бьешься с кем-то, кого я не признаю собой.
Т е с е й. Я тебя не понимаю. Почему ты не нападаешь?
Минотавр. Подожди, мне трудно принять решение. Ес-
ли бы нить оканчивалась в руке Пирифоя, любого из твоих
товарищей, ты сейчас был бы уже перемешан с пылью, лежа-
щей у твоих ног. Но ты сказал: «Море — это Ариадна*.
Т е с е й. Это только слова. И потом, ее наша битва никак
не касается. Не ее вина, что ты трус.
Минотавр. Если я склоню перед тобой свою шею — я
буду трусом?
Т е с е й. Нет, Минотавр. Что-то говорит мне, что ты мог
бы сразиться со мной, но не хочешь. Я обещаю тебе хороший
удар, удар, который наносят друзьям.
Минотавр. В твоих глазах нет злобы, юный царь. Они
так ясны, что реальность проходит сквозь них, оставляя
только призраки — песок в решете. Ты все еще меня не поко-
рил. И ты не знаешь, что мертвый я буду иным. Я буду тя-
жел, Тесей, как огромная статуя. Однажды мраморные рога
пронзят твою грудь.
Тесей. Хватит разговоров, защищайся.
Минотавр. Мертвый я буду больше похож на себя. Ре-
шение, последняя необходимость. А вот ты станешь меньше;
узнав меня, ты начнешь уменьшаться, ты станешь падать
внутрь себя, как осыпаются крутые берега и мертвецы.
Тесей. Ты, по крайней мере, замолчишь.
Минотавр. Да, чтобы дать тебе расслышать меня. Ты
останешься здесь, один в этих стенах, с морем внутри.
Тесей. Сколько слов!
Минотавр. Придет день, когда земля людей спрячет
мою речь в потаенной реке крови. Ты меня еще не слышал.
Сначала убей меня.
Тесей. Теперь ты торопишь меня, как будто задумал ка-
кую-то хитрость.
Минотавр. Я принял решение. Воды поднимаются из
глубины, последняя свобода приливает из лезвия, что берет
31
Хулио Кортасар
начало в твоей руке. Что знаешь ты о смерти, даритель глу-
бокой жизни! Послушай, есть лишь один способ убивать чу-
довищ: принять их.
Т е с е й. Ну да, чтобы они ударом рогов скинули тебя с
трона.
Минотавр. Дело в том, что у них не будет рогов.
Т е с е й. Или стерли твои деяния тяжестью своего страш-
ного образа.
Минотавр. Они оставались бы незамеченными, как
страшные сказочные петухи или соколы из кошмара. Разве
тебе не ясно, я прошу, чтобы ты убил меня, я прошу у тебя
жизнь.
Т е с е й. За этим я и пришел. Убить тебя и молчать —
только пока Ариадна в опасности. Как только я введу ее на
свой корабль, я весь стану голосом, кричащим о твоей смер-
ти, чтобы ветер пал на лицо Миноса, как язва.
Минотавр. Я буду развеваться по ветру впереди тебя.
Т е с е й. Ты будешь только воспоминанием, которое ум-
рет, когда солнце этого дня закатится.
Минотавр. Я приду к Ариадне раньше тебя. Я встану
между ней и твоим желанием. Багровой луной поплыву я за
кормой твоего корабля. В порту тебя будут приветствовать
люди. Я заберусь в сны их ночей, в сны их детей, в неизбеж-
ное время их рода. Оттуда я стану бить рогами в твой трон, в
неверный скипетр твоего племени... Из моей полной и везде-
сущей свободы, из моего страшного крошечного лабиринта в
сердце каждого из людей.
Т е с е й. Я заставлю протащить твое тело по улицам, что-
бы твой образ стал ненавистен людям.
Минотавр. Когда последняя косточка отделится от мя-
са и тело мое будет предано забвению, тогда я и буду рожден
по-настоящему, в моем царстве, которое не опишешь слова-
ми. Там поселюсь я навсегда, как вечно отсутствующий и
могущественный брат. О прозрачное обиталище воздуха!
Море песен, древо шепота!
Т е с е й. Так. Не шевели головой, и все будет очень просто.
Минотавр. Ариадна, в твоей непорочной глубине я бу-
ду резвиться как самый синий дельфин. Как вольный порыв
ветра из твоих неясных мечтаний. Я — твоя надежда! Ты бу-
32
Цари
дешь возвращаться ко мне, возрожденному, требовательно-
му, неотступному, в тревожной девственности твоих снов.
Т е с е й. Наклонись пониже.
Минотавр. Ай, какой неумелый удар!
Т е с е й. Ты спокойно истечешь кровью и даже не почув-
ствуешь этого.
Минотавр. У моей крови вкус олеандра, она струится
между моих зубов, наполненная маленькими подвижными
солнцами.
Т е с е й. Молчи! По крайней мере умри молча1 Довольно
с меня слов, этих голодных собак! Герои ненавидят слова!
Минотавр. Кроме слов хвалебных песен.
Сцена V
Минотавр в агонии, красной головой опирается о стену. К нему бо-
язливо подходит молодой к и ф а р е д; другие обитатели лабиринта —
юноши и девушки — остановились поодаль.
Кифаре д. О предводитель наших игр! Хозяин ритуала!
Минотавр. Оставь меня, кифаред. Ты можешь дать мне
только музыку, а в остатках моей жизни крепчает, как порыв
ветра, призыв к тишине.
Кифаред. Здесь повсюду кровь!
М и н о т а в р. Ты видишь только то, что не имеет значе-
ния. Ты будешь только горевать о моей смерти.
Кифаред. Как мне не горевать? Ты наполнил нас радо-
стью в этих садах без ключа, ты помог нам преодолеть
страшное отрочество, которое мы принесли в лабиринт. Так
до танцев ли нам теперь?
Минотавр. Теперь да. Теперь нужно танцевать.
К и ф а р е д. Мы не сможем, моя кифара свисает с моих
пальцев, как сухая ветка. Посмотри: Нидия плачет в компа-
нии девушек, она забыла о ритме, что рождался у нее в ногах,
как мелкий дождик. Не проси нас танцевать!
Минотавр. Однажды Нидия ощутит танец в своих бе-
драх, а для тебя весь мир исполнится звуками, и ритм утра
застанет всех вас стоящими лицом к солнцу и к радости. Из
молчания, в которое я отплываю, прилетят орлы. Но меня
2 X. Кортасар
33
Хулио Кортасар
вспоминать не нужно. Воспоминание — неразумная привыч-
ка плоти. Я увековечу себя иначе.
К и ф а р е д. Как же забыть тебя?
Минотавр. Ты научишься, для забвения у тебя впереди
целая жизнь. Я не хочу плача, не хочу призраков. Только заб-
вение. Тогда я стану больше похож на себя. В наступившей
ночи этого народа, неназываемой протяженной субстанции.
Как изысканна кровь, что отрекается от меня1 Посмотри на ее
поток, уже чужой, уже не мой. В ее течении — дыхание бесчис-
ленных звезд, они рождаются и растворяются в этом трепещу-
щем гранате. Вот так и я хочу влиться в сон людей, в их тай-
ное небо и дальние звезды — те, что просыпаются, когда в игру
вступают заря и судьба. Посмотри, как я умираю, и забудь ме-
ня. Когда-нибудь, в поздний час, я приду на твой зов, я стану
для тебя слепящим светом, в час, когда Музыкант сыграет в
тебе свои последние ноты. Посмотри, как я умолкаю, Нидия
светловолосая, и начни свой танец, когда возвысишься над
воспоминаниями. Я буду в этом танце, я.
К и ф а р е д. Как далеки твои слова!
Минотавр. Они уже не мои, это ветер, и пчела, и конь
рассвета — гранат. Реки, синеватый тимьян, Ариадна... И вре-
мя свободной воды, время, где никто...
К и ф а р е д. Молчите, молчите все! Разве вы не видите —
он умер! Кровь больше не струится из его лба. Какой шум
поднимается со стороны города! Они, конечно, спешат над-
ругаться над его телом. Они освободят нас, мы вернемся в
Афины. А он был такой грустный и такой добрый. Почему ты
танцуешь, Нидия? Почему моя кифара так настойчиво тре-
бует удара по струнам? Мы свободны, свободны! Слышите,
они уже идут? Свободны! Но не из-за того, что он умер. Кто
поймет нашу нежность? Забыть его... Нам придется лгать,
вечно лгать, пока мы не расплатимся за свою свободу. Толь-
ко втайне ото всех, в час, когда души сами выбирают свой
путь... Как странны были слова твои, предводитель игр!
Уже идут. Почему же ты снова танцуешь, Нидия? Почему
же моя кифара дарит ритм твоему танцу?
ПРОЩАЙ, РОБИНЗОН
Диктор должен очень кратко сказать о романе:
Даниель Дефо / Александр Селькирк / Робинзон / Пятница.
Лейтмотивом могло бы быть «Одиночество» Дюка Эллингтона.
Шум идущего на посадку самолета.
Робинзон (возбужденно). Смотри, Пятница, смотри!
Остров! Остров!
Пятница. Да, хозяин. (За словом «хозяин» следует мгно-
венная усмешка, словно бы легкий намек на сдерживаемый смех.)
Робинзон. Видишь бухточку? Смотри туда, туда. Я уз-
наю ее. Там высадились каннибалы, там я спас тебе жизнь.
Смотри, Пятница!
Пятница. Да, хозяин (усмешка), я прекрасно вижу бе-
рег, на котором меня чуть не съели мерзкие каннибалы, и
лишь за то, что чуть раньше мое племя захотело съесть их са-
мих, но такова жизнь, как поется в танго.
Робинзон. Мой остров, Пятница, я снова вижу мой ос-
тров! Я все узнаю, несмотря на перемены, все-все. А ведь
многое изменилось.
П я т н и ц а. Ох да, измениться-то изменилось, хозяин
(усмешка). Я тоже узнаю остров, где ты научил меня быть
хорошим рабом. Вон место, где была твоя хижина.
Робинзон. Боже мой, там небоскреб в двадцать четы-
ре... нет, погоди, в тридцать два этажа. Какое чудо, Пятница!
Пятница. Да, хозяин (усмешка).
Робинзон. Скажи-ка мне, почему всякий раз, обраща-
ясь ко мне, ты усмехаешься? Раньше ты этого не делал, хотя,
конечно, я бы тебе и не позволил, но с недавних пор... Мож-
но узнать, что смешного в том, что я — твой хозяин? Я, чело-
век, который избавил тебя от страшной участи и научил
жить в цивилизованном обществе?
35
Хулио Кортасар
Пятница. Верно, ничего смешного нет, хозяин (усмеш-
ка). Я тоже не очень понимаю, это что-то совершенно непро-
извольное, поверь. Я был на приеме у двух психоаналитиков
(чтобы удвоить шансы, как мы делаем на скачках), один из
них был фрейдистом, а другой приверженцем Юнга, и для
большей надежности я дал себя осмотреть светилу антипси-
хиатрии. Замечу мимоходом, что последний был единствен-
ным, кто признал без колебаний, что я — тот самый Пятница
из твоей книги.
Робинзон. И каков же диагноз?
Пятница. Данные сейчас обрабатываются на компью-
тере в Далласе, но, как мне уже сообщил Жак Лакан, можно
предположить, что речь идет о нервном тике.
Робинзон. Ладно, если так оно и есть, это пройдет,
Пятница, пройдет. Смотри, мы приземляемся. Какой вели-
колепный аэропорт они построили! Тут и там дороги. По-
всюду города, я бы сказал, что вон там — нефтяные скважи-
ны... Ничего больше не осталось от лесов и обширных лугов,
по которым я столько бродил в одиночестве, а потом и с то-
бой... Посмотри на эти небоскребы, на этот порт, забитый ях-
тами... Кто теперь сможет говорить об одиночестве на ост-
рове Хуан-Фернандес! Ах, Пятница, я думаю, как сказал
Софокл, человек — удивительное существо!
Пятница. Да, хозяин (усмешка).
Робинзон (про себя). Однако его усмешка начинает ме-
ня раздражать.
Пятница. Чего я не пойму, хозяин, так это почему ты
захотел снова приехать на остров. Когда по-настоящему
критически оцениваешь твою книгу, видишь, что итог твое-
го пребывания на острове весьма печален. Доказательством
служит то, что когда нас нашли, ты чуть не сошел с ума от ра-
дости, и если, увидев, как удаляются берега Хуан-Фернанде-
са, ты не сделал неприличного жеста, то только потому, что
ты — английский джентльмен.
Робинзон. Ах, Пятница, есть вещи, которые индейцы
вроде тебя не могут понять, несмотря на то что мы вовсю по-
могаем им обучаться в лучших университетах. Тебе не дано
понять, что такое прогресс, бедный мой Пятница, я бы даже
сказал, что зрелище, которое представляет собой наш остров
36
Прощай, Робинзон
с высоты, тебя разочаровывает или тревожит; что-то похожее
я читаю в твоих глазах.
Пятница. Нет, хозяин (на этот раз без усмешки). Я от-
лично знал, что мы увидим. Зачем нам тогда телевидение и
кино и <Майопа1 Сео^гарЫс Ма^ахте»1? Сам не знаю, поче-
му я тревожусь и даже печалюсь; возможно, из-за тебя, уж
прости.
Робинзон (смеясь). Из-за меня? Да перед тобой самый
счастливый человек во вселенной. Посмотри на меня хоро-
шенько, и посмотри на феерию, многоцветную, словно ковер.
Пятница. Хм.
Робинзон. На что мне жаловаться, если в данный мо-
мент я вижу воплощение мечты о прогрессе и цивилизации
не только моей, но и всей белой расы, во всяком случае, бри-
танской, если быть более точным.
П я т н и ц а. Да, хозяин (усмешка), но ты еще не видел ос-
тров вблизи. Возможно, твоя радость преждевременна, вот
что я чую носом, с твоего позволения.
Робинзон. Носом! Ох, Пятница, после воспитания, что
мы тебе дали...
Пятница. Конечно, безупречного, хозяин (усмешка).
Что-то я не пойму, почему самолет не перестает кружить над
островом.
Робинзон. Думаю, Пятница, это пилот так трогатель-
но меня чествует; дает мне возможность увидеть в деталях
мой любимый остров, превращенный в современный рай.
Ах, мы сейчас приземлимся! Достань ручную кладь. Когда
получишь наш багаж, проверь его: пять моих чемоданов и
твоя холщовая сумка.
Шум приземляющегося самолета, выход пассажиров, проход по
длинным коридорам, и так далее.
Громкоговоритель. Пассажиры, следующие в Бу-
энос-Айрес, Кито, Сантьяго и Панаму, пройдите по кори-
дору с зелеными указателями. Пассажиры, следующие в
Хьюстон и Сан-Франциско, пройдите по коридору с синими
указателями. Пассажиры, прибывшие на Хуан-Фернандес,
1 ««Национальный географический журнал» {англ.).
37
Хулио Кортасар
пройдите по коридору с желтыми указателями и подождите
в последнем зале. Благодарю за внимание.
Робинзон. Ну что, Пятница? Какая организация! Рань-
ше в аэропортах была сплошная кутерьма, я очень хорошо
помню, как...
Громкоговоритель. Вниманию пассажиров, направ-
ляющихся в Буэнос-Айрес. В конце коридора с зелеными
указателями вы должны разделиться на две группы, женщи-
ны налево, мужчины направо; несовершеннолетние останут-
ся по своему желанию с отцом или с матерью. Женщины
пройдут в зал «Ж», а мужчины в зал «М». Вниманию пасса-
жиров, направляющихся в Кито. В конце коридора...
Робинзон. В самом деле, это изумительно. Пятница, ты
обратил внимание на то, что здесь исключена сама возмож-
ность ошибки?
Пятница. Мне довольно того, что ты так считаешь, хо-
зяин (усмешка).
Робинзон. Этот твой нервный тик.... Наконец-то, вот
зал, о котором нам объявили; я полагаю, что представители
властей ожидают меня, чтобы приветствовать по случаю
приезда.
Громкоговоритель. Пассажиры, прибывшие на Ху-
ан-Фернандес, пройдите для личного и таможенного контро-
ля к окошкам под номерами от одного до десяти, в соответ-
ствии с начальной буквой вашей фамилии. Господина
Робинзона Крузо просят пройти к двери с надписью «Для
официальных встреч».
Робинзон. Отлично, отлично! Сейчас, Пятница, ты
увидишь, что...
Чиновница. Сеньор Крузо? Очень приятно. Прошу
сюда.
Робинзон. Со мной...
Чиновница. Ваш секретарь пойдет к окошку «П». Про-
ходите, пожалуйста.
Робинзон. Но дело в том, что мы...
П я т н и ц а. Не волнуйся, хозяин (усмешка), уж где-ни-
будь мы встретимся, я позабочусь о чемоданах.
Чиновница. Сеньор Крузо, я отозвала вас в сторону,
поскольку правительство Хуан-Фернандеса хотело бы огра-
38
Прощай, Робинзон
дить вас от любых недоразумений во время вашего пребыва-
ния на острове.
Робинзон. Недоразумений?Я надеялся,что...
Чиновница. Мы знали о вашем приезде и сделаем все
возможное, чтобы ваше пребывание было приятным. Как вы
знаете, отношения между нашими странами хотя и не разо-
рваны, но находятся в критическом состоянии, так что мое
правительство приносит свои извинения за то, что не органи-
зовало вам публичную встречу. Мы постараемся предоста-
вить вам все, что вы пожелаете, по мере наших возможностей,
но нам бы хотелось, что бы вы держались как можно дальше...
Робинзон. Дальше?
Чиновница. ...от бесполезных внешних контактов, я
имею в виду контакты с народом вообще, с людьми на ули-
цах и в кафе.
Робинзон. Но я...
Чиновница. Отсюда вас отвезут прямо в отель, мене-
джер проинструктирован, он даст вам самый изолирован-
ный номер, даже со своим отдельным лифтом; вы знаете,
правительство всегда держит наготове несколько специаль-
ных номеров для почетных гостей, с целью избавить их от
ненужных контактов.
Робинзон (бормочет). Ненужных...
Чиновница. Если вы захотите пойти в оперу, менед-
жер позаботится о билетах; точно так же, как если вы захо-
тите посетить казино или какой-нибудь музей. Что касается
внутренних районов страны, боюсь, что на этот раз вы не
сможете выехать из столицы. Мой долг обратить ваше вни-
мание на то, что в настоящий момент антибританские на-
строения очень сильны.
Робинзон. Но я думал, что Хуан-Фернандес...
Чиновница. Ох, речь идет не о неприязни именно к ва-
шей стране, а в некотором роде о неприязни вообще.
Робинзон (взрываясь). О чувстве, направленном так-
же против собственного правительства? (Продолжительная
тишина.) Простите, я не хотел бы вмешиваться ... но в самом
деле эта ситуация меня так удивляет...
Чиновница. Хуан-Фернандес не является колонией,
сеньор Крузо, и мы отлично контролируем свои чувства. Как
39
Хулио Кортасар
вы, должно быть, понимаете, мы не могли отклонить ваш ви-
зит, поскольку вы жили на нашем острове и создали ему
международный авторитет, но, возможно, вы удивитесь, если
узнаете, что уже с давних пор мы не разрешаем въезд ни
одному иностранцу. Я не сомневаюсь, что вы, будучи почет-
ным исключением, проявите готовность облегчить нам зада-
чу вашей защиты.
Робинзон (словно про себя). Да, конечно, но я приехал,
чтобы...
Чиновница. В конце концов, у вас была некоторая воз-
можность общения во время предыдущего визита. Достаточ-
но вспомнить об этом, и все будет хорошо. (С большим жа-
ром?) Знаю, что новости невеселые, сеньор Крузо, и если бы
от меня зависело изменить хоть сколько-нибудь эту ситуа-
цию, поверьте, я бы это сделала.
Робинзон. Если бы зависело от вас? Да, как бы мне хо-
телось поговорить с вами, узнать вас получше.... Не знаю, но
я чувствую, что вы меня понимаете и что помимо вашей
службы...
Чиновница. Да, конечно, я вас понимаю, и если пред-
ставится возможность, мне будет очень приятно снова пого-
ворить с вами. Меня зовут Нора. Мой муж — заместитель
начальника полиции.
Робинзон. Ой.
Чиновница. Разумеется, я знакома с вашей книгой,
здесь все ее читали. Иногда я спрашиваю себя — почему,
ведь в ней Хуан-Фернандес совсем иной. Разве что...
Робинзон. Разве что... он не настолько иной?
Чиновница (официальным тоном). Отложим до сле-
дующего раза, сеньор Крузо. Этот господин ожидает вас,
чтобы отвести в зал выдачи багажа, где также находится и
ваш... секретарь. Приятного вечера и счастливого пребыва-
ния на Хуан-Фернандесе.
Робинзон (про себя). Разве что он не настолько иной....
Разве что.... Да не может быть, я видел небоскребы там, где
стояла моя хижина, я видел дороги, яхты на рейде.
Чиновник. Як вашим услугам, сеньор Крузо. Прошу
сюда.
40
Прощай, Робинзон
Шум коридоров, звуки громкоговорителя, дающего инструкции.
Робинзон. Пятница!
Пятница. Да, хозяин (усмешка), как видишь, не стоило
волноваться. Твои чемоданы в машине, и Банан ждет нас.
Робинзон. Банан?
Пятница. А что, его так зовут. Это водитель, которого
нам дали, и мы уже подружились.
Робинзон (заинтересованно). Ты подружился с Бананом?
Пятница. Конечно, никто на меня не обращает внима-
ния, но Банан из того же племени, что и я, мы сразу это по-
няли: у нас очень длинные большие пальцы, в былые време-
на по этому признаку мы всегда узнавали соплеменников.
Идем сюда, хозяин.
Уличный шум: шум машин и оживленно разговаривающих людей.
Идиотская музыка из репродукторов, сопровождающая такую же
идиотскую коммерческую рекламу.
Пятница. Можешь говорить все, что хочешь, хозяин.
Банан не понимает язык Шекспира. У тебя грустный вид,
хозяин.
Робинзон. Нет, нисколько, но.... Ах, какой проспект!
Пятница. Он и вправду довольно широк.
Робинзон. Какие изумительные здания! А улицы пол-
ны людей, Пятница, людей.
Пятница. Меня это так не изумляет. Можно подумать,
что ты покинул Лондон двадцать лет назад. Это такой же го-
род, как и все другие, Банан мне все объяснил. Этим вече-
ром, если я тебе не нужен, он заедет за мной и повезет ку-
тить. Он говорит, что женщины без ума от длинных больших
пальцев, вот и проверим.
Робинзон. Пятница, воспитание, которое я дал тебе, не
позволяет, чтобы джентльмен.... В конце концов, может
быть, Банан возьмет нас обоих, а?
П я т н и ц а (с грустью). Нет, хозяин, не думаю. На свой
лад, конечно, Банан был очень откровенен со мной. У него
есть инструкции, и он должен их выполнять.
Робинзон. Как Нора.... Как менеджер в отеле... А там,
смотри, эта узкая улочка со своими открытыми рынками,
41
Хулио Кортасар
девушками в таких разноцветных платьях, магазинчиками,
освещенными электричеством средь бела дня...
Пятница. Так же как и в Вегасе, и в Сингапуре, и в Сан-
Паулу, хозяин. Никакого отличия от Нью-Йорка, за исклю-
чением рынков и, в некоторой степени, девушек.
Робинзон (про себя). А что я буду делать в отеле?
Банан (говорит Пятнице на непонятном языке, тот
смеется и отвечает на том же языке).
Пятница. Этот несчастный не пропустил мимо своих
ушей ни слова, а я-то думал, что он не знает английского...
Англичане хорошо устроились, хозяин, на их языке говорят
даже тюлени в Арктике.
Робинзон. Что он сказал?
П я т н и ц а. Он ответил на твой вопрос об отеле. Ты най-
дешь там программу, составленную для тебя, с расписанием
и всем прочим. Тебя будут просто отвозить и привозить. Му-
зеи и тому подобное.
Робинзон. На кой черт мне нужны сейчас их музеи. То,
чего я хочу...
Пятница. Приехали, хозяин, выходи с этой стороны.
(Отпускает веселую фразу Банану, который в ответ хохо-
чет и что-то говорит.)
Приглушенный шум большого отеля. Отделанный бархатом
репродуктор зовет кого-то из постояльцев. Слышится музыка.
Робинзон. Пятница, останься еще ненадолго. Мы за-
кажем виски и вместе выпьем. Я полагаю, твоя комната так
же хороша, как и моя, правда?
Пятница. Нет, хозяин. Это комната для прислуги,
очень маленькая и с одним окном, с видом на вентиляцион-
ную шахту.
Робинзон. Безобразие, я позвоню менеджеру и...
Пятница. Нет, хозяин, не стоит. Ну, сколько я пробуду
в этой комнате... Кроме того, у нее есть одно преимущество,
о котором мне рассказал Банан, — дело в том, что я смогу
пользоваться служебной лестницей, и если ночью я приду не
один, никто ничего не заметит.
Робинзон. А я, Пятница? Эта программа столь утоми-
тельна, она бесконечна и скучна, они не дают мне свободно-
42
Прощай, Робинзон
го времени, кроме часов, необходимых для сна. Если бы, по
крайней мере, они... В конце концов, ты меня понимаешь, не
то чтобы мне особенно нужно было пообщаться с...
Пятница. Конечно, понимаю, хозяин. Послушай, если
ты не обидишься, а главное, если не обидятся девушки, но-
чью я зайду за тобой и уступлю тебе свое место, или мы раз-
делим его.
Робинзон. Пятница, как ты смеешь!
Пятница. Прости, хозяин (усмешка).
Звонит телефон.
Робинзон. Да, Крузо. / Да-да, я узнал ваш голос. / Че-
рез полчаса? Да, конечно, я буду ждать вас внизу. / Ах, дру-
гой чиновник. / Понимаю, Нора, но... /Да, разумеется. / Тог-
да в другой раз. / Да, я тоже надеюсь./ Спасибо.
Пятница. Ты, кажется, огорчен, хозяин.
Робинзон. Не раздражай меня своим любопытством.
Я вовсе не огорчен. (Пауза.) Ладно, это так, вернее сказать, я
разочарован. Прости меня, я не хотел быть грубым.
П я т н и ц а. Ты расскажешь мне о Норе, хозяин?
Робинзон. Я почти не знаю ее, это она встречала меня
в аэропорту. Сейчас она предупредила, что за мной заедут.
Сперва я подумал, что она... В общем, это поездка в антропо-
логический музей.
Пятница. Почему ты не попросил ее поехать с тобой?
Робинзон. Потому что она мне ясно дала понять, что
приедет не она, а хранитель музея. Возможно, завтра... Да,
возможно, завтра приедет именно она.
Пауза. Лейтмотив, приглушенно.
Пятница. Ладно, если сейчас я тебе не нужен...
Робинзон. У тебя встреча с Бананом?
Пятница (широко улыбаясь от счастья). Как ты дога-
дался, хозяин?
За Пятницей закрывается дверь. Тишина, а затем лейтмотив, едва
уловимый. Резкие шаги, слышно, как по телефону набирают номер.
Робинзон. Менеджера, пожалуйста. (Короткая пауза.)
Да, Крузо. Я ознакомился с программой. / Разумеется, пре-
43
Хулио Кортасар
восходная. / Но я хотел бы добавить некоторые пункты, ко-
торые программой не предусмотрены. / Например, посеще-
ние небоскреба, который построили на месте моей хижины.
/ Да, постарайтесь узнать прямо сейчас. / Меня ждут? Уже
спускаюсь.
Лейтмотив. Слышны вперемешку голоса гидов, рассказывающих о
достопримечательностях. Голос Робинзона, произносящего слова
благодарности, затем оглушительная народная музыка, голоса и
смех веселящихся Пятницы и Банана, звон стаканов, смех и пение
девушек. Постепенное возвращение к грустному лейтмотиву, про-
токольные фразы, тосты, рассказы о достопримечательностях,
короткие комментарии Робинзона. Шум отеля.
Пятница. Доброе утро, хозяин. Хорошо спалось? Похо-
же, что нет, у тебя помятый вид.
Робинзон. Ты прав, я очень плохо спал после послед-
ней поездки.
Пятница. Когда мы жили в хижине, такого не случа-
лось, я помню, что ты спал так же крепко, как я, — как уби-
тый, и однажды сказал мне, что почти никогда не видишь
снов.
Робинзон. Это правда... Я почти никогда не видел снов,
вокруг был такой покой...
Пятница. Но все же одиночество угнетало тебя. Ты ска-
зал мне, что мое появление спасло тебя от тоски.
Робинзон. Да, Пятница, тяжело было жить на острове
одному. Невозможно представить, чтобы именно такой была
моя судьба, но однако я начинаю думать, что есть худшее
одиночество, чем просто быть одному. Налей мне еще не-
много кофе, Пятница. Знаешь, вчера днем меня возили осмо-
треть небоскреб.
Пятница. Ты ездил с Норой, хозяин?
Робинзон. Нет, с одним чиновником, специалистом
по строительству. Он сказал мне, что здание является прак-
тически непревзойденным, и я ему верю. Но мне оно пока-
залось похожим на здания Лондона, на все современные
постройки. Люди входили и выходили, словно чужие, не
говоря друг другу ни слова, едва здороваясь в лифтах или
коридорах.
44
Прощай, Робинзон
П я т н и ц а. А почему ты ожидал другого, хозяин? Ты сам
говорил, что здесь точно так же, как в Лондоне или Риме.
Остров по-прежнему необитаем, если можно так сказать.
Робинзон (после паузы). Остров по-прежнему необита-
ем.... Возможно, ты прав. Мой остров необитаем, гораздо
более необитаем, чем когда море выбросило меня на его
берег....
Пятница. Это трудно представить, хозяин. Банан сооб-
щил мне, что на острове два с половиной миллиона жителей,
и правительство уже устанавливает контроль над рождаемо-
стью.
Р о б и н з о н (с иронией). Конечно, этим все и заканчива-
ется, это единственное решение, которое они могут найти.
А между тем есть два с половиной миллиона мужчин и жен-
щин, которые не знают друг друга, и есть семьи, которые са-
ми себе острова. Так же и в Лондоне, разумеется. (Пауза.)
Не знаю, но здесь могло бы все быть по-другому.
Пятница. Почему, хозяин? Почему здесь, а не в Лондо-
не или в Риме?
Робинзон. Не знаю. Пятница, у меня как будто была
смутная надежда, когда я решил вернуться, несмотря на то
что мне говорили. Я наивно думал, что остров может стать
местом, где мое давнее одиночество будет вытеснено своей
противоположностью, неизмеримым счастьем улыбаться и
разговаривать, быть рядом друг с другом, делать что-то вме-
сте... Я думал, что моя книга послужила чему-нибудь, пока-
зала людям ужас одиночества и красоту общения, контакта...
Ты знаешь, что книга и впрямь популярна, почти так же как
«Дон Кихот» или «Три мушкетера»? Так что я мог питать
кое-какие надежды, но как видишь...
Стук в дверь.
Голос служащего отеля. Сеньора Лейтон ожида-
ет вас внизу, сеньор Крузо.
Робинзон. Нора! (Пауза.) Скажите ей, что я сейчас же
приду. (Пауза.) Подай мне серый костюм, Пятница. Синий
галстук. Поторопись же! Проверь, хорошо ли начищены мои
ботинки.
Пятница. Да, хозяин (усмешка).
45
Хулио Кортасар
Ненавязчивая музыка отеля, шум холла. Позвякивание льда в бокалах.
Нора. Совершенно неофициально, Робинзон. И только
четверть часа, потому что мое расписание такое же строгое,
как и ваше.
Робинзон. Не знаю, как вас благодарить, Нора. Вы
словно догадались...
Нора. Догадалась?
Р о б и н з о н. Да, о том, что от поездки на Хуан-Фернан-
дес я ожидал другого.
Нора. Вы приехали ненадолго. А я здесь живу.
Робинзон. Почему вы миритесь с этим? Почему мы
оба, почему, в конце концов, все мы миримся с этим?
Н о р а. Не знаю, для начала я даже не знаю, с чем таким
мы миримся. Хуан-Фернандес чудесный остров, и его народ,
вы его видели... в общем, почти что видели... он такой же чу-
десный. И климат...
Робинзон. Пожалуйста, не говорите со мной как жена
заместителя начальника полиции. Я знаю, почему вы оказа-
ли мне любезность прийти и немного поговорить. Вы при-
шли не только потому, что заметили мое разочарование и пе-
чаль, а потому что вы сами разочарованы и опечалены.
Нора {после некоторой паузы). Верно, но с этим ничего
не поделаешь.
Робинзон. Да, я боюсь, что для таких людей, как вы и
я, уже слишком поздно. Но зато есть другие люди, которые...
Нора. Другие?
Робинзон. Не смейтесь, я думал о моем слуге Пятни-
це, о его друге Банане, о людях, которых мы думаем воспи-
тать и которыми мы собираемся управлять, о наших куль-
турных детях, так сказать.
Нора {чиновничьим тоном). Ох, эти люди думают и чув-
ствуют по-иному. Их проблемы иного свойства, им нас не
понять.
Робинзон. Или, быть может, наоборот. Не знаю, я не в
состоянии разобраться во всем этом после того, как вернул-
ся на остров. Раньше, Нора, все было так понятно, так ясно.
Вы ведь читали книгу? На каждой странице была хотя бы
одна, полная благодарности, ссылка на Промысел Божий, на
46
Прощай, Робинзон
распорядок Великого Часовщика, на безупречную логику
живых существ и вещей.
Нора. Мне больше всего понравилась та часть, в которой
вы спасаете жизнь Пятнице, и постепенно превращаете его
из гнусного каннибала в человека.
Робинзон. Мне тоже нравилась эта часть, Нора. Вплоть
до прошлой недели.
Нора (удивленно). Отчего вы изменили свое мнение?
Робинзон. Оттого, что я вижу: все получилось по-дру-
гому. Вы говорите, что я возвысил каннибала Пятницу до
состояния человека, то есть христианина, то есть цивилизо-
ванного существа, а я с прошлой недели ценю больше всего
в Пятнице эти признаки каннибала, которые у него оста-
лись... Ах, не пугайтесь, я имею в виду каннибала умственно-
го, с душой дикаря.
Нора. Так думать — ужасно.
Робинзон. Нет, еще ужаснее думать, кто такие мц, вы
и я, жена заместителя начальника полиции и гость Хуан-
Фернандеса. С того момента, как мы приехали сюда,
Пятница показал мне на свой манер, что многое в нем спо-
собно отвергнуть то, что власти Хуан-Фернандеса навязыва-
ют мна Я даже уверен, что во время этой нашей, к сожалению
слишком короткой, встречи на почве общего разочарова-
ния и печали Пятница и его друг Банан весело шагают по
улице, ухаживают за девушками и берут из нашей техно-
логии только то, что их интересует или развлекает: му-
зыкальный проигрыватель, пиво в банках и телевизион-
ные шоу.
Слышатся музыка и шум народного 1уляния.
Н о р а. То есть в каком-то смысле настоящий финал у
книги — другой.
Робинзон.Да, Нора, другой.
Нора. Казалось бы, именно этот благодарный и верный
Пятница, приучившись носить одежду, есть с помощью
столовых приборов и говорить по-английски, должен был
спасти Робинзона Крузо от одиночества. Робинзона и ме-
ня, разумеется, меня и всех, кто собирается в холле какого-
нибудь отеля, чтобы сделать очередной бесполезный глоток
47
Хулио Кортасар
алкоголя и чтобы увидеть свою собственную печаль в гла-
зах соседа.
Робинзон. Нет, Нора, мы не имеем права настолько
преувеличивать. Я слишком цивилизован, чтобы согла-
ситься с тем, что такие люди, как Пятница или Банан, смо-
гут делать для меня что-то другое, нежели прислуживать.
Однако...
Нора Однако мы здесь, и смотрим друг на друга с чув-
ством, которое можно было бы назвать ностальгией. Я ду-
маю, что так мы всегда будем смотреть друг на друга на лю-
бом Хуан-Фернандесе планеты. (Внезапно.) Мне пора, муж
ждет моего доклада.
Робинзон (с горечью), О нашем разговоре?
Н о р а. Да нет, такой разговор происходил с незапамят-
ных времен уже много миллионов раз — для полиции он не
представляет никакого интереса. Мой доклад, напротив, ак-
туален, в нем анализируется ситуация с абортами и само-
убийствами на Хуан-Фернандесе. До следующей встречи,
Робинзон.
Робинзон (после паузы). Я никогда не смогу пройтись
с вами по улице, Нора?
Нора. Боюсь, что нет, и это жаль. Привыкайте к автомо-
билям с закрытыми окнами, из них довольно хорошо все
видно. Я уже почти привыкла, Хуан-Фернандес для меня
словно череда образов, вставленных в рамки автомобильных
окон. Это музей, если хорошенько подумать, или показ слай-
дов. Прощайте, Робинзон.
Лейтмотив. Стук кусочков льда в стакане. Далекий шум города.
Музыка народного танца, веселые крики развлекающихся людей.
Постепенный переход к шуму машины и гулу аэропорта.
Громкоговоритель. Пассажиры, следующие в Лон-
дон, пройдите по коридору с красными указателями, пред-
ставьте ваши документы в окошки, соответствующие на-
чальным буквам ваших фамилий. Пассажиры, следующие в
Вашингтон, пройдите...
Пятница (его веселый звонкий голос заглушает гром-
коговоритель). Ты был прав, хозяин (усмешка), организа-
ция здесь отличная, посмотри, сколько красных стрелок бе-
48
Прощай, Робинзон
зошибочно ведут к окошкам, сейчас ты пойдешь к тому, где
буква «К», а я к тому, где «П». Мы снова встретимся, хозя-
ин, не делай грустное лицо, ты сам расхваливал мне этот
аэропорт.
Робинзон. Я рад вернуться в Англию, Пятница. Я рад
уехать с острова. Это не мой остров. Я думаю, он никогда не
был моим, потому что никогда я не понимал, что... Трудно
объяснить это, Пятница, скажем, например, что я не пони-
мал того, что творил с тобой.
Пятница. Со мной, хозяин? {Усмешка.) Да ты творил
чудеса, вспомни, как ты сшил мне штаны, чтобы я не ходил
голым, как ты научил меня первым английским словам, сло-
ву «хозяин» (усмешка), словам «да» и «нет», слову «Бог»,
всему тому, что так хорошо описано в книге....
Робинзон. Конечно, все это нужно было сделать, что-
бы вырвать тебя из лап дикости, и я ничуть не раскаива-
юсь. Чего я не в состоянии был понять, это то, что такой,
как ты, молодой островитянин перед лицом дряхлого ев-
ропейца...
Пятница (смеясь). Ты не дряхлый, хозяин.
Робинзон. Я говорю не о моем теле, а о моей истории,
Пятница, и ошибся я именно тогда, когда решил затащить
тебя в историю, разумеется, в нашу, в историю великой Ев-
ропы и в особенности великого Альбиона, и тому подобное.
(Иронически смеется.) И хуже всего то, что до сих пор мне
казалось, что это хорошо, я считал, что ты перенял наш об-
раз жизни, пока мы снова не приехали сюда, и у тебя не на-
чался этот нервный тик... по крайней мере, так ты его назы-
ваешь.
Пятница. Возможно, он пройдет, хозяин (усмешка).
Робинзон. Что-то мне подсказывает, что нет, что он
уже никогда не пройдет. Но любопытно, что тик начался у
тебя, когда мы приехали на Хуан-Фернандес, когда ты вне-
запно переменился, ты встретил Банана и...
Пятница. Верно, Робинзон. Многое изменилось в тот
момент. Но это ничто в сравнении с будущими измене-
ниями.
Робинзон. Кто позволил тебе называть меня по име-
ни? И что это еще за изменения?
49
Хулио Кортасар
Лейтмотив смешивается с музыкой праздника и шумом громко-
говорителей в аэропорту; все это длится едва ли секунду.
Пятница {более внушительным, более независимым то-
ном). Как ты думаешь, Робинзон, почему остров называется
Хуан-Фернандес?
Робинзон. Ну, потому что мореплаватель с таким име-
нем, в году...
Пятница. А тебе не приходило в голову, что его имя
не просто результат простой случайности мореплава-
ния? Возможно, и в этом нет ничего случайного, Робин-
зон.
Робинзон. В конце концов, я не вижу причины того,
что...
Пятниц а. Ая вижу. Я думаю, что в его имени содержит-
ся объяснение того, что происходит с тобой сейчас.
Робинзон. Объяснение?
Пятница. Да, подумай немного. Хуан Фернандес это са-
мое распространенное, самое типичное имя, какое только
можно найти в испанском языке. Это точный эквивалент
Джона Смита в твоей стране, Жана Дюпона во Франции,
Ганса Шмидта в Германии. И поэтому оно звучит не как имя
личное, а как имя толпы, имя народа, иото сиагипдие, }ес1ег-
тапп1...
Шум народного праздника, толпы.
Робинзон. Да, это так, но...
Пятница. И это объясняет то, что сейчас происходит с
тобой, бедный Робинзон Крузо. Тебе нужно было вернуться
сюда вместе со мной, чтобы увидеть, что среди миллионов
мужчин и женщин ты столь же одинок, как и тогда, когда те-
бя выбросило на остров. И чтобы догадаться о причине это-
го одиночества.
Робинзон. Да, я думаю, что угадал ее, пока разговари-
вал с Норой в отеле, внезапно я словно представил себе, ка-
ким ты был в тот день, когда я спас тебе жизнь: нагой, неве-
жественный каннибал, но в то же время такой молодой,
такой естественный, не обремененный историей, и ты был
1 Какой-либо человек (ит., нем.).
50
Прощай, Робинзон
ближе, гораздо ближе, чем я, к ветру, и к звездам, и к другим
людям...
П я т н и ц а. Не забывай, что мы поедали друг друга, Ро-
бинзон.
Робинзон {сурово). Не важно. Все равно между собой
вы были более близки. Есть много способов быть канниба-
лом, сейчас я это вижу столь ясно.
Пятница (дружелюбно). Ладно, Робинзон. Ты пришел
к этому в конце жизни, будучи на земле своего острова. Те-
перь ты знаешь, что упустил возможность общаться, позна-
комиться с Хуаном Фернандесом, с Гансом Шмидтом, с
Джоном Смитом...
Робинзон (трогательно). Пятница, ты был свидетелем
того, что я хотел выйти на улицу, смешаться с народом, ко-
торый...
Пятница. Вряд ли бы это получилось у тебя с таки-
ми людьми, как Банан и его друзья, они бы любезно улы-
бались тебе, и больше ничего. Правительство из государ-
ственных соображений захотело изолировать тебя, но
оно могло бы особенно и не стараться, ты это отлично
знаешь.
Робинзон (медленно и горестно). Зачем я вернулся?
Зачем мне нужно было возвращаться на мой остров, где я уз-
нал одиночество столь иное, вернуться, чтобы оказаться в
еще большем одиночестве и услышать, как мой собственный
слуга заявляет, что я сам во всем виноват?
Пятница. Твой слуга этого не говорит, Робинзон. Это
ты сам чувствуешь себя виноватым. Ты берешь на себя ви-
ну — свою и чужую.
Громкоговоритель. Внимание, начинается посад-
ка пассажиров, следующих в Лондон. Просим предъявлять
справки о вакцинации.
Робинзон. Знаешь, сейчас я даже хотел бы остаться.
Быть может...
Пятница. Боюсь, для тебя это слишком поздно. На Ху-
ан-Фернандесе нет места ни тебе, ни таким, как ты, бедный
Робинзон Крузо, бедный Александр Селькирк, бедный Да-
ниель Дефо, нет места потерпевшим крушение истории, хо-
зяевам пыли и дыма, наследникам небытия.
51
Хулио Кортасар
Робинзон. И ты, Пятница?
Пятница. Мое настоящее имя не Пятница, хотя ты так
и не потрудился его узнать. Я предпочитаю, чтобы меня то-
же звали Хуан Фернандес, как миллионы и миллионы Ху-
анов Фернандесов, которые узнают друг друга, как это сде-
лали мы с Бананом, и которые начинают идти по жизни
вместе.
Робинзон. Но куда, Пятница?
П я т н и ц а. Не ясно, Робинзон. Ничего не ясно, поверь, но
можно сказать, что они идут к материку, что они навсегда хо-
тят оставить позади острова Робинзонов, одинокие осколки
твоего мира. Что до нас обоих (хохочет), то мы едем в Лон-
дон и самолет не станет нас ждать. Давай же поторопимся.
(Продолжает смеяться.) Бегом, бегом! Самолеты не ждут,
Робинзон, самолеты не ждут!
ДО ПЕУАХО - НИЧЕГО
Одноактная пьеса
Декорация представляет собой ресторан. Расположение столиков и
цветовое решение сцены должны не слишком настойчиво наводить
на мысли о шахматной доске. Этого эффекта можно добиться при
помощи ковра в клетку: столики должны располагаться на опреде-
ленных клетках, представляя собой их вертикальную проекцию.
С правой стороны — входная дверь. С левой, параллельно боковой
стене, — стойка, за которой находится Конторский служащий.
Стойка должна напоминать деталь интерьера какого-то учрежде-
ния или холла гостиницы (звонок вызова персонала, папки, кален-
дарь и так далее). В задней стене — дверь на кухню. Всего в ресторане
девять столиков.
Поднимается занавес; за одним из столиков в глубине сцены с ле-
вой стороны сидит Человек в белом — в смокинге, с видом
церемониймейстера при полном параде. Его стол накрыт на двух
или трех человек, но за все время действия ни один из официантов
не подходит к нему. Конторский служащий, весь в черном, облоко-
тившись на стойку, складывает в ведомости какие-то цифры. За од-
ним из центральных столиков сидит Клиент — скромный, абсо-
лютно «никакой* человечек в чистенькой, но изрядно поношенной
одежде. У самой рампы стоит Метрдотель; его фигура домини-
рует над орнаментом столиков. Слышна музыка — что-то народное,
цыганское, на скрипках. Первый и второй Официанты подхо-
дят из глубины сцены с приборами и бокалами, которые Метрдо-
тель пристально и придирчиво разглядывает. Это действие должно
напоминать какой-то ритуал: Официанты и Метрдотель повторяют
одни и те же движения, не утрируя их при этом. Время от времени
Метрдотель отвергает поднесенное ему на оценку блюдо или прибор,
и Официант удаляется со смущенным видом.
Музыка неожиданно обрывается. Метрдотель и Официанты засты-
вают на месте в тех позах, в каких застает их внезапно наступившая
тишина.
Четко обозначенным, заметным, но не утрированным движением
Человек в белом отодвигает от себя рюмку, проводя ею по скатерти,
словно делая ход шахматной фигурой.
53
Хулио Кортасар
Служащий, не глядя на Человека в белом, передвигает по стойке те-
лефон. Это движение тоже должно вызвать образ шахматного хода.
Метрдотель и Официанты тотчас же вновь оживают и продолжают
заниматься своими делами. В этот момент в зале появляется С е н ь-
орЛопес — толстый живот, золотая цепь, синий в полоску кос-
тюм, портфель. Метрдотель и Официанты встречают его с большим
почтением и усаживают за один из центральных столиков.
Сцена I
Метрдотель и Официанты:СеньорЛопес,
Сеньор Лопес,
Сеньор Лопес.
Сеньор Лопес. Ужасно жарко (вытирает пот, ручь-
ем стекающий по затылку). И температура все время мед-
ленно повышается. Изобары — просто кошмар. Лед.
Один из Официантов бегом бросается за ведерком со льдом, бокалами,
водой и прочим.
Метрдотель. Сеньор Лопес дня три к нам не загля-
дывал.
Сеньор Лопес. Жена. Вернулась из Чили. Приходит-
ся приспосабливаться.
Метрдотель. Неужели мы не будем удостоены чести
принять в нашем заведении госпожу де Лопес?
Сеньор Лопес. Госпожа Лопес — вегетарианка. (Су-
дорожно смеется.) Вегетарианка! Это неслыханно, это чудо-
вищно!
Метротель (с натужным смехом), А вы не забывайте,
что у нас тут подают знаменитое овощное рагу, истинный де-
ликатес для посетителей с... утонченным пищеварением.
(Доверительно.) Вот господин судья, например (показывает
в сторону одного из столиков в первом ряду), он ведь вообще
ничего, кроме овощей, не ест. Хотя в некотором роде это да-
же грустно, если, конечно, вспомнить о наших кроликах, о
наших блюдах из креветок и моллюсков... (Сеньор Лопес об-
лизывается.) Что-то сегодня господин судья задерживается.
Такие уж вы — важные птицы. Столько дел — только диву
даешься! Они просто поглощают вас!
54
До Пеуахо — ничего
Сеньор Лопес.Пожирают,любезный,пожирают! Мы
приходим к вам, чтобы съесть кролика, а где-то в другом ме-
сте, за другим столом едят нас! Как каких-нибудь кроликов!
{Громогласно хохочет.)
Метрдотель. Мне никогда и в голову не приходило
посмотреть на это с такой точки зрения. Хотя, конечно, если
подумать...
Сцена II
Входит Американская туристка, одетая как американская
туристка. Первый официант бросается к ней и усаживает ее за один
из столиков в глубине справа. Слышатся несколько тактов
«5рап§1ес151лгз апй Ваппегз».
Американская туристка (с разговорником в ру-
ках), Э-э... этот вьеликолепний примьер арк... итьектуры ко-
улонийяльной эпоки... ОЬ (1еаг, ^гоп§ а§ат11 (Листает раз-
говорник.) Гдье мой багадж?
Первый официант. Если мадам позволит... (Ищет
ей нужную страницу.)
Американскаятуристка. ОЬ, спасьибо! Бъудте
любьезни, приньеситье мнье, поджалюйста, сок.
Первый официант.Да,сеньора.
Американская туристка. Итьелефоннийспра-
вотчник.
Первый официант.Да,сеньора.
Американская туристка. Ияхотьелабисьесть
что-нибъудь дживым.
Первый официант. Сеньора — «живым»?
Американская туристка. Я хотьела скасать —
снатчала мнье посмотрьеть, что мнье гоутовить есть, и ска-
сать о'кей.
Первый официант. Но, сеньора, это невозможно. Хо-
тя, впрочем... Если память мне не изменяет, у нас оставлен —
про запас — один цыпленок, выкормленный сплошь на мо-
локе и витаминах. Эти витаминные комплексы в него просто
1 Ох, опять не то! (англ.)
55
Хулио Кортасар
банками впихивали. В самом деле, если вы хотите взглянуть
на него, я вам его сейчас же приведу.
Американская туристка. Я хочью живой чьере-
паха.
Первый официант подает отчаянные знаки Метрдотелю; тот
подходит к столику и о чем-то оживленно говорит с Американской
туристкой. Их разговор слышится неразборчиво. Для зрителя он
заключается в основном в том, что Метрдотель и Американская ту-
ристка поочередно тыкают пальцем в разные страницы разговор-
ника, то утвердительно кивая, то отрицательно качая головами.
Входят: Архитектор — весь в сером, воплощенная коррект-
ность, и Сеньора — вся в сером, воплощенная корректность. Они
садятся за один из столиков посередине сцены, ближе к левой сто-
роне. Обслуживает их Второй официант. Первый официант прино-
сит Американской туристке телефонный справочник; та, похоже,
убежденная в чем-то Метрдотелем, принимается методично изу-
чать справочник. Сеньор Лопес щелкает пальцами, и Метрдотель
услужливо подходит к его столику.
Сцена III
Сеньор Лопес. Отлично, просто великолепно. То, от
чего она отказывается, — тащите мне.
Метрдотель. Но оно живое, сеньор Лопес.
Сеньор Лопес. Ну, если честно, то и мне иногда хо-
телось бы посмотреть на то, что я собираюсь съесть. А живо-
го цыпленка я, пожалуй, никогда и не видел. В тарелке-то
его поди узнай. Без перьев — представляете?!
Метрдотель. Да, и без клюва, бедненький.
Сеньор Лопес. Без лапок, без клювика... Все, тащите
его сюда, и мы его уговорим.
Метрдотель, поклонившись, отходит от столика Сеньора Лопеса.
Перед тем как скрыться за кухонной дверью, он задерживается у
столика Архитектора, с которым здоровается — с большим почте-
нием, но куда менее сердечно, чем с Сеньором Лопесом. Архитек-
тор отвечает на приветствие кивком головы. Метрдотель уходит.
56
До Пеуахо — ничего
Сцена IV
Архитектор (обращаетсяк Сеньоре). Ах,сеньора, ка-
кое удовольствие — видеть вас здесь, за этим скромным, но
восхитительно пропорциональным столиком!
Рядом со столиком в ожидании заказа останавливается Второй
официант.
Сеньора. Ах, сеньор архитектор, а какое же удовольст-
вие испытываю я! Пообедать с вами — так приятно и так по-
учительно. Мой супруг, он... как бы это сказать... Он, знаете
ли, такой простой... Из него слова не вытянешь: отчасти по-
тому, что большую часть времени он спит или ест с равным
аппетитом, отчасти же по той причине, что сказать-то ему
особо и нечего. Вы же — совсем другое дело! Сколько я все-
го узнала! Все эти архитравы, карнизы, мепопы...
Архитектор. Метопы, уважаемая сеньора.
Сеньора. Ну да, метопы. Закажу-ка я себе консоме по-
неаполитански.
Сцена V
Входит Метрдотель; за собой он ведет Цыпленка с цепью на
шее. Цыпленок упирается, но не слишком активно.
Сеньор Лопес (строго глядя на него). Цыпа! Дашь ли
ты себя зажарить?
Цыпленок (встает в гордую позу, расправляет плечи,
набирает полную грудь воздуха и истошно орет). Нет!!!
Среди присутствуюпщх заметное оживление; Метрдотель отказывается
верить своим ушам.
Метрдотель. Умоляю вас, сеньор Лопес, не обращай-
те внимания. Это же всего лишь цыпленок. У него и мозгов-
то почти нет, сами понимаете. И говорит он так просто —
чтобы что-то сказать. На самом деле он хороший, сейчас я
его уговорю.
Сеньор Лопес. Такого со мной еще не случалось. Ни
в одном ресторане. Никогда! Это невероятно.
57
Хулио Кортасар
М е т р д о т е л ь. Вы только не переживайте, сеньор Ло-
пес. Волнение пагубно отражается на давлении. Позвольте
мне увести это животное, и я сию минуту вернусь, чтобы...
(Наклоняется и говорит ему на ухо. Цыпленок внимательно
смотрит на обоих.)
Сеньор Лопес. Нет-нет, не нужно ничего усложнять.
Не хочет — значит не хочет. И не надо. Принесите-ка мне
грибов.
Цыпленок возмущенно подскакивает на месте.
Цыпленок. Что? Грибов?!
Сеньор Лопес (рассерженно). Да, целую тарелку гри-
бов! Грибок к грибку, шляпка к шляпке. Много-много вкус-
нейших, изумительнейших грибов. (Самодовольно-презри-
тельно.) Прочь отсюда, мерзкое животное.
Цыпленок (размышляет, стоя поочередно то на одной,
то на другой ноге). Променять меня на грибы!
Метрдотель что-то говорит ему на ухо. Цыпленок вздрагивает, про-
тестующе жестикулирует. Метрдотель настаивает. Постепенно
Цыпленок дает себя уговорить, и Метрдотель уводит его на цепи.
Уходя, Цыпленок неотрывно смотрит на Сеньора Лопеса.
Метрдотель. Сию минуту, сеньор Лопес, мы сейчас
вернемся.
Уходят. Первый и Второй официанты приносят Сеньору Лопесу
несколько тарелок. Тот в считанные секунды пожирает весьма
обильный обед. Возвращается Метрдотель; у него в руках — боль-
шая супница, из которой торчат куриные ножки и крылышки.
Сеньор Лопес хватает одну из ножек и жадно вгрызается в нее.
Метрдотель. Он вел себя очень достойно: написал
письмо матери, хлебнул рома «Негрита» и мужественно по-
шел в духовку. Его последние слова были: «Никаких грибов
в моем соусе!» Я посчитал своим долгом исполнить его по-
следнюю волю, и, как видите, сеньор Лопес, он подан в рас-
топленном масле и полит мятным соусом, в котором можно
лицезреть лишь тончайшие пластинки мелко нарезанных
зубков чеснока.
Сеньор Лопес (глотая слюну). Один мертвый цып-
ленок двух живых стоит. И, сдается мне, не много я потерял,
58
До Пеуахо — ничего
не видев их до поры до времени. Что с них толку: только сие-
ны закатывают. Вы представляете себе? (Негодует.) Уже не
знаешь, что и думать. А все эти новые излучения, что летают
в воздухе. Нейтроны и всякое такое.
Сцена VI
Человек в белом передвигает один из приборов на своем столе —
как обычно, его движение напоминает шахматный ход Входит А д-
в о к а т, мужчина в годах, одетый в костюм с жилетом контрастного
цвета, все очень корректно. Чтобы сесть за остающийся свободным
столик в дальнем ряду, Адвокат берет стул и одним движением по
диагонали придвигает его к своему столику, словно делая ответный
ход В тот же момент из-за своего столика встает Клиент и с некоторой
робостью подходит к конторской стойке.
Клиент. Это транспортное агентство?
Служащий. Да, сеньор. (Смотрит на него, как энтомо-
лог на насекомое.)
Клиент. Дело в том, что мне нужно кое-что отправить —
из Буэнос-Айреса в Пеуахо.
Служащий (открывая какой-то гроссбух). Говорите,
из Буэнос-Айреса в Пеуахо?
Клиент. Да, некоторые личные вещи.
Служащий (записывает). Вещи. Только вещи?
Клиент. Да. Личные.
Служащий. Замечательно. Если только вещи, то — не-
множечко терпения. Так всегда получается, и ничего с этим
не поделать.
К л и е н т (с некоторым удивлением в голосе). Хорошо.
Итак, это будут восемь больших чемоданов, ночной столик,
коробка с книгами и мумия обезьяны.
Служащий (записывает). И мумия обезьяны.
Клиент. Точно. Из Буэнос-Айреса в Пеуахо.
Служащий. Личные вещи.
Клиент. Личные.
Служащий. Обезьяна тоже предназначена для лично-
го пользования?
Клиент. Разумеется.
Служащий (записывая). ...для личного пользования.
59
Хулио Кортасар
К л и е н т. Я бы хотел отправить их поскорее.
Служащий. Хорошо. Поскорее.
Клиент. Очень срочно.
Служащий. Хорошо, сеньор. Ваши вещи можно доста-
вить очень срочно и не очень срочно — все зависит от того,
какой вид транспорта вы выберете.
Клиент (растерянно). А что — выбирать должен я?
Служащий. Конечно. Вы выбираете, а мы фрахтуем и
отправляем.
Клиент. Очень хорошо. Я хочу выбрать прямо сей-
час.
Служащий. Любой выбор делается прямо сейчас. Не
бывает прошедшего или будущего выбора, по крайней ме-
ре—в теории.
Клиент (несколько подавленно). Где-то я уже это читал.
Ладно, я готов выбирать.
Служащий (открывая папку). Так, посмотрим. Значит,
говорите, восемь чемоданов, ночной столик, коробка с кни-
гами и один антропоид, так?
Клиент. Да, только это не антропоид. Так, мартышка ка-
кая-то. Ее, вернее, его звали Эрибертом — так захотела моя
покойная супруга, мир ее праху.
Служащий. Коробка с книгами и животное по имени
Эриберт. (Смотрит в папку.) Так-так... Из Буэнос-Айреса в
Пеуахо... а до Пеуахо... ага, вот. Что касается чемоданов, мо-
жете выбирать между скорым поездом, багажным поездом и
доставкой на собаках.
Клиент. Разумеется, скорым поездом.
Служащий. У скорого нет остановки в Пеуахо.
Клиент. Тогда зачем вы его предлагаете?
Служащий. Чемоданы можно отправить скорым до
Баиа- Бланка, а оттуда их довезут обратно до Пеуахо — опять
же, по вашему выбору, скорым, багажным поездом или на
собаках.
К л и е н т. Но если по пути туда скорый поезд не останав-
ливается в Пеуахо, мне кажется несколько... Нет, наверное,
лучше все-таки багажным.
Служащий. Вы, кажется, говорили, что хотели бы до-
ставить свои вещи поскорее?
60
До Пеуахо — ничего
Клиент. Да, хотелось бы.
Служащий. В таком случае я не советовал бы отправ-
лять чемоданы багажным поездом. Так их до Пеуахо и за год
не довезут. Зато столик и коробку с книгами — другое де-
ло — мигом доставят.
Клиент. Ничего не понимаю. Если чемоданы везут...
Служащий. Я же вам говорю: это совсем другое дело.
Чемоданы и ночной столик — это не одно и то же. Ночной
столик — это... как бы вам объяснить... легкий предмет мебе-
ли, нечто почти эфемерное, едва уловимое, если, конечно, вы
улавливаете, о чем я говорю.
Клиент. Ничего я улавливать не собираюсь! Никогда в
жизни я не ловил ночных столиков!
Служащий. Естественно, вы ведь ночью спите...
К л и е н т (в изумлении замолкает; после паузы). А короб-
ка с книгами? Это что — тоже эфемерная мебель? Коробка с
книгами — тоже сама по себе передвигается, только ловить
ее успевай?
Служащий (сухо). Книги, по указанию Министерст-
ва, — особый груз, их доставляют в первую очередь. Это во-
прос культуры. Понимаете, куль-ту-ры! Вы что, «Курьер
ЮНЕСКО» не читаете?
Клиент (отказываясь понимать). Все-все, согласен.
Так, вот эти вещи — отправляйте их багажным поездом.
А чемоданы, их... их отправьте... Слушайте, да мне напле-
вать, посылайте их как хотите!
Служащий. Нет, так не пойдет. Выбрать способ достав-
ки должны вы. Я могу только повторить: отправка возможна
скорым поездом, багажным и собаками.
К л и е н т. А вы не могли бы порекомендовать лучшую, на
ваш взгляд, доставку?
Служащий. Разумеется, лучше всего было бы поездом,
но в случае с чемоданами я рекомендовал бы вам собак.
К л и е н т. А это что такое?
Служащий. Собаки. У нас пруд-пруди собак, которые
доставляют чемоданы из Буэнос-Айреса в Пеуахо. Способ
примитивный, зато надежный, с более чем впечатляющими
результатами.
Клиент. Значит, собаки..? Возят чемоданы?
61
Хулио Кортасар
С л у ж а щ и й. Ну да. У вас, если не ошибаюсь, восемь че-
моданов. Полагаю, что в среднем трех штук собак на каждый
чемодан... итого — двадцать четыре... Добавляем пять штук
на всякий — непредвиденный — случай... Отлично. Итак, ре-
шено. Все, подписывайте квитанцию. {Довольно улыбается,
но вдруг меняется в лице.) Да, но остается еще засушенное
животное!
Клиент. Да, обезьяна.
Служащий. Точно-точно, обезьяна. А вот с обезьяной
придется повозиться. Выбирать-то придется вам, а это будет
делом нелегким. Значит, так: я вам зачитываю список способов
доставки, а вы решаете. Антропоид может быть переправлен в
виде рискованного заказного почтового отправления, достав-
лен бойскаутами в виде попутного груза в ходе тренировочно-
го пробега на выживание по маршруту Буэнос-Айэрес — Баиа-
Бланка; кроме того, возможна доставка обычным грузовым
автотранспортом без гарантии, скорым поездом, багажным по-
ездом и на собаках.
К л и е н т. О Господи!
Служащий. Его все поминают. Я начинаю удивляться,
почему руководство компании не распорядится допечатать
его имя в конце списка.
Клиент {заламывая руки). Что же мне делать? Все так
запутанно! До чего же трудно выбрать!
Служащий. Да, трудно. И весьма ответственно, особен-
но если учесть хрупкость отправления. Будь я на вашем ме-
сте, я ни за что не отправил бы обезьяну собаками. Слишком
велик риск, что ее попортят в дороге.
К л и е н т. И что же? {Почти плачет.) Что же мне теперь
делать?
Служащий. Ну я, пожалуй, мог бы вам кое в чем по-
мочь. На мой взгляд, лучше всего отправить обезьяну заказ-
ной рискованной посылкой.
К л и е н т. А что это значит? В каком смысле — риско-
ванной?
Служащий. А значит это всего лишь то, что на самом
деле пересылка мумий антропоидов по почте запрещена. Ес-
ли где-нибудь по пути следования посылку вскроют, то
все — пересылка будет прервана.
62
До Пеуахо — ничего
К л и е н т. И что тогда?
Служащий. Точно не знаю, но вполне вероятно, что
четверорукого конфискуют или, например, вернут его ад-
ресату с официальным письмом-предупреждением. Знали
бы вы, каким чудовищным языком пишутся эти письма!
Я уже склоняюсь к тому, чтобы отсоветовать вам посылать
обезьяну куда бы то ни было. {Доверительным тоном.)
Нет, ну действительно, почему бы вам не оставить антро-
поида себе? С какой стати вам приспичило отправлять его
в Пеуахо?
К л и е н т. Я хочу переслать обезьяну своему шурину: он
собирается поставить ее в гостиной.
Служащий. Тоже мне — веская причина! И хватает же
у вас наглости беспокоить солидную фирму вроде нашей,
ломать всю транспортную систему, все правила — и ради
чего: чтобы ваш родственничек, тоже наверняка хам и ни-
чтожество, выставил обезьянью мумию у себя в гостиной!
{Угрожаюищм тоном.) Вы хотя бы отдаете себе отчет в аб-
сурдности ситуации? Вас не пугают последствия ваших дей-
ствий?
К л и е н т (с сожалением, почти раскаиваясь). А я думал,
что посылать можно все, что хочешь, только плати.
Служащий. Все что хочешь, все что хочешь! Да мы бы
тогда вконец запутались! Вот представьте себе: приходит к
нам человек с почтовой маркой Бельгийского Конго и хо-
чет, чтобы мы переслали ее в Катамарку. Вы представляете
себе, во что он нас впутывает? Вы, конечно, не знаете, что
существует по меньшей мере тридцать шесть способов пере-
сылки гашеных марок, не считая собак, и все они — без га-
рантии!
К л и е н т. Ну да, но...
Служащий. Нет, сеньор, безответственность и несозна-
тельность правят миром — это я вам говорю. Люди пользу-
ются общественными службами и предприятиями без зазре-
ния совести, с чудовищным цинизмом! Вот — посмотрите на
того типа, ну вон того, что сидит за тем столиком {показыва-
ет на Адвоката, который поднял руку, подавая знак Первому
официанту). Вы имеете хоть какое-то представление о том,
что сейчас произойдет? Вникните в ситуацию: этот человек
63
Хулио Кортасар
бесцеремонно ввалился сюда, уселся за стол, и все зачем —
чтобы изводить несчастного официанта, бедного человека,
измученного женой, детьми и работой. И вот сейчас — как
вы думаете, что сделает этот безответственный хам: он по-
просит официанта принести ему — КОФЕ1
Сцена VII
Адвокат. Кофе!
Второй официант: А-а-а1 {Падает в обморок.)
Сцена VIII
Служащий. Видели? Что я говорил? Сегодня в лачуге
этого несчастного труженика сферы услуг будет витать дух
глубочайшей скорби. И ничего уже не изменишь, ничем не
поможешь — вот что тяжелее всего. Нет никакой возможно-
сти помешать этому.
К л и е н т. Но ведь этот сеньор, он же ничего не сделал. Он
всего лишь...
Служащий. Откуда вы знаете, что он на самом деле
сделал? Вы видели только финал пьесы, только результат
всего действа, итоговую сумму. Но ничего, у меня все цифры
записаны, целые колонки цифр (воодушевляясь, повышая и
повышая голос), колонки, переходящие в колонны, колонны,
колонны...
Сцена IX
Архитектор (чертит что-то в воздухе; его движения
совпадают с последними словами Служащего). Еще одна,
еще, еще — и все это вместе называется Парфенон.
Сеньора. Как восхитительно (произносит «васхети-
тельно»)\
Архитектор (обрывая свой эмоциональный рассказ, су-
хим, почти механическим голосом). Но весьма неприятен тот
64
До Пеуахо — ничего
факт, что официанты в этом заведении то и дело падают в
обморок.
Метрдотель и Первый официант помогают Второму официанту
встать; тот сразу же вновь принимается за работу.
СеньораЯбы сказала, что атмосфера здесь отдает не-
которой зловонностью.
Архитектор. Это, наверное, «ЬогзсГоеиуге»1. Превос-
ходство лосося над эскалопом.
Сеньора. И пристрастие к замкнутым пространствам,
поверьте. Это вам не Парфенон, который так хорошо прове-
тривается...
Входит С у д ь я. Он поспешно проходит к своему столику — в пер-
вом ряду посередине — и распаковывает весы, которые принес с со-
бой в свертке под мышкой. Судья должен быть одет так, чтобы бы-
ло сразу понятно, что он — судья. Почти одновременно с ним
входит Женщинавзеленом2. Она осматривается, словно по-
мещение напоминает ей о чем-либо или просто привлекает ее вни-
мание. Метрдотель подходит к ней и провожает к столику — первый
ряд, справа, — проходя мимо столика Архитектора.
Архитектор. Принесите, пожалуйста, перец.
Метрдотель. Сию минуту, сеньор архитектор. {На-
правляется к столику Женщины в зеленом?)
Сцена X
Метрдотель. Добрый день, сеньора. Вы позволите на
минутку взять перечницу с вашего стола? Еще с утра на каж-
дом столике было по набору для специй, но во время обеда
здесь порой случаются странные вещи.
Женщина в зеленом {показывая на Судью). А кто
этот господин такой?..
Метрдотель. Это судья, сеньора. Судья.
Женщина в зеленом {самой себе). Ну да, разумеет-
ся. Кем же ему еще быть?
1 Закуска {франц.).
* Этот персонаж будет смотреться более выигрышно, если роль будет
исполнять актер-мужчина. — Примеч. автора.
3 X. Кортасар
65
Хулио Кортасар
Метрдотель. Он обедает у нас каждый день {гово-
рит тише), если не считать отдельных прискорбных ис-
ключений.
Женщина в зеленом. Судья... (словно бы мысленно
установив какую-то связь). А весы — это, наверное, не иначе
как весы правосудия?
Метрдотель. Нет-нет, сеньора! Это всего лишь весы
для овощей. У судьи — язва двенадцатиперстной кишки.
Ужасная болезнь! И ему можно съесть за один присест не
больше скольких-то граммов моркови. Мы могли бы и сами
все взвесить, но он нам не доверяет. (С понимающим видом.)
Да оно и понятно — при его работе...
Женщина в зеленом. Морковку готовите вы, а он
ее взвешивает, так?
Метрдотель. Да, сеньора, вот на этих весах.
Женщина в зеленом. И что — он так и ходит со сво-
ими весами?
Метрдотель. Именно так.
Женщина в зеленом. Странно. Вполне мог бы ос-
тавлять их у вас.
Метрдотель. Вот-вот, я тоже так думаю. Я ему да-
же предлагал, но он отказывается. Могу предположить,
что он боится за свои весы. Опасается, что официанты их
поломают.
Женщина в зеленом. Или настроят их так, что они
будут показывать двадцать граммов морковки, когда вы ему
подадите только пятнадцать.
Метрдотель. Сеньора, да что вы такое говорите!
Женщина в зеленом. Я не говорила, что вы так де-
лаете. Да и смешно сказать — морковь...
Метрдотель. Вот и я про то же. Я еще понимаю, была
бы икра...
Архитектор (переходит на крик). Перец!!!
Метрдотель. Ах, да! Совсем забыл. (Берет перечни-
цу.) С вашего разрешения, сеньора. Официанты сейчас же
обслужат вас.
Женщина в зеленом (жестом удерэмшая его). Вы
сказали, что судья обедает здесь ежедневно, за исключени-
ем... как это вы выразились?
66
До Пеуахо — ничего
Метрдотель (смущенно). Я сказал... если не ошиба-
юсь... если не считать отдельных прискорбных исключений.
Женщина в зеленом. А что это значит?
Метрдотель. Не стоит говорить вам об этом за столом.
О таких вещах слышать не слишком приятно: вполне воз-
можно неблагоприятное воздействие на утонченное пищева-
рение уважаемой сеньоры.
Женщина в зеленом (холодно улыбаясь). Если мое
любопытство не будет удовлетворено, будет еще хуже. (При-
кладывая ладонь к уху.) Я-вся-вни-ма-ние.
Метрдотель. Дело ваше, сеньора, я вас предупреждал.
Так вот, судья никогда не приходит к нам обедать в те дни,
когда... (Наклоняется, словно собираясь сказать ей что-то
на ухо, но при этом кричит.) когда отрубают голову кому-
нибудь из приговоренных им к смертной казни! II
Архитектор. Перец!!!
Метрдотель бегом несет ему перец. Женщина в зеленом убирает руку
от уха и внимательно рассматривает ее, словно пытается разглядеть
на ладони отметины от слов Метрдотеля.
Женщина в зеленом. Похоже, я опять ошиблась с
рестораном. По всей видимости, мне никогда не суждено
спокойно пообедать. (Оглядывается.) Ну вот — теперь я их
всех узнаю, всех до единого... Ну конечно. И как же я всякий
раз умудряюсь оказаться такой слепой и зайти туда, где мне
совсем не нравится? Какой никчемный дар! Опять, и опять,
и опять... (Пожимает плечами.)
Сцена XI
Входят Франко и Гина, они держатся за руки и при этом —
чуть-чуть угрюмы. Они очень молоды и выглядят одновременно
наивно-невинными и вызывающе-дерзкими. Проходят к столику в
первом ряду слева. Прямо на глазах они молодеют и молодеют, и
явно влюблены друг в друга. Подходит Первый официант.
Первый официант. Что будут заказывать молодые
люди? Минеральную воду?
Гина. Принесите все что угодно, только не черепах и не
политические новости.
67
Хулио Кортасар
Ф р а н к о. В первую очередь принесите побольше спо-
койствия. (Первый официант записывает заказ в блокнот и
уходит с озабоченным видом.) Гина...
Г и н а. Франко...
Франко (устало). Еще один обед. Очередные рваные
раны, нанесенные вилкой. Очередные разрезы на коже,
вспоротой ножом. И еда: груда живой субстанции, продук-
ты — разделанные, очищенные, истерзанные, отжатые, разо-
дранные. Сперва это все в тарелке. А потом нужно засунуть
все это себе в рот и начать очередной виток круговорота: же-
вание, слюноотделение, глотание, переваривание, всасыва-
ние, выведение из организма. И так — каждое утро, каждый
вечер.
Гина. Браво! Влияние очевидно. Но это не вегетариан-
ское кафе, любимый. Тут скорее фауна, а не флора, здесь...
И вообще, у меня болит голова.
Франко. Это меня не удивляет. Голова — это ведь как
маяк наоборот. Она, конечно, внешне похожа на маяк — те
же два фонаря на вершине башни, — но вместо того, чтобы
предотвращать кораблекрушения, она провоцирует их, а за-
тем их же и оплакивает. Такие уж мы странные маяки. Что-
то вроде цветов с аллергией на запахи. Можешь себе пред-
ставить фиалку, чихающую день и ночь напролет?
Гина. Голова болит. Даже волосы — и те болят.
Франко. Хочешь, попробуем лечебные пассы? (Легко
поглаживает ей лоб и виски.)
Гина. Ты сам-то в это веришь?
Франко. Я — нет. Но помогает, это факт.
Гина. Почему мы здесь? Зачем?
Франко. Здесь или где-нибудь еще... Сегодня — один из
таких дней, когда человек ощущает себя летящим в самоле-
те или плывущим на корабле — парящим между двух сти-
хий, на границе всего... Это как в театре или как во сне. Нет,
на самом деле это не так, но похоже. Восприми это как образ-
ное сравнение.
Гина. Да... Плохо, когда не уверен.
Ф р а н к о. В чем?
Г и н а. В том, что есть смысл сидеть здесь, ощущать, что
мы здесь.
68
До Пеуахо — ничего
Ф р а н к о. А почему вообще в этом должен быть смысл?
Или ты претендуешь на то, чтобы понимать все, что оказы-
вает на нас влияние? Разве не могут существовать непознан-
ные воздействия, неведомые смыслы того, что с нами проис-
ходит?
Г и н а. Или уже произошло...
Франко. Или произойдет в будущем. Сегодня мы ка-
кие-то не такие: нам даже не хочется любить друг друга.
И, наверное, этому есть причины. Какая-нибудь неведомая
дата, годовщина. Черная дыра в календаре. Кто его знает.
Г и н а. Я люблю тебя даже через «не хочу». И не говори,
что нет.
Франко. Ая ничего и не говорю. Сегодня я сам не свой,
во мне словно кто-то сидит. Кто-то, кто не любит меня, или
наоборот, любит слишком сильно. Интересно, раньше о вли-
яниях говорила ты... Это не то, но все равно — ощущается
как влияние. Нечто наполняет мою голову ужасами, кото-
рые пережил кто-то другой... а мне больно, как будто это
происходит со мною.
Г и н а. А я тогда — что со мной? Наверное, из-за этого у
меня и болит голова. А болит она знаешь как сильно.
Франко...
Франко притягивает ее к себе, гладит ей лоб. Тем временем Пер-
вый официант пытается накрыть их стол, расставляя тарелки и рас-
кладывая приборы. Должно возникнуть ощущение того, что все
движения Франко и Гины непроизвольно мешают его работе.
Первый официант. Прошу внимания. Ваше первое
блюдо — солянка а ля Сэнт-Фасон. У вас есть четыре мину-
ты на то, чтобы съесть ее, пока она не свернулась, потому что
потом ее можно просто выбросить.
Г и н а. То есть как? Она что — сворачивается?
Первый официант. Да, и мгновенно. Сворачивает-
ся и превращается в груду сухих острых кромок. Жутко
опасное дело, если это происходит в тот момент, когда вы ее
глотаете. Тут с одним сеньором такое случилось на днях.
{Закрывает руками глаза.) Ужасное зрелище! У него горлом
пошли зеленые зубчики, острые как бритва. А кровищи-то
было!
69
Хулио Кортасар
Гина и Франко смотрят друг на друга, открывают супницу и начи-
нают спешно есть. Доев, они облегченно вздыхают и обмениваются
довольными улыбками.
Гина. Какой вкусный суп!
Франко. Да, особенно эти крохотные рачки. Просто
объедение!
Гина. Это были не рачки.
Ф р а н к о. То есть как — не рачки? Конечно, они. Я пре-
красно помню, как, глотая, чувствовал их остренькие лапки
и клешни.
Гина {после паузы). Сдается мне, что еще несколько се-
кунд — и нам была бы крышка.
Сцена XII
Появляется Продавец, немного похожий на Жана Вилара в
фильме Марселя Карне «Врата ночи». Кепка, корзина с товаром на
согнутой руке, по виду скромный, но уверенный в себе. В тот мо-
мент, когда он появляется на пороге, Человек в белом делает оче-
редной «ход». Ему отвечает Судья — отодвигает весы. Продавец
направляется прямо к его столику. В течение всего действия
Метрдотель и Официанты ведут себя так, словно не замечают
Продавца
Продавец. Сеньор... Могу я предложить вам зеленый
рейсфедер?
Судья (сурово, с достоинством). Спасибо, нет.
Продавец. Примите в расчет тот факт, что эта вещи-
ца — единственная в своем роде. Их во всем мире уже не ос-
талось почти ни одной.
Судья. Спасибо, не нужно.
Продавец. И это придает ей особую, невероятную цен-
ность. Их таких осталось всего восемь штук. Если вы купите
у меня один из оставшихся рейсфедеров, то провернете
очень выгодную сделку.
С у д ь я. И в чем же будет ее выгода?
Продавец. Дело в цене. Как только вы купите один из
рейсфедеров, их у меня останется уже семь. Естественно, что
за следующий я запрошу куда большую цену. Таким обра-
70
До Пеуахо — ничего
зом, тот, что вы приобретете, обойдется вам песо на двадцать
дешевле.
С у д ь я. Да, но мне не нужен зеленый рейсфедер.
Продавец. Ладно. Сейчас я просто не хочу прояв-
лять находчивость и изобретательность и говорить вам,
например, что нет ничего ужаснее, чем покупать вещи по-
тому, что они вам нужны, и только поэтому. Не хочу я го-
ворить вам и о том, что зеленый рейсфедер — это восхити-
тельная, прекрасная вещь, самая прекрасная, самая
утонченно-зловещая из тех, что можно держать на ночном
столике, у кровати, окутав ее снами. Нет, всего этого я вам
не скажу.
С у д ь я. Да и без толку было бы, уверяю вас.
Продавец. Всего вам доброго, сеньор.
Судья. Всего доброго.
Придвигает весы к себе. Продавец направляется к столику
Сеньора Лопеса.
Сцена XIII
Продавец. Сеньор, могу я предложить вам книгу —
сборник скороговорок?
Сеньор Лопес (по-хамски). Не можете.
Продавец. Ставят раком раки рака, да милее ракам
драка.
СеньорЛопес. Эта скороговорка аморальна, ее
нужно запретить. (Жадно сглатывает слюну и облизывает
губы.)
Продавец (с некоторым презрением). Лили ли лилии
благоухание лета? (Аплодисменты. СеньорЛопес не отрыва-
ет взгляд от тарелки, сдавленно хрипя от гнева. Продавец
отходит от него, покачивая головой.) Сшили мишке шелко-
вые штанишки и широкие шаровары. (Останавливается пе-
ред столиком, за которым сидят Франко и Гина.) Сеньорита,
сеньор, что я могу предложить вам?
71
Хулио Кортасар
Сцена XIV
Г и н а. Маленьких красных рыбок.
Франко. Нет-нет, подожди. Прежде чем попросить,
нужно хорошенько подумать. Ну что это за красные рыбки?
Как и все дурацкие мысли, они — порождение спешки, сию-
минутного порыва. Чушь, безделица. Нет, красных рыбок
нам не нужно.
Продавец. Да к тому же у меня таких и нет. Есть толь-
ко черные.
Франко. Гина, подумай. У этого господина есть что
предложить нам. Подумай, как думают в сказках про три же-
лания. Задачка-то не из легких. {Нервно смеется.) Вот если
бы я сказал, чего я сегодня хочу!..
Продавец. Так скажите. Как знать...
Франко {колеблется). Дело в том... А впрочем — по-
чему бы и нет. К тому же я смолчать не могу: то, чего хочу
я, на самом деле нужно другому, и он требует, чтобы я... Ну
тот, другой, который не может сам попросить, понимаешь,
Гина? Мне нужен... мне нужен нож {отшвыривая ножи, ле-
жащие па столе). Не такой, как эти... Я хочу нож, которым
можно резать веревки. И еще... Нет-нет, подожди, сейчас я
скажу, а потом ты. Второе, что я хочу... Я хочу перерезать
несколько тонких, но прочных веревок, которыми связаны
чьи-то руки, эти веревки впиваются в тело, перетягивают
жилы и причиняют страшные мучения... А третье... Третье,
что я хочу — я хочу знать, чьи это руки... {Смотрит па свои
руки, проводит ими по лицу, словно отгоняя кошмарный
сон.)
Гина {мягко). Ну, Франко, ну что ты. {Гладит его по
голове.)
Продавец. Вот видите: три таких простых вещи — а у
меня нет ни одной из них. Чуть бы пораньше — совсем чуть-
чуть, уверяю вас, — и я бы вам их отдал, совершенно бес-
платно. Ведь все эти три желания — они такие обыкновен-
ные. Но вот ведь какое дело, какими бы обыкновенными они
ни были, они уникальны, единственны в своем роде. Как и
все остальное, если хоть немного подумать. Нет двух одина-
ковых ртов — даже среди двух миллиардов ртов. На всех де-
72
До Пеуахо — ничего
ревьях мира нет двух одинаковых листочков. Нет даже двух
одинаковых лезвий ножа.
Г и н а. Вы чем-то похожи на итальянца, и в то же время
кажетесь очень добрым.
Ф р а н к о. Не обращайте на нее внимания, дружище. Веч-
но она мелет всякую чушь. И спасибо вам за желание по-
мочь. Я уверен, будь у вас возможность... ну, скажем... развя-
зать мне руки — вы бы наверняка это сделали.
Г и н а (с натужным смешком). Учитывая, что они у тебя
развязаны, действительно непонятно, как бы он мог помочь
тебе.
Продавец. Их ему еще свяжут. Кто-нибудь другой.
{Быстро.) А впрочем, может быть, и нет. С чего это мы долж-
ны быть так уверены в том, чего не знаем. И именно об этом
мы говорим так, словно выписываем каждое слово с заглав-
ной буквы. К большому сожалению.
Франко. Кто знает, знаем мы или нет. Знать можно по-
разному. В конце концов, когда она просила у вас маленьких
рыбок, на самом деле она умоляла дать ей нож, просто не от-
давала себе в этом отчета.
Г и н а (испуганно). Нет-нет, я просила только красных
рыбок.
Продавец. По правде говоря, они очень похожи друг
на друга, особенно когда ими пользуешься. А пока что —
прошу меня извинить.
Сцена XV
В помещение вбегает судейский Секретарь, весь в черном, бес-
покойно оглядевшись, торопливо подходит к столику Судьи. Су-
дья занят: подбирает морковь и не видит подошедшего. Секретарь
стоит около него неподвижно, тяжело дыша после пробежки. Чело-
век в белом делает ход. Судья пододвигает к себе весы и поднимает
глаза.
Секретарь. Ваш-честь...
Судья (не узнавая его). Стакан воды, пожалуйста.
Секретарь. Ваш-честь... Умоляю вас, выслушайте
меня...
73
Хулио Кортасар
Судья {взвешивая морковь). Десять... Еще ложечку...
Семнадцать... Двадцать два, двадцать три... Есть!
Секретарь. Ваш-честь...ради Бога... Префект...
Судья (узнавая его), Василий Александрович! Вы меня
перебиваете! Чем вызвана такая дерзость?
Секретарь (говориттихо), Ваш-честь... Осужденный
Карлос Флета... Вы помните? Тот подсудимый, которого вы
с месяц назад приговорили к...
Судья. Карлос Флета? Минуточку. (Достает запис-
ную книжку с алфавитным указателем и ищет в ней.) По-
смотрим... Так: Фаттори... Фердинанди... Фиораванти...
Филипо... Флета. Ну да, конечно, Карлос Флета. (Торже-
ственным тоном, засунув руку за жилетку — по-наполео-
новски.) Карлос Флета. Убийство. Приговорен к смерти.
Ни единого смягчающего обстоятельства. В апреле подал
апелляцию. На днях будет известно окончательное реше-
ние Верховного Суда. (Делает паузу,) Рост средний, гла-
за серые, волосы светлые. На левой руке татуировка, изо-
бражающая...
Сцена XVI
Адвокат (сухим, четким голосом), ...якорь и змею.
Судья (оборачивается). Именно так. А вам, любезный,
откуда это известно?
Первый и Второй официанты на заднем плане разворачивают
и поднимают плакат с лозунгом: «РАЗГОВАРИВАТЬ, СИДЯ
ЗА РАЗНЫМИ СТОЛИКАМИ, ЗАПРЕЩАЕТСЯ».
Адвокат. Я был адвокатом и имел честь представить ва-
шей чести все обстоятельства, смягчающие вину моего под-
защитного. Ни одно из них не было признано вашей честью
смягчающим.
Первый и Второй официанты яростно размахивают плакатом. Ад-
вокат вновь принимается за еду, в то в время как Секретарь судо-
рожно машет руками, пытаясь привлечь внимание погрузившегося
в задумчивость Судьи.
74
До Пеуахо — ничего
Секретарь. Ваш-честь... Я ведь зачем пришел... Я толь-
ко хотел сказать... Выслушайте же меня, прошу вас... {Кри-
чит ему в ухо.) Апелляция отклонена1 Карлос Флета казнен
на гильотине сегодня ровно в десять утра!
Судья медленно поднимает голову и замирает, словно парализо-
ванный. По всему ресторану проносится шепот. Плакат исчезает.
Сцена XVII
Франко (резко встает и подходит к Судье; тот на него
даже не смотрит). И вот это преспокойно жрет свою мор-
ковку! Оно взвешивает свои поганые объедки, а в это самое
время в двух шагах отсюда тяжелый лист стали вонзается в
шею бедного парня! (Берет со стола нож.) Как этот нож — в
хлеб с маслом... Вот так! (Режим движением рассекает надвое
кусок хлеба с маслом. Секретарь пытается перехватить его
руку, но Франко лишь гневно отстраняет его.) Что за человек
был этот Карлос Флета? Зачем вам было нужно убивать его?
Г и н а. Франко!
Франко (обращаясь к Судье). Почему вы молчите? По-
чему не отвечаете? Да он хоть вообще-то живой, этот жева-
тель морковки?
Г и н а (подходит и берет Франко за руку). Живой он, жи-
вой, но ты — ты пришел сюда пообедать. Тебе до всего этого
нет никакого дела. (Ласково уводит его к столику; оба садят-
ся. Франко закрывает лицо руками.)
Франко (немного помолчав). Ну конечно, мне нет до
этого никакого дела. Женщины — они всегда так: ничто не
имеет значения, если это происходит не с их родственника-
ми. Будь этот несчастный твоим кузеном, не знаю... братом...
будь на его месте я, в один прекрасный день... Вот тогда хо-
тел бы я на тебя посмотреть.
Г и н а. Перестань. Это совсем не одно и то же.
Франко (хрипло). А для меня — одно и то же!
Г и н а (грустно, но не слшаком-то понимая суть дела). Ну
конечно, по ком звонит колокол, и всякое такое... Все, что
происходит...
75
Хулио Кортасар
Сцена XVIII
Служащий {бьет по стойке линейкой). Метрдотель!
Вспомните-ка, что подобает делать в таких случаях. Нужно
спасать атмосферу, сами понимаете.
М е т р д о т е л ь. Вы правы.
Хлопает в ладоши. Слышится пронзительная музыка — что-то в
стиле Гарри Джеймса. Архитектор встает и приглашает Сеньору на
танец. Они церемонно танцуют, огибая столики. Музыка внезапно
прекращается, но они продолжают танцевать, словно по-прежнему
слышат ее. В течение следующего диалога они окажутся рядом
со своим столиком, сядут на места и будут движениями головы
комментировать диалог.
Сцена XIX
Судья (постепенно вновь обретая способность двигать-
ся). Это ужасно. Со мной такое впервые. За двадцать четыре
года пребывания в должности. Столько смертных пригово-
ров... и ни разу не отступить от девиза (торжественно).
«Уважение к осужденному на смерть требует, чтобы судья,
вынесший этот приговор, в день приведения его в исполне-
ние уединился в своем доме и не появлялся в общественных
местах». (Подавленно.) И вот...
Секретарь. Постарайтесь принять случившееся спо-
койно, ваша честь.
С у д ь я. Не могу, Василий Александрович, не могу!
С е к р е т а р ь. А вы попробуйте представить, что ничего
не случилось.
Судья. Стоит мне начать представлять что-либо, как все
оказывается еще хуже.
Секретарь. Ваша честь, вы ведь не виноваты. Верхов-
ный Суд должен был уведомить вас...
Судья (чуть оживившись). Да, в этом вы правы, правы,
Василий Александрович: Верховный Суд должен был бы из-
вестить меня... А мне следовало бы уединиться дома и не по-
76
До Пеуахо — ничего
называться на людях... Из уважения... Вот этого-то уважения
сегодня как раз и не было проявлено...
Архитектор, Сеньора и Сеньор Лопес красноречиво выражают свое
согласие с последней фразой и недовольно смотрят в сторону
столика Франко и Гины.
Сцена XX
Франко {касаясь руки Гины). Судья... Ты понимаешь,
это же судья! Почему он здесь, зачем?
Г и н а. Здесь или где-нибудь в другом месте... Где-то все-
гда найдется один из них.
Ф р а н к о. Но почему?
Г и н а. Так все говорят, я это сто раз слышала. Мы живем
в век осужденных и судей — тут уж ничего не поделаешь.
Я об этом столько книг читала; в книжном магазине мне уже
и в долг не дают.
Франко {тихо). Ну, так ты поняла — почему?
Г и н а. Нет. {Делает паузу). Но может быть, все и не так
плохо, как кажется. В конце концов, есть и адвокаты... ино-
гда. Да вот, например, этот сеньор — он же был адвокатом
Карлоса Флеты.
Франко. Этот-то? Да от него толку... Кого и от чего он
может защитить? Ты что — не слышала, каким тоном он го-
ворил? Он ведь сам из обвинителей — по нему сразу видно.
Из тех, кого называют: назначенный защитник. Такие толь-
ко топят тебя и делают это быстрее и профессиональнее, чем
если бы ты сам защищал себя.
Г и н а. Наверное, есть и другие. {Оглядывается.) Вот эта
сеньора, может быть... Или вон тот господин {показывает на
Сеньора Лопеса), который ест с таким аппетитом. Мне пока-
залось, что он — не на стороне судьи.
Франко. Этот? Да ты только посмотри, как он глотает! Он
готов крысу живьем сожрать. И кого может защитить эта падаль?
Г и н а. Защитник всегда есть. Вот хотя бы ты...
Франко. Я?.. (Смотрит на свои руки, которые на миг
замирают в таком положении, будто они связаны. Из-за
столика встает Клиент и подходит к Франко и Типе.)
11
Хулио Кортасар
Сцена XXI
Клиент. Можно предположить — просто так, в качестве
игры... ну, чтобы убить время, не более, — что мне тоже любо-
пытно это дело. Предположим также, что и мне омерзительны
судьи вроде этого — взвешивающие морковь и человеческие
головы на одних и тех же весах. И наконец, предположим, что
мне известно кое-что об этом господине и что я мог бы расска-
зать вам правду о нем — сейчас или чуть позже.
Франко. Ну, предположим...
К л и е н т. К сожалению, это не та правда, которой я жаж-
ду. Это не то, что мне хотелось бы прокричать во весь голос.
Ну, например {говорит тихо): «Господин судья, господин
судья, только что стало известно, что Карл ос Флета невино-
вен». Ну, как в радиопьесах, только по-настоящему. Здоро-
во, согласны? Представляете себе его рожу при этих словах?
Г и н а. О, да! Физиономия у него была бы та еще: навер-
ное, он бы стал похож на гнилой апельсин.
Франко. Хуже. Рожа у него была бы как у слизняка, не-
что среднее между Элвисом Пресли и Пиночетом.
Клиент. Вполне возможно... Хотя трудно сказать навер-
няка. Он так привык следить за своим лицом, управлять от-
ражающимися на нем чувствами. Он запросто мог бы изоб-
разить выражение величайшего горя, или же его лицо вдруг
стало бы раскалываться на кусочки и опадать мелкими че-
шуйками. {Качает головой) Да, в любом случае было бы здо-
рово знать о нем что-то, что-то такое, что-то ужасное... что-
нибудь наподобие того, что ему известно обо мне... {Берет
себя в руки.) Я имею в виду... что ему многое известно о лю-
бом подсудимом, ведь так? Перед ним любой человек чувст-
вует себя...
Франко. Жалким. Глядя на вас, это сразу понимаешь.
Да что — вы! Гина чувствует себя так же. И этот толстяк с
жирными губами. И метрдотель — эта мерзкая черепаха.
{Обращается к Продавцу, который, поговорив о чём-то с Ту-
ристкой, проходит мимо его столика.) Эй, дружище, у вас не
найдется динамитной шашки? А то попробуем — рванем вон
под тем столиком! Восхитительное зрелище — шикарный
фонтан морковки!
78
До Пеуахо — ничего
Сцена XXII
Продавец. Нет, сеньор, этого у меня нет. Но вам навер-
няка понравятся вот эти карты. Это таро... Судьба скрыта в
каждом доме, нарисованном на клочке картона.
Франко. Знаете, что я вам скажу — и это не для красно-
го словца? Нет там никакой судьбы. И вовсе не факт, что она
скрыта в нас самих. Может быть, когда-нибудь мы и обретем
ее в себе, но пока что мы слишком зависим от посторонних
судеб, от чужих предназначений, а те, в свою очередь, — от
еще более чуждых, и так — до бесконечности.
Клиент (робко). А если кто-то восстанет?
Франко. Восставать придется против других. Я хочу
сказать, что вокруг нас всегда есть они — другие — те, кото-
рые клеймят нас как скот.
Г и н а. Но право восстать все равно есть! И это уже нема-
ло. Это как семечко: в руках оно такое маленькое, а потом...
Франко. Видишь: стоило заговорить о восстании, и кое-
кто уже полумертв от страха.
Показывает на Судью, который, смотрит по сторонам, желая по-
скорее выскочить за дверь, поспешно складывает весы. Секретарь
помогает ему, стараясь делать это незаметно для остальных. Су-
дья засовывает весы под мышку, не завернув их, и направляется к
выходу. Метрдотель оказывается между ним и дверью, широко
при этом улыбаясь. Судья делает пол-оборота и направляется
вглубь сцены, к другой двери. Здесь Первый и Второй официан-
ты, повторяя действия Метрдотеля, также преграждают ему путь.
Судья идет к стойке, из-за которой Служащий показывает ему
раскрытый блокнот. Едва взглянув на страницу, Судья поспешно
отступает. Он подходит к авансцене, но, увидев публику, колеб-
лется, затем проводит по лицу рукой и, спотыкаясь, направляется
к своему столику. Секретарь следует за ним почти по пятам. Вхо-
дит Сеньора Лопес- пышная, добродушная молодая жен-
щина. Едва переступив порог, она заинтересованно смотрит в сто-
рону столика Судьи. Увидев, что за столиком никого нет, она
пожимает плечами и направляется к столику, за которым сидит
Сеньор Лопес.
79
Хулио Кортасар
Сцена XXIII
Сеньора Л о п е с. А, ты здесь. И даже уже покушал.
И настроение, наверное, стало получше, если, конечно, пере-
варивание пищи началось должным образом.
Сеньор Лопес {возмущенно). Памела, я чувствую се-
бя отлично.
Сеньора Лопес. Если у тебя не несварение, то уж на-
верняка изжога.
Сеньор Лопес. Никакой изжоги у меня нет! Я при-
нял четыре таблетки.
Сеньора Лопес. Тебе и дюжины дюжин будет мало.
Живот тебе сбрасывать нужно, тогда и полегчает. {Показы-
вает на Судью.) А этот — чего это он с весами носится?
Сеньор Лопес. Морковку взвешивает.
Сеньора Лопес. Он часом не вегетарианец?
Сеньор Лопес {презрительно). Точь-в-точь как ты.
«Ешьте лучок и будете здоровенькими». Мне тут, кстати, по-
дали цыпленка — пальчики оближешь. {Облизывается.)
Сельора Лопес. Первый раз его вижу. По-моему,
очень неприятный человек. Есть в нем что-то от насекомо-
го — холодность какая-то нечеловеческая. Насекомые — они
всегда кажутся холодными.
Сеньор Лопес. Это судья, и он в трауре.
Сеньора Лопес. В трауре? Ну, ты и завернул! ( Че-
ловек в белом делает ход. Сеньора Лопес в ответ передвига-
ет по столу рюмку.) Странное дело: мне кажется, что я его
знаю, и в то же время уверена, что никогда в жизни не ви-
дела.
Сеньор Лопес. Межвегетарианское братство. Это
если не считать того, что ты, Памела, в некотором роде ме-
диум.
СеньораЛопес. С тобой совершенно невозможно го-
ворить серьезно. {Неотрывно смотрит на Судью.) Если я его
знаю, то, наверное, и он меня знает. Странно... И карма у не-
го весьма необычная...
К столику подходит Продавец.
80
До Пеуахо — ничего
Сцена XXIV
Продавец. Сеньора, могу я предложить вам зеркало?
Сеньора Лопес. А зачем? Во всех зеркалах я вижу
одно и то же лицо.
Продавец. Жаль. Может быть, в этом... (Делает рукой
неопределенный жест и удаляется.)
Сеньора Лопес (глядя на Судью). Этот человек на-
пуган. Он боится: хочет уйти отсюда, но боится.
Сеньор Лопес. Чего он боится — так это помереть с голо-
ду, с его кроличьей диетой. И к тому же, судя по всему, одного из
его подсудимых ликвидировали не в самый подходящий момент.
Сеньора Лопес. Какие подсудимые, о чем ты гово-
ришь? Уж кто похож на подсудимого, так это он, бедный ан-
гелочек. Посмотри, нет, ты посмотри!
Судья предпринимает очередную — с меньшим размахом — попыт-
ку скрыться. Натолкнувшись на сверкающее улыбками препятст-
вие в виде Метрдотеля и обоих Официантов, он вынужден вновь
возвратиться за свой столик. Архитектор, обеспокоенно наблюдав-
ший за происходящим, принимает решение: резко встав из-за сто-
ла, он направляется к Метрдотелю. Сопровождающая его Сеньора
следует за ним, как автомат.
Сцена XXV
Архитектор. Прошу прощения и извинения, но хоте-
лось бы знать, почему вы не даете сеньору уйти?
Метрдотель. Какому сеньору, сеньор?
Архитектор. Ну, вот этому... сеньору.
Сеньора (как блеюгцее эхо). Ну, вот этому... сеньору.
Метрдотель. А, сеньору судье!
Архитектор. Да, именно сеньору судье.
Оба смотрят на Сеньору, ожидая, что она непременно повторит
последнюю фразу. Сеньора молчит.
Метрдотель. Сеньор судья может уйти, когда захочет.
Его никто не держит.
Архитектор. Извините, но это не так. Его держите вы,
вы и эти молодые люди.
81
Хулио Кортасар
Метрдотель. Нет уж это вы меня извините. Все со-
всем не так. Я никого не держу. Как и эти молодые люди.
Господин судья идет к дверям, видит нас и — возвращается
за свой столик. Почему — у него, наверное, есть на то свои
соображения. (Доверительно.) И к тому же — он до сих пор
не заплатил по счету.
Архитектор. Я просто убежден в том, что вы с ваши-
ми приспешниками осуществляете давление на господина
судью с целью не дать ему вернуться... вернуться... ну, я не
знаю — в суд, например.
Сеньора. Готова сказать и повторить все слово в слово.
Такой уважаемый человек, истинная опора общества...
Архитектор. Это неслыханно!
Сеньора. Такого нельзя терпеть!
Архитектор. Аскетичный человек, ревнитель строго-
сти нравов!
Судья вздрагивает и жестами выражает свое согласие с последними
словами в свой адрес, но делает это не глядя на говорящих, словно
его движения лишь случайно совпали со словами Архитектора.
Сеньора. Это же судья!
Судья вновь кивает.
Архитектор. Опора, фундамент, истинный столп об-
щества!
Судья кивает.
Сеньора. Кто бы защитил нас от преступности, если бы
не такие люди, как он?
Судья кивает.
Сцена XXVI
Американская туристка. Метрдотель, р1еазе!
Метрдотель (со вздохом). Уез, мадам.
Американская туристка. Всье, что говорьят эти
гоуспода, абсольютно правилноу, абсольютноу, уегу {ше,
тйееА.
82
До Пеуахо — ничего
Метрдотель. ОГсоигзе, мадам. Науе а за1ас1, мадам. На-
пример, из латука.
Американская туристка Потоум,потоум.Ясна-
чьяла хотьеть сказать, что в дьемократьической страна
ньельзя закрывай двьерь пьеред ноусом добропорьядочный
сйюеп. {Воодушевляется собственными словами.) И йесче я
хотьеть сказать, что этот сеньор с'удья быть избран {от 1пе
реор1е, Ьу Ле реор1е апс! 1о Ле реор1е1...
Слышится гимн «5рап#1ес1 З^агз апД Ваппегз», звуки которого заты-
кают рот Американской туристке. По знаку Метрдотеля к ее столи-
ку подходит Второй официант с большой вазочкой взбитых сли-
вок. Он начинает скармливать Американской туристке взбитые
сливки большими ложками; та ест — под негодующими взглядами
Архитектора и Сеньоры; они возвращаются к своему столику, жес-
тами выражая упрек и уныние. Едва они успевают сесть, как Слу-
жащий, у которого в руках какая-то открытая книга, начинает во
весь голос смеяться, показывая пальцем на Клиента; тот, в свою
очередь, пугается и не сходя со своего места начинает дрожать.
Сцена XXVII
Служащий. Ха-ха-ха! Все кончено! И ничего тут не по-
делаешь!
Клиент (привстав со стула). То есть как? Как это — ни-
чего не поделаешь?
Служащий. Ничего1 Вот, я только что обнаружил пра-
вило, отменяющее все вышеназванные! В Пеуахо нельзя по-
слать ничего!
Клиент (заламывает руки). В Пеуахо ничего не ото-
слать! В Пеуахо ничего не отослать!!!
Сцена XXVIII
Франко (обращаясь к Служащему). Что все это значит?
В каком смысле — в Пеуахо ничего не отослать? Зачем вы
мучаете этого человека?
1 Для народа народом и на благо народа {англ.).
83
Хулио Кортасар
Служащий {несколько удивленно). Вы полагаете, что он
мучается? Уверяю вас, это не входило в мои намерения.
Я всего лишь оповестил его о том, как обстоят дела.
Клиент. Ничего, в Пеуахо — ничего!
Служащий. Ничего. Вам не удастся отправить ни че-
моданы, ни коробки с книгами, ни обезьянью мумию. Как я
вам сочувствую. Вы ведь так хотели послать свои вещи!
Франко (подходит с явно угрожающими намерениями).
И почему же ничего этого нельзя отправить туда, куда тре-
буется? Давайте разберемся.
Служащий. Потому что в силу вступили новые прави-
ла — вот почему! Только что! Сегодня, с десяти утра!
Судья подпрыгивает на месте и вновь пытается убежать. Повторяется
все то же, что и ранее.
Клиент. Что же мне делать? Что мне делать?!
Г и н а (подходит к столику Клиента и пытается успоко-
ить, ободрить его). Да не переживайте вы так, сеньор. А
что — вам действительно так уж нужно отправить эти вещи?
Клиент. Да... да... И только сейчас я по-настоящему по-
нял это... Да, это вопрос жизни и смерти. Все эти вещи... как
бы вам объяснить... Понимаете, они — как кислород для за-
дыхающегося больного, как кровь... да, как кровь... ну, для
переливания... (Судья подпрыгивает.) Представьте себе че-
ловека, умирающего от потери крови. Представили? Лужа
вытекшей крови, и единственная возможность спасти его —
это переливание крови. Нужно успеть, и тогда...
Служащий (почти ласково). Увы, слишком поздно. До
десяти утра возможность еще была. Особенно — на собаках,
на собаках, которые, на мой взгляд, являются лучшим спосо-
бом доставки. Но сейчас... увы...
Демонстративно рвет бланк заказа, подписанный Клиентом. Кли-
ент закрывает глаза руками и стонет. Гина, ласково погладив его по
голове, возвращается к своему столику. Франко гневно смотрит ей
вслед и оборачивается к Служащему.
Франко. Раскроить бы башку этому гаду. Да здесь каж-
дому второму рожу набить надо. (Решаясь на что-то.) А по-
чему бы и нет? Хочется — так хочется. Слушайте, вы, сын ве-
личайшей...
84
До Пеуахо — ничего
Служащий резко взмахивает правой рукой и с размаху бьет ладо-
нью о стойку. Этот жест словно парализует Франко. Он обрывает
себя на полуслове и застывает в неподвижности.
Служащий. Как нож сквозь хлеб с маслом. Вы сами так
сказали — совсем недавно. Любопытное дело, как все схо-
дится. Нет, если приглядеться, все в мире оказывается очень
похожим. Вот вы, например, очень похожи на человека, ко-
торого я видел однажды, видел недолго — всего несколько
секунд... И именно в это время суток.
Франко {словно загипнотизированный). Он был похож
на меня?
Служащий. Да, немного. Я и видел-то его так, мельком,
едва-едва. Руки у него были... Сами понимаете, когда у чело-
века руки... Он так меняется, просто не узнать... {Мягко.) Как
человек меняется, как меняется...
Франко {механически заводит руки за спину и чуть на-
клоняет голову). Я действительно похож на него?
Судья встает, задевая стол, и, отчаянно жестикулируя, подает Слу-
жащему знаки, чтобы тот ответил на заданный вопрос отрицательно.
Служащий улыбается.
Служащий. Да, очень похожи.
Франко. Как сын на отца? Как брат похож на брата?
Как один человек — на другого?
Служащий не отвечает. Гина берет Франко за локоть и ведет его,
говоря что-то на ухо, к столику; руки Франко по-прежнему сцепле-
ны за спиной. Он, почти падая, опускается на стул и чуть подается впе-
ред. Сеньор Лопес рассерженно стучит рукой по столу. Метрдотель
поспешно направляется к нему.
Сцена XXIX
Сеньор Лопес. Возмутительно! В самбуке огромный
червяк!
Метрдотель. Сеньор Лопес, червяков там просто быть
не может!
Сеньор Лопес. Но это же червяк!
85
Хулио Кортасар
Метрдотель. Это? Да это палочка ванили!
Сеньора Лопес встает и направляется к столику Судьи.
СеньорЛопес. Впервые вижу, чтобы ваниль так скор-
чило.
Метрдотель. Дело в том, что пока самбук взбивали...
Сеньор Лопес. Принесите мне мороженое с кремом.
{Метрдотель проворно уходит, унося самбук). С кремом и с
шоколадом!
Сцена XXX
Сеньора Лопес {Судье). Господин судья, а почему вы
не уходите?
Судья. Добрый день, сеньора... Да вот... Я, кстати, как
раз собирался уходить...
Секретарь. Мы вот завернули весы и сейчас пойдем.
Сами понимаете, сеньора, весы — инструмент хрупкий...
А точные весы...
Сеньора Лопес царственным жестом требует, чтобы Секретарь
удалился. Тот испуганно повинуется и наблюдает за дальнейшим
развитием сцены, прислонившись к дальней стене.
Сеньора Лопес. Я все хочу поговорить с вами. Мне
любопытно, как вы... нет, я не скажу — боитесь... Скорее —
как вы волнуетесь, беспокоитесь. Да, так, пожалуй, будет
точнее и лучше.
Судья. Сеньора... Если не ошибаюсь, я не имею чести...
Сеньора Лопес. Во всяком случае, мое лицо вам ка-
жется знакомым.
Судья. Да... Странно... Настолько знакомым... Как ка-
кое-нибудь слово, которое знаешь, потому что пользуешься
им постоянно... {Смущенно.) Извините, я ничего такого не
имел в виду... Я...
Человек в белом делает ход, на который Сеньора Лопес отвечает,
передвигая весы в центр стола; затем сама садится напротив Судьи.
Сеньора Лопес. Ну, скажем так: у вас ощущение, что
вы меня где-то видели.
86
До Пеуахо — ничего
Судья. Именно так, вы правы. Может быть, именно
здесь. {Показывает на столик, за которым сидит Сеньор Ло~
пес.) Я постоянно встречаю здесь вон того господина, кото-
рый ест с таким аппетитом, с такой... а впрочем — почему бы
и не сказать, как есть... с такой радостью.
Сеньора Лопес. Это мой супруг, бедненький.
Судья (неожиданно быстро и механически, почти как
попугай). Не может быть, Мириам, не может быть. (Вздраги-
вает.) Да что это со мной? Сеньора, примите мои извине-
ния. Видимо, я изрядно перенервничал.
Сеньора Лопес (смотрит на него, улыбаясь). Ниче-
го страшного. Просто вы, наверное, приняли меня за другую
женщину, которую зовут Мириам.
Судья. Невероятно. Со мной такого в жизни не бывало!
Сеньора Лопес. А кто такая эта Мириам?
С у д ь я. А вы... это... Я в том смысле, что мне на какую-то
секунду показалось... Мириам? Нет, понятия не имею, кто
она такая.
Сеньора Лопес. Такое бывает.
С у д ь я. Но почему со мной? Нет, так нельзя. Это неверо-
ятно... Судья должен быть выше всего этого... ну, того, что
случается с другими, с теми, которые... которые не судьи. Ес-
ли у служителя закона вдруг начнутся галлюцинации, если
он, скажем, будет спать наяву, то куда, скажите мне, зайдет
правосудие?
Сеньора Лопес. Да, обвиняемым тогда не позави-
дуешь.
Судья (вытирает ладонью лоб). Подсудимым... Нет-
нет... не нужно... давайте не будем об этом... Я еще раз прино-
шу вам свои извинения, но сегодня все действительно... мне
кажется... как бы это сказать... каким-то не таким. Даже сень-
ор Лопес, ваш достойнейший супруг... даже он кажется мне
не таким, как обычно. (Сеньор Лопес в этот момент занят
пожиранием огромной порции мороженого.) Как же он счаст-
лив! Как он ест, вы только посмотрите!
Сеньора Л о п е с. Ну да, конечно. Вы ведь на диете.
Судья. Да, и на строжайшей, на жесточайшей, но — не-
обходимой, необходимой настолько, насколько порой быва-
ет нужна сама жестокость.
87
Хулио Кортасар
Сеньора Лопес. А почему бы вам не нарушить ва-
шу диету — хотя бы на один день? Возьмите пример с мо-
его мужа, съешьте хотя бы мороженое — как он. Попробуй-
те, и увидите, как очень многое вокруг вас изменится.
(Хлопает в ладоши. Появляется Первый официант.) Офи-
циант, принесите господину судье сливочное мороженое с
шоколадом!
Сцена XXXI
Секретарь (торопливо). Нет-нет, ваш-честь, вы же са-
ми прекрасно знаете, что ваше здоровье по-до-рва-но!
Сеньора Лопес. Прочь отсюда, приставучий челове-
чек!
Судья (безвольно). Извольте удалиться, Василий Алек-
сандрович!
Секретарь. Ваша честь!
Сеньора Лопес. Не обращайте на него внимания. Он
и вправду жутко похож на змею. Сейчас нам принесут моро-
женое, вкусное-превкусное, мы его съедим и почувствуем се-
бя совсем другим судьей. Это же так легко — проще просто-
го: представьте, что вы лежите в саду на травке, под деревом,
и вам нужно только протянуть руку, чтобы сорвать яблоко —
такое румяное, такое ароматное...
Судья. Яблоко?
Сеньора Лопес. Да нет же, мороженое.
Сцена XXXII
Архитектор, сопровождающая его Сеньора и Американская турист-
ка встают, умоляюще протягивают к Судье руки и обращаются к
нему на манер древнегреческого хора из студенческих универси-
тетских спектаклей, то есть — скорее плохо, чем хорошо, или
даже — изрядно плохо.
X о р. О, ваша честь! Не ешьте мороженого! Не ешьте! Не
нарушайте диету!
Секретарь. О, ваша честь!
88
До Пеуахо — ничего
Хор. Ваша честь соблюдайте диету!
Вашу строгую диету,
диету, на которой сидят столпы,
столпы, на которых стоит наше общество;
диету, на которой сидят камни,
камни, которые составляют фундамент,
фундамент общественных институтов.
Не ешьте мороженого.
Оно уравняет вас с... (цедят сквозь зубы какое-то
слово) приравняет к... (цедят то же слово).
Оно поставит вас на одну доску с... (цедят слово)\
Ах, ваша честь, не ешьте это сливочное мороженое
с шоколадом!
Секретарь. Ах, ваша честь!
Архитектор (механически). О, неподкупнейший и бес-
корыстнейший жрец храма Правосудия, самая суть нашего
общества, отец-покровитель невинных, карающий бич...
(бормочет все то же слово, но запинается, осознает свою
ошибку и, словно в наказание, бьет себя ладонью по лбу)
...этих — преступивших закон, конечно же!
Американская туристка (отчаянно листая раз-
говорник). Сльедуйет мьеньять шины каждыйе дватцат тысь-
яч килоумьетров... ОЬ, с1еаг! Неге 15 \Х\ \УЬу, уои \^опс!егГи1
тап1, прьекрасный чьеловьек, уошингтонски Капитолий, ро-
зеттски камьень... Му ^оосЬезз, И 1оокз \\топ§ а§ат!2
СеньораЛопес. Не обращайте на них внимания. Сей-
час вам принесут вкуснейшее мороженое. Вот увидите, сна-
чала от него словно повеет фиалками, но это лишь потому,
что в той же морозилке у них хранятся кролики и баклажа-
ны. Со второй же ложки вы доберетесь до шоколадного слоя,
и тогда...
Судья облизывается.
Хор (со стоном при виде того, как реагирует Судья). Ва-
ша честь, не ешьте мороженое!
Сеньора Лопес. Ваша честь, ешьте!
1 Вот оно! Вы прекрасный человек (англ.).
2 Бог мой, это, похоже, опять не то! (англ.)
89
Хулио Кортасар
Хор. Нет-нет, ваша честь!
Франко {кричит). Заткнитесь, вы, псы поганые!
Гина. Рабы! Мерзкие отбросы!
Появляется плакат «РАЗГОВАРИВАТЬ, СИДЯ ЗА РАЗНЫМИ
СТОЛИКАМИ, ЗАПРЕЩАЕТСЯ».
Сцена XXXIII
Адвокат {медленно встает из-за стола, тем временем ос-
тальные, усталые, выпустившие пары, механически рассажи-
ваются по своим местам). Уважаемые господа сотрапезники!
Не так часто доводилось мне брать слово, чтобы с таким удо-
вольствием обратиться к присутствующим, чтобы призвать их
уделить внимание этому случаю, который в сложившихся об-
стоятельствах приобретает характер, я бы сказал, почти что по-
учительной аллегории. И действительно, прямо здесь, в этом
зале достойнейшие представители общества, финансовых кру-
гов и местной промышленности, — все вместе выражают свою
обеспокоенность происходящим. Ведь этот случай — каким бы
незначительным на первый взгляд он ни показался, — на самом
деле приобретает глубочайший смысл, ибо создает угрозу на-
шим самым важным и выстраданным принципам, более того —
компрометирует их. Господа, этот эпизод, если не присматри-
ваться к его сути, может показаться совершенно безобидным,
тем не менее...
Человек в белом делает ход. Первый официант приносит огромную
вазу с мороженым и ставит ее на столик перед Судьей. Тот тайком
потирает руки и с жадностью смотрит на мороженое. Сеньора Лопес
протирает салфеткой ложечку и с улыбкой протягивает ее Судье.
Архитектор, Сеньора и Американская туристка встают и в ужасе за-
ламывают руки. Адвокат тем временем продолжает распространять-
ся о происходящем в том же стиле и в тех же терминах, что и ранее.
Мороженое превращается в центральную точку сцены; все смотрят
на него с беспокойством.
Адвокат. ...этот пустяк, эта ерундовина, эта фигови-
на, этот ноль без палочки, эта мелочевка тем не менее об-
нажает...
90
До Пеуахо — ничего
Метрдотель подходит к Адвокату со спины, кладет ему руки на
плечи и усаживает на стул. Все это должно напоминать чертика из
табакерки, которого постепенно, сжимая понемногу в пружину,
возвращают на место в коробочку. Адвокат умолкает. Судья, с ложеч-
кой в руке, озабоченно смотрит на мороженое. Сеньора Лопес и сам
Сеньор Лопес ободряющими жестами побуждают его приступить к
еде. Женппша в зеленом стучит ножом по бокалу. Наступает тишина.
Сцена XXXIV
Женщина в зеленом. Сеньор судья, а оно ведь мо-
жет быть и отравлено.
С у д ь я (в ужасе). Нет-нет! Почему? Зачем отравлено?
Морковь же не была отравлена? Тогда почему мороженое?
С какой стати это мороженое должно быть отравлено, ска-
жите мне? Нет, объясните — почему?
Женщина в зеленом. Только не говорите потом,
что вас никто не предупреждал.
Судья (то придвигая к себе ложку, то отодвигая ее).
Метрдотель! Не может же быть, чтобы это мороженое оказа-
лось отравленным.
Клиент (победив свой страх, шаг за шагом подбирается
к столику Судьи. Говорит взволнованно). А вы его съешьте,
господин судья. Да ешьте же, не отравлено оно! Вы же так
хотите его съесть, вам так хочется! И вы прекрасно знаете,
что вам его хочется!
Судья. Да... так хочется!
Сеньора Лопес. Ну так ешьте же, ешьте! Посмотри-
те на Лопеса: ах, как он облизывается!
Судья. Ах, Мириам, и это говоришь мне ты... (Другим го-
лосом.) Я снова приношу вам свои извинения, Сеньора, я по-
чему-то упорно продолжаю путать вас с...
Сеньора Лопес. Да-да, с Мириам, я в курсе. Но это
абсолютно ничего не значит и никак не обижает меня. А вот
мороженое у вас того и гляди растает.
Клиент. Да, ваша честь, вот-вот растает. Ешьте же его,
ешьте!
Хор (глухо, в сторону). Нет-нет, ваша честь, не ешьте мо-
роженое...
91
Хулио Кортасар
Судья (почти механически). Сеньор Лопес — он такой
счастливый, ты же понимаешь меня, Мириам?.. (СеньорЛопес
ест мороженое большими кусками; вслед за ним Судья делает
такие же утрированные глотательные движения, тем не ме-
нее не прикасаясь к своему мороженому.) Кто он такой — се-
ньор Лопес? Мириам, я завидую сеньору Лопесу... Я чувст-
вую, что рядом с вами и рядом с сеньором Лопесом всегда
столько мороженого, столько всего вкусного... И не только,
далеко не только это... А еще рядом с вами — ни диеты, ни ре-
жима, ни весов, ни Василия Александровича!
Г и н а (мстительно). Ни плохих новостей в десять утра.
Служащий. Тсс! А вы не суйтесь!
Франко. Это еще почему, нахлебник? Эта дурная но-
вость — единственная правда за весь день. Она, да еще чер-
вяк в тарелке у этого обжоры.
Г и н а (кричит Судье). Ни плохих новостей в десять утра!
Франко (презрительно). Зачем ты ему говоришь это?
Брось. Разве не видишь — это же бесполезно.
Г и н а. Я хочу быть червяком в его тарелке! Плохие ново-
сти! Плохие новости!!!
Франко. Это не выражается ни словами, ни криком. По-
нимаешь, мы с тобой сами для них — словно те самые дур-
ные новости. Поэтому я уже не могу ни говорить, ни кри-
чать... Я и есть само известие, этот человек со связанными за
спиной руками!
Г и н а (смотрит на него, хочет погладить по голове). Да, я
так и думала: он наверняка должен быть похожим на тебя. Хо-
тя бы немного. Свободный, красивый — и такой плохой... Из
тех, кто, сверкая глазами, идет по жизни с сигарой в зубах...
Ф р а н к о. Я действительно плохой?
Г и н а. Ты такой живой! А ведь это не прощается, сам зна-
ешь. Для большинства это самый страшный грех, хуже не
бывает.
Франко. Странно как-то... Ты такой живой, и вдруг —
тебе заламывают руки и связывают их за спиной.
Служащий (как бы про себя). Тонкой, очень мягкой ве-
ревкой, почти ленточкой.
Г и н а (непритворно расплакавшись). Даже чтобы поку-
рить, кто-то должен поднести к их губам сигарету, затем
92
До Пеуахо — ничего
убрать ее — словно они вдруг снова стали детьми, младшими,
и снова нужно помогать им во всем: помогать одеваться,
помогать есть...
С л у ж а щ и й. И — хороший глоток рома. Ром отличный,
антильский.
Сцена XXXV
Женщина в зеленом {сухо хлопает в ладоши). Лад-
но, хватит болтать не по делу. Оставьте в покое сеньора су-
дью, пусть спокойно поест.
Сеньора Лопес. Вот и мы об этом. Пусть поест! Ему
это так нужно.
Судья (все не осмеливаясь прикоснуться к мороженому
ложкой). Ах, Мириам, Мириам... Подумать только! А ведь
сеньор Лопес может делать все, что захочет... и никаких тебе
весов, никакой моркови, никаких апелляций, пересмотров,
возвратов дел, никаких кассаций и никаких...
Служащий. ...приведений в исполнение.
С у д ь я. О нет, только не сегодня! (Сужасом отодвигает
мороженое.) Я больше не могу, не могу! Но ведь существует
долг, понимаешь, Мириам, что это такое, что значит — долг?
Сеньора Лопес (ласково; старательно скрывая раз-
дражение). А вы-то сами уверены в том, что правильно по-
нимаете, что значит долг? Как все любят порассуждать о
долге! Это слово твердят всякий раз, когда причиняют вред
и страдания кому-либо, порой даже самим себе.
Судья (пытается придать голосу больше силы). Долг,
Мириам, это... Как бы тебе объяснить... Долг — это то, поче-
му я вынужден есть одну морковь, ибо долг...
Адвокат (видя, что Судья не уверен в себе и не знает,
что сказать дальше, приходит ему на помощь). Вы абсолют-
но правы, ваша честь. И именно вы — великолепный пример
служения долгу. Двадцать пять лет исполнения своего дол-
га, осуществления правосудия — безупречного исполнения
и служения...
Архитектор, Сеньора и Американская ту-
ристка. Абсолютно безупречного!
93
Хулио Кортасар
Адвокат. Каждый день в своем кабинете или в зале су-
да, пунктуально — хоть часы проверяй...
Хор. Хоть часы проверяй!
Адвокат. Каждый полдень — в этом строгом и аскетич-
ном заведении, он как птичка клюет свои сто граммов овощ-
ной продукции.
Хор. Как птичка!
Судья. Почтенные господа, члены... Нет, я хотел ска-
зать — господа...
Клиент (на протяжении всей последней сцены нервнича-
ющий и взволнованно заламывающий руки). Не съел, не съел!
Оно все растаяло, весь крем и весь шоколад! И что теперь?
Опять, опять опасность... Мы все опять под угрозой... Я сно-
ва... Мы подвергаемся...
Служащий. В Пеуахо — никак, никоим образом. Абсо-
лютно ничем и ничего.
К л и е н т. С каждым мгновением все становится ужаснее
и ужаснее... Вот-вот настанет моя очередь... Да-да, прямо
сейчас, через какие-то пять минут... Да, я слышу... я уже слы-
шу!.. Нет, я не хочу... не надо, я не хочу... простите, простите
меня!..
Служащий. Тсс! Это что за вопли! В таком месте... (Па-
уза.) И потом — опасности уже нет. На сегодня. Все позади.
Десять утра — уже в прошлом.
Клиент. Да, но завтра... и потом...
Сеньора Лопес (огорченно-возмущенно). Ну вот! По-
смотрите на это свинство, образовавшееся в вазочке! И ради
этого я ломала комедию, подсаживалась к его столу, угощала
и увещевала его, предлагая съесть такое вкусное мороженое!
Судья. Простите меня. Я так хотел его, так хотел его
съесть, но во мне — словно какой-то барьер, который я не мо-
гу преодолеть. Все говорят мне под руку, все обижают меня...
все ругаются со мной... (Жалобно жалуется.) Ругаются и
спорят — с кем? — со мной, представляющим... это, как его...
И вот передо мной восхитительнейшее, аппетитнейшее мо-
роженое... Я мог бы съесть его — и мне никто, никто не по-
смел бы и слова сказать... Я уверен, никто!
Сеньора Лопес. Все, поздно. Вы меня разочаровали.
Впервые в жизни я разочарована.
94
До Пеуахо — ничего
Судья. Мириам...
Сеньора Лопес. Да замолчите вы1 Со мной такого
еще не бывало... Где это видано: предложить мороженое
или — яблоко... а вместо того, чтобы откусить, прожевать и
проглотить...
Сцена XXXVI
Сеньор Лопес {строго). Лили, иди сюда немедленно
и сядь за наш столик!
Сеньора Лопес. Иду, дорогой. (Возвращается к сто-
лу, бросив последний уничтожающий взгляд на Судью. К сто-
лику Судьи пробирается Секретарь.)
Секретарь. Ваша честь... нужно воспользоваться мо-
ментом. Пора уходить.
С у д ь я. Я не хочу уходить. Я же не съел мороженое, не
так ли? Вот оно — больше похоже на суп. (С безграничной
тоской.) Я так и не съел его, не съел то, чем угостила меня
Мириам...
Сцена XXXVII
Франко (давит ногой окурок — так, словно это не оку-
рок, а Судья). Не съел и не мог съесть, потому что трус!
С у д ь я. Да вы... да кто вы такой, чтобы сметь говорить
мне подобное?!
Франко (передразнивает его). -«Уважение к осужденно-
му на смерть требует, чтобы судья, вынесший приговор,
уединился в своем доме и не показывался на людях в день
приведения приговора в исполнение».
К л и е н т (со стоном). В Пеуахо — никак, ничего, ни-
чего!..
С у д ь я. Я ведь никогда, ни разу за всю мою жизнь не ел
мороженого. Мне нельзя...
Г и н а (насмешливо). И почему же?
С у д ь я. Не знаю... То есть... Мне бы очень хотелось, но
это невозможно... Диета и...
95
Хулио Кортасар
Г и н а {откровенно издеваясь). Какая чушь, ваша честь!
Ну всего одна ложечка, и что — что-нибудь изменилось бы?
Ну конечно, мир бы рухнул, изменился бы до неузнавае-
мости!
Ф р а н к о (с горечью). Не знаю, не знаю... Изменилось бы
только будущее, а прошлому до этого мало дела. Ну что мне
с того, возьми он да съешь мороженое? Я все равно буду по-
хож на того, другого, все равно я всегда буду чувствовать,
как меня берут за локти и ведут...
Г и н а (уже не смеясь). Нет, Франко, нет! То, что я гово-
рю, кажется глупостью, но поверь: будущее тоже способно
очистить прошлое, изменить его.
Ф р а н к о (с тоской). Никто не сможет развязать уже
мертвые руки.
Г и н а. Твои руки свободны, любимый. В твоих руках бу-
дут развязаны, освобождены руки других... других — таких,
как Карлос Флета...
Сцена XXXVIII
Метрдотель (сильно стучит ногой об пол, что немед-
ленно привлекает к нему внимание всех присутствующих).
Карлос Флета? Что — опять все с начала? Между прочим,
господа, мы скоро закрываемся.
Архитектор (Сеньоре). Хорошо сказано. И вовремя.
Я как-то отвлекся и забыл о том, сколько времени. (Удовле-
творенно вздыхает.) Ах, какое облегчение приносит созна-
ние выполненного долга! Что ж, теперь мы, наверное, уже
можем идти — став в очередной раз свидетелями непреклон-
ности господина судьи, вновь восхитившись цельности его
натуры, бескомпромиссности, его верности долгу, его непре-
клонности...
Американская туристка. Нье-пре-клон-нос-тьи?
Какое странное слово...
Подходит к Архитектору и Сеньоре, улыбается им, и все трое, до-
вольные, уходят, по пути почтительно поклонившись Судье, который
церемонно отвечает на их поклоны.
96
До Пеуахо — ничего
Метрдотель (подходит к столику Клиента и хлопает
в ладоши). Сеньор, мы закрываемся.
Клиент (погруженный в свои мысли, от неожиданности
подпрыгивает). Ах, да! Конечно, конечно, пора закрываться.
(Смотрит в сторону стойки с робкой мольбой на лице.)
Я только подумал, что... может быть... хотя бы коробку с кни-
гами...
Служащий непреклонно качает головой. Клиент смотрит на Су-
дью, словно чего-то ожидая. Судья поднимает руку и делает какой-
то неопределенный жест — может быть, даже подзывая Клиента
Тот, присев от ужаса, пятится к двери, разворачивается и, натыка-
ясь на столы, мчится к дверям. Тем временем Первый официант
подает Адвокату шляпу и зонтик. Адвокат уходит — неторопливо и
с достоинством, — попрощавшись с Судьей почтительным кивком
головы. Метрдотель подходит к столику Франко и Гины.
Метрдотель. Молодые люди, мы закрывается.
Франко. Счет. Даже за какой-то обед — и то приходит-
ся платить.
Г и н а. Обед был вкусный. Особенно суп. (Осторожно
ощупывает пальцами горло.)
Второй официант (подходит по знаку Метрдоте-
ля). Три песо двадцать сентаво, плюс — три песо двадцать и
еще три двадцать. Итого — девять шестьдесят.
Франко, не слушая, бросает на стол банкноту и встает. Он смотрит
на Судью и делает шаг в его сторону; Метрдотель мягко удерживает
его, взяв за локоть.
Метрдотель. Идите и ни о чем не беспокойтесь. Я сам
им займусь.
Франко (презрительно). Вы?
Метрдотель. Да, я. Или кто-нибудь другой, но обыч-
но я. Идите же! Улицы созданы для того, чтобы ходить по
ним. Четная сторона — солнечная.
Г и н а. И парк тоже там. Воробьи, арахис... И солнце, как
говорит сеньор.
Метрдотель (со вздохом). Да, солнце. Какое многообе-
щающее слово, какая высочайшая похвала! И быть живым.
Живым, понимаете: быть живым! Идите же, пользуйтесь
этим! Уходите!
4 X. Кортасар
97
Хулио Кортасар
Метрдотель легко подталкивает их к выходу; подходят Первый и
Второй официанты и, улыбаясь, провожают-конвоируют их до две-
ри. Гина почти повисает на руке Франко, который, забыв о Судье,
идет и смотрит вокруг, улыбаясь. Едва они выходят за дверь, как
Судья вскакивает из-за столика, будто бы намереваясь броситься
бегом им вслед, но Официанты делают пол-оборота и перекрывают
подход к двери. Сеньор Лопес и Сеньора Лопес шумно, с шуршанием
салфеток встают и проходят перед столиком Судьи.
Сеньор Лопес. Всего доброго, сеньор.
Судья. Всего доброго.
Сеньора Лопес. Прощайте.
Судья. Мириам, я бы хотел...
Сеньор Лопес {надменно). Сеньор, вы заговаривае-
тесь. (Обращается к Сеньоре Лопес.) Лили, почему он назы-
вает тебя Мириам?
Сеньора Лопес. А я откуда знаю? Может быть, мое
имя вызывает у него неприятные воспоминания или просто
не нравится. Я тебе скажу, что людям его типа мое имя обыч-
но не нравится.
Сеньор Лопес. Все вегетарианцы одинаковы.
Сеньор Лопес громко рыгает на выходе. Судья торопливо провожа-
ет взглядом Сеньору Лопес, пока та не скрывается из виду, затем
грустно вздыхает. Женщина в зеленом встает и подходит к стойке,
где ее ждет улыбающийся Служащий.
Женщина в зеленом. Устал?
Служащий. Немного. Совсем чуть-чуть. Оказывается,
это не так уж и трудно.
Женщина в зеленом. Да, на самом деле это не са-
мая трудная работа. Тебе не на что жаловаться.
Служащий. Ая и не жалуюсь. Жалуется тот, другой.
Женщина в зеленом. Что — и сегодня снова?
Служащий. Да. Опять вопли и всякое такое.
Женщина в зеленом. Если честно... Странное дело,
не понимаю я вас. Дело-то минутное, усилий никаких. И все-
го-то нужно — немного опуститься, пасть.
Судья начинает внимательно прислушиваться к разговору. Секре-
тарь, также слушавший диалог, начинает отступать с выражением
испуга на лице; дойдя до двери, он так же, пятясь, выходит на улицу.
98
До Пеуахо — ничего
Первый и Второй официанты выходят, унося подносы, полные
тарелок и приборов. Метрдотель стоит, скрестив руки, спиной к
зрителям, и смотрит на Человека в белом. Судья подает знаки
Продавцу, который, сидя в одном из углов, рассматривает и пере-
бирает не видимое зрителю содержимое своей корзины. Продавец
улыбается, делает несколько шагов, останавливается и делает ру-
кой отрицательный жест. Судья умоляюще складывает руки, пы-
тается начертать в воздухе образ зеленого рейсфедера, но Про-
давец снова взмахивает рукой и уходит, не оглядываясь. Судья
сражен наповал.
Служащий. Кстати, вы только что сказали...
Женщина в зеленом. Да, сказала, что глупо так со-
противляться, что на самом деле от вас всего-то и требует-
ся — чуть-чуть пасть, опуститься, самую малость.
Служащий. Да, сразу видно, что вы никогда не де-
лаете этого лично. Все слова, слова, а как дойдет до дела...
Многие думают, что им удастся сохранить спокойствие, а
потом — когда видят перед собой эту... это приспособ-
ление...
Женщина в зеленом. Следует признать, что красо-
той этот аппарат не блещет. {Пожимает плечами.) В конце
концов, каждому свое, а о вкусах не спорят. Можешь пере-
дохнуть пару дней.
Служащий. Сеньора, это правда? Если честно, я так бы
хотел побыть недельку-другую у себя на дачке...
Женщина в зеленом. Выкашивая травку, осмелюсь
предположить?
Служащий. У меня нет косы. Нет — и все. Не правит-
ся мне этот инструмент. Почему — сам не знаю.
Женщина в зеленом. Мне тоже не нравится, по что
поделаешь. Ладно, уговорил: даю тебе отпуск на двенадцать
суток.
Служащий. Спасибо, огромное спасибо!
Собирает книги, блокноты, папки и поспешно уходит. Женщина
в зеленом медленно заходит за спину Метрдотелю. Судья сидит
неподвижно, сжав руками голову. Фактически он единственный
посетитель, оставшийся в кафе. Женщина в зеленом смотрит на
Человека в белом.
Человек в белом {делая ход). Мат.
99
Хулио Кортасар
Женщина в зеленом кладет руки на плечи Метрдотелю и подталкива-
ет его вперед, словно робота или шахматную фигуру. Затем она без
спешки уходит, улыбаясь как бы самой себе. Метрдотель, по-прежне-
му спиной к публике, подходит к столику Судьи и останавливается.
Метрдотель. Ваша честь, мы закрываемся.
Судья (подпрыгивает). А? Что? Да-да, конечно. Пожа-
луйста, счет.
Метрдотель. Счет уже оплачен, ваша честь.
С у д ь я. То есть как?
Метрдотель. Я говорю: счет оплачен.
С у д ь я. Не понимаю... (Вздрагивает.) Почему вы на ме-
ня так смотрите?
Метрдотель. В час расплаты лучше смотреть друг другу в
глаза Но на самом деле я смотрю не на вас: скорее — сквозь вас
Судья. Сквозь меня?
Метрдотель. Я смотрю на то, что как бы является ва-
ми, смотрю на свою жизнь.
Судья (беспокойно). Ваша жизнь... (Оборачивается к
двери и с тоской в голосе зовет.) Василий Александрович!
Метрдотель. Никого нет, ваша честь. Здесь никого
уже нет. Остались только вы.
Судья. Как — только я? (Удивленный, поднимает руку и
указывает на Метрдотеля.)
Метрдотель. А, я... Так меня нет. На самом деле меня
нет. Вы меня видите, но не смотрите на меня. Вы вынужде-
ны меня видеть, это обязательное, навязанное вам видение.
У вас не получается не видеть меня, поэтому я здесь. А рань-
ше, бывало, вы долго смотрели на меня, очень пристально
смотрели, день за днем.
Судья. Раньше? Где, когда?
Метрдотель. Не здесь, в другом месте. Там, где я не
был метрдотелем.
Судья (медленно вставая из-за стола). В другом месте...
Да... Раньше... В другом месте... Среднего роста... на левой
руке татуировка...
Метрдотель (закатывая левый рукав). Якорь и змея.
Судья. Но... но как?.. Как? (Его шатает, он опирается
на край стола.) Это... нет, это просто кошмарный сон! Я ус-
нул, и мне снится сон! Я сплю... Нет-нет, точно, я сплю!
100
До Пеуахо — ничего
Метрдотель. Отличное решение вопроса, вы со-
гласны?
Судья (дико кричит). Карлос Флета-а-а!!!
Ничком падает на стол и остается лежать неподвижно. Человек в
белом встает, удовлетворенно обводит взглядом стол, довольный,
прикасается рукой к рюмке, которой был сделан решающий ход, и,
не глядя ни на кого, выходит. Метрдотель подходит к стойке, обло-
качивается на нее, достает из кармана пилку для ногтей и начинает
подпиливать ногти. В дверях — лицо Секретаря. Увидев лежащего
на столе Судью, Секретарь подбегает к нему.
Сцена XXXIX
Секретарь. Ваша честь, ваша честь! (Трясет его.) Вы
задерживаетесь, суд уже собрался, ждут только вас! Ваше
присутствие просто необходимо, обязательно! (Еще раз
встряхивает его и ошалело отходит.) Умер?.. Нет... Это не-
возможно! Судья не может умереть!.. Ваша честь!
Судья медленно поднимает голову, и Секретарь облегченно вздыхает.
Метрдотель. Сеньор судья вздремнул. Своего рода —
маленькая сиеста, и, надо сказать, абсолютно заслуженная.
И нечего было так волноваться.
С у д ь я. Я! Я что — уснул? (Неуверенно поднимается из-
за стола.)
Секретарь. Да, ваша честь... но нам срочно нужно ид-
ти в суд. Все уже собрались.
Судья видит Метрдотеля и в ужасе пятится; Секретарь, удивленный,
помогает ему сохранить равновесие.
Метрдотель. Сеньор судья не очень хорошо себя чув-
ствует. Ему следовало бы отдохнуть — дома.
Судья (дрожит). Вы... Вы ведь... Это вы...
Метрдотель. Да, это я. Метрдотель, к вашим услугам.
Судья. Нет... Вы были...
Подходит к нему, затем отступает; вновь приближается. Метрдо-
тель продолжает орудовать пилкой для ногтей; Судья беспокойно
101
Хулио Кортасар
глядит на его левую руку. Он протягивает руки в умоляющем же-
сте — просьбе показать из-под рукава предплечье. Метрдотель,
судя по его виду, не понимает просьбы. Секретарь поддерживает
направляющегося к выходу Судью; не без усилий они добираются
до двери. Судья время от времени повторяет свою немую просьбу
показать руку. Когда Судья в сопровождении Секретаря наконец
выходит из зала, Метрдотель убирает пилку и закатывает левый
рукав. На руке четко видна татуировка — якорь и змея.
Метрдотель {задумчиво). И что такого могло при-
сниться этому несчастному?
Занавес
РАССКАЗЫ
Из книги
«ДРУГОЙ БЕРЕГ*
СЫН ВАМПИРА
Пожалуй, все призраки знали, что Дуггу Ван — вампир.
Его не боялись — но уступали ему дорогу, когда ровно в пол-
ночь он выходил из могилы и направлялся к старинному
замку за своей излюбленной пищей.
Облик Дупу Вана не был приятен глазу. Изрядное коли-
чество крови, выпитое им после смерти — случившейся в
1060 году от рук ребенка, нового Давида, вооруженного мет-
кой пращой, — придало его смуглой коже оттенок, прису-
щий долго пролежавшему под водой куску дерева. Един-
ственной живой частью лица оставались глаза. Глаза,
устремленные в этот миг на леди Ванду, что спала младенче-
ским сном в постели, знакомой только с ее легким телом.
Дупу Ван передвигался бесшумно. Неопределенное со-
стояние жизни-смерти породило в нем качества, не свойст-
венные людям. Одетый в темно-синее, окруженный неиз-
менным облаком каких-то затхлых испарений, вампир
бродил по замку в поисках живых резервуаров крови. Появ-
ление замораживающих установок вызвало в нем искреннее
возмущение. Леди Ванда, охваченная сном, с прикрытыми
ладонью — как бы в предчувствии опасности — веками, по-
ходила на фарфоровую безделушку — только теплую. А еще
на английский газон и на кариатиду.
У Дуггу Вана имелся похвальный обычай — сначала дей-
ствовать, а затем уже думать. В замке, перед кроватью, когда
его рука легчайшим касанием обнажала тело ритмично ды-
шащей статуи, жажда крови стала в нем ослабевать.
Может ли влюбиться вампир? Предания на этот счет
безмолвствуют. Дай Дуггу Ван себе труд поразмышлять, он
остановился бы, удовольствуясь сосанием жизнетворной
крови, на той границе, где начинается любовь. Но леди
Ванда была для него не просто жертвой, не просто желан-
ным угощением. Весь ее облик источал красоту, которая
105
Хулио Кортасар
боролась — на полпути между двумя телами — с жаждой
Дуггу Вана.
Дуггу Ван без промедления, с невероятной горячностью,
отдался во власть любви. Ужасное пробуждение леди Ванды
мгновенно лишило ее способности сопротивляться. А обмо-
рочное состояние — лживое подобие сна — вручило ее, белое
сияние в ночи, любовнику.
Конечно, на рассвете, перед уходом, вампир не совладал с
собой и слегка укусил в плечо лишившуюся чувств владели-
цу замка. Позже Дуггу Ван решил для себя, что кровопуска-
ние весьма полезно при обмороке. Как и у любого существа,
это суждение было продиктовано не возвышенными мотива-
ми, а желанием оправдаться.
В замке собрался целый консилиум из врачей и разных ма-
лоприятных умников, день и ночь напролет звучали заклина-
ния и анафемы, и к тому же объявилась сиделка — англичан-
ка по имени мисс Уилкинсон, которая употребляла джин с
обезоруживающей простотой. Леди Ванда долгое время на-
ходилась между жизнью и смертью (зю). Очень правдопо-
добное предположение насчет ночного кошмара восторжест-
вовало еще до тщательного осмотра больной. Сверх того, по
прошествии некоторого времени женщина уверилась в своей
беременности.
Поставленные везде американские замки преградили
Дуггу Вану доступ в замок. Вампиру пришлось довольство-
ваться детишками, овечками и даже —о ужас! — поросятами.
Но любая кровь казалась водой по сравнению с той, что тек-
ла в жилах леди Ванды. Простая аналогия, проведению ко-
торой не мешала его сущность вампира, побуждала Дуггу
Вана вновь и вновь вспоминать о вкусе той крови, где язык
его плавал с наслаждением, как рыба в воде.
Принужденный возвращаться в могилу до рассвета, он
спешил к ней с пением первых петухов, шатаясь от неуто-
ленной жажды. Он не видел больше леди Ванду, но все ме-
рил и мерил шагами галерею, в конце которой издевательски
желтел американский замок. Дуггу Ван стал чахнуть прямо
на глазах.
106
Сын вампира
Иногда, покрытый влагой, распростертый в каменной ни-
ше, он размышлял о том, что леди Ванда могла бы родить от
него ребенка. Любовь причиняла ему больше страданий, чем
жажда. Он подумывал о взломе дверей, о похищении, о по-
стройке новой, вместительной супружеской могилы. И тогда
к нему возвращались приступы лихорадки.
Ребенок же спокойно зрел во чреве леди Ванды. Однажды
вечером мисс Уилкинсон услышала стоны своей госпожи —
и обнаружила ее бледной, в совершенном отчаянии. Дотро-
нувшись до живота, покрытого атласной тканью, леди Ванда
твердила:
— Он совсем как отец, совсем как отец.
Дуггу Ван, ожидавший смерти, смерти вампира (что, по
объяснимым причинам, сильно его расстраивало), все же
питал слабенькую надежду на то, что его сын — такой же
ловкий и сметливый, как и он сам, — поможет ему встретить-
ся однажды со своей матерью.
Леди Ванда день ото дня становилась все бледнее и воз-
душнее. Медики изрыгали проклятия, укрепляющие средст-
ва не помогали. А она все твердила:
— Он совсем как отец, совсем как отец.
Мисс Уилкинсон пришла к выводу, что крошечный вам-
пирчик мучает свою мать изощреннейшей из пыток.
Когда медики собрались в очередной раз, мисс Уилкин-
сон заговорила было об аборте — более чем оправданном при
таких обстоятельствах. Но леди Ванда в знак отрицания по-
вертела головой, будто плюшевый медвежонок, лаская пра-
вой рукой свой живот, покрытый атласной тканью.
— Он совсем как отец, — произнесла она. — Совсем как
отец.
Сын Дуггу Вана рос не по дням, а по часам. Он не только
заполнил собой всю отведенную ему природой полость, но и
проникал дальше, еще дальше, в тело леди Ванды. Леди Ван-
да уже едва могла говорить, крови в ней почти не осталось —
если не считать той, что струилась в теле ее сына.
И когда настал день родов, то медики сошлись на том, что
роды эти будут необычными. Вчетвером окружили они
107
Хулио Кортасар
постель роженицы, ожидая наступления полночи тридцато-
го дня девятого месяца с момента злодейского поступка Дуг-
гу Вана.
Мисс Уилкинсон, стоя на галерее, заметила приближение
какой-то тени. Но не издала крика, чувствуя всю бесполез-
ность сего занятия. По правде говоря, облик Дуггу Вана ни у
кого не вызвал бы приятной улыбки. Землистый цвет его ли-
ца превратился в однообразно лиловый. Вместо глаз — два
огромных слезливых вопросительных знака под всклоко-
ченными волосами.
— Он мой, и только мой, — заявил вампир причудливым
вампирским голосом, — и никто не встанет между ним и мо-
ей любовью.
Речь шла о сыне. Мисс Уилкинсон успокоилась.
Врачи, столпившись у кровати, старались изобразить друг
перед другом отсутствие всяческого страха Между тем в те-
ле леди Ванды что-то начало меняться. Кожа быстро темне-
ла, на ногах проступали мускулы, живот сделался плоским,
и наконец с почти естественной легкостью женское естество
превратилось в мужское. Лицо больше не было лицом леди
Ванды. Руки больше не были руками леди Ванды. Врачей
обуял смертельный страх.
И вот пробило двенадцать, и тело — когда-то леди Ванды,
а теперь ее сына — приподнялось на кровати и протянуло ру-
ки к открытой двери.
Дуггу Ван вошел в комнату, прошел мимо врачей, не заме-
тив их, и сжал руки сына.
Оба они, глядя друг на друга так, словно были знакомы
всегда, исчезли через окно. Смятая постель, бормотание вра-
чей, разглядывающих медицинские инструменты, весы для
взвешивания младенца, — и мисс Уилкинсон в дверях зала-
мывает руки, обращаясь ко всем с бесконечным вопросом,
вопросом, вопросом.
1937
РАСТУЩИЕ РУКИ
Он и не думал задираться. Когда Кэри говорил: «Ты трус,
сволочь и к тому же никудышный поэт», то всего лишь кон-
статировал непреложный факт.
Плэк сделал два шага навстречу Кэри и стал осыпать его
ударами. Он знал, что ответ Кэри будет сокрушительным, —
однако не почувствовал ничего. Только его кулаки с порази-
тельной быстротой, продолжая движение предплечий и лок-
тей, вдавливались в нос, глаза, рот, уши, шею, грудь и плечи
Кэри.
Стоя напротив Кэри, лицом к лицу, изгибая торс то в
одну, то в другую сторону с невероятной ловкостью, не от-
ступая, Плэк продолжал избиение. Да, не отступая, Плэк
продолжал избиение. Попутно он мерил взглядом фигуру
противника. Но намного лучше глаз работали его руки. Он
видел их: мужественные, в безостановочной работе, как ав-
томобильные поршни, как нечто, совершающее сверхбыст-
рые ритмичные движения. Он избивал Кэри, и опять изби-
вал, и каждый раз, когда кулаки погружались в горячую
липкую массу, — без сомнения, лицо Кэри, — сердце его
пело.
Наконец, опустив руки, он сказал:
— Хватит с тебя, мерзавец. Пока.
И пошел из здания мэрии через длинный коридор, кото-
рый вел прямо на улицу.
Плэк был доволен. Его руки хорошо потрудились. Он вы-
тянул их перед собой, чтобы полюбоваться: долгое избиение
вроде бы оставило на них следы. Его руки хорошо потруди-
лись, черт возьми; никто не станет спорить, что в кулачном
бою он стоит любого другого.
Коридор оказался довольно протяженным и совсем без-
людным. Сколько же времени нужно, чтобы пройти его до
конца? Что это — усталость? Нет, он ощущал в своем теле
109
Хулио Кортасар
бодрость и как бы Поддержку невидимых рук физического
удовлетворения. Невидимых рук физического удовлетворе-
ния. Рук? В целом мире не было таких рук, как у него; пожа-
луй, он даже почти и не повредил их в драке. Плэк снова при-
нялся разглядывать их. Они покачивались, как шатуны или
же дети на качелях. Плэк чувствовал, до чего же прочно эти
руки принадлежат ему, прикрепленные к его телу более на-
дежными, более таинственными силами, чем простое сцепле-
ние сухожилий. Его прекрасные, совершившие месть руки,
руки-победительницы.
Плэк насвистывал что-то и продвигался в такт свисту по
бесконечному коридору. Но до выхода еще оставалось нема-
лое расстояние. Не важно: в доме Эмилио всегда обедали по-
здно, хотя на самом деле Плэка больше привлекала столовая
в конторе Марджи. Да, он пообедает вместе с Марджи, про-
сто из удовольствия говорить ей ласковые слова, — и это бу-
дет хорошим завершением дня. Все-таки сколько работы в
этой мэрии. Просто руки до всего не доходят. Руки... Но его
руки много чего сделали сегодня. Они били и снова били в
мстительном порыве, и, может, от этого сейчас кажутся та-
кими тяжелыми. Выход был далеко, и уже наступил пол-
день.
Образ светлого дверного прямоугольника начал пресле-
довать Плэка. Он бросил свистеть, повторяя: «Блиблаг,
блиблаг, блиблаг». Он твердил — красавец-мужчина —
слова, лишенные смысла. Потом сообразил: что-то тянет
его к полу. И не просто что-то: что-то, неотделимое от не-
го самого.
Он посмотрел вниз и увидел, что это — пальцы его собст-
венных рук.
Пальцы рук притягивали его к полу. Тысяча мыслей про-
неслась в мозгу Плэка после этого неожиданного открытия.
Он не верил, не хотел верить, — но это было так. Его руки по-
ходили на уши африканского слона. Гигантские выросты
плоти, прикованные к полу.
Несмотря на переживаемый ужас, Плэка разобрал исте-
рический смех. Он ощущал щекотку в подушечках пальцев:
стыки между плитками пола касались кожи, как наждак. Он
попробовал поднять одну руку, но не смог. Каждая из них,
ПО
Растущие руки
наверное, весила теперь больше центнера. Не мог и сжать их
в кулак. При мысли о том, какие получились бы кулаки, он
весь затрясся от хохота. А какие понадобились бы перчатки!
Вернуться туда, где остался Кэри, незаметно, с кулаками
размером с цистерну, чтобы тот увидел фаланги и ногти, по-
садить Кэри на ладонь левой руки, накрыть ладонью пра-
вой — а затем слегка потереть руки, заставить Кэри вер-
теться между ними, как скатанный комок теста. Пусть он
вертится, а Плэк будет насвистывать веселые мотивчики, а
от Кэри тем временем останутся одни крошки.
Наконец Плэк добрался до выхода. Он едва мог передви-
гаться, потому что руки тянули его вниз. Каждая неровность
пола немедленно отдавалась в его нервах. Плэк начал впол-
голоса ругаться, к глазам прилила кровь, — но впереди была
заветная стеклянная дверь.
Главной трудностью теперь было открыть запертую
дверь. Плэк разрешил ее путем сильного толчка всем те-
лом — и вот одна створка отворилась. Но руки не пролезали
через образовавшийся проход. Он попробовал выйти боком,
просунув сначала правую руку, затем левую. Ничего не вы-
шло. Пришла мысль — на полном серьезе: «Не оставить ли
их здесь?»
— Какая глупость, — пробормотал он, но слова эти были
безнадежно пусты.
Плэк попытался успокоиться и рухнул, будто пьяный,
перед дверью; огромные руки словно заснули рядом с ма-
ленькими скрещенными ногами. Плэк внимательно оглядел
их: кроме размеров, все осталось прежним. Бородавка на
большом пальце правой руки, хотя и достигла величины бу-
дильника, нисколько не изменила своего прекрасного цвета
адриатической лазури. Ногти представляли все то же изли-
шество в длине, по выражению Марджи. Плэк издал глубо-
кий вздох, чтобы успокоиться: дело принимало серьезный
оборот. Очень серьезный. Такое сведет с ума кого хочешь.
Но Плэк продолжал прислушиваться к голосу разума. Да,
дело серьезное, необычайно серьезное; Плэк улыбнулся этой
мысли как бы сквозь сон. И тут он сообразил, что у двери
было две створки. Выпрямившись, толкнул вторую створку и
высунул левую руку. Осторожно, чтобы не застрять, он
111
Хулио Кортасар
понемногу переправил обе руки наружу. После чего ощутил
свободу, почти блаженство. Следующая задача: дойти до уг-
ла и сесть в автобус.
На площади люди взирали на него с удивлением и ужа-
сом. Плэк не расстроился; странно было бы, если бы они ве-
ли себя иначе. Он сделал резкое движение головой — знак
кондуктору автобуса остановиться. Плэк попытался войти,
но мешала тяжесть в руках; он сразу же выдохся. Пришлось
отступить под шквалом пронзительных криков, доносив-
шихся из автобуса, в то время как несколько старушек, си-
девших рядом с дверью, упали в обморок.
Плэк остался на улице, рассматривая свои руки: согнутые
ладони уже заполнились мусором и камешками, что валя-
лись на тротуаре. С автобусом не повезло. Может быть,
трамвай?
Трамвай притормозил, пассажиры начали издавать крики
ужаса при виде рук, привожденных к земле, и Плэка, неболь-
шого и бледного, между ними. На кондуктора посыпались
истерические просьбы не останавливаться. Плэку опять не
удалось войти.
— Значит, такси, — подумал он, уже начиная впадать в от-
чаяние.
Такси имелись во множестве. Плэк подозвал одно из них,
желтого цвета. Такси остановилось словно бы нехотя. За ру-
лем сидел негр.
— Мать моя женщина! — выдавил из себя негр. — Что за
руки!
— Открой дверь, выйди, возьми левую руку, погрузи
внутрь, возьми правую и тоже погрузи, толкни меня, чтобы
я мог сесть в машину, вот так, помедленнее, вот теперь хоро-
шо. Вези меня на улицу Досе, номер четыре тысячи семьде-
сят пять, а потом убирайся ко всем чертям, проклятый чер-
номазый.
— Мать моя женщина! — только и смог выговорить води-
тель, становясь из черного пепельно-серым. — Эти руки, се-
ньор, они и правда ваши?
Со своего сиденья Плэк испускал глубокие вздохи. Для
него самого осталось совсем немного места: остальное — и на
сиденье, и на полу, — занимали руки. Становилось свежо, на
112
Растущие руки
Плэка напал чих. Привычным движением он хотел поднести
свою руку к носу, но чуть не вывихнул ее в локте. Так он и
остался сидеть, поверженный, безвольный, почти в истоме.
На бородавке после удара об уличный фонарь выступило не-
сколько крупных капель крови.
— Нужно зайти к врачу. — сказал себе Плэк. — Не могу
же я в таком виде появиться у Марджи. Бог ты мой, конеч-
но, не могу; я же займу собой всю контору. Да, пожалуй, к
врачу; он порекомендует ампутацию, ну и пускай, это един-
ственное средство. Я хочу есть и спать.
Он постучал головой о стекло.
— Высади меня на улице Синкуэнта, четыре тысячи во-
семьсот пятьдесят шесть, приемная доктора Септембера.
Плэк был настолько доволен этой идеей, что захотел слег-
ка почесать руки; но они были так неповоротливы, что Плэк
отступился.
Негр помог ему дотащить руки до приемной доктора.
Больные в очереди обратились в дикое и беспорядочное бег-
ство, когда Плэк, охая и обливаясь потом, ввалился вслед за
своими руками: негр тащил их за большие пальцы.
— Донеси их до вон того кресла, хорошо, хорошо. Опусти
руку в карман куртки. Да нет, твою руку, идиот, говорю тебе,
в карман куртки, да не в этот, а в другой. Глубже, дурень, глуб-
же. Достань доллар, сдачу оставь себе на чай и проваливай.
Плэк отвел душу на услужливом негре, сам не зная поче-
му. Расовые мотивы, наверное, ведь они совершенно необъ-
яснимы.
И вот уже возле Плэка появились две медсестры, прятав-
шие панику под вежливыми улыбками, — с тем чтобы под-
нять его руки. С их помощью он дошел до кабинета доктора.
Доктор Септембер был субъектом с круглым лицом, больше
всего напоминавшим лицо ограбленной шлюхи; он пожал ру-
ку Плэка, убедился в том, что данный случай потребует ради-
кального вмешательства, затем изобразил на лице улыбку.
— Что привело вас сюда, дружище Плэк?
Плэк посмотрел на него с сожалением.
— Нет, ничего особенного, — холодно ответил он. — Кое-
какие неприятности с генеалогическим древом. Вы что, не
видите моих рук, черт бы вас побрал?
113
Хулио Кортасар
— О-о! — воскликнул Септембер. — О-о-о!
Он опустился на колени и стал ощупывать левую руку
Плэка, при этом старательно имитируя крайнюю озабочен-
ность. Потом начал задавать вопросы, самые обычные, зву-
чавшие донельзя странно, — если учесть исключительность
случившегося.
— Редкий случай. — подвел он итог непреклонно. — Все
это крайне странно, Плэк.
— Вы так считаете?
— Да, это самый редкий случай за всю мою практику.
Вы, конечно же, позволите мне сделать несколько снимков
для музея редкостей в Пенсильвании, правда? Кроме того,
один мой родственник работает в «Шаут», очень достой-
ном и солидном издании. Несчастный Коринкус совсем ра-
зорен; я буду рад сделать кое-что для него. Репортаж о че-
ловеке с руками... скажем так, сверхнормальных размеров,
станет для Коринкуса подлинным триумфом. Мы дадим
ему этот шанс, не так ли? Он может прийти сюда сегодня
же вечером.
Плэк в бешенстве плюнул. Все его тело сотрясалось от
дрожи.
— Нет, я вам не цирковой чудо-ребенок, — глухо произ-
нес он. — Я пришел сюда только для того, чтобы вы мне их
отрезали. Сию же минуту, слышите? Я заплачу сколько сле-
дует, будьте уверены. В конце концов, у меня еще остались
друзья, они не дадут мне пропасть; когда они узнают, что со
мной случилось, то все, как один... Да, они мне помогут.
— Как вам угодно, мой друг. — Доктор Септембер сверил-
ся с часами. — Сейчас три часа дня (Плэк подскочил на мес-
те: он и не думал, что прошло столько времени). Если я сде-
лаю операцию сейчас, вас ждет не очень-то приятная ночь.
Может быть, завтра с утра? Тем временем Коринкус...
— Мне тяжело именно сейчас, — отрезал Плэк и мыслен-
но сжал голову руками. — Отрежьте их, доктор, Бога ради.
Отрежьте... Я говорю вам: отрежьте! Отрежьте, не будьте же-
стокиП Поймите, как я мучаюсьИ У вас никогда не выраста-
ли руки, нет??И А у меня — да!11 ВотП! СмотритеП!
Он залился слезами, которые стекали по лицу, скатыва-
лись вниз и терялись где-то в непомерных морщинах ладо-
114
Растущие руки
ней его рук, которые свисали до самого пола, упираясь тыль-
ной стороной в холодные плитки.
Септембера уже окружила стайка медсестер — одна прелест-
ней другой. Они усадили Плэка на табурет и положили его ру-
ки на мраморный стол. Зажглись спиртовки для прокаливания
инструментов, в воздухе смешивались терпкие запахи. Блеск
нержавеющей стали. Отрывистые команды. Доктор Септем-
бер, завернутый в семь метров белой материи, — казалось, в нем
жили только глаза. Плэк подумал о жутких секундах возвраще-
ния к жизни после анестезии.
Его бережно уложили, так, что руки остались на мрамор-
ном столе, где должна была начаться рискованная операция.
Доктор Септембер приблизился, посмеиваясь под тканевой
маской.
— Коринкус придет, чтобы сделать снимки, — сообщил
он. — Послушайте, Плэк, это так просто. Подумайте о чем-
нибудь хорошем, и на сердце станет легко. А когда просне-
тесь... их уже не будет с вами.
Плэк слабо дернул головой. Он перевел взгляд на свои ру-
ки, на одну и на другую. «Прощайте, ребята, — промелькну-
ла мысль. — Когда вас опустят в формалиновый раствор,
вспоминайте иногда обо мне. И о Марджи, которая вас цело-
вала. И о Митт, чьи кудри вы ласкали. Я прощаю вам все за
то, что вы сотворили с Кэри, с этим наглецом Кэри...»
К его лицу поднесли ватные тампоны. Плэк почувствал ед-
кий малоприятный запах. Он попробовал запротестовать, но
Септембер отрицательно покачал головой. Наконец Плэк за-
тих. Пусть его усыпят, он будет думать о чем-нибудь хорошем.
Например, о том, как он отделал Кэри. Тот и не думал задирать-
ся. Когда Кэри говорил: «Ты трус, сволочь и к тому же нику-
дышный поэт», то всего лишь констатировал непреложный
факт. Плэк сделал два шага навстречу Кэри и стал осыпать его
ударами. Он знал, что ответ Кэри будет сокрушительным, — од-
нако не почувствовал ничего. Только его кулаки с поразитель-
ной быстротой, продолжая движение предплечий и локтей,
вдавливались в нос, глаза, рот, уши, шею, грудь и плечи Кэри.
И вот он снова пришел в себя. Первое, что возникло перед
глазами, — Кэри. Бледный, встревоженный, склонившийся
над Плэком и что-то бормочущий.
115
Хулио Кортасар
— Бог ты мой!.. Плэк, старина... Я никогда не думал, что
такое может случиться...
Плэк ничего не понял. Кэри, прямо здесь? Наверное, док-
тор Септембер, предвидя послеоперационные осложнения,
предупредил друзей Плэка. Потому что кроме Кэри Плэк
увидел лица и других служащих мэрии, столпившихся возле
его вытянутого тела.
— Ну как ты, Плэк? — спросил Кэри сдавленным голо-
сом. — Тебе... тебе уже лучше?
И вдруг, молниеносно, Плэк осознал все. Это был сон!
Это был только сон! «Кэри двинул меня в челюсть, я отклю-
чился, и мне привиделся весь этот кошмар с руками....»
У Плэка вырвался облегченный смешок. Два, три, много
облегченных смешков. Друзья смотрели на него озабоченно
и испуганно.
— Ах ты, кретин 1 — закричал Плэк на Кэри, поблескивая
глазами. — Ты взял верх, но скоро я отвечу тебе так, что ты
год проваляешься в постели.
В подтверждение своих слов, Плэк поднял кверху обе ру-
ки. И увидел два обрубка.
1937
ДОЛГАЯ СИЕСТА РЕМИ
Они уже приближались. Он столько раз представлял себе
эти шаги — далекие и легкие, теперь же — близкие и тяжелые.
На последних метрах они чем-то напоминали последние бие-
ния сердца. Дверь открылась, но перед этим не раздалось ца-
рапанье ключа в замочной скважине; он ждал, терпеливо ждал
того мига, когда сможет встать во весь рост, лицом к лицу со
своими палачами.
Фраза прозвучала в его мозгу еще до того, как она слетела с
губ начальника тюремной стражи. Сколько раз он представлял
себе, что в это мгновение только одно может быть сказано —
простые, ясные слова, в которых есть все. И вот он услышал:
— Время пришло, Реми.
Его взяли за руку — крепко, но незлобно. Он почувствовал,
как его повели по коридору, с безразличием наблюдал неяс-
ные силуэты, приникшие к решеткам — они вдруг показались
невероятно и ненужно — до ужаса ненужно — значительны-
ми; только потому, что это были силуэты живых людей, кото-
рым еще суждено двигаться не один день. Большое помеще-
ние, никогда не виденное им прежде (но Реми уже нарисовал
его в своем воображении — и в действительности оно оказа-
лось точно таким же), лестница без перил — вместо них два
тюремщика по бокам — и вверх, вверх, вверх...
Он почувствовал на шее веревку, но вдруг ее резко ослаби-
ли; он очутился в одиночестве, как бы наслаждаясь свободой
глубочайшей тишины, ничем не заполненной. Затем ему за-
хотелось приблизить неотвратимое, — как с детства он при-
вык мысленно приближать любое событие. В один кратчай-
ший миг он вообразил себе всю сумму возможных ощущений
через секунду после того, как из-под ног выбьют табурет.
Провалиться в глубокий черный колодец — или просто за-
дохнуться, медленно и мучительно, — или испытать нечто не-
представимое: нечто ущербное, недостаточное...
117
Хулио Кортасар
С отвращением отдернул он руку от шеи, вокруг которой
словно бы уже обвилась намыленная веревка. Вот и еще од-
на разыгранная им идиотская комедия, еще одна сиеста, по-
терянная по вине его больного воображения. Он зашевелил-
ся в постели, нащупывая пачку сигарет — только для того,
чтобы выйти из бездействия; во рту все еще не исчез непри-
ятный вкус сновидения. Он зажег спичку, начал пристально
смотреть на нее, пока она не опалила пальцы; пламя отпля-
сывало в его глазах. Потом — непонятно зачем — подверг се-
бя подробному изучению в зеркале, висевшем над ракови-
ной. Надо принять душ, позвонить Морелье и назначить ей
встречу у сеньоры Белькис. Еще одна потерянная сиеста; эта
мысль терзала его, подобно москиту, он отогнал ее не без
труда. Сумеет ли он когда-нибудь разделаться с этим насле-
дием детства: представлять себя могучим героем, когда мут-
ной февральской ночью снятся долгие приключения — а в
конце поджидает смерть, под городской стеной или на эша-
фоте? Мальчишкой он любил превращаться в пирата, от-
важного рыцаря, Сандокана, и любовь для него была подви-
гом, достойной наградой которому могла служить лишь
смерть. А как здорово было чуть позднее, подростком, ви-
деть себя израненным, обреченным на гибель — о, эти рево-
люции в часы сиесты, мятежи, во время которых лучший
друг сохранял себе жизнь ценой его собственной! — и ухо-
дить во мрак в сопровождении изысканной фразы, с удо-
вольствием ее создавая, оттачивая, полируя... Несколько об-
катанных сценариев: а) революция — Иларио противостоит
ему из вражеского окопа. Дальше происходит следующее:
окоп берется штурмом, Иларио в безвыходном положении,
они встречаются посреди хаоса и разрушения, он спасает
Иларио жизнь, меняясь с ним формой и отпуская его, а сам
пускает себе пулю в лоб, чтобы замести следы; б) спасение
Морельи (всегда видится не очень четко): он в агонии — опе-
рация не помогла, — Морелья берет его за руки, рыдая; пыш-
ная фраза на прощание, прикосновение губ Морельи к его
лбу, покрытому испариной; в) смерть на эшафоте среди тол-
пы народа; он — выдающийся персонаж, осужденный за ца-
реубийство или государственную измену: сэр Уолтер Рэли,
Альваро де Луна, и так далее. Последнее слово (грохот бара-
118
Долгая сиеста Реми
банов заглушает голос Людовика XVI), палач подходит к не-
му, великолепная улыбка презрения (Карл I), — и ужас пуб-
лики, изумленной подобным мужеством.
Итак, он понемногу выбирался из своего сна — усевшись
на край постели, продолжая смотреть в зеркало, охваченный
досадой: разве ему не тридцать пять лет, разве это не глупо —
сохранять старые детские привычки да еще воображать себе
все это в такую жару... Что на сегодня? Смертная казнь в
уединенной обстановке: в каком-нибудь лондонском застен-
ке, где вешают почти без свидетелей. Конец не очень-то ра-
достный; но тем не менее он заслуживает тщательного обду-
мывания. На часах четыре с минутами. Вот и еще один
потерянный день...
А не поболтать ли ему с Морельей? Он набрал номер, все
еще ощущая во рту противный вкус сновидения — а ведь он
совсем не спал, всего лишь прокручивал в уме свою смерть, как
делал это ребенком. С той стороны сняли трубку. «Алло!» —
было как будто сказано голосом не Морельи, а какого-то муж-
чины. Он сдавленным шепотом произнес: «Морелья», — и вот
донесся ее свежий, отчетливый голос, со всегдашним привет-
ствием, но чуть менее непринужденным, чем всегда, — именно
потому, что для Реми оно неожиданно прозвучало слишком
непринужденно.
От него до Морельи километра четыре. Две минуты на ма-
шине. Почему он ей не сказал: «Увидимся в восемь у сеньо-
ры Белькис?» Когда он добрался до ее дома, буквально вы-
валившись из такси, было четыре с четвертью. Он вбежал в
вестибюль, затем на второй этаж, остановился перед дверью
красного дерева — справа от лестницы, — открыл ее, не по-
стучав. И услышал крик Морельи еще до того, как увидел ее.
В комнате были Морелья и лейтенант Доусон, но при виде
револьвера закричала только Морелья. Реми почудилось,
будто этот крик исходил от него самого, — вопль, момен-
тально заполнивший горло.
Тело перестало вздрагивать. Рука палача пощупала пульс,
дотронувшись до вены на ступне. Свидетели устремились к
выходу.
1939
Р1122ЦЕ1
Рафусу Кингу
Вы все сделали так чисто, что никто, даже сам покойник,
не мог бы обвинить Вас в убийстве.
Ночью, когда все предметы тают в неопределенности гра-
ней и плоскостей, которую может разрушить лишь свет, Вы,
вооружившись кривым ножом с лезвием, вибрирующим до
звона, подошли и остановились у двери. Вы постояли и, не
услышав ничего, кроме тишины, толкнули дверь. Вы толк-
нули ее не так медленно, как тот персонаж Эдгара По, нена-
видевший Дурной Глаз, — нет, Вы открыли ее с радостной
решимостью жениха, идущего к невесте, или так, как будто
Вы шли получать прибавку к зарплате. Итак, Вы толкнули
дверь, и только из-за элементарной осторожности не засвис-
тели одну мелодию. Кстати, это была песенка «Страдая по
тебе».
Ральф, как обычно, спал на боку, подставляя его и взгля-
дам, и ножу. Вы подходили медленно, промеряя взглядом
расстояние до кровати, и остановились, когда осталось не
более метра. Через окно — Ральф оставлял его открытым,
чтобы дышать утренним бризом (и чтобы подняться и за-
крыть его утром ради удовольствия поспать потом еще до
десяти), — можно было увидеть светящуюся рекламу. Нью-
Йорк был шумен и капризен той ночью, и Вы не без удо-
вольствия понаблюдали за безжалостной конкуренцией,
разворачивавшейся между различными марками сигарет и
автомобильных шин.
Однако то был момент не для юмористических ощуще-
ний. Нужно было завершить дело, задуманное так решитель-
но и весело, и Вы взяли и откинули назад волосы Ральфа и
решились нанести ему удар ножом, не теряя времени на
вступления и прочие мизансцены.
1 Головоломка; игра, состоящая в том, чтобы из кусочков мозаики соста-
вить картинку {англ.).
120
Ригг1е
Согласно задуманному, Вы встали правой ногой на крас-
ный коврик, который точно обозначал место постели, где
спал Ральф, и, позабыв о светящейся рекламе, повернули
свой корпус влево и, занеся руку, как игрок в гольф перед
ударом, погрузили нож в тело Ральфа, чуть пониже под-
мышки.
Ральф проснулся как раз в момент удара и понял, что это
смерть. И это было Вам приятно. Вам хотелось, чтобы он
понял, что он умрет, и еще чтобы рядом был еще один чело-
век, которого это непосредственно касалось, чтоб он был
свидетелем того, как обрывается эта ненавистная для Вас
жизнь.
У Ральфа вырвался вздох, затем легкий стон, еще один
вздох, потом какой-то клекот, и больше ничего. И не было
больше сомнений, что смерть овладела новой жертвой,
войдя в нее вместе с ножом. Вы высвободили нож, вытер-
ли его платком, погладили Ральфа по голове (это было
продумано заранее) и отошли к окну. Склонившись над
бездной, Вы долго смотрели на ночной Нью-Йорк. Смот-
рели внимательно, как впередсмотрящий на мачте кораб-
ля, плывущего к неизведанным землям. Ночь была совсем
не романтическая, тусклая. Там внизу, под влиянием све-
та, времени и расстояний, автомобили напоминали жуков
и светлячков.
Вы открыли дверь, вновь закрыли ее и пошли по коридо-
ру, еле заметная улыбка ангельски тихо скользнула по Ва-
шему лицу.
— Доброе утро!
— Доброе утро!
— Ты хорошо спала?
— Хорошо. А ты?
— Хорошо.
— Позавтракаешь?
— Да, сестренка.
— Кофе?
— Хорошо, сестренка.
— Бисквиты?
— Спасибо, сестренка.
— Вот, газета.
121
Хулио Кортасар
— Потом почитаю, сестренка.
— Странно, что Ральф еще не встал.
— Очень странно, сестренка.
Ребекка пудрилась перед зеркалом. Женщина-полицей-
ский наблюдала за ней, стоя у двери. Агент с лицом огород-
ного пугала поглядывал подозрительно, видимо, надеясь
разглядеть виновного издалека.
Пудра покрывала щеки Ребекки. Она совершала туалет
механически, все время думая о Ральфе. О его ногах, его
белых и гладких ляжках. О его ключицах, они такие осо-
бенные. О его манере одеваться, его богемной неряшли-
вости.
Вы были в своей комнате, рядом с Вами инспектор и не-
сколько полицейских. Они задавали вопросы, а Вы, запус-
тив пальцы левой руки в свои волосы, отвечали на них.
— Нет, я ничего не знаю, сеньоры. В последний раз я ви-
дел его вчера вечером.
— Вы полагаете, это самоубийство?
— Если бы я увидел тело, может быть, и посчитал бы так.
— Возможно, мы найдем его сегодня.
— В комнате не обнаружено следов борьбы?
Полицейские весьма удивились, услыхав, как Вы рас-
спрашиваете инспектора (а Вам это было особенно прият-
но). В свою очередь и инспектор не смог скрыть своего
удивления.
— Следов борьбы? Нет, не обнаружено.
— Ах, так. Я подумал, может быть, следы крови на посте-
ли или подушке?
— Кто знает.
— Почему ты так говоришь?
— Остается еще кое-что.
— Что, сестренка?
— Поужинать.
— А-а!
— И дождаться Ральфа.
— Может, он и придет.
— Он придет.
122
Ргшк
— Ты так уверена, сестренка?
— Он придет.
— Ты пытаешься убедить меня?
— Ты сам в этом убедишься.
Тогда Вы решили вспомнить и проверить кое-какие об-
стоятельства. Пока была передышка между полицейскими
визитами.
Вы вспомнили, какой он был тяжелый. Вы еще сказали
сами себе, что сноровка — важный для достижения результа-
та фактор. Вы вспомнили коридор тогда, на рассвете, и свин-
цовое небо, по которому проплывали облака, напоминавшие
собак масляного цвета.
Пожалуй, надо покрасить одну из птичьих клеток. Купить
краски, кармазина или киновари, а может, еще лучше пурпу-
ровой, хотя, пожалуй, в самую точку будет фиолетовый цвет.
Покрасить клетку фиолетовым, а перед этим надеть те брю-
ки и рубашку, которые сейчас там, рядом с этим...
Второе: Вы подумали, что надо купить песок, расфасовать
его в большом количестве, в пакетах по пять килограммов,
завезти домой. Песок поможет нейтрализовать некоторые
последствия сенсорного характера.
Третье: Вы подумали, что несколько неожиданное спо-
койствие Ребекки скорее невротического происхождения, и
даже задали себе вопрос, после всего этого, не оказали ли Вы
ей очевидную услугу? Конечно, такие вещи никогда не вы-
яснишь до конца.
— До свидания, сержант.
— До свидания, сеньор.
— Счастливого Рождества, сержант.
— И вам того же, сеньор.
Ребекка накрыла крышкой кастрюлю с супом. Она делала
это медленно. Вы были в столовой, слушали радио и ожи-
дали ужин. Ребекка проверила кастрюлю, блюдо с салатом,
123
Хулио Кортасар
вино. Вы в это время мысленно критиковали Руди Балле.
Ребекка вошла с подносом и села на свое место, Вы выклю-
чили радио и заняли место во главе стола.
— Он не вернулся.
— Вернется.
— Может быть, сестренка.
— А ты что, сомневаешься?
— Нет, то есть я хотел бы не сомневаться.
— Я говорю тебе, он вернется.
Вы почувствовали, как Вас переполняет ирония. Это бы-
ло опасно, но Вы не удержались.
— Я спрашиваю себя: если кто-то не уходил, может ли
он... вернуться?
Ребекка смотрела на Вас очень пристально.
— Я тоже себе задаю этот вопрос.
Вам очень не понравились эти слова.
— А почему ты задаешь его себе, сестренка?
Ребекка продолжала смотреть на Вас очень пристально.
— Почему эти предположения, что он не ушел?
У Вас вдруг зашевелились волосы на затылке.
— Почему? Что почему, сестренка?
Ребекка продолжала смотреть на Вас очень пристально.
— Наливай суп.
— Почему я должен наливать его?
— Сегодня налей ты.
— Хорошо, сестренка.
Ребекка передала Вам кастрюлю с супом, и Вы поставили
ее рядом. У Вас совсем не было аппетита, Вы это чувство-
вали.
Ребекка продолжала смотреть на Вас очень пристально.
Тогда Вы стали снимать крышку с кастрюли. Вы подни-
мали ее медленно, так же медленно, как Ребекка перед этим
клала ее на кастрюлю. Вы ощущали непонятный страх, под-
124
Риггк
нимая крышку, но понимали, что это... просто нервы. Вам
подумалось, как хорошо бы быть далеко отсюда, на нижнем
этаже, а не здесь,.на последнем, тридцатом, рядом с Ре-
беккой.
Она продолжала смотреть на Вас очень пристально.
И когда крышка кастрюли была снята полностью и Вы по-
смотрели внутрь, а потом — на Ребекку, а Ребекка продолжа-
ла смотреть на Вас очень пристально, а затем тоже посмотре-
ла внутрь кастрюли и... улыбнулась, Вы застонали, и все
покачнулось перед Вами, предметы стали расплывчатыми,
ясно видна была лишь крышка, которую медленно поднима-
ли, жидкость в кастрюле и еще... еще...
Этого Вы не ожидали. Вы были слишком умны, чтоб ожи-
дать такое. Умны настолько, что мозг оказался не способен
вместить избыток интеллекта, ему потребовался выход.
Сейчас, сидя на койке, Вы множите и множите числа. Никто
не может добиться от Вас ни единого слова. Обычно Вы смо-
трите на окно так, будто видите за ним светящуюся рекламу,
потом выдвигаете вперед правую ногу, поворачиваете свой
корпус, как игрок в гольф, готовящийся к удару, и протяги-
ваете пустую руку в пустоту камеры.
1938
НОЧЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ
Человек спит, вот и все. Никто никогда не сможет сказать,
в какой миг двери открываются навстречу снам. Той ночью
я спал, как обычно, и видел сон, как обычно. Но только...
Той ночью мне приснилось, что мне очень плохо. Что я
умираю, медленно, умираю всеми клетками своего тела.
Страшная боль в груди; каждый вдох и выдох — и постель
как бы становилась утыканной лезвиями, усеянной облом-
ками стекла. Холодный пот покрыл меня, я ощутил ту жут-
кую дрожь в ногах, которая, несколькими годами ранее...
Пришло желание громко закричать, так, чтобы услышали
люди. Меня мучили голод, жажда, лихорадка — лихорадка,
похожая на скользкую, ледяную змею. Издалека доносился
петушиный крик. Кто-то душераздирающе свистел со сторо-
ны дороги.
Наверное, сон длился долго, но вдруг в мозгу наступила
ясность; я оказался посреди темноты, все еще вздрагивая от
пережитого кошмара. Необъяснимая вещь, это переплетение
сна и яви, эти два потока, что смешивают свои воды в первые
секунды после пробуждения. Мне было очень плохо; ника-
кой уверенности, что со мной и впрямь что-то случилось, —
но я не мог спокойно дышать, не мог возвратиться к снам,
свободным от ужасов. Я нащупал ночник рядом с постелью
и, вероятно, зажег свет, потому что внезапно увидел перед
собой занавески и большой шкаф. По-моему, я был крайне
бледен. Не знаю уж как, я встал, чтобы добраться до зеркала
в дверце шкафа, посмотреться в него и тем избавиться от не-
давнего кошмара.
Когда я дотащился до шкафа, то прошло несколько
мгновений, прежде чем я понял: мое тело не отражается в
зеркале. Сон отлетел напрочь; волосы встали дыбом, но я
нашел объяснение этим действиям, не зависящим от моей
воли: дверца шкафа оставалась закрытой, а значит, и я в
126
Ночь возвращается
зеркале появиться не мог. Резким движением руки открыл
дверцу.
И увидел себя — то есть совсем не себя. Иными словами,
я не увидел в зеркале себя самого. В зеркале никто не отра-
жался. Скупой свет ночника позволял различить постель и
мое тело, распростертое на ней; голая рука свешивались до
пола; лицо было без единой кровинки.
Кажется, я закричал. Но тут же зажал рот рукой. Я не ре-
шался резко все переменить, ускорить пробуждение. Впро-
чем, в своем безволии я даже не помыслил о полной бессмыс-
ленности этого. Стоя перед зеркалом, не отражавшим меня,
я созерцал то, что находилось за моей спиной. Понемногу
мне стало ясно, что тело мое лежит в постели, а сам я мертв.
Ночной кошмар?.. Нисколько. Смерть, настоящая смерть.
Но как же...
Как же?..
Нет, я не успел задать сам себе этот вопрос. Потрясающее
чувство охватило меня — чувство полной бесповоротности
того, что случилось. Да, вроде бы все понятно, всему есть
объяснение. Но я не знал, отчего мне все понятно, отчего
всему нашлось объяснение. С трудом я оторвался от зеркала
и поглядел на кровать.
Обыкновенная картина. На кровати, слегка повернутое
набок, покоилось тело. Трупное окоченение уже захватило
лицо и мускулы рук. Взъерошенные блестящие волосы по-
крылись влагой во время агонии, которую я считал только
сном, во время безнадежной агонии — предвестника ухода в
мир иной.
Я подошел к собственному трупу. Потрогал его, но рука
тут же отдернулась от невыносимого холода. На губах — по-
лоска пены; на подушке, измятой, бесформенной, — несколь-
ко капелек крови. Нос заострился, и уже проступили вены,
до того совершенно незаметные. Мне стало понятно, как я
страдал перед смертью. Губы мои были сжаты и обнаружи-
вали неприятную твердость; сквозь полуприкрытые веки, с
выражением глубокого упрека, на меня смотрели мои сине-
зеленые глаза.
Неожиданно спокойствие сменилось отупением. Мгнове-
ние спустя я, охваченный судорогами и дрожью, нашел убе-
127
Хулио Кортасар
жище на другом конце комнаты, как можно дальше от крова-
ти. Суровое спокойствие тела на кровати могло бы послу-
жить мне примером; но, подгоняемый бичом безумия, я цеп-
лялся за собственный страх. И это было наяву, я стоял в трех
метрах от своего скованного смертью тела, и ночь, и кошмар,
и зеркало, и страх, и часы, что показывали три девятнадцать,
и тишина...
Я дошел до высшей степени напряжения; теперь нужно
было ждать спада. Мои нервы — нервы? — натянутые до пре-
дела, словно ослабли; постепенно возвратилось и спокойст-
вие, в виде кроткой грусти, похожей на дружескую руку, воз-
никшую из темноты. Я сжал эту руку — и позволил ей вести
себя куда-то в бесконечность.
«Итак, я умер. Никаких глупостей, я лежу вот здесь, дру-
гих доказательств и не требуется. С каждой секундой я все
больше застываю, все больше удаляюсь от жизни. Пружина
лопнула, и вот я здесь, на кровати, прищурив глаза от света,
прогоняющего ночь, в которую все и случилось. Я умер. Ни-
чего нет проще. Умер. Что тут общего со сверхъестествен-
ным, с ночным кошмаром, еще с чем-либо подобным? Умер.
Да, я умер. Подниму-ка я руку своего трупа и прикрою ее
одеялом. Так лучше. Не задавать себе вопросов. Все до край-
ности просто, даже примитивно: смерть как смерть. Да —
НО... Нет, в чем дело? Я знаю, я знаю, что существую отдель-
но от себя, лежащего мертвым на кровати, существую тут, на
другом конце комнаты. Но хватит, хватит, подумаем о чем-
нибудь другом. Не задавать себе вопросов. Постель — и я на
ней, мертвый. В остальном — ничего сложного: надо отсюда
выбраться, рассказать бабушке о том, что произошло. Толь-
ко осторожно, не вдаваясь в описания, чтобы она не узнала о
моих мучениях, о том, как я страдал один, совсем один этой
ночью... Но как же разбудить ее, как заговорить с ней? Не за-
давать себе вопросов; любовь сама подскажет способ, как это
сделать. Нужно избавить ее от этого ужаса — войти утром в
комнату и обнаружить мое окоченевшее, скрюченное тело...
Окоченевшее, скрюченное тело... Окоченевшее... Окоченев-
шее, скрюченное тело...»
Я почувствовал себя довольным — хотя и не без оттенка
грусти. Все-таки хорошо, что так вышло. Бабушку надо бы-
128
Ночь возвращается
ло мягко, очень мягко, подготовить к худшему. Нежно, как
ребенок, склониться над широкой постелью...
«Надо бы придать лицу вид поприличнее», — решил я пе-
ред тем, как выйти из спальни. Иногда бабушка встает среди
ночи и совершает обход всех комнат. Избавим же ее от мрач-
ных сюрпризов: если она неожиданно войдет и увидит, как я
вожусь с собственным трупом...
Я запер дверь на ключ и со спокойной душой принялся за
дело. Вопросы, жуткие вопросы так и просились наружу, но
я жестоко подавлял их, заставляя застревать в горле, готовя
заранее отрицательные ответы. Между тем работа прибли-
зилась к концу. Я разгладил простыни, поправил одеяло с
помощью пальцев, как мог, привел в порядок волосы, заче-
сав их назад. А затем — затем набрался смелости и перешел
к губам, скривившимся от боли, — так что они стали изобра-
жать мирную улыбку. Нажимая изо всех сил на веки, я до-
бился того, что они закрылись. Теперь это было лицо юного
святого, радующегося пытке, — святого Себастьяна, утыкан-
ного стрелами.
Почему же вокруг такая тишина? Почему на этом месте в
моих воспоминаниях возникает голос, перемежаемый рыда-
ниями, голос негритянки, напевающей: «Господь захотел ис-
пытать меня»? Просто голос, пришедший ниоткуда. И от-
рывочный образ: я стою, выпрямившись, перед своим
мертвым телом, которому мои умелые пальцы придали
фальшивое достоинство.
«Река глубока, а ты ждешь меня с вечера». Голос негри-
тянки, ее плач, одни и те же слова: «Река глубока, мое сердце
навсегда в Иордане». И так будет всегда? Значит, эта ночь —
слепок вечности? Вместе с телом для меня умерло время?
Его унесли с собой вот эти руки, бессильно раскинутые на
кровати? И так всегда — мое тело, голос негритянки, мой
внутренний голос с его вопросами... с его вопросами?
Но время было уже позднее, и мысли мои переключились
на ближайшие задачи. Время все-таки не исчезло, о чем сви-
детельствовали часы. Я пригладил непокорную прядь на бе-
лом-белом лбу своего трупа и покинул комнату.
Я шел по галерее, усеянной с обеих сторон пепельными
пятнами — картины, безделушки, — пока не оказался в боль-
5 Х.Кортасар
129
Хулио Кортасар
шой спальне бабушки. Всхлипы слегка перебивали ее легкое
дыхание — как оно мне было знакомо, как оно успокаивало
меня в невозвратном детстве, безумно далеком, неярком дет-
стве! Шаги мои направлялись к постели.
И тут я осознал всю глубину грядущего ужаса. Разбудить
ее со всей возможной нежностью, касаясь век кончиками
пальцев, произнести: «Ты знаешь, бабушка...» Или так: «Ты
видишь, что я...» Или, может быть, так: «Не приноси мне ут-
ром завтрак, потому что я...» Но за любым подобным нача-
лом все равно последовало бы страшное признание. Нет, я
не вправе нарушить сон дорогого мне человека, я не вправе
быть мертвым!
Шатаясь и вздрагивая, я пустился в бегство — куда, за-
чем? — и единственное, на что у меня хватило сил, — добе-
жать до другой кровати, уткнуться лбом в красное покрыва-
ло, слиться с ним и с ночью, окунуться в глубокий, чудесный
сон, такой же, что царил под закрытыми веками бабушки.
Мне хотелось бесшумно встать, вернуться в свою комнату,
избавиться от кошмара — или погрузиться в него оконча-
тельно. Но вот я услышал робкий голос: бабушка поняла,
что я прокрался в ее спальню. Молчать было бы невыноси-
мо, молчать означало признаваться во всем или лгать.
(А там, в моей комнате, на постели...)
— Что с тобой, что с тобой, Габриэль?
— Ничего, бабушка. Ничего. Ничего не случилось, ба-
бушка.
— Почему ты встал? Что такое?
— Что такое?.. (Сказать ей обо всем, сказать. Нет, не гово-
рить сейчас, не говорить никогда...)
Она уселась на кровати и протянула ладонь к моему лбу.
По мне пробежала дрожь: если она дотронется... Но ладонь
была, как и обычно, ласковой, — и я понял, что бабушка не
отдает себе отчета в моей смерти.
— Тебе нехорошо?
— Нет, нет... Не могу заснуть, вот и все. Не могу заснуть.
— Оставайся здесь...
— Мне уже лучше. Спи, бабушка. А я вернусь к себе.
— Выпей воды, это помогает от бессонницы...
— Да, конечно, бабушка. А ты спи.
130
Ночь возвращается
Успокоившись, она вновь отдалась во власть усталости.
Я поцеловал ее в лоб, прямо между бровей, — так приятно
было целовать ее в лоб между бровей, — и когда поднялся с
постели, с залитым слезами лицом, то уловил далекий голос
негритянки, откуда-то из прошлого, милого и забытого...
«Моя душа вручена Господу...*
Я не способен заснуть. Эта ложь вилась вокруг меня, пока
я шел обратно. Перед дверью спальни мелькнула слабая на-
дежда. Все представилось ясным, отчетливым. Достаточно
открыть дверь — и наваждение рассеется. Пустая кровать,
верное зеркало... и мирный сон до самого утра...
Но я лежал там, мертвый, лежал в ожидании. Меня задор-
но приветствовала моя искусственная улыбка. А прядь во-
лос снова упала на лоб, и губы потеряли прежний цвет, пе-
пельно-серые, застывшие в уже неизменяемой, жестокой
гримасе.
Присутствие тела вызвало во мне прилив отвращения.
Освещенный скупым светом ночника, мой труп покоился на
постели, грузный, весомый. Руки мои зачесались от зуда —
кинуться на кровать, бешено исполосовать это лицо ногтя-
ми... Я все же справился с приступом ярости и бросился на
улицу, пустынную, едва подсвеченную луной.
И начались блуждания. Я шагал, миля за милей, по город-
ским кварталам, по знакомым наизусть улочкам. Чувство
удаления от своего тела вернуло мне ложное спокойствие
того, кто смирился, возвратило сознанию бесполезную яс-
ность, как бы приглашавшую к размышлению. Так я блуж-
дал Бог знает сколько времени, разбирая мысленно под хо-
лодным лунным светом раннего утра обстоятельства своей
смерти.
Пожалуй, я нашел верное объяснение. «Я спал и видел
сон. Конечно, мой бесплотный образ путешествовал по ла-
биринтам сна, существующим вне времени и пространства,
неповторимым, расположенным за пределами тесной камор-
ки бодрствующего сознания:..»
Все это я говорил себе на площади, под ветвями старой
липы.
«Я быстро проснулся, неизвестно зачем. Слишком быстро.
Вот и секрет моего нынешнего состояния. Ведь можно же
131
Хулио Кортасар
при пробуждении встретить смерть? Я вернулся в мир людей
с такой скоростью, что мой образ — затерянный во сне, образ,
в котором разместились моя душа и мое сознание, — не по-
спел за мной... И так произошло это безумное разделение: об-
раз во сне, оторванный от своих телесных корней, — и тело,
перешедшее от кратковременной смерти в час отдыха к на-
стоящей смерти, и сейчас оно лежит с застывшей улыбкой».
•На горизонте засветилась бледно-серая полоска.
«Нет, не надо было просыпаться так стремительно. Мой
образ вернулся бы в тесную тюрьму из мяса и костей; и если
бы я умер, то умер бы целиком, без этого раздвоения, кото-
рое для меня стало уже невыносимым. Жизнь — это время!
Почему слова эти звучат во мне? Жизнь — это время! Но это
время, текущее теперь мимо меня, ужаснее всякой смерти;
вот она — смерть в полном сознании, присутствие при собст-
венном разложении, у изголовья проклятой постели...»
Оркестр рассвета уже настраивал свои инструменты.
«Я остался там, в неподвижном пространстве; и я же обитаю
здесь, в подвижном времени. Мир, подлинный мир вокруг ме-
ня терпит крушение! Есть только мой труп, меня самого нет;
но это я здесь постигаю весь ужас своего небытия внутри чис-
того, неделимого времени, — призрак, которого утренний свет
отдаст на растерзание мрачным взглядам прохожих...»
Уже почти рассвело.
«Виден ли я или нет? Бабушка говорила со мной, прилас-
кала меня. Но ведь в зеркале не появилось моего отражения.
Кто я? Чем закончится этот гнусный маскарад?»
И вновь я оказался перед дверью нашего дома. Резкий пе-
тушиный крик опять пробудил прежние тревоги: в этот час
бабушка обычно приносила мне завтрак. Силуэт церковной
колокольни уже отчетливо рисовался на фоне неба; сейчас
бабушка войдет в мою комнату, обнаружит меня мертвым.
А я на улице буду слушать эти крики, грохот тележек молоч-
ников, неописуемый шум пробуждающегося города.
Не знаю, что произошло со мной. Я стремительно ворвал-
ся в свою комнату. Утренний свет словно выбелил мой труп;
я затаился у края постели. Кажется, шаги в коридоре. Ба-
бушке Я рухнул на себя самого, начал трясти, как безумный,
каменные плечи, прижиматься губами к своим губам, ис-
132
Ночь возвращается
кривленным в улыбке, надеясь покончить с этой полнейшей
неподвижностью. Я приник к своему телу, испытывая жела-
ние сломать ему руки, сорвать улыбку с непокорных губ,
стал биться лбом о собственный лоб, пока глаза мои не пере-
стали видеть, пока лицо того, другого, не пропало в белесой
дымке, и остались только колыхание штор, и тяжелое дыха-
ние, и распад...
Я открыл глаза. Солнце било прямо в лицо. Я с трудом пе-
ревел дух; в груди ощущалась тяжесть, словно кто-то долгие
часы сдавливал ее изо всех сил. Птичий щебет окончательно
вернул меня к действительности.
Мгновенный проблеск — и я вспомнил все. Поглядел на
свои ноги. Я лежал в постели на спине. Ничто не изменилось,
только эта непонятная тяжесть, непомерная усталость...
Боже, какое счастье — облегчить душу в глубоком вздохе!
Будто окунулся с головой в море. И все прошедшее вырази-
лось тремя словами, слетевшими с моих сухих, горячих губ:
— Какой жуткий кошмар...
Я отходил мало-помалу, в полной мере наслаждаясь про-
буждением после нехорошего сна. Потом я увидел пятна
крови на подушке и заметил, что дверца шкафа с зеркалом
на той стороне приоткрыта и отражает краешек постели. По-
смотрел на свои волосы, тщательно приглаженные, как буд-
то ночью кто-то зачесывал их назад...
Мне хотелось рыдать во весь голос, забыться в плаче. А ба-
бушка уже несла завтрак, ее голос доносился как бы издале-
ка, из другой комнаты, но был все таким же ласковым...
— Тебе лучше? Не надо было вставать ночью; вот и про-
студился... Если тебе не спалось, позвал бы меня... Но не
вставай больше среди ночи.
Я поднес чашку ко рту, отпил. Из темноты где-то внутри
меня слышался голос негритянки. Она все пела и пела... «Гос-
подь захотел испытать меня*. Чашка опустела. Я взглянул
на бабушку, взял ее за руку.
Ей, наверное, показалось, что слезы у меня на глазах вы-
ступили от яркого солнца.
1941
ПЕРЕМЕНЫ
И если бы еще только контора — но ведь к тому же обрат-
ный путь, толпы людей на остановках, в трамваях с их запа-
хом плотно сбитой человеческой массы, который не успева-
ет исчезнуть никогда, и нечто вроде тончайшей белесоватой
тапиоки, вдыхаемой и выдыхаемой всеми. Боже, какая мер-
зость. Раймундо Вельос всегда с таким облегчением выхо-
дил из девяносто седьмого трамвая, ощупывая наружные
карманы жестом человека, осаждаемого со всех сторон, че-
ловека, которому надо срочно платить по счету, — а он раз-
мышляет, как это у него оказалось две бумажки по десять пе-
со вместо одной по сто. Время вечернее: в июне вечереет
рано. Раймундо представил себе диван в своем кабинете,
приготовленную Марией чашку горячего кофе, свои домаш-
ние туфли, отделанные изнутри мехом гуанако. И десятича-
совой выпуск новостей Би-Би-Си.
Контора доводит его, достает, вырастает колючей прово-
локой между ним и желанным ежедневным отдыхом. «Го-
сударственные железные дороги», отдел бухгалтерии...
Служебный долг заканчивается в шесть часов, ни минутой
раньше, ни минутой позже. Отдых начинается в восемь с
четвертью, когда он нажимает на звонок, слышит знакомые
шаги за дверью, затем — «Привет», и пара пустячных вопро-
сов, и диван. Спустя пять лет, проведенных в должности
бухгалтера, он еще был молод; спустя десять он еще не был
стар; в сентябре будет пятнадцать лет, двадцать второго сен-
тября, в одиннадцать утра. Хороший послужной список, че-
тыре повышения по службе — и вот теперь он поднимается,
как бы следуя вдоль нити своих размышлений, по лестнице
Дома государственных учреждений. Жаловаться не на что:
пять тысяч песо, выигранных в Муниципальной лотерее Ту-
кумана, загородный дом в Сальсипуэдесе, подписка на «Эль
Огар», друг детей, почти никаких сожалений по поводу сво-
134
Перемены
ей холостяцкой жизни. У него есть мать, бабушка, сестра.
Диван, кофе, Би-Би-Си. И вот он на третьем этаже, и сеньо-
ра Пелаэс — если это сеньора Пелаэс, потому что она имеет
привычку переносить на лицо содержимое целого космети-
ческого кабинета, скандализуя весь квартал, — поздорова-
лась с Раймундо, стоя на лестничной площадке, и показалась
ему (невероятно!) слегка моложе своих лет.
«Мир, — подумал Раймундо, — что за бред! Все это — вы-
думки философов». (У Раймундо был университетский дип-
лом.) Мира нет, есть миллионы и миллионы миров, один вну-
три другого, а внутри него самого — пять, десять, пятнадцать
разных миров. Ему понравилась мысль об этой концентриче-
ской структуре, описываемой в порядке возрастания или же
убывания. Зернышко кофе — чашка, где оно находится, — кух-
ня, где стоит чашка, — дом, где располагается кухня, — город,
где... Можно оттолкнуться от двух отправных точек размыш-
ления: от зернышка кофе, содержащего в себе тысячу миров,
или от человека — мира внутри Бог знает скольких миров, ко-
торые все в конечном счете — кажется, он об этом где-то чи-
тал, — не более чем подошва сандалии какого-нибудь косми-
ческого ребенка, играющего в саду. Звезды в таком случае,
разумеется, будут цветами. Сад — это часть страны, составля-
ющей часть мира, который весь — не более чем зуб мыши, по-
павшейся в мышеловку на чердаке дома в таком-то городе.
Город — это часть... Кусочек чего-то, но обязательно кусочек.
Вообще-то мысль о беспредельности порождает чувства, от ко-
торых почти хочется рыдать.
Скоро уже будет желанный диван.
Мария открыла дверь еще до того, как он позвонил. Под-
ставила для поцелуя белую-белую щеку, на которой иногда
проступали две тончайшие вены. Раймундо поцеловал ее и
заметил, что щека не такая мягкая и гладкая, как обычно, да-
же подумал, что это другая щека, хотя в женских щеках Рай-
мундо разбирался плохо: он видел их по преимуществу в ки-
но и несколько раз — во сне, излишне злоупотребив рЫё йе
Ые\ Мария смотрела на него рассеянно, не без некоторой
тревоги во взгляде.
1 Печеночным паштетом (франц.).
135
Хулио Кортасар
— Что-то ты задержался, уже восемь двадцать.
— Трамвай виноват. Кажется, он стоял у вокзала Онсе
дольше, чем нужно.
— Вон оно что! Бабушка уже волнуется.
— Вон оно что!
Он услышал, как за его спиной захлопнулась дверь, пове-
сил зонтик и шляпу на вешалку в прихожей, вошел в столо-
вую, где мать и бабушка заканчивали накрывать на стол.
Платье на матери было порвано в нескольких местах — оче-
видно, она надела его по рассеянности. Не говоря ничего об
этом, Раймундо подошел к матери и поцеловал ее. Что за
удовольствие — испытать именно то ощущение, которое ис-
пытываешь всегда, которого ждешь. Щека слегка шершавая
при касании — мать специально удаляла с щек волосы — со
вкусом персика; слабый запах старых писем и розовой тесь-
мы. Только это вот платье... Но палец бабушки уже поманил
его жизнерадостно, и Раймундо, подойдя, положил руки ей
на плечи — до чего же они хрупкие, даже не могут сопротив-
ляться тяжести его рук, — поцеловал ее в старческий лоб,
где кожа едва служила непрочным прикрытием для лобной
кости.
— Ты волновалась? Я задержался всего на пять минут.
— Нет, просто я подумала, что автобус опоздал.
Раймундо сел перед поставленной тарелкой, положил
локти на стол. Он не вымыл рук перед едой, как обычно;
странно, что Мария не заметила этого, ведь она просто поме-
шана на чистоте и видит источник заразы даже в трамвай-
ных билетах. Еще он подумал, что бабушка спутала трамвай
с автобусом: он никогда не пользуется автобусом, все это
знают. Если только она не оговорилась, — а на деле речь идет
о девяносто седьмом трамвае.
А на деле речь идет все о той же комнате, где этим вечером
свет лампы, преломляясь через стекло, делал губы толще,
придавал им какой-то зеленоватый оттенок. С дивана пре-
красно был виден портрет дяди Орасио, но Раймундо не мог
припомнить, чтобы у него когда-нибудь были эти губы, эта
рука, свисавшая вяло, как полотенце; только четкий свет на-
136
Перемены
стольной лампы может сотворить эту белую руку, эти почти
зеленые губы, и вообще это скорее портрет какой-то женщи-
ны, а вовсе не дяди Орасио.
Новости в «Аталайе», новости Би-Би-Си. Ничего лучше,
чем эти новости, в сопровождении обжигающего кофе — Ма-
рия сейчас протягивает ему чашку. Чей-то голос напевает на
кухне песенку, которую мать обычно напевает, вытирая по-
суду. Это та же песенка — «Розы Пикардии» (и очень ред-
ко — «Дорожка»), та же манера напевать, что и у матери; но
голос — голос другой, низкий и хриплый, голос человека,
простуженного от слишком долгого сидения на балконе.
— Послушай, скажи маме, чтобы она приняла аспирин и
прополоскала горло.
— Да с ней все в порядке, — отозвалась Мария из низкого
кресла, не отрываясь от иллюстрированного журнала. — Дя-
дя Лукас заходил сегодня и сказал, что она выглядит просто
отлично.
Он поставил чашку на блюдце и медленно перевел взгляд
на сестру. Должно быть, шутка: все братья матери давно в
могиле. Но сестра уже закрылась журналом; лучше подхва-
тить ее слова и также ответить шуткой.
— Жаль, что дядя Лукас — не врач. А то к его словам мож-
но было бы прислушаться.
— Он не врач, но много чего знает, — голос Марии был
спокоен; ее пальцы, вдруг показавшиеся Раймундо чрезмер-
но большими, ловко перелистывали страницы журнала.
— Сдается мне, что она потеряла голос. А бабушка еще не
легла?
— Бабушка ложится поздно, ты же знаешь. Она еще успе-
ет заняться вязанием и истратить целый клубок ниток.
Очередная шутка. Раймундо понял, что будет некрасиво
не поддержать игру Марии. Это как в детстве, когда они иг-
рали во взрослых, с собственными семьями, детьми, важны-
ми делами. И так день за днем — бесконечные вопросы: «Как
ваша супруга?», «Как здоровье Раулито и Маручи?». Кажет-
ся, они в конце концов поссорились, и разговоры прекрати-
лись — а может, просто отошли в прошлое вместе с беззабот-
ным детством... Было странно и немного грустно наблюдать
в Марии пробуждение интереса к давним ребяческим играм.
137
Хулио Кортасар
Как будто бабушка хоть когда-нибудь в жизни умела вя-
зать... Мария смотрела на дверь, словно ожидая чего-то.
Милая девочка, она принялась причесывать собранные на
затылке волосы, затем обесцвечивать их; и в этот момент
раздался звонок — в тот час, когда он просто не мог раз-
даться.
— Какого черта? — пробормотал Раймундо. — Кто бы это
мог быть?
Мария встала и, дойдя до двери, повернула голову, чтобы
посмотреть на него.
— Кто? Естественно, привратница.
Не так уж и естественно: что нужно привратнице в такой
час? Мария взяла из ее рук несколько писем и ключ от поч-
тового ящика, с безразличным лицом закрыла дверь и начала
читать одно из писем, склонившись над лампой, почти заде-
вая руками голову Раймундо.
— Все письма для мамы, — разочарованно протянула
она. — Бебе так мне ничего и не пишет... Как же все-таки я
жду от него письма, Боже мой!
Платье матери было отчасти скрыто белым фартуком, ко-
торый она стала снимать, входя в гостиную. Руки, распарен-
ные от горячей воды, удовлетворенная и усталая улыбка.
Мать взяла стопку писем и спрятала их в большой карман,
отделанный по краям очень хорошеньким розовым круже-
вом. Но кружево не восхищало Раймундо: ему казалось, что
с ним карман напоминает скорее воротник. А вот воротник
платья можно было, наоборот, назвать гладким; единствен-
ным в своем роде украшением служила вышивка толстой,
неровно пришитой ниткой. Раймундо уже готовился спро-
сить, кто такой Бебе, но в этот момент подумал, что мать все
знает о своем платье и всегда улыбается, оказываясь рядом с
сыном.
— Устал?
— Нет, как обычно. Сегодня никаких интересных ново-
стей.
— Давай послушаем музыку.
— Давай.
Раймундо повертел ручку приемника. Подождал. Настро-
ился на волну. Снова повертел. Где мать? Куда подевалась
138
Перемены
Мария? Одна только бабушка медленно входит в комнату,
садится в кресло — а ведь доктор Риос предписал ей ложить-
ся рано, — и внимательно глядит на него.
— Ты слишком много работаешь, внучек. У тебя это даже
на лице написано.
— Все как обычно, бабушка.
— Да, но все равно ты очень загружен. Какую музыку ты
слушаешь?
— Точно не знаю, какой-то джаз по американскому радио.
Если тебе не нравится, я выберу что-нибудь другое.
— Нет, мне нравится, очень. Хорошее исполнение.
Привычка, решил Раймундо. Даже старики примиряются
в конечном счете с тем, что днем раньше — в этот же час —
представлялось им отвратительным: не музыка — собачий
визг, адская пытка. Его удивило, насколько бабушка еще бы-
ла полна сил; он никогда не нанесет ей смертельной обиды
словами насчет того, что не пора ли ей уже ложиться; этим
вечером ойа решила не перечить Раймундо, сделать ему при-
ятное, а это — признак отменного здоровья и ясности ума.
Он не позволил себе ни единого замечания, когда она до-
стала из мешочка, висевшего на ручке кресла, кусок черной
ткани, потом иголки и посмотрела вдаль долгим, глубоким
взглядом многоопытного человека. Чему удивляться?
Обычаи в их семье понемногу меняются, а он и не замечает:
столько времени в конторе, день и ночь голова забита этими
счетами... Раймундо чувствовал свою отдаленность от род-
ных: неделя пролетает за неделей, он остается всего лишь ав-
томатом, который возвращается вечером, надевает домаш-
ние туфли, слушает выпуск новостей Би-Би-Си и засыпает
на своем диване. А между тем его мать укоротила платье, у
Марии появился какой-то Бебе, бабушка научилась вязать.
Чему удивляться? Только тому, что он так отдалился от
близких, стал не тем человеком, каким должен был бы
стать. Тому, что он — плохой сын и плохой брат. Да, в жиз-
ни много чего случается, но не может же он из-за этого за-
бросить работу. В конце концов, мало ли что происходит в до-
ме, это ведь не обязательно должно его касаться. Не могут же
родные зависеть от его воли. А потом, все эти перемены —
просто мелочи... Паутинка светотени, что искажает лицо дяди
139
Хулио Кортасар
Орасио. Новый приятель сестры. Появление привратницы в
неурочный час со стопкой писем. Необычное кружево на
кармане материнского фартука. Неожиданный прилив сил и
бодрости у бабушки, чьи плечи больше не сутулятся и не ка-
жутся хрупкими, как раньше. Мелочи, обычные мелочи по-
вседневной жизни.
— Лусия, — раздался голос матери из спальни (да, она
действительно простудилась).
— Уже иду, мама, — послышался голос Марии без малей-
шего оттенка изумления.
Наконец Раймундо решил больше не размышлять — все
уже заснули — и также лег в постель. Ему нравился свет лю-
стры в комнате, ласкающий глаза, измученные колонками
цифр. Он почти не заметил, как на нем оказалась пижама.
Раймундо растянулся, лежа на спине, и потушил свет.
Он не хотел их видеть. Когда они, одна за другой, пожела-
ли ему спокойной ночи, склонившись над диваном, он за-
крыл глаза со слабым ощущением невозможного: три поце-
луя, три раза повторенное «Спокойной ночи», три раза
прозвучавшие шаги, которые затем удаляются по направле-
нию к трем спальням. Раймундо выключил радио, попробо-
вал поразмышлять; но в постели не слишком-то думалось.
К нему пришло понимание того, что он ничего не понимает;
в голову лезли очень ясные и очень глупые мысли. Напри-
мер: «Поскольку все отделы совершенно одинаковы, я мог
бы...» До конца мысли он так и не добрался. Или эта, все же
не такая глупая: «А не заняться ли мне...» И следующая, как
бы подводившая итог дня: «Может быть, завтра утром...»
Поэтому Раймундо сделал попытку заснуть, поставить точ-
ку в конце жизненного отрезка, на котором что-то пошло не
так, что-то начало меняться, но что именно — Раймундо не
понимал. Утром все снова будет в порядке. Все снова будет
в порядке утром.
Возможно, тогда его охватил сон; но Раймундо никогда не
мог провести четкое различие между своими мыслями в по-
лусне и своими снами. Пожалуй, он даже вставал посреди
ночи (но эта идея настигла его много позже, когда он тупо
140
Перемены
вписывал содержание какого-то документа в книгу входя-
щих бумаг Национального управления почт и телеграфов) и
бродил по дому, не зная точно зачем, но в уверенности, что
это необходимо, что иначе он станет жертвой бессонницы.
Сначала он пошел в кабинет, зажег настольную лампу, чтобы
в полумраке поглядеть на портрет дяди Орасио. Все измени-
лось: на портрете была женщина с опущенными руками, тон-
кими губами почти зеленого цвета, — согласно капризу ху-
дожника. Он вспомнил, что Марии портрет был не по душе
и как-то раз она даже хотела его снять. Но Раймундо не знал,
кто эта женщина, строгая и недоброжелательная, женщина,
не имеющая отношения к его семье.
Из спальни бабушки донеслось тяжелое дыхание. Неизве-
стно, вошел ли туда Раймундо; но он видел себя входящим
туда и наблюдающим — благодаря тонкой полоске света
лампы из кабинета — голову на подушке, напоминающую
профиль на монете, что покоится на плюшевой подушечке в
коллекции нумизмата. На подушку падали длинные косы,
черные толстые косы. В темноте лицо оставалось неразличи-
мо, и только низко наклонившись, Раймундо смог увидеть
его черты. Но косы были черными; силуэт как будто принад-
лежал мужчине в расцвете сил; дыхание оставалось учащен-
ным. Наверное, из спальни Раймундо вернулся в столовую
или задержался на мгновение — прислушаться к дыханию
Марии и матери, спавших в той же комнате. Он не стал вхо-
дить, он не мог войти еще в одну спальню, — а после этого
оказалось трудно возвратиться в свою, запереть дверь, за-
крыть ее на задвижку (ржавая, она едва поддалась), лечь на
спину и потушить свет. Неизвестно, бродил ли он столько
времени по дому; иногда нам снится, что мы бродим по дому,
рыдаем, словно внезапно охваченные тоской, повторяем
имена, видим лица, прикидываем рост одного, другого чело-
века... а Бебе все не пишет и не пишет.
Утром послышался стук в дверь. Раймундо вздрогнул,
припомнив, что ночью закрыл задвижку, и этот дурацкий
поступок обрушит на его голову водопад шуток со стороны
Марии. В пижаме он вскочил с кровати и поспешил открыть
141
Хулио Кортасар
дверь. Улыбаясь, вошла Лусия, внесла поднос с завтраком и
присела на краешек постели. Ей не показалось странным,
что задвижка была закрыта, а ему — что ей не показалось это
странным.
— А я думала, ты уже встал. Ты проспал и опоздаешь на
работу.
— Но мне к двенадцати...
— Ты ведь всегда ходишь к десяти, — произнесла Лусия,
глядя на него с легким удивлением. Это была очень белоку-
рая, высокая девушка, со смуглой кожей, которая отлично ей
шла (как и любой блондинке). Она помешала кофе с моло-
ком, закрыла сахарницу и вышла. Раймундо не отрывал
взгляда от ее белой юбки, от блузки, обтягивавшей юную
грудь, от наспех уложенных кос. Хорошо ли он поступил, за-
крыв задвижку? Он не сделал ничего больше — но, может
быть, и этого было слишком много. Лусия тут же появилась
снова, протянув ему с порога письмо, дружески улыбнулась
и опять удалилась. Сеньору Хорхе Ромеро, улица такая-то,
дом такой-то. Все хорошо, но что-то не так с именем; но что
же может быть не так, раз Лусия принесла ему письмо и про-
тянула с дружеской улыбкой? Нормальное, в общем-то,
письмо. Только вместо Раймундо Вельоса адресовано Хорхе
Ромеро. Внутри — приглашение на вечеринку и приветствие
от К. Д.
Плечи Раймундо, язык, затылок словно налились свин-
цом. Нет, он так никогда не зашнурует ботинки и вечно бу-
дет завязывать галстук.
— Хорхе, ты опоздаешь! — Это голос матери (она и вправ-
ду простудилась).
— Ты опоздаешь, Хорхе. — До двенадцати еще столько
времени... Однако лучше выйти сейчас, вернуться к тому,
что неизменно, к своей конторе, к прерванным вчера делам.
Кофе, сигарета, дела, надежный мир. Лучше уйти, не попро-
щавшись. Прямо сейчас, не попрощавшись.
Он торопясь пробрался в свой кабинет, куда нужно было
входить через дверь справа, — а раньше через коридор. Все
равно, теперь уже неважно, откуда входить: Раймундо охва-
тило такое безразличие, что он и не посмотрел на портрет
женщины, как будто ждавшей так и не подаренного ей взгля-
142
Перемены
да. Когда он был в двух метрах от входной двери, раздался
звонок. Раймундо застыл в замешательстве; но вот уже из
кухни спешит Луиза, держа между пальцев ручку, резко тол-
кает его по пути, довольно усмехаясь.
— Прочь с дороги, Хорхе-разиня!
Отодвинувшись в сторону, он увидел, как дверь откры-
лась. За дверью он — почти без удивления — обнаружил Ма-
рию в верхней одежде, изучавшую его, пока Луиза пожима-
ла ей руку и закрывала за ней дверь.
— Наконец-то ты познакомишься хоть с кем-нибудь из
моей семьи! Это потому, что он сегодня подзадержался...
Мой брат Хорхе — а это сеньорита Мария Вельос, она дает
мне уроки французского, ты знаешь...
Она протянула ему руку машинальным приветственным
жестом. Раймундо чуть помедлил, рассчитывая, что вот в этот
миг случится обязательное и неизбежное; но так как его сест-
ра продолжала стоять с протянутой рукой и ничего не проис-
ходило, то он подал ей свою — и это стоило ему меньше уси-
лий, чем он полагал. Вдруг ему показалось, что все в порядке,
и бессмысленно кричать, что она — Мария, а он... Раймундо
подумал только, что мог бы сказать об этом вполголоса, но по-
думал без внутреннего убеждения, какие тут убеждения:
обыкновенная мысль среди прочих. Еще неясно, была ли это
мысль. Наоборот, что-то рождалось в нем — что-то приятное,
заставлявшее радоваться знакомству с сеньоритой Марией
Вельос. Если два человека незнакомы, то, конечно же, их нуж-
но представить друг другу.
1945
КОЕ-ЧТО О СХОДСТВЕ МЕЖДУ ПЛАНЕТАМИ
ТЫз 15 уегу (Нз^из^ш^.
ИопаШ Ииск1
Сразу же по моем прибытии на планету Фарос ее обитатели
пожелали ознакомить меня с физическим, фитогеографиче-
ским, зоогеографическим, политико-экономическим состояни-
ем, а также с ночной жизнью своей столицы, которую они на-
зывают просто 956.
Фаросцы, по нашим земным представлениям, могут быть
отнесены к насекомым; у них длиннейшие паучьи ноги (ес-
ли представить себе зеленого паука с жесткой кожей и блес-
тящими наростами на ней, постоянно издающего звуки, по-
хожие на звучание флейты: музыкальные фразы образуют
фаросскийязык); о глазах, манерах одеваться, политических
системах и способах заниматься любовью я расскажу в дру-
гой раз. Думаю, что они ко мне сильно привязались; посред-
ством универсальных жестов я объяснил им свое желание
узнать как можно больше об их истории и обычаях, и был
принят с несомненным радушием.
В 956 я провел три недели: этого мне хватило для пони-
мания того, что фаросцы — цивилизованный народ, способ-
ный восхищаться закатом Солнца и разнообразными тех-
ническими новинками. Осталось изучить их религию; это
намерение я выразил с помощью тех немногих звуков, ко-
торыми владел, для чего послужила изготовленная мною
собственноручно костяная свистулька. Мне объяснили, что
фаросцы исповедуют монотеизм, что жрецы все еще сохра-
няют видное положение в обществе и что совокупность мо-
ральных правил диктует необходимость относиться к
ближним более или менее сносно. В настоящее время глав-
1 Это противно до ужаса. Дональд Дак {англ.).
144
Кое-что о сходстве между планетами
ная проблема заключалась в Илли. Я выяснил, что Илли
был фаросцем и проповедовал очищение веры в сосудис-
той системе каждого (слово «сердце» по-фаросски в дан-
ном случае звучит неуместно). В тот момент он почти до-
стиг успеха на избранном пути.
Меня пригласили на банкет, который высший свет 956
давал в честь Илли. Ересиарх восседал на вершине пира-
миды (на Фаросе пирамида играет роль стола), попере-
менно занимаясь едой и проповедями. Ему внимали и, ка-
жется, даже поклонялись. Илли говорил, и говорил, и
говорил.
Я уловил лишь обрывки предложений, благодаря кото-
рым составил себе весьма высокое мнение об Илли. Пере-
до мной был живой анахронизм; одним духом я как будто
перенесся в далекое прошлое Земли, когда на ней царили
суровые, требующие строгого повиновения религии.
Вспомнился ребе Иисус. Ребе Иисус тоже говорил, ел и го-
ворил, а окружающие внимали и, кажется, даже поклоня-
лись ему.
Мне подумалось: «А что, если вот этот — не кто иной,
как Иисус? Давно уже перестала быть новостью гипоте-
за, согласно которой Сын Божий перебирается с планеты
на планету, дабы обращать жителей Вселенной. Почему
Он должен посвятить себя исключительно Земле? Гео-
центризм давно не в моде. Признаем же за Ним право
выполнять свою нелегкую миссию во всех уголках миро-
здания».
Илли продолжал излагать свое учение собравшимся. Все
больше и больше я склонялся к мысли, что этот фаросец и
есть Иисус. «Что за потрясающая судьба, — подумал я. — Но
и до чего же невеселая. Интересно знать, везде ли разумные
существа ведут себя одинаково. Распнули бы Его на Марсе,
на Юпитере, на Плутоне?»
Землянин, я ощутил, как во мне рождается чувство стыда.
Голгофа — это вечный позор Земли, это приговор ей. Навер-
ное, мы, и только мы, способны на такую гнусность. При-
гвоздить Сына Божьего к куску дерева!..
Фаросцы, к моему полному замешательству, выказывали
все новые и новые признаки своей любви к пророку. Про-
145
Хулио Кортасар
стершись перед ним (каковы были их позы, описать не мо-
гу), они предавались поклонению. Вскоре мне показалось,
что Илли поднял все свои конечности к лицу (а число конеч-
ностей у фаросцев равняется семнадцати). Он корчился и,
наконец, нанес удар по вершине пирамиды (то есть по сто-
лу). Затем внезапно почернел и замолк. Я спросил, в чем де-
ло, и мне ответили, что он мертв. Вероятно, его отравили
чем-то во время пиршества.
1943
ЧИСТИЛЬЩИКИ ЗВЕЗД
К сведению библиографов. Идея написать этот
рассказ появилась, когда я проходил мимо
лавки скобяных изделий и увидел картонную
коробку с каким-то загадочным предметом,
на которой было написано «5*аг ^азЬег*.
И было создано некое Общество с названием «ЧИС-
ТИЛЬЩИКИ ЗВЕЗД».
Достаточно было позвонить по телефону 50-47-65 — и в
путь немедленно отправлялись бригады чистильщиков,
снабженные всем необходимым инвентарем и вооруженные
эффективными указаниями, которые они стремились ис-
полнить на практике; по крайней мере, именно так все вы-
глядело в рекламе Общества.
Таким образом, весьма скоро звезды на небе вновь обрели
тот блеск, который было притушили время, исторические
штудии и выхлопы авиадвигателей. Появилась возможность
начать новую, более точную их классификацию по величине,
хотя выяснилось, неожиданно и к радости некоторых, что
все звезды, после их чистки, принадлежат только к первым
трем категориям. То, что раньше воспринималось как незна-
чительное явление, — кто бы стал обращать внимание на ка-
кую-нибудь звездочку в сотнях световых лет от нас? — те-
перь могло оказаться притушенным до поры до времени
светом, который лишь ждал момента, чтобы обрести истин-
ный масштаб свечения1.
Конечно, дело было не простое. Особенно в первое время.
Телефон 50-47-65 звонил не переставая, и директора фирмы
ломали голову, как увеличить число бригад и наметить их
1 В ноябре 1942 года доктор Фернандо Доусон (из астрономической
обсерватории Университета Ла-Платы) с большой помпой известил об
открытии «новой* звезды на 8 Ь 9 5 прямого восхождения и 35*12' южного
наклонения, «самой яркой в районе между Сириусом, Канопусом и гори-
зонтом»- (см.: «Ла Пренса* от 10 ноября, стр. 10). Наивное дитя! На самом
деле речь шла о первом испытании, конечно секретном, Общества чистиль-
щиков. — Примеч. автора.
147
Хулио Кортасар
непростые маршруты так, чтобы они, начиная от Альфы в
каком-нибудь конкретном созвездии, успевали до Омеги в
пределах одной смены и чтобы одновременно было вычи-
щено немалое число звезд по соседству. И когда ночью ка-
кое-либо созвездие начинало сиять обновленным светом,
телефон звенел не умолкая, так как мириады звездных сосе-
дей не могли сдержать своей зависти и были готовы на все,
лишь бы не уступить сверкающим клиентам Общества чис-
тильщиков. Приходилось прибегать к различного рода улов-
кам, например, закрывать уже вымытые, отчищенные звезды
специальными пленками, которые со временем растворя-
лись и давали выход натуральному ослепительному блеску.
Иногда появлялась возможность передышки — когда, в пе-
риоды плотной облачности, звезды теряли контакт с Землей
и им было невозможно дозвониться до Общества с заявкой
на чистку и мытье.
Директорат покупал любую подходящую идею, каковая
позволяла бы улучшить предоставляемые услуги и предот-
вратить зависть между созвездиями и туманностями. Эти
последние могли рассчитывать лишь на энергичную чистку
щетками да паровую баню, которая помогала избавляться от
конкреций материи, поэтому они меланхолично совершали
движение по своим орбитам, завистливо поглядывая на
звезды, достигшие расцвета. Дирекция, правда, сумела уте-
шить их, издав красочные проспекты, в коих пояснялось, что
«чистка туманностей позволяет им предстать в глазах Все-
ленной во всей красоте линий в режиме постоянной мута-
ции, что так восхищает поэтов и художников; кроме того, лю-
бое слишком определенное явление равнозначно отказу от
других многообразных форм, в создании которых находит
удовлетворение Божественная воля». Правда, тогда уже звез-
ды не сумели скрыть своего недовольства по поводу данных
проспектов, и Обществу пришлось прибегнуть к своеобраз-
ным компенсациям — как, например, выпуск специального
абонемента (сроком на столетие!) с предоставлением не-
скольких бесплатных чисток.
Астрономические исследования оказались в упадке, а сла-
бость и ненадежность самой науки привели ее к полному
банкротству. Огромные библиотечные собрания были бро-
148
Чистильщики звезд
шены в огонь, и некоторое время люди смогли спать спокой-
но, не переживая из-за дефицита горючего, который вызы-
вал тревогу уже и в то время. Имена Коперника, Мартина
Хиля, Галилея, Гавиолы и Джеймса Джина были стерты со
стен пантеонов и академий, и на их места, капитально и на-
вечно, были занесены имена основателей Общества чис-
тильщиков. Поэзия также понесла тяжелые утраты, гимны
Солнцу, теперь дискредитированному, с насмешками были
изгнаны со страниц антологий. Стихи и поэмы, где воспева-
лись Бетельгейзе, Кассиопея и Альфа Центавра, канули в
Лету. Литература о Луне — прежде такое капитальное на-
правление — исчезла бесследно, как будто какая-то гигант-
ская метла вымела ее начисто. Кто теперь вспомнит Лафор-
га, Жюль Верна, Хокусая, Лугонеса и Бетховена? Человек
Луны поник головой к земле и зашелся в долгом плаче над
Морем Печали.
К несчастью, в Обществе чистильщиков не были учтены
последствия столь масштабной звездной трансформации.
(А может, они их и предвидели, но, ведомые жаждой нажи-
вы, сделали вид, что не понимают, какое ужасное будущее
ожидает Вселенную?!) План работы предпритяия предусма-
тривал три этапа, которые и проводились последовательно
в жизнь. Прежде всего, это — выполнение заявок, получае-
мых по телефону 50-47-65. Во-вторых, стимулирование со-
перничества между клиентами посредством умелой рекла-
мы. В-третьих, проведение чистки, в той или иной степени, и
тех звезд, которые индифферентны или излишне скромны.
Это последнее условие Общество осуществляло прямо-та-
ки беспощадно, несмотря ни на какие звучавшие попере-
менно возгласы то поддержки, то протеста; фирма стреми-
лась к тому, чтобы ни одна звезда не осталась в стороне от
ее деятельности. В течение определенного отрезка времени
во враждебные зоны Галактики посылались бригады чис-
тильщиков в сопровождении штурмовых колонн и осадных
машин. Созвездия, одно за другим, обретали свой новый
блеск. Телефон Общества со временем замолчал, однако
бригады чистильщиков, не в силах остановиться, продолжа-
ли свою нескончаемую работу. До тех пор пока не осталась
лишь одна звезда, где не было чистки.
149
Хулио Кортасар
Перед тем как отдать последний приказ, дирекция Обще-
ства в полном составе поднялась на крышу небоскреба
(кстати, очень точное слово) и с гордостью обозрела содеян-
ное. Для всех людей Земли это был торжественный миг при-
частия. И действительно: никогда еще не было такого неба.
Каждая звезда со своим неописуемым свечением была как
Солнце. Теперь никто не задавал вопросы, как раньше, — ну,
к примеру: «Как тебе кажется, вон та — оранжевая, красно-
ватая или желтая?» Теперь цвета блистали в своей подлин-
ной чистоте. Двойные звезды перемежали свои лучи друг с
другом одного и того же цвета. Луна и Солнце затерялись
среди множества звезд; сокрушенные и униженные в резуль-
тате триумфальной эпопеи наших чистильщиков, они были
не видны среди других звезд.
Неочищенной осталась лишь одна звезда. Это была На-
всикая, известная лишь немногим ученым, — она затерялась
в ложном двадцатом измерении. Когда бригада чистильщи-
ков и на ней закончит свою работу, небо станет абсолютно
чистым. И тогда Общество победит и останется бессмерт-
ным в веках.
Приказ был отдан. Дирекция и народы взволнованно на-
блюдали в телескопы за этой почти невидимой звездой. Еще
мгновение, — и она тоже войдет в светлое сообщество своих
товарищей. И небеса станут совершенством, навсегда...
И вдруг ужасный вопль, ужасный звук — как будто кто-то
стеклом провел по глазному яблоку — расколол воздух, слов-
но возник некий ужасающий Иггдрасиль. Директора Общества
пали на землю, пытаясь опаленными руками хоть как-то за-
крыть, защитить веки и глаза; и везде по земле катались и кор-
чились человеческие тела, пытались пробраться, проскольз-
нуть в подвалы и погреба, в темноту; люди ослепляли сами
себя ногтями, чем попало, лишь бы не смотреть, не видеть, не
видеть, не видеть...
Дело было закончено, звезда была вычищена. Но ее свет,
соединившись со свечением других звезд и светил, облагоде-
тельствованных Обществом, превысил возможности темно-
ты и тени.
Ночь в один миг прекратила свое существование. Все ста-
ло ослепительно белым: белое пространство, белый вакуум,
150
Чистильщики звезд
небо, словно ложе, укрытое белейшими простынями, — ни-
чего, кроме тотально ослепительной белизны, в которую ели
лось свечение отчищенных звезд.
Перед смертью один из директоров Общества сумел чуть-
чуть разлепить пальцы и посмотреть меж них, он увидел аб-
солютно белое, ослепительно белое небо — и звезды на нем,
все звезды, как черные точки. Звезды — как черные точки, и
туманности — как грозовые облака. И еще небо, абсолютно
белое, ослепительно белое.
1942
КРАТКИЙ КУРС ОКЕАНОГРАФИИ
Оп реи!; Иге аЬгз ^ие, $иг 1а Ьипе, И Ьк сЫг
йе Тегге.
ГНиюппагге ЕпсусЬрёсНдие
ОиШеС, аН. «Ьипе*1
Внимагельно рассматривая карту Луны, мы заметим, что ее
«моря» и «реки» находятся на значительном расстоянии друг
от друга; даже полностью разъединены и рассеянно увекове-
чивают воспоминания о бывшей воде. Поэтому, наверное,
учителя внушают своим раскрывшим рты от удивления уче-
никам, что на Луне когда-то были закрытые речные бассейны
и, конечно, не было никакой системы сообщающихся сосудов.
Все это происходит потому, что нет официальных сведений
об обратной стороне нашего спутника. Только мне — о, неж-
нейшая Селена! — мне знакома твоя сахарная спина. В тех ме-
стах, которые глупый Эндимион смог покорить ради своего
удовольствия, реки и моря сливались когда-то в просторней-
ший поток, в лиман, теперь страшно сухой и холодный, пали-
мый суровыми лучами Солнца, которые ударяют по нему, пы-
таясь разбудить, по правде говоря, безрезультатно.
Не бойся, Астарта. Твоя трагедия будет счастьем, горес-
тью и ностальгией; но я изложу ее красиво, потому что
здесь, на планете, от которой ты зависишь, больше обраща-
ют внимание на форму, чем на этику2. Позволь мне расска-
зать, как в былые времена твое сердце было неистощимым
источником, из которого сладостными изгибами текли ре-
ки, пожиратели гор, испуганные альпинисты, всегда вниз,
пока не встретятся все после беззастенчивой эволюции в ве-
ликом потоке на твоей обратной стороне, который нес их в
ОКЕАН. В многообразный океан, наполненный головами и
телами!3
1 Таким образом, молено утверждать, что на Луне светло от Земли.
Энциклопедический словарь 0иШе1у ст. «Луна» (франц.).
2 Да воздадим Богу за это. — Здесь и далее в рассказе примеч. автора.
3 Чествование Гесиода.
152
Краткий курс океанографии
Образовался поток широкого размаха, с водами уже забы-
тых юношеских игр. Луна была девушкой, и ее река заплета-
ла ей косу, которая спускалась в красивый изгиб между
лопатками, обжигая своей холодной рукой то место, где дро-
жат почки, как жеребенок под шпорой. И так всегда, бес-
конечно, коса спускалась, окруженная горными пейзажами,
сопровождаемая тяжелым удовлетворением, — обобщение
обширнейшей гидрографии.
Если бы мы тогда смогли ее увидеть, если бы мы тогда не
находились среди папоротников и птеродактилей, на первой
стадии по пути к лучшим условиям, какое чудо из серебра и
пены предстало бы нашему взору! Точно как собирающий
поток, Великий поток протекал по обратной стороне нашей
Земли. Но как же моря среди гор, прекрасные котловины,
наполненные гибкой субстанцией воды? И отражение волн,
аплодирующих собственной архитектуре? Удивительная
вода! После тысяч замков и мимолетных облаков среди гор,
после регат и свадебных тортов и больших морских парадов
напротив неприступных скал, шумная армия направилась к
великой лагуне с обратной стороны, приводя в порядок свои
легионы.
Позволь мне рассказать это людям, благозвучная Селена;
те воды населяла небесная раса, веретенообразной формы, с
добрыми привычками и всегда переполненным сердцем. Ты
знаешь дельфинов, читатель? Да, с борта лайнера или по ки-
но, из морских рассказов. А я тебя спрашиваю, знаешь ли ты
их близко, мог ли ты хоть раз расспросить их об их грустной
жизни, кажущейся столь веселой?1 Я спрашиваю тебя, пре-
одолевая легкое удовлетворение, которое предлагают тексты
по зоологии, смотрел ли ты дельфину прямо в глаза...
По водам великого потока, по течению плыли селени-
ты, существа, скрытые от исключительной очевидности, еще
свободные от сравнений и имен, пловцов и фотографов.
В отличие от дельфинов, они не прыгали по воде; их вялые
спины поднимались в такт волнам, их стеклянные зрачки
1 «Дельфины исполняют прыжки, которые позволяют нам представить
их очень резвыми» {Джонатан Торп, ^Пена и Пепел*-); «Дельфины, как при-
павшие к зеркалу губы...» (Франсис де Меснил, «Монотонность»).
153
Хулио Кортасар
наблюдали в вечном изумлении череду дымящихся на бере-
гу вулканов, ледники, присутствие которых предвещало хо-
лод воды как холод липких рук, скрытно ищущих живот.
И тогда они убегали от ледников в поисках тепла, которое
поток хранил в глубоких подземных ярко-синих водах.
Печальнее всего рассказывать об этом, ибо это самое жес-
токое. Однажды собирающий поток забывает о верности
своему руслу, из-за легкой кривизны Луны создающему
влажную непокорную касательную, которая располагается,
поддерживаемая густым воздухом, держа курс в пространст-
во и к свободе... как рассказать об этом, не чувствуя в позвон-
ках резко диссонирующие аккорды?1 Поток удалялся по воз-
духу, вычерчивая маршрут определенного бунта, унося с
собой воды Луны, растерзанной от удивления, внезапно об-
наженной, оставшейся без ласки.
Бедные селениты, бедные теплые и ласковые селениты!
Погруженные в воду, они ничего не знали о своем звездном
поражении; лишь только один, покинутый, который остался
позади, внезапно оказался совсем один, чувствуя холод по-
среди русла великого потока, и мог сожалеть о такой неспра-
ведливой участи. Долго стоял селенит, видя, как удаляется в
пространстве поток. Он не осмеливался отвести от него свой
взгляд, потому что он уменьшался и едва был похож на сле-
зу в вышине неба. Спустя некоторое время она завращалась
по оси, и смерть пришла к ней медленно, нежно прикоснув-
шись рукой к выпуклому лбу умирающей. И с этого момен-
та Луна стала такой, как о том учат трактаты.
Завистливая Земля — о, Селена, я скажу это, хотя ты вос-
противишься из боязни более сурового наказания! — была в
этом повинна. Собрав бесчисленные запасы своей силы при-
тяжения на вершине Килиманджаро, она была развращен-
ной планетой, которая вырвала у Луны ее прекрасную косу.
Теперь, раскрыв настежь рот2 в сухой гримасе, она ждала
прихода огромного потока, желая им украситься и спрятать
под жидкой косметикой уродство, которое мы, ее жители,
слишком хорошо знаем.
1 Чествование Лотреамона.
2 То, что растерявшийся Магеллан назвал Тихим океаном.
154
Краткий курс океанографии
Сказать что-нибудь еще? Печально, печально присутство-
вать при приходе тех вод, что распластались на земле с глу-
хим хлопком, разливаясь, как слюни от тошноты, грязные от
вулканической лавы, разливаясь в пропастях, откуда с ужас-
ным гулом вылетал воздух... Ах, Астарта, сейчас лучше по-
молчать; лучше облокотиться на борт корабля, когда уже на-
стал твой вечер, смотря на дельфинов, которые прыгают, как
волчки, и возвращаются в море, снова прыгают и снова воз-
вращаются в свою тюрьму. И увидеть, печальнейшая Астар-
та, как дельфины прыгают к тебе, ища тебя, призывая тебя;
как они похожи на селенитов, небесную расу веретенообраз-
ной формы, с добрыми привычками и всегда переполнен-
ным сердцем. Переполненным сейчас грязными отходами и
едва ли светом твоего образа, что в мельчайшей жемчужине
фосфоресцирует для каждого из них в самой глубине ночи.
1942
Из книги
«КОНЕЦ ИГРЫ»
НЕКОГО ВИНИТЬ
Холод всегда все усложняет, летом мир становится ближе,
как кожа, но сейчас к полседьмого жена ждет его в магазине,
нужно выбрать свадебный подарок, уже поздно, становится
прохладно, и надо надеть что-либо, что идет к серому костю-
му, синий пуловер, осень — это надевание и снимание пуло-
веров, пора отдаления от мира и ухода в себя. Машинально
насвистывая танго, он отходит от открытого окна, ищет в
шкафу пуловер и начинает надевать его перед зеркалом. Это
дается нелегко, возможно, по вине рубашки, липнущей к
шерсти пуловера, и он не без труда всовывает руку в рукав,
понемногу продвигает кисть вперед до тех пор, пока наконец
из синего шерстяного манжета не появляется палец, но в ве-
чернем свете палец этот выглядит сморщенным, так, как буд-
то он все еще остался внутри, с черным ногтем на конце. Рыв-
ком он отдергивает рукав пуловера и разглядывает руку, как
будто бы она не его собственная, но сейчас она вне пуловера,
и ясно, что это его рука, которая и всегда была его рукой, и он
не мешает ей выскользнуть из манжета и оказаться рядом с
другой рукой, тут ему приходит в голову, что лучше всего
всунуть другую руку в другой рукав и посмотреть, не окажет-
ся ли это более простым. Оказалось, что нет, потому что едва
шерсть пуловера снова прилипла к ткани рубашки, как от-
сутствие привычки начинать с другого рукава еще больше
затруднило всю эту операцию, и, хотя он снова принялся на-
свистывать, чтобы отвлечься, чувствует, что рука еле продви-
гается и что без хитростей ему никогда не добиться того, что-
бы она дошла до выхода. Лучше всего наклонить голову до
ворота пуловера и просунуть ее туда, одновременно направив
свободную руку в другой рукав, выпрямляя ее и вместе с тем
вытягивая обе руки и шею. В неожиданном синем сумраке, в
котором он оказался, нелепо продолжать свистеть, он чувст-
вует: его лицу жарко; несмотря на то что часть головы уже
156
Некого винить
должна была выйти наружу, но лоб и все лицо еще остаются
закрытыми, а руки едва движутся где-то в середине рукавов,
как бы он ни дергал, ничего наружу не выходит, и сейчас он
задумывается, а не погорячился ли он сдуру, продолжая на-
чатое, и не всунул ли голову в один из рукавов, а руку в ворот
пуловера. Если это так, то его рука должна была бы легко
пройти, но, хотя он и тянет изо всех сил, ему не удается про-
двинуться вперед ни одной рукой, даже напротив, ему кажет-
ся, что голове вот-вот откроется проход, потому что в этот мо-
мент синяя шерсть, уже почти раздражая его, сильно сжала
нос и рот и душит его сильнее, чем можно было бы ожидать,
вынуждая его глубоко дышать, а шерсть возле рта между тем
увлажняется и, возможно, полиняет и выпачкает синим лицо.
К счастью, в этот самый момент его правая рука вылезла на-
ружу, в прохладный воздух, по крайней мере, одна уже снару-
жи, но другая остается захваченной рукавом, пожалуй, в са-
мом деле его правая рука попала в ворот пуловера, и, значит,
то, что он считал воротом, сжимало ему лицо, удушая его все
больше, а рука его, наоборот, смогла легко вылезти. Во вся-
ком случае, чтобы убедиться в этом, ему остается только про-
должать пробиваться дальше, с трудом дыша и расходуя воз-
дух понемногу, хотя это глупо, потому что ничто не мешает
ему свободно дышать, разве что воздух, который он глотает,
смешивается с шертстяным пушком ворота или рукава пуло-
вера, к тому же у пуловера есть вкус, синий вкус шерсти, что,
должно быть, пачкает ему лицо, шерсть все больше увлажня-
ется дыханием, хотя он и не может этого видеть, потому что,
даже если он откроет глаза, то ресницы просто больно на-
толкнутся на шерсть, он убежден, что синева обволакивает
влажный рот, ноздри, дотягивается до щек, и все это его тре-
вожит, и ему хотелось бы наконец одним махом надеть пуло-
вер, а к тому же потеряно столько времени, уже поздно и же-
на теряет терпение у дверей магазина. Он полагает, что
благоразумнее всего сосредоточиться на правой руке, потому
что она уже соприкасается с холодным воздухом комнаты, и
это — некое предзнаменование того, что ей осталось совсем
немного, к тому же она может помочь ему, поднявшись по
спине, схватить нижний край пуловера и сильно потянуть
его вниз — тем классическим движением, с помощью которого
157
Хулио Кортасар
можно надеть любой пуловер. Беда только в том, что, хотя
рука уже и ощупывает спину в поисках шерстяного края, ока-
залось, что пуловер у шеи свернулся в трубочку, и рука
встречает лишь рубашку, скомканную и частично выбившу-
юся из брюк, и вскоре он притягивает руку к груди и хочет
потянуть за перед пуловера, но на груди кроме рубашки нет
ничего, пуловер, должно быть, едва налез на плечи и там, ви-
димо, свернулся в трубочку и сильно стягивает их, как будто
бы они слишком широки для этого пуловера, что в конечном
счете доказывает: на самом деле это он запутался и всунул
одну руку в ворот, а другую — в рукав, расстояние между во-
ротом и одним из рукавов равно половине расстояния между
рукавами, и это объясняет, почему его голова слегка наклоне-
на влево, туда, где рука все еще путается в рукаве, если это
рукав, и, напротив, почему его правая рука, вышедшая нару-
жу, свободно движется в пространстве, хотя и не в состоянии
опустить пуловер, который все еще свернут в трубочку где-то
наверху. Смешно, но ему кажется, что если бы радом был
стул, то он мог бы сесть, перевести дух и надеть наконец пу-
ловер, однако он потерял ориентацию после того, как столь-
ко кружился в процессе этакой эйфорической гимнастики,
всегда связанной с одеванием и похожей на неумелый танец,
за который нельзя осуждать, потому что он отвечает утили-
тарному назначению, а не каким-то хореографическим пра-
вилам. В сущности, разумнее всего было бы снять пуловер,
потому как надеть его он не смог, и проследить, чтобы руки
правильно вошли в рукава, а голова — в ворот, но правая ру-
ка продолжает беспорядочно ползать туда-сюда, как будто
бы уже глупо отрекаться от сделанного, в какой-то момент
она даже, неосознанно подчиняясь, подымается к голове и
тянет вверх, он едва ли успевает понять, что из-за вязкой
влажности дыхания, смешанного с синевой шерсти, пуловер
прилип к лицу, и, когда рука тянет вверх, становится больно,
будто бы ему отрывают уши и вырывают ресницы. Так, без
паники, нужно использовать руку в левом рукаве, если это
рукав, а не ворот, а для этого правая рука должна помочь ле-
вой, чтобы та могла продвинуться по рукаву вперед или воз-
вратиться назад, хотя едва ли возможно скоординировать
движения обеих рук, словно левая рука — крыса в клетке,
158
Некого винить
снаружи которой другая крыса хочет помочь ей выбраться,
но вместо того, чтобы помочь, только кусает ее, потому что
вдруг он ощущает боль в скрытой пуловером руке — его пра-
вая рука со всей силы вонзается в то, что должно быть его ле-
вой рукой, и ему так больно, что он отказывается от мысли
снять пуловер и предпринимает последнюю попытку, чтобы
высунуть голову из ворота и левую крысу из клетки, пытает-
ся, борясь всем телом, бросаясь вперед и назад, кружась по-
среди комнаты, если он, конечно, находится в ней, пока он
еще в состоянии понимать, что окно открыто и опасно кру-
жить вслепую, и он медлит, его правая рука ползает туда-сю-
да по телу без всякого толку, а левая болит все больше, как
будто бы ее пальцы кто-то ужалил или обжег, однако рука эта
подчиняется ему, понемногу сжимая израненные пальцы,
она хватает через рукав край пуловера, скрученного на плече,
и, обессиленная, тянет его вниз, что причиняет ему ужасную
боль, и надо бы, чтобы правая рука помогала, а не ползала на-
прасно вверх и вниз по ногам и не щипала бедро, а ведь она
делает это, царапает и щиплет через одежду, и он не в силах
помешать ей, потому что остатки своей воли сконцентриро-
вал на левой руке, возможно, он упал на колени, но чувству-
ет, что левая рука все же тянет пуловер — и вдруг прохлада на
лбу и на бровях, на глазах, нелепо, но он не хочет открывать
глаза, хотя знает, что вылез наружу, и этой прохладой, этим
наслаждением является свежий воздух, он не торопится от-
крывать глаза и ждет секунду, другую, он живет мгновением
прохлады, этим мгновением вне пуловера, стоя на коленях, и
как чудесно так стоять, пока не приоткроются благодарные
глаза, свободные от синей шерстяной слюны, пока не приот-
кроются глаза и он не увидит застывших перед самым его ли-
цом пять черных ногтей, которые дрожат в воздухе, перед тем
как впиться ему в глаза, у него еще есть время прикрыть веки
и отскочить, прикрываясь левой, его левой, и левая рука —
это все, что у него есть, чтобы защититься, чтобы дернуть во-
рот пуловера, чтобы синяя слюна снова обволокла лицо, по-
ка он поднимается с колен, чтобы куда-нибудь убежать, что-
бы наконец оказаться там, где нет ни руки, ни пуловера, где
шумный воздух будет обволакивать и ласкать его на протя-
жении двенадцати этажей.
КИКЛАДСКИЙ ИДОЛ
— Да мне наплевать, слушаешь ты меня или нет, — сказал
Сомоса. — Это так, и сдается мне, что ты это понимаешь.
Моран вздрогнул от неожиданности, словно его застали
врасплох. Он вспомнил, что, перед тем как затеряться в сво-
их фантазиях, ему пришло в голову, что Сомоса сошел с ума.
— Прости, я отвлекся на секунду, — сказал он. — Ты до-
пускаешь, что все вот это... Одним словом, прийти сюда и
встретить тебя посреди...
Но предположить сумасшествие Сомосы было, безуслов-
но, проще всего.
— Вот именно, для этого нет слов, — ответил Сомоса. —
По крайней мере, в современном языке.
Глаза их на мгновение встретились, и Моран первым от-
вел взгляд, а Сомоса бесстрастным голосом снова продол-
жил свои объяснения, которые с трудом можно было назвать
речью разумного человека. Лучше Морану не смотреть на
него, а раз так, то ему опять невольно придется созерцать
статуэтку на колонне, и тогда снова бьет в нос аромат трав и
сигаретного дыма, на которые был так щедр тот вечер, когда
они — и это невероятно — нашли ее на острове. Тереса, пы-
тавшаяся со скалы в нескольких метрах от них рассмотреть
берег Пароса, заслышав крик Сомосы, оглянулась на них и
через мгновение была уже рядом, совершенно забыв про то,
что снятый лифчик от ее красного (1еих р1есез1 болтается у
нее на руке, и склонилась над колодцем, откуда появлялись
руки Сомосы со статуэткой, едва различимой под слоем пле-
сени и известняка, но Моран прикрикнул на нее — в его го-
лосе слышались одновременно нотки раздражения и сме-
ха, — чтобы она прикрылась, и Тереса выпрямилась, смотря
на него ничего не понимающим взглядом, и вдруг отверну-
1 Здесь: раздельный купальник (франц.).
160
Кикладский идол
лась и прикрыла грудь руками, а Сомоса уже передал стату-
этку Морану и вылезал из колодца. А потом была ночь в по-
ходных палатках на берегу пролива, движущаяся под луной
среди олив тень Тересы, и монотонный голос Сомосы, отра-
жаясь от стен почти пустой скульптурной мастерской, был
сейчас как бы частью воспоминаний Морана о той ночи, ко-
гда у Сомосы смутно зародилась эта нелепая надежда, и он,
между двумя глотками густого вина, весело смеялся и рас-
суждал о неверной археологии и неисправимом поэте.
«Для этого нет слов, — только что произнес Сомоса. — По
крайней мере, в современном языке».
В палатке на дне долины Скорое он держал в руках стату-
этку и гладил ее, чтобы окончательно снять с нее фальшивую
одежду времени и забвения (Тереса, гуляющая среди олив,
продолжала дуться на Морана из-за его упрека, из-за этих
глупых предрассудков), и ночь лениво текла, пока Сомоса по-
верял ему безумную надежду постигнуть когда-либо статуэт-
ку иначе, чем с помощью рук, глаз и науки, а вино и табак при-
мешивались к разговору вместе со стрекотом сверчков и
шумом пролива, не оставляя никакой надежды понять друг
друга. Позже, когда Сомоса удалился к себе в палатку, забрав
статуэтку с собой, а Тересе надоело быть одной, и она пришла
спать, Моран рассказал ей о мечтах Сомосы, и оба они с неж-
ной иронией парижан задались вопросом, а у всех ли в Рио-
де-ла-Плате такое богатое воображение. Прежде чем улечься
спать, они тихонько обсудили произошедшее в этот день, а по-
том Тереса приняла извинения Морана, поцеловала его, и все
было как всегда на этом острове, были он и она, и ночь над ни-
ми, и долгое забвение.
— Кто-то еще знает о ней? — спросил Моран.
— Нет. Ты и я. Думаю, что больше никто, — ответил Со-
моса. — За последние месяцы я почти никуда не выходил.
Поначалу сюда приходила одна старушка убрать в мастер-
ской и постирать одежду. Но потом она мне надоела.
— Это невероятно: вот так вот жить в окрестностях Пари-
жа. Тишина... Но послушай, по меньшей мере ты ведь выхо-
дишь за продуктами.
— Раньше выходил, я тебе уже говорил. А сейчас в этом
нет надобности. Есть все необходимое, вот здесь.
6 X. Кортасар
161
Хулио Кортасар
Моран проследил взглядом за пальцем Сомосы, который
указывал куда-то за статуэтку, за разбросанные по стелла-
жам копии. Он увидел куски дерева, гипс, камень, молотки,
пыль, тень от деревьев за окном. Но палец указывал на угол
мастерской, где ничего не было, разве что грязная тряпка на
полу.
Мало что, в сущности, изменилось между ними, эти два
года были таким же пустым углом времени с грязной тряп-
кой, бывшей словно всем тем, что они не сказали друг дру-
гу, но что, пожалуй, должны были бы сказать. Экспедиция
на острова, романтическое безрассудство, зародившееся в
кафе на бульваре Сен-Мишель, закончилось, едва они на-
ткнулись в развалинах на этого идола. По всей видимости,
страх перед открывшимся им подорвал радость первых не-
дель, и в один из дней, когда они все вместе спускались к
морю, Морана удивил взгляд Сомосы, и тем же вечером он
поговорил с Тересой, и они решили вернуться как можно
скорее, потому что уважали Сомосу и им казалось едва ли
справедливым, чтобы тот начал — и так неожиданно —
страдать. В Париже они продолжали периодически встре-
чаться, почти всегда по причинам только профессиональ-
ным, однако на эти встречи Моран приходил один. Лишь в
первый раз Сомоса спросил о Тересе, и все, словно эта тема
его больше не интересовала. Все, что они должны были ска-
зать друг другу, касалось их двоих, хотя, возможно, и всех
троих. Моран вспомнил, что статуэтка хранится у Сомосы
временно. Нельзя ее продать раньше, чем через пару лет;
Маркое, человек, который знал одного полковника, знако-
мого, в свою очередь, с одним афинским таможенником,
назвал такой срок дополнительно к взятке. Сомоса увез
статуэтку к себе, и Моран видел ее всякий раз, когда они
встречались. Сомоса не бывал в доме у Морана, и они ни-
когда в своих беседах не касались этого вопроса, так же как
не упоминали и о тысяче других вещей, которые всегда сво-
дились, в сущности, к Тересе. Казалось, Сомосу занимала
исключительно только его навязчивая идея, и если порой он
и приглашал Морана к себе на коньяк, то это был лишь оче-
редной повод поговорить о ней. В общем, ничего уж слиш-
ком необычного, ведь Моран прекрасно знал о пристрастии
162
Кикладский идол
Сомосы к некоторым древним литературам, чтобы удив-
ляться его постоянному возвращению к этой теме. Пора-
жал лишь фанатизм его надежды, проглядывающий сквозь
поток почти бессознательных признаний, во время кото-
рых Моран чувствовал себя лишним, в то время как руки
Сомосы вновь и вновь ласкали тельце бесчувственно кра-
сивой статуи, а губы монотонно шептали какие-то загово-
ры, повторяя до устали одни и те же обрывки фраз. Одер-
жимость Сомосы, которую видел Моран, в общем-то была
объяснимой: каждый археолог отождествляет себя в каком-
то смысле с прошлым, в которое он закапывается с головой.
А раз так, то близость к любым следам из этого прошло-
го может свести с ума, сдвинуть время и пространство,
вскрыть трещину, по которой скользнуть в... Сомоса, конеч-
но, использовал другие слова, недоговаривал либо, наобо-
рот, говорил слишком много, но это всегда звучало словно
намек или предостережение о приближении чего-то неиз-
бежного. Уже тогда он начал создавать неуклюжие копии
статуэтки; Моран застал первую из них, прежде чем Сомо-
са уехал из Парижа, и вместо объяснений услышал лишь
сказанные с дружеской учтивостью общие фразы да еще все
те же повторяющиеся ужимки, да та же уверенность Сомо-
сы в том, что упорное приближение привело бы к отожде-
ствлению его с исходным материалом, к некому наложе-
нию, которое было бы даже больше этого отождествления,
потому что оно уже было бы не чем-то двойственным, а
единым целым, первичным контактом (это были не его сло-
ва, но какими-то словами должен же был пользоваться Мо-
ран, когда потом пересказывал все Тересе). Контакт, кото-
рый, как только что сказал Сомоса, произошел сорок восемь
часов назад, в ночь летнего солнцестояния.
— Да, — согласился Моран, закуривая другую сигарету. —
Но мне было бы приятно, если бы ты объяснил мне, почему
ты так уверен в том, что... Ладно, скажем, в том, что ты доко-
пался до сути.
— Объяснить? А разве тебе не понятно?
Он снова тыкал пальцем в пустоту, в угол мастерской,
описывал рукой дугу через потолок и статуэтку, стоящую на
изящной мраморной колонне в конусе света прожектора.
163
Хулио Кортасар
Морану ни с того ни с сего вспомнилось, как Тереса пересе-
кала границу, спрятав статуэтку в игрушечную собаку, сде-
ланную Маркосом в подвалах Плаки.
— Это должно было произойти, — в своей наивной уве-
ренности Сомоса походил на ребенка. — С каждой новой ко-
пией я приближался все больше. Постепенно я познавал
формы. Я хочу сказать, что... Ай, мне пришлось бы тебе объ-
яснять это годами... и глупость в том, что там все входит в...
Но когда это здесь...
Рука его ходила туда-сюда, подчеркивая эти там и здесь.
— Правда в том, что ты превратился в скульптора, — ска-
зал Моран, посчитав глупостью то, что услышал. — Две по-
следние копии совершенны. Если ты когда-нибудь дашь
мне статую, то я и не узнаю, что ты мне дал: копию или ори-
гинал.
— Я тебе ее никогда не дам, — простодушно сказал Сомо-
са. — И не думай, что я забыл, что мы нашли ее вместе. Про-
сто я ее тебе никогда не дам. Мне лишь хотелось, чтобы вы с
Тересой зашли ко мне. Я предложил бы вам зайти даже сего-
дня вечером.
В первый раз по прошествии почти двух лет Моран услы-
шал из уст Сомосы имя Тересы, как будто до сего дня ее
просто для него не существовало, но Сомоса произнес имя
так, словно то памятное утро в Греции, когда они спуска-
лись к морю, было только вчера, и это казалось странным.
Бедняга Сомоса. Он, безумец, все еще влюблен в нее. Одна-
ко не менее странно в последний момент задаваться вопро-
сом «почему» — Моран после предложения Сомосы уже
почти сел в машину, как вдруг почувствовал необходимость
позвонить Тересе в контору и упросить ее приехать после
работы сюда в мастерскую. Неплохо бы понять это почему,
как неплохо бы и знать, чем заняты мысли Тересы, пока она
выслушивала его наставления в том, как добраться до оди-
нокого дома на холме. И пусть Тереса повторит слово в
слово то, что он ей сказал. Моран про себя проклинал это
систематическое пристрастие восстанавливать жизнь,
словно он реставрировал греческую вазу в музее, скрупу-
лезно склеивая мельчайшие осколки, и теперь голос Сомо-
сы, его снующие взад и вперед руки, которые, казалось, хо-
164
Кикладский идол
тели склеить воздушные осколки, собрать некую прозрач-
ную вазу, руки, которые указывали на статуэтку, вынуждая
Морана помимо воли еще раз смотреть на это белое крапча-
тое насекомообразное тело, предшествующее всей истории,
созданное при непонятных обстоятельствах кем-то невооб-
разимо древним тысячи, а то и больше лет назад в неверо-
ятно далекую эпоху животного крика, шума водопадов, рас-
тительных обрядов вперемежку с приливами и отливами, с
парадами планет, периодами благих намерений и гнусными
церемониями умиротворения богов — невыразительный
лик, где лишь в линии носа проявлялось слепое отражение
чудовищного напряжения, едва сформировавшиеся груди,
вожделенный треугольник и сложенные на животе, под гру-
дью, руки — идол изначальных времен, воплощение первич-
ного ужаса перед обрядами священных времен, перед камен-
ным топором жертвоприношений на алтарях. Это все
представлялось настолько реальным, что впору самому было
сделаться сумасшедшим, как будто уже недостаточно быть
просто археологом.
— Будь добр, — сказал Моран, — приложи усилия и объ-
ясни мне, хотя ты и считаешь, что ничего нельзя объяснить.
В конце концов я только и знаю, что ты эти месяцы лепил
копии, а два дня назад...
— Это же так легко, — ответил Сомоса. — Мне всегда ка-
залось, что мы все еще не потеряли связи с тем миром, и ес-
ли бы не пять тысячелетий неверных шагов... Забавно, но
именно они, потомки эгейцев, были виновны в этой ошибке.
Но сейчас это не имеет значения. Посмотри, это здесь.
Стоя рядом со статуэткой, он плавно положил свою руку
ей на грудь и живот. Другая его рука поглаживала горло идо-
ла, доходя до места, где должен был находиться рот, и Моран
услышал приглушенный и мрачный голос Сомосы, хотя,
впрочем, было похоже, что голос исходил от его рук или, мо-
жет быть, доносился из несуществующего рта, и вещал он о
наскальных рисунках в продымленных пещерах, о загнан-
ных оленях, об имени, которым следует назваться только по-
сле всего, о голубоватых пятнах жира, об игре сдвоенных по-
токов, о детстве Пока, о шествии на восточный склон холма,
скрытый в зловещем мраке. Моран подумал, а не попробовать
165
Хулио Кортасар
ли сбить с толку Сомосу телефонным звонком Тересе с
просьбой заехать за доктором Берне. Но, должно быть, Тере-
са уже в дороге, а на краю скал, где ревел Многоликий, пред-
водитель пастбищ отрубал кривой рог самому красивому
самцу и протягивал его предводителю хранящих соль, чтобы
возобновить договор с Агесой.
— Послушай, дай мне передохнуть, — сказал Моран, вста-
вая и делая шаг вперед. — Это чудесно, но я ужасно хочу
пить. Давай выпьем чего-нибудь, я могу поискать...
— Виски там, — сказал Сомоса, медленно убирая руки от
статуи. — Я не буду, мне следует воздержаться перед жерт-
воприношением.
— Жаль, — сказал Моран, разыскивая бутылку. — Не
люблю пить один. Каким жертвоприношением?
Он наполнил стакан до краев.
— Жертвоприношение во имя союза, если говорить тво-
им языком. Не слышишь? Это звучит двойная флейта, ста-
туэтку с такой флейтой мы видели в музее в Афинах. Звук
жизни в левом тростнике, а раздора в правом. Раздор — та-
кая же жизнь для Агесы, но когда свершится жертвоприно-
шение, флейтисты перестанут дуть в правую флейту, и будет
слышен только лишь свист новой жизни, которая пьет раз-
лившуюся кровь. И рот флейтистов наполнится кровью, и
они выдуют ее через левую флейту, и я измажу кровью свое
лицо, понимаешь, и под этой кровью проступят глаза и рот.
— Перестань молоть чушь, — сказал Моран, делая боль-
шой глоток. — Кровь была бы не к лицу этой мраморной ку-
колке. Да, у тебя жарко.
Сомоса неторопливым движением снял с себя рабочую ру-
башку. Затем он принялся расстегивать штаны, и Моран по-
жалел, что позволил ему зайти так далеко, допустив эту
вспышку его навязчивой идеи. Худой и смуглый, Сомоса,
сбросив всю одежду, выпрямился в луче прожектора и погру-
зился в созерцание какой-то точки пространства. Из полуот-
крытого рта струйкой стекала слюна, и Моран, поспешно по-
ставив на пол стакан, прикинул: чтобы добраться до двери,
ему надо как-то отвлечь Сомосу. Он так и не понял, откуда
взялся каменный топор, который покачивался в руке у Сомо-
сы. И тут до него дошло.
166
Кикладский идол
— Этого следовало ожидать, — сказал он, медленно отсту-
пая. — Договор с Агесой, так? А кровь пожертвует бедняга
Моран. Разве нет?
Не глядя на Морана, Сомоса двинулся к нему по дуге, как
если бы очерчивал заранее намеченную кривую.
— Если ты на самом деле хочешь меня убить, — закричал
ему Моран, отступая в полумрак, — то к чему весь этот пше
еп зсепе?1 Мы оба прекрасно знаем, что это все из-за Тересы.
Но только что тебе с того, ведь она тебя никогда не любила и
никогда не полюбит?
Обнаженное тело уже вышло из освещенного прожекто-
ром круга. Попав в затемненный угол, Моран наступил на
лежавшие на полу влажные тряпки и понял, что отступать
больше некуда. Он увидел поднятый топор и прыгнул, как
его учил в гимнастическом зале на площади Терн мастер На-
гаши. Сомоса получил удар ногой в бедро и еще один удар
слева в шею. Топор отлетел далеко в сторону, а Моран от-
толкнул падающее на него тело, заломив безоружное запяс-
тье. Сомоса все же издал крик, вялый, подавленный, когда
острие топора вошло ему прямо в середину лба.
Морана стошнило в углу мастерской прямо на грязные
тряпки, он даже не успел еще раз взглянуть на тело. Ему бы-
ло гадко, но после того, как его стошнило, сделалось легче.
Он поднял с пола стакан, допил виски, думая, что с минуты
на минуту приедет Тереса и надо что-то делать, вызвать по-
лицию, объяснить им. Перетаскивая за ногу тело Сомосы в
круг света, Моран подумал: нетрудно будет доказать, что это
была вынужденная самооборона. Эксцентричность Сомосы,
его уход от мира, очевидное безумие. Нагнувшись, он обмак-
нул руки в стекавшую по лицу и волосам мертвеца кровь, од-
новременно поглядев на наручные часы, на которых было
без двадцати восемь. Тереса не могла опоздать, но лучше
всего выйти и подождать ее в саду или на улице, не дать ей
лицезреть это зрелище идола с лицом, выпачканным кро-
вью, красные ниточки которой соскальзывали по шее, оги-
бали груди, соединялись в изящном вожделенном треуголь-
нике, стекали по бедрам. Топор глубоко вошел в голову
1 Здесь: спектакль {франц.).
167
Хулио Кортасар
жертвы, и Моран приподнял ее липкими руками. Он оттол-
кнул труп еще подальше, так что он оказался возле колонны,
втянул ноздрями воздух и пошел к двери. Лучше ее открыть,
чтобы Тереса смогла войти. Прислонив топор к двери, он
стал снимать одежду, потому что было жарко и он порядком
взмок. Он уже разделся, когда услышал шум такси и голос
Тересы, перекрывающий звучание флейт; он погасил свет и
с топором в руках встал в ожидании за дверью, пробуя паль-
цем острие топора и думая, что Тереса всегда была пункту-
альной.
ОРКЕСТР
Памяти Репе Кревеля,
который умер из-за подобного.
В феврале 1947 года Лусио Медина рассказал мне об од-
ном странном случае, произошедшем с ним недавно. Когда в
сентябре того же года я узнал, что он прикрыл свое дело и
уехал из Аргентины, я подумал: а не связан ли как-то его
отъезд с тем случаем. Не знаю, задумывался ли он сам об
этом. Я хочу рассказать эту незатейливую историю как мож-
но подробнее — вдруг ему будет полезен сторонний взгляд,
если, конечно, он еще жив (и живет где-нибудь в Риме или
Бирмингеме).
Взглянув на афишную тумбу, Лусио увидел: в «Гран Си-
не Опера» — фильм Анатоля Литвака, и это напомнило ему
времена, когда он частенько захаживал в центральные кино-
театры. Его удивило, что такой кинотеатр, как «Опера»,
снова показывает этот фильм, но в сорок седьмом в Буэнос-
Айресе было мало новинок. К шести, закончив работу в кон-
торе на углу улиц Сармьенто и Флорида, Лусио направился
в центр и с видом истинного портеньо вошел в кинотеатр
перед самым началом сеанса. Афишка извещала о кинохро-
нике, мультфильме и картине Литвака. Лусио попросил ме-
сто в двенадцатом ряду партера и купил «Критику», чтобы
не насиловать себя убранством зала и боковых балкончи-
ков, от которых его просто тошнило. Началась кинохрони-
ка, и, пока купальщики в Майами соперничали с сиренами,
а в Тунисе торжественно открывали невероятных разме-
ров плотину, народу в зале прибавилось. Справа от Лусио
уселось объемистое тело, которое пахло «Кожей России»
Аткинсона, именно пахло, по-другому не скажешь. Тело
пришло в сопровождении двух чад, которые какое-то время
беспокойно вертелись и успокоились только тогда, когда на
экране появился Утенок Дональд. Во всем этом не было ни-
чего необычного для вечерних сеансов в кинотеатрах Буэ-
нос-Айреса.
169
Хулио Кортасар
Когда включили свет, слегка подсветив невыносимо жи-
вописный потолок, усеянный звездами и облаками, мой
друг, окинув зал, вновь уткнулся в газету. Но что-то в зале
было не так, что — вот этого он понять не мог. В партере рас-
селись необъятные сеньоры, которые, так же как и та, что си-
дела рядом с Лусио, явились в сопровождении более или ме-
нее многочисленного потомства. Лусио удивило, что в
партере «Оперы» собирается подобная публика: дамы имели
вид почтенных домохозяек, говорили с обилием чисто италь-
янских жестов и заставляли слушаться своих деток посредст-
вом шлепков и окриков. Мужскую половину людского скоп-
ления, приводящего Лусио в растерянность, составляли
сеньоры со шляпами на коленях (которые они крепко сжи-
мали обеими руками). Лусио просмотрел отпечатанную про-
граммку и, кроме названия демонстрируемого фильма и бу-
дущего репертуара, ничего в ней не нашел. Внешне все было
нормально.
Недолго думая, Лусио вновь переключился на газету и
стал читать сообщения из-за рубежа. На середине страницы
чувство времени подсказало ему, что перерыв длится не-
обычно долго, и он вновь оглядел зал. То и дело подходили
семейные пары, группы из трех или четырех сеньорит, оде-
тых в то, что в Вилья-Креспо или в парке Лесама считают эле-
гантным, повсюду в партере происходили шумные встречи,
знакомства, раздавались возгласы восторга. Лусио уже поду-
мывал, а не ошибся ли он, хотя было непонятно, в чем могла
заключаться ошибка. Тут в зале погасили свет; однако вспых-
нули прожекторы на сцене, поднялся занавес, и Лусио, не ве-
ря своим глазам, увидел гигантский женский оркестр, вы-
строившийся на сцене с большим плакатом, на котором было
написано: «Оркестр „Альпаргаты"». И пока Лусио (я вспоми-
наю его лицо, когда он рассказывал мне об этом) сидел, рас-
крыв рот от удивления и неожиданности, молодой человек
поднял дирижерскую палочку, и ни с чем не сравнимый гро-
хот сокрушил партер военным маршем.
— Понимаешь, это было до того невероятно, что мне тут
же захотелось провалиться куда-нибудь, лишь бы не слы-
шать и не видеть этого идиотизма, — сказал Лусио. — Из-
вини, я не дурак и, припомнив все замеченные странности,
170
Оркестр
сразу же сделал вывод: сеанс был устроен для служащих
компании «Альпаргаты» и их семей, а ловкачи из «Оперы»
просто-напросто скрыли это в афишах, чтобы продать доро-
гие места в партере. Конечно, они прекрасно понимали: упо-
мяни они в уличных афишах об оркестре, никто бы к ним не
пришел. Все это я прекрасно понял, однако знаешь, что меня
добило? Во-первых, я даже представить себе не мог, что в
Буэнос-Айресе есть такой феноменальный (я имею в виду
количество участниц) женский оркестр. А во-вторых, музы-
ка, которую они исполняли, была столь ужасной, что я дол-
го не мог прийти в себя. Мне хотелось одновременно рас-
хохотаться, обложить все и вся и уйти. Но я хотел также
посмотреть фильм старика Анатоля, че, и я никуда не ушел.
Оркестр закончил первый марш, и слушатели, соревнуясь
друг с другом кто громче, лупили в ладоши. Пока шел вто-
рой номер (объявленный с помощью плаката), Лусио при-
гляделся к оркестру. Он оказался чистым надувательством,
ведь из ста с лишним участниц только одна треть играла на
инструментах. Остальные занимались натуральной клоуна-
дой: девочки поднимали свои трубы и кларнеты так же, как
и настоящие исполнители, но единственной музыкой, ис-
полняемой ими, была музыка роскошных ляжек, которые
Лусио нашел достойными похвалы и разведения, особенно
после того, что он видел на улице Майпу. Словом, этот неве-
роятный оркестр сводился к четырем десяткам духовых и
барабанов, остальная же часть, облаченная в превосходней-
шие костюмы, с воскресными минами на лицах, служила яв-
ным украшением. Дирижером был совершенно непонятный,
с точки зрения здравого смысла, молодой человек; облачен-
ный во фрак, выделявшийся словно китайский силуэт на
фоне красно-золотых костюмов оркестра, он походил на жу-
ка, что совсем не вязалось с общей гаммой представления.
Он махал во все стороны длиннющей дирижерской палоч-
кой и, казалось, своим неистовством подчинял ритму исхо-
дящий от оркестра грохот, назвать который музыкой у Лусио
не поворачивался язык. Оркестр этот был одним из худших, ко-
торые ему доводилось когда-либо слышать. Марш следовал за
маршем, публика с нескрываемым восхищением приветствова-
ла сии божественные звуки (я повторяю его саркастическое
171
Хулио Кортасар
выражение), и с каждой законченной пьесой появлялась на-
дежда, что наконец сотня этих милашек сгинет и под звезд-
ным сводом «Оперы» воцарится тишина. Занавес упал, и
Лусио предавался блаженству, пока не обратил внимание на
то, что прожекторы не погасли, и это заставило его недовер-
чиво приподняться в кресле. И как раз в этот момент снова
взмыл вверх занавес, но сейчас плакат был другой: «Марши-
рующий Оркестр». Девчонки стояли в профиль к залу, из
духовых вылетал вой, смутно напоминающий марш «Эль
Тала», а весь оркестр, оставаясь неподвижным, ритмично,
словно в марше, двигал ногами. Когда перед тобой крутятся
восемь красоток, фехтующих жезлами со взмывающими в
воздух и путающимися кисточками, надо быть разве что ма-
машей одной из этих бесценных деток, чтобы поверить в ил-
люзию парада. Юноша-жук возглавлял парад, с великим
усердием изображая движение, и Лусио вынужден был слу-
шать нескончаемые йа саро а1/те\ которые, по его мнению,
были слышны версты за три отсюда. В финале раздались жид-
кие аплодисменты, и занавес, как огромное веко, наконец за-
щитил попранные права полумрака и тишины.
— Удивление прошло, — сказал Лусио, — но даже во вре-
мя фильма, который был превосходен, я не смог избавиться
от странного чувства. В восемь вечера я вышел на улицу,
липнущую жарой и людьми, и зашел в «Галеон» выпить ста-
канчик джин-физа. Неожиданно для себя я позабыл о филь-
ме Литвака, оркестр владел мною, как если бы я был сценой
«Оперы». В других обстоятельствах я бы рассмеялся, но, по-
нимаешь, я был зол. Мне бы вернуться в кассу кинотеатра и
выложить все, что я о них думаю. Но я не пошел, потому что
я — портеньо и помню об этом. Да катись оно все куда по-
дальше! Вся моя злость уже прошла, но появилось что-то
другое, что понять было сложно. К середине второго стакана
мысли в голове путаются.
Здесь рассказ Лусио становится трудным для записи. По
сути (но как раз суть всегда ускользает) поначалу его занима-
ли несколько отдельных странных фактов: ложная про-
граммка, непонятные зрители, обманчивый оркестр, большей
1 От начала до конца (ит.;муз. термин).
172
Оркестр
частью фальшивый, выпадающий из общего ряда дирижер,
притворный парад и, в конце концов, он сам, влипнувший в
историю, его не касавшуюся. Но вдруг он понял то, что от не-
го все время ускользало. Словно ему дали наконец постиг-
нуть иную реальность. Той реальности, которая показалась
ему фальшивой, потому что она была истинной, сейчас уже
не было. А то, что сейчас его окружало, было несомненным, а
значит, фальшивым. Его перестало удивлять то, что находи-
лось не на своем месте, потому что он понял: если так подхо-
дить ко всему на свете, то что-то подобное могло уже слу-
читься и с улицей, и с «Галеоном», и с его голубым костюмом,
и с его вечерними планами, и с завтрашней работой, и с наме-
рением экономить, и с летним отпуском, и с подружкой, и с
его старостью, и с днем его смерти. Благодаря случайности
такое видение исчезло, случайно он снова стал Лусио Меди-
ной. Но только благодаря случайности.
Иногда я думал, что на самом деле было бы куда интерес-
ней, если бы Лусио вернулся в кинотеатр и обнаружил, что
никакого концерта не было. Но нет, оркестр играл в тот ве-
чер, и это неопровержимый факт. В действительности нуж-
но ли его преувеличивать? Вдруг перемены в жизни и отъезд
Лусио вызваны болезнью печени или какой-нибудь женщи-
ной. И потом не стоит говорить плохо об этом оркестре, бед-
ные девочки.
ПРИЯТЕЛИ
В этой игре все должны были действовать быстро. Когда
Номер Первый решил, что нужно ликвидировать Ромеро и
что за эту работу берется Номер Третий, то Бельтран полу-
чил задание всего несколькими минутами спустя. Спокойно,
но не теряя времени, он вышел из кафе «Коррьентес и Либер-
тад» и сел в такси. Принимая у себя дома ванну и слушая по
радио новости, Бельтран вспомнил, что в последний раз ви-
дел Ромеро в Сан-Исидро, в тот день, когда им не везло на
скачках. В ту пору Ромеро был просто Ромеро, а он был про-
сто Бельтраном; просто хорошие приятели, а потом дорожки
их разошлись в такие разные стороны. Он невольно улыб-
нулся, представив, какое выражение лица, пожалуй, будет у
Ромеро, когда они снова встретятся, но не о лице Ромеро сей-
час надо думать, а о кафе и автомобиле. Забавно, что Номеру
Первому пришло в голову убрать Ромеро в кафе на углу улиц
Кочабамба и Пьедрас и именно в этот час; если верить слу-
хам, то, вполне возможно, что возраст Номера Первого уже
давал себя знать. Во всяком случае нелепость этого приказа
давала ему фору: он мог выехать из гаража, остановиться у
«Кочабамбы» и, не глуша мотор, преспокойно ждать, когда
Ромеро, как обычно, придет сюда к семи вечера на встречу с
друзьями. При удачном раскладе Ромеро не успеет войти в
кафе, и в то же время оттуда их не увидят, и никто его ни в
чем не заподозрит. Все зависело от случайности и расчета, от
простого жеста (который Ромеро непременно бы увидел, по-
тому что был всегда настороже) и от того, сумеет ли он сразу
встроиться в поток машин и повернуть на полном ходу. Если
они оба будут делать дело как положено — а Бельтран был
уверен в Ромеро так же, как в себе самом, — все кончится в
один миг. Бельтран снова улыбнулся, думая о лице Номера
Первого, когда позже, значительно позже позвонит ему из те-
лефона-автомата и сообщит о происшедшем.
174
Приятели
Не спеша одеваясь, он добил пачку сигарет и глянул на се-
кунду в зеркало. Потом достал другую пачку из ящика и,
прежде чем погасить свет, проверил, все ли в порядке. Ис-
панцы в гараже припасли для него покладистый «форд». Он
медленно проехал по Чакабуко и без десяти семь остановил-
ся в нескольких метрах от входа в кафе, объехав перед этим
дважды вокруг квартала в ожидании, когда грузовичок, раз-
возящий товары на дом, освободит место. Вряд ли его здесь
заметят из кафе. Время от времени он нажимал на акселера-
тор, чтобы мотор не заглох; курить не хотелось, во рту пере-
сохло, и это бесило его.
Без пяти семь он увидел, как по тротуару напротив идет
Ромеро; он тотчас узнал его по серой шляпе и грубой вязки
жакету. Взглянув на витрину кафе, он мгновенно прикинул,
сколько времени понадобится тому, чтобы перейти улицу и
подойти сюда. Ведь с Ромеро ничего не могло случиться на
таком расстоянии от кафе, и было лучше подождать, пока он
пересечет улицу и ступит на тротуар. И как раз в этот мо-
мент Бельтран тронулся с места и выставил руку в окошко.
В точности как он и предполагал, Ромеро увидел его и в
удивлении остановился. Первая пуля попала ему между
глаз, потом Бельтран стрелял еще и еще, пока тот не упал.
«Форд» выскочил по диагонали, проскользнув перед самым
трамваем, и повернул на Такуари. Не спеша управляя маши-
ной, Номер Третий подумал, что последнее, что видел Роме-
ро, был некто Бельтран, когда-то приятель по ипподрому.
БЫЧОК
В память о доне Хасинто Кукаро, который
давным-давно, еще в начале тридцатых, на
уроках педагогики в училище «Мариано
Акоста» рассказывал нам о боксерских
поединках, проведенных Суаресом.
Что поделаешь, малыш, что поделаешь — если ты упал, те-
бя бросаются топтать все. Все, дружище, все, даже самый ле-
нивый. Тебя прижимают к канатам, на тебя набрасываются
целой сворой. Ладно-ладно, опять ты со своими утешения-
ми. Маска, а ведь я тебя знаю. Ты, когда я об этом начинаю
думать, просто уходи, уходи, и все. Ты думаешь, что я впа-
даю в отчаяние, — так вовсе нет: просто валяюсь здесь день-
деньской, и все. Ох и длинны же зимние ночи, помнишь, как
о них пел парнишка в нашей забегаловке? Ох и длинные же
они... Точно-точно. Они дольше, чем терпение у нищего. Ты
только представь: я ведь, пожалуй, и знать не знал, что такое
ночь, и вот — на тебе, пришлось здесь с ней познакомиться...
Я ведь всегда рано ложился: в девять, ну в десять — я уже в
постели. Хозяин говорил: «Эй, малый, иди-ка ты баиньки,
завтра — чтоб в форме был, чтоб как огурец!* Только иногда,
совершенно случайно удавалось от него смыться. Эх, хозя-
ин... И вот теперь — все время лежи, глядя в потолок. Вот те-
бе еще одна штука, совершенно мне не знакомая: я про то,
чтобы лежать и смотреть снизу вверх. Все говорили, что бы-
ло бы лучше, если бы я... в общем, дурака я свалял, вскочив
тогда на ноги через две секунды, словно пастушок, заслы-
шавший хозяйскую дудочку! А ведь и то правда: отлежался
бы до восьми, перевел бы дух, не отделал бы меня тот свет-
ленький до такой степени.
Ну а теперь вот — как видишь. И хуже всего — кашель.
Бегают вокруг тебя с микстурами да уколами. Бедная сест-
ричка, сколько ей со мной возиться приходится. Я ведь и на
горшок сам сходить не могу. А сестричка — она молодец: по-
ит меня теплым молоком, а сколько всего рассказывает... Эх,
малый, кто бы мог подумать! Это, кстати, хозяин постоянно
176
Бычок
называл меня малым. Дай ему, малый, врежь ему апперкот!
Отходи в угол, малый! Когда я приехал в Нью-Йорк, драть-
ся с тем негром, хозяин ходил сам не свой. Я это просек еще
в гостинице, перед выходом. «Да ты его в шестом раунде
уложишь, малый», — это он меня так успокаивает, а сам все
курит и курит, одну за другой. А этот негр — как же звали
этого черного, — кажется, Флорес или как-то так. Тяжело с
ним пришлось, старик, такой противник — не подарочек.
Стиль у парня был: раз за разом он с моей ударной дистан-
ции уходил — измучил всего. Апперкот, малый, ткни ему
снизу! И ведь прав он был, зараза. В третьем раунде он у ме-
ня рухнул как подкошенный. Пожелтел негр — побледнел,
наверное. Да, по-моему, все-таки Флорес или что-то в этом
роде. Видишь, приятель, как оно бывает, я-то поначалу ду-
мал, что с тем белобрысым еще и легче будет. Вот что значит
зазнаться, малыш. Он мне такую дулю закатал, что — мама,
не горюй. Припечатал-таки меня, мерзавец. Бедный хозяин,
он все никак поверить не мог. Эх, а чего мне стоило поднять-
ся! Ног под собой не чувствую, а в голове одно — растерзать
его. Не повезло, старина, бывает. Рано или поздно за все
приходится платить. Помнишь бой с Тани, ну, Тани —
вспомнил? Вот это был поединок. По всему было видно, что
Тани в ударе. Как он меня молотил — сверху донизу, а ведь
он хорош был, этот индеец. И все без толку! Мне-то — хоть
бы хны, понимаешь, как получилось-то? Хотя, когда я подо-
шел к нему в его углу, чтобы попрощаться, физиономия у
меня болела изрядно: нет, честно, отдубасил-то он меня что
надо. Бедняга Тани, видел бы ты его глаза! Я к нему подо-
шел, обнял прямо в перчатках, а сам смеюсь от радости. Но
ты пойми, я ведь не хотел, я ведь не над ним смеялся, нет, это
просто от счастья, что удалось победить. И он ведь не то что-
бы долго разглядывал меня, просто встретились на секунду
взглядом — а я уже и сам не свой. И что такого было в его
глазах? Представь только: все вокруг орут, все меня поздрав-
ляют, «молодец, малый, здоров ты, малый, ты его сделал», —
в общем, все бесятся, суетятся, и среди них — Тани, один
спокойный, почти неподвижный, и только глаза сверкнули...
Слушай, ну с чего это я о нем, скажи ты мне? Знаешь, навер-
ное, я так же смотрел на белобрысого, ну тогда, в тот вечер.
177
Хулио Кортасар
А может быть, это я просто так, настроение такое, в воспоми-
нания ударился. Да, но ведь и этот бой так мне достался...
Чего уж тут скрывать, братишка. Бывает так: отделают те-
бя—и ничего ты с этим не поделаешь. Хуже всего было то,
что я все поверить никак не мог. Помню: лежу в палате, хо-
зяин все курит и курит, в комнате почти темно... Потом мне
стали лед прикладывать. Ты только представь себе: я — и со
льдом! А шеф мой молчит; хуже всего, что он молчал, ни сло-
ва мне не сказал. Знаешь, я ведь тогда чуть не разревелся, че-
стное слово. Как в тот день, когда она... Хотя — чего я тебе
буду нервы трепать. Ты только за меня не беспокойся: это я
при тебе расчувствовался, а когда один — плевать мне на все
это. А хозяину я так и сказал: «Не повезло», — говорю. Что
еще я мог ему сказать. А он все дымил и дымил. Хорошо еще,
что мне тогда уснуть удалось. Да и сейчас точно так же: ко-
гда мне удается поспать, это, я считаю, мне крупно повезло,
словно в лотерею выиграл. Днем-то у меня радио есть, мне
его сестричка принесла. Это радио, я по нему... Слушай, да
ты не поверишь, старина: лежу и слушаю — то какое-нибудь
танго, то передачи из театров. Вот тебе нравится Канаро?
Мне больше по душе Фрезедо, да, и еще Педро Маффиа.
Может, я их вокруг ринга и видел, они-то на мои бои ходили
смотреть. Вот начинаешь об этом думать, и глядишь, время
проходит. Но все равно — ночью такая тоска наваливается.
Ни тебе радио, ни сестрички, а то вдруг кашель прихватит
так, что не вздохнуть, да еще кто-нибудь с соседней кровати
начинает над тобой измываться, а то и наорет за то, что спать
мешаешь. Попробовали бы они так в былые годы... Ты пред-
ставляешь, я в последнее время завожусь еще быстрее, чем
раньше. Понимаешь, в газетах писали, что еще пацаном лю-
бил подраться на улицах, в Кеме. Чушь собачья, старина,
полнейшая чушь1 Всегда терпеть не мог эти уличные побои-
ща. Никогда я ни во что не ввязывался, никуда не совался.
Ну, раз или два за всю жизнь — не больше, и то не я виноват
был, можешь мне поверить. Ну, сам знаешь, как это бывает.
сидишь где-нибудь с ребятами, подваливает другая компа-
ния — и пошло-поехало, все как всегда. Не нравилось мне
все это — пока сам первый раз не сунулся. Знаешь, как кле-
во оказалось! С другой стороны, еще бы мне не понравилось,
178
Бычок
если в итоге пенделей получал не я, а тот, другой. По моло-
дости я в основном левой работал. Знаешь, как это классно:
неожиданно въехать кому-нибудь левой! Моя старуха чуть
не окочурилась, когда я первый раз у нее на глазах ввязался
в драку с мужиком лет под тридцать. Она-то, бедняга, дума-
ла, что он убьет меня, и когда тот с копыт повалился, она по-
началу и не поверила даже. Я, честно говоря, тоже; и пред-
ставь, первое время я вообще списывал свои победы просто
на то, что повезло. Так все и шло — до того дня, когда один
из приятелей тренера не привел меня в клуб и не сказал, что-
бы я стал заниматься. Помнишь, какие времена настали?
Как эти двое меня изводили! Шагу ступить не давали. Дру-
жок хозяина все время повторял мне: ты, мол, больше не
смей никуда соваться, ни в какие драки не вмешивайся.
А потом, само собой, рассказывал о профессионалах, о «Пар-
ке Романо», о «Ривер». Я-то об этом ничего не знал, да и от-
куда: у меня ведь в жизни полпесо свободных не было, что-
бы сходить посмотреть что-нибудь. Так ты представь себе,
что со мной было, когда мне впервые двадцать песо выложи-
ли! Вот это привалило! Я уж и не помню, за кого это мне так
подфартило: не то я тогда Талу раскатал, не то этого дохлого
левшу. Помню только, что разделался в два счета, он меня и
достать ни разу не смог. Ты же знаешь, что я всегда умел дер-
жать удар в голову, бей — не бей, все без толку. Эх, если бы
я вовремя просек, что и белобрысый — такой же... Обычно
как бывало: я чувствовал, что репа у меня будто железная, и
по ней кулачонками бьют, бьют... Какая она там железная, о
чем говорить! Ну так вот, дали мне тогда двадцать песо.
Представляешь — двадцать! Пять я старухе отдал, честное
слово — просто, чтобы показать ей, что я не задаром кулака-
ми машу. Она еще все хотела мне компресс с лимонной во-
дой сделать — ну, рука у меня разболелась. Да, старуха — она
у меня такая была. Если честно, она ведь единственная, кому
до меня дело было. Та, другая... Знаешь, я ведь о той теперь
почти не вспоминаю, но стоит только подумать, и — раз — я
снова в Нью-Йорке. А вот Ланус я едва-едва помню, все как-
то стерлось. Платье в клеточку — это да, это как сейчас перед
глазами, холл у дона Фурсио, посиделки за чаем. Как я у них
в доме оказался, так все слуги и их дети стали за мной через
179
Хулио Кортасар
решетку веранды подглядывать; а еще помню — сидит она
и вклеивает в специально заведенный альбом очередную
заметку — из «Критики» или из «Ультима Ора» — или по-
казывает мне фотографии из «Графики». Ты себя на фо-
тографиях видел когда-нибудь? Сначала здорово впечат-
ляет: сидишь и думаешь — да это же я, вон и лицо мое, точно.
А уже потом до тебя доходит, что на фотографии ты здорово
получился. Обычно же как тебя снимают — когда ты на рин-
ге лупишь кого-нибудь или когда уже стоишь рядом с судь-
ей и он твою руку поднимает в знак победы. Ты только пред-
ставь: я приходил к ней со своим Грэмом Пейджем, так,
ненадолго, чтобы лишь заглянуть к ней, и весь городок про-
сто на уши вставал. Здорово было потягивать мате во дворе;
все вокруг тебя суетятся, о чем-то спрашивают — будто я че-
го знаю. Порой мне даже не верилось, что все это правда и,
перед тем как лечь спать, я говорил себе, что, наверное, уже
давно сплю и все остальное мне только снится. Когда я сво-
ей старухе участок купил, так все по этому поводу такой
шум устроили. Только хозяин спокойно так сказал: «Моло-
дец, малый, правильно сделал», — и снова за сигару. По-мо-
ему, в первый раз я его увидел в клубе на улице Лима. Нет,
кажется, на Чакабуко, подожди-ка, дай припомнить, нет
же — точно на Лима, ну да, — разве ту загаженную раздевал-
ку с зелеными стенами с чем-нибудь перепутаешь... Да, в тот
вечер тренер представил меня хозяину; они, выходило, вро-
де как друзья были, так он мне когда его имя назвал — я аж
за канаты схватился, чтобы не упасть. Я его только увидел, и
тут же в голове закрутилось: «Он хочет посмотреть, каков я
на ринге», — а когда тренер ему мое имя назвал, я чуть не по-
мер. Он со мной никогда не говорил, но все делал толково: я
так и рос потихоньку, чего-то добивался, а зазнаться мне по-
вода не давали. А то вон как с тем левшой получилось: его в
«Ривер» через год после начала выступлений взяли, так и
двух месяцев не прошло, как он сбежал оттуда — со страху.
В те времена, старик, это можно было понять. Тогда все со-
всем не как сейчас было. Приезжал какой-нибудь итальяш-
ка, испанец какой-нибудь — и такого страху на нас нагонял,
просто диву даешься. Я уж не говорю о тех, совсем белых да
белобрысых. Нет, бывало дело, и мы у них выигрывали, ну,
180
Бычок
как это у меня в первый раз получилось. Вот это бой был —
пальчики оближешь: я — новичок на ринге, хозяин мне в раз-
девалке знай твердит: «Не крутись вокруг него, не дай себя в
финты втянуть. В технике с этими джонни нам не тягаться,
они ведь на фехтовании собаку съели, так что лупи его со
всех сил — и все тут». А в голове у меня только одно: все го-
ворят, что этот парень — чемпион Англии или что-то в этом
роде. Бедный джонни, как ему, красавчику, досталось. Когда
мы вышли в центр ринга поприветствовать друг друга — я
уж и не помню, чего мне это стоило, — он пробормотал мне
что-то, поди его разбери, с таким видом, будто собирался
драться со мной в цилиндре и в бабочке. Хозяин, не пове-
ришь, сидит себе — абсолютно спокойный. Я тебе скажу, он
ведь даже не догадывался, как хорошо я его понимал и чув-
ствовал; он-то думал, что я вообще ни во что не въезжаю, а
поди ж ты... Ну так вот, старина, этот мой первый бой — как
все тогда классно получилось! На первый же финт этого ти-
па я ему прописываю правый крюк, и он входит тютелька в
тютельку. Клянусь, я сам чуть не обмер, увидев его на полу.
Парень просто вырубился — словно ребенок заснул. Хотя,
если честно, такая победа — это не совсем то, чего хочется;
куда лучше получается, когда приходится потанцевать — по-
махать кулаками раунда четыре, а то и пять, ну, как с Тони
или с тем джонни, как его — с Германом, точно, так его зва-
ли, его еще привозили на ярко-красной машине. Ну и рожа у
него была, скажу я тебе. Он свое тогда получил, но красиво
все вышло, честь по чести. Уж мы с ним рубились — чертям
тошно было. Он сдаваться и не думал, жилистый был му-
жик, упорный, и ловкости ему было не занимать... хотя, что
до ловкости и всяких хитрых штучек — то хуже Колдуна я
никого не припомню. И откуда его только выудили на мою
голову. Он сам уругваец, и, знаешь, даже когда все было кон-
чено, мне еще долго было не по себе от того, как он провел
бой. С ним было хуже, чем с другими, он налетал как нето-
пырь, раз, раз — и вот уже насел на тебя, попробуй сгони,
когда присосется. Я из последних сил бьюсь, весь выложил-
ся, а этот — глаз из-за перчаток не видно — все лезет и лезет,
совсем меня истрепал. Ну, удалось-таки мне его разок до-
стать, он малость замешкался, чуток открылся — и тут уж я
181
Хулио Кортасар
в ближний бой вошел и обеими руками... Ох, как мне хоте-
лось тогда с ним разделаться... И как подкошенный он у ме-
ня на ринг рухнул, как подкошенный. Жак подкошенный,
падал соперник...» Это из танго, ты ведь помнишь, что про
меня даже песню сочинили и всякое такое. Я даже помню,
как одна такая басенка начиналась: «Из Матадерос — в сто-
лицу, из столицы — в Нью-Йорк...» Мне это напевали повсю-
ду—на вечеринках, по радио... Здорово было, когда доводи-
лось о себе по радио послушать, а старуха моя — так та все
трансляции слушала, со всех моих боев. И ты знаешь, она-
то — она ведь тоже слушала эти передачи и узнала обо мне
по радио: ее брат включил трансляцию, когда я дрался с од-
ним из Там-тамов... Помнишь Там-тамов? Уж откуда они
были родом — я и не знаю; знаю только, что шеф привез их
мне тепленькими и свеженькими из Италии, чтобы провес-
ти несколько боев в «Ривер»... Мне случилось драться с дву-
мя братьями из той компании. С первым вообще все потря-
сающе получилось: к четвертому раунду дождь пошел,
представляешь, а нам — хоть бы хны, нам бы драться и
драться, потому что Там-тамчик этот был парень что надо, и
мордовались мы в свое удовольствие, ну, потом обоим по-
плохело, и в какой-то момент я — хрясь на пол, а он, оказа-
лось, в тот же миг — за мной следом... Вот это, братишка, был
спектакль... Да только судья бой прервал — вот ведь болван
же. Ну а во второй раз этот Там-там огреб свое и за то, и за
это, а хозяин меня тотчас же выставил против его братца —
тоже та еще чума... Да, вот были времена, знаешь, малый, у
нас тут драться одно удовольствие было: столько народу по-
смотреть приходило, а афиши, а громкоговорители, а клак-
соны, с машин снятые, а какие аплодисменты... Я как-то чи-
тал, что боксер во время боя ничего вокруг не слышит, так
это все чушь собачья, старик. Еще как слышит, или ты дума-
ешь, что я себя клево чувствовал, когда вокруг сплошь одни
гринго орали? Хорошо еще, что хозяин всегда у моего угла
стоял! «Апперкот, малый! Сунь ему снизу!» Да и в гостини-
це, и в любом кафе все так странно, все чужое, э-э, да ты там
не был, тебе не понять. А потом — зал, где куча народу, все
тебе чего-то лопочут, а ты ни полслова ухватить не можешь.
Как глухонемые, руками машем — так и общаемся. Да, это
182
Бычок
точно, хорошо, что хозяин там был, и она: было хоть с кем
словечком перекинуться. А еще бывало, свалится откуда-то
какой-нибудь из наших, из земляков, и давай просить авто-
граф да меня наставлять: ты, мол, смотри у меня, раскатай
его как следует, пусть эти гринго знают, каковы мы — арген-
тинцы. Говорили все они только о чемпионате, с этим уж ни-
чего не поделаешь, верили в меня, и знаешь, дружище, это
придавало мне сил, я рвался в бой и не собирался уступать
никому, готов был идти вперед, пока сам не стану чемпио-
ном. Но ведь то же самое я думал и чувствовал в Буэнос-Ай-
ресе; хозяин ставил мне пластинки «Карлитоса», Педро
Маффии или с тем танго, что для меня сочинили. Я уж и не
помню, говорил тебе или нет, что для меня специально целое
танго сочинили. Точь-в-точь как для Леги. Помню, как-то
раз мы с хозяином и с нею пошли на пляж. Представляешь
себе — целый день в воде! Просто обалдеть можно. Только
ты не думай, особо развлекаться мне не приходилось: вечно
тренировки, постоянно на спецпитании, и никуда не денешь-
ся: хозяин-то с меня глаз не спускал. «Того и гляди, войдешь
во вкус», — приговаривал шеф. Я вот помню, когда с Моко-
роа драться пришлось, так это бой был что надо. Я, знаешь,
еще месяца за два до того боя сказал хозяину: вот, мол, гово-
рю, левая-то у меня чего-то не того, не как надо работает, так
он мне и спарринги все перекроил по-другому, и режим на
ринге поменял, и бифштексы посочнее заказывал... Хорошо
еще, хоть изредка давал мне посидеть с чашечкой мате, а то
ведь обычно я у него от жажды загибался. И опять — трени-
ровки, тренировки, каждый день: последи за правой, при
ударе слишком раскрываешься, смотри в оба — этот тебе
спуску не даст. Думаешь, я сам этого не понимал? Да я на не-
го несколько раз смотреть ходил. Нравился мне этот парень:
упорный такой, никогда не боялся вперед идти, а главное —
был у него стиль. Сам знаешь, что такое стиль, это когда на-
чинаешь бой, видишь, что нужно делать, и делаешь несмот-
ря ни на что, а не то что эти балбесы, которые просто моло-
тят друг друга сверху донизу все три минуты раунда. Как-то
раз, было дело, один придурок написал в «Графике», что у
меня, оказывается, стиля нету. Как я взбесился, ты бы толь-
ко знал! Не стану зря говорить, что я был похож на Райито,
183
Хулио Кортасар
на того отдельно посмотреть стоило, да и на Макароа тоже.
Я тебе вот что про тот бой скажу: мы вроде еще только и на-
чали, а у меня в глазах уже все покраснело, вроде даже и по-
нимать перестал, что творится; нет, помню, что одно только
чувствую: получается, черт подери, и отлично получается,
так что хныкать нечего, держаться надо. Это как с Райито
вышло: ну не одолел я его тогда, это правда, но ведь мог же!
Просто не получилось. Так и с Макароа, я тебе говорю. Эх,
вот это мы с ним поработали: он меня чуть не к полу гнет, а
потом вдруг снизу такие плюхи отваливает, что ни вмажет —
мало не кажется. Ну, и я в ответ ему в рожу, в общем — к се-
редине боя мы уже совсем в раж вошли, дальше ехать неку-
да. Я и в перерыве очухаться не могу, сижу — ничего не чув-
ствую, хозяин мне голову держит и говорит, что ты, мол,
малый, не открывайся так, лупи снизу по корпусу, за правой
смотри внимательней, а я его едва слышу. Нет, то есть слы-
шать-то я слышал, но стоило снова на середину выйти, как
мы оба все позабывали и давай молотить друг друга — и так
до упора, пока оба не вымотались до конца. А вечером, пред-
ставь себе, мы с Макароа закатились в один кабак, все ребя-
та тоже с нами, кругом свои, я гляжу, а он смеется и говорит,
мол, я классно дерусь, просто здорово, а я ему в ответ, что
хоть я и выиграл, но это все фигня, забудем об этом, потом
мы еще все вместе выпили, и тут уж такое началось — в двух
словах не опишешь... Черт бы подрал этот кашель, подберет-
ся к тебе неожиданно и скручивает в бараний рог. И ничего
не поделаешь: остается только беречься, следить за собой,
молока пить побольше, покой и всякое такое. Достает меня
знаешь что: не дают здесь рано вставать. Я в пять утра про-
снусь, сна — ни в одном глазу, приходится только лежать и
пялиться в потолок. Думаешь, думаешь, а мысли все — само
собой — невеселые. И сны — те тоже не лучше. Вот вчера
опять приснилось, что я с Перальтой дерусь. И какого черта
я должен опять переживать все это? Забыть бы обо всем раз
и навсегда. Ты ведь понимаешь, здесь люди не такие, как там,
здесь вообще все по-другому — не то что в Нью-Йорке с эти-
ми гринго. Тут и кто у ринга, и просто болельщики — все не
такие. Там-то я дрался с мыслью: показать этим... И вот вро-
де бы верная победа, а у меня ничего не клеится, ты же зна-
184
Бычок
ешь, какой удар у Виктора был. Да помню я, все помню —
раньше я его одной левой уложил бы. Но после возвращения
все стало по-другому. Духа боевого во мне не стало, в хозяи-
не—и подавно, а если тебя тоска грызет, то какой уж тут
толк от тренировок. И потом, я же здесь чемпионом был, и
он меня на бой вызвал, — имел полное право. Мне его боять-
ся, уклоняться от матча — вроде как бы и не с руки, да и не
хотел я. Шеф прикинул, говорит, что я, мол, по очкам выиг-
рать бы мог: ты, малый, только сильно не отрывайся, не рис-
куй, главное — на старте не выдохнуться, он-то в хорошей
форме, у него сил хватит молотить тебя до самого конца. А я,
сам понимаешь, расслабился, чтоб хандру разогнать, с ребя-
тами стал встречаться, засиживался с ними допоздна, в об-
щем — врать не буду, подустал немного и к матчу был не ска-
зать чтобы свеженький. А вышел на ринг, так вообще будто
в какой сон провалился, даже описать толком не могу. Где-
то к середине боя мне поплохело, а дальше я и вовсе мало что
помню. Да лучше в этих воспоминаниях и не копаться, чест-
ное слово. Ник чему это. Я вообще хотел бы все это забыть.
Лучше уснуть крепко-крепко, и бог с ними, со снами, пускай
ринг снится, иногда ведь во сне опять побеждаешь, опять ра-
дуешься. Как тогда, в самый первый раз, вот ведь здорово по-
лучилось — на всю жизнь запомнил. Но знаешь, малый, еще
лучше, когда ничего не снится, просто спишь — и так тебе хо-
рошо, ни кашля, ни еще чего другого, просто проспать всю
ночь напролет, спокойно так, не просыпаясь, и пусть все
идет, как идет...
РАССКАЗ НА ФОНЕ ВОДЫ
Нет-нет, не переживай, извини меня за этот жест, за то,
что меня так передернуло. Вполне естественно, что ты про-
изнес имя Лусио, что он тебе вспоминается в такие вот часы
ностальгии по юности, когда мы позволяем этим отсутстви-
ям, что зовутся воспоминаниями, подтачивать себя изнутри,
и приходится затыкать зияющие дыры словами и образами.
И к тому же — не знаю, заметил ли ты, что это бунгало очень
к тому располагает: достаточно сесть на веранде, посмотреть
некоторое время на реку, на апельсиновые рощи — и вот ты
уже невероятно далеко от Буэнос-Айреса, затерян в этом
первобытном мире. Я помню, как Лайнес говорил, что Дель-
ту следовало бы назвать Альфой. А в тот раз, на люке по ма-
тематике, когда ты... Нет, но почему ты вспомнил про Лусио,
неужели было так необходимо сказать: «Лусио»?
Коньяк вон там, хочешь — угощайся. Порой я себя спра-
шиваю, почему ты до сих пор берешь на себя труд приезжать
ко мне. Ты здесь пачкаешь ботинки, тебе приходится терпеть
комаров и вонь от керосиновой лампы... Да ладно тебе отне-
киваться, не надевай на себя маску друга, оскорбленного в
лучших чувствах. Я же не для того, наоборот, ты, Маури-
сио — единственный из нашей тогдашней компании, кто еще
остался; остальных я вообще не вижу. А ты — каждые пять-
шесть месяцев я получаю от тебя письмо, а вскоре причали-
вает катер, с которого сходишь ты — с коробкой книг и буты-
лок, с новостями о том, далеком от меня мире, до которого
отсюда каких-то полсотни километров, и, наверное, со сла-
бой надеждой вытащить меня с этого полусгнившего ранчо.
Ты не обижайся, но меня едва ли не раздражает эта твоя дру-
жеская верность. Пойми, есть в ней что-то от упрека, когда
ты уезжаешь, я чувствую себя обвиненным и даже осужден-
ным; сделанный мною, казавшийся мне таким окончатель-
ным выбор вдруг превращается в элементарное проявление
186
Рассказ на фоне воды
ипохондрии, и чтобы послать ее к черту, за глаза хватило бы
одной поездки в город. Ты принадлежишь к той разновидно-
сти ласковых свидетелей обвинения, которые даже в ночных
кошмарах преследуют нас с очаровательной улыбкой. И раз
уж мы заговорили о снах, раз уж ты вспомнил Лусио, поче-
му бы мне не рассказать тебе свой сон, как раньше я его уже
рассказывал ему. Это было здесь же, но еще в те времена —
сколько же лет прошло, старик? — когда все вы иногда заез-
жали на несколько дней в это бунгало, доставшееся мне от
родителей. Мы катались на лодках, до умопомрачения чита-
ли стихи, отчаянно влюблялись во все самое непрочное, пре-
ходящее, тленное; нас переполнял бесконечный, но безобид-
ный педантизм во всем и столь же бесконечная, совершенно
щенячья нежность. Маурисио, мы ведь были так молоды,
нам ничего не стоило почувствовать себя пресыщенными,
утомленными жизнью, небрежно приласкать образ смерти в
окружении джаза и крепчайшего мате — еще бы, мы же обла-
дали величайшей ценностью — бессмертием, ведь впереди у
нас была вечность, лет пятьдесят, а то и шестьдесят жизни.
Ты уже тогда был самым замкнутым, и твоя верность была
самой деликатной, ее не так легко было отвергнуть, как от-
вергаем мы дружбу, бесцеремонную в своей верности. Ты
смотрел на нас как бы чуть-чуть со стороны, и уже тогда я с
восхищением обнаружил в тебе качества, свойственные
кошкам. С тобой, как и с ними, можно говорить и в то же
время ощущать себя наедине с самим собой, может быть,
именно так я сейчас с тобой и говорю — словно тебя здесь и
нет. Но тогда-то нас было много, и мы играли в игру под на-
званием «принимаем друг друга всерьез». Знаешь, самое
страшное в той молодости происходит в совершенно непред-
сказуемый, ничем не отмеченный миг, когда все перестает
быть настоящим, когда ты перестаешь принимать все все-
рьез, и становится ясно, что есть только грязная, затертая
маска серьезности, которую ты, уступая неведомой силе,
позволяешь водрузить себе на лицо, и вот уже ты — инженер
такой-то, а я теперь — доктор такой-то, нас вдруг резко швы-
ряет назад, мы начинаем смотреть друг на друга по-иному,
хотя еще некоторое время и настаиваем на исполнении при-
вычных ритуалов, участии в общих играх, в дружеских поси-
187
Хулио Кортасар
делках, где разбрасываем последние спасательные круги в
океан потерянности и одиночества, и все происходит так чу-
довищно естественно, понимаешь меня, Маурисио: кому-то
больнее, чем другим, кто-то, как ты, не ощущает, как бегут
годы, для вас совершенно нормальное дело — наткнуться на
старый альбом с фотографиями, где ты — в коротких дет-
ских штанишках, в соломенной шляпе, в солдатской форме...
Так вот, говорили мы с тобой об одном сне, который я видел
еще в то время; этот сон — он начинался здесь, вот на этой
веранде: я глядел на полную луну, поднимавшуюся над ка-
мышовыми зарослями, слушал лягушек, которые, надрыва-
ясь, гавкали так, как не дано лаять даже собакам; потом я по-
шел по едва угадываемой тропинке к реке, я шел по берегу
медленно, чувствовал, что иду босиком и что ноги вязнут в
жидкой липкой грязи. Во сне на нашем острове я был один —
редкое дело для того времени; приснись мне это сейчас — и
одиночество уже не показалось бы мне таким воплощением
кошмара, как тогда. Одиночество с луной, чуть поднявшей-
ся над тем берегом, с журчанием речной воды да редким чав-
кающим звуком, когда спелый абрикос падает в канаву. Да-
же лягушки — и те уже замолчали, воздух липкий — как
сегодня или как почти всегда здесь, и я чувствую, что мне
обязательно нужно идти вперед, зайти за пристань, пройти
по самому краю берега, пересечь апельсиновую рощу, и при
этом так, чтобы луна все время светила прямо в лицо. Я ни-
чего не придумываю и не добавляю. Понимаешь, Маурисио,
память — она сама знает, что ей нужно оставить в целости и
сохранности. Я рассказываю тебе то же, что рассказывал то-
гда Лусио; так вот, я подошел к тому месту, где камыши ре-
дели и в реку выдавалась узкая коса — полоска голой земли,
идти по которой нужно было очень осторожно, потому что,
поскользнувшись, можно было упасть в протоку, во сне
представлявшуюся мне глубокой, полной опасных омутов и
водоворотов, и я медленно шел вперед, к острию косы, увя-
зал в золотистой, горячей от лунных лучей глине. Я остано-
вился у самой воды. Мне открывался вид на наши камыши,
черные в ночи, в гуще которых вода стихала и беззвучно ухо-
дила куда-то, зато на моей стороне река текла шумно, по-
шлепывая водяной ладонью по берегу, словно прикидывая, не
188
Рассказ на фоне воды
причалить ли ей здесь или там, но всякий раз поскальзыва-
ясь и пачкаясь в прибрежной глине. И река, и протока были
полны луной: словно безумное количество столового сереб-
ра — вилки, ложки, ножи впивались мне в глаза, а сверху —
наваливающееся на затылок и плечи небо, пригибающее ме-
ня, заставляющее неотрывно глядеть только вниз, на жаля-
щую холодным металлом воду. И когда у другого берега я
увидел тело утопленника — слегка покачивавшееся на воде,
словно задумчиво пытавшееся освободиться от камышовых
пут, — смысл и суть ночи и того, что я оказался в ней, скон-
центрировались в этом покачивающемся на воде черном
пятне, едва удерживаемом камышами за лодыжку и руку, го-
товом вот-вот вырваться из их объятий и поплыть по воле
течения, медленно-медленно приближаясь к голому берегу
на другой стороне, к берегу, где луна ярко ударила бы в ли-
цо покойнику своими лучами.
Маурисио, ты побледнел? Если хочешь, можешь призвать
себе на помощь коньяк. Когда я рассказывал этот сон Лусио,
тот тоже был бледноват. Он только сказал: «Как же ты по-
мнишь все детали!» И в отличие от тебя, как всегда безу-
пречно вежливого, он явно пытался поторопить меня, слов-
но опасаясь, что я вдруг возьму да и забуду, чем закончился
сон. Но, как ты уже понял, это был еще не конец; я тебе уже
рассказал, как течение крутило тело утопленника, играло с
ним, постепенно поднося его ко мне, я же стоял на кончике
вдававшейся в реку косы и ждал, когда его пронесет мимо
меня: я ждал момента, когда смогу увидеть его лицо. Вот его
перевернуло еще раз, вот мелькнула откинутая, словно про-
должающая загребать воду рука, вот луна снова вонзилась
ему в грудь, впилась в живот, вот ноги, бледные, почти как
сам лунный свет, чуть согнувшись, перевернули утопленни-
ка ничком и снова повернули его лицом вверх. Его поднесло
ко мне так близко, что мне стоило лишь наклониться, протя-
нуть руку, и я дотронулся бы до его волос; он был настолько
рядом со мной, что я не мог не узнать его. И вот, Маурисио,
я увидел его лицо и закричал, да, что-то вроде крика вырва-
лось у меня из груди и вырвало меня из сна, вбросив в ре-
альность, где рядом с кроватью стоял кувшин с водой, я, за-
хлебываясь, осушил его едва ли не полностью, и в этой
189
Хулио Кортасар
реальности торжествовало мрачное, смутное сознание того,
что мне уже не суждено вспомнить то лицо, которое я толь-
ко что так безошибочно узнал. Все само по себе неумолимо
потекло вниз по течению: бесполезно было бы закрывать
глаза, пытаясь вернуться на грань того сна, на кромку того
берега, бороться за то, чтобы вспомнить... вспомнить именно
то, чего я так хотел и чего что-то во мне так не хотело! Сам
знаешь, что в итоге с такими вещами смиряешься — хорошо
смазанные поршни и шарниры утренней машины работают
безупречно, методично подсовывая нам успокоительное ле-
карство в виде вполне рассудительных штампов, мыслей, на-
дежных в своей безапелляционности, как этикетка. В те вы-
ходные приехали вы — ты, Лусио, все остальные; если ты не
забыл, в то лето мы вообще много отдыхали, ты потом еще
уехал на север, а у нас тут зарядили такие дожди, что даже
Лусио — и тот устал от моего острова: дождь и что-то еще
раздражало его, он нервничал, и вдруг мы поняли, что стали
смотреть друг на друга так, как, казалось, никогда не сможем
и не будем уже смотреть на столь близких людей. На по-
мощь были призваны все возможные спасательные средства;
началась эвакуация в шахматные партии, мы становились
беженцами, находившими временный приют в чтении, и в
итоге, устав от стольких бесполезных уступок и соглашений,
я, провожая Лусио в Буэнос-Айрес, клялся себе, что не буду
больше ждать — ни его, ни кого бы то ни было из моих дру-
зей, не буду надеяться на то, что вы приедете ко мне в этот
зеленый мир, сжимающийся день ото дня и столь же неумо-
лимо приближающийся к смерти. Но, если некоторые впол-
не уловили мое решение и после безупречного «до скорого»
больше не появлялись здесь, то Лусио сделал вид, что ниче-
го не понял, и я опять и опять стоял на пристани, дожидаясь
его, мы смотрели друг на друга словно издалека, словно на-
ходясь по разные стороны того, другого мира, — этого поте-
рянного рая, который Лусио так настойчиво пытался вновь
обрести, а я столь же упорно, но безо всякого желания, защи-
щал от чьего-либо проникновения в него. Ты, наверное, ни-
когда особо об этом не задумывался, ты — беспечный ку-
рортник в северных ущельях, но ведь в то лето — да, близко
к концу лета... Видишь — вон там? Вот она показалась над
190
Рассказ на фоне воды
камышами, через несколько минут ее свет ударит тебе в гла-
за... В это время река журчит сильнее, не знаю почему, может
быть, это птицы замолкают к вечеру, а может быть, воздух в
сумерках лучше разносит звуки. Видишь, было бы неспра-
ведливо не дорассказать тебе то, что я начал, — в этот ночной
час, когда все вокруг один к одному совпадает с той, другой
ночью, когда я рассказал Лусио о своем сне. Даже компози-
ция в точности повторена: ты сидишь сейчас в том же шез-
лонге, в котором сидел Лусио, заполняешь образовавшуюся
после него зияющую дыру в пространстве, сидишь и мол-
чишь, как молчал тогда, в одну из предосенних ночей, он —
так любивший поговорить. Час уходил за часом, он прово-
жал их молчанием, потягивая коньяк, словно обиженный
чем-то или же — ничем, тем житейским, полным сил ничем,
что набрасывается на нас, беззащитных, не оставляя нам ни-
какой надежды на удачную оборону. Ненависти между нами
не было, нет, не думаю, скорее — нечто более мелкое и отто-
го еще более неприятное, даже противное: мы стали надо-
едать, докучать друг другу. Это обнаружилось, как гром сре-
ди ясного неба, как удар сабли, если хочешь: я был бы рад
чему угодно, лишь бы не видеть, как во мне растет день за
днем эта раздражительная скука, эта серая, унылая осень,
растет изнутри словно отгораживающая от меня весь мир
пелена на глазах. Мы много гуляли по острову — вежливые,
любезные, мы делали все, чтобы ничем не ранить друг друга;
мы бродили по опавшим листьям, по плотным коврам палой
листвы, выходили на берег. Иногда я обманывался, попада-
ясь на удочку тишины, какого-нибудь слова, прозвучавшего
точно так же, как тогда, раньше; и Лусио, похоже, вместе со
мной попадался в эти хитроумные ловушки привычки — по-
ка какой-нибудь взгляд не обнаруживал со всей откровен-
ностью острого желания побыть одному. И тогда мы снова
оказывались лицом к лицу — два вежливых и любезных, со-
вершенных чужих человека. Как-то он предложил: «Отлич-
ный вечер, пойдем прогуляемся?» И в точности, как могли
бы сейчас сделать ты и я, мы спустились с веранды и пошли
туда — в ту сторону, где встает луна, что светит тебе сейчас
прямо в глаза. Как мы шли — я не слишком хорошо помню.
Лусио шел впереди, я же брел по его следам, машинально
191
Хулио Кортасар
стараясь, чтобы мои шаги попадали на уже придавленные им
мертвые листья. В какой-то момент я стал узнавать тропу,
петлявшую среди апельсиновых деревьев, наверное, это про-
изошло там, подальше, где кончаются последние бунгало,
ближе к камышам. Я уверен, что в тот миг силуэт Лусио,
шедшего впереди меня, был единственным элементом про-
странства, не совпадавшим точь-в-точь с моим сном. А сов-
падение было настолько полным, что я даже не удивился,
когда камыши, расступившись, открыли нам глинистую ко-
су, отделявшую реку от протоки; речная вода журчала, слов-
но соскальзывая с желтой грязи, не в силах смыть или за-
лить ее. В какой-то миг за нашими спинами перезрелый упал
в грязь персик — звук хлестнул нас, как пощечина, как буд-
то мы оказались соглядатаями чего-то невыразимо постыд-
ного.
Стоя у кромки воды, Лусио обернулся и посмотрел на ме-
ня. «Это ведь то самое место?» — спросил он, помолчав. Мы
до того никогда не возвращались к разговору о моем сне, но
я сразу же ответил: «Да, это оно». Прошло некоторое время,
прежде чем он сказал: «Даже это ты украл у меня, даже мое
самое заветное желание. Я ведь уже придумал такое место,
именно оно было мне так нужно. Тебе приснился чужой, не
принадлежащий тебе сон». И когда он это произнес, когда он
сказал мне все это — совершенно ровным, монотонным голо-
сом — и шагнул мне навстречу, что-то сверкнуло в моем за-
бытьи, я закрыл глаза и вдруг понял, что вспомню, что уже
вспоминаю, и даже не глядя на реку, осознал, что сейчас уви-
жу конец того сна. И я увидел его, слышишь, Маурисио, уви-
дел — увидел того утопленника, луну, присевшую к нему на
грудь, и его лицо, Маурисио, это было мое лицо.
Куда это ты засобирался? Что случилось? Если тебе нуж-
но—в столе лежит револьвер, хочешь — можешь переполо-
шить соседей с ближнего ранчо. Но лучше — останься. Ос-
танься, Маурисио, не уходи, послушай еще немного плеск
речной воды, может, ты в конце концов почувствуешь, что
среди всех этих бессильных текучих рук воды и камышей,
соскальзывающих с глины и исчезающих в водоворотах и
омутах, есть несколько других рук — цепкие, они прямо сей-
час впиваются в корни и уже не отпускают их: что-то караб-
192
Рассказ на фоне воды
кается по пристани, вылезает из воды, все в грязи, мусоре, в
следах от рыбьих укусов, оно идет сюда, ко мне. Я пока еще
могу все переиграть, могу убить его — еще раз, но оно — оно
упрямое, оно все возвращается, и когда-нибудь ночью оно
утащит меня с собой. Оно меня унесет, я серьезно тебе гово-
рю, Маурисио, и мой сон обретет свой истинный, закончен-
ный вид. Мне придется уйти, и тогда исполнится все: я про-
плыву по реке, запрокинув голову, глинистая коса и камыши
заглянут мне в лицо, черты которого будут облагорожены и
приукрашены луной, и сон наконец сбудется. Да, Маурисио,
сон сбудется — до конца.
ПОСЛЕ ЗАВТРАКА
После завтрака я хотел остаться в своей комнате и почи-
тать, но папа и мама почти сразу же пришли и сказали, что
сегодня днем я должен отвести его гулять.
Первым моим ответом было «нет», пусть с ним пойдет
кто-нибудь другой, пусть, ради всего, мне дадут спокойно
позаниматься. Я еще хотел много чего сказать, объяснить,
почему мне не нравится гулять с ним, но папа сделал шаг
вперед и принялся смотреть на меня по-особенному; когда
так бывает, я не в силах сопротивляться, он вонзает в меня
свои глаза, и я чувствую, как они проникают в меня все глуб-
же и глубже, и знаю, что вот-вот закричу, и отвечаю: «Да, ко-
нечно, сейчас». Мама в таких случаях не говорит ничего и не
глядит на меня, а стоит немного позади папы, сцепив руки, и
я вижу седую прядь, падающую на лоб, и отвечаю: «Да, ко-
нечно, сейчас». Затем они ушли, не проронив больше ни сло-
ва, а я начал одеваться, и не было у меня другого утешения,
кроме желтых ботинок, которые так блестели... так блестели!
Из своей комнаты я вышел часа в два, и тетя Энкарнасьон
сказала, что его нужно забрать из дальней комнаты, где он
любит сидеть днем. Тетя Энкарнасьон, видно, поняла, как я
расстроен оттого, что меня заставляют гулять с ним, — она
положила мне руку на голову, а потом наклонилась и поце-
ловала в лоб. Я почувствовал, как что-то опустилось в мой
карман.
— Купи себе чего-нибудь, — шепнула она мне на ухо. —
И не забудь, прошу тебя, угостить его.
Я поцеловал ее в затылок, настроение у меня заметно подня-
лось, и я прошел мимо двери гостиной, где папа и мама играли
в шашки. Наверное, я сказал им «до свидания» или что-то вро-
де того, а затем вытащил из кармана пятипесовую бумажку,
разгладил ее и положил в кошелек, где уже лежала другая бу-
мажка — в один песо — и несколько монеток.
194
После завтрака
Я нашел его в углу комнаты, схватил за руку так крепко,
как только мог, и мы направились через патио к двери, что ве-
дет в сад. Несколько раз мне страшно хотелось оставить его
там, вернуться в дом, сказать папе и маме, что он не желает
идти со мной, но ведь они все равно приведут его ко мне и за-
ставят дойти с ним до калитки. Нет, они никогда не просили
идти с ним пешком в центр, и это было бы нехорошо с их сто-
роны, потому что один раз они заставили меня прогуляться с
ним по улице, и случилась эта жуткая история с котом Аль-
варесов. Я до сих пор ясно вижу лицо привратника, как он
разговаривает с папой, в дверях, и папу, который наливает
два стакана каньи, и маму, плачущую в своей комнате. Было
бы нехорошо просить меня идти с ним пешком.
Утром прошел дождь, и улицы Буэнос-Айреса стали со-
вершенно непроходимыми: ступишь — и попадешь ногой в
лужу. Я очень старался пробираться по сухим местам, что-
бы не замочить новых башмаков, но скоро заметил, что ему
нравится шлепать по воде, и надо было удерживать его изо
всех сил, чтобы заставить идти рядом со мной. Но все же он
сумел залезть туда, где мостовая была совсем разбита, и я
обнаружил это, только когда вымок с ног до головы, и вдо-
бавок меня всего облепили палые листья. Я остановился,
привел себя в порядок, зная, что соседи смотрят на нас, каж-
дый из своего садика, никто не говорит ни слова, но все смо-
трят. Не буду врать, меня не так уж беспокоило то, что на
нас смотрели — на него и на меня, который тащил его за ру-
ку; хуже всего было остановиться посреди улицы, в промок-
шей, забрызганной грязью одежде, с приставшими к ней па-
лыми листьями, и я должен был крепко держать его, чтобы
опять не вляпаться в лужу. А ведь я обычно хожу засунув
руки в карманы, насвистываю, жую резинку или почитываю
книжку, следя в то же время краешком глаза за лужами на
улице: мне прекрасно знакома каждая из них между нашим
домом и трамвайной остановкой, так что я всегда знаю, ко-
гда прохожу мимо дома Тита, а когда — мимо угла улицы
Карабобо. А сейчас я не мог делать ничего этого, и от носо-
вого платка вода просочилась в карман, и ноги мои тоже бы-
ли мокрыми, и я с трудом верил, что все может быть так от-
вратительно.
195
Хулио Кортасар
В этот час трамвай идет почти пустой, и я обычно прошу
кондуктора посадить нас на одно сиденье, а его поместить у
окна, чтобы поменьше мешал людям. Не сказать, что он
очень уж беспокойный, но людям все равно мешает, и я по-
нимаю их. Поэтому сесть в трамвай оказалось для меня тя-
желым испытанием: он был полон народу, и не нашлось ни
одного свободного сиденья на двоих. Путь предстоял нема-
лый, и оставаться на открытой площадке было нельзя; кон-
дуктор предложил мне сесть и усадить его тоже, так что я
потащил его за собой и довел до сиденья в середине трамвая,
где рядом с окном расположилась какая-то сеньора. Лучше
всего было бы сесть напротив и присматривать за ним, но
трамвай был полон, и мне пришлось пройти еще вперед и
сесть довольно далеко от него. Пассажиры не слишком обра-
щали на нас внимание: в это время люди переваривают пищу
и подремывают, убаюканные постукиванием колес. Плохо
то, что кондуктор встал рядом с сиденьем, куда я его при-
строил и постукивал монеткой по своей железной билетнице,
так что я должен был оборачиваться и делать знаки, мол, я
хочу заплатить за проезд, я показывал ему деньги, чтобы он
понял насчет двух билетов, но кондуктор был одним из этих
чурбанов, которые смотрят в упор и ничего не видят, и про-
должал стучать монеткой. Мне пришлось подняться (теперь
два-три пассажира уставились на меня) и подойти к тому си-
денью. «Два билета*, — сказал я. Он оторвал один, секунду
поглядел на меня, протянул мне билет и посмотрел вниз,
почти украдкой. «Два, пожалуйста», — повторил я, уверен-
ный в том, что весь трамвай меня слышит. Чурбан оторвал
еще один билет, дал его мне и как будто собирался что-то
сказать, но я протянул ему деньги и быстро вернулся на свое
место, не обернувшись. Хуже всего то, что потом я должен
был то и дело оборачиваться и следить за тем, как он себя ве-
дет, а значит, привлекать внимание пассажиров. Сначала я
решил оборачиваться, лишь когда мы проедем квартал, но
кварталы казались мне невероятно длинными, и я боялся,
что вот сейчас раздастся восклицание или крик, как это бы-
ло в истории с котом Альваресов. Наконец я решил считать
до десяти, как в драке, за это время мы проезжали примерно
полквартала. Сосчитав до десяти, я оборачивался как бы не-
196
После завтрака
взначай, например, поправляя воротник рубашки или засо-
вывая руку в карман куртки, и получалось так, словно у ме-
ня нервный тик или что-то вроде того.
Через восемь кварталов мне показалось, не знаю почему,
что сеньора у окна собралась выходить. Это-то и было хуже
всего, потому что она как-то попросила его дать ей пройти, а
когда он не расслышал или сделал вид, что не расслышал, се-
ньора тут же рассердилась и захотела пройти любой ценой,
но я-то знал, что тогда случится, и сидел как на иголках, и
стал оборачиваться назад еще до того, как появлялся угол
очередной улицы, и в какой-то миг мне показалось, что сень-
ора готова встать с места, и могу поклясться, что он сказал ей
что-то, потому что когда я посмотрел туда, губы его, кажет-
ся, шевелились. И как раз в этот момент с сиденья передо
мной поднялась старая толстуха и начала продвигаться по
проходу, а я шел позади, и мне хотелось подтолкнуть ее,
пнуть ее по ногам, чтобы она поторопилась и дала мне прой-
ти к тому месту, где сеньора уже взялась за ручку своей кор-
зины или чего-то, что стояло на полу, и собиралась встать.
Наверное, я все-таки ее толкнул, послышались жалобы, и я,
не знаю уж как, добрался до того сиденья и схватил его за
шиворот вовремя: сеньора наконец смогла выйти из трам-
вая. Затем я усадил его у окна и уселся рядом, совершенно
счастливый, хотя три-четыре идиота уставились на меня с
передних сидений и с площадки, но тут чурбан-кондуктор
принялся им что-то говорить.
Мы уже подъехали к вокзалу Онсе, светило яркое солнце,
мостовая высохла. Если бы я был один, то соскочил бы с
трамвая и пешком дошел до центра, мне ничего не стоит дой-
ти от вокзала Онсе до Пласа-де-Майо, однажды я добрался
ровно за тридцать две минуты, конечно, временами, а осо-
бенно под конец, пускаясь бегом. Но сейчас, наоборот, мне
надо было следить за тем, что делается у окна, ведь он как-то
раз хвалился, будто может одним махом открыть окно и вы-
прыгнуть наружу, просто так, если в голову взбредет, — чего
только ему не взбредает в голову1 Пару раз мне казалось, что
сейчас он откроет окошко, и тогда я дотягивался до оконной
ручки и держал ее. Но может быть, это были мои фантазии,
то есть я не уверен, что он и вправду готов был открыть
197
Хулио Кортасар
окошко и выскочить наружу. Например, когда вошел кон-
тролер, я на какое-то время совсем забыл обо всем этом и от-
пустил оконную ручку, но он все-таки не выпрыгнул. Кон-
тролер оказался высоким, тощим типом, он появился на
площадке и принялся компостировать билеты с любезным
видом, какой часто напускают на себя контролеры. Когда он
подошел к нам, то я протянул ему два билета, он прокомпо-
стировал один, поглядел вниз, потом поглядел на другой би-
лет, засунул его в компостер и так и оставил внутри, а я про-
сил и просил его, чтобы он мне вернул билет, и с каждым
разом мне казалось, что все больше народу в трамвае смот-
рит на нас. В конце концов он прокомпостировал и его, по-
жав плечами, вернул мне оба билета, и я расслышал смешок
на задней площадке, но, само собой, у меня не было желания
обернуться, и я снова просунул руку так, чтобы держать
оконную ручку, с таким видом, будто передо мной не было
контролера и остальных тоже. На углу Сармьенто и Либер-
тад народ начал понемногу выходить, и когда мы доехали до
улицы Флорида, в вагоне не оставалось почти никого. Я по-
дождал, пока мы доберемся до улицы Сан-Мартин, и выта-
щил его через переднюю площадку, потому что не хотел по-
казываться на глаза кондуктору, который непременно
сказал бы мне пару теплых слов.
Мне очень по душе Пласа-де-Майо; когда говорят о цент-
ре города, я тут же представляю себе Пласа-де-Майо. Мне
она по душе из-за голубей, из-за Дома правительства, из-за
того, что на ней столько следов истории, следов бомб, кото-
рые падали во время революций, и разных генералов, кото-
рые говорили, что привяжут свою лошадь у Пирамиды. Там
есть продавцы арахиса и торговцы всякой всячиной, а если
захочешь пойти дальше — доберешься до порта и увидишь
суда и высокие краны. Я потому и решил, что лучше всего
привести его на Пласа-де-Майо и немного посидеть там, по-
ка не настанет время идти домой. Но когда мы вышли из
трамвая и побрели вдоль улицы Сан-Мартин, на меня слов-
но что-то нахлынуло, я вдруг понял, как же страшно я устал,
почти час в пути, да еще то и дело нужно оборачиваться на-
зад, и делать вид, что никто на нас не смотрит, и потом этот
кондуктор, эти билеты, и сеньора, которая собралась выхо-
198
После завтрака
дить, и контролер. Мне так хотелось зайти в молочную и по-
просить мороженое или стакан молока, но я-то был уверен,
что не смогу этого сделать, что мне придется раскаиваться,
если мы войдем куда-нибудь, где сидят люди, и они станут
разглядывать нас. По улицам двигались толпы народу, осо-
бенно по улице Сан-Мартин, где сплошные банки и конто-
ры, и каждый куда-то бежит с портфелем под мышкой. Так
мы и дошли до угла улицы Кангальо, а когда проходили ми-
мо витрин магазина Пейзера, где стоят чернильницы и раз-
ные дорогие вещи, я почувствовал, что он не хочет идти
дальше, что его все тяжелее тащить за собой, и чем больше я
его тянул (стараясь не привлекать внимания), тем меньше
двигался вперед, и наконец у последней витрины мы остано-
вились, он уперся взглядом в набор настольных игр с футля-
ром из тисненой кожи. Хорошо, если он просто слегка устал,
хорошо, если это не еще один каприз. В общем-то, ничего
плохого не было в этом стоянии на месте, но мне все равно
не нравилось, что прохожие замедляют шаг, и два-три раза я
слышал, как люди обменивались замечаниями или толкали
друг друга локтем, мол, посмотри-ка на этих двоих. В конце
концов я не выдержал и схватил его за руку, и мы снова тро-
нулись, но каждый шаг давался мне с огромным трудом, как
в тех снах, где ты одет в многопудовые башмаки и никак не
можешь проснуться. Немного спустя я решил, что все-таки
это был каприз — вот так остановиться и стоять, и мы дошли
по улице Сан-Мартин до угла Пласа-де-Майо. Теперь надо
было как-то перейти улицу, потому что он не любит перехо-
дить улицу. Он может открыть окно в трамвае и выпрыгнуть
наружу, но улицу переходить он не любит. Хуже всего, что
если ты желаешь добраться до Пласа-де-Майо, то обязатель-
но должен перейти какую-нибудь улицу с большим движе-
нием, Кангальо или Бартоломе Митре — это еще не смер-
тельно, но я уже готов был отказаться от своих планов, он
висел на моей руке, как свинцовый, два раза на светофоре за-
жигался зеленый, и прохожие рядом с нами начинали пере-
ходить улицу, но я-то понимал, что мы не можем поступить
так же, что он застрянет на середине, и предпочел подо-
ждать, пока ему самому не захочется. Ну да, в газетном кио-
ске на углу продавец уже смотрел на нас, и что-то говорил
199
Хулио Кортасар
мальчишке моих лет, который паясничал и отвечал тому не-
известно что, машины проносились мимо, останавливались,
трогались с места, а мы все торчали и торчали на месте. В од-
ной из машин сидел полицейский, и это было хуже всего, по-
тому что полицейские очень добрые и во все вмешиваются,
задают тебе вопросы, спрашивают, не потерялся ли, а на не-
го всегда может найти, и тогда Бог знает чем все закончится.
Чем тяжелее он казался, тем тошнее мне было, и в конце
концов я взаправду почувствовал страх, поверьте, и меня
только что не рвало, и вот движение опять остановилось, и я
потащил его, закрыв глаза, и только на площади отпустил
его, позволил сделать несколько шагов без меня, а потом по-
шел сзади, и хоть бы он умер, хоть бы он был уже мертвым,
и пусть папа с мамой будут мертвыми, и я тоже, и пусть все
умрут и всех зароют в землю, кроме тети Энкарнасьон.
Но между тем мы все шли и шли, и увидели отличную
скамейку, и там не было ни души, я потянул его за руку, но
не слишком резко, и мы сели на скамейку и стали смотреть
на голубей, — как здорово, что они не дают себя схватить,
не то что кошки. Я купил арахиса и карамели, дал ему и то-
го и другого, и на солнышке было замечательно хорошо, как
обычно по вечерам на Пласа-де-Майо, и прохожие шли в
разные стороны. Не знаю, как это мне пришла в голову
мысль оставить его здесь, помню только, что я чистил ему
арахис и думал, что если пойти дальше, и еще дальше, как бы
бросая орешки голубям, то будет очень легко повернуть в
сторону Пирамиды и потерять его из виду. Наверное, в эту
минуту я не думал ни о возвращении домой, ни о том, какие
будут лица у папы и мамы, ведь иначе я бы никогда не по-
ступил так. Должно быть, это непросто — видеть все одно-
временно, как делают мудрецы и историки, я думал только,
что можно оставить его здесь и уйти одному в сторону цен-
тра, руки в карманах, и купить себе газету или съесть моро-
женое до возвращения домой. Я все еще давал ему очищен-
ные орешки, но уже решился, и затем он заставил меня
подняться, потому что захотел вытянуть ноги, и я увидел,
что ему все равно, буду я рядом или пойду в сторону покор-
мить голубей. Я кинул им все, что у меня оставалось, и голу-
би окружили меня кольцом, но вот у меня закончился ара-
200
После завтрака
хис, и они отстали. На другом конце площади уже едва вид-
нелась скамейка; я немного боялся, проходя мимо Розового
Дома, где всегда стоят гренадеры Национальной гвардии, и
свернул на бульвар Колумба, куда, как говорит мама, дети не
должны ходить одни. По привычке я то и дело оборачивал-
ся, но нет, он не мог идти вслед за мной, он мог только кру-
жить возле скамейки, пока его кто-нибудь не найдет, дама из
благотворительного или полицейский.
Я плохо помню, что было, когда я пустился вдоль по буль-
вару Колумба, оказалось, это такая же улица, как и любая
другая. Я сел на низкий подоконник витрины какой-то тор-
говой конторы, и у меня заболел живот, не как бывает после
купания, а в другом месте, повыше, болел именно желудок,
будто его выворачивали наизнанку, я хотел вздохнуть, но
сделал это с огромным трудом, и потому решил не двигаться
и ждать, когда приступ пройдет, и перед глазами появилось
зеленое пятно, и пляшущие точки, и папино лицо, и, нако-
нец, осталось одно папино лицо, потому что я закрыл глаза,
да, кажется, закрыл, и в середине зеленого пятна было папи-
но лицо. Потом я смог вздохнуть свободнее, мальчишки на
улице поглядели на меня, один сказал другому: смотри, ему
совсем плохо, но я покачал головой и сказал, что нет, ничего,
у меня часто такое случается, но быстро проходит. Один из
них сказал, что если я хочу, он принесет воды, а другой посо-
ветовал мне вытереть лоб, ведь он весь покрылся потом.
Я улыбнулся, сказал, что все в порядке, и снова двинулся в
путь, чтобы они отвязались и оставили меня одного. Навер-
ное, я весь покрылся потом, по бровям стекала струйка, и од-
на соленая капля попала мне в глаз, и тогда я достал платок
и провел им по лицу и почувствовал, что у меня оцарапан
лоб, оказалось, что к платку пристал сухой листок, он-то ме-
ня и оцарапал.
Не знаю уж, сколько часов спустя я вернулся на Пласа-де-
Майо. На середине я упал, но поднялся раньше, чем кто-ли-
бо это заметил, и бегом пробрался между автомобилей, про-
езжавших мимо Розового Дома. Еще издали я увидел, что
он — на скамейке, но я все бежал и бежал, пока не оказался
рядом с ним, и рухнул на скамейку как подкошенный, а голу-
би разлетелись в испуге, и люди вокруг обернулись с неодо-
201
Хулио Кортасар
брением, они всегда смотрят так на бегущих детей, словно
это преступление какое-то. Немного погодя я привел его в
порядок и сказал, что пора возвращаться домой. Я сказал
это, чтобы услышать собственный голос и почувствовать се-
бя лучше, ведь его можно только схватить и вести за собой,
слова пролетают мимо его ушей или он делает вид, что они
пролетают мимо. К счастью, на этот раз он не капризничал
на переходах, и трамвай вначале шел почти пустой, так что я
усадил его на первое сиденье и сел рядом, и всю дорогу ни
разу не поворачивался к нему, и когда мы выходили, тоже.
Последний квартал мы прошли совсем медленно, он хотел
шлепать по лужам, а я боролся за то, чтобы идти по сухим
местам. Но мне было все равно, совершенно все равно. Я ду-
мал поминутно: «Я его оставил», смотрел на него и думал:
«Я его оставил», и хотя не забыл о том, что было на бульва-
ре Колумба, чувствовал себя отлично, почти гордился собой.
Как-нибудь в другой раз... Это непросто, но как-нибудь...
А как на меня посмотрят папа и мама, когда я приду, держа
его за руку? Да, они будут довольны, что я водил его прогу-
ляться в центр, родители всегда довольны, если я делаю это;
но не знаю почему, мне вдруг пришла в голову мысль, что
папа и мама тоже временами вынимают из кармана платок и
вытирают со лба пот, и сухой листик, приставший к платку,
точно так же царапает им лицо.
РАССКАЗЫ РАЗНЫХ ЛЕТ
ЗАКОННАЯ ГОРДОСТЬ
1п Метопат К
Никто из нас не помнит текста закона, согласно которому
мы обязаны собирать опавшие листья, но любой из нас
убежден в том, что никому и в голову не придет отказаться
собирать их; сбор листьев — это то, что идет из глубины ве-
ков, впитывается каждым с молоком матери, — и нет уже
принципиальной разницы между такими обыкновенными и
привычными движениями, как завязывание шнурков или
раскрывание зонтика, и теми, что требуются для сбора сухих
опавших листьев, который начинается второго ноября с де-
вяти утра.
Точно так же никому и в голову не придет оспаривать це-
лесообразность именно этой даты для начала сбора листь-
ев — это часть национальной традиции, а значит — ее суще-
ствование чем-то оправдано. День накануне мы посвящаем
посещению кладбища: никто не работает, люди приходят к
могилам близких, сметают с могильных плит сухие листья,
укрывающие их таким плотным ковром, что, не убрав его,
нетрудно и перепутать место упокоения своего родственни-
ка с чьим-нибудь чужим; при этом уборка папой листвы еще
не исполнена в этот день глубокого государственного значе-
ния: мы убираем сухие листья лишь потому, что они изряд-
но мешают на кладбище, от них просто нужно избавиться
как от мусора, с тем чтобы потом поменять воду в цветниках
и отмыть с памятников следы улиток. Бывали случаи, когда
кто-то намекал на то, что кампания по сбору листьев могла
бы начинаться на два-три дня раньше — таким образом к
первому ноября кладбище, мол, было бы уже вычищено и
выметено, и приходящие сюда целыми семьями люди могли
бы собираться у могил близких без утомительной предвари-
тельной уборки, в ходе которой порой разыгрываются душе-
раздирающие сцены, отвлекающие нас от исполнения обя-
занностей Дня поминовения. Но мы никогда не поддавались
203
Хулио Кортасар
на эти провокационные рассуждения, как ни за что бы не со-
гласились с инсинуациями на тему прекращения экспеди-
ций в северную сельву — как бы дорого эти экспедиции нам
ни обходились, каких бы жертв ни требовали. Таковы наши
традиции и обычаи, и их существование более чем оправдан-
но. Не раз и не два слышали мы суровые отповеди, которы-
ми встречают наши старики рассуждения отдельных анар-
хистов; в этих гневных мудрых речах указывается на то, что
накапливание опавших листьев на могилах служит именно
тому, чтобы продемонстрировать обществу, какие неудобст-
ва и хлопоты могут быть причинены ими по осени, и таким
образом побудить всех нас с еще большим энтузиазмом при-
нять участие в общем деле, начинающемся со следующего
дня.
Призыв к участию в кампании по сбору листьев относит-
ся ко всему населению. Еще накануне, когда мы возвращаем-
ся с кладбища, муниципалитет уже успевает установить на
главной площади белый киоск, и на обратном пути мы вста-
ем в очередь за карточкой с заданием. Так как в очереди при-
ходится стоять очень долго, многие возвращаются домой
лишь поздно вечером, зато все мы искренне радуемся в этот
день, получив личную карточку с заданием из рук муници-
пального служащего. Начиная со следующего дня, участие
каждого из нас в кампании по сбору листьев будет отмечать-
ся в специальных клеточках этой карточки. Особая машин-
ка пробивает в них дырочки по мере того, как мы сдаем меш-
ки с листьями или клетки с мангустами — в зависимости от
полученного задания. Дети радуются больше всех — им вы-
даются самые большие карточки, которые они с гордостью
показывают родителям; работа им достается несложная, да-
же веселая, чаще всего им поручают присматривать за ман-
густами. Нам, взрослым, достается работа потруднее: поми-
мо командования мангустами, мы должны еще и набивать
холщовые мешки сухими листьями, что собраны мангуста-
ми, а затем тащить их на себе к грузовикам, выделяемым му-
ниципалитетом. Старикам доверяют пистолеты-распылите-
ли, работающие на сжатом воздухе; такими устройствами
производится опрыскивание палых листьев змеиной эссен-
цией. Разумеется, наиболее сложный и ответственный учас-
204
Законная гордость
ток — это работа взрослых, в первую очередь — из-за мангу
стов. Животные есть животные, и иногда они делают вовсе
не то, чего от них ждут; в таком случае через каких-то не
сколько дней наши карточки красноречиво и непредвзято
продемонстрируют недостаточную результативность вы-
полняемой работы, что значительно повышает вероятность
быть отправленным в сельву, на север. Как вполне резонно
можно предположить, любой из нас делает все возможное,
чтобы избежать этого, но — когда доходит до дела, все мы
признаем, что и эта традиция настолько же естественна, как
и сама кампания по сбору листьев. Однако не менее естест-
венно и то, что мы всячески стараемся заставить мангустов
работать должным образом, чтобы заработать как можно
большее количество дырочек в карточках-заданиях; понят-
но, что для этого мы не стесняемся проявлять строгость по
отношению к мангустам, а также — к детям и старикам, что
представляется необходимым и обязательным для успеха
всей кампании.
Иногда мы задавались вопросом: как вообще могла по-
явиться мысль опрыскивать палые листья змеиной эссенци-
ей? Однако после выдвижения нескольких — оказавшихся
абсолютно несостоятельными — версий мы в итоге пришли
к согласованному выводу: все, что касается происхождения
обычаев, особенно таких полезных и мудрых, сокрыто в глу-
бине веков и в недрах национального сознания. Наверное, в
один прекрасный день муниципалитет был вынужден при-
знать, что усилий одного лишь населения недостаточно для
того, чтобы убрать по осени все опавшие листья, и что лишь
продуманное и хорошо подготовленное использование ман-
густов, в изобилии встречающихся в наших краях, может по-
крыть этот дефицит. Скорее всего, какой-нибудь чиновник
одного из пограничных с сельвой городов обратил внимание
на то, что мангусты, обычно абсолютно безразличные к
опавшим листьям, жестоко расправляются с ними, если от
них по какой-либо причине пахнет змеей. Потребовалось на-
верняка много времени, чтобы осмыслить это открытие, тща-
тельнейшим образом изучить реакции мангустов на палую
листву, чтобы в результате прийти к выводу о возможности
опрыскивания сухих листьев с той целью, чтобы мангусты
205
Хулио Кортасар
самозабвенно и целеустремленно стаскивали их в нужное
место. Наше поколение выросло уже в то время, когда весь
процесс был давно отлажен до мелочей: мангусты выращива-
лись на фермах-питомниках, где их дрессировкой занимался
подготовленный, высококвалифицированный персонал, а
ежегодные экспедиции в сельву давали каждое лето вполне
достаточное количество заготовленных змей. Все это кажется
нам настолько естественным, что лишь очень редко, преодо-
левая огромное внутреннее сопротивление, мы вновь задаем-
ся вопросами, ответы на которые — в весьма строгой форме —
уже были получены в раннем детстве от родителей. Кстати, их
ответы были, пожалуй, и одними из первых уроков педагоги-
ки: таким образом нас учили тому, как мы должны будем от-
вечать на подобные вопросы, когда — рано или поздно — их
зададут нам наши дети. Занятно, что это желание задавать са-
мим себе вопросы проявляется — повторяю, очень и очень
редко — лишь до или после очередной кампании. Второго же
ноября, стоит нам только получить персональные задания и
приступить к их выполнению, как оправданность и осмыслен-
ность наших действий становится настолько для всех нас оче-
видной, что лишь безумцу может прийти в голову усомниться
в полезности кампании и совершенстве методов ее проведе-
ния. Тем не менее власти, по всей видимости, предвидели та-
ковую возможность: вот почему на обороте карточек-заданий
напечатан текст закона, включая статьи о наказаниях, полага-
ющихся в подобных случаях; впрочем, никто уже и не упом-
нит, чтобы возникала необходимость в применении норм это-
го акта.
Нас всегда восхищало то, каким образом муниципалитет
распределяет задания между всеми нами, с тем чтобы на вре-
мя проведения кампании жизнь в стране не только не оста-
навливалась, но даже не слишком изменялась. Мы, взрос-
лые, посвящаем сбору сухих листьев по пять часов в день —
утром или вечером, до или после того, как отработаем поло-
женное время на государственной службе или в частном сек-
торе экономики. Дети — те действительно частично преры-
вают на время кампании занятия в школах: у них отменяют
уроки физкультуры, начальной военной подготовки и граж-
данские предметы. Старики же пользуются возможностью в
206
Законная гордость
хорошую солнечную погоду выйти из приютов и богаделен,
чтобы занять отведенные им общим планом места. Два-три
дня работы — и кампания достигает своей первоначальной
цели: улицы и площади центральных кварталов очищены от
сухих листьев. Теперь нам, ответственным за мангустов,
приходится удваивать усилия, ибо по ходу кампании зве-
рюшки проявляют все меньше кровожадности по отноше-
нию к палым листьям, что вынуждает нас принять нелегкое
решение и обратиться-таки к муниципальному инспектору
по нашему району с запросом об усилении опрыскивания.
Это распоряжение может быть отдано лишь после того, как
инспектор убедится, что мы сделали все возможное для того,
чтобы мангусты не переставали собирать листья; если же при
этом выяснится, что мы — по недосмотру или вследствие не-
достаточного прилежания — излишне торопимся с просьба-
ми о дополнительном опрыскивании, мы рискуем быть не-
медленно мобилизованными и отправленными в сельву в
составе экспедиционного корпуса. Впрочем, говоря о том,
что мы рискуем, мы, разумеется, несколько преувеличиваем
наши страхи, ибо экспедиции в сельву составляют необходи-
мую часть государственных традиций, равную по значимо-
сти самой кампании по сбору листьев, — и никому даже в го-
лову не пришло бы протестовать против того, что является
исполнением почетного общественного долга, в чем бы оно
ни выражалось.
Время от времени раздаются недовольные голоса сомне-
вающихся в том, что опрыскивающие аппараты следует до-
верять пожилым людям. Разумеется, будучи частью ста-
ринной традиции, такое распределение ролей не может
быть ошибочным, но тем не менее действительно бывают
случаи, когда старики несколько забываются и тратят из-
рядную часть змеиной эссенции на каком-нибудь одном уча-
стке улицы или на одной площади, совершенно упуская при
этом из виду тот факт, что им следует распределить жид-
кость равномерно на территории, как можно большей. Тогда
происходит вот что: сначала мангусты поспешно и свирепо
набрасываются на кучу листьев, в мгновение ока собирают их
и перетаскивают туда, где мы уже ждем их, приготовив меш-
ки; затем, когда мы, убедившись в хорошем рабочем настрое
207
Хулио Кортасар
мангустов, рассчитываем на то, что и продолжать работу они
будут с тем же рвением, вдруг обнаруживается, что зверюш-
ки сбавляют прыть, рассеянно бродят среди листьев, словно
не замечая их, или вообще отказываются выполнять требу-
емую работу, выражая явные признаки усталости, а то и от-
вращения к делу. В таких ситуациях дрессировщик прибе-
гает к помощи свистка; на какое-то время это помогает, и
мангусты, взбодрившись, успевают собрать по нескольку
листьев, но увы — очень скоро мы приходим к выводу о том,
что опрыскивание было произведено не должным образом,
вследствие чего животные вполне логично сопротивляются,
не желая выполнять работу, потерявшую для них всякий ин-
терес. Если бы змеиная эссенция имелась у нас в неограни-
ченном или хотя бы в достаточном количестве — никогда в
жизни у нас не возникали бы столь болезненные конфликт-
ные ситуации, в которые время от времени попадаем мы, на-
ши старики и муниципальные инспекторы, когда каждый,
делая часть общего дела, тем не менее настаивает на том, что
именно противные стороны не позволяют ему должным об-
разом исполнить возложенные персонально на него обязан-
ности. К несчастью, с незапамятных времен известно, что
производство эссенции едва-едва покрывает необходимые
потребности ежегодно проводимой кампании; бывали слу-
чаи, когда экспедициям, посланным в сельву, не удавалось
выполнить поставленную задачу, что вынуждало муниципа-
литет, дабы обеспечить проведение очередной кампании, пу-
скать в ход свои, весьма скромные, резервы. Это положение
приводит к тому, что страх быть мобилизованным и от-
правленным в сельву в очередную экспедицию значитель-
но усиливается. Впрочем, говоря о страхе, мы, само собой
разумеется, изрядно преувеличиваем, потому что увеличе-
ние количества призываемых в экспедиционный корпус так-
же составляет часть государственной традиции — часть не
менее значительную, чем сама кампания, и никому в голову
не придет протестовать против того, что представляет собой
исполнение почетного гражданского долга — не лучше и не
хуже любого другого. Об этих экспедициях говорить особо
не принято, те же, кто вернулся с севера, и вовсе хранят мол-
чание, связанные какой-то таинственной присягой, о кото-
208
Законная гордость
рой мы имеем весьма смутное представление. Мы убеждены
в том, что наши власти стараются сделать все возможное,
чтобы избавить нас от беспокойств и переживаний по пово-
ду экспедиций в северную сельву, но, к сожалению, невоз-
можно закрыть глаза на понесенные в этих походах потери.
Даже не имея ни малейшего намерения делать какие-либо
выводы, пережив смерть такого количества друзей и близ-
ких в ходе каждой экспедиции, мы не можем не высказать
предположения о том, что поиски змей в джунглях из года в
год наталкиваются на ожесточенное сопротивление обитате-
лей приграничных районов, и что нашим согражданам при-
ходится противостоять их ставшей уже легендарной жесто-
кости и злобности, неся порой при этом, увы, тяжелые
потери. И хотя мы не заявляем об этом публично, всех нас
приводит в законное бешенство тот факт, что какой-то наро-
дишко, который даже не собирает по осени палые листья, воз-
ражает против того, чтобы мы охотились на змей в его дрему-
чей сельве. Мы никогда не сомневались в том, что наши
власти готовы дать все необходимые гарантии того, что экспе-
диционный корпус, ежегодно отправляемый в эти районы, не
преследует никаких иных целей, кроме отлова змей, а следо-
вательно, сопротивление, оказываемое нашим экспедициям,
основывается лишь на примитивно понимаемой националь-
ной гордости и ксенофобии, что никак не может быть призна-
но достаточным оправданием подобных действий.
Великодушие наших властей беспредельно, особенно в
том, что касается вопросов, способных нарушить обществен-
ное спокойствие. Вот почему нам никогда не суждено уз-
нать, — а впрочем, следует подчеркнуть, что и не слишком-
то хочется, — что происходит с нашими ранеными героями.
Словно желая уберечь нас от лишних переживаний, власти
доводят до всеобщего сведения лишь два списка — тех, кто
остался цел и невредим, и мужественно погибших, гробы с
телами которых привозят тем же эшелоном, в котором воз-
вращаются выжившие участники экспедиции с добычей оче-
редного сезона — бессчетным количеством пойманных змей.
Через два дня после возвращения экспедиционного корпуса
представители властей вместе с обычными гражданами соби-
раются на кладбище, чтобы принять участие в церемонии
209
Хулио Кортасар
погребения павших. Отвергнув варварский обычай братских
захоронений, наши власти издали постановление, гаранти-
рующее каждому погибшему участнику экспедиции отдель-
ную могилу, легко узнаваемую по форме устанавливаемого
на ней памятника, и эпитафию, которую родственники и
близкие покойного могут составить и поместить на могиль-
ной плите без какой бы то ни было цензуры. Оказавшись пе-
ред лицом того факта, что потери в северных экспедициях
становятся год от года все больше и больше, муниципалитет
был вынужден произвести отчуждение нескольких прилега-
ющих к кладбищу земельных участков в пользу муниципаль-
ной собственности с целью расширения территории, выделя-
емой под захоронения. Теперь вы можете себе представить,
сколько же народу собирается утром первого ноября на клад-
бище, чтобы поклониться могилам павших. К сожалению,
осенний листопад уже успевает покрыть аллеи и сами моги-
лы таким плотным ковром, что на кладбище становится
трудно ориентироваться. Нередко нам случается заблудить-
ся, и тогда мы по многу часов кружим по кладбищу, разыски-
вая нужный нам сектор и расспрашивая всех встречных, что-
бы найти наконец нужную нам могилу. Почти у каждого с
собой метла или веник, и порой бывает так, что мы обметаем
сухие листья с какой-то могилы, полагая, что это и есть мес-
то, где покоится близкий нам человек, — потом этом выясня-
ется, что мы ошиблись. Но мало-помалу все находят нужные
могилы, и к середине дня мы уже можем перевести дух и от-
дохнуть. В каком-то смысле мы даже рады тому, что для ро-
зыска могил приходится преодолевать столько трудностей:
это по-своему доказывает полезность и необходимость начи-
нающейся на следующее утро кампании. Нам кажется, что
наши мертвые сами подбадривают нас, призывают к уборке
листьев. И пусть в этот день мы не рассчитываем на помощь
мангустов, которые примутся за свое дело лишь со второго
числа, когда муниципалитет выделит на проведение кампа-
нии очередную дозу эссенции, привезенную экспедицион-
ным корпусом вместе с гробами павших, эссенции, которой
старики опрыскают сухие палые листья, чтобы мангусты
принялись за дело и стали собирать их!
ПОЛОЖЕНИЕ РУКИ
Кто-то из моих родственников недавно раскопал в Буэнос-
Айресе кое-какие мои бумаги — из тех, что уже вошли в подо-
бающий возраст, чтобы стать частью содержимого того
дальнего угла дома, где старые матрасы, пачки истрепанных
номеров «Рага 7хУ, дырявые москитные сетки, разрозненные
чайные сервизы и банки — пустые, но очень нужные, или да-
же полные неизвестно чего и оттого таящие в себе опас-
ность, — все это скапливается, слеживается и сваливается,
притягивая пыль, пауков и детские неясные ожидания чуда в
час сиесты; этот родственник написал мне стеснительно-
вежливо: речь, мол, идет о некотором количестве того, что
уже вышло за рамки категории домашних вещей, но егце не
полностью четко подпадает под определение явного мусора,
при этом оно все же занимает определенное место, которое
можно было бы использовать более целесообразно — напри-
мер, для хранения коробки хозяйственного мыла или банки
того восхитительного сладкого томатного соуса, который
делают только в Аргентине и о котором я храню самые нос-
тальгические воспоминания, полные ивовых зарослей и несо-
стоявшихся романов. Я заинтересовался теми следами, что
оставили мои руки на бумаге в незапамятные времена (я ведь
полагал, что сжег, вместе с мостами, все свои бумаги в один
ноябрьский день пятьдесят первого года); таким образом,
мне был прислан дневник с впечатлениями от поездки в Чили
в сорок втором и своего рода рассказик, абсолютно мною по-
забытый по причине его полнейшей глупости. Рассказывалось
же в нем об одной руке. Самонадеянно-простодушный, не ли-
шенный пепельного и верноновского эстетизма, он очаровал
меня своей беззащитной принадлежностью к прошлому.
Я публикую его таким, каков он есть, думая при этом о словах
1 «Для тебя» (исп.).
211
Хулио Кортасар
Коро, которые цитирует в «Опиуме» Жан Кокто и которые
абсолютно точно передают мою нежность: «Сегодня утром
имел удовольствие вновь лицезреть одну из своих картинок.
В ней не было ничего — кроме очарования; казалось, ее нари-
совала ?гтица».
Я впускал ее днем, после обеда, приоткрывая половинку
окна, выходившего в сад. Рука легко спускалась по краю
письменного стола, едва опираясь на пальцы — растопырен-
ные, словно растерянные, — и устраивалась на любимом ме-
сте над пианино, на рамке висевшего над ним портрета; ино-
гда она присаживалась на ковер цвета красного вина.
Мне нравилась эта рука: она ничего от меня не требовала,
и в ней было много от птицы, от сухого листа. Что она зна-
ла обо мне? Без сомнения и безо всяких колебаний она са-
дилась на подоконник, и ее тень — когда робко, а когда на-
стойчиво — ложилась на мои бумаги, беззвучно требуя
открыть окно. Впрочем, порой она поднималась ко мне по
служившим ей ступеньками веткам и листьям вьющегося
на стене плюща, где даже осталась заметна протоптанная ею
в зелени тропа. Голуби, жившие в доме, узнавали и не боя-
лись ее; по утрам я нередко слушал их беспрерывно-озабо-
ченное воркование, зная, что в это время рука проходит по
чердаку среди гнезд, задерживаясь, чтобы легко-легко по-
щекотать белоснежные грудки птенцов или шаловливо
выдернуть яркое перышко из хвоста особо ревнивого сам-
ца. Ей нравились голуби и бокалы с чистой, свежей водой;
сколько раз я заставал ее зацепившейся за край бокала, с од-
ним пальцем, чуть опущенным в весело вздрагивающую во-
ду. Ни разу я не прикоснулся к ней, инстинктивно понимая,
что сделать это — означало бы жестоко разорвать тончай-
шие нити, связывавшие меня с этой таинственной гостьей.
Много дней рука приходила ко мне, ощупывала мои вещи,
открывала книги и тетради, водила указательным паль-
цем — которым, без сомнения, читала — по моим любимым
стихам, словно медленно оценивая и принимая их, строчку
за строчкой.
212
Положение руки
Шло время. События внешней жизни, болезненные и не-
приятные для меня, сумели истончить связывавшие меня
узы, которые теперь лишь едва-едва удерживали меня в жиз-
ни. Я забросил математику, плесенью покрылся мой самый
шикарный костюм, я почти перестал выходить из дому, пре-
бывая в неспешном, ритмичном ожидании руки, вниматель-
но вслушиваясь в ее первое — самое далекое, глухое, едва
уловимое — касание листьев плюща.
Я давал ей имена: мне нравилось называть ее Дг — потому
что это имя можно было только продумать, но не произнес-
ти вслух. Я пытался спровоцировать возможно скрытую в
ней тягу к тщеславию, для чего как бы случайно забывал на
полках кольца и браслеты, стараясь не сводить с нее глаз.
Иногда мне казалось, что она вот-вот начнет украшать себя,
но она лишь описывала вокруг украшений беспокойные
круги — напоминая при этом настороженного паука, — одна-
ко никогда не прикасалась к ним. Лишь однажды она реши-
лась надеть на себя перстень с аметистом, но тотчас же сдер-
нула его, словно обжегшись. В тот же день, стоило ей уйти, я
попрятал подальше все драгоценности, и с того времени ру-
ка, как мне показалось, стала чувствовать себя спокойней и
уверенней.
Времена года сменяли друг друга: одни — стройные и гра-
циозные, другие — с неделями, окрашенными в лилово-фио-
летовые тона, но их зов практически не был слышен в нашем
маленьком замкнутом мирке. Рука приходила ко мне каж-
дый вечер, частенько — вымокшая под осенними дождями, и
я наблюдал, как она довольно ложится на тыльную сторону
ковра, как методично вытирает один палец о другой, порой
довольно подпрыгивая, с чувством исполненного долга.
В холодные вечера ее тень приобретала фиолетовый отте-
нок. Я в таких случаях разжигал и ставил себе в ноги жа-
ровню-нагреватель, и тогда рука уютно сворачивалась ка-
лачиком и едва шевелилась — разве лишь для того, чтобы
принять от меня, угрюмо и неохотно, какой-нибудь альбом с
гравюрами или клубок шерстяных ниток, который ей нрави-
лось запутывать, а затем медленно раскручивать обратно.
213
Хулио Кортасар
Вскоре я понял, что она не способна была долгое время си-
деть на месте без дела. Однажды она обнаружила у меня ло-
ток с гончарной глиной и тотчас же заинтересовалась этим
материалом; много часов колдовала она над лотком, что-то
лепя, а я повернулся к ней спиной, всячески делая вид, что
меня не интересует, чем она там занимается. Разумеется, вы-
лепила она руку. Я оставил ее произведение подсохнуть, а
затем перенес к себе на письменный стол, чтобы как-то про-
демонстрировать руке свое благожелательное отношение к
ее творению. Поступив так, я, оказывается, совершил ошиб-
ку: выяснилось, что Дг раздражало созерцание ее застывше-
го, чуть перекошенного автопортрета. Когда я спрятал сле-
пок подальше, она смущенно сделала вид, что ничего не
заметила.
Довольно быстро мой интерес к этой руке стал носить чис-
то исследовательский, аналитический характер. Я устал удив-
ляться и захотел знать — а это неминуемо влечет за собой пе-
чальный конец любой сказки. Вопросы к моей гостье
возникали сами собой, один за другим: растет ли она, чувству-
ет ли, понимает, может ли любить? Я стал расставлять повсю-
ду сети и силки эксперимента. Мне удалось выяснить, что ру-
ка, например, хоть и могла читать, никогда ничего не писала.
Как-то раз, впустив Дг через окно, я положил на стол перо,
пачку чистых белых листов и вышел из кабинета, чтобы сво-
им присутствием не подавлять ее робкие попытки. Через за-
мочную скважину я видел, как она, привычно обойдя комна-
ту, несколько настороженно взобралась на стол и — далеко не
сразу — взяла перо. Я услышал его знакомый скрип по бума-
ге и, в нетерпении выждав какое-то приличное время, вновь
вошел в кабинет. На верхнем листе бумаги по диагонали,
изящным, с завитушками, почерком было выведено: «Этаре-
золюция отменяет все предыдущие вплоть до получения новых
распоряжений». Больше мне так и не удалось добиться, чтобы
она написала еще хоть что-то.
Когда аналитико-экспериментальный период в наших от-
ношениях прошел, я понял, что начинаю по-настоящему
привязываться к Дг. Мне нравилось, как она разглядывает
214
Положение руки
комнатные цветы, как целенаправленно, словно заворожен-
ная, ходит вокруг розы, приближаясь к бутону так, чтобы
слегка прикоснуться к лепесткам; я любил наблюдать за тем,
как она, сложившись получашей, обнимает цветок, навер-
ное, по-своему обоняя исходящий от него аромат. Как-то
раз, занятый разрезанием страниц новой книги, я заметил,
что Дг, всячески это скрывая, хочет попробовать проделать
то же самое. Покопавшись в книжных магазинах, я нашел
любопытные произведения, созданные словно специально
для рук (как существуют и книги, написанные для губ или
для волос). Мне показалось, что я угадал ее тайное желание
иметь собственную библиотеку. А еще я купил ей маленький
ножик — чтобы разрезать страницы. Когда я разложил все
это на ее любимом месте — на ковре, — рука с привычной ос-
торожностью осмотрела подарки. Казалось, она побаивается
ножа, и прошло несколько дней, прежде чем она решилась
прикоснуться к нему. Чтобы ободрить ее, я продолжал раз-
резать страницы своих книг, и как-то ночью (кстати, что-то
не помню, говорил ли я уже, что уходила она обычно на рас-
свете, унося с собой сумеречные тени?) она наконец взялась
за свои книги и стала разглядывать неразрезанные страни-
цы. Очень скоро она так наловчилась орудовать ножом, что
его лезвие вонзалось в белоснежную или желтоватую бу-
мажную плоть со скоростью и легкостью молнии. Закончив
очередную часть работы, она укладывала ножик на полочку,
где обычно хранились ее любимые вещи: клубки, рисунки,
обгорелые спички, часы с браслетом, кучки пепла, — а затем
вновь спускалась на ковер, чтобы лечь на него ничком и пре-
даться чтению. Читала она очень быстро, скользя пальцем
по строчкам; когда в книге встречались иллюстрации, она
целиком ложилась ладонью на страницу и словно засыпала
в таком положении. Я порадовался удачному, на мой взгляд,
выбору книг: к некоторым страницам и главам она возвра-
щалась по нескольку раз («Еик1е5 <1е гпатз»1 Готье, «Ье &ап1
йе спп»2 Реверди) и оставляла на память в качестве закладок
шерстяные ниточки. Перед тем как уйти, когда я уже спал,
1 «Этюды о руках» (франц.).
2 «Жесткая перчатка» (франц.).
215
Хулио Кортасар
она убирала свои книги в специально отведенную ей тум-
бочку, и, проснувшись, я всегда обнаруживал в ее вещах пол-
ный порядок.
Вот так мы и прожили вместе некоторое время — в согла-
сии и взаимном уважении. Этому сосуществованию не бы-
ло ни причины, ни внятных объяснений, оно целиком и
полностью основывалось на простоте нашей тайны. Всякая
тяга к исследованию была преодолена, все удивление упра-
зднено, и лишь совершенное в своей непознанности таинст-
во связывало нас. Наша жизнь превратилась в хвалебную
песнь без адресата, в чистоту непредсказуемого обращения
к никому. Дг входила в окно, и с нею в комнате появлялось
что-то только мое, принадлежащее только мне лично, что-то
спасенное, вырванное из цепких рамок, поставленных нам
родственниками и общественными обязанностями; в
стремлении разделить удовольствие этого своеобразного
самоосвобождения она отвечала мне взаимностью. Так мы
и жили — в согласии, которое я не в силах описать, — пока
реальность не обошла меня с тыла, не нашла мое слабое ме-
сто и не ударила по нему. Мне приснился сон: в этом виде-
нии Дг была влюблена в одну из моих рук — несомненно, в
левую, будучи сама правой, — и решила воспользоваться
тем, что я сплю, чтобы выкрасть у меня свою возлюблен-
ную — отрезав ее ножом. Проснулся я, подавленный осе-
нившей меня мыслью — каким же безумием было оставлять
оружие в пределах досягаемости этого воплощения тайны.
В моей голове все еще гулко бились волны прибоя перепу-
танных, смурных, сонных видений; я поискал глазами Дг и
обнаружил ее на привычном месте — на ковре, где она, свер-
нувшись в кулачок, похоже, действительно пристально сле-
дила за каждым движением моей левой руки. Я встал и пере-
ложил нож туда, где она не могла бы достать его, но тотчас
же раскаялся и принес его назад, надеясь, что она простит
меня или просто забудет об этом случае. По ее виду было
понятно, какое разочарование во мне пришлось ей пере-
жить: ее чуть согнутые пальцы застыли в безошибочно узна-
ваемой грустной улыбке.
Я знаю, что больше она ко мне не придет. Такое решение
вполне объяснимо, учитывая ее наивность и простодушие;
216
Положение руки
только так она и может выразить свое превосходство надо
мной и свой немой укор. Я знаю, что она никогда, никогда не
вернется! И ни к чему упрекать меня — слышите вы, голу-
би, — упрекать за ваше бесполезное воркование в надежде,
что придет на чердак ласковая рука и почешет вам грудки!
Какой смысл так сокрушаться, комнатный розовый куст; что
с того, что никогда больше она не заключит твои бутоны в
свое нежное, обоняющее объятие? Берите все пример с меня:
я снова стал получать и заполнять счета, снова стал прилич-
но одеваться, и вот — смело прохожу по городу, воплощен-
ный слепок с образцового местного жителя.
САМАЯ ГЛУБИННАЯ ЛАСКА
Дома ему ничего не говорили, но именно то, что никто ни на
что не обращал внимания, удивляло его все больше и больше.
Поначалу все могло пройти незамеченным, и он сам полагал,
что эта галлюцинация, или что бы это ни было, не продлится
долго; но теперь, когда он ходил, по локти погруженный в зем-
лю, нельзя было поверить в то, что его родители и сестры ни-
чего не замечают и не делают каких-либо выводов. Впрочем,
правдой было и то, что до сих пор он не испытывал ни малей-
ших затруднений при передвижении с места на место, и хотя
это и было, пожалуй, самым странным во всем, что с ним про-
исходило, лично его куда больше озадачивало то, что ни роди-
тели, ни сестры не замечали, что он ходит повсюду, погружен-
ный в землю по локти.
Все развивалось постепенно и поступательно — как оно
почти всегда и бывает. В один прекрасный день, переходя
двор, он вдруг почувствовал, что идет, преодолевая какое-то
едва заметное, чуть ощутимое сопротивление — словно тол-
кает впереди себя несколько клочков ваты. Внимательно
присмотревшись к тому, что творилось у него под ногами, он
обнаружил, что шнурки его ботинок едва торчат над уров-
нем каменных плит, которыми вымощен двор. Увиденное
так поразило его, что он не нашел в себе сил ни позвать кого
бы то ни было, ни рассказать об этом; его вдруг охватил
страх тотчас же провалиться под землю с головой, он лихо-
радочно попытался объяснить случившееся, задаваясь во-
просом, не произошло ли данное размягчение двора от по-
стоянного мытья: дело в том, что его мать мыла двор каждое
утро, а иногда еще и по вечерам. Затем он осмелился под-
нять ногу и аккуратно-аккуратно сделать шаг. Все прошло
замечательно, если не считать того, что его ботинок вновь
погрузился в мощеную гладь двора до самого узла на шнур-
ках. Он сделал еще несколько шагов, пожал плечами и по-
218
Самая глубинная ласка
шел на угол покупать «Ла-Расой», потому что хотел прогля-
деть критические отзывы на один фильм.
Вообще-то говоря, <?н не был человеком впечатлительным
и, вполне возможно, рано или поздно привык бы к тому, что
вынужден передвигаться таким образом, но каких-то не-
сколько дней спустя обнаружилось, что уже и сами шнурки
скрылись под землей, а как-то в воскресенье он не увидел и
нижней кромки брюк. С тех пор единственной возможно-
стью переобуться или поменять носки для него стало — сесть
на стул и, подняв над полом ногу, поставить пятку на другой
стул или на край кровати. Так ему удавалось помыться и пе-
реодеться, но стоило опустить ноги, как они тотчас же ухо-
дили по щиколотку в землю, и он был вынужден ходить так
повсюду, включая лестницы в учреждении, где он работал, и
перроны станции «Ретиро*. Даже тогда, когда все не зашло
еще слишком далеко, он так и не решился спросить у кого-
либо из родственников или какого-нибудь незнакомого че-
ловека, встреченного на улице, не замечают ли они в его об-
лике чего-то странного; понятно, что никому не захочется,
чтобы на него смотрели косо и думали про себя, что он со-
шел с ума. Было очевидно, что лишь он сам замечал, как с
каждым днем закапывается все глубже, но совершенно не-
выносимой казалась даже сама мысль о том, что у этого по-
гружения могут быть свидетели (именно поэтому он так и не
посмел заговорить об этом ни с одним человеком). Как толь-
ко к нему вернулась способность спокойно, без паники раз-
мышлять о происходящем, он, лежа — в безопасности — на
кровати, задумался над изумившей его необъяснимой слепо-
той и невнимательностью, поразившей вдруг его мать, его
девушку и сестер. Взять, например, его подругу: неужели,
когда он берет ее под руку, она не чувствует, что он стал на
несколько сантиметров ниже ростом? Теперь, чтобы поцело-
вать ее, когда они прощались на углу, ему приходилось вста-
вать на цыпочки и тянуться изо всех сил; при этом, напряга-
ясь, он явственно ощущал, как еще глубже погружается в
землю, как намного легче опускается в глубины земной
тверди — и поэтому теперь он старался целовать ее как мож-
но реже, а прощание ограничивал ни к чему не обязывающи-
ми любезностями, что несколько сбивало девушку с толку.
219
Хулио Кортасар
В конце концов он был вынужден признаться себе в том, что
его подруга — полная дура, если она не удивляется такому
легкомысленному обращению с ней и не обижается на него.
Что касается сестер, никогда не питавших особой любви к
нему, у них теперь, когда он едва доставал им до плеча, по-
явилась отличная возможность всячески унижать его, но
они продолжали относиться к нему все с той же ироничной
любезностью, которую находили столь высокодуховной.
О слепоте, поразившей вдруг родителей, он особо не заду-
мывался: в известном смысле они всегда были глухи к своим
детям, но остальные члены семьи, коллеги по работе, весь
Буэнос-Айрес — они-то не изменились и должны были все
видеть! Он совершенно логично подумал, что все происхо-
дящее — совершенно нелогично, в результате чего принял
жестокое для себя решение; и вот он уже перед бронзовой
табличкой на двери одного из домов на улице Серрано, а вот
и врач, принимающий за этой дверью. Врач осмотрел его но-
ги, попросил показать язык, обстукал его своим резиновым
молоточком, словно он — ксилофон, и отпустил шуточку по
поводу редких волосков, росших у него на спине. А он все по-
вторял, все объяснял доктору, что все хорошо, пока он лежит
на кушетке, но вот стоит только встать... Словно снизойдя до
исполнения дурацких просьб пациента, врач наклонился и
ощупал его ступни прямо в толще пола; паркет, по всей види-
мости, был для него не только прозрачен, но и неосязаем:
врач не только обследовал все суставы и сухожилия стоп, но
и пощекотал ему пятки. Попросив посетителя снова лечь на
кушетку, врач внимательно прослушал его легкие и сердце.
Доктором он был дорогим и честно посвятил пациенту доб-
рых полчаса, перед тем как выписать рецепт на успокоитель-
ное и дать мудрый совет побольше гулять и сменить на вре-
мя обстановку. Да, еще врач обменял ему десятитысячную
банкноту на шесть штук по тысяче.
После всего этого ему не оставалось ничего иного, как,
сжав зубы, продолжать ходить на работу, отчаянно дотяги-
ваясь до шляпы на вешалке, как до уст возлюбленной при
прощании. Через две недели он погрузился в землю уже по
колено, а еще несколько дней спустя, встав поутру с кровати,
вновь почувствовал, как клочья невидимой ваты едва замет-
220
Самая глубинная ласка
но сопротивляются его движению. На этот раз сопротивле-
ние ощутили его руки, и он мгновенно осознал, что опустил-
ся ниже уровня пола до середины бедер. И даже теперь ему
не удалось заметить никакой неестественности в поведении
его родственников и домашних, хотя он и пытался, при-
стально наблюдая за ними, уличить их в двуличности. Как-
то раз он было заметил, что одной из его сестер приходится
слегка наклоняться, чтобы ответить на привычный холод-
ный поцелуй, которыми они обменивались каждое утро; это
заставило его заподозрить родственников в том, что они,
зная и понимая все, зачем-то делают вид, что ничего не про-
исходит. Подозрения не подтвердились, и он, вынужденный
все сильнее тянуться вверх и привставать на цыпочки, в тот
день, когда земля дошла ему до колен, объявил, что отказы-
вается от этих глупых негигиеничных приветствий, достав-
шихся в наследство от варварских первобытных обычаев, и с
тех пор ограничил утренний ритуал простым пожеланием
доброго утра, сопровождаемым приветливой улыбкой. Со
своей девушкой он поступил еще хуже: ему удалось зата-
щить ее в какую-то гостиницу, где, одержав в двадцатими-
нутной схватке верх над двумя тысячами лет наследствен-
ной добродетели, он безостановочно целовал ее вплоть до
того самого момента, когда пришло время одеваться. Такой
ход сработал великолепно: девушка больше не обращала
внимания на то, что между встречами наедине он держался с
ней чуть холодно и отстраненно. От шляпы ему пришлось
отказаться — чтобы не быть вынужденным, подпрыгивая,
вешать и снимать ее с вешалки в кабинете. Так, постепенно,
он находил решения для каждой из возникавших проблем,
корректируя и модифицируя их по мере дальнейшего погру-
жения в землю, но, обнаружив, что закопался уже по пояс,
был вынужден признаться себе в том, что все резервы исчер-
паны и что пришло время каким-то образом просить кого-
либо о помощи.
Вот уже неделю он не вставал с постели, ссылаясь на
грипп; ему удалось добиться того, что мать занималась толь-
ко им, а сестры даже перетащили в его комнату телевизор и
поставили его в ногах кровати. Ванная находилась рядом со
спальней, но, терзаемый сомнениями, он проходил туда
221
Хулио Кортасар
только тогда, когда поблизости не было никого. Проведя не-
сколько дней на кровати — этом спасительном плоту, не да-
вавшем ему погрузиться в пучину, — он был немало удивлен
тем, что за все это время отец ни разу не заглянул к нему; сам
же он теперь едва торчал верхней частью туловища над по-
лом, и, чтобы дотянуться до стаканчика с зубными щетками,
ему приходилось с немалым трудом карабкаться на биде или
на унитаз. Поэтому он предпочитал оставаться в постели, ес-
ли можно было ожидать, что кто-то войдет; из постели же он
названивал и своей подруге, чтобы успокоить ее. Время от
времени он, словно впадая в детские иллюзии, мысленно вы-
страивал схему соединяющихся между собой, переходящих
одна в другую кроватей, передвигаясь по которым он мог бы
добраться до того ложа, где дожидалась его возлюбленная;
оттуда он — в мечтах — уже шел по цепочке кроватей на ра-
боту, где также ждало его рабочее спальное место, дальше —
в кафе, в кино, — повсюду, весь Буэнос-Айрес оказывался
покрыт сетью кроватных мостов и виадуков. Ни за что не
спустился бы он на землю, ни за что не погрузился бы в нее
по грудь, пока руки его могли цепляться за кровать, а кашель
помогал симулировать требующий постельного режима
бронхит.
В ту ночь ему приснился кошмарный сон: рот его набит
землей, и он проснулся от собственного крика; нет, это была
не земля — всего лишь слюна, смешанная с неприятным вку-
сом во рту и со страхом. Лежа в темноте с открытыми глаза-
ми, он подумал, что сейчас, когда он в постели — пережитое
можно действительно списать просто на тяжелый сон; но
при этом достаточно было лишь на миг согласиться с веро-
ятностью того, что, встав с кровати, окажешься погружен-
ным в пол по шею — то уже и даже спасительная постель не
смогла бы защитить его от неотвратимого конца. Мало-по-
малу ему удалось убедить себя в том, что пережитой кошмар
был всего лишь сном, — только сон, и ничто иное, но когда
ему все же пришлось встать, чтобы сходить в ванную, он,
удостоверившись в том, что рядом никого нет, проделал весь
путь, переходя со стула на стул, с этого стула — на прихва-
ченную с собой табуретку, и дальше — переставляя их друг
перед другом; точно таким же образом он вернулся обратно,
222
Самая глубинная ласка
отдавая себе отчет в том, что, когда кошмар немного забудет-
ся, он снова сможет почти без страха встать с кровати, пото-
му что оказаться под з.емлей по пояс — будет почти приятно
по сравнению с тем, что он только что пережил во сне.
На следующий день он был вынужден рискнуть и попы-
таться преодолеть выпавшие на его долю трудности — отсут-
ствовать на работе дольше не было никакой возможности.
Разумеется, по сравнению со сном все обстояло не так пло-
хо: по крайней мере, земля в рот ему не набивалась, а все
ощущения, связанные с погружением с земную твердь, сво-
дились к уже привычному ватному сопротивлению. Единст-
венное достойное внимания изменение, происшедшее с тех
пор, как он перестал подниматься с постели, отметило толь-
ко его зрение: почти на уровне пола он неожиданно близко
увидел плевательницу, свои красные тапочки и маленького
тараканчика, который рассматривал его с таким вниманием,
каким никогда в жизни не баловали его ни сестры, ни даже
любимая девушка. Почистить зубы и побриться — это стало
для него тяжелой, едва выполнимой задачей: одна лишь не-
обходимость вскарабкаться на биде, подтягиваясь на руках,
могла вымотать кого угодно. В доме было принято завтра-
кать всем вместе, всей семьей; по счастью, у его стула были
перекладины между ножками и на спинке, благодаря им он,
как мог быстро, забрался на свое место. Сестры листали све-
жий номер «Кларин» увлеченно — как и подобает читателю
знакомиться со столь почтенной и патриотически настроен-
ной утренней газетой; мать же, посмотрев на него, заметила
в его лице некоторую бледность — несомненно, с ее точки
зрения, следствие нескольких дней, проведенных в помеще-
нии при недостатке свежего воздуха. Отец привычно про-
бубнил что-то насчет неисправимости матери, которая рис-
кует загубить детей своей излишней заботой и постоянным
беспокойством; в общем, все пребывали в отличном настро-
ении, потому что новое правительство, которое образова-
лось у них на тот месяц, объявило о предстоящих в самом
ближайшем будущем повышении заработной платы и ин-
дексации пенсий. «Купи себе новый костюм, — посоветова-
ла ему мать. — Раз зарплату повысят, значит, опять сможешь
взять кредит*. Сестры уже решили, что первым делом нужно
223
Хулио Кортасар
поменять холодильник и телевизор; от общего внимания не
ускользнуло то, что к завтраку на стол были выставлены две
банки разного джема. Все эти новости и наблюнения отвлек-
ли его, но когда родственники встали из-за стола, чтобы ид-
ти на работу, выяснилось, что главный этап кошмара еще
впереди: он, освоившийся было передвигаться, находясь по
пояс ниже уровня пола, слез со стула и неожиданно обнару-
жил в опасной от себя близости отцовские ботинки; слегка,
почти ласково погладив его по голове, ботинки вышли во
двор. Чтобы уберечься от сандалий убиравшей скатерть сес-
тры, он поспешно спрятался под столом и затаился там.
«Что-то уронил?* — поинтересовалась у него мама. «Да вот,
сигареты», — буркнул он, стараясь держаться по возможно-
сти дальше от сандалий и тапочек, продолжавших описывать
круги вокруг стола. Во дворике его встретили муравьи, лис-
тья герани и кусок битого стекла, едва не распоровший ему
щеку; он поспешно вернулся к себе в комнату и успел вска-
рабкаться на кровать как раз к тому моменту, когда зазвонил
телефон. Звонила его девушка, ее интересовало, выздоровел
ли он и не могут ли они встретиться ближе к вечеру. В тот
момент он находился в таком смятении, что машинально на-
значил ей свидание — в шесть, как обычно, на углу, с тем что-
бы пойти потом в кино или в гостиницу — смотря по настро-
ению. Закрыв голову подушкой, он уснул; никто, даже он
сам, не слышал, как он плакал во сне.
Без четверти шесть он оделся, сидя на краю кровати, и,
воспользовавшись тем, что в поле зрения никого из домаш-
них нет, поспешил перейти двор, стараясь по мере возмож-
ности держаться подальше от спящего кота. Оказавшись на
улице, он далеко не сразу понял, что может не опасаться бес-
численных пар туфель и ботинок, которые мелькали на
уровне его глаз. Никто из прохожих не наступил бы на него
ненароком, не ударил бы и не придавил — по той простой
причине, что для всех он по-прежнему находился не там, где
он ощущал себя — почти у самой земли, — а на высоте нор-
мального человеческого роста. Тем не менее, прежде чем
сделать это заключение, он успел изрядно помотаться по
тротуару, выписывая беспорядочные зигзаги, с тем чтобы
уберечься от грозной обуви прохожих, в особенности — от
224
Самая глубинная ласка
самых опасных, с его точки зрения, носков и каблуков дам-
ских туфелек. Уяснив наконец, что может особо не опасать-
ся за свою жизнь, он ускорил шаг и пришел на условленный
угол даже раньше, чем его подруга. У него болела шея от по-
стоянной необходимости запрокидывать голову, чтобы раз-
глядеть хоть что-нибудь помимо башмаков проходящих мимо
него людей; в конце концов боль стала просто нестерпимой, и
ему пришлось смириться и склонить голову перед жестокой
реальностью. К счастью, что-что, а все туфли и босоножки
своей подруги он знал наперечет, потому что ему не раз
приходилось помогать ей снимать их, наряду с прочими де-
талями гардероба. В общем, когда перед ним появились зна-
комые зеленые туфельки, ему оставалось лишь улыбнуться
и внимательно выслушать все то, что она намеревалась ска-
зать, с тем чтобы, в свою очередь, ответить ей со всей воз-
можной в его положении естественностью. Но в этот вечер
его девушка молчала, что было весьма и весьма странно; ее
зеленые туфли замерли в полуметре от его глаз, и он вдруг
почувствовал, что она словно бы ждет кого-то или чего-то.
Во всяком случае, ее правая нога нетерпеливо повернулась
носком внутрь, левая же продолжала удерживать на себе вес
ее тела; затем правая нога встала прямо, а левая поискала бо-
лее удобное для опоры положение. «Жарко сегодня, весь
день жара», — сказал он, чтобы как-то начать разговор. Его
возлюбленная не ответила, и, наверное, в этот миг, ожидая
от нее ответа, пусть такого же банального, как и его фраза, он
вдруг осознал, что его окружила полнейшая тишина. Улич-
ный шум, стук каблуков по тротуару — все, что еще секунду
назад звучало в воздухе, — все внезапно стихло, исчезло. Он
подождал еще немного — зеленые туфли сдвинулись на пол-
шага и вновь застыли в неподвижности; их подошвы были
чуть заметно стерты — его девушке не слишком хорошо пла-
тили на работе. В порыве нежности, желая хоть как-то проде-
монстрировать ей сжигающие его чувства, он поскреб пальца-
ми подошву левой туфли^ Девушка не шелохнулась, она явно
продолжала глупо, упорно ждать, когда же придет ее кавалер.
Судя по всему, тишина, поглотившая его, растянула время в его
сознании, делая каждый миг почти бесконечным, а усталость,
накопившаяся в глазах от непривычного разглядывания обуви
о X. Кортшсжр
225
Хулио Кортасар
со столь близкого расстояния, способствовала удалению став-
ших вдруг нечеткими зрительных образов. Преодолевая не-
выносимую боль, он еще попытался запрокинуть голову так,
чтобы увидеть лицо своей возлюбленной, но перед его глаза-
ми оказались лишь подошвы ее туфель — на таком расстоя-
нии, что даже их изношенность уже была неразличима. Он
поднял руку, потом вторую, потянулся кверху, желая нежно
погладить эти подошвы, так много говорившие ему о его по-
друге, подтверждавшие самое важное — ее существование.
Левой рукой ему еще удалось дотянуться до них, правой...
правая уже не доставала, а через секунду-другую и левая пе-
рестала прикасаться к туфелькам возлюбленной. А она, она,
разумеется, все ждала, ждала, ждала...
СТИХОТВОРЕНИЯ
Из книги
«Эпомы и мэопы»
СТИХОТВОРЕНИЕ
Я люблю твои брови, твои волосы, я сражаюсь за тебя
в ослепительно белых коридорах, где плещут
фонтаны света,
я оспариваю тебя у любого имени, осторожно счищаю его
с тебя, как корку со шрама,
я осыпаю твои волосы пеплом от молний и лентами,
спящими в дожде.
Я не хочу, чтобы ты имела какую-нибудь форму, была
именно
тем, что начинается после твоей руки,
подумай о воде, или о львах,
что растворяются в сиропе басен,
или о жестах — этой архитектуре из ничего,
зажигающей свои огни в самой середине встречи.
Каждое утро — это школьная доска, на которой
я выдумываю тебя,
рисую тебя,
тут же готовый стереть: ты не такая, не с этими
гладкими волосами, не с этой улыбкой.
Я ищу твою сумму, ищу край бокала,
в котором вино, и луна, и зерцало,
ищу ту линию, что заставляет мужчину
дрожать в галерее музея.
А еще я люблю тебя, а на улице идет дождь и время.
229
Хулио Кортасар
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Если губы твои я знаю только по голосу,
груди — только по зеленому и оранжевому цвету
блузок,
то чем же мне хвастаться: ты для меня не больше,
чем красота тени, проходящей по воде.
Я храню в памяти жесты, гримаску недовольства,
которая делала меня таким счастливым, эту привычку
уходить в себя, недвижный изгиб
мраморной статуи.
От тебя мне осталось не так уж и много.
А еще твои рассуждения, вспышки гнева, теории,
имена братьев и сестер,
почтовый адрес и телефон,
пять фотографий, дезодорант,
прикосновение маленьких рук там,
где я прячу целый мир,
но об этом никто не догадывается.
Все это я несу без усилий, понемногу теряя на ходу.
Я не питаю бесполезных иллюзий о непреходящем,
лучше уж переходить мосты, нести тебя
в обеих руках,
по кусочку отрывая от воспоминания,
бросая его голубям и верным
воробьям — пусть клюют,
воркуя, чирикая, хлопая крыльями.
230
Стихотворения
ПРИОБРЕТЕНИЯ И ПОТЕРИ
Я снова начинаю лгать с изяществом,
в почтении склоняюсь перед зеркалом,
в котором отражаются моя шея и мой галстук.
Уверен, что я — тот самый господин,
что каждый день уходит из дома в девять.
Боги из бумаги и картона лежат мертвые, один за другим,
длинными рядами.
Я не тоскую ни по чему, даже по тебе
не тоскую. Внутри меня пустота, но это просто,
как барабан: с двух сторон — кожа.
Иногда ты возвращаешься вечером, когда я читаю
то, что успокаивает: официальные бюллетени,
курс доллара и фунта, отчеты
о заседаниях в ООН. Мне кажется,
что твоя рука меня причесывает. Я не тоскую по тебе1
Только иногда мне недостает самых простых вещей,
и я хочу их вернуть: веселье
и улыбку, этого ускользающего зверька,
что больше не живет у меня на губах.
231
Хулио Кортасар
НЮ ЕГ МШС1
Благородство, правильные слова — как они не подходят
к этой нежности без щек, которых можно коснуться,
к этому языку без 1уб, которые можно услышать.
Любовь обесценивается и колотится о стены комнаты
или падает и разбивается на куски слов.
Бесполезны хитрость и надежда,
мы — предвидение,
глаза и рот, раскрытые по ветру. Что мне
с того,
что уже было, с этой нежной летописи?
Я всегда буду искать тебя в сегодня
этого города, этого часа.
Если я оборачиваюсь, о Лот, ты — это соль,
о которую разбивается моя жажда.
Подумай только, чем я живу,
но не жалей меня — так ты уходишь
еще дальше.
1 Здесь и сейчас (лат).
232
Стихотворения
ФАУНА И ФЛОРА РЕКИ
Эта река вытекает из неба и располагается с удобством,
расстилает широкие простыни и засыпает
пред нами, а мы приходим и уходим.
Эта серебряная река каждый день
пропитывает нас ветром и желатином, она
исключает возможность востока — ведь мир
обрывается там, где кончаются береговые огни.
Не нужно больше спорить — прочти эти строки
лучше всего в кафе, в карточном райке,
укрывшись от внешнего мира, от ловкого нового дня
в окружении сновидений и речной пены.
Не остается почти ничего — правда, есть еще
стыдливая любовь, что навещает почтовые ящики,
чтобы там поплакать, или бродит
в одиночестве по закоулкам (все равно ее замечают),
хранит свои трогательные мелочи — фотографии,
цепочки для часов, платки,
она бережет их в самых потаенных местах,
в том отделении кармана, где среди соринок
и мелких монет
слышен шепот крошечной ночи.
Для некоторых все едино, но я
не люблю «Расинг*, мне не нравится
аспирин, я болезненно переживаю
возвращение каждого дня, не выношу ожидания,
иногда распутничаю, а мне говорят:
«Да что с тобой, дружище?
Держи нос по ветру, мать твою!»
233
Хулио Кортасар
ЮЖНЫЙ ВЕТЕР
Южный ветер, удар бича, несущий песок
с останками птиц и муравьев,
зуб урагана над равниной,
где люди, прижавшись к земле, чувствуют,
как над ними проносится смерть.
Механизм пампы, шестеренка чертополоха
на коже век, сцепление хмельного чеснока
и терпкого размельченного цикория.
Птичья стая проносится ветру наперерез,
и профиль мельницы
открывается меж двух горизонтов забвения,
как улыбка повешенного. Тлеется
золоченая колонна тополя, только ива
знает больше об этой земле, ее зеленые плакальщицы
возвращаются, чтобы целовать в молчании
берега тени.
Здесь человек, скукожившись над провалом дня,
пьет густой мате, настоянный на корнях, и приписывает
приметы нового дня неведомой судьбе.
Его темное существование заключено в кнуте,
исторгающем из жеребца лужи слюны и гнева;
он бросает вызов знаменьям быстрым ударом кинжала
и умеет угадать звезду по ее отблеску в колодце.
234
Стихотворения
ТКАЧИХИ
Их, безобразных, знаю я, ткачих,
запутавшихся в ворсе,
в узорах, что выходят из-под рук, и в нитях,
что дрожат, подобно студню, в паутине
проворных пальцев.
О, дочери, явившиеся в мир в час сьесты,
вы спрятались от солнца, как моллюски,
вы в патио, увешанных котлами, готовите
свою отраву и терпенье,
едва стемнеет, на террасах,
в прогулках узких, в переулках ночных кварталов,
изгаженных автомобильными гудками
и воем радиостенаний,
везде, в любом окне, где время тянется, как свитер.
Ткут женщины — зеленые и скользкие моллюски —
все ткут и ткут
свой бесконечный отрез материи для юбки,
хоть дети уже выросли давно,
ткут, ткут тягучую, как масло, жизнь
среди контор и университетов,
ткут бешеную страсть воскресных стадионов.
Ночной порой, я знак}, ткут они,
сон отряхнув в час заповедный,
ткут в сумерках, безмолвно; в гостиницах,
где я искал постой,
там все, что тьма скрывает, — они, ткачихи;
из-под двери
ко мне тянулся, полз рукав
бесцветно-серый; ткут в банках,
ткут и ткут за мутною витриной, ткут
повсюду: в отхожем месте,
235
Хулио Кортасар
ткут в кисельной, замерзшей слизи брачных уз, ткут
до ломоты, до звона, до скрежета спины.
Ткут, ткут забвенье, отупение и слезы,
ткут дни и ночи напролет сеть-паутину для души,
мешок, в котором задохнется сердце,
ткут красные колокола, беспалые перчатки, ими
опутают тебя, стреножат,
а голос твой — лишь нить для их клубка,
и для силков-сетей любви, усталость
нас пеленает, зашивая в кокон, крестами вышивает душу
тугою крепкой тканью Святой Клары,
смерть — тоже ткань, она бесцветна, для нас
они ее и ткут.
А там! Идут, идут, идут чудовища
с родными именами: ткачихи —
куда ни глянь — повсюду: тут — хранители домашних очагов,
служители контор, там —. стервы,
златокудрые аманты, здесь — бледные послушницы. Все ткут
и «голубые* тоже, как за ширмой, в сплетенье нитей
от бессонницы укрылись,
от небоскребов ниспадает бахрома
безбрежной ткани, город сдавлен
ворсистой, как фиалка или рвота
зеленая, тугой пеленкой.
Вот уже пришли, безмолвные встают рядами,
тишина, лишь руки с молниеподобной иглой
без устали снуют,
одни лишь руки, нет ни лиц, ни тел, и даже лоно,
чрево — все переполнено руками,
ткут, ткут тысяченого-рукие бесшумно и тишину
не прерывают
ни танго и ни болтовня.
Стихотворения
ГОРЬКАЯ УЧАСТЬ ЛЯГУШКИ
Любой глаз — свет, свет — в этом полуприкрытом глазе,
что карабкается по руке полудня, упиваясь
бесполезной правотой облаков, их юной
красой.
Губы, глаза, рот жадного поцелуя, ресницы
зуба,
где завивается Млечный путь — или буря!
Но я-то на дне,
скорчился рядом с лягушкой, поющей там, внизу,
о чем же поешь ты, лягушечка-гитарист, на этой черной
фотопленке обжоры-кодака, зачем так раздуваться,
ведь сверху свалится только луна — кока-кола,
вторник, телефон, какой-то репортер,
да лепесток, пережеванный злостью
других глаз, в которых живут
блюющие лягушки: люди служащие, полезные члены
общества,
те, кто смотрит, распоряжается, сортирует, возвращает,
и на том стоит мир.
Иногда они способны проглотить короткое стихотворение.
Живи как живется, в долг, скачками,
мы не все еще видели, так что не покидай меня.
237
Хулио Кортасар
ОТКРЫТКА
Кажется, он перестал по субботам захаживать в лавчонку,
его не видят в магазинчике на углу Отаменди,
и в доме доступных девиц встречают его неприветливо.
Вчера во Время завтрака он не насвистывал, как всегда,
и — необычайно — лапша вся слиплась, а он не сказал ни слова.
Теперь и мальчик, торговец газетами, заметил,
что сеньор в широком пальто не покупает больше «Кларин».
Съежился капитал: кто-то пишет слова на куске розового
картона
(первое предупреждение); почтальон отдаст его мальчику,
тот — своей матери; а та посмотрит и ничего не скажет.
238
Стихотворения
ПРИЕМ
На прием отправились Тосте и Рики,
одетые в жилеты и плащи,
чтобы встретить там кое-кого из Торрефонтес,
двоих-троих Мониато,
которые уже передают друг другу пасхальные сладости в фойе.
Оркестр между пальм и диких маслин: это входит в моду.
Возмущение Тосте: они замечают,
что свет версальской люстры Феликса Мониато
не падает на икру — историческую, — поглощаемую всеми
Рики и Тосте
в комнате с мягким ковром — там заключаются
умопомрачительные
сделки.
«Бу-бу-бу, бу-бу-бу, бу-бу-бу*: все как обычно.
Рики и Тосте: пол-оборота направо;
Торрефонтес (вертко): пол-оборота;
все Мониато, Рики, Торрефонтес
и Тосте, бледный-бледный. Сеньора де Ансуэло Гутарреа
и Филидор Манрике фон дер Пекке
не верят, что на рынке подскочат цены. Продавать альманахи,
покупать радиоактивные опилки. Рики: пол-оборота,
Тосте: пол-оборота.
Встречи, где происходят споры, полезные для
купли-продажи, Бернара Бюффе, животных жиров.
Феликс Мониато приготовился к уходу,
но Торрефонтес остаются.
Тайное братство, рукопожатия с пальцем, загнутым внутрь,
икра, хозяйка, повороты вполоборота, Рики.
2Э9
Хулио Кортасар
ВЬАСКОЦТ1
Если увидишь собаку рядом с могилой,
беги прочь от вертолета: уже просыпалась снегом
нежная смерть через раскрошение на кусочки — штурм
пустоты; лопнувшие глаза —
кобальт и водород.
Оловянные, шоколадные солдатики бегут
в поисках укрытия. Кто сказал,
что собака не уступит тебе конуры? Собаки, они не такие.
А если нет — то, значит, могила:
смерть валит и валит сверху; закройся
тем, что еще осталось: тряпье, земля, кости.
(И не забывай читать «Кеайег'з Э^ез!;»,
это всегда занятно и поучительно).
1 Затемнение (англ.).
240;
Стихотворения
У КОГО БОЛИТ
У кого болит глаз, когда жеребцу
глаз разрезают скальпелем,
а в это время самолетик пишет в небе слова,
а в это время плевки поднимаются к небу,
и подающий надежды голкипер отважно
отражает пенальти.
Как же воет этот жеребец,
но что делать бедной скотине:
весь день мается.
А если прислушаться —
то никто и не воет.
Под конягой — лужица крови,
какой колорит! — оценивает картину черт знает кто,
но очень уважаемый.
На небе ни пятнышка!
Больше синего — синий цвет, болы е белого —
белый цвет.
241:
Хулио Кортасар
НЕЛЕПО
Сломанное дерево
опять сажать — что толку?
К листве сухой иль блеклой
нет у птиц доверия.
Устраивать запруду
реке — немногим лучше.
Всегда ветра и тучи
с водой едины будут.
Страннику о доме
напоминать — нет смысла.
Оплачена отчизна
изгнаннической долей.
242.
Стихотворения
ПОЭТ
О роза, мне твердят: война!
А я не знаю, как сказать,
что для меня главней всего
поистине лишь ты одна.
За окнами — шум городской,
балкона дверь открыть — войдет.
Мой голос песней одинок —
хор уличный ему чужой.
О роза, мне твердят о том,
что человек — плохой итог.
Но я пою, и ты одна
трепещешь в голосе моем.
243
Хулио Кортасар
ЕУЕЭТА1Ь РОШ 5ТЕРНАКЕ1
Распростерлась ты в мечтанье -
лета девственный клинок;
неподвижен твой прыжок
прямо к звездному сиянью.
Звезды чужды, звезды лишни?
значит, станешь ты листвой
или тенью птицы той,
что надклевывает вишни.
Мой язык учи печальный,
без желаний, без прикрас;
словом полни свой рассказ
молчаливо-музыкальный.
А меня грустить подвиг
лебедей предсмертный крик.
1 Веер для Стефана {франц.).
244
Стихотворения
ПОСЛАНИЕ ГАРСИЛАСО
Но в чьих ушах звучит твой голос сладкий?
Среди огня, разгрома и позора
кому бороться все еще не лень? —
хоть ранен всадник, ночь сменила день,
хотя коня не понукает шпора.
Идет война, Дунай не кончил спора,
орла его на стяги пала тень;
о Гарсиласо, загнанный олень,
тебя пронзит небывший лучник скоро.
И если снег напрасно подожжен
и по земле ползучий вьется стон,
плоды горчат, и звезды все унылы, —
тем ярче свет надежды, что несет
твою нам песнь и груз твоих забот.
— Прощай, наш брат; прощай, Салисьо милый.
245
Хулио Кортасар
ТОМВЕАЧ БЕ МА1ХАКМЁ1
Ье погггос соиггоисе аие 1а Ызе 1е гоик2
О если бы давали непременно
ответ сверкающая белизна
и камня загустевшая волна
и шепот над песками сокровенный
Хор голосов угасших постепенно
затерянной могилы тень она
бесстрастно отрицает письмена
что пустоту сплели с непрочной пеной
Исчезнувшая нежность с опаленным
плюмажем что девичью плоть казнил
воздвигли высоту с пустынным троном
где сфинксов глас бредет по лабиринтам
имен творимых из последних сил
надменной пальмой с ярким гиацинтом.
1 Гробница Малларме (франц.).
* Разгневана скала на вихрь, ее катящий (фраыц.).
246
Стихотворения
НАРРУ СНПЛ)1
Над головой; как лист опавший,
счастливый краткий миг кружится,
на волос твой упасть стремится,
где пчелы прячутся от бриза.
И в танце ты идешь прекрасна,
от капли счастья вся сияешь.
Ой, кроха, жаль, что ты не знаешь,
как крылья черной розы быстры.
Счастливое дитя (англ.).
247
Хулио Кортасар
ОТЧУЖДЕННЫЙ
Его стрела, легка, уже не ранит,
там, где река волною омывает
кусты орешника, пускай играет
луч солнца с тенью, что на лбу у лани.
Защитой небо — купол жизни — станет,
что и цветок, и птицу укрывает;
и облако-корабль уплывает,
лишь только взмах руки его поманит.
И что теперь печалиться напрасно,
тоска и грусть прошли, опять стрелою
летят года, и их полет не слышим,
любовь в увядшем сердце, хоть не страстна,
жива, и ищет там себе покоя,
где смерть бессмертника устало дышит.
248
Стихотворения
А 5<ЖС РОК ЛГОА1
О, этот голос издалека
напоминает сладкий сон,
он — колокольцев перезвон,
сбегающий с горы высокой.
Возврат всегда себе подобен;
вернуться не настал ли срок
к любви наезженных дорог,
к любви ухабов и колдобин?
Уже недели поглотили
густую тень плакучих ив,
и не войдет, слегка смутив,
в тебя легчайший запах лилий.
Уже бесследно промелькнули
все краски наших вечеров,
и не найти меж тростников
сокрытый там пчелиный улей.
А кружка той воды целебной,
что жадно ты пила до дна,
уж высохнуть обречена
в тени угрюмой и враждебной.
Твое исчезло отраженье
в реке — а было там вчера;
вот так же точно вечера
уходят — без тебя — в забвенье.
1 Песня для Нины (англ.).
249
Хулио Кортасар
И, словно утоляя жажду,
— случится ль так в конце концов? —
одним рывком твое лицо
я притяну к себе однажды.
Стихотворения
ДРУГОЙ
Откуда приходит взгляд,
что к глазам моим подступает,
когда они отдыхают
от долгих глядений вдаль?
Так в чистом ключе живет
вне времени глубина,
и память его темна
о тайне подземных вод.
Этот двойной разбой
во мне обнажает другого,
которого прячу, снова
взгляд выверяя свой.
251
Хулио Кортасар
ПОСЛЕДНЕЕ ЗЕРКАЛО
На краю, там где время — река забвения,
шифры памяти — летейских вод колыхание,
вижу все, что любил когда-то, в отчаянии
рвусь назад, но стихает сердцебиение.
Тихий меч, кропотливое применение
мака сонного — с днем уходящим прощание.
Как сберечь мимолетную птицу желания
под стеклом полированным, без движения?
Может — спеть? Только песня уйдет, отступится,
растворится в кольцах густого дыма, и
бестелесному призраку не поверю я.
Выбираю забвение, где, невредимая,
под стеклом обитает любовь — да сбудется
на краю, там где я растворяюсь во времени.
252
Стихотворения
АДРИАН - АНТИНОЮ
Не тени ли твоей внезапный трепет
возник звенящим эхом посреди
постели, где огонь в моей груди
на помощь звал авроры новой лепет?
И простыни сейчас тоска облепит
о битвах, что остались позади,
о загорелой коже, где — гляди —
желание уже победу крепит.
В топазовом молчании река
взаимной страсти делает затоны,
когда промчался час любовных гроз
и на тебя легла моя рука.
Твои средь пуха замирают стоны,
и стынет кровь от аромата роз.
253
Хулио Кортасар
ВИДЕНИЕ
Когда в воспоминаниях я вновь тебя встречаю,
пылающий петух поет в ночи нежданно,
но колокольный звон и жажда славы бранной
велят тобой пожертвовать, и я тебя теряю.
Кто скажет, что с тобой теперь? Я сам уже не знаю,
глаза твои — как злато или как каштаны?
Но свет все так же льется из открытой раны,
все так же сладко яблоко, и я его кусаю.
О, этот шепот в полутьме, извечная дуэль,
где леопард, и мох, и стоны переплавлены,
попытка небу подражать — коварная ловушка!
А дальше — пепел, за окном — рассвета канитель,
сон побежденного, колодец, мной отравленный —
след одинокой головы, зарывшейся в подушку.
254
Стихотворения
ЧАРЫ
Безликой тенью, запахом нетленным,
твое струится имя; удивленной
всем тем, что было жизнью наделенным,
а ныне стало пеплом неизменным,
вернешься ты, как возвращались, бренны,
и Улалум, и Ашер смертным лоном,
страх вечный сея, пожиная стоны,
с их песнями кровь застывает в венах.
Но, ведьма, мысль едва меня встревожит:
твое небытие лишь отголосок тени,
всего лишь легкий аромата отзвук —
твой призрак мою волю уничтожит,
она исчезнет в несколько мгновений
в дали, где пустотой зовется воздух.
25^
Хулио Кортасар
ПЕСНЬ ГАУТАМЫ
\УЬа1; 15к!еп1ку, апс! ^Ьа115 (Шегепсе?1
Нагарджуна
В едином колеса вращеньи
листок и нежная снежинка —
кому вновь суждено родиться,
кому круг разорвать порочный.
И взмах турецкой острой сабли,
платок, секущий на две части,
все делит: это остается,
а то уходит прочь навеки,
где царство призрачных иллюзий
прядут как взглядом, так и словом,
цветут в садах его и парках
рассудком взращенные розы.
Любое чувство — столкновение
самих нас с нашим отражением,
любой вопрос — лишь путь от слова
к другому тайному понятию.
Любовь, последнее уныние
террас и парков, и струится
из уст коварного флейтиста
мелодия лишь поцелуем.
К чему же вновт нам повторяться,
лепить опять зсе тот же облик,
чтобы в конце пути постигнуть:
терять и находить — едино?
1 Что есть идентичность и что есть различие? (англ.)
256:
Стихотворения
Кто в медитациях проводит
часы под деревом священным,
тот знает: нищий ковыляет,
в его походке — поступь князя,
и в преступлениях разбойных,
что мир ввергают в пропасть ада,
родится бытия безумство
с сознаньем из другого тела.
Быть может, есть цветок прекрасный,
что красотой отринет солнце,
как в колеснице во всем белом
возница отрицает Бога.
Быть может, слово — отражение,
что в зеркале зеркал дробится,
и человек, что сон чудесный,
родится, чтобы вмиг исчезнуть.
Хулио Кортасар
ПОВИНОВЕНИЕ
То 1ке йагк Шу1
И вот опять охотничий манок
послышался в расстроенной гитаре, —
нас только двое в многолюдном баре,
и каждый безнадежно одинок;
нет, это не любовь, а лишь предлог
для близости, когда в сплошном угаре
по телу твоему я слепо шарю,
но ускользаешь ты: еще не срок.
Пусть наших бдений дымный часовой
ночь напролет горит над головой;
здесь рабство горькое любви разъятой
соединяет — как, я не пойму, —
слепившую тебя глухую тьму
с едва заметной полосой заката.
Гавана, 1967
1 Смуглой леди {англ.).
258
Стихотворения
ЭТРУССКИЕ ГРОБНИЦЫ
Древнее тщеславие хранит эти фигурки,
эту застывшую терракоту, которую курганы
спасли от ветров и от проходящих орд.
Супруг и супруга,
верный пес, кувшин,
имущество для долгого путешествия
(нужно грести на восток, на свет,
и да минует лодку гарпун злого бога
на северо-западе, в ужасной стране).
А снаружи — жизнь под солнцем, древо облаков!
Как же можно сгибаться под липкой тяжестью тени,
отдавать столько мрамора, столько кровавой пены
порванным клубкам забвения?
Вот откуда эти многоцветные фигурки, эта жизнь на весу:
гробница становится домом,
жизнь превращается в ритуал, в церемонию.
В этих стенах движется по кругу вечный праздник,
с его красным цветом, с его зеленым цветом, с его аккуратными
полосками земли.
Женщина не покинет привычного брачного ложа,
пес не дремлет, демонов рядом нет.
(Не хватает только — какие мелочи — нежданных гостей,
крошек на полу, смолы, капающей с факела,
криков наказанного раба.
Не хватает только — какие, право, мелочи —
лет, месяцев и дней,
систол и диастол. Лишь иногда
чуть подрагивают туники, совершенные
в своей незапятнанной красоте.)
259
Хулио Кортасар
Но длится недвижный праздник, длится путешествие вниз,
все защищено от перемен, ничто не увлажнит
этих щек, обожженных на огне,
не знающих времени, — оно бежит
там, наверху, среди деревьев, бренных и переменчивых.
Пастух на кургане
поет свои песни ветру.
Стихотворения
ВИЛЬЯ Д'ЭСТЕ
Переплетенная лоза — фонтан,
радостным веретеном рвущий на части воздух,
бесконечное повторение
веселого ничто: вода.
Здесь начинаешь понимать искусство прыжков
танцора, что кажется еле видным дымком,
гнетущую тяжесть легкости — и нашу долю:
идти и нести в руках
клубок времени. Так пойдемте:
уснули в пещерах боги,
жизнь которых — вроде изнанки зеркал:
о мудрые! о наигрустнейшие.
Если же останемся в саду — значит,
дадим всем знать о его медленном поражении,
забудем об уроке, преподанном облаками.
261
Хулио Кортасар
ДОЧЬ ПТИЦЫ РУХ
Своим небесным связана рожденьем,
хочу летать, хочу остаться необутой;
что есть мой голос? — хлопание крыльев,
что есть моя любовь? — бурлящий смерч из перьев.
Дочь птицы Рух, волшебное созданье,
в земных глубинах ты вздыхаешь и мечтаешь,
пока по небу стаей ходят тучи
и ветром разъедаются металлы.
— О мать моя, чье прозвище — Жестокость,
копна моих волос — твоей подобье тени;
как вечен бег на месте трепещущего тела!
И во дворце, где тяжелы гардины,
и в лодке, что гребцы глухие движут,
я жажду развязаться —
но жмусь тесней к невольникам моим и к чистым девам,
и кровь сосу подростков и барашков.
262
Стихотворения
МЕНЕЛАЙ, СМОТРЯЩИЙ НА БАШНИ
Вечно любимые, грубые руки троянской кормилицы
себя омывают водой; этим вечером изо рта ее
выскользнет рыба —
в час, когда невольница с бесстыдным взглядом
похотливое зеркало поднесет к своему лицу.
Голос флейт с людского праздника заполнил воздух —
напоминанье
об оконченном пире. Звук облегает виски, как шлем,
но под навесами
грозно рычит забвенье. И лишь я соединяю все.
Вот уже тушат факелы, и на ночь им остается светильников
тусклый ряд.
Елена расчесывает львиную шкуру, что поджигает брачное ложе
и все заполняет собой, как пары янтаря.
Раковина ее тела упивается эхом
шагов Париса на башне. А там, за стенами, время
продолжает свой ход.
Я же — черная туча,
что влагой залила мне глаза; ненужный призрак,
которому осталось только смешаться с теми людьми
и рыдать посреди утра ласк и поцелуев.
263
Хулио Кортасар
ИТАЛЬЯНСКАЯ ПЕСНЯ
Настоящее — вроде комнаты с лепниной, коврами и стенами,
таящими в себе проемы — обман для проницательного ока.
Здесь дверь, а вон там — окно.
Где возврат в прошлое, где выход в будущее?
Вот эта полуразрушенная колонна знает много,
но не перестает говорить языком пепла:
наверное, чтобы сделать проход в ее жесткой плоти,
нам потребны не наши голые руки — а другие,
надежно схватившие эфесы мечей, рукоятки ножей.
Слияние, соединение! Нет изгнанья прекрасней!
До чего сладок этот разлад, сжигающий нас понемногу,
а бороться со временем — значит оставаться
огнем каждого очага, благодатью каждого шага.
Лодка в море — апельсин, свисающий с лазури,
посылающий блеск от пойманных рыб туда, в глубину!
Увидим в волне ничего не значащий знак; в каждом
из плодов словно бы зреет смерть; грохот
разбитого на осколки воздуха! Пылай же, цикада:
время недвижно, пока ты звенишь, пока
день, подвешенный к твоим надкрыльям,
остается сладкой ягодой гитарного звука
Я даю имена понятным вещам: этот кусок
моих мыслей и есть Италия. Где настоящее?
Оно вот тут: выпачканное краской, непрозрачное.
Блестящая губка, звонкая тыква;
в бесконечности дорог, где-то между лаврами, розами, плитами
найдем это пористое бытие, это мгновенье, что длится.
264
Стихотворения
А теперь пусть бесстыдство любви безответной,
сожженная ветром сандалия, ночь
со всеми своими звездами, что грузом ложатся на плечи,
станут единым целым. Возникает решетка,
раздваивается ива. Все это было, будет
или попросту происходит сейчас? Смотри же вокруг,
пей из каждого фонтана. Вместе с тобой пьют мертвецы,
пьет будущая жажда. Не забывай ни о чем,
если только потом хулиганское лето
не даст тебе право забыть. И не сожалей
о прошедших годах. Они спят
во время твоего бдения и будут бодрствовать
в полумраке твоего сна.
Комната с лепниной и коврами
подается от толчка того, кто в ней обитает,
как подается клетка, если птица внутри запоет.
Хулио Кортасар
МАЗАЧЧО
И вот подвластен ему свет,
и он, который отыскал свой корень и полил его водой,
плетет своими семенами лето.
I
Таинственная, темная любовь, из глубины веков
никем не подтвержденное известие не утратило сейчас
значения;
старится вино, и до памятных событий
расстояние все больше.
По улицам идет Мазаччо, во рту его травинка,
а жизнь бежит и катится как яблоко, что женщина дала ему
однажды,
вокруг гремят повозки, плачут дети. И солнце светит
над Флоренцией,
лучами давит черепицу крыш, перила.
Здание ума, как возвести тебя до самой крыши?
И столько здесь всего, но нет того, что нужно,
утраченное слово, с цепи сорвавшаяся псина,
и колокол, звучит что недалеко, не колокол на звоннице
твоей.
Лес во власти тени, луч света завлекал тебя своим обманом
нежным, и мост сквозь время невесом.
Ты свет дневной упрямо отвергал, чтоб возвращаться
с улицы в капеллу,
там ты один. Порой
ему ты был не прочь раскрыть все двери, и тогда бы
бросились
в глаза золотые языки огня. Но нет, не пробил час.
266
Стихотворения
Итак, идет он, во рту вкус травный, кислый, идет,
глядя на то,
как мечется среди колонн реальность,
и имя ей петля, сукно, трава и ожидание.
В недостоверности своей уверен, раздет он
тишиной. Ему немногое известно, но знание его значение
имеет то же, что и увядший финик в кармане бедняка.
Ему известны знаки дальних стран, забытые послания
на стенах, которые уже не защищают ничего;
вера для него — фонарь,
что поднимается, чадя, по сводам, чтобы высветить
стигматы, хитон и подлое объятие.
Он возвращается в капеллу, не нравится ему любовь, что
написал он коленопреклоненной
у позабытого источника воды. Другие
его видения проходят перед ним, улыбаясь,
и небесные своды находят опору в его чистой руке.
Мазаччо один, в пустой капелле,
сюжеты выбирая для мокрого пока еще пустого небосвода,
не примечая ломоть хлеба
на гробнице, бутыль с водой —
ничего, что противится такому сновидению.
И день идет, в этом свете,
что заставляет пылать и темноту, он ищет;
недостаточно светло; пусть белизна
от рук его страдание примет и лишь тогда,
невыразимая, появится картина.
II
Таится
кто-то, прячется среди лесов,
и дрожит вода в купелях
Среди чужих молитв, невнятных наставлений
нечто начинало проявляться. Он был недвижим,
слушая, как на колокольне квохчут птицы,
заходит солнце, едва справляясь со своею ролью. Один
267
Хулио Кортасар
он, с запахом ладана, его одежду пропитавшим, со вкусом хлеба
и золы. Свечи зажигали.
И стража выходила ночью на обход.
Писать, не видя неба, небо, и синеву, не зная синевы.
О цвет, флейтист коварный! И тенью
подтверждать цвета. Той тенью,
из которой цвет родится, в ней же тонет. На лесах
в ночную пору, он видел: рушится притворство,
и перемешаны тела и лица в одном и том же воздухе
прогнившем; его смиренная душа во сне увидела
ночной порядок, где ангел
воспаряет.
Он нарисовал уплату дани от имени того, кто в дверь стучит,
налоги собирая;
была прекрасна эта сдержанная ярость,
которая взорвет любую грудь, любое чрево,
разбрызгивая семя.
Страданий холод обнажал его; и так родилась
фреска, где ждет крещения застывший человек,
и краски не кончались, и дни катились колесом,
а он все там, под куполом, подальше от земли.
И время хищное вздымало флаги, эшафоты воздвигало;
звучали голоса, и разносилось эхо
пожаров, разоренных кладбищ и стихов.
Скульптуры мрамора вновь возвращались чистыми из сна его
и манускрипты истин,
и законы мироздания. На рынках
Мазаччо слышал, как возвращаются уснувшие сказания;
и масло,
и чеснок становились Одиссеем. Мазаччо любил поужинать
в тавернах, во рту его сходились воедино лук жареный
и рыба
с церковным благовонием, вкушал он
с яблоком неспелым крик проклятий
в тени под винным деревом, чей сок неотличим от крови.
268
Стихотворения
Терзаний плод — случилась встреча,
и вот Христос как вновь певец Орфей,
властитель душ овечьих. Таил в себе он ныне мощь
силы первородной; и потому, чтобы убить его, прибегнули
к насилию,
изнуряющая жажда, тяжесть головы, что свесилась безвольно
на грудь еще неумершего тела.
Его он плечи очертил глубинами морскими, а не неба,
нуждался он в какой-либо помехе, во встречном ветре,
что позволит наложить ему последние мазки и отшлифовать
картину.
Затем пришел его черед,
он принял смерть, как хлеб или как плату,
рассеянно глядя куда-то вдаль
и ничего не видя. И близился рассвет —
вновь нарождение света. И сколько день грядущий ему готовил!
И рядом с ведрами, где в предрассветной песне краски он мешал,
Мазаччо услышал свое имя.
Его не стало, но спешил ему на смену
Пьеро делла Франческа.
Хулио Кортасар
ДАРАКЕ5Е ТОУ1
Уже ослабла веревка,
повисла вдоль тела,
голова с боку на бок дважды качнулась,
чуть слышно всхрапнула — ночь.
Японская игрушка {англ.).
270
Стихотворения
СОН
Сон, мягкий снег
целует лицо, стремится проникнуть внутрь,
отыскать по звучанию нитей
того, кто проснется во сне.
271
Хулио Кортасар
НЕВЕДОМОМУ БОГУ
Кем бы ты ни был,
ты больше не мстишь.
Тигриные зубы смешались с семенами,
льется огненный дождь на шлемы воинов,
и неясно, придет ли конец этим гримасам,
отвращению от времени, разорванного на куски.
Повинуясь тебе, мы пали.
— Башня вздымалась высоко, женщины
носили на ступнях бубенцы, текло рекой
вино — пахучее, крепкое. Новые дороги,
как мускулы, напрягались от нашей жадной радости,
от нескончаемых соленых шуток. Навстречу славе!
Башня насмехалась над разумной предосторожностью,
дальние планы наших стратегов
обвивали ее гирляндой.
Золото, время, судьбы,
думы, грубые ласки, мирные договоры,
предсмертные муки, бег, взятая дань,
взлетали в воздух — костяшки с огненными точками.
Кем бы ты ни был, ты больше не мстишь.
История — всего лишь сказка для этих пугливых глаз,
прикрытых выпуклыми и двояковыпуклыми стеклами со
светоотражающим покрытием,
для этих рук с чешуйками кольдкрема.
Повинуясь тебе, мы пали.
— Профессора упорствуют, страшно похожие на крыс,
из них извергается поток: Горгий, пафос, амфиктионы,
Дуне Скот,
272
Стихотворения
церковные соборы, пушки, шприцы, скальды, треножники,
о, что за прекрасная жизнь, — права человека, Оссиан,
Раймунд Луллий, Пико, Фарината, мой Сид, гребень,
которым Мелисенда расчесывала волосы.
Вот так: сохранять наследство, поклоняться тебе через
созданное тобою,
увековечить тебя, разряд молнии.
Претворить твое неистовство в горстку чеканных фраз,
перенести на бумагу твой беззаботный смех.
Кем бы ты ни был,
ты больше не мстишь.
Вымысел приходит — мертвенное лицо, — с его робы
свисают часы, что будят нас аккуратно.
Он мстит нам в два и мстит нам в четыре:
мы — увы — его должники.
Кто убил Кока Робина? И только за то, что он
пренебрегал дезодорантами, да, сеньора.
Впрочем, водородная бомба, музыкальные гребешки,
моющие средства, электроскрипка
слегка оживляют будни. Зал ожидания
вовсе неплох, с дорожками на полу.
— Юный антрополог, не правда ли, сколько утешений —
и разных:
можно их увидеть, испытать, забрать с собой насовсем.
Башня вздымалась некогда к небесам;
но теперь здесь есть Драмамина.
Кем бы ты ни был,
ты больше не мстишь.
Мы вышвырнули кучку отбросов — тебя, сотворенного
по нашему образу и подобию
из нейлона и поролона, Яхве, мой Бог.
Хулио Кортасар
«ЬЕ ОбМЕ»1
МоЫрагпаззе
Подозрение, что мир несовершенен, крепнет благодаря
воспоминанию — его породило письмо, брошенное между
зеркалом и грязной посудой.
Сознание того, что солнце пропитано отравой,
что внутри каждого пшеничного зерна — адская машина,
все сильнее из-за недосказанности наших последних часов:
ей следовало стать ясностью — стать молчанием,
и то, что осталось сказать, было бы сказано без обиняков.
Но вышло иначе; мы расстались —
да, именно так, как того заслужили: в убогом кафе,
полном тараканов и окурков,
и скудные поцелуи смешались с приливом ночи.
1 Купол (франц.).
ПШЩШМА
ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ МЕСТОЖИТЕЛЬСТВО
НА СОБСТВЕННОЙ ЗЕМЛЕ
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПАБЛО НЕРУДЕ
Дорогой Пабло, как замечательно, что ритуалы издания
книги дают мне право воспользоваться такой потрясающей
почтой, таким чудо-почтовым ящиком, откуда письмо, напи-
санное тебе, попадет и ко множеству других людей. Я, при-
знаться, не выношу предисловий и прочих введений к книгам,
но как видишь, порой случается так, что из рутинно привыч-
ного, устоявшегося прорастает что-то совсем новое, взять, к
примеру, автоматическое и в чем-то нелепое рукопожатие,
(Разве его не породило чувство совершенно противополож-
ное нынешнему, разве не было оно доказательством, что в ла-
дони человека нет кинжала?) которое обернулось символом
встречи и общности, поэзией изначального соприкосновения,
знаком дружбы, диалогом кожи, когда мы способны понять и
признать друг друга помимо слов?
И вот, Пабло, после этих жертвенно-искупительных изли-
яний — а ты, как истинный чилиец, прекрасно поймешь их не-
избежность — я попытаюсь сделать двойной карамболь, ины-
ми словами, сделать так, чтобы мое письмо к тебе принесло
какую-то пользу и читателям, которых приведет к твоей по-
эзии французский язык. Мне — всегда нравилось усложнять
правила игры, ведь все линейное, выпрямленное — такая ску-
ка. Согласись, Пабло, что трудно, но зато и очень волнитель-
но говорить с тобой, и в то же время говорить с читателями,
которые, за малым исключением, никогда не бывали на побе-
режье Тихого океана, не видели звезд над Темуко или над
Исла-Негра, и стало быть есть смысл, даже очень большой
смысл, написать такое письмо, где рука и слово, на свой страх
и риск, взялись одним ударом загнать шары во все лузы.
Так что теперь, Пабло, называя тебя по имени, я буду назы-
вать имена и Поля, и Кристиан, и Робера, и какие только есть
во Франции имена людей, которые читают сейчас это письмо,
и тогда состоится прекрасный наш Собор, он состоится, даже
277
Хулио Кортасар
если ты в Чили или в Париже, а я в Париже или в Вене (сей-
час-то я в Вене, но как знать, Пабло, где будет закончено это
письмо — в Лондоне, в Лиме или в поезде, который мчится
сквозь необъятную ширь ночи; а у нас, слава Богу, есть вре-
мя и желание выпить за компанию, есть чистые листы бума-
ги и вино), а Кристиан в Париже, Клод в Пуатье и Фернан в
Лиможе, все мы объединимся вне времени и пространства,
потому что еще существует эта старая и утешная традиция
писать, рожденная любовью и надеждой, потому что чело-
век, наперекор всему защищает, спасает ту общую террито-
рию, то пространство Встречи, где чудесным образом исче-
зают запреты и тайны, где стихи, или живопись, или соло на
трубе — это как счастливая встреча женской и мужской пло-
ти, как свист ласточек в последних лучах вечернего света,
как волнистые перекаты пшеничного поля, которое я полю-
бил на острове Тенгло в далеком сорок втором году, когда
познакомился с твоей страной Чили, когда странствовал по
ее землям и островам, когда на одной из площадей Вальпа-
раисо в одну из жарких и печальных ночей, сидя на старой
скамье, прочел твою «Испанию в сердце*, включенную позд-
нее в «Третье местожительство», а в ту пору изданную таким
огромным и неудобным форматом, что ее и не удержать, раз-
ве только если она завоюет сердце, сумеречный и затаенный
край, где, наверно, и умирают настоящей смертью и слоны и
птицы.
Послушай, Пабло, я слишком хорошо знаю, слишком час-
то читал о том, что пройденный тобою путь поэта и человека
отдалил тебя от твоих первых «Местожительства, что ты сам
отстранил их от себя, полагая это неизбежным, и что для те-
бя — борца и поэта Южной Америки — они стали менее важ-
ными, чем твои новые стихи, чем та всеобщая песнь, которая
неизбывно выплескивается из твоей жизни. Ну что ж, Паб-
ло, не мне оспаривать правоту такого размежевания: может,
это и хорошо, что поиск, который привел тебя к общению с
твоим народом и со всеми народами, отдалил тебя от преж-
них стихов.
Мы живем в жестокое время насилия, мы живем, постоян-
но слыша удары акульих плавников атомной бомбы, мы жи-
вем среди геноцидов, хладнокровно оркестрованных счетно-
278
Окончательное местожительство на собственной земле
решающими устройствами и пентагонами. Теперь, как ни-
когда прежде, поэт совершенно нагой встречает зарю каждо-
го нового дня. Но будучи нагим, он, как никогда чувствует
себя свободным, а не тем жалким комедиантом от слова, ко-
торый по-прежнему надевает фрак гуманизма, изодравший-
ся в клочья от томительно долгой дороги, от стольких рисо-
вых полей света, от словесной патоки тщетно восстающей
против долларовой тьмы. И вот Пабло Неруда оглядывается
назад и смотрит на себя, как и мы, кто в конечном счете на-
учился смотреть на самого себя, и отрекается от своей птоле-
меевой эпохи, от созданных им произведений, которые годы
и годы совершали медленные и чудесные обороты вокруг
«Я», еще не сделавшего ни одной уступки «Ты», этому сло-
ву, предварившему озарение Коперника, предварившему
всемирный революционный клич, который жестоко изгнал
из самих себя стольких и стольких людей и заставил их ро-
диться заново «среди криков, слез и смрада». Нам ли не
знать все это, Пабло, нам ли не знать, что первые «Местожи-
тельства» — это уже прошлое, это последние ступеньки перед
прыжком, который покончит с эгоцентрическим индивидуа-
лизмом, чтобы в жизнь пришел новый человек — восприим-
чивый, чуткий, пористый, как губка, способный к участию,
человек, который задает вопросы и в борьбе обретает ответ,
вводящий его в окружающий мир, человек, который проти-
востоит обстоятельству, чтобы изобличить его во лжи пуле-
метным шквалом слов. И во всем этом будет он и не только
он, во всем будут стихи и не только стихи. Иная поэзия ро-
дилась в наши дни, имя ее — революция, а книги ее созданы
ветром и руками, чтением без праздного дивана, встречей
посреди улицы. Поэзия неизменна, она бывает сложной или
простой, поющей или приглушенной, но для нас главное в
том, что она перестала быть узаконенной привилегией евро-
пейских, американских и латиноамериканских мандаринов.
Никому не подвластно изменить суть поэтического акта,
этому противостоянию — один на один с миром, но одиноче-
ство поэта уже выходит за пределы центростремительной
схемы, одиночество поэта обретает не только онтологиче-
ские, но и исторические координаты, ибо стихотворение рож-
дается, чтобы быть чем-то большим, чем стихотворение, чтобы
279
Хулио Кортасар
быть камнем в строящемся здании будущего человечества,
не знающего отчуждения, чтобы быть молотом или глотком
воды для тех, кто трудится в многолюдном цеху, где с не-
спешной вдумчивостью моделируется новый образ человека
нашей планеты.
Так как же, Пабло, отказать тебе в праве отказаться от этих
стихов, отречься от собственных детей, «рожденных долгим
отречением», как сказано в твоем стихотворении «Привкус».
Но подожди минуту, дружище, позволь мне доверительно
поведать то, о чем ты умолчал из скромности, Раймону, Кри-
стиан, Роберу и всем, кого, быть может, впервые приведет в
твою поэзию другой язык.
Пусть читатели «Третьего местожительства» увидят тебя
именно таким, каким ты хотел себя сделать и сделал, каким
продолжаешь быть и после завершения своей легендарной
книги, но я скажу тебе и всем им, что уже в стихах первых
«Местожительств» — живет вся твоя будущая поэзия и ты
сам, хоть верь, хоть нет, — ты, как подлинно революционный
поэт. Мы переживаем время, когда проституция слова так
же опасна, как самое грозное и коварное оружие, когда рас-
хожие словесные фигуры вроде «завербованности» и «идей-
ного ангажирования», да и прочие громкие лозунги подоб-
ного сорта становятся губительными, если ими не умеют
пользоваться, если прагматическое видение поэзии наделяет
их грозной непримиримостью. Мне чертовски надоел этот
латиноамериканский «гапкт^»1 поэзии и прозы, при кото-
ром самая прямолинейная приверженность революционно-
му духу — будь то сюжеты, всяческая демагогия, упрощенче-
ство, индихенизмы, да что хочешь — как бы заранее выдает
мандат, свидетельствующий о высоком сознании и самоот-
верженном устремлении к высоким идеалам. Следователь-
но, отвергать первые «Местожительства» только потому, что
они, якобы, не вписываются в историческое содержание на-
шего времени, — это значит забыть, что лишь благодаря им,
благодаря потрясающему, непревзойденному поэтическому
опыту ты смог, Пабло, выйти из самого себя и стать иным с
ног до головы, — прозорливым и убежденным. Это значит
1 Выстраивание в ряд, упорядочение {англ.).
280
Окончательное местожительство на собственной земле
забыть, что, лишь совершив долгое и глубокое исследование
окружающего тебя мира, ты достиг той предельной зрело-
сти, которая подарила нам «Всеобщую песнь» и столько еще
великих стихов! Я коснусь сейчас весьма серьезного вопро-
са и поведу разговор об участившихся пробоинах в нашем
революционном понимании роли литературы. Они образу-
ются по наивной забывчивости, а скорее, от умышленного
отрицания того, что писатель продвигается вперед только в
самом себе и в своем творческом методе, что, одолевая бес-
численные и трудные ступени этого пути, он в конце концов
опоясывает, подобно Магеллану, весь мир, и путешествен-
ник, накапливающий слова, становится капитаном идей,
вождем от глагола, революционером в каждом своем стихо-
творении, которое теперь — непосредственный акт жизни,
политическое действие, выстрел в сердце врага. По-моему,
Пабло, кое-кто уже писал, что якобы рано или поздно интел-
лигенты исчезнут и уступят место иному, коллективному
способу в оценке мышления и восприятия. Ну что ж! Всему
свое время, но все-таки самое главное — это справедливость
и окончательный планетарный союз людей. А раз речь идет
о справедливости, которая должна быть краеугольным кам-
нем революции, то как же тогда объяснить это странное не-
понимание, вернее, нежелание понять, что такие поэты, как
ты не рождаются за одну ночь, что их путь вперед всегда был
противоречивым, медленным и тяжким! Как согласиться с
тем, что поэты, полагающие себя иконоборцами скорее по
наивности, чем по убеждению, присваивают праздничные
знамена парада? Эти поэты пишут на потребу дня, не гну-
шаясь самой примитивной риторикой, которая подымает
толпы на стадионах и вызывает громкое кваканье журна-
листской братии. Я повторюсь, может, и впрямь настанет
время, когда человек с полным правом сумеет освободиться
от тех интеллигентов, каких мы знали и какими мы были, но,
учтите, господа — революционеры, преступно ломать, пока
не ведаешь, что и как надо строить, преступно думать, что
одна лишь революционная воля может без потерь заменить
столь долгое, исполненное любви терпение, какое подарило
нам стихи «Третьего местожительства», которое сделало из
Вальехо, Уидобро и Пабло Неруды великих Отцов слова, и
281
Хулио Кортасар
это слово штурмует сегодня устои старого правопорядка и
сумеет распахнуть двери в то время, что будет по-настояше-
му нашим и прекрасным.
Именно поэтому, Пабло, мне не суть важно, что скажешь
ты или что скажут другие о твоих первых «Местожитель-
ствах*. Вот уже много лет подряд я упорно твержу одно и то же:
мы не сумеем взрастить собственную судьбу, — она так дале-
ка от этой панорамы, оскверненной отчуждением и алчно-
стью империализма — если не погрузимся в глубины самих се-
бя, в глубины других людей, вещей, слов, идеалов, запретов,
дискриминаций и мачизма, второсортных знамен и футболь-
ного национализма.. Ну как теперь не понять, Пабло, что на
твоем поэтическом пути первые «Местожительства» и есть
сошествие в ад, без которого ты никогда не смог бы «а пуеД-
ег 1е зЫ1е*!. В четвертом десятилетии XX века, когда почти
все наши поэты все еще держались лирического направле-
ния, уже не обещавшего никаких открытий, на латиноамери-
канцев, ошеломленных, зачарованных, а то и разъяренных,
обрушился поток слов, наполненных плотной материально-
стью, камнями, мхами, звездной спермой, береговыми ветра-
ми, чайками с самого края света, перечнем руин и рождений,
каталогом деревьев и металлов, черепашьих гребней и жен-
щин, утесов и великолепных штормов. И все это, как уже не
раз случалось, пришло с другого конца земли, откуда поэт
всматривался поверх океана в такую далекую страну Чили,
понимая, чувствуя ее сущность много лучше, чем те другие,
кто прилепил свой нос к холму Санта-Лусия или к озерам
чилийского Юга. Потому что Чили на страницах этих «Мес-
тожительства — это уже латиноамериканский мир, омытый
могущественной поэзией, это уже планетарные масштабы,
это сумма морей, океанов, вещей, а в центре всего — одино-
кий человек, пока еще прежний человек посреди развалин
истории, из которой исходит последнее дыханье «по1 \уйЬ а
Ьап^ Ьа* а \уЫшрег*2. И этот прежний человек рождается за-
1 Снова увидеть звезды (итал.).
2 Не взрывом, а взвизгом... (англ.)
282
Окончательное местожительство на собственной земле
ново для истинной молодости, для мужества, которое он бу-
дет множить от стиха к стиху, от боли к боли; этот прежний
человек отвернется от.пронзительного перечня любви, тоски,
печалей, прикосновений, погружений в безысходную магму
изолированного человека, который живет на материке, слов-
но Робинзон на необитаемом острове. Прежний человек —
Пабло Неруда, — подымается нагим и освобожденным, он
смотрит окрест себя и видит борющийся народ и бросается в
эту битву за Испанию, как бросаются в море, чтобы смыть
пыль и пот, и тогда он пишет «Испанию в сердце», потому
что он уже среди людей, «Всеобщая песнь» пульсирует в его
крови, и Пабло уже знает, что мы не одиноки, что тал 13 ап
Ыапс!1— это — в прошлом, и, значит, мы не одиноки на нашем
Острове Земля1
Вот так в пору моей аргентинской молодости я пережил
лавинное чудо первых «Местожительств», вот так с помо-
щью Пабло Неруды и Вальехо я внезапно ощутил себя тем
суверенным южноамериканцем, который перестал испыты-
вать нужду в европейской опеке, чтобы выразить самого се-
бя. И незачем удивляться, что тридцать лет спустя ключевая
суть нерудовской поэзии найдет себе подтверждение в но-
вом могучем потоке поэзии, поэзии целых народов, подняв-
шихся против лживой истории. Сама революция прорастала
из семян этого неслыханного вызова, и сотворение нашего
собственного слова было знамением событий, призванных
наделить это слово действенной силой для обретения истин-
ной латиноамериканской целостности.
Я знаю, Пабло, что мы еще очень далеки от всего этого, но
будущее принадлежит нам, дружище, и что бы там ни было,
а нас миллионы, и мы не станем говорить по-английски. Мне
радостно писать тебе эти строки в тот час, когда твоя земля,
очерченная и обвитая просоленными птицами океана, вы-
шла на арену битвы за социализм. Как видишь, темный из-
начальный цикл твоих первых «Местожительства по твоей
воле может и остаться позади. Тебя и твой народ зовет дру-
гая поэзия. Но что значит это «позади» в воображении веч-
ного человека — Прометея?
1 Нет человека, который был бы как Остров... (англ.)
283
Хулио Кортасар
Революции порождаются куда более сложными диалекти-
ческими процессами, нежели те, которые поддаются анализу
послушных и запрограммированных счетных устройств.
Странные вещи, неподвластные определению материи, тай-
ные пульсации участвуют в ее генезисе. И такие поэты, как
ты, становятся сейсмографами этих медленно образующих-
ся трещин, из которых потом вырвутся пламя и лава. Не
знаю, Пабло, будет ли все, что я попытался здесь объяснить,
интересным Раймону в Марселе, Кристиан в Лиможе или
Роберу в Париже. Может статься, твои французские читате-
ли ожидали более организованного предисловия, с разбором
текстов. Разумеется, я мог бы сказать им, что тебе посвяще-
но множество книг и статей, которые легко найти в любой
хорошей библиотеке. Но, по-моему, в этом нет нужды, пото-
му что Кристиан и Раймон (а я их вижу молодыми, овеянны-
ми новыми ветрами, которые, вопреки фальши и козням,
прорываются сквозь усталый европейский воздух) отдадут
предпочтение этому письму, хотя в нем говорится не о по-
эзии самой по себе, а о коренных переменах нашего глубин-
ного языка, о произведении, которое закладывает, возвещает
и приближает встречу человека Латинской Америки с самим
собой, с его окончательным местожительством на собствен-
ной земле, в мире более справедливом и прекрасном.
Сентябрь 1971
ЖЕСТОКАЯ НАДЕЖДА
(Федерико Гарсиа Лорка)
Я принадлежу к поколению, к городу, к заливу, которые
узнали Федерико, они видели, как он приехал, и шутил, и
читал свои стихи; они позволили ему уехать; а затем — газет-
ное сообщение, догадки, бесчисленное количество догадок, и
все они говорили об одном — о подлости его убийства.
Поэтому многие из нас перестали верить славословиям,
каковые служат только для того, чтобы жить без угрызений
совести, и решили, что только сама жизнь может и должна
интересовать нас: жизнь — упорная в борьбе против чувства
рабства, против несправедливости, против травли со сторо-
ны мещанских свор. Во многих из нас смерть Федерико про-
будила ту надежду, которую другой поэт — Аполлинер — на-
звал жестокой. Не станем утверждать задним числом, что
мы открыли дверь в будущее; для того, чтобы другие поэты
не были убиты, для того, чтобы человек отыскал наконец
свое подлинное лицо, — только для этого стоит сражаться во
имя света, во имя поэзии, звучащей на улицах и в мирозда-
нии, и во имя любви. Федерико сказал об этом лучше, чем
кто-либо другой, и вновь прочитать его — значит еще раз по-
клониться его неизвестной могиле. Вновь прочитать его се-
годня — это значит:
вновь
увидеть воскрешение наколотых на булавки бабочек,
и приплыв на грязных безмолвных судах,
увидеть, как сверкает золото нашей земли и распускаются
розы нашей поэзии.
285
НИКАРАГУА, БЕСПОЩАДНО-НЕЖНЫЙ КРАЙ
НОВАЯ НИКАРАГУА
НАЛЕТЫ И ДРУГИЕ ПРЕЛЕСТИ
Я хотя и не лишен известной доли воображения, но если
бы месяц тому назад кто-нибудь сказал, что мне доведется
попасть в Никарагуа на борту личного реактивного самоле-
та Сомосы, я ответил бы как истинный портеньо: «Эту пес-
ню оставь для Гарделя*.
По зрелом размышлении, однако, я вынужден был бы при-
знать, что до сих пор мои приезды в Никарагуа совершались
по меньшей мере необычным путем. В прошлый раз, три года
назад, я прилетел сюда нелегально, на самолетике, который
доставил Эрнесто Карденаля, Серхио Рамиреса, Оскара Кас-
тильо и меня из Коста-Рики до самой границы, откуда вер-
ные друзья переправили нас на джипах и катерах в Соленти-
наме; но об этом уже рассказывалось в другом месте, хотя,
может, кое-кто из читателей и счел ту историю выдумкой.
Я же начинаю думать, что для меня, когда речь идет о Ника-
рагуа, граница между вымыслом и реальностью оказывается
довольно расплывчатой, ибо и в нынешней поездке, на этот
раз вполне легальной, не обошлось без приключений из чис-
ла тех, что под стать только жуткому сну; все началось кош-
маром среди бела дня, когда в самом центре Панамы мы с мо-
ей подругой Кароль прогуливались в ожидании самолета на
Манагуа, — на нас напал какой-то человек и испарился, уне-
ся с собой почти все наши вещи, в том числе — паспорта.
Потеря паспорта всегда страшна в нынешние времена, осо-
бенно когда нет уверенности, что наши власти выдадут но-
вый, и совершенно невозможно сесть на самолет, не имея при
себе вдоль и поперек исперештемпелеванных бумаг. Кошмар
стал вовсе кафкианским в управлении полиции, где волокита
неизбежна и пришлось подробно описывать нечто, случивше-
еся в считанные секунды. В подобных случаях я обычно слов-
но отхожу на некий второй план, откуда наблюдаю за самим
286
Никарагуа, беспощадно-нежный край
собой с безучастной объективностью (в то же время, разуме-
ется, закипая в душе), мобилизовав все свои запасы юмора на
восприятие происходящего, в данном случае — того, что поли-
цейский офицер, подняв глаза от пишущей машинки, спра-
шивает меня: «Как зовут вашего папу?», и я, не понимая, на
черта ему сдался здесь и в подобных обстоятельствах сеньор,
умерший тридцать пять лет назад, вынужден все же объяс-
нять, что его звали Хулио, хотя в конечном счете ничего не из-
менилось бы, будь он наречен Иларио или Константине.
Кафкианский кощмар (состоящий в том, что все тянется
нескончаемо и в направлении неизменно бесплодном и не-
уловимо опасном, словно бы наш опрос в качестве жертв ог-
рабления мог мало-помалу дать ответвление, превращающее
нас сначала в подозреваемых, а под конец — в виновных в
тягчайшем преступлении), — кафкианский кошмар внезап-
но сменился воистину предпочтительной в эти минуты ре-
альностью, когда на сцене появился эмиссар генерала Омара
Торрихоса, который, узнав, что мы в Панаме, потребовал
найти нас и бросил всех столичных сыщиков на розыски по-
хитителя паспортов. Но ни вора, ни паспортов не нашли, за-
то нашлись добрые, такие нужные глотки чего то ледяного и
крепкого, гостеприимство, сердечное и неназойливое, кото-
рого мы не забудем, беседа с человеком, чья внутренняя си-
ла таится за хмурым радушием. Робю й, как всегда, когда
мне мало знаком собеседник, я почувствовал в Торрихосе то
же препятствие для сближения, но мало-помалу оно исчезло,
и пришла непринужденность, заставившая нас обоих, думаю,
почувствовать себя счастливыми. Если бы мне пришлось
охарактеризовать личность Омара Торрихоса, наверное, я бы
выбрал образ леопарда, за мягкой небрежностью которого
скрывается взрывчатая сила.
Но иррациональное на том не окончилось: когда реаль-
ность чрезмерно аккумулируется и сгущается, то в конце
концов приобретает обратный знак, и в ней, как во сне или
фантастическом рассказе, становится возможным все. Оза-
боченный нашим ближайшим будущим, Торрихос предло-
жил отправить нас в Манагуа на своем собственном самолете,
и мы как раз говорили об этом, когда вошел один из его сек-
ретарей с сообщением о том, что в Никарагуа уже знают о
287
Хулио Кортасар
наших затруднениях и команданте Томас Борхе, министр
внутренних дел в Руководящем совете, только что отдал
приказ выслать самолет, чтобы доставить нас утром в Мана-
гуа; таким-то вот образом вначале мы оказались полностью
лишены возможности передвижения, а затем одновременно
получили в свое распоряжение два внеочередных самолета.
Торрихос любезно отказался от своего предложения и наут-
ро отправил нас на военный аэродром; дальнейшее, однако,
заслуживает отдельного описания.
НАКОНЕЦ-ТО ЧИСТОЕ НЕБО
Маленький, сверкающий, с двумя молодыми пилотами и
стюардессой, совершавшей свой первый полет и волновав-
шейся не меньше нас, — вот он, личный реактивный самолет
Сомосы, брошенный во время столь неизысканного бегства
тирана и его ищеек. Интерьер: боковая скамья на четыре чело-
века и два кресла лицом друг к другу и со столиком посереди-
не, все обито мехами и пахнет долларами. Символическая
кульминация — уборная, в которой приходится с большим
вниманием разыскивать необходимое устройство, ибо оно,
стены и все помещение скрываются под обивкой, как в поход-
ном шатре арабского шейха из голливудского фильма.
Лететь в Манагуа на столь неожиданном самолете — такое и
во сне не приснится, и мы смаковали каждую минуту полета
заодно с парой бутербродов и крепким кофе. Сидя в одном из
кресел, я пытался представить себе разговоры между диктато-
ром и его людьми, их стервятничьи глаза, уставленные в иллю-
минаторы на поля и посевы, понимаемые как личная вотчина,
безусловное владение династии. Я даже вообразил себе торже-
ственные встречи в аэропорту, выстроенную гвардию и подо-
бострастные приветствия; мы зато, со свойственной молодым
революционерам радостной импровизацией, приземлились
перед каким-то пустым ангаром, в то время как друзья и жур-
налисты дожидались нас на другом конце аэродрома. Но уже
через несколько минут прибывшая машина — точнее, дранду-
лет — соединила нас, и я во второй раз окунулся в Никара-
гуа, — второе и прекрасное погружение в толщу народа, не-
удержимо счастливого в своем освобождении и возрождении.
288
Никарагуа, беспощадно-нежный край
Радио, телевидение, короткие интервью вперемежку с объяти-
ями, планами, новостями и спорами, первые встречи с воору-
женными милисиано, парни и девушки с пистолетами и авто-
матами, в неописуемой подчас форме, и везде, неизменно
везде — улыбка свободы, а значит, и свобода улыбки.
Томас Борхе не только послал за нами самолет, но и при-
нял нас в своем доме, поселив рядом с собой и Хосефиной, его
женой, а Эрнесто Карденаль, в свою очередь, уже дожидался
нас в министерстве культуры, чтобы выложить передо мной
объемистый план работы (по поводу которого я спорил со
всей категоричностью, пока его не сократили до нормальных
человеческих размеров). И я рад, что все получилось именно
так, ибо результатом этого дружеского соперничества двух
министров — не говоря о третьем, Серхио Рамиресе, — яви-
лась неделя, заполненная не только культурными контакта-
ми, но и самым непосредственным общением с трудящимися
города и деревни. Я променял пару заседаний за круглым сто-
лом на многолюдные народные собрания — не без труда, прав-
да, так как дружба и любовь обязывают и пытаешься поспеть
везде, — и, кажется, успел за неделю охватить во всей пол-
ноте этот островок надежды в Латинской Америке, имя ко-
торому — Никарагуа. Я непоследователен в своих воспоми-
наниях и смогу рассказать лишь то, что узнал и увидел; другие
сделают это глубже и подробней, потому что там, на месте со-
бытий, много историков, социологов и журналистов работают
для того, чтобы революция никарагуанского народа стала на-
конец лучше известна людям и получила полную меру помо-
щи и солидарности, пока еще недостаточных, которых она за-
служивает и в которых нуждается.
ДЕТИ НА РАСПУТЬЕ
Я заговорил о революции; этим словом называют в Ника-
рагуа состояние дел в стране после победы Сандинистского
фронта национального освобождения, положившего конец
позорным десятилетиям правления сомосовского режима.
С точки зрения этимологии этот термин будет верным лишь
для обозначения перспектив на будущее; полностью же
нынешнюю реальность страны отражает другое слово —
10 X. Кортасар
289
Хулио Кортасар
освобождение. По известным причинам Руководящий совет
вынужден действовать с осторожностью, которая уже вызы-
вает возражения в наиболее радикально настроенных слоях
населения, но которую подавляющее большинство народа
понимает и поддерживает. Только таким образом оказалось
возможным совершить так много в столь короткие сроки; не-
вольно удивляешься при мысли о том, какие перемены до-
стигнуты всего лишь за четыре месяца, при виде силовых ли-
ний, протянувшихся во все стороны для того, чтобы ускорить
полное восстановление страны, разоренной грабежами, тер-
рором, чудовищной жестокостью гвардии, кощунственно на-
званной национальной, на последних этапах борьбы. Вот ха-
рактерный штрих: когда мы вошли в одну из аудиторий
университета (Автономный католический университет), где
должны были участвовать в «круглом столе» писателей и
студентов, первое, что бросилось мне в глаза, были стенды со
списками добровольцев кампании по ликвидации неграмот-
ности, начало которой намечалось на март 1980. На совмест-
ных собраниях преподаватели и студенты обсуждали планы
кампании, состав групп, общую расстановку сил. Проведен-
ная перепись, полная настолько, насколько это вообще воз-
можно при нынешних условиях, показала то состояние пол-
ного культурного забвения, в котором находились в годы
сомосовского режима дети и молодежь; теперь же каждый
раз, когда я попадал на народное собрание, где речь шла о
борьбе за грамотность, я отчетливо видел, какую повсемест-
ную поддержку получит в массах эта кампания. Накануне на-
шего отъезда прибыла в Манагуа первая группа — сто чело-
век — кубинских учителей, обладающих большим опытом
борьбы за образование; их задачей станет руководство, на-
ставничество среди никарагуанских товарищей, в первую
очередь — над студентами и старшеклассниками, которые по-
ведут борьбу с неграмотностью. Тут нелишне напомнить, что
в настоящее время тысяча никарагуанских детей обучаются
на острове Хувентуд вместе со своими кубинскими сверстни-
ками; триста из них были бойцами Сандинистского фронта.
В связи с последним замечанием следует сказать, что чле-
ны Руководящего совета полностью отдают себе отчет в том,
какие трудности представит возвращение стольких детей и
290
Никарагуа, беспощадно-нежный край
юношей к их естественному положению учащихся и несо-
вершеннолетних; достаточно выглянуть на улицу и увидеть
безусые лица одетых в военную форму и вооруженных ре-
бят, исполняющих обязанности милисиано с очевидной
убежденностью в том, что они завоевали себе это право. Ед-
ва оперившиеся девчушки дежурят на посту с тяжелым ав-
томатом на плече; не раз показывали нам совсем еще юных
девушек и парней, бесстрашно сражавшихся против нацио-
нальной гвардии. Как-то мы приехали на побережье вместе с
Серхио Рамиресом и Томасом Борхе; тепло встреченный, к
нам присоединился мальчишка от силы пятнадцати лет, имя
которого я сейчас не припомню. На счету этого исключи-
тельно меткого и отважного партизана было тридцать уби-
тых национальных гвардейцев; теперь же он облизывал свое
мороженое и с улыбкой отвечал на вопросы Томаса и Сер-
хио. Трудно было представить его вернувшимся в школу, а
ведь таких, как он, множество по всей стране. С одной сторо-
ны, огромное число неграмотных; с другой — поколение, на-
ходящееся на рубеже между детством и юностью, которое
пережило драму старших и которому ныне, в наконец-то
нормальных условиях, будет стоить немалого труда вновь
приспособиться к ним.
ИМЕННО ПОЭТОМУ - ДЕТИ
Наша безопасность возложена на товарища Давида, и это,
хотя и может показаться перестраховкой, отвечает тем не
менее положению дел в стране. Почти невероятное милосер-
дие, проявленное сандинистами по окончании борьбы, ре-
шение правительства не ставить к стенке множество нацио-
нальных гвардейцев, виновных в тягчайших преступлениях,
совершенных совсем недавно, — эти меры оказались пози-
тивными постольку, поскольку были одобрены всем наро-
дом, предпочитавшим смотреть в будущее, нежели сводить
счеты с прошлым. Но обратную, негативную сторону дела
составляют группы затаившихся врагов, повсеместно поль-
зующихся темнотой, дабы нарушать спокойствие и пытаться
спровоцировать крайние меры, могущие смутить часть на-
селения, не вовлеченную непосредственно в вооруженную
291
Хулио Кортасар
борьбу за свободу. На рассвете третьего дня нашего пребы-
вания в Манагуа мы услышали перестрелку, завязавшуюся в
районе, где живет команданте Борхе, и, хотя наутро нам ска-
зали, что виной всему простая гулянка, на которой подвы-
пившие вооруженные люди палили от избытка чувств в не-
бо, мы поняли, что это не так, потому что стрельба шла с
разных сторон и постепенно сходилась к дому Борхе. Прой-
дет, вероятно, еще немало времени, пока столица и вся стра-
на не очистятся от этих «вольных стрелков», поддерживаю-
щих кое в ком бессмысленную надежду на то, что еще удастся
изменить нынешнюю действительность, более чем опреде-
ленную и одобренную абсолютным большинством народа.
Так или иначе, иностранцы пользуются особой охраной; на
каждом шагу с удивлением убеждаешься в исключительной
дисциплинированности молодых милисиано, не пропускаю-
щих своих же товарищей с оружием в определенные районы,
не проверив документы и не спросив о целях и намерениях.
В Никарагуа настолько привыкаешь постоянно находиться
среди пистолетов и автоматов, что по возвращении в Кара-
кас нам казалось странным, что в аэропорту и на улицах не
видно оружия, а в машине громадный автомат не касается
твоих колен или не стоит, прислоненный к окошку.
Товарищ Давид, человек образованный и тактичный,
тоже предпочитающий говорить о будущем, а не о про-
шлом (лишь однажды, во время поездки в Леон, где он
воевал, услышали мы от него рассказ о военных событи-
ях), кажется, сам не перестает удивляться происходяще-
му сегодня в стране. Трогательно видеть, как радует его,
не меньше нашего, кипение жизни на улицах, в школах и в
торговых точках. И особенно дети, их смех и пестрота вез-
де, куда ни кинешь взгляд, их голоса и игры там, где всего
четыре месяца назад бродила смерть в мундире националь-
ных гвардейцев.
- Люди не пускали их на улицы, — рассказывает Да-
вид, — потому что очень часто их убивали ради самого убий-
ства, для того, чтобы посеять в квартале страх. Те знали, что
они способны сражаться наравне со взрослыми, и потому бо-
ялись и ненавидели их. Нередко случалось, что мальчишка
залезал на дерево за фруктами или для того, чтобы разгля-
292
Никарагуа, беспощадно-нежный край
деть что-то вдали, а какой-нибудь гвардеец принимался
стрелять по нему для развлечения, чтобы увидеть, как он
упадет. А посмотрите теперь...
Теперь есть на что посмотреть, Манагуа и города внутрен-
ней части страны кишат ребятней, малышами и постарше.
Во время народных собраний, митингов они забираются на
те самые деревья, что раньше могли стоить им жизни, и вы-
глядывают над заполнившей площадь людской массой, сре-
ди листвы и веток, как обезьянки или тропические цветы.
У выхода из школ стайки мальчишек и девчонок подают зна-
ки проезжающим грузовикам и машинам, и те останавлива-
ются, забирают их и подвозят до дома. Самые бедные вер-
нулись к своим занятиям чистильщиков сапог и уличных
продавцов газет; есть и такие, что выпрашивают монетку у
ресторанных подъездов. Я незнаком с политикой правитель-
ства в вопросе рождаемости; знаю только, что потребуется
гораздо больше школ, столовых и диспансеров, много боль-
ше школьных учебников, больше вакцины (идет подготовка
ко всеобщей прививке от полиомиелита, которая обойдется
в сумму значительно большую той, что может выделить го-
сударство в настоящее время). И память моя неизбежно воз-
вращается на двадцать лет назад, к первым моим поездкам
на Кубу, к колыбели, великому первому примеру латино-
американской революции, и я вижу ту же картину: кампанию
за грамотность, как ураган, покрывающую остров улыбками
и школьными досками, вижу школы, появляющиеся как
грибы после дождя, медицинские центры и парки для игр.
Слышу Фиделя, говорящего о детях, как слышал только что
и Эрнесто Карденаля, и министра здравоохранения, и ко-
манданте Борхе — всех тех, кто смотрит в будущее и знает,
что всегда на каком-нибудь отрезке мечты есть ребенок, ко-
торый надеется, верит и ждет.
УКАЗЫВАЮЩИЕ ПУТЬ
Поэт Карденаль — почти все зовут его «падре» — в своем
неизменном берете и белой рубашке, все тот же, что однаж-
ды ночью тайно привез меня в свою общину в Солентинаме,
принимает меня теперь у себя в министерстве культуры, в
293
Хулио Кортасар
кабинете, где люди входят и выходят, обсуждают что-то, по
необходимости собираются или расходятся, где все завалено
книгами и папками, где сотрудники сражаются своим оружи-
ем — телефонами, а также, разумеется, планами, встречами,
конференциями, «круглыми столами» и издательскими пла-
нами выпуска — при острой нехватке средств на все это. Ка-
бинет Серхио Рамиреса — строже, пустынней, хотя бы пото-
му, что Серхио бывает в нем редко, поскольку колесит по
всей стране, развозя последние распоряжения, встречаясь с
населением, приводя к присяге представителей власти на ме-
стах (в Сиуне, в одном шахтерском поселке, избраны в мест-
ные органы власти три женщины, что кажется мне хорошим
признаком в стране, где, как и по всей Латинской Америке,
мачизм пытается во всем сохранить за собой последнее сло-
во). Я не видел кабинета Томаса Борхе, одного из главных
руководителей вооруженной борьбы и министра внутренних
дел, но, поскольку жили мы у него дома, минутами у меня со-
здавалось впечатление — впрочем, не такое уж и неверное, —
что руководит он своим министерством оттуда. Я уже много
лет знал Карденаля и Серхио Рамиреса, но знакомство и
дружба с Томасом Борхе составили одно из самых дорогих
приобретений этой моей первой поездки в свободную Ника-
рагуа, куда я вернусь очень скоро, ибо если слоны зарази-
тельны, как говаривали сюрреалисты, то Куба и Никарагуа
для меня заразительны много сильнее, и тут уже бессиль-
ны — да и не нужны — любые вакцинации. Знакомство с Бор-
хе — вождем и человеком — одно из тех впечатлений, что не-
подвластны перу; предпочтительней было бы тут умолчание
или просто упоминание, но мне хочется передать обнаружен-
ное в нем сложное сочетание тонкой поэтичности с трудным
делом человека, ведущего народ к его истинной цели, желез-
ную волю и протянутую руку, чье пожатие крепко, но не при-
чиняет боли. Я уже был знаком с его книгой воспоминаний о
Карлосе Фонсеке, вместе с другими героями страны основав-
шем Сандинистский фронт национального освобождения —
зародыш движения, покончившего с сомосовской тиранией;
в этих коротких написанных в тюрьме строках Томас рас-
крывает самого себя, ни разу не выставив свою личность на
первый план, лишь однажды назвав их «одержимыми боже-
294
Никарагуа, беспощадно-нежный край
ством ярости и демоном нежности». Никто другой не сумел
бы так лаконично описать замечательную личность Карлоса
Фонсеки и одновременно так естественно выразить самого
себя словами, в которых скромность исключает риторику и
все, что нужно, сказано почти без слов. (И я, настойчиво тре-
бующий от революционеров слова — устного и печатного —
истинно революционного вместо тех клише, что сплошь и ря-
дом встречаются в стольких речах и книгах, — я с полным
правом могу заявить здесь, что эти заметки Томаса Борхе да-
ют ясный и редкий пример именно такого стиля.)
Мой суровый и нежный друг, друг навсегда, знаю, что од-
нажды, когда я не мог тебя слышать, ты сказал Кароль: «Бе-
реги Хулио, береги его хорошенько». Конечно же, она будет
меня беречь; но ты, Томас, это ты должен беречь себя, ибо
нужен своему народу, как нужны ему все твои товарищи. Но
довольно, сейчас не стоит об этом. Ты живешь одной жиз-
нью с Никарагуа, и твой народ сегодня — самый живой, са-
мый прекрасный и самый свободный в мире.
ГДЕ ЖЕ СОЛИДАРНОСТЬ С НИКАРАГУА?
Когда речь заходит о солидарности, руководители совета
произносят это слово, сопровождая его улыбкой, полной
иронии и разочарования. Пора уже заявить прямо: в том, что
касается Никарагуа, международная солидарность пока да-
леко не на высоте. Весь мир знает, во что обошлась стране
освободительная война, в которой сомосовцы не останови-
лись перед варварской бомбардировкой важнейших горо-
дов, разрушая из чисто фашистского удовольствия раз-
рушать. Ныне всем известно, чем обернулась война:
заброшенные посевы, значительные потери в поголовье ско-
та, парализация мелких предприятий и промыслов, еще
большее ухудшение тягчайших условий, при которых жил
народ во время сомосовских войн. Разве все это не достаточ-
ное основание для немедленной отправки оборудования,
техники, медикаментов, книг столькими странами, не оста-
вавшимися в стороне в куда менее тяжелых случаях? Ника-
рагуанцы ничего не просят, они испытывают спокойную
гордость людей, в одиночку выигравших свою битву, и готовы
295
Хулио Кортасар
также в одиночку вести ее дальше, но иностранцы, посещаю-
щие страну и тотчас же убеждающиеся в несчетных ее нуж-
дах, просто обязаны просить от их имени выступать добро-
вольными представителями народа, который в ближайшие
месяцы окажется перед драматической нехваткой продуктов
питания (в том числе и молока для детей), устранить кото-
рую не позволит нехватка финансов. Помогать Никарагуа
означает сегодня помогать делу свободы и справедливости в
Латинской Америке. Или именно поэтому так скудна ваша
помощь, о псевдодемократы Севера и Запада?
Сразу же после освобождения Никарагуа крошечный ост-
ровок Карибского моря по названию Гренада, населенный од-
ним из беднейших народов в мире, собрал и выделил ей в по-
мощь пять тысяч долларов. Эта ничтожная сумма составила
в пропорции помощь большую, чем полученная от Соединен-
ных Штатов, и этого никарагуанцы никогда не забудут. Не-
кто сказал мне, что из Чили прилетел самолет со вспомощест-
вованием, состоявшим из двух ящиков баночного молока,
одного с медикаментами и семидесяти матрасов; может, это и
ложь, потому как, по словам того же человека, генерал Пино-
чет — личность оклеветанная; я лишь ограничиваюсь повто-
ром этой информации, а сам думаю тем временем о группе из
двухсот кубинских врачей, работающих ныне по всей стране
(ранее я упоминал уже о ста учителях, прибывших бороться с
неграмотностью). Насколько мне известно, на Кубе нет лиш-
них врачей, совсем даже наоборот; но только истинная соли-
дарность есть вопрос не излишков, а братства, и, как бывает
почти всегда, в трудную минуту бедные страны оказываются
лучшими братьями других бедных стран.
Хотя я и не располагаю точными данными, но вот пара-
докс: солидарность с Никарагуа была гораздо большей во
время ужасного землетрясения, разрушившего Манагуа в
1972 году. Общеизвестно, что тогда Сомоса и его хваткие
пособники присвоили себе львиную долю присланных в по-
мощь населению средств, по коей причине Манагуа так и ос-
талась — да и по сей день остается — городом развалин. Ны-
не же вызывает грустную усмешку мысль о том, что стране
отказывают — или сводят к жалким крохам — в помощи,
плоды которой поступили бы прямо в руки всего народа, за-
296
Никарагуа, беспощадно-нежный край
нятого возрождением хозяйства, становлением здравоохра-
нения и образованием своих детей. Однако не хочется закан-
чивать на столь пессимистической ноте эти впечатления,
полные надежды и света; глядишь, среди моих читателей в
мире найдется какой-нибудь министр промышленности,
сельского хозяйства или здравоохранения либо президент
благотворительного общества или банковского объедине-
ния, способный понять эту суровую реальность и наметить
планы конкретных действий. Никарагуанцы ничего не по-
просят, но они не могут запретить сделать это мне — из люб-
ви и восхищения перед их мужеством и тем историческим
уроком, который дают они ныне нашей горестной, стражду-
щей Латинской Америке.
НИКАРАГУАНСКИЕ ЗАРИСОВКИ
Я пишу эти строки для тех, кто знаком с Никарагуа только
по прессе, — простые наброски, желание добавить к общедо-
ступной информации нечто такое, что дало бы понять, каким
воздухом дышит сегодня страна, о чем говорит, что делает в
повседневной жизни народ. Скорее зарисовки, чем снимки,
попытка позволить читателю взглянуть на Никарагуа моими
глазами, самому пройти по ее дорогам и улицам, лично пови-
дать хоть что-то из того, что происходит в стране.
Как ни банально звучит (обозреватели редко пишут об
этом, занятые фундаментальными проблемами), мне хвати-
ло первой же прогулки по Манагуа, чтобы открыть нечто, ка-
жущееся мне примером того, насколько продвинулась впе-
ред страна за два года, прошедшие с моего предыдущего
приезда. В тот раз я побывал в так называемых «восточных»
районах (т. е. расположенных в восточной части города), по-
жалуй, самых нищих в этой нищей столице, и прошел по ним
пешком, потому что автобусы и такси не могли, не увязнув,
проехать по топкой трясине улиц. Ныне же — внезапно до-
шло до меня — наша машина колесила по районам во всех
направлениях, и сидевший за рулем товарищ показывал но-
вые автобусные остановки и станции, площади и улицы, по-
крытые сверкающей мостовой.
11 X. Кортасар
297
Хулио Кортасар
— Сделали это в два счета, — пояснил он мне, — и теперь
можно ездить здесь без помех.
— Но ведь вымостили столько километров, — поразился я.
— Так на работу вышел весь район, все жители взялись за
лопаты.
Там, где раньше стояло болото и ковырялись в нечистотах
свиньи, сегодня катили автобусы, набитые служащими и
школьниками. Я вспомнил, что видел дома и тротуары, та-
кие же загаженные и заброшенные, как и все остальное, а се-
годня мне едва удавалось распознать их — так велик был
труд жителей, вычистивших и покрасивших здания, уста-
вивших тротуары кадками с цветами, создающими ощуще-
ние радости и коллективизма. «Все здесь люди сделали са-
ми», — повторил мой спутник, словно для него это было
самой естественной вещью на свете.
Двумя часами позже мы услышали по радио, что сомосов-
ские банды только что взорвали плотину и несколько мос-
тов; день, таким образом, оканчивался более чем показатель-
ным балансом суровой никарагуанской действительности.
Да, многое произошло в стране за два последних года, и пе-
ремены видны куда как явственно. К счастью и к несчастью,
никто в Никарагуа не терял времени даром. Как и раньше, до
и сразу после победы над сомосовской тиранией, народ, вы-
рвавший эту победу ценою стольких жизней и лет, и ныне це-
ликом поддерживает директивы Руководящего совета, и о по-
ложительных результатах широко заговорят очень скоро, ибо
они в высшей степени очевидны. Но поскольку никто не те-
рял времени даром, то и враги новой Никарагуа — и явные, и
потенциальные — продолжают искать средство вернуть стра-
ну в былое состояние. В их действиях отчетливо прослежива-
ются две тактики: с одной стороны, провозглашаются абст-
рактные принципы демократического либерализма, не
являющегося ни тем ни другим, ибо единственное, что за
ним стоит, — желание восстановить привилегии землевла-
дельцев и крупных торговых и промышленных предприя-
тий; с другой стороны, на границе с Гондурасом и в Соединен-
ных Штатах объединяются бывшие сомосовские гвардейцы,
298
Никарагуа, беспощадно-нежный край
жаждущие огнем и мечом отвоевать потерянную землю и све-
сти счеты с теми, кто их выгнал. При каждом удобном случае
они нарушают границу, саботируют, грабят, убивают кресть-
ян и милисиано, и дело дошло до того — слышу я по радио, в
то время как пишу эти строки, — что правительство Никара-
гуа решило отозвать своего посла из Гондураса, понимая всю
бесполезность дипломатических протестов.
Постоянная угроза вторжения вынуждает отвлекать с
каждым разом все больше средств — и без того недостаточ-
ных в маленькой развивающейся стране — на усиление обо-
роны. Вспомним уже то, что милиция есть вооруженный и
обученный народ; ведь это означает вынужденные потери в
рабочей силе именно в тот момент, когда Никарагуа вплот-
ную подошла к полному своему восстановлению после тяже-
лейшего периода, последовавшего за победой сандинистов.
Те средства из скудного национального бюджета, что в нор-
мальных условиях пошли бы на сельское хозяйство, на улуч-
шение жилищных условий и повышение уровня жизни и об-
разования, урезаны ныне из-за обороны. Люди работают,
держа под рукой винтовку; такое положение тянется издавна,
с тех пор еще, когда врагом было собственное правительство,
но и по сей день за право на свободу и мир приходится пла-
тить дорогой ценой времени и неусыпной бдительности.
Если вы когда-нибудь попадете в Манагуа, посетите му-
зей Вооруженных сил. Это не военный музей, хотя все в нем
говорит о борьбе, а наглядная летопись долгой битвы, в ко-
торой народ, лишенный свободы внутренними и внешними
врагами, добился победы ценою неимоверных страданий.
Само по себе это не ново в истории наций — практически в
любой стране есть подобный исторический музей, где отра-
жены периоды ее сражений. Но никарагуанский музей отли-
чается от других своим духом, задачами и решением, ибо в
нем, как и во многом другом, проявились образ мыслей и
чуткость, подобных которым я еще не встречал.
От первых бесчинств военщины США в конце прошлого ве-
ка и до нескончаемой череды тираний семейства Сомосы — от-
ца и сына (внук, укрывшись в Гондурасе, мечтает о мести и го-
299
Хулио Кортасар
товит с помощью Соединенных Штатов своих наемников) —
показывает музей медленное, трудное, но временами неверо-
ятное развитие народа, почти безоружного перед лицом врага
столь же могущественного, сколь жестокого. Надо всем по пра-
ву царит образ Аугусто Сесара Сандино, но организаторам му-
зея удалось избежать дешевой сентиментальности и демагоги-
ческой пропаганды; тем самым лишний раз подтверждается
достоинство, рассудительность, вера в народ, который знает,
где правда, и не нуждается в напоминании о ней посредством
громогласных патриотических лозунгов. Залы скромного музея
сменяют друг друга как разные стадии хорошего, ясного урока
истории: документы, карты, фотографии, боевое снаряжение.
Приближаясь к последнему периоду жизни страны, посетитель
невольно ожидает увидеть свидетельства кровавых ужасов,
убийств, пыток, грабежей и резни, что принесла народу сомо-
совская гвардия. Так нет же, нет ничего подобного) лица павших
в боях или загубленных в тюрьмах патриотов мирно глядят на
нас с семейных фотографий, с групповых снимков, сделанных
в военных лагерях — в горах или в сельве. Даже для юмора хва-
тило места: вывешен один из мундиров Сомосы, брошенный
при бегстве вместе с орденами, покрывающими его от ворота и
до ног. На длинной стене выставлено оружие революционных
бойцов: старые винтовки, которыми сражались еще солдаты
Сандино, другие — сработанные вручную, почти безвредные в
сравнении с танками и пулеметами противника... И, заговорив
о танках, как не вспомнить еще один потешный образчик: под-
линный танк, подаренный Сомосе-отцу самим Бенито Муссо-
лини и вызывающий смех своими крошечными размерами.
Я представил себе, каково управлять им, и попросил снять ме-
ня на его фоне, чтоб сохранить одно из самых комичных воспо-
минаний в моей жизни.
На этот раз я прилетел в Манагуа, чтобы принять участие
в заседаниях Комитета интеллигенции, созданного на меж-
дународной встрече в Гаване в конце 1981 года. Я знал, что
одной из наших самых срочных и насущных задач было ре-
шение в Никарагуа того, что уже обсуждалось в Гаване: уста-
новление отношений и позитивных контактов с теми круга-
ми общественности и интеллигенции США, что с каждым
днем все более прозревают перед лицом беззакония и импе-
300
Никарагуа, беспощадно-нежный край
риалистического произвола правительства Рональда Рейга-
на. В самолете у меня хватило времени спросить себя, как
будет воспринята в Никарагуа деятельность, противореча-
щая в глазах многих оправданной враждебности, вызывае-
мой Соединенными Штатами в Центральной Америке, и тем
паче на земле, которую Сандино так упорно защищал от на-
падений и господства тех, кто до сих пор продолжает считать
эти страны своими задворками.
Но я ошибся, недооценив то четкое различие, что проводят
даже самые простые никарагуанцы между правительством и
народом Соединенных Штатов, и мне хватило уже одного при-
сутствия на открытии заседания комитета, чтобы понять, сколь
благоприятна почва для осуществления нашего начинания.
После выступления министра культуры Кубы Армандо Харта,
без околичностей заявившего о неотложности нашего обраще-
ния к интеллигенции и честным гражданам Соединенных
Штатов, слово от имени никарагуанского Руководящего совета
взял Серхио Рамирес, и сказанное им полностью подтвердило
готовность начать этот не только возможный, но и необходи-
мый диалог. Когда позже я попытался прощупать отношение к
нему в народных массах, то не встретил никаких возражений
или неприятия на почве атавистической ненависти, историчес-
ки, надо сказать, вполне оправданной. Со свойственной ему
чуткостью никарагуанец осознает, что в США многие понима-
ют и сандинистскую революцию, и освободительную борьбу
народа Сальвадора и с каждым днем все громче протестуют
против политики Рейгана в Центральной Америка
Нас, членов комитета, это, безусловно, воодушевляет пе-
ред следующим шагом, которым станет встреча в Мехико в
сентябре значительного числа представителей интеллиген-
ции и искусства США с их латиноамериканскими колле-
гами. Но такое сознательное отношение, будучи в по-
рядке вещей в Мехико или в Париже, исключительно и
достойно восхищения в стране, ежедневно сталкивающей-
ся с угрозами и давлением Вашингтона, тем паче когда об-
щеизвестно, что никарагуанцы готовы насмерть сражаться
против любой попытки осуществления хвастливых угроз
Рейгана, Хейга и иже с ними.
301
Хулио Кортасар
В перерыве между двумя заседаниями я снова сбежал на
улицу в поисках той повседневной реальности, в отрыве от
которой самые распрекрасные доклады остаются лишь мерт-
вой буквой. Вскоре я убедился: за эти два года в Никарагуа
значительно улучшены ассортимент, снабжение и цены на
товары первой необходимости. На смену уличным рынкам
пришли торговые центры, прекрасные, хорошо продуман-
ные здания, где продавцов и покупателей окружают чистота
и простор. Как и везде, где собирается народ, здесь царит ат-
мосфера радости и общения, звучат разговоры и шутки по
любому поводу. Зато в других, непролетарских, районах, где
в торговле еще преобладают самые что ни на есть роскошные
и претенциозные Ьои1щие5, нет уже той обстановки сердеч-
ности, а в воздухе чувствуется недовольство тех, кто все еще
подходит ко всему с индивидуалистической меркой, той са-
мой, которой пронизаны все полосы газеты «Ла Пренса»,
ежедневно пользующейся своей свободой слова с единст-
венной целью — жаловаться на любое ограничение, ущемля-
ющее интересы собственников и торговцев, жаждущих во
что бы то ни стало сохранить былые привилегии.
Надо сказать, читая статьи из «Ла Пренсы», где все, что не
«демократично» (согласно своей собственной терминоло-
гии), автоматически зачисляется в разряд «марксистского»,
нельзя не поражаться решимости правительства не препят-
ствовать гласности оппозиции. Если бы чрезвычайное поло-
жение, вызванное угрозой неминуемой агрессии, положило
бы конец этому злоупотреблению свободой прессы («Ла
Пренсы»), никто не усмотрел бы в том авторитарного пре-
следования за критику. Впрочем, на мой взгляд, дейст-
вительность и правду страны отражает больше улица, чем
газеты; именно там можно увидеть и почувствовать отно-
шение народа к эгоизму меньшинства, упрямо цепляюще-
гося за объедки былого пиршества, и самым непосредст-
венным символом этого отношения и кажутся мне как раз
живописные оживленные рынки, противостоящие остат-
кам прежнего образа мыслей, все еще проглядывающего в
стольких особняках, стольких автомобилях, стольких рес-
торанах и Ъои^иез.
302
Никарагуа, беспощадно-нежный край
Читатель, вероятно, знаком с комментариями о ситуации
индейцев мискигго, этого значительного меньшинства, населя-
ющего атлантическое побережье Никарагуа и отгороженного
традицией, языком и историей от тихоокеанской части страны,
где и проходила битва за ее освобождение. Несколько месяцев
тому назад генерал Александр Хейг посадил сам себя в лужу,
вытащив на свет божий фотографию, изображающую сжига-
ние штабеля трупов, и обвинив в том сандинистских милисиа-
но, якобы уничтожающих тела ими же убитых мискито. Не кто
иная, как парижская «Фигаро», опубликовала этот снимок, но
ложь тотчас же была опровергнута—не только представленны-
ми доказательствами, но и самим Хейгом. Однако за нехваткой
подобных кровавых измышлений ныне уверяют, что прави-
тельство согнало мискито в бараки, дабы держать их под кон-
тролем вввду неверия в их революционную лояльность.
Если вы, читатель, когда-нибудь попадете в Манагуа, не
поленитесь махнуть на другое побережье, наконец-то до-
ступное коммуникациям благодаря шоссейной дороге, став-
шей настоящим подвигом быстроты и ударного труда. Там
вы убедитесь, что индейцы эти не носят перьев и мало отли-
чаются от нас с вами, только что говорят на своем языке, со-
храняют свои традиции, и если забвение, в котором держал
их сомосовский режим, и заставило их отстать от хода исто-
рии, то сегодня они начинают включаться в нее благодаря
постоянной связи, которую поддерживают с недавних пор с
сандинистскими властями и населением тихоокеанского по-
бережья. Вынужденное же их сосредоточение в поселениях
объясняется тем, что они живут в приграничном с Гондура-
сом районе, оказываясь тем самым во власти сомосовских
банд и тенденциозной пропаганды, которую нетрудно себе
представить. Правительство предоставляет им жилье и зем-
ли в безопасных районах, с тем чтобы они могли сохранить
свои обычаи и образ жизни, а также религию, которой, как
ни странно, является протестантство, насажденное здесь мо-
равскими миссионерами, по сей день не утратившими свое-
го влияния. Проблема мискито оказалась для Руководящего
совета самой, может быть, деликатной и трудной из всех, с
какими пришлось столкнуться на этом пути, пока не прино-
сящем почти ничего другого, кроме проблем.
303
Хулио Кортасар
Я уже привык к взрывам негодования, которые вызывает
в любой стране малейший акт агрессии против ее интересов
или суверенитета и которые во многих случаях не гнушают-
ся провоцировать или направлять власти, играющие на да-
леко не всегда сознательном патриотизме, как то происходит
в настоящее время в Великобритании и Аргентине по пово-
ду Мальвинских островов.
Именно потому-то, наверное, я не перестаю удивляться
тому, что в Никарагуа самой твердой решимости и самой
испытанной отваге неизменно сопутствуют спокойствие,
уравновешенность и приветливость, должно быть приво-
дящие в замешательство многих европейских журналис-
тов или гостей. Когда я прилетел в Манагуа, повсюду
только и говорили что о так называемом Центральноаме-
риканском демократическом сообществе — наглом союзе
Коста-Рики, Гондураса и Сальвадора, намеренно не вклю-
чившем Кубу и Никарагуа и обязанном своим рождением
очередной махинации США, откровенно нацеленной на то,
чтоб оказать на Никарагуа военное и психологическое дав-
ление со стороны ее ближайших соседей. В любой другой
стране подобное кольцо окружения, вероятно, вызвало бы
настоящую истерику; никарагуанцы же восприняли все с
чувством, которое могло бы показаться фатализмом, но ни-
чего с ним общего не имело; ничего нет от фатализма в их
воле твердо следовать вперед вопреки подобного рода про-
искам (к которым добавляются прямые угрозы Соединен-
ных Штатов и ежедневная опасность контрреволюционно-
го вторжения).
Беседы с высшими никарагуанскими руководителями — в
том числе с Томасом Борхе, Серхио Рамиресом и Мигелем
Д'Эското — неизменно оставляли во мне впечатление ясного
здравомыслия перед лицом опасности, бессильной поколебать
уверенность в том, что ничто не сможет остановить ход исто-
рического развития Никарагуа; но если само по себе достойно
удивления это, как не поражаться, убеждаясь в том же в самой
гуще народных масс, в разговорах, что звучат в кафе и на ули-
цах?! Память неизбежно напомнила о прошлом моем приезде,
когда я присутствовал на некоторых процессах против сомо-
совских военных преступников и был изумлен той атмосфе-
304
Никарагуа, беспощадно-нежный край
рой сдержанности, объективности, жажды справедливости, а
не мести, что царила не только среди членов трибунала, но и в
присутствовавшей публике. Никогда не забуду суд над одним
полковником, среди бесчисленных жесточайших преступле-
ний которого многократно доказано было, что он приказывал
сбрасывать с вертолетов крестьян над их собственными селе-
ниями, дабы сеять таким образом страх и ужас. Выдвинутые
обвинения полковник не только цинично отвел как ложные,
но и заявил, что его христианский долг в походе состоял в вы-
полнении заданий, направленных на социальное благо. В дру-
гой стране реакцию присутствующих трудно было бы сдер-
жать; в Манагуа его слушали молча, в полной уверенности, что
правосудие свершится. Да и сам факт, что не была введена
смертная казнь после стольких просто неквалифицируемых
преступлений, не есть ли уже показатель того образа сущест-
вования, что так радикально отличает подлинный никарагуан-
ский народ от тех, кто на протяжении лет и десятилетий были
его мучителями и палачами?
Я думаю, в Европе достаточно знают о кампании по лик-
видации неграмотности 1980 года, которая, по точным дан-
ным, позволила снизить уровень неграмотности по стране с
50 до 11 процентов и о которой впору было бы сказать, что
одна половина населения учила читать и писать другую.
В действительности, как хорошо известно ЮНЕСКО и спе-
циалистам, настоящая проблема возникает после начальной
кампании, когда требуется удержать завоеванный участок и
привить навык к чтению тем, кому по причине обособленно-
сти или занятости свойственно забывать приобретенное.
Понимают это и никарагуанцы; созданные ими Коллективы
народного образования стали ядром массы преподавателей
и студентов, которые в нынешнем апреле 1982 года, после
периода предварительной подготовки планов и материалов,
качнут новую кампанию обучения; в ней примут участие 180
тысяч студентов и около 26 тысяч учителей.
В очередной раз бригады, составленные из представите-
лей интеллигенции, преподавателей, студентов и старше-
классников, рассеются по всей территории страны, чтобы
совершенствовать образование населения. В Никарагуа, как
почти по всей Латинской Америке, весьма низок уровень
305
Хулио Кортасар
радиопрограмм; тем не менее уже создана специальная пере-
дача, призванная содействовать делу обучения.
Столь же значительны сдвиги и на высшем культурном
фронте; из всего, с чем довелось познакомиться в этой обла-
сти, самым важным кажется мне создание издательства «Ну-
эва Никарагуа», которое за короткий срок уже опубликова-
ло серию широко расходящихся карманных изданий, а в
настоящее время предполагает выпустить насчитывающую
почти сто наименований серию величайших произведений
мировой литературы. Недавно на одной книжной ярмарке
люди буквально расхватали комплект из пяти книг в картон-
ном футляре в виде забавного домика по цене, которая заста-
вила бы вздыхать французских читателей. Одновременно в
стране увеличивается число еженедельников, посвященных
культуре, из которых особо выделяется по своей популярно-
сти «Вентана», приложение газеты «Баррикада*, изобилую-
щее материалами не только по вопросам литературы, но и
эстетики и печатающее репродукции картин и прекрасные
критические статьи.
Все эти сдвиги все живее отражаются в отношении народа
к различным культурным мероприятиям, куда люди прихо-
дят не по обязательству или чтобы убить время, а в поисках
прямого диалога с поэтами, писателями, скульпторами или
музыкантами. Габриэль Гарсиа Маркес, Рохелио Синан и я
воочию убедились в этом тем вечером, когда читали свои про-
изведения заполнившей один из городских парков Манагуа
публике; сотни усеявших лужайку взрослых, юношей и детей
жадно ловили каждое наше слово. Я лично не люблю читать
свои произведения вслух, равно как и слушать чужие, — види-
мо, из-за грешной привычки читать в одиночестве — и тем ве-
чером боялся, что мероприятие затянется и люди если и не ра-
зойдутся, так только из вежливости. Однако когда мы уже
уходили, ко мне подошла группа молодых ребят, сказавших,
что они сердечно обижены тем, что мы читали так мало...
Я заканчиваю эти отрывки воспоминаний, а в голове кру-
жатся отдельные образы и требуют себе места, словно бы в
знак прощания. Поистине безгранично, как и наша Америка,
подкупающее очарование народного простодушия, всегда
замешанного на юморе и иронии. Помню заставлявшую не-
306
Никарагуа, беспощадно-нежный край
вольно задуматься вывеску бедной лавки в восточных райо-
нах Манагуа: «Мужская парикмахерская Деметрио, техника
унисекс». В каком-то магазинчике продавался плакат для
учреждений: «Коль пришел ты на работу, посылай прогулки
в...», — скажем, к черту.
В центре города я увидел на пустыре жалкую лачугу из со-
ломы и старой жести; внутри возлежала в гамаке старуха,
терпеливо дожидаясь покупателей своих пончиков.
Потому-то, по стольким подобным причинам, лишь одно
чувство нераздельно владеет мною при отъезде из Никара-
гуа — нежность, та же нежность, что зовет меня обратно, как
только выдается возможность. И я еще раз вспоминаю слова
команданте Томаса Борхе, сумевшего так хорошо выразить
то, что не удается сказать здесь мне:
«Нельзя быть революционером без нежности в глазах и
руках, без любви к беднякам и детям».
СЮДА ПРИШЛИ ДОСТОИНСТВО И КРАСОТА
Познай самого себя... Легко сказать, а еще легче — поверить
в это; позже — в минуты разрыва, эксплозии, падения в самого
себя — открываешь совсем другое. Бесконечные слои лукови-
цы, никогда нам не сорвать всех скрывающих нас оболочек —
от семи покровов Саломеи и до чудодейственной спелеологии
психоанализа; там, в неизменно недосягаемой глубине, ус-
кользает, не хочет себя явить сердцевина. Мы далеки от мно-
гого, но ни от чего мы так не далеки, как от самих себя.
Как видите, все мысли о высоких материях, — быть мо-
жет, оттого, что рождаются они на высоте восьми тысяч ме-
тров, в самолете, в очередной раз несущем меня к любимой
Никарагуа. Все прошедшие месяцы ежедневно тянуло меня
туда, чтобы снова влиться в сандинистский порыв, еще бли-
же узнать освободительный процесс и освещать его на мой
манер, дабы противостоять по мере сил захлестнувшему Ев-
ропу потоку лжи и полуправд. Должен признаться, я боялся
оставаться за пределами страны, опасался, что худшее свер-
шится, когда я вдалеке, и тогда уже не будет мне въезда; кто
не знает, что граница с Гондурасом — это гигантский дамоклов
307
Хулио Кортасар
меч, подвешенный над целым народом, жаждущим мира и
отдающим за него свою кровь?
Но сейчас, когда я приземляюсь в Манагуа, что-то зазем-
ляется во мне самом, и я вдруг понимаю, что первое, самое
главное, что я хочу видеть, — это открывшийся в декабре
Музей живописи и скульптуры, составленный из подарков
сотен солидарных с Никарагуа больших латиноамерикан-
ских художников. Потом, сразу после музея, я снова пойду
кружить по улицам, как уже столько раз до того, начну обхо-
дить друзей, которые опишут мне нынешнюю ситуацию и
отправят в поездки в те районы, где сейчас положение тяже-
лее всего. Но первым делом — музей, уж и сам не знаю поче-
му. (Скажут тоже — познай самого себя!..)
Но сразу, едва мы выезжаем из аэропорта с команданте
Томасом Борхе, грубой и необходимой поправкой встречает
меня реальность: не проехав и полкилометра, мы видим по-
хоронную процессию и слышим сандинистские лозунга,
звучащие в небольшой группе людей, провожающих в по-
следний путь одного из бойцов, павших три дня назад на
гондурасской границе, одного из многих, что погибли и про-
должают гибнуть от пуль орудующих там бывших сомосов-
ских гвардейцев. И лишь много позднее я вспоминаю о му-
зее и говорю себе, что в нем — продолжение жизни, что в нем
тоже сосредоточен призыв неуклонно идти вперед, превоз-
могая себя везде и во всем. И вот уже чилийка Кармен Во,
организатор этого музея, ведет меня в театр имени Рубена
Дарио, в галереях которого временно выставлена большая
часть работ до тех пор, пока не будет найдено постоянное по-
мещение, что очень нелегко в городе, по сей день хранящем
несчетные шрамы землетрясения семидесятых годов и не
имеющем средств на сооружение современного музея.
Это так, в Никарагуа многое делается исходя из возмож-
ностей и лишь потом приводится в надлежащий порядок, я
не думаю, что в мире есть другой случай, когда большая и
ценная коллекция произведений искусства предшествовала
бы своим созданием музею, для нее предназначенному. А по-
ка публика прогуливается по галереям театра, довольству-
ясь недостаточным освещением, начиная первые свои мол-
чаливые (или шумные, когда речь идет о группе друзей)
308
Никарагуа, беспощадно-нежный край
диалоги с решительно современным искусством, пробужда-
ющим то, что всегда должно пробуждать передовое искусст-
во: очарование, неприятие, любовь, несогласие, выбор пози-
ции, необходимой для запуска воображения на полную силу,
для споров до потери дыхания, чтобы затем, уходя из театра,
унести в памяти нечто иное и новое, что мало-помалу, под-
сознательно переменит внутреннее видение и будет медлен-
но оттачивать вкус, помогая отвергнуть столько дешевок,
которые принимались за искусство и красоту и которые, ра-
зумеется, в один день не исчезнут. В Никарагуа были и есть
прекрасные художники — и «интеллектуалы», и «примитив-
ные», музей же поможет пробудить в публике больший инте-
рес к их произведениям, не только выставленным в нем самом,
но и собранным в различных культурных центрах, учебных за-
ведениях и в мастерских художников. Взгляд, эстетическое
видение обогащаются с каждым новым открытием в этой об-
ласти; интернациональное же всегда помогает лучше пони-
мать и ценить национальное.
Хочу добавить нечто, кажущееся мне первостепенно важ-
ным. Хотя музей как таковой уже существует и бесплатно
открыт для публики, тем не менее вся работа еще впереди, и
я верю, что «ника» сделают ее по возможности скорее, не-
смотря на драматические трудности настоящего момента в
том, что касается обороны, производства и народного об-
разования. В частности, музею потребуется каталог с по-
яснениями, необходимыми для того, чтобы публика, ма-
лознакомая с современным искусством, могла освоиться с
многообразными эстетическими течениями и узнать таких
известных в мире художников, как Лам, Матта, Ле Парк, Со-
то... список этот огромен. Нужно будет, чтобы художники и
преподаватели приводили сюда своих учеников и помогали
им ориентироваться в этой сельве красок, ритмов и форм.
Нужно будет, чтобы литературные приложения, распростра-
няемые ныне по всей стране, разбудили в людях желание за-
глянуть в музей. И уж коли на то пошло, должен сказать, что
мне не нравится слово «музей», от которого всегда отдает не-
много египетской мумией и академическим святилищем.
Почему не Дом латиноамериканского искусства или что-ни-
будь столь же теплое и родное? Почему бы молодым никара-
309
Хулио Кортасар
гуанским художникам, граверам и скульпторам не организо-
вать добровольные дежурства, чтобы беседовать с посетителя-
ми, сопровождая их во время осмотра и по-товарищески помо-
гая разобраться в этой столь новой для Никарагуа области?
Я выхожу из музея, думая о том, что он — первый в стра-
не и что латиноамериканская солидарность сделала его од-
ним из самых богатых и представительных на континенте.
То, что истинное искусство так легко и скоро пришло в сего-
дняшнюю Никарагуа, кажется мне лучшим символом насто-
ящего и будущего народа, в котором такое стало возможным.
Каким-то неподвластным разуму образом этот музей умно-
жает решимость и силу тех, кто борется здесь за свободную
и достойную жизнь. Не может быть подлинной революции
без красоты и поэзии — двух сторон одной и той же медали.
Манагуа, январь 1983 г.
ДОЗОР В БИСМУНЕ
На болотистых равнинах северо-востока, совсем близко
от гондурасской границы, где полыхает необъявленная вой-
на, есть на карте крошечная точка: Бисмуна — развалины се-
ления индейцев мискито, ставшего всего десять дней назад
ареной яростного сражения между сандинистскими погра-
ничниками и бандой контрреволюционеров, в очередной раз
пытавшихся осуществить одно из тех своих частых вторже-
ний, что оборачиваются таким огромным числом убитых
крестьян и разграбленных нищих селений.
Одновременно, почти в тот же день, в Манагуа прибыла
группа североамериканцев — около двадцати человек, родом
из разных мест, различного вероисповедания и профес-
сий, — намеревающихся открыто провести «дозор мира*, —
иными словами, поселиться на какое-то время где-нибудь по
возможности ближе к гондурасской границе, чтобы своими
действиями и примером выразить протест против учений
«Пино Гордо», которые проводят Вооруженные силы США
совместно с гондурасской армией.
Сальвадорская поэтесса Кларибель Алегрия, ее муж и я
решили отправиться с группой и принять участие в дозоре;
310
Никарагуа, беспогцадно-нежный край
когда на отдаленном и труднодоступном Атлантическом по-
бережье мы достигли наконец Пуэрто-Кабесаса, отправной
точки нашего маршрута (разумеется, разрешенного санди-
нистским правительством, оказавшим нам возможную по-
мощь), то первое, что нам заявил Уильям Рамирес, военный
комендант зоны, это что мы окончательно сошли с ума.
— До вчерашнего дня в Бисмуне еще шли бои, а вам взду-
малось отправиться прямиком туда. Даже не знаю, смогу ли я
разрешить поездку, ответ мой получите завтра; только имейте
в виду, что если я дам согласие, то поеду с вами, потому что,
когда речь идет о подобном, я сам становлюсь ненормальным.
За этим заявлением, сочтенным нами очень даже разум-
ным, последовала передышка, позволившая нам познако-
миться с Пуэрто-Кабесасом, вторым по значению городом
отдаленной и неспокойной атлантической зоны страны.
Впервые в эти грозные дни увидели приезжие американцы
поведение жителей города, по вечерам зажигавших на пере-
крестках огромные костры и собиравшихся у них, чтобы
петь революционные и народные песни, слушать стихи мест-
ных поэтов, выражать свою поддержку работе по наблюде-
нию и обороне, как нигде необходимой на этом побережье,
столь уязвимом для ударов просочившегося врага.
На следующее утро мы наконец отправились в Бисмуну,
где уже дожидались нас сандинистские пограничники, что-
бы позаботиться о нашей безопасности и проинструктиро-
вать на случай нападения. Мы разместились в покинутых
хижинах мискито — теперь они живут в одном из поселений,
где, в свою очередь, обеспечена их безопасность во время
вторжений, — и наш лагерь, в котором главными врагами
оказались насекомые и солнце, льющее расплавленный сви-
нец, стал ареной «дозора мира», выставленного так близко
от места проведения сомнительных учений.
Встреча приезжих с молодыми сандинистскими бойцами
прошла на удивление легко благодаря прекрасным перевод-
чикам, которые нас сопровождали, и мы смогли вплотную
познакомиться с положением на границе, посетить места
сражений последних дней, еще хранящие ужасные следы бо-
ев, с до сих пор дымящимися пепелищами на месте хижин и
пастбищ.
311
Хулио Кортасар
Дни нашего дозора полны были множеством разных, ку-
рьезных подчас, происшествий, а ночи оживлялись долгими
посиделками, на которых молодые бойцы слушали пение
Нормы Элены Гадеа, неустанной исполнительницы никара-
гуанских песен, знакомились со своими необычными гостя-
ми, беседовали и неизменно по-братски делили с ними про-
визию и москитов. На вторую ночь случилась тревога, и
пришлось нам спать в башмаках, в полной готовности бе-
жать чуть что к окопу, куда приказано было сигать в случае
бомбежки; но вскоре стало ясно, что поражения, нанесенно-
го контрреволюционерам в предыдущие дни, хватило, чтобы
держать их пока на расстоянии.
Тем временем стало известно, что сообщение о дозоре уже
дошло до Соединенных Штатов, где, думается, многие круги
населения не остались безразличными к этой картине, драма-
тичность и символическое значение которой они не могли не
почувствовать: по ту сторону границы, в Гондурасе, — маневры,
грозно развернутые войска, корабли, самолеты и даже подвод-
ные лодки США вместе с частями гондурасской армии; по эту
сторону — маленькая группа из двадцати женщин и мужчин,
стоящих молчаливым и мирным дозором, подняв плакаты,
осуждающие ядерную войну и интервенцию своей страны в
Центральной Америке. В очередной раз хрупкий Давид вста-
вал против исполинского Голиафа, в очередной раз сходились
они у этой границы, которую ежедневно топчут в набегах быв-
шие сомосовские гвардейцы, ободренные пособничеством тех,
кто так жаждет сорвать освободительный процесс в Никарагуа.
Никогда еще звезды жаркой тропической ночи не казались
мне такими яркими и прекрасными, как во время бодрство-
вании с новыми американскими друзьями; никогда раньше
не был я так уверен в том, что будущее Центральной Амери-
ки — от Гватемалы до Сальвадора — принадлежит ее борю-
щимся народам. Я сказал одному из этих друзей, одновре-
менно мимолетных и постоянных: «Придет день, когда мы
здесь сможем смотреть на небо ради удовольствия любовать-
ся этими звездами, а не для того, чтобы засекать самолеты,
несущие смерть». И дым наших сигарет казался ароматней и
слаще в тишине, обволакивавшей нас у полуночного костра.
Никарагуа, февраль 1983 г.
312
Никарагуа, беспощадно-нежный край
ВОЗВРАЩЕНИЕ В СОЛЕНТИНАМЕ
Семь лет — это не так уж много, но в истории новой Ни-
карагуа они под стать сапогам-скороходам, семимильными
шагами несущим этого центральноамериканского мальчика-
с-пальчик. И может быть, потому, принимая приглашение
друга вернуться в район большого озера, я вспоминаю свою
первую поездку в 1976 году, и мне чудится что-то давнишнее
в памяти о тех днях, словно каким-то образом все, что про-
изошло потом, началось для меня с той даты, когда я впер-
вые ступил ногой на архипелаг Солентинаме и — глухой
ночью, нелегально — вошел в общину поэта Эрнесто Карде-
наля.
Чудесное ускорение истории, приведшее к девятнадцато-
му июля семьдесят девятого, открывающееся сегодня ги-
гантской панорамой всенародного процесса, несущего
столько ощутимых свершений, столько задач — уже выпол-
ненных или все еще претворяемых в жизнь посреди того, что
остается пока нищетой, тропиками, утопией тропиков с их
отсталостью и преградами и гипертрофированным мачиз-
мом, — жаркий, полыхающий пояс Латинской Америки, Ни-
карагуа, беспощадно-нежный край, как нежны ее внезапные
сумерки, когда цвета апельсина и розы сменяются зеленью
бархата и падает ночь, густая и вязкая, полная запахов и ти-
гровых глаз. Что до тигров — есть здесь один, но об этом по-
сле, сначала — мое новое путешествие в Сан-Карлос, катер,
плывущий вниз по реке Сан-Хуан к Санта-Фе, к дому дру-
зей, где я долгими часами стану смотреть на воды, лениво
ищущие выхода в Атлантику, безбрежные, кишащие рыбой,
в венках камалоте.
Глядя на реку, я думаю о Ленгстоне Хьюзе и о странном
слиянии времени и пространства, которого словно бы дости-
гает эта идущая дорога, как называли Нил древние египтяне.
Я не умею описывать пейзаж и сегодня жалею об этом; мне
хотелось бы взять читателя в плавание по этому теплому по-
току истомы, исчерченному по берегам белыми закорючка-
ми цапель, заставить его почувствовать то, что давно поза-
были в Европе: смутный ужас перед неведомым, перед
тайной, берущей начало у берега и скрываемой за двойной
313
Хулио Кортасар
зеленой завесой сельвы и зарослей мангров. Что толку гля-
деть на карту, где лишь туманные, неточные справки о при-
токах, холмах и вулканах, редкие упоминания о человечьем
жилье, селения, затерянные в глуши, что тоже полнится зву-
ком, но звуком тревоги — вскриком птицы-вещуньи, рыком
зверя, глумливыми воплями обезьян. Жуткие призраки
Орельяны, Гонсало Писарро, Лопе де Агирре, почти неверо-
ятная храбрость, с какой проникали они впервые в этот аме-
риканский водный край, что и посейчас — но уже по другим
причинам — таит в себе угрозу и смерть; и сегодня уже не от-
равленная стрела летит из чащобы — бьет из засады винтов-
ка контрреволюционера, унося столько жизней в уплату за
свободу, которую приходится отстаивать день ото дня.
В Санта-Фе, перед отправкой к озеру и в Солентинаме, я
вижу рядом с пристанью тигра. Кажется, это ягуар, но он так
огромен, что ничем не отличается от владыки бенгальских
джунглей. Он был пойман маленьким, вырос при доме и до
сих пор живет здесь в своих владениях, ограниченных дли-
ной смехотворной цепи, что он мог бы порвать без труда, но
которая оставляет ему достаточно простора для того, чтоб
бросаться в воду, откуда он вылезает с рыбой в зубах, или иг-
рать с теми, кто, как мы сейчас, боязливо ласкает его. До-
машние обходятся с ним как с котенком, открывают ему
пасть, чтоб мы поглядели зубы, подстригают время от време-
ни когти, а тигр принимает все, только ворчит; неожиданно
он хватает меня лапами за ноги, смотрит, словно желая по-
нять, что я такое, и мне отчаянно хочется оказаться вне до-
сягаемости его цепи, но невозможно признаться в подобном
на этой земле, где так или иначе каждый играет с тигром.
И когда мне наконец удается красиво ретироваться (хозяин
держится поблизости — на всякий случай, но воображение
слишком живо рисует мне этот случай), я вспоминаю ста-
рый рассказ, где также прогуливался по загородному дому
тигр, и спрашиваю себя, не привиделось ли мне все снова; но
я так и чувствую на руках язык тигра — шершавый напиль-
ник, исследующий мою кожу, под которой бежит кровь...
Затем мы отправляемся в Солентинаме, можно сказать —
верхом, потому что катер, на котором переплываем огромное
озеро, несется вскачь по тяжелым, коварным волнам, застав-
314
Никарагуа, беспощадно-нежный край
ляя нас крепко держаться, искать инстинктивно уздечку и
стремя, чтобы меньше бросало. И вот мы на архипелаге, и ос-
тров, приютивший общину Эрнесто Карденаля, являет нам
следы вандализма сомосовцев, спаленную мастерскую,
разграбленные дома. Сейчас здесь все восстанавливается,
белоснежное и милое, как на всем уже известных картин-
ках; церковь не пострадала, и прелестные детские росписи
переливаются на стенах всеми красками своих рыбок, ку-
риц, хижин, кайманов и самолетиков. В апреле Карденаль
вернется в дом, который почти достроен; другой, предназ-
наченный для гостей, уже готов, мы с друзьями долго не
встаем из-за стола, видим, как растет вода под ветром, угро-
жающим нашему возвращению. Но кому охота думать о
возвращении?
Я ухожу, чтобы пройтись в одиночестве по лугам, где в
семьдесят шестом впервые услышал зов Никарагуа — начало
единения, союза, тогда еще тайного и ночного. Затем скрепя
сердце сажусь в катер, который отвезет нас в Сан-Карлос; я
все еще охвачен ворохом воспоминаний и впечатлений, чув-
ствуя себя игрушкой озера, реки и времени, когда сильней-
ший толчок швыряет нас в реальность, не сулящую ничего
хорошего. Катер застывает, начинаются обычные в таких
случаях суета и крики, после чего приходит наконец объясне-
ние, звучащее почти что насмешкой: виной всему оказалась
рыба — огромный сабало, попавший под винт, и нам стоит не-
мало усилий веслами очистить лопасти от кровавого месива
плоти и чешуи. Каких же размеров мог быть этот сабало-ка-
микадзе, если так перепугал нас всех?
И вот мы в Сан-Карлосе, где ждет нас авиетка, чтоб везти
обратно в Манагуа. Я думаю о рыбе, вспоминаю тигра, снова
вижу перед глазами широкую сверкающую гладь Сан-Хуа-
на. Чрезмерность стала здесь мерой вещей. Как и по всей
стране, говорю я себе, пристегивая ремень, который в авиет-
ках всегда кажется бесполезным. Маленькая Никарагуа,
земля людей, живущих бок о бок с тиграми, рыб, подбиваю-
щих катера, народа, что каждый день мерится силами с про-
тивниками куда могущественней его. С воздуха я еще раз ви-
жу Солентинаме под вызолоченным вечерним небом. Там
теперь мир и снова расцветет очарование простодушного и
315
Хулио Кортасар
мудрого народного творчества, с рыбами и тиграми, напи-
санными и изваянными детьми, женщинами, рыбаками. Все
там ищет свой путь, свое трудное равновесие. Тропики, на-
шедшие свою тропку среди стольких лишений и отсталости,
тропики для народа истинно свободного внутренне и наруж-
но. Путь будет долгим, товарищ. Но мальчик-с-пальчик на-
всегда натянул сапоги.
Никарагуа, февраль 1983 г.
ПИСАТЕЛЬ И ЕГО ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
В ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ
Если эти страницы прозвучат как доклад, то лишь по мо-
ей вине и к глубокому моему сожалению. Я поднимаюсь на
трибуну, вокруг которой собралось столько любимых и по-
читаемых друзей, с чувством человека, входящего в дом или
в кафе, где эти друзья ждут его для беседы. Но я знаю себя
достаточно, чтобы сознавать, что одного появления на подмо-
стках, ставящих меня физически выше остальных (хотя то же
почти всегда происходит со мной и на уровне пола), оказыва-
ется довольно, чтобы полностью лишить меня естественности
и даже связности устной речи; будучи не в состоянии размы-
шлять вслух, я вынужден записывать то, что предпочел бы из-
лагать с непринужденностью, которой так восхищаюсь в дру-
гих. И если я начинаю с объяснения необходимости в этих
листках, то потому, что хотел бы, чтоб никто не усмотрел в
них притязания на стилистическую значительность; я бесе-
дую с вами, а не читаю доклад.
Уже немало лет многие из присутствующих здесь сталки-
ваются с проблемой, обусловившей нынешнюю встречу, и в
частности с тем, о чем собираюсь говорить я: деятельность
писателя в Латинской Америке. Нет нужды повторять поня-
тия, уже более чем ясные для каждого ответственного интел-
лигента, разумея под ответственностью осознание необходи-
мости свободы и самоопределения для наших народов и
решимость участвовать в процессе, ведущем народы к ним
или упрочивающем их, если они уже достигнуты. Старые
споры об обязательствах писателя на сегодняшний день бла-
316
Никарагуа, беспощадно-нежный край
гополучно преодолены, на смену им пришла конкретная
проблематика. Что еще делать сверх того, что мы уже дела-
ем, как усилить наше вмешательство в область политики — в
качестве совершенно особой группы работников умственно-
го труда, — как изобрести и использовать новые формы кон-
такта, которые уменьшили бы огромный пробел, отделяю-
щий писателя от тех, кто все еще не может стать его
читателем? Как бы бездарны ни были многие из нас в том,
что касается практики, — а я думаю, таких среди нас боль-
шинство и стыдиться этого не следует, поскольку наша
практика иная, — сегодня уже никто не может закрывать
глаза на важность этого этапа, на котором теоретические
анализы оказываются исчерпанными и открывают путь к
формам деятельности, к прямому вмешательству. Как инже-
неры литературного творчества, как проектировщики и ар-
хитекторы слова мы имели достаточно времени на то, чтоб
вообразить и рассчитать своды с каждым днем все более не-
обходимых мостов между продуктом интеллектуального
труда и его адресатами; настало время навести эти мосты в
действительности и зашагать над пространством, обращая
его в тропу, в непосредственное общение, в литературу по-
знания для нас и в познание литературы для наших народов.
Мост — как образ и как реальность — почти столь же стар,
сколь сам человек. Мостом всегда становилась поэма, музы-
кальное произведение, роман или картина. Что тут менее но-
во, так это понятие такого моста, который, начинаясь на бе-
регу, населенном этими романами, картинами и музыкой,
протягивался бы к другому берегу, куда ничего из всего это-
го не пришло или не дошло.
К примеру, мосты, которые протягивают издатели, соеди-
няют писателей с читателями, но в стороне от этих маршру-
тов открываются пустыни одиночества и разобщенности,
быть может не столь значительные в такой стране, как эта, но
поистине ужасающих масштабов в Латинской Америке в це-
лом. И потому понятие деятельности, объединившее нас се-
годня, неизбежно строится на чем-то таком, что урбанистиче-
ские иллюзии, элитарный гуманизм и чистенькая совесть
интеллигентов предпочли не заметить или обойти молчани-
ем, подобно тому как столько правительств и политик окапы-
317
Хулио Кортасар
ваются в радиусе столиц или городских центров, отгоражива-
ясь от неисчислимых народов, окружающих их в безмолвии
невежества, угнетения и разобщенности или, одним словом,
отчужденности.
В НИКАРАГУА
КУЛЬТУРА ПОКОНЧИЛА С ЯРЛЫКАМИ
Еще три недели назад я находился в Никарагуа, где в оче-
редной раз встречался с теми, кто лучше других знает по-
следствия ханжеского представления о культуре, той дис-
криминации, что проводила династия тиранов, следуя
старому принципу, согласно которому невежество большин-
ства способствует обогащению немногих.
На протяжении вот уже трех лет сандинистское прави-
тельство отдает все силы искоренению неграмотности как
первой ступени на пути приобщения всего народа к понима-
нию человеческого существования, принципиально новому
во всех своих интеллектуальных, эстетических и политиче-
ских аспектах. Не случайно в этом правительстве есть писате-
ли масштаба Эрнесто Карденаля и Серхио Рамиреса, такие
знатоки пластики и поэзии, как Мигель д'Эското и Томас
Борхе; не случайно один из молодых партизанских вож-
дей — команданте Омар Кабесас — публикует книгу, в кото-
рой свидетельства борьбы против Сомосы заключают в себе
действенность, редкую в этом жанре; не случайно целая
плеяда писателей и художников принимает столь непосред-
ственное участие в повседневной работе этой маленькой
страны, которой с каждым днем все больше угрожают Со-
единенные Штаты и их сообщники. Не случайно именно те,
кого я назвал, наводят первые культурные мосты между го-
родом и внутренней частью страны, между создателями, ог-
раниченными до недавнего времени избранным кругом чи-
тателей, и той массой, которая день за днем и шаг за шагом
начинает открывать, что жизнь есть не только вопрос выжи-
вания, что работа не должна превращаться в кошмар, не да-
ющий спать по ночам, и что думать — это гораздо больше,
чем мозговать над полученными мыслями, над пережитками
и предрассудками.
318
Никарагуа, беспощадно-нежный край
Если я сейчас упоминаю о Никарагуа с некоторыми по-
дробностями, это потому, что вопрос о деятельности стано-
вится много насущнее, когда входишь в непосредственный
контакт с одной из многих латиноамериканских реально-
стей, в которых наша работа так настоятельно необходима.
Начать с того, что, по моему крепнущему убеждению, ни-
карагуанская интеллигенция все теснее соединяет свою
профессиональную работу с широчайшей общественной
деятельностью в качестве руководителей, ответственных со-
трудников или даже просто собеседников на бесчисленных
встречах, «круглых столах», лекциях, информационных сле-
тах и народных собраниях. И если это кажется возможным
только в условиях революционной перестройки, как в Ни-
карагуа, то все же годится для того, чтобы показать на кон-
трасте, до какой же степени несвободен писатель в других
странах от своеобразного ярлыка, отличающего его от ос-
тальных, и для того, чтобы задаться наконец вопросом — на-
сколько же мы в своей деятельности, где б мы ни жили, еще
далеки на сегодняшний день от того, чтобы раз от разу все
упорней проецировать себя именно на латиноамериканскую
сцену — физически, лично, когда это возможно, или же при-
давая нашим произведениям новые свойства, большую про-
никающую способность, что, не нарушая их подлинности и
своеобразия, позволило бы им шире и глубже просачиваться
в те слои, для которых они могут быть полезны. Излишне го-
ворить, что я не призываю к легковесности, к упрощению, ко-
торого столькие еще требуют во имя этого самого проникнове-
ния в народ, не понимая, что любая форма интеллектуальной
опеки есть разновидность скрытого презрения. Передовая ин-
теллигенция всегда неудержима, и никто никогда не добьется,
чтобы настоящий писатель опустил прицел своего творчества,
ибо этот писатель знает, что символом, знаком человека в ис-
тории и в культуре является восходящая спираль; задача же
состоит в том, чтобы стимулировать и облегчать как непосред-
ственный, так и опосредствованный путь к культуре, дабы эта
спираль чем дальше, тем больше становилась творением всех,
чтобы темпы восхождения возрастали тем приумножением,
когда каждый — создающий и принимающий — отдает макси-
мум своих возможностей.
319
Хулио Кортасар
Но я уже сказал, что мы оставили позади теории и что
пора браться за дело. И потому мне хотелось бы поддер-
жать эту жажду деятельности самым действенным спосо-
бом, какой возможен и, главное, необходим в настоящих
условиях.
Не так давно в выступлении, отголоски которого до сих
пор не утихли, министр культуры Франции заявил в Мехи-
ко, что культура, не связанная теснейшим образом с пульсом
народной жизни, — включая сюда не только этническое свое-
образие, но и исторический и политический выбор, не явля-
ется подлинной культурой. Если это определение само по
себе и не ново, то впервые звучит оно с подобной силой, сде-
ланное правительством, намеревающимся следовать ему на
практике, брошенное словно вызов тем фальшивым, стаби-
лизующим или дестабилизующим — смотря по надобно-
сти — культурам, которых столько знает и от которых так
страдает Латинская Америка. Эта точка зрения, до сего-
дняшнего дня, казалось, присущая исключительно нашей
интеллектуальной среде и звучавшая только в книгах, до-
кладах или в учебных классах, ныне ударом копья врывает-
ся на самую подходящую сцену — континент обокраденных,
порабощенных, обескультуренных культур, культур мино-
ритарных и элитарных, как это ни дико, культур для куль-
турных людей. И потому, когда меня спрашивают о наших
задачах в этой области, я отвечаю только, что нужно преодо-
леть старое понятие культурного, эту застывшую недвижи-
мость, и сделать возможное и невозможное, дабы превратить
ее в движимое имущество, в элемент коллективной жизни,
который бы имел предложение и спрос, отдавался бы, и при-
нимался, и обменивался, и видоизменялся, как то происхо-
дит у нас с обычными предметами потребления — с хлебом,
с велосипедами, с обувью.
Но каким же образом? — спрашиваю я себя, как, думаю,
спрашивают многие из здесь присутствующих. Как нам, ин-
теллигенции, извлечь культуру из культуры, из ее скорлупы,
охраняемой словарями и теми, кто сам еще живет, замкнув-
шись в скорлупе умственной элитарности, кажущейся им
неотделимой от поэзии, от творчества?
320
Никарагуа, беспощадно-нежный край
ЗА САМОКРИТИЧНОСТЬ
В ОТНОШЕНИИ СТЕРЕОТИПОВ
Начало ответу на этот вопрос уже было положено в по-
следние годы. Ныне в Латинской Америке редки ответствен-
ные писатели, что за пределами своего творчества не участ-
вовали бы тем или иным образом в политических процессах,
которыми охвачены их народы, или непосредственно, как в
случае названных мной никарагуанцев, или занимаясь па-
раллельно журналистской работой (чему блестящим приме-
ром может служить Гарсиа Маркес), либо же сотрудничая с
национальными и интернациональными организациями, бо-
рющимися за права человека и самоопределение народов, не
говоря уже о множестве иных литературных и экстралитера-
турных задач, касающихся солидарности, поддержки или
обличения — смотря по случаю. Эти занятия, охватывающие
с каждым днем все большее число интеллектуалов, работаю-
щих вкупе с юристами, политическими и экономическими
руководителями и социологами, составляют, на мой взгляд,
некий первый этап деятельности, сегодня уже широко изве-
стный, на котором доминирующим символом может, пожа-
луй, служить Трибунал Бертрана Рассела.
При всем том, к сожалению, растущее вмешательство интел-
лигенции в самый предмет истории и в латиноамериканские
народные процессы было до сегодняшнего дня ограничен-
ным — частично в силу особенностей, специфики самой дея-
тельности, частично же из-за заслона, выставленного палаче-
скими режимами нашего континента и их бдительным
северным крестным отцом на пути этой передачи энергии, сти-
мула, влияния, которое такая деятельность могла и должна бы-
ла бы иметь в народных массах. Потому-то нам в повседневной
работе следует найти новые формы контакта, открыть новые
виды коммуникации на всех уровнях, и вот тут-то стереотипы
нашей профессии (или призвания, если угодно, но с оговоркой,
что писать—это не только призвание, но передача, общение), —
и вот тут-то наши стереотипы требуют от нас самих глубокой
критики, на которую не все мы оказывались способны до сего-
дняшнего дня.
321
Хулио Кортасар
НЕ ВСЕ СЛОВА...
То, о чем я собираюсь говорить далее, может показаться
ребячески-несерьезным, но, коли старая поговорка гласит,
что дитя есть отец человека, стоит ли молчать во имя взрос-
лой серьезности, далеко не всегда ведущей нас лучшим пу-
тем? Вы, вероятно, уже обратили внимание, что я воздержи-
ваюсь сегодня от каких-либо вторжений или отступлений в
область литературы, и единственное исключение будет при-
звано лишь еще сильнее подчеркнуть эту дистанцию. Хочу
напомнить всего-навсего, что в 1812 году поэта Шелли, ох-
ваченного в точности теми же чувствами, что волнуют сего-
дня нас, желание сколь можно шире распространить свои
революционные идеи побудило бросать в море бутылки и
запускать в воздух шары с посланиями, адресованными всем
тем, кто их обнаружит. Эта кажущаяся эксцентричность сто-
ила ему жесточайших нападок истеблишмента того времени,
положивших начало политической травле, вынудившей его
в конце концов покинуть страну, и худшим из обвинений его
врагов было обвинение в несерьезности.
Я ссылаюсь на одного из моих любимых поэтов, думая о
том, что два года назад, во время проходившей в Польше
встречи солидарности с народом Чили, я предложил — пола-
гаю, с той же несерьезностью, что и Шелли, — кой-какие
конкретные шаги, могущие успешно заменить множество
трибунных заверений, отнюдь не всегда идущих далее слов и
тех, кто ими довольствуется. Я посоветовал, например, что-
бы вместо сетований на цензуру, введенную Пиночетом на
книги, издаваемые в Чили или ввозимые из-за рубежа, каж-
дый из нас постарался отправлять морским путем, который
так дешев, посылки с книгами на имя людей, способных за-
няться их распространением; и сегодня мне известно, что та-
ким образом многие молодые чилийцы имели и имеют воз-
можность читать то, что кое-кто из нас потрудился занести и
сдать на почту в двух шагах от своего дома, как делаем мы
это ныне для никарагуанского народа — по причинам совер-
шенно иным, но не менее настоятельным.
Тогда же я упомянул и о возможности улучшить корот-
коволновые радиопередачи на Чили, Аргентину и Уругвай,
322
Никарагуа, беспощадно-нежный край
и не только как источник достоверной информации обо
всем, что утаивают или искажают правительства этих стран
(война на Мальвинах только что дала нам чудовищный
пример того, как можно обманывать целый народ даже по-
сле окончательной катастрофы), но и как возможность жи-
вого присутствия находящихся в изгнании писателей, чей
голос и творения могли бы достичь тысяч слушателей,
страдающих от местной цензуры на печать, радио и телеви-
дение.
НОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ДЛЯ СБЛИЖЕНИЯ
Не серьезно ли, не значительно ли все это? Многие из
нас записывались на кассеты, беспрепятственно ввозимые
в наши страны и обладающие ценностью одновременно ин-
теллектуальной и политической, и многие из нас прибега-
ли уже к возможностям видеотехники, дабы размножить
свое присутствие, свое приближение. Почему же авторы, пи-
шущие статьи, что почти никогда не доходят в их страны, не
пользуются видеоаппаратурой, с каждым днем все более
доступной и многочисленной в работе латиноамерикан-
ских борцов, чтобы с ее помощью легко обойти заслоны
цензуры? Я только что сделал это для сальвадорских бойцов
и знаю многих товарищей, делающих это для Гватемалы, Ар-
гентины и Чили. Если верно, что воображение — наше луч-
шее оружие для взятия власти, — понимая под властью бо-
лее тесное и действенное участие в борьбе народа за свою
самобытность и подлинную судьбу, — то наша деятель-
ность должна строиться на основе средств более эффектив-
ных, чем обычно, менее стереотипных, чем те, что диктуют-
ся нашими традиционными ярлыками новеллистов,
поэтов, романистов и эссеистов, и все это — не отступая ни
на шаг от своей индивидуальности, но изыскивая способ
донести свой голос туда, куда никогда ему не дойти, если
мы не оставим наезженной колеи нашего старого замкнуто-
го маршрута, сколь бы прекрасным, передовым и смелым
ни был бы он сам по себе.
323
Хулио Кортасар
ДЕЙСТВЕННОСТЬ ГРАФИЧЕСКОГО РАССКАЗА
И потому, ведя разговор на подобном уровне, я надеюсь,
что никто не улыбнется иронически, если я упомяну и о воз-
можностях так называемого комического ряда, комикса, ко-
торый обязан своим именем неудачному переводу с англий-
ского и который правильнее было бы звать графическим
рассказом. Мы знаем, что забавные рисунки сатирического
содержания — то, что англосаксы именуют сагйэопз1, — с не-
запамятных времен доказали свою политическую действен-
ность даже в странах, где цензура расправляется со всем, что
полагает серьезным, однако оказывается вынужденной про-
пускать то, что всего-навсего смешно, но за чем в действи-
тельности таится серьезность, которую народ безошибочно
разгадывает и ассимилирует.
К сожалению, очевидно, что этим столь важным искусством
не владеем мы, писатели, не способные, как правило, ни при-
думать тему подобного рода, ни тем паче нарисовать ее. Ко-
микс же предполагает почти всегда сотрудничество художни-
ка и писателя; это как застывшее кино, рассказ, в котором
соучаствуют изображение и текст, сценарий, где все его интел-
лектуальное содержание и персонажи представлены пером,
способным вдохнуть в них жизнь и связать их с восприятием
читателя-зрителя. У этого жанра есть блестящие представите-
ли почти во всех латиноамериканских странах, но индивиду-
альное творчество таких талантов, как Риус в Мексике, Кино в
Аргентине, и многих других, несомненно, хорошо вам извест-
ных, открывает возможность повысить его действенность, если
писатели объединятся с художниками и поставят создание ко-
миксов на уровень не меньший, чем у художественной литера-
туры. Несколько лет назад я украл мексиканский комикс, бес-
церемонно выставлявший меня самого одним из персонажей
приключений Фантомаса, этого своеобразного супермена,
обожаемого тысячами простых читателей, и с помощью друзей
опубликовал подложный аналог, подлинной задачей которого
было обличение транснациональных корпораций и разоблаче-
ние грязной игры ЦРУ в Латинской Америке. Издание разо-
1 Шаржем, карикатурой {англ.).
324
Никарагуа, беспощадно-нежный край
шлось мгновенно, — разумеется, благодаря Фантомасу, кото-
рый в очередной раз влез в окно, а не в дверь к своим читате-
лям, но теперь уже с целью очень далекой от той, что снискала
ему такую славу в Мексике.
ПИСАТЕЛИ И СРЕДСТВА КОММУНИКАЦИИ
И раз уж мы затронули эту тему, почему не упомянуть еще
один бич наших дней, могущий стать прекрасным культур-
ным посланием, — я говорю о фотороманах. Умный союз пи-
сателей и фотографов открывает широчайшую дорогу к на-
родному воображению, тогда как всем нам хорошо известно,
что печатают ныне журналы, оглупляющие тысячи просто-
душных читателей и набивающие карманы корпораций.
И наконец, остается назвать самое поразительное, самое умо-
помрачительное, самое оперативное оружие: телевидение.
Мне сразу возразят, что оно, как и кинематограф, находится в
руках большого капитала и что никто не бывает допущен в его
святилища без предварительной цензуры промывателей мозгов;
но в Латинской Америке есть и страны — как Куба и Никара-
гуа, — располагающие каналами, которые принадлежат наро-
ду и служат народу, хотя грустно видеть, что в большинстве
случаев их работа до сих пор строится по законам наимень-
шего сопротивления и конформизма — лишь потому, что пи-
сатели, художники, все мы, со всеми нашими ярлыками, ока-
зались не способны до сегодняшнего дня взять приступом
эти редуты, откуда подлинная культура зашагала бы в самые
отдаленные и обездоленные места. Единственными, быть мо-
жет, достойными исключениями в области искусства явля-
ются театр и кино, поскольку в Латинской Америке в них с
каждым днем все сильнее революционный акцент; приятно
быть вправе сказать, сколь значителен их пример сегодня,
когда мы, немного растерянные, ставим перед собой вопрос о
возможных формах деятельности интеллигенции.
Как хорошо известно писателям, случай — наш лучший
Вергилий в этой исторической преисподней, где мы живем,
и он-то и открыл мне на днях несколько страниц венесуэльско-
го писателя Луиса Бритто Гарсиа, который, выступая на встре-
че, состоявшейся в Манагуа в июле прошлого года, сказал
325
Хулио Кортасар
изумительные слова по поводу изолированности культуры в
Латинской Америке. Я хочу процитировать несколько строк
из его доклада, написанных с мастерством, присущим толь-
ко ему; коснувшись усилий транснациональных корпораций
и средств коммуникации, направленных на культурное ра-
зобщение стран региона, и показав, что единственная прием-
лемая ими культура на нашем континенте — империалисти-
ческая, не желающая знать человека, эксплуатирующая и
дискриминирующая его, Бритто Гарсиа заметил: «Все это
ставит перед латиноамериканским интеллигентом задачу
использовать в своих целях средства массовой коммуника-
ции — даже в странах, где нет близкой революционной пер-
спективы. Немало высокочтимых мнений утверждало право
автора отмежевывать свое творчество от любого рода борь-
бы ради чистоты эстетического содержания. Мы же, напро-
тив, считаем, что неотложность момента обязывает интелли-
гента к тройному участию: работать в прогрессивных
политических организациях, быть ангажированным в твор-
честве и бороться за включение своего творчества в реаль-
ную сферу средств массовой коммуникации, — предваряя
тем самым политическую революцию, которая и поставит их
в конце концов на службу народу. Ибо до тех пор, пока по-
литика не обеспечит культурного освобождения нашей Аме-
рики, культура должна будет прокладывать путь политиче-
скому освобождению*.
ЗА ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ,
ОТКРЫТУЮ ВО ВСЕХ НАПРАВЛЕНИЯХ
Я отлично понимаю, что можно спорить о нюансах этого
тройного участия, и сам, например, отнюдь не думаю, что ан-
гажированность должна неизменно присутствовать в твор-
честве писателя, поскольку у автора, которого народ призна-
ет своим, даже чистый вымысел приобретает свойство
революционных дрожжей. Однако, как и Бритто Гарсиа, я
тоже считаю, что наша деятельность должна вестись во всех
направлениях согласно склонностям и возможностям каж-
дого и что отмежевывать свое творчество от какого бы то ни
было участия, борьбы означало бы повернуться спиной к
326
Никарагуа, беспощадно-нежный край
своим народам ради мнимых абсолютных ценностей, кото-
рые ураган нашего злободневного времени обращает в па-
лую листву и забвение. Мы слишком хорошо знаем, что в
Латинской Америке хватает писателей, не чурающихся яр-
марки издательского тщеславия и наград льстящего им при-
вилегированного общества, упрямо не желающих выходить
из анахронических убежищ своих башен из слоновой кости.
Ничего не сделали и не сделают они для того, чтобы однаж-
ды не обрушился на них самих огонь напалма или нейтрон-
ная бомба; можно подумать, они верят, основываясь на эзо-
терических чтениях, что слоновая кость сбережет их от
радиации.
Я мог бы и далее предлагать различные виды деятельно-
сти, как, например, соединение народной музыки с текстами,
которые освободили бы ее от слезливости, пошлости, кон-
формизма, продолжающих в значительной степени оста-
ваться коммерческой нормой и простодушно усваиваемых
народом. Так называемые песни протеста, как и песни ку-
бинской «новой тровы», а также многих испанских и других
авторов уже открыли нам дорогу, и сам я, например, знаю,
что несколько танго, которые мы написали в Париже с ар-
гентинскими друзьями и которые, разумеется, были запре-
щены в Рио-де-ла-Плате, до сегодняшнего дня живут в па-
мяти тех, до кого они дошли нелегальным путем. Но я
остановлюсь на этом, ибо все, что я говорю, не лекция, а спо-
соб конкретизировать сколь можно лучше надежду и при-
внести в эту встречу, как она того от нас требует, нечто боль-
шее, нежели просто теоретические идеи. Я закончу, высказав
другую надежду — относительно деятельности основопола-
гающей, о которой я не могу не сказать и которая самым не-
посредственным образом касается неисчислимого множества
латиноамериканцов, живущих в изгнании в стольких частях
света. Если это изгнание и будет иметь какой-то смысл, то не
в силу негативности, сопутствующих ему страданий и нос-
тальгии, но благодаря полной переоценке ценностей, что
придаст ему, изгнанию, ту силу, которою так страшен буме-
ранг: силу возвращения. Каждый, кто не потерял еще жела-
ния вернуться, может и должен поставить свои способно-
сти и свое воображение на службу народу, и здесь перед
327
Хулио Кортасар
интеллигенцией открываются не только возможности вро-
де перечисленных мной сегодня, но все средства, что смо-
жет найти их собственная фантазия, неизменно способная от
написанной страницы, от романа или поэмы обратиться к бо-
лее чем когда-либо требующей внимания, как никогда значи-
тельной сфере латиноамериканской реальности — этой бес-
предельной книге, которую мы можем писать все вместе и
для всех вместе.
ЧТОБЫ НЕ БРОСАТЬ СЛОВА В ПУСТОТУ
Какими бы жестокими ни могли показаться мои слова, я
еще раз повторю, что изгнание обогащает тех, кто всегда на-
чеку и держит глаза открытыми. Мы вернемся в свои земли
менее островными, менее националистичными и эгоистич-
ными; но за возвращение нужно бороться уже сейчас, и луч-
ший для того способ — это проецируя себя в работу, в кон-
такт, неустанно делясь тем внутренним обогащением,
которое находим мы на чужбине. Так и нынешним семина-
ром дружественных писателей, среди которых столько жи-
вущих в изгнании, мы обязаны благородному начинанию
университета, существующего на испанской земле, который
пожелал и меня принять в свое лоно и соединил с теми, кого
я люблю и почитаю.
Моя благодарность за это будет понятна, если я скажу, что
моя самая глубокая надежда состоит в том, чтобы наша
встреча уже явилась полезным шагом в той деятельности,
которая нас заботит. Ибо важна не встреча сама по себе, но
ее проекция на одинокую Латинскую Америку миллионов
людей, для которых не существуют встречи, не существуют
книги, не существуют мосты. И если каждый из нас поможет
донести ее до наших народов всеми доступными ему средст-
вами — тогда мы не напрасно приезжали в Ситжес, тогда мы
говорили не в пустоту.
ПРИМИ
ЗАХВАЧЕННЫЙ ДОМ
Дом был нам по душе: просторный и старый (сейчас ста-
рые дома продают как можно выгоднее, а затем они идут на
слом); он хранил память о наших прадедах, о дедушке по от-
цовской линии, о наших родителях и нашем детстве.
Мы жили в доме только вдвоем: я и Ирена; чистое безу-
мие, конечно, — места с лихвой хватало на восьмерых. Вста-
вали в семь, наводили повсюду чистоту, часов в одиннадцать
я отправлялся на кухню, а Ирена заканчивала уборку в ком-
натах. В полдень, всегда ровно в двенадцать, садились завт-
ракать; а потом — помыл посуду, и считай, что весь день сво-
боден. Было приятно есть и думать о нашем прохладном и
тихом доме, о том, что мы содержим его в чистоте и порядке.
Иной раз мы начинали верить, что это именно дом не позво-
лил нам обзавестись семьями. Ирена — без каких-либо важ-
ных причин — отказала двум претендентам на ее руку; моя
Мария Эстер умерла до того, как мы решились на телесную
близость. Нам с Иреной было под сорок, и мы примирились
с мыслью, хотя и не высказывали ее вслух, что наше затвор-
ничество, молчаливое и чистое единение сестры и брата,
станет — и при этом не худшим — завершением рода, с не-
запамятных времен жившего в этом доме. Когда мы умрем,
владельцами дома станут ленивые и угрюмые кузены, они
разрушат его и продадут и кирпичи, и землю; но пожалуй,
будет более справедливо, если мы сами, пока не поздно, ра-
зорим родовое гнездо.
Ирена по природе своей — тихоня: как бы не причинить
кому беспокойства. После завтрака она уходила к себе в
спальню и остаток дня, сидя на софе, вязала. Не могу взять в
толк, зачем она столько вязала; женщины, как мне кажется,
вяжут для того, чтобы под этим предлогом ничего более не
делать. Но Ирена не такова; она всегда вязала только необ-
ходимое: что-либо на зиму, носки для меня, жилеты и пеле-
331
Хулио Кортасар
ринки для себя. Случалось, если ей что-то не нравилось —
она в одну минуту распускала только что связанную жилет-
ку; забавно было наблюдать, как пушистая шерсть в корзин-
ке пытается часами сохранить свою прежнюю форму. По
субботам я отправлялся в центр купить для сестры шерсть;
Ирена доверяла моему вкусу, ей нравились подобранные
мною цвета, и еще ни разу мне не пришлось возвращать в ма-
газин хоть какой-либо клубок. Пользуясь случаем, я заходил
по субботам и в книжные магазины, но всегда напрасно: но-
винок французской литературы не было. После 39-го года
ничего стоящего из книг в Аргентину не поступало.
Но я — ничем не примечательная личность, и речь не обо
мне, а о доме: о доме и об Ирене. Что бы она делала, если бы
не вязала? Можно постоянно перечитывать одну и ту же
книгу, но если пуловер связан — второго точно такого же
при всем желании не сделаешь. Однажды я выдвинул ниж-
ний ящик нашего комода из камфарного дерева и увидал: он
доверху полон белыми, зелеными, сиреневыми шарфами.
Пересыпанные нафталином, шарфы были сложены в стоп-
ки, словно в галантерейной лавке; я не рискнул спросить
Ирену, что она собиралась с ними делать. Нужды в деньгах
мы не испытывали, они приходили из поместья каждый ме-
сяц — и с каждым разом все больше. Просто-напросто Ире-
на любила вязать; она орудовала спицами с удивительной
ловкостью, и я мог часами смотреть на ее руки, похожие на
серебристых ежиков, на беспрерывно мелькающие спицы и
клубки, перекатывающиеся в корзинках, стоящих на полу.
Красота, да и только.
Но надо описать, какой у нас был дом. В его главной час-
ти — столовая, зала с гобеленами, библиотека и три огром-
ные спальни; окнами они выходили на Родригес Пенья.
Массивная дубовая дверь в коридоре отделяла эту часть до-
ма от нашего флигеля, в нем — ванная, кухня, наши спальни
и холл; в холл выходили двери наших с Иреной спален и
коридор. Дом начинался с прихожей, она была украшена
майоликой и дверь из нее вела в холл. То есть, войдя в дом,
открываешь дверь прихожей и попадаешь в холл; слева и
332
Захваченный дом
справа — двери наших спален, а прямо — вход в коридор;
пройдя по коридору, открываешь дубовую дверь и ока-
зываешься в главной части дома; но можно — перед са-
мой дверью — свернуть налево, в боковой коридорчик, и
тогда попадаешь на кухню и в ванную. При открытой
двери было хорошо видно, сколь огромен дом, при за-
крытой — казалось, что очутился в современной кварти-
ре, из тех, где и не повернуться; мы с Иреной жили во
флигеле и ходили в главную часть дома только наводить
чистоту — немыслимо, до чего быстро пылится мебель.
Буэнос-Айрес — город вроде бы чистый, но обязан он
этим лишь своим жителям, и никому другому. Пыли по-
лон сам воздух, и едва поднимется ветер, она уже повсю-
ду: на мраморе консолей и в узорах скатертей; смахнешь
ее метелкой — она, повисев в воздухе, почти тотчас сно-
ва покрывает и мебель, и пианино.
Все произошло просто, без какой-либо театральщины — я
хорошо помню тот вечер. Ирена вязала в спальне, было во-
семь, я захотел выпить мате. Прошел по коридору до приот-
крытой дубовой двери и, повернув в коридорчик налево, ус-
лышал какой-то шум в столовой или в библиотеке. Шум был
неясный, глухой, словно бы опрокинули на ковер стул или
шепчутся. Тотчас или секундой позже я услышал: шум нара-
стает, приближается. Я бросился со всех ног к дубовой две-
ри и поскорее, с силой захлопнул ее; по счастью, ключ был
с моей стороны двери, кроме того, я для пущей верности
задвинул засов.
Прошел на кухню, вскипятил воду для мате и, войдя с
подносом к Ирене, сказал:
— Дверь в коридоре пришлось закрыть на ключ. Та часть
дома захвачена.
Сестра уронила вязание и посмотрела на меня — глаза ее
были серьезны и утомлены.
— Ты уверен?
Я кивнул: да.
— Ну что же, — сказала Ирена, подбирая спицы, — будем
жить здесь.
333
Хулио Кортасар
Я не спеша заварил мате, сестра вновь принялась за рабо-
ту—но отнюдь не сразу. Она вязала тогда серый жилет; мне
он очень нравился.
Первые дни помнятся нам тягостными — в захваченной
части дома осталось многое из того, что нам с Иреной было
дорого. В частности, мои французские книги, все они были в
библиотеке. Ирена сожалела о скатертях и теплых шлепан-
цах. Я печалился о можжевеловой трубке; сестра, я полагаю,
не раз вспоминала про травную настойку. Часто (но это бы-
ло только в первые дни) мы задвигали какой-нибудь ящик
комода со вздохом:
— Не здесь.
Это мы говорили о чем-либо, что осталось в захваченной
части дома.
Но кое в чем мы даже выгадали. Времени на уборку стало
уходить гораздо меньше: мы вставали полдесятого, а к один-
надцати нам по дому и делать уже ничего не оставалось.
Ирена приходила на кухню и помогала мне готовить завт-
рак. Поразмыслив, мы решили: я занимаюсь завтраком, а
Ирена в это же время — ужином. Лучше не придумать: по ве-
черам так неохота вылезать из спален и тащиться на кухню.
Теперь мы ставили поднос с холодным ужином на столик в
спальне Ирены.
Сестра обрадовалась: больше времени оставалось на вяза-
ние. Но я слонялся по дому как неприкаянный — я остался
без книг; чтобы не огорчать сестру и скоротать время, занял-
ся папиной коллекцией марок. Каждый из нас развлекался
как мог; почти все дни я сидел в спальне Ирены — мне там
было уютно. Иногда сестра говорила:
— Посмотри, какая у меня петля получилась. Чем не три-
листник?
А я подвигал кляссер к ней поближе, и она разглядывала
на марках почтовые штемпели Эупана и Мальмеди. Нам бы-
ло хорошо, и постепенно мы разучились думать. Можно
жить и бездумно.
334
Захваченный дом
(Иногда Ирена разговаривала во сне — и тогда я тотчас же
просыпался. Я так никогда и не смог привыкнуть к ее ночно-
му голосу, голосу механической куклы или попугая, голосу,
рожденному сновидениями, а не гортанью. А Ирена говори-
ла: я так ворочаюсь во сне, что с меня сползает одеяло. Наши
спальни находились по разные стороны холла, но ночью в
доме был слышен любой шорох. Лежа часто без сна, я слы-
шал, как сестра дышит, кашляет, включает вентилятор — она
тоже не спала.
По ночам в дохме царила почти полная тишина. Днем его
наполняли различные шумы, металлическое позвякивание
спиц, шелест листов кляссера. Как я уже говорил, дверь в ко-
ридоре была дубовая, массивная. Кухня и ванная примыкали
к захваченной части дома, и когда мы находились на кухне, то
старались говорить как можно громче, а Ирена подчас напе-
вала детские песенки. Впрочем, на кухнях обычно и так все-
гда шумно из-за возни с посудой. Только изредка, будучи на
кухне, мы молчали; но когда мы были уже в спальнях или в
холле — дом всегда заполняли тишина и полумрак, и мы да-
же ходить старались как можно тише, чтобы не побеспокоить
друг друга. Наверное, поэтому, когда Ирена разговаривала во
сне, я тотчас же просыпался.)
Все повторялось изо дня в день почти без изменений — до
самого финала. Однажды вечером, перед тем, как лечь спать,
я захотел пить и сказал Ирене, что схожу на кухню за водой.
Еще с порога спальни (сестра вязала) я услышал шум на
кухне, а может быть, и в ванной — точно определить было
невозможно. Ирена увидела, что я замер на пороге, и молча
подошла ко мне. Мы прислушались: вне всякого сомнения,
шум доносился не из-за двери в коридоре, а из кухни, ванной
или из коридора — по эту сторону дома.
Мы даже не взглянули друг на друга. Я схватил сестру за
руку и, не оборачиваясь, потащил в прихожую. Глухой шум
за нашей спиной становился все громче. В прихожей я с си-
лой захлопнул дверь. Стало абсолютно тихо.
— Захватили и эту часть дома, — сказала Ирена. Шерстя-
ные нити тянулись за ней по полу, исчезали за дверью при-
335
Хулио Кортасар
хожей. Поняв, что клубки остались по ту сторону двери,
Ирена разжала руки, вязанье упало — сестра на него и по-
смотреть не захотела.
— Ты ничего не успела взять с собой? — зачем-то спросил я.
— Ничего.
То, в чем мы были, — это все, что у нас было. Я вспомнил,
что в моей спальне, в шкафу, лежат пятнадцать тысяч песо.
Но возвращаться за ними — уже поздно.
Часы на моей руке показывали одиннадцать. Я обнял Ире-
ну за талию (кажется, сестра плакала), и мы вышли из дому.
Со вздохом сожаления прощаясь с домом, я запер входную
дверь и бросил ключ в канаву. Хотя вряд ли какому-нибудь
воришке взбредет на ум забираться в дом — в такое время и в
уже захваченный дом.
ПРИМЕЧАНИЯ
В настоящий том вошли произведения Кортасара, разнообраз-
ные по жанрам и в большинстве своем прежде не известные русско-
му читателю. Это — три пьесы, ряд рассказов 30-70-х годов, из-
бранные стихи из сборника «Эпомы и мэопы». Завершают книгу
несколько кортасаровских эссе о литературе и современном мире.
ПЬЕСЫ
ЦАРИ
Пьеса (или как ее еще называют — драматическая поэма в про-
зе) «Цари» — одно из первых произведений Кортасара, появив-
шихся в печати. Она была опубликована в 1947 году в журнале
«Анналы Буэнос-Айреса». Отдельным изданием «Цари» вышли в
1949-м.
Впоследствии, поясняя свою интерпретацию древнегреческого
мифа о Минотавре, Кортасар говорил: «Минотавр берется мною
под защиту. Тесей становится стандартным персонажем, лично-
стью без воображения, почитающей все условности. Он поднимает
меч, чтобы убить чудовище, которое есть не что иное, как исключе-
ние из ряда условностей. Минотавр — поэт, он не похож на других,
он совершенно свободен. Его изолировали ото всех потому, что он
угрожает установленному порядку».
Стр. 17. Минос — царь Крита; в афинских преданиях — воаг и
поработитель греков.
...сын царицы-проститутки. — Матерью Минотавра была Паси-
фая, жена Миноса. Разумеется, проституткой она не была. Из мес-
ти могущественному Миносу Посейдон заставил Пасифаю совоку-
питься с огромным морским быком (по другой версии, в образе
быка предстал сам Посейдон). От этой связи и родился Мино-
тавр — полубык, получеловек.
Стр. 21. Кпоссос (Кнос) — город в северной части Крита.
Стр. 22. ...г/ твоего отца. — Отцом Тесея являлся Эгей, афин-
ский царь.
337
Примечания
Стр. 23. Арахна — лидийская девушка, дерзнувшая вызвать
Афину на состязание в ткачестве. Афина, увидев, что Арахна ис-
куснее ее, превратила рукоделицу в паука.
Стр. 30. Пеплум — одежда древних гречанок и римлянок из лег-
кой ткани, надевавшаяся поверх туники.
Стр. 31. Пирифой — царь лапифов (мифического племени, жив-
шего в Фессалии), друг Тесея.
ПРОЩАЙ, РОБИНЗОН
Хулио Кортасар много сил и времени отдал художественному
переводу. Так, например, в 1956 году был издан — в его переводах —
двухтомник произведений Эдгара По. Этот двухтомник для испа-
ноязычного читателя сыграл почти такую же значительную роль,
какую в свое время сыграли бодлеровские переводы из Эдгара По
для Франции.
Перевел Кортасар также и роман Даниеля Дефо «Робинзон Кру-
зо». Вероятно, именно во время работы над переводом книги Дефо
и была создана небольшая пьеса «Прощай, Робинзон».
По жанру «Прощай, Робинзон» — радионовелла (правда, по
всей видимости, она при жизни автора так и не прозвучала в эфи-
ре), и это в известной мере сближает ее с новеллой Кортасара
«В ином свете» из сборника «Тот, кто бродит вокруг» (1977), где
речь идет о радиопостановках.
Стр. 35. Селькирк, Александр (1676-1721) — английский (шот-
ландский) моряк, который в 1704 году, после ссоры с капитаном,
был высажен на необитаемый остров Мас-а-Тьерра, где прожил
пять лет. История Селькирка — один из источников романа Дефо
«Робинзон Крузо». В 1960 году остров Мас-а-Тьерра был переиме-
нован в Робинзон-Крузо, а соседнему с ним острову дано имя Алек-
сандр-Селькирк. Оба эти острова входят в архипелаг Хуан-Фернан-
дес, который находится в Тихом океане, в 450 км от берегов Южной
Америки и принадлежит Чили. Данный архипелаг был открыт в
1574 году испанским мореплавателем Хуаном Фернандесом
(1530-1599). В испаноязычных странах под названием Хуан-Фер-
нандес подчас подразумевают только остров Робинзон-Крузо.
Эллингтон, Дюк (Эдуард; 1899-1974) — американский (негри-
тянский) пианист, композитор. Один из крупнейших в мире джазо-
вых музыкантов. В своих произведениях Кортасар не раз писал ли-
бо упоминал об Эллингтоне.
Стр. 36. Юнг, Карл Густав (1875-1961) — швейцарский психо-
лог, ученик, а впоследствии оппонент Фрейда.
338
Примечания
Лакан, Жак (1901-1981) — французский врач-психоаналитик.
Стр. 37. Кито — столица Эквадора.
Хьюстон — город-порт на юге США (штат Техас).
Стр. 42. Сан-Паулу — город на юго-востоке Бразилии, админи-
стративный центр одноименного штата
Стр. 47. Великий Часовщик (Божественный Часовщик) — об-
раз-символ, появившийся в европейской философии в эпоху Про-
свещения (««Робинзон Крузо» Даниеля Дефо — одна из главных
книг этой эпохи).
ДО ПЕУАХО - НИЧЕГО
На мой взгляд, эта пьеса Кортасара ни в чем не уступает лучшим
произведениям театра абсурда. Вместе с тем при жизни автора она
не пришла ни к читателю, ни, по всей видимости, к зрителю.
Стр. 53. Пеуахо — городок в западной части провинции Буэнос-
Айрес.
..мысли о шахматной доске. — «Шахматная тема» — одна из
главных в творчестве Борхеса. Как и у Кортасара, она соотносится
с литературно-реальным миром.
Стр. 54. Изобары — линии на карте, соединяющие места с оди-
наковым атмосферным давлением.
Стр. 57. Архитрав — главная балка, лежащая на капителях ко-
лонн.
Метопы — плиты, образующие фриз дорического ордера.
Стр. 60. Баиа-Бланка — город на юге провинции Буэнос-Айрес,
на побережье Атлантики.
Стр. 63. Катамарка — город (и одноименная провинция) на се-
веро-западе Аргентины.
Стр. 70. Вилар, Жан (1912-1971) — французский актер театра
и кино, режиссер.
Карне, Марсель (1909-1996) — французский кинорежиссер;
фильм «Врата ночи» вышел в 1946 г.
Стр. 75. ...нож — в хлеб с маслом. — Этот образ появляется так-
же и на последних страницах кортасаровского романа «Игра в
классики» (1963).
...по ком звонит колокол... — Часть рассуждения английского
поэта и богослова Джона Донна (1572-1631) из книги «Молит-
венные слова» о том, что человек не может быть подобен остро-
ву, ставшая названием знаменитого романа Эрнеста Хемингуэя.
339
Примечания
РАССКАЗЫ
Другой берег
Кортасар-новеллист стал известен читателю в 1951 году — тогда,
когда вышла его первая книга рассказов «Бестиарий». Автору —
37 лет, и за его плечами было уже добрых двадцать лет упорной ли-
тературной работы. Правда, большую часть своих «ученических*
произведений Кортасар уничтожил, а те, что оставил в своем архи-
ве, никогда не публиковал. Книга «Другой берег», включающая в
себя рассказы, созданные в 30-40-е годы, пришла к читателю толь-
ко в 1987 году — три года спустя после смерти автора.
СЫН ВАМПИРА
Тема вампиризма (разработанная, разумеется, по-иному, чем в
данном рассказе) постоянно появляется в творчестве Кортасара и в
дальнейшем — роман «62. Модель для сборки» (1968), рассказ
«Знакомство с красным ободком» из сборника «Тот, кто бродит во-
круг», ряд стихотворений и т. д.
И отмечу: рассказы «Сын вампира» и «Растущие руки» — самые
ранние из дошедших до читателя произведений Кортасара. Дати-
рованы они 1937 годом.
Стр. 106. Мисс Уилкипсоп — персонаж ряда произведений о
Дракуле.
РАСТУЩИЕ РУКИ
Стр. 114. Музей редкостей — речь идет о музее Пенсильванско-
го университета в Филадельфии (северо-восток США).
ДОЛГАЯ СИЕСТА РЕМИ
Стр. 118. Морелья — испанская форма имени Морелла — за-
главной героини рассказа Эдгара По.
Сандокан — герой приключенческого романа «Владыка морей»
итальянского писателя Эмилио Сальгари (1863-1911).
Рэли, Уолтер (1552-1618) — английский политический дея-
тель, поэт, историк, путешественник. В 1595 году, в частности,
побывал в Южной Америке, в районе реки Ориноко; о своем пу-
тешествии написал книгу «Открытие обширной, богатой и пре-
красной Гвианской империи» — эта книга и до сих пор высоко
340
Примечания
ценится историками и этнографами. В 1603 году, обвиненный в
причастности к заговору против вступления Якова I на англий-
ский престол, был приговорен к смертной казни, а затем (без от-
мены приговора) заключен в Тауэр. В тюрьме занимался алхи-
мическими опытами, написал трактат о кораблестроении и
<Историю мира». В 1616 году представил Якову I план разрабо-
ток золотых рудников в Гвиане, был освобожден из тюрьмы и на-
значен командующим эскадрой. Экспедиция закончилась не-
удачно. По возвращении в Англию Уолтер Рэли был казнен на
основании приговора 1603 года.
Луна, Альваро де (1388-1453) — фаворит кастильского короля
Хуана II. Один из наиболее могущественных и богатых людей Ис-
пании того времени. Впавший в немилость, был казнен. Об Альва-
ро де Луне создано несколько испанских народных романсов.
Стр. 119. Людовик XVI (1754-1793) - король Франции в
1774-1792 годах. Во время Великой французской революции был
судим Конвентом «за контрреволюционные действия» и осужден
на смерть; гильотинирован.
Карл 7(1600-1649) — король Англии в 1625-1649 годах. Во вре-
мя английской буржуазной революции по решению Верховного су-
да Карл I как «изменник и тиран» был казнен.
Стр. 120. ...ненавидевший Дурной Глаз... — Отсылка к рассказу
Эдгара По «Сердце-обличитель».
НОЧЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ
К этому рассказу Кортасар написал примечание — можно ска-
зать, программное для него в начале 40-х годов:
«Прекрасно понимаю, что своей тональностью рассказ заставля-
ет вспомнить об английских мистических романах. Сумеречный
аккорд, неотвязно звучащий в мозгу; мертвенный свет. Мне хоте-
лось бы рассказать обо всем том, что злым камнем лежит на сердце,
о том, что однажды, в такую же, как эта, ночь, мое лицо превратит-
ся в застывшую маску. Но я утратил веру в слова и в язык и едва ли
способен все это выразить».
Стр. 129. Господь захотел испытать меня... — Из псалмов аме-
риканских негров. Наиболее знаменитая исполнительница этих
псалмов — Махалия Джексон (1911-1972).
341
Примечания
ПЕРЕМЕНЫ
Стр. 134. Тапиока — мука грубого помола из клубней маниоки.
(Маниока — растение семейства молочайных, клубни которого по
вкусу напоминают картофель; произрастает в Центральной и Юж-
ной Америке.)
...в июне вечереет рано... — В южном полушарии июнь — зимний
месяц.
Гуанако — животное рода лам; обитает в Южной Америке.
Тукуман — город (и одноименная провинция) на северо-западе
Аргентины. 9 июля 1816 года в Тукумане состоялся конгресс, про-
возгласивший независимость Ла-Платы (Аргентины).
«Эль Огарр («Очаг*) — буэнос-айресский литературный журнал
(в нем, в частности, печатался Борхес).
Стр. 136. Онсе — вокзал в южной части Буэнос-Айреса, на од-
ноименной площади.
Стр. 137. Пикардия — историческая область на севере Фран-
ции.
ЧИСТИЛЬЩИКИ ЗВЕЗД
Стр. 147. Канопус — вторая по яркости звезда нашего неба (ее
светимость в 7800 раз больше солнечной).
Стр. 149. Хиль, Мартин (1868-1955) — аргентинский метеоро-
лог, астроном и писатель.
Гавиола, Энрике (1900—?) — аргентинский физик и астроном.
Джин, Джеймс (1877-1946) — английский астроном, математик
и физик.
Бетпельгейзе — альфа-звезда созвездия Орион.
Лафорг, Жюль (1860-1887) — французский поэт (родился в
Монтевидео). Среди его сборников стихов — «Подражание госуда-
рыне нашей Луне» (1885).
Хокусай, Кацусика (1760-1849) — японский художник.
Лугонес, Леопольдо (1874-1938) — аргентинский поэт. В его
творчестве «лунная тема» — одна из основных.
Стр. 150. Иггдрасиль — в скандинавской мифологии: мировое
древо, к которому пригвоздил себя копьем верховный бог Один.
КРАТКИЙ КУРС ОКЕАНОГРАФИИ
Стр. 152. Эндимион — в греческой мифологии: внук Эола, пре-
красный юноша. Выполняя желание Эндимиона, Зевс погрузил его
в постоянный сон и тем самым сохранил ему вечную молодость и
342
Примечания
красоту. 4Спальней» Эндимиона была пещера на горе Латмос (в
Карий). Богиня луны Селена, влюбившись в прекрасного юношу,
приходила туда любоваться им и целовать.
Лстарта — древнесемитская богиня плодородия, брака и люб-
ви, почитавшаяся в Финикии. У греков и римлян отождествлялась
с Афродитой (Венерой).
Гесиод (УШ-УИ вв. до Р. X.) — древнегреческий поэт; был пев-
цом природы и сельской жизни.
Стр. 154. Лотреамон (наст, имя — Исидор Дюкасс; 1846—
1870) — французский поэт (родился в Монтевидео). В его творче-
стве «океаническая тема» — одна из основных.
Конец игры
Первым изданием этот сборник рассказов вышел в 1956 году;
второе — расширенное — издание увидело свет в 1964-м. Многие
новеллы из сборника были включены в первую кортасаровскую
книгу, вышедшую в России, — «Другое небо» (М, 1971); неодно-
кратно переиздавались. Но ряд рассказов из второго издания на
русском языке не был опубликован до сих пор (в том числе и в пер-
вом томе настоящего Собрания сочинений) — данный том собра-
ния сочинений Кортасара и восстанавливает этот досадный пробел.
КИКЛАДСКИЙ ИДОЛ
«Греческой теме» посвящено немало произведений Кортасара:
пьеса «Цари», новелла «Остров в полдень», ряд стихотворений
и т. д. К их числу относится и рассказ «Кикладский идол», который
многие литературоведы считают одим из лучших в кортасаровской
новеллистике.
Киклады — архипелаг в южной части Эгейского моря. Первые
поселения человека на Кикладах датируются V тысячелетием до
Р. X. Расцвет кикладской культуры относится к раннему бронзо-
вому веку. Среди произведений, отличающихся художественной
выразительностью, — женские фигуры (статуэтки и статуи) из
мрамора.
Стр. 160. Парос — один из наиболее крупных островов Киклад-
ского архипелага.
Стр. 161. Рио-де-ла-Плата — здесь: район Аргентины, примы-
кающий к заливу Ла-Плата.
Стр. 162. Сен-Мишель — бульвар в центральной части Парижа.
343
Примечания
Стр. 164. Плана — квартал Афин, рядом с Акрополем.
Стр. 167. Терн — площадь в северо-западной части француз-
ской столицы.
ОРКЕСТР
В рассказе говорится о времени правления генерала Хуана До-
минго Перона (1895-1974). Он стал президентом (фактическим
диктатором) Аргентины в 1946 году и находился у власти до 1955 го-
да, когда был свергнут в результате государственного переворо-
та. В годы правления Перона в стране были упразднены консти-
туционные гарантии и свободы, введена цензура. Буэнос-Айрес
превратился, как вспоминал Кортасар, «в столицу страха и лжи».
Писатель принимал участие в антиперонистском движении. Это
стало одной из причин, по которой он в 1951 году уехал из Арген-
тины.
Стр. 169. Кревель, Рене (1900-1935) — французский писатель-
сюрреалист. Покончил с собой во время проходившего в Париже
Первого Международного конгресса писателей в защиту культуры.
Оставил записку: «Прошу кремировать. Все тошно».
Литвак, Анатоль (1902-1974) — американский кинорежиссер
(родом из Киева).
Сармьенто — улица в Буэнос-Айресе. Названа в честь Доминго
Фаустино Сармьенто (1811-1888), аргентинского государственно-
го деятеля, писателя. В 1868-1874 годах Сармьенто был президен-
том Аргентины.
Флорида — улица в центральной части аргентинской сто-
лицы.
Портеньо (от исп. риег1о) — коренной житель Буэнос-Айреса.
Аткинсон — возможно, имеется в воду Уильям Уолкер Ат-
кинсон (1862-1932), американский теософ, последователь Блават-
ской.
Стр. 170. Вилья-Креспо — район Буэнос-Айреса.
Лесама — большой и живописный парк к юго-востоку от арген-
тинской столицы.
Альпаргаты — крестьянская обувь: сандалии из пеньки.
Стр. 171. Че — характерное аргентинское словечко: междоме-
тие и обращение к собеседнику.
Майпу — улица в Буэнос-Айресе. Названа в память о победе, ко-
торую в 1818 году Освободительная армия под командованием
Сан-Мартина одержала над испанскими войсками в сражении на
равнине Майпу (к югу от Сантьяго-де-Чили).
344
Примечания
Стр. 172. Галеон (галион) — большое трехмачтовое судно, снаб-
женное тяжелой артиллерией. Такие суда в ХУ-ХУШ веках слу-
жили для перевозки в Испанию из ее американских колоний золо-
та, серебра, различных товаров.
ПРИЯТЕЛИ
Стр. 174. Сан-Исидро — северный пригород Буэнос-Айреса, где
находятся комплекс спортивных сооружений и ипподром.
Стр. 175. Чакабуко — улица в Буэнос-Айресе. Названа в па-
мять о победе, которую в феврале 1817 года Освободительная ар-
мия под командованием Сан-Мартина одержала над испанскими
войсками в сражении при Чакабуко (селение к северу от Сантья-
го-де-Чили).
Такуари — улица в аргентинской столице. Названа в честь горо-
да, находящегося в провинции Буэнос-Айрес.
БЫЧОК
Стр. 176. Акостпа, Мариано (1825-1893) — аргентинский госу-
дарственный деятель, в 1874 году — вице-президент Аргентины.
Суарес, Хусто (1909-1939) — аргентинский боксер. В своих про-
изведениях Кортасар упоминает о нем неоднократно.
Стр. 178. Канаро, Франсиско (1888-1964) — аргентинский ком-
позитор и исполнитель танго.
Маффиа, Педро (1900-1967) — аргентинский композитор и ис-
полнитель танго.
Стр. 179. «Парк Романов, «Риверр — аргентинские спортивные
клубы.
Ланус — южный пригород Буэнос-Айреса.
Стр. 180. Мате (парагвайский чай) — тонизирующий напиток,
популярный в юго-восточных странах Латинской Америки. Приго-
товляется из высушенных и измельченных листьев и стеблей йер-
бы-мате (дерева семейства падубовых). Пьют мате из специальной
посуды (в виде тыквочки), которую обычно тоже называют мате.
Лима — здесь: улица в Буэнос-Айресе.
Стр. 182. Матадерос — пригород аргентинской столицы.
Грипго — в Латинской Америке презрительно-ироническая
кличка иностранцев (главным образом — североамериканцев). По
одной из версий слово «гринго» появилось во время американо-ис-
панской войны 1846-1848 годов: так мексиканцы стали называть
солдат США, которые носили зеленую (англ. #гееп) форму и распе-
вали песенку «Растет зеленая трава» («Сгееп ^газз #пу\уз»).
345
Примечания
Стр. 183. Карлшпос — так (уменьшительно-ласково) в Аргенти-
не называют Карлоса Гарделя (1890-1935), «короля танго*, певца
и киноактера.
Спарринг — тренировочный бой боксеров.
РАССКАЗ НА ФОНЕ ВОДЫ
Стр. 186. Лайнес, Мануэль (1852-1924) — аргентинский жур-
налист.
Дельту следовало бы назвать Альфой. — Словесная игра автора.
Аргентинцы залив Ла-Плата называют иногда Дельтой, поскольку
он представляет собой расширенный эстуарий рек Парана и Уруг-
вай. Дельта — это также четвертая буква греческого алфавита (аль-
фа — первая буква).
ПОСЛЕ ЗАВТРАКА
Стр. 195. Канья — вино из сахарного тростника.
Карабобо — улица в Буэнос-Айресе. Названа в память о победе,
которую 24 июня 1821 года Освободительная армия под командо-
ванием Симона Боливара одержала над испанскими войсками в
сражении близ города Карабобо (Венесуэла).
Стр. 197. Онсе — см. примеч к с. 136.
Пласа-Ъе-Майо (Майская площадь) — центральная площадь ар-
гентинской столицы. Названа в память о Майской революции,
свершенной в Буэнос-Айресе в 1810 году и ставшей частью Войны
за независимость испанских колоний в Америке (1810-1826). На
площади — кафедральный собор, городская ратуша, Президент-
ский дворец (жители Буэнос-Айреса называют его Розовый Дом) и
Дом правительства (обиходное название — Пирамида).
Стр. 198. Сармьенто — см. примеч. к с. 169.
Сан-Мартин — улица названа в честь Хосе де Сан-Мартина
(1778-1850), национального героя Аргентины, одного из руково-
дителей Освободительной армии в период Войны за независи-
мость. Именем Сан-Мартина в Буэнос-Айресе названы также го-
родской район, площадь, театр; установлен памятник.
...разных генералов... — Речь идет о бюстах и памятниках возле
Дома правительства (Пирамиды).
Стр. 199. Кангальо — улица в Буэнос-Айресе, названа по имени
города в южной части Перу.
Бартоломе Митре — улица, названная в честь аргентинского по-
литического деятеля, историка, президента Аргентины в 1862-
1868 годах Бартоломе Митре (1821-1906).
346
Примечания
Стр. 201. Бульвар Колумба — улица в центральной части Буэ-
нос-Айреса. На этой улице — крупнейший в Латинской Америке
оперный театр «Колон» («Колумб») и памятник Колумбу (в цент-
ре одноименной площади).
Рассказы разных лет
В этот раздел вошли рассказы, не включенные Кортасаром ни в
один из десяти сборников новеллистики, изданных при его жизни,
но опубликованные в трехтомнике 1974 года. Этот трехтомник был
составлен Кортасаром не по хронологическому, а по тематическо-
му принципу.
ЗАКОННАЯ ГОРДОСТЬ
Стр. 203. День накануне... — В католических странах 2 нояб-
ря — День поминовения всех усопших.
Стр. 209. Ксенофобия — ненависть к чужакам, ко всему ино-
странному.
ПОЛОЖЕНИЕ РУКИ
Стр. 212. ЛЪро, Камиль (1796-1875) — французский художник.
Конто, Жан (1889-1963) — французский поэт, прозаик, драма-
тург, художник В произведениях Кортасара упоминается неодно-
кратно.
Стр. 215. Готье, Теофиль (1811-1872) — французский поэт и
прозаик.
Реверди, Пьер (1889-1960) — французский поэт. Его книга фи-
лософских и эстетических размышлений «Шершавая перчатка»
была опубликована в 1927 году.
САМАЯ ГЛУБИННАЯ ЛАСКА
Стр. 219. «Ла-Расон» — ежедневная аргентинская газета, выхо-
дит с 1905 года. Название газеты придает рассказу Кортасара до-
полнительную ироничность: слово гагоп означает здравый смысл,
разум, интеллект и т. п.
Ретиро — вокзал в центральной части Буэнос-Айреса, в одно-
именном районе.
Стр. 220. Серрано — улица в Буэнос-Айресе. Названа в честь Хосе
Марьяно Серрано (1788-1852), боливийского политического деятеля,
юриста, участника Тукуманского конгресса (см. примеч. к с. 134).
347
Примечания
Стр. 220. Ксилофон — ударный музыкальный инструмент; рас-
пространен у многих народов Латинской Америки.
СТИХОТВОРЕНИЯ
Эломы и мэопы
Сборник «Эпомы и мэопы» вышел в Барселоне в 1971 году. Он
включал в себя небольшую часть стихотворений, созданных Корта-
саром в 40-60-е годы.
Название книги — двойная анаграмма слова «поэмы». Игра со
словами: анаграммы (перестановка букв), палиндромы (перевер-
тыши), неологизмы и т. п. — была свойственна Кортасару всю
жизнь.
ФЛОРА И ФАУНА РЕКИ
Стр. 233. Река — жители Буэнос-Айреса залив Ла-Плата (Рио-
де-ла-Плата) чаще всего называют рекой (Рио-де-ла-Плата — букв.
Серебряная река; см. также примеч. к стр. 161 и 186).
«Расинг» — аргентинский спортивный клуб; основан в 1901 году.
ЮЖНЫЙ ВЕТЕР
Стр. 234. Пампа — южноамериканская степь; в узком значении
слова: равнинная природная область в центральной и северной ча-
сти Аргентины.
ОТКРЫТКА
Стр. 238. «Кларин» — ежедневная аргентинская газета; выхо-
дит с 1945 года.
ПРИЕМ
Стр. 239. Бюффе, Бернар (р. 1928) — французский художник.
ЁУЕЭТАИ. Р01Ж 5ТЁРНАКЕ
Можно сказать, этот сонет Кортасара — вольное переложение
сонета французского поэта Стефана Малларме (1842-1898) «Веер
для мадам Малларме».
348
Примечания
ПОСЛАНИЕ ГАРСИЛАСО
Стр. 245. Гарсиласо (Гарсиласо де ла Вега; 1503-1536) — ис-
панский поэт и воин. Был смертельно ранен при взятии крепости
под Фрежюсом.
Салисьо — персонаж эклог Гарсиласо.
ТОМВЕАи БЕ МА1ХАКМЁ
Эпиграф — начальная строка сонета Малларме «Гробница», по-
священного первой годовщине смерти Поля Вер лена (1844-1896),
а само стихотворение Кортасара — вольное переложение этого со-
нета Малларме.
АДРИАН - АНТИНОЮ
Стр. 253. Адриан, Публий Элий (76-138) — римский импера-
тор с 117 г.
Антиной (?-130) — греческий юноша, славившийся красотой;
любимец Адриана; утонул в водах Нила.
ЧАРЫ
Стр. 255. Улалум — умершая героиня одноименного стихотво-
рения Эдгара По.
Ашер (Мэднлейн Ашер) — умершая героиня рассказа Эдгара По
«Падение дома Ашеров». И добавлю: еще одна героиня Эдгара
По — Эннабел Ли — упоминается в новелле «Дневниковые записи
для рассказа», последнем произведении последней кортасаровской
книги — «Вне времени» (1982).
ПЕСНЬ ГАУТАМЫ
Стр. 256. Гаутама (Сиддхартха Гаутама; VII-VI вв. до Р. X.) —
индийский принц, ставший, после того как в 36 лет на него, подде-
ревом Бодхи, снизошло просветление, Буддой.
Нагарджуна (III в.) — индийсюш философ-буддист.
ПОВИНОВЕНИЕ
Стр. 258. Смуглая леди — адресат сонетов Шекспира.
349
Примечания
ЭТРУССКИЕ ГРОБНИЦЫ
Стр. 259. Систола - ритмическое сокращение сердца.
Диастола — ритмичное расслабление предсердий и желудочков
сердца.
ДОЧЬ ПТИЦЫ РУХ
Стр. 262. Рух — огромная хищная птица в арабских сказках
«Тысяча и одна ночь».
МЕНЕЛАЙ, СМОТРЯЩИЙ НА БАШНИ
Стр. 263. Менелай — царь Спарты, муж Елены (похищение
Елены Парисом стало причиной Троянской войны).
МАЗАЧЧО
Стр. 266. Мазаччо (наст, имя — Томмазо ди Джованни ди Си-
моне Кассаи; 1401-1428) — итальянский живописец, крупнейший
представитель флорентийской живописи кватроченто.
Стр. 269. Пьеро делла Франческа (1420-1492) — итальянский
художник; испытал влияние Мазаччо.
НЕВЕДОМОМУ БОГУ
Стр. 272. Горгий (483-375 до Р. X.) — древнегреческий фило-
соф; центральная фигура в диалоге Платона «Горгий».
Амфиктионы — древнегреческие города, объединившиеся во-
круг какого-либо наиболее почитаемого святилища,
Дуне Скот, Джон (1266-1308) — английский богослов.
Стр. 273. Оссиан — легендарный бард кельтов. Знаменитые
«Песни Оссиана» — литературная мистификация шотландского
поэта Джеймса Макферсона (1736-1796).
Луллий, Раймонд (Льюль Рамон; 1232-1316) — испанский (ката-
лонский) философ, богослов, ученый, писатель.
Пико, делла Мирандола Джованни (1463-1494) — итальянский
мыслитель.
Фарината, дельи Уберти (?—1264) — итальянский политический
деятель, глава гибеллинов Флоренции; герой десятой песни Дантова
«Ада».
Сид (Родриго Диас де Бивар; 1040-1099) — главный герой ис-
панского национального эпоса «Песнь о моем Сиде» (XII в.).
350
Примечания
Мелисенда (прекрасная Мелисенда) — героиня ряда народных
испанских романсов; героиня (принцесса) европейских средневе-
ковых легенд.
Кок Робин (Робин Дрозд) — персонаж английской фольклорной
песенки.
«ЬЕ БОМБ»
Стр. 274. ЬеПотпе (купол) — так в Париже называют церковь Дома
инвалидов. Купол этой церкви хорошо виден с бульвара Монпарнас.
ПУБЛИЦИСТИКА
ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ МЕСТОЖИТЕЛЬСТВО
НА СОБСТВЕННОЙ ЗЕМЛЕ
Данное эссе является предисловием к французскому изданию
книги Неруды «Третье местожительство», увидевшей свет в 1971 го-
ду. На испанском языке книга Пабло Неруды впервые вышла в
1947-м. Ей предшествовали: «Местожительство — Земля. Ь (1933)
и «Местожительство — Земля. 1Ь (1935).
На русском языке эссе Кортасара было опубликовано в юшге: Ве-
нок Неруде. М., 1974. Для настоящего издания перевод переработан.
Стр. 277. Карамболь — букв.: бильярдная игра в три шара, когда
один шар, отскочив от другого, попадает в третий.
Темуко — город в центральной части Чили, административный
центр провинции Каутин.
Стр. 278. Пуатье — город на западе Франции.
Лимож — город в центральной части Франции.
Вальпараисо — город-порт в центральной части Чили. Мятеж
военных моряков в Вальпараисо 11 сентября 1971 г. стал началом
государственного переворота.
«Испания в сердир> — первым изданием эта книга вышла в 1937 г.
...всеобщая песнь... — Отсылка к названию главного произведе-
ния Пабло Неруды. Впервые эпическая поэма Неруды «Всеобщая
песнь» была опубликована в 1950 году.
Стр. 279. ...птолемеевой эпохи... — Здесь в значении: первона-
чального этапа. Древнегреческий ученый Клавдий Птолемей (II в.)
создал геоцентрическую систему мира.
...«среди криков, слез и смрада*. — Строка из «Всеобщей песни»
П. Неруды.
Стр. 281. Вальехо, Сесар (1892-1938) — перуанский поэт. Твор-
чество Вальехо — одно из самобытнейших явлений латиноамери-
351
Примечания
канской литературы. В произведениях Кортасара Сесар Вальехо
упоминается неоднократно.
Стр. 281. Уидобро, Висенте (1893-1948) — чилийский поэт.
Стр. 282. Санта-Лусия — название холма в Сантьяго.
...«снова увидеть звезды*. — Цитата из «Божественной комедии»
Данте.
...не взрывом, а взвизгом... (другой перевод: «...не взрывом, но
всхлипом...») — Заключительная строка поэмы «Полые люди» То-
маса Стернза Элиота (1888-1965), англо-американского поэта, ла-
уреата Нобелевской премии. В произведениях Кортасара эта стро-
ка Элиота цитируется неоднократно.
Стр. 283. ...нет человека, который был бы как Остров... — См.
примеч. к с. 75.
ЖЕСТОКАЯ НАДЕЖДА
Стр. 285. ...видели, как он приехал... — Гарсиа Лорка жил в Ар-
гентине в 1933-1934 годах. Аргентинской столице и заливу Ла-
Плата посвящено его стихотворение «Песня о мальчике-уборщике
в лавке («Ветром полон Буэнос-Айрес...»).
НИКАРАГУА, БЕСПОЩАДНО-НЕЖНЫЙ КРАЙ
Сборник статей о Никарагуа был опубликован в 1984 году, спу-
стя несколько месяцев после смерти Кортасара.
На русском языке: Латинская Америка: Литературный альма-
нах. М., 1986. Вып. 4.
Стр. 286. Сомоса, Анастасио (1925-1980) — никарагуанский го-
сударственный деятель. Президент Никарагуа в 1967-1979 годах.
После победы народной революции 17 июля 1979 г. бежал из страны.
Гардель — см. примеч. к с. 183.
Карденаль, Эрнесто (р. 1925) — никарагуанский поэт, общест-
венный деятель, священник. О Карденале и его общине на Солен-
тинаме — см. кортасаровский рассказ «Апокалипсис Солентинаме»
в сборнике «Тот, кто бродит вокруг» (1977).
Рамирес, Серхио (р. 1942) — никарагуанский писатель, общест-
венный деятель.
Кастильо, Оскар (р. 1936) — никарагуанский поэт, обществен-
ный деятель.
Стр. 287. Торрихос, Омар (1929-1981) — государственный и во-
енный деятель Панамы. Президент страны в 1972-1978 годах.
Стр. 288. Команданте — высшее воинское звание в революци-
онной Никарагуа.
352
Примечания
Стр. 289. Сандинистский фронт национального освобожде-
ния — создан в 1961 году группой никарагуанских патриотов, бо-
ровшихся против тирании Сомосы. Назван по имени никарагу-
анского революционера Аугусто Сесара Сандино (1895-1934).
Стр. 292. Леон — город в западной части Никарагуа.
Стр. 294. Манизм (от исп. тасЬо — самец) — в Латинской Аме-
рике: термин, обозначающий целый комплекс понятий, связанных
с культом «настоящего мужчины».
Стр. 295. Фонсека, Карлос (1936-1976) — никарагуанский ре-
волюционер, один из основателей Сандинистского фронта нацио-
нального освобождения.
Стр. 300. Семейство Сомосы — это семейство (отец и два сына)
правило страной с 1934 по 1979 г.
Сандино — см. примеч. к с. 289.
Стр. 301. ...на международной встрече... — Речь идет о встрече
деятелей культуры в защиту суверенитета стран Латинской Амери-
ки, проходившей в Гаване в сентябре 1981 г.
Харт, Армандо (р. 1929) — кубинский политический деятель.
Стр. 304. ...по поводу Мальвинских островов. — Мальвины
(Фолклендские острова) — архипелаг в юго-западной части Атлан-
тического океана, территория, спорная между Великобританией и
Аргентиной. В апреле—ноябре 1982 года на Мальвинах велась вой-
на. В целом для Аргентины война закончилась неудачно. Вопрос о
Мальвинах до сих пор остается открытым.
Стр. 307. Эксплозия — взрыв, вспышка.
Стр. 309. Дарио, Рубен (наст, имя — Феликс Рубен Гарсиа Сар-
мьенто; 1867-1916) — никарагуанский поэт, глава испано-амери-
канского модернизма. В произведениях Кортасара Рубен Дарио
упоминается неоднократно.
Стр. 310. Лам, Вифредо (1902-1982) — кубинский художник.
Матта, Роберто (р. 1912) — чилийский художник.
Ле Парк, Хулио (р. 1928) — аргентинский художник и скульптор.
Сото, Хорхе (1891-?) — аргентинский художник.
Стр. 314. Камалоте (пиаропо) — водяное растение, распростра-
ненное в Центральной Америке. На реках его заросли напоминают
островки.
Хьюз, Ленгстон (1902-1967) - американский (негритянский) поэт.
Мангры (мангровые леса) — небольшие и невысокие леса, рас-
тущие на приливно-отливной полосе морских тропических побе-
режий.
Орельяна, Франсиско (1505-1550) — испанский конкистадор.
Писарро, Гонсало (1502-1548) — испанский конкистадор, брат
Франсиско Писарро.
353
Примечания
Стр. 314. Агирре, Лопе де (1518-1561) — испанский конкиста-
дор. Его судьбе посвящен роман венесуэльского писателя Мигеля
Отеро Сильвы (1908-1985) «Лопе де Агирре, Князь Свободы».
Стр. 315. ...я вспоминаю старый рассказ... — Речь идет о расска-
зе «Бестиарий» из одноименного сборника (вышел в 1951 г.).
Стр. 316. Писатель и его деятельность в Латинской Америке. —
Эта статья, первая часть которой имеет непосредственное отноше-
ние к Никарагуа, завершала кортасаровский сборник 1984 года.
Статья представляет собой выступление писателя на семинаре в
Университете имени Менендеса-и-Пелайо, в Ситжесе, в 1982 году.
(Менендес-и-Пелайо, Марселино (1856-1912) — испанский ли-
тературовед и историк.
Ситжес — университетский город близ Барселоны.)
Стр. 321. ...культур миноритарных... — Речь идет о культурах
национальных меньшинств.
Стр. 322. Шелли, Перси Биши (1792-1822) — английский поэт-
романтик. В произведениях Кортасара упоминается неоднократно.
Стр. 323. Война на Мальвинах — см. примеч. к с. 304.
Стр. 326. Вергилий в этой исторической преисподней... — От-
сылка к дантову «Аду».
Стр. 327. ...обращает в палую листву и забвение. — Отсылка к
повести «Палая листва» и роману «Сто лет одиночества» Гарсиа
Маркеса.
...па эзотерических чтениях... — Т. е. на чтениях, предназначен-
ных только для посвященных.
Трова — букв.: песня трубадуров о любви.
Стр. 328. Рио-де-ла-Плата — здесь: район Аргентины, примы-
кающий к заливу Ла-Плата (Рио-де-ла-Плата).
ПРИЛОЖЕНИЕ
ЗАХВАЧЕННЫЙ ДОМ
«Захваченный дом» — первый рассказ Хулио Кортасара, увидев-
ший свет.
Получив одобрение Борхеса, которого Кортасар всегда считал
своим литературным учителем, рассказ был впервые опубликован
в 1946 г. в журнале «Анналы Буэнос-Айреса» (позже Борхес вклю-
чил его в свою, ставшую знаменитой, «Антологию фантастической
литературы»).
Рассказ постоянно переиздавался и самим Кортасаром, и суще-
ствуют по меньшей мере две редакции «Захваченного дома» (объе-
354
Примечания
мом они отличаются друг от друга примерно на треть). На русском
языке в переводе Наталии Трауберг рассказ был опубликован в
сборнике «Другое небо»; в ее переводе он открывал и данное собра-
ние сочинений Кортасара. Но выполнен перевод был по сокращен-
ной версии рассказа. Поэтому здесь, завершая собрание сочинений,
публикуется иная, чем уже привычная русскому читателю, наибо-
лее полная версия «Захваченного дома».
Как ни покажется это странным, первый рассказ Кортасара -
рассказ прощания.
Новелла была написана в 1946 г., когда к власти в Аргентине
пришел генерал Хуан Доминго Перон (а до него страной правил то-
же генерал — Эдельмиро Фаррель). Аргентина для Кортасара -
«захваченный дом». Уже в 40-е гг. он вынашивал планы эмиграции,
поскольку не хотел жить в обстановке «страха и лжи».
Написав «Захваченный дом», Кортасар прощался и со своим уче-
ническим «догутенберговым» периодом литературной работы. Те-
перь он уже поверил в то, что имеет право писать не только в стол.
Прощается Кортасар и с целым периодом аргентинской литерату-
ры, когда она еще не вышла за рамки сугубо национальных тем. Впо-
следствии в одном из интервью он признается: «Написав „Захваченный
дом", я понял, что таких рассказов на испанском языке еще не было».
Несмотря на весь свой символизм, рассказ предельно конкретен.
В нем описывается дом в Банфилде, в буэнос-айресском пригороде,
где прошли детство и юность Кортасара. А раз прощание — то оп-
равдано и простительно любовное внимание к каждой мелочи.
Кортасар уходил во взрослую самостоятельную жизнь. Конечно,
он не знал, что его ждет, какова она будет, эта взрослая жизнь, в ка-
ком краю света. И не знал, что перед смертью, тяжело больной, не
имея сил начать новую работу, он будет приводить в порядок свой
архив. И мысленно вернется в Буэнос-Айрес своей молодости
будет перечитывать те рассказы и романы, которые написал в «за-
хваченном доме».
Стр. 354. Родригес Пенья — улица в пригороде Буэнос-Айреса -
Банфилде. Названа в честь Николаса Родригеса Пеньи (1775-1853),
аргентинского политического и военного деятеля, участника Войны
за независимость испанских колоний в Америке 1810-1826 гг.
Стр. 356. Эупан, Мальмеди — города на востоке Бельгии (про-
винция Льеж). И добавлю: Хулио Кортасар родился в Бельгии, в
Брюсселе, где его отец в ту пору работал в аргентинском торговом
представительстве.
Виктор Андреев
СОДЕРЖАНИЕ
К. Корконосенко. Возвращение на остров Кортасара 5
ПЬЕСЫ
Цари. Перевод К. Корконосенко 17
Прощай, Робинзон. Перевод С. Корзаковой 35
До Пеуахо — ничего. Перевод В. Правосудова 53
РАССКАЗЫ
Из книга «Другой берег»
Сын вампира. Перевод В. Петрова 105
Растущие руки. Перевод В. Петрова 109
Долгая сиеста Реми. Перевод В. Петрова 117
Ри2г1е. Перевод Ю. Шашкова 120
Ночь возвращается. Перевод В. Петрова 126
Перемены. Перевод В. Петрова 134
Кое-что о сходстве между планетами. Перевод В. Петрова ... 144
Чистильщики звезд. Перевод 10. Шашкова 147
Краткий курс океанографии. Перевод Т. Ворожищевой 152
Из книги «Конец игры»
Некого винить. Перевод М. Петрова 156
Кикладский идол. Перевод М. Петрова 160
Оркестр. Перевод М. Петрова 169
Приятели. Перевод М. Петрова 174
Бычок. Перевод В. Правосудова 176
Рассказ на фоне воды. Перевод В. Правосудова 186
После завтрака. Перевод В. Петрова 194
356
Содержание
Рассказы разных лет
Законная гордость. Перевод В. Правосудова 203
Положение руки. Перевод В. Правосудова 211
Самая глубинная ласка. Перевод В. Правосудова 218
СТИХОТВОРЕНИЯ
Из книги «Эпомы и мэопы»
Стихотворение. Перевод К Корконосенко 229
Возвращение. Перевод К. Корконосенко 230
Приобретения и потери. Перевод К Корконосенко 231
Ню е1 пипс. Перевод К Корконосенко 232
Фауна и флора реки. Перевод К Корконосенко 233
Южный ветер. Перевод К. Корконосенко 234
Ткачихи. Перевод В. Литуса 235
Горькая участь лягушки. Перевод К. Корконосенко 237
Открытка. Перевод В. Петрова 238
Прием. Перевод В. Петрова 239
В1аскои1;. Перевод В. Петрова 240
У кого болит. Перевод К Корконосенко 241
Нелепо. Перевод В. Андреева 242
Поэт. Перевод М. Петрова 243
Ёуеп1аИ роиг 51ёрЬапе. Перевод В. Петрова 244
Послание Гарсиласо. Перевод В. Петрова 245
ТотЬеаи с1е Ма11агтё. Перевод В. Петрова 246
Нарру сЫЫ. Перевод М. Петрова 247
Отчужденный. Перевод М. Петрова 248
А 5оп& Ьг №па. Перевод В. Петрова 249
Другой. Перевод К Корконосенко 251
Последнее зеркало. Перевод К. Корконосенко 252
Адриан — Антиною. Перевод В. Петрова 253
Видение. Перевод К Корконосенко 254
Чары. Перевод М. Петрова 255
Песнь Гаутамы. Перевод М. Петрова 256
Повиновение. Перевод В. Петрова 258
Этрусские гробницы. Перевод К. Корконосенко 259
Вилья д'Эсте. Перевод В. Петрова 261
Дочь птицы Рух. Перевод В. Петрова 262
Менелай, смотрящий на башни. Перевод В. Петрова 263
Итальянская песня. Перевод В. Петрова 264
357
Содержание
Мазаччо. Перевод М. Петрова 266
Трапезе 1оу. Перевод В. Андреева 270
Соа Перевод В. Андреева 271
Неведомому богу. Перевод В. Петрова 272
«1-е Обте». Перевод В. Петрова 274
ПУБЛИЦИСТИКА
Окончательное местожительство на собственной земле.
Перевод Э. Брагинской 277
Жестокая надежда (Федерико Гарсиа Лорка).
Перевод В. Андреева 285
Никарагуа, беспощадно-нежный край.
Перевод С. Имберта 286
ПРИЛОЖЕНИЕ
Захваченный дом. Перевод В. Андреева 331
В. Андреев. Примечания 337
Литературно-художественное издание
Хулио Кортасар
ПРОЩАЙ, РОБИНЗОН
Ответственный редактор Иван Березовский
Редактор Виктор Андреев
Художественный редактор Алексей Горбачев
Технический редактор Татьяна Харитонова
Корректор Маргарита Ахметова
Верстка Максима Залиева
Налоговая льгота — общероссийский классификатор
продукции ОК-005-93, том 2; 953000 - книги, брошюры.
Подписано в печать 21.12.2000.
Формат издания 84х108|/32- Печать высокая.
Тираж 7000 экз. Усл. печ. л. 18,90.
Заказ № 2485.
ИД №02164 от 28.06.2000.
«Торгово-издательский дом „Амфора"*.
197022, Санкт-Петербург, наб. реки Карповки, д. 23.
Е-таП: атрЬога@пш1.ги
Отпечатано с диапозитивов в ГПП 4Печатный двор»
Министерства РФ по делам печати,
телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловскийпр., 15.
По вопросам поставок
обращайтесь:
«Торгово-издательский дом „Амфора"»
Москва:
ул. Судостроительная, д. 30,
корп. 1, подъезд 4
(рядом с метро «Коломенская»)
Телефон/факс: (095) 116-68-06
Санкт-Петербург:
197022, наб. реки Карповки, д. 23
Телефон/факс: (812) 346-04-51, 346-22-71
Оптовая торговля:
Дистрибьютор ТИД «Амфора* по регионам России —
«Клуб 36'6*
Москва, Рязанский пер., д. 3, этаж 3
Телефон/факс (095) 265-13-05,
267-29-69,267-28-33,261-24-90
Е-таП: с1иЪ_36'6@апа.П1
Дистрибьютор ТИД «Амфора*
в Северо-Западном регионе —
компания «С нар к»
Сеть магазинов Книжный клуб «Снарк»
196105, Санкт-Петербург,
Кузнецовская ул., д. 52, корп. 13, литера А
Телефон/факс: (812) 327-54-32
Е-таП: т5о@5пагк.ги
Интернет-магазин
\у\у\у.к\'е51..сот