ЛОМ ,4 Е 77Г С К О Й И Н И Г И
Л. К © И
СОВЕПГСКАЯ
ДЕПТСКАЯ
ЛИПГЕРАШуРА
ОЧЕ р К
истории
русской ^лтской
и и гтгЕр а туры
То С у А АРСТТГВЕ ИНОЕ И?4АТТГГ.ЛЬСТТТ»0
2>ЕТ1ГСКОЙ И И ТТТ^РАТГТ у РЫ
|А\ и н и стп ер стп-в А Просвещения РСФСР
«Москва • i о о о

ПРЕДИСЛОВИЕ
Настоящая работа представляет собой попытку
дать исторический очерк развития советской
литературы для детей на первых этапах ее существования.
За сорок с лишним лет, истекших после свершения
Великой Октябрьской социалистической революции,
советская детская литература достигла значительных успехов.
Советские писатели создали десятки прекрасных
произведений для детей, завоевавших всеобщее признание не
только в нашей стране, но и за ее пределами.
Но путь развития советской литературы был не
гладок. Это был путь долгой и упорной борьбы за
глубину идейного содержания, за совершенство литературной
формы, за овладение методом социалистического
реализма, за увеличение силы педагогического воздействия.
Без знания и понимания основных этапов этого пути
невозможно с достаточной полнотой и четкостью уяснить
те процессы, которые совершаются в детской литературе
в настоящее время, осознать перспективы ее дальнейшего
развития.
Между тем история советской детской литературы
мало изучена. По истории детской литературы советского
периода до сих пор не опубликовано крупных
обобщающих работ.
Это и явилось причиной, побудившей меня
предпринять данное исследование.
Детская литература, как и вся советская литература,
развивалась в неразрывной связи с политической и
культурной жизнью страны.
3

В конце 1927 года XV съезд Коммунистической
партии подвел итоги огромных успехов, достигнутых за
десять лет существования советской власти, и положил
начало новому этапу в хозяйственной и политической
жизни страны и в развитии социалистической культуры.
Совершенно ясно, что новый этап развития в истории
страны явился новым этапом и для литературы, в
частности детской. Но особенности этого нового исторического
этапа в полной мере проявились в ней лишь по истечении
некоторого периода времени. Поэтому для детской
литературы, так же как и для всей советской литературы,
рубежом нового этапа является конец 20-х годов.
Ограничивая свое исследование периодом 1917—
1929 годов, я рассматриваю его лишь как начало
большого труда по изучению истории советской детской
литературы, который может и должен быть осуществлен только
силами целого творческого коллектива.

ч д в т ь и к р ш а я
Депгская
ЛИШЕРАТПуРА
В
ГОДЫ
ГРАЖДАНСКОЙ
ВОЙНЫ

истории советской литературы для детей, так
Ж же как и в истории всей советской
культуры, годы, последовавшие непосредственно за
Великой Октябрьской социалистической революцией,
представляют период чрезвычайной важности.
Именно в этот период, когда происходила ломка
государственной машины и всего социального строя
старой России, в стране, объятой гражданской войной ч
отбивающейся от нашествия многочисленных
интервентов, начался процесс невиданного в истории
культурного строительства.
В. И. Ленин в статье «Очередные задачи Советской
власти» так говорит о созидательной роли
пролетарской революции в отличие от революции буржуазной:
«В буржуазных революциях главная задача трудящихся
масс состояла в выполнении отрицательной или
разрушительной работы уничтожения феодализма, монархии,
средневековья» !.
«Напротив, главной задачей пролетариата и
руководимого им беднейшего крестьянства во всякой
социалистической революции, — а, следовательно, и в
начатой нами 25 октября 1917 г. социалистической революции
в России, — является положительная или созидательная
работа...» 2
Гигантская созидательная работа не только в
области экономической и организационной, но и в области
культуры началась с первых дней советской власти.
Задачи культурного строительства занимали в этой
работе одно из ведущих мест.
1 В. И. Ленин. Соч., т. 27, стр. 210.
2 Т а м же, стр. 213.
/

Тяжелое наследие царизма — неграмотность
народных масс составляла серьезное препятствие на пути к
построению социализма. Оппортунисты всех мастей и
толков считали это препятствие непреодолимым, но
В. И. Ленин подходил к вопросу иначе. «Если для
создания социализма требуется определенный уровень
культуры (хотя никто не может сказать, каков именно
этот определенный «уровень культуры», ибо он
различен в каждом из западноевропейских государств), то
почему нам нельзя начать сначала с завоевания
революционным путем предпосылок для этого
определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской
власти и советского строя, двинуться догонять другие
народы», — писал В. И. Ленин в статье «О нашей
революции» \
Великая Октябрьская социалистическая революция,
открывшая новую эру в истории человечества,
завоевала эти предпосылки для развития культуры.
Теперь задача советской власти состояла в том,
чтобы, реализуя созданные социалистической революцией
возможности, ликвидировать неграмотность, сделать
просвещение, культуру и искусство достоянием народа.
Именно к этой цели и были направлены все декреты
советской власти в области культуры и просвещения,
относящиеся к этому периоду.
29 октября (ст. ст.) 1917 года была создана комиссия
по просвещению под председательством А. В.
Луначарского, которая развернула энергичную деятельность.
1 ноября (ст. ст.) 1917 года комиссия опубликовала
обращение наркома просвещения, где сообщалось, что
советская власть «...должна добиться в кратчайший срок
всеобщей грамотности путем организации сети школ,
отвечающих требованиям современной педагогики, и
введения всеобщего обязательного и бесплатного
обучения...»2
Затем последовали декреты о введении новой,
упрощенной орфографии (23 декабря 1917 г.), об
отделении церкви от государства и школы от церкви (21 янва-
1 В. И. Л е н и н. Соч., т. 33, стр. 438.
2 Сборник декретов и постановлений рабочего и крестьянского
правительства по народному образованию, М., Изд. Наркомпроса,
б. г. Вып. 1, стр. 156.
8

ря 1918 г.), о совместном обучении (31 мая 1918 г.), о
бесплатном питании для школьников (6 августа 1918 г.)
и, наконец, в октябре 1918 года — положение о единой
трудовой школе.
Наряду с этими декретами, знаменующими
коренную перестройку всей школьной системы и
направленными к достижению всеобщей грамотности, комиссия,
а позднее Народный комиссариат по просвещению
издают ряд постановлений, содействующих повышению
общего культурного уровня населения.
Необходимо также отметить такие мероприятия, как
муниципализация всех книжных складов (25 октября
1918 г.), объявление народным достоянием всех
произведений классиков и постановление о массовом дешевом
издании их (29 декабря 1917 г.), организация единого
Государственного издательства (май 1919 г.).
«Искусство принадлежит народу,— говорил Ленин.—
Оно должно уходить своими глубочайшими корнями в
самую толщу широких трудящихся масс. Оно должно
быть понятно этим массам и любимо ими. Оно должно
объединять чувство, мысль и волю этих масс,
подымать их» \
Сделать достоянием народа все лучшее, что
создано многовековой культурой человечества, и создать на
основе критического освоения этой культуры новую,
социалистическую культуру и новое, подлинно народное
социалистическое искусство — вот цель, которую с самых
первых дней революции поставила перед собой и
неуклонно проводила в жизнь наша партия.
Демократизация и коренная реорганизация школы
вскоре дали результаты. К концу 1920/21 учебного
года по РСФСР сеть городских школ, несмотря на все
трудности этого времени, значительно возросла по
сравнению с 1914/15 учебным годом, а количество средних
школ в деревне увеличилось почти в тридцать раз.
Передовая часть педагогов с энтузиазмом
принялась за перестройку школы. Для этого периода
характерны оживление педагогической мысли, многочислен-
1 Клара Цеткин. Воспоминания о Ленине. Сборник
«В. И. Ленин о литературе и искусстве». М., Гослитиздат, 1957,
стр. 583.
9

ные съезды, конференции, дискуссии по вопросам
организации новой школы, методов преподавания.
Большое оживление царило и в области искусства и
литературы. Возникало множество литературных
объединений, творческих ассоциаций, и почти все они
считали нужным иметь свой орган — журнал или газету,
которые часто прекращали свое существование после
первых же номеров. Открывались клубы, театры,
устраивались народные спектакли, выставки,
популярные лекции о литературе с выступлениями писателей и
поэтов. Пролеткульты > развернули широкую сеть
литературных, театральных и других самодеятельных
кружков и студий для рабочей молодежи. Народные массы
жадно тянулись к грамоте и знаниям, стремились
проявить свои творческие силы.
Лучшие представители русской интеллигенции
сразу стали на сторону революции: К. А. Тимирязев,
который с первых дней советской власти помогал ей как
ученый и популяризатор науки, как общественный
деятель и публицист; Н. Е. Жуковский, создатель и
руководитель ЦАГИ, основанного в 1918 году; его
ученик и соратник С. А. Чаплыгин; А. Е. Ферсман, за свои
заслуги перед советской наукой избранный в 1920 году в
члены Академии наук; великий преобразователь природы
И. В. Мичурин; гениальный изобретатель К. Э.
Циолковский. Всю силу своих знаний, опыта, таланта эти люди
стремились обратить на благо народа.
Но далеко не вся интеллигенция, от которой
зависело дать массам знания, помочь уничтожить бедствие
неграмотности, сразу поняла и приняла революцию.
Многие из наиболее образованных представителей
старой буржуазной культуры объявили саботаж. Большой
совет Всероссийского учительского союза разослал
местным учительским организациям «Проект тактических
мер», в котором учителям рекомендовалось
неповиновение советской власти, устная и письменная агитация
против нее и забастовка. Часть рядовой интеллигенции
последовала этому антинародному призыву.
1 Сокращенное название созданной в 1917 году
культурно-просветительной организации, ставившей своей целью развитие
пролетарской самодеятельности во всех областях искусства и создание
таким путем новой, пролетарской культуры.
10

Понадобилась долгая, упорная просветительная и
воспитательная работа партии, чтобы преодолеть
противодействие и колебания этой части интеллигенции.
Но даже те представители интеллигенции, которые
работали с советской властью и всеми силами
стремились помочь ей в культурном строительстве, далеко не
сразу смогли понять линию партии в области
народного просвещения. Многие из них совершенно искренне
считали, что просвещение, школа, наука, искусство
никакого отношения к политике, к борьбе классов не
имеют, что в области культуры все остается
по-старому и речь идет лишь о распространении среди
народных масс этой старой культуры, а не о критическом
освоении ее и строительстве новой.
В. И. Ленин в своих выступлениях перед
учительством многократно на конкретных примерах объяснял
этим «добросовестно заблуждающимся» их ошибку.
Терпеливо разъясняя интеллигенции суть ее
заблуждений, партия вместе с тем вела беспощадную
борьбу против тех, кто, прикрываясь маской
беспартийности и нейтралитета, сознательно саботировал и срывал
культурное строительство.
Особенно сложно проходил этот процесс в среде
писателей. С первых же дней на сторону революции встали
те из них, которые еще до Октября прочно связали себя
с большевистской партией. Это были М. Горький, В.
Маяковский, Демьян Бедный, А. Серафимович. На стороне
революции оказались и такие писатели, как В.
Брюсов, А. Блок, отход которых от лагеря символистов
начался еще в годы империалистической войны (1914—
1917).
Но часть писателей оказалась во враждебном
революции лагере. Многие эмигрировали. Другие,
оставшись, явно или скрыто боролись против советской
власти, клеветали на нее. Иные заняли позицию
«нейтралитета», провозглашая лозунг так называемого
«чистого искусства», стоящего якобы вне политики и
выше ее.
Сторонники «чистого искусства» проповедовали
свободу искусства не только от политики, но и от всех
общественных идеалов, от всякого социального
содержания. С виду нейтральный, «беспартийный» лозунг «чи-
11

стого искусства» стал ширмой, за которой таилась
враждебная революции идеология, антинародное стремление
сохранить в неприкосновенности искусство для
избранных.
Бурно проявлялись и противоположные тенденции.
Носители этих тенденций считали, что вся культура и все
искусство, созданные в эксплуататорском обществе,
заражены чуждой идеологией и, следовательно, враждебны
рабочему классу, а потому должны быть отброшены, как
ненужный хлам. Такие взгляды получали все более
широкое распространение среди деятелей Пролеткульта,
которые, исходя из этого положения, делали вывод, что
пролетарская культура должна быть создана совершенно
заново, лабораторным путем, «на голом месте». Все это
шло вразрез с учением Ленина, с марксистской теорией
искусства.
Коммунистическая партия всегда рассматривала
культурное наследство прошлого как исходный пункт
для строительства новой, социалистической культуры.
Она руководствовалась ленинским положением о том,
что «есть две национальные культуры в каждой
национальной культуре. Есть великорусская культура Пу-
ришкевичей, Гучковых и Струве, — но есть также
великорусская культура, характеризуемая именами
Чернышевского и Плеханова»1 и что нужно «...суметь
различить то, что являлось необходимым для
капитализма и что является необходимым для коммунизма» 2.
Советская власть признала «необходимым для
коммунизма» ценное наследство, оставленное народу
великими русскими классиками.
В декрете, опубликованном 4 января 1918 года,
Государственной комиссии по просвещению предлагалось
через ее литературно-издательский отдел немедленно
приступить к широкой издательской деятельности и в
первую очередь поставить дешевое издание русских
классиков, сочинения которых «перейдут, согласно
настоящему закону, в собственность народа». В том же
декрете указывалось, что «народные издания классиков
должны поступать в продажу по себестоимости, если
1 В. И. Л е н и н. Соч., т. 20, стр. 16.
2 Т а м ж е, т. 31, стр. 263.
12

же средства позволят, то и распространяться по
льготной цене или даже бесплатно через библиотеки,
обслуживающие трудовую демократию» \
В осуществление этого декрета меньше чем за
полтора года (до мая 1919 г.) было издано 115 названий
(главным образом избранных сочинений) классиков
общим тиражом 6 миллионов экземпляров по баснословно
дешевой для того времени цене.
В борьбе за освоение культурного наследства и
создание новой литературы, как уже указывалось, партия
встречала сопротивление не только со стороны
реакционно настроенной интеллигенции, но и со стороны пролет-
культовцев, проповедовавших «независимость» культуры
от партии и от революционной борьбы.
На II Всероссийской конференции советов
Пролеткульта в 1919 году была сформулирована такая
платформа: «Пролеткульт есть культурно-творческая
организация пролетариата, как рабочая партия — его
политическая организация, а профсоюзы — организация
экономическая».
Партия, разумеется, не могла мириться с такой
позицией Пролеткульта и пропагандой подобных идей среди
рабочих масс.
В октябре 1920 года В. И. Ленин написал проект
резолюции I Всероссийского съезда Пролеткульта, в
котором говорилось следующее: «Марксизм завоевал себе
свое всемирно-историческое значение как идеологии
революционного пролетариата тем, что марксизм отнюдь
не отбросил ценнейших завоеваний буржуазной эпохи, а,
напротив, усвоил и переработал все, что было ценного в
более чем двухтысячелетием развитии человеческой
мысли и культуры»2.
Резолюция давала резкий отпор попыткам
Пролеткульта противопоставить себя партии и советской
власти, вменяла в обязанность всех организаций
Пролеткульта рассматривать себя всецело как подсобные органы
учреждений Наркомпроса и подчиняться руководству
советской власти и Коммунистической партии. Съезд едино-
1 Сборник декретов и постановлений рабочего и крестьянского
правительства по народному образованию. М., Изд. Наркомпроса,
б. г. Вып. 1, стр. 148—149.
2 В. И. Ленин. Соч., т. 31, стр. 292.
13

гласно принял эту резолюцию, но верхушка
Пролеткульта не пожелала подчиниться этому решению и
продолжала проводить свою линию. Партия вынуждена была
опубликовать специальное письмо ЦК РКП «О пролет-
культах». В этом письме говорилось:
«Пролеткульт возник до Октябрьской революции. Он
был провозглашен «независимой» рабочей организацией,
независимой от министерства народного просвещения
времени Керенского. Октябрьская революция изменила
перспективу. Пролеткульты продолжали оставаться
«независимыми», но теперь это была уже «независимость»
от советской власти. Благодаря этому и по ряду других
причин в пролеткульты нахлынули социально чуждые
нам элементы, элементы мелкобуржуазные, которые
иногда фактически захватывают руководство пролеткульта-
ми в свои руки...
Под видом «пролетарской культуры» рабочим
преподносили буржуазные взгляды в философии (махизм). А в
области искусства рабочим прививали нелепые,
извращенные вкусы (футуризм)...»1
Таким образом, Пролеткульт не только
противодействовал критическому освоению культурного наследства
прошлого, но и подменял созидание новой,
социалистической культуры и искусства сомнительными
«новшествами», которые далеко не всегда были новыми.
В. И. Ленин в беседе с Кларой Цеткин так отозвался
об этом «новаторстве»: «Почему нам нужно
отворачиваться от истинно прекрасного, отказываться от него, как
от исходного пункта для дальнейшего развития, только
на том основании, что оно «старо»? Почему надо
преклоняться перед новым, как перед богом, которому надо
покориться только потому, что «это ново»? Бессмыслица,
сплошная бессмыслица!.. Я не в силах считать
произведения экспрессионизма, футуризма, кубизма и прочих
«измов» высшим проявлением художественного гения.
Я их не понимаю. Я не испытываю от них никакой
радости» 2.
В 1922 году Пролеткульт был ликвидирован.
1 О партийной и советской печати. Сборник документов. М.,
изд. «Правда», 1954, стр. 220—221.
2 Сборник «В. И. Ленин о литературе и искусстве». М., изд.
«Искусство», 1957, стр. 583.
14

и
В детской литературе, так же как и в общей
литературе, борьба шла и за критическое освоение
литературного наследства, и за создание новой, советской литерату1
ры для детей.
В наследство от дореволюционной литературы дети
получили произведения классиков и произведения
народного творчества, а наряду с ними массу специально
«детских» книжек, различных не только по своей
художественной ценности, но и по идейному содержанию.
В этом наследстве необходимо было разобраться:
убрать с полок детских библиотек монархический и либе-
рально-благотворительский хлам и вместе с тем оставить
все, что могло хоть в какой-нибудь мере послужить «на
пользу коммунизму». С этой целью создавались
всевозможные педагогические комиссии, задачей которых был
отбор книг, пригодных для чтения детей, составление
рекомендательных каталогов и списков книг, достойных
переиздания.
Вопрос о классиках был ясен. Он был разрешен в
общем плане январским декретом 1918 года.
Применительно к нуждам школы этот декрет был конкретизирован и
уточнен докладной запиской А. М. Горького «Об издании
русской художественной литературы», составленной им в
декабре 1918 года.
«Для нужд школы, — говорилось в этой записке,—
должны быть изданы в самом спешном порядке те
произведения, которые указаны в примерной программе
Комиссариата народного просвещения Союза коммун
Северной области. И в этой серии нужно выйти за пределы
XVIII и XIX веков, издать произведения более ранних
эпох, в частности ряд сборников устной поэзии, которые,
конечно, могут быть использованы и для нужд
внешкольного чтения» 1.
Горький подробно говорил и о типе изданий
произведений классиков для детей и об оформлении этих книг.
В полной мере эти указания Горького не могли,
конечно, быть осуществлены в то время, но все же
произведений русских и иностранных классиков издавалось для
1 Сборник «М. Горький о детской литературе». М., Детгиз, 1958,
стр. 90
15

детей довольно много. Они выходили, главным образом, в
сериях, предназначаемых для школы и семьи. Так,
киевское издательство «Жизнь» выпускало специальную
серию «Библиотека русских классиков для школ и
самообразования» с биографическими статьями и
комментариями; книгоиздательство писателей в Москве — серию
«Народно-школьная библиотека»; издательство «Юная
Россия» — серию «Библиотека для семьи и школы»1;
Госиздат—серию «Библиотека детского чтения». В этих
сериях за 1918—1920 годы вышло в общей сложности
75 книг русских и иностранных классиков. Издавались
классики и вне серий.
Однако отбор произведений и авторов носил довольно
случайный характер. Произведения таких писателей, как
А. И. Герцен, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. И. Успенский,
которые были включены в школьные программы 1919
года, совсем не издаются в это время для детей, не
издаются также произведения А. П. Чехова, И. С. Тургенева,
А. С. Грибоедова, А. Н. Островского и ряда других
классиков русской литературы. Стихи Н. А. Некрасова за эти
три года были изданы для детей только один раз, в
1920 году. А. М. Горький был представлен четырьмя
маленькими книжечками — «Дружки» и «Как я учился»
(1918), «Дети» (1919) и «Сказки» (1920). А, например,
книги Д. Н. Мамина-Сибиряка в 1918 году
составляют более 45 процентов всех изданий классиков. Но,
несмотря на такое количество, среди изданных рассказов
Д. Н. Мамина-Сибиряка нет как раз тех, которые вошли
в школьную программу: «Емеля-охотник», «Зимовье на
Студеной». Из этого видно, что издательства,
выпускавшие произведения классиков, мало считались с
требованиями советской школы.
Но школа все же имела произведения классиков,
потому что к ее услугам была вся «Народная библиотека»,
издававшаяся литературно-издательским отделом Нар-
компроса для взрослых массовым тиражом и включавшая
произведения русской классической литературы.
В 1920—1921 годах удельный вес произведений
классиков в общем количестве издаваемых для детей книг
падает, что, несомненно, находится в тесной связи с ростом
1 В некоторых изданиях она называется «Дешевая библиотека
для семьи и школы».
16

А. М. Горький.
Фотография М. Наппельбаума. 1920-е годы.

крайних пролеткультовских влиянии в литературе, а
также с искажением линии партии в педагогике.
Стремление отбросить культурное наследство
проявлялось в педагогике так же сильно, как и в области
литературы. Некоторые наиболее крайние представители
подобных тенденций высказывались за уничтожение всех
элементов школы, утверждая, что задача школы состоит
не в том, чтобы давать знания, а в том, чтобы только
создавать условия для приобретения знаний и развития
способностей. Другие предлагали превратить школы в
производительно-потребительские коммуны с
неограниченным числом рабочих часов и без учебной программы.
Большое распространение получила в это время и
теория свободного воспитания, направленная против
«навязывания» детям каких бы то ни было программ и
учебных планов. Эта мелкобуржуазная теория, в
дореволюционные годы
выражавшая протест против
казенщины, зубрежки,
процветавших в царской
школе, теперь обратилась
против советской школы,
мешая ее строительству.
Понятно, что
поборники этих взглядов также
не ощущали надобности
издания классиков «для
нужд школы».
Большие разногласия и
споры вызвал в эти годы
вопрос о сказке.
Реакционные педагоги яростно
отстаивали сказку,
мотивируя это тем, что сказка
якобы, уводя детей от
действительности,
«спасает детей», как они
говорили, «от ужасов
революции». Исходя из этого, они
требовали, чтобы для
чтения детям давали как
можно больше сказок.
др:
. штк
/ ж к и
i 4
,$$'&>3?Ш$$&$Ш>
£«)
1
Обложка книги М. Горького
«Дружки». 1919 г.
Художник не указан.
18

Ультрарадикальные
«новаторы» в педагогике,
напротив, отрицали
старую сказку, утверждая,
что народная сказка, так
же как и вся
дореволюционная литература,
является носительницей
чуждой идеологии и
старые сказки детям давать
не следует, надо создавать
новые, революционные.
Как те, так и другие
не понимали, что сказка
в особой, специфической
форме отражает
реальную действительность и
тем способствует ее
пониманию и что в народных
сказках может найти
отражение идеология
различных классов и про- Обложка книги М. Горького
СЛОек — ОТ самой реакци- «Сказки». 1920 г.
ОННОЙ ДО реВОЛЮЦИОННОЙ. Художник не указан.
Интересна и
чрезвычайно типична для этого времени брошюра С.
Полтавского «Новому ребенку — новая сказка»1, в которой он
утверждает, что у народных сказок «нет звена,
связующего их с жизнью», и что они «слишком чужды
современности, чтобы быть педагогичными», и предлагает
разработанный им рецепт, как делать новые сказки для ребят.
Наряду с такого рода «новаторскими» опытами
иногда в качестве «новых» предлагались сказки декадентов,
которые выхолащивали из народных сказок социальную
сущность, идейное содержание и заменяли все это
эстетскими, ничего собой не выражающими фантазиями, порой
внешне очень красивыми, изящными, но совершенно
пустыми, не имеющими ни воспитательного значения, ни
социального смысла.
В шумихе, поднятой вокруг сказки, тонули голоса пе-
1 С. Полтавский. Новому ребенку — новая сказка. Этюд
для родителей и воспитателей. Саратов, изд. Центросоюза, 1919.
2*
19

странной, переводной литературы самого разного
толка и немало научно-популярных книжек, среди которых,
наряду с макулатурой, восхвалявшей «премудрость
божью», было не мало и действительно научных и
интересных популярных статей, помогавших формированию
материалистического мировоззрения юношества.
В годы, предшествовавшие революции, для детей
издавалось много произведений декадентов, которые, ратуя
за «чистоту» искусства, отрицали его социальные
функции, а в детской литературе отказывались от каких бы то
ни было педагогических задач. Для детей писала целая
плеяда поэтов-декадентов, возглавляемая К.
Бальмонтом. Здесь были П. Соловьева-Allegro, С. Городецкий,
О. Беляевская и ряд других.
Все это были талантливые люди, но всем им были
чужды великие традиции русских классиков, создавших
для детей поэтические произведения, полные социального
смысла, до глубины души трогавшие юного читателя,
произведения, которые на всю жизнь запечатлевались в
памяти детей, как величайшие откровения, учили их думать,
чувствовать, жить.
Явлением, достойным внимания, были издаваемые для
детей чудесные стихи А. Блока: «Зайчик», «Ворона», и
несколько написанных для детей подлинно поэтических, но
совершенно недоступных детям по форме стихотворений
В. Брюсова, как «Город из деревяшек»,
«Палочка-выручалочка», «Кощей», «Баба-яга».
Но и эти произведения больших поэтов не выходили
за пределы узенького специфически детского мирка, того
мирка, где не было места человеку с его трудом и
борьбой, а жили лишь ласковые звери и милые счастливые
дети.
Декадентский журнальчик для детей «Тропинка»,
выходивший до революции, был далек не только от
современности, но и от жизни вообще. Стихи, сказки и
рассказы, печатавшиеся на его страницах, отражали интимный
мирок уютной детской. Куклы, зверушки, цветочки да
еще Христос и богородица, поданные в сказочном
плане,— вот все, о чем рассказывалось в «Тропинке».
Один из видных идеологов декаданса А. Бенуа в
1908 году выступил в кадетской газете «Речь» с большой
статьей «Кое-что о елке», где доказывал, что «вся граж-
22

данственная, добродетельная, благородно-гуманная
тенденция русской литературы не заслуживает того
уважения, на которое она претендует», и что «эта тенденция —
главный бич русской детской книжки». «Именно эта
благородная плаксивость, ее назойливое внимание к
обездоленным, ее воспитание человечности и есть тот кошмар,
который держит русскую детскую литературу в
безысходном тоскливом плену». А. Бенуа призывал изгнать из
детских книг «сапожников, больных матерей, лохмотья,
вонь, грязь». «Перестанем учить наших детей жалости и
слезам», — писал он.
В этих призывах под флагом совершенно законной
борьбы с унылостью и слезливостью детской литературы
того времени подносилась идея отказа от великих
революционно-демократических традиций.
Это означало не более не менее, как отказ от
педагогической и общественной функции детской литературы,
превращение ее из формы познания мира в изящную
ширмочку, заслоняющую от детей мир. В годы реакции
такого рода взгляды на детскую литературу имели
широкое распространение. На той же приблизительно позиции
стоял тогда, например, К. И. Чуковский.
В тот период К. И. Чуковский написал о детской
литературе несколько статей, содержавших чрезвычайно
ценные мысли. В своей блестящей статье о Л. Чарской,
написанной в годы ее наибольшего преуспевания и
популярности, К. И. Чуковский выявил реакционную,
антипедагогическую сущность и полную художественную
несостоятельность этой «властительницы детских душ».
В другой статье, «Матерям о детских журналах», он
удивительно умело и неопровержимо показал лакейское
направление журнала «Задушевное слово», стремившегося
привить детям молчалинские добродетели.
Но, критикуя «Задушевное слово», Чуковский
противопоставлял ему декадентский журнальчик
«Тропинка», а по поводу других детских журналов — «Юный
читатель» и «Юная Россия» — высказал ряд положений,
перекликавшихся с теорией «чистого искусства» в
литературе и идеями «свободного воспитания» в педагогике.
Этим журналам Чуковский вменял в вину уже самый
факт, что в них публиковались статьи познавательного
характера, ибо в стремлении приобщить детей к духовной
23

культуре, науке, общественной жизни взрослых он видел
«особый вид утонченного насилия».
Утверждая, что дети живут в каком-то своем,
обособленном счастливом мирке, Чуковский протестовал против
нарушения этой обособленности.
«Поменьше давай читателю, побольше бери у него» —
вот девиз, с которым, по мнению Чуковского, должен был
выступать любой детский журнал.
Проповедь этой теории и соответствующую ей
практику мы можем наблюдать буквально накануне
Октябрьской революции.
В конце 1916 года в журнале «Нива» появился анонс,
извещавший о выходе в 1917 году приложения «Для
детей».
В этом анонсе говорилось: «Сюда, на эти мирные
страницы, не проникнут наши нынешние заботы и
тягости, здесь все будет весело, лучезарно и безоблачно».
Обещание веселья, лучезарной безоблачности и
полной изоляции от жизни взрослых, данное в самый
тяжелый период империалистической войны и буквально
накануне революции, полностью выполнялось редакцией
журнала на протяжении всего 1917 года.
Если стереть даты выхода, значащиеся на первых
страницах приложения «Для детей», то ни одному, даже
очень догадливому читателю и в голову не придет, что
оно издавалось в годы величайших исторических событий.
Жизнь на его страницы действительно не проникала.
В нем не было ни слова ни о войне, охватившей весь мир,
ни о совершившейся революции. Не было даже бытовых
рассказов. Один смех, одни пустые шутки да забавные
сказочки.
Этот «лучезарный» журнальчик прилагался к «Ниве»,
которая вела яростную травлю большевиков.
В июльские дни 1917 года, когда казаки «усмиряли»
на улицах Петрограда рабочую демонстрацию и погибло
много ее участников, было убито и несколько казаков-
усмирителей. Журнал «Нива» посвятил похоронам одного
из казаков-усмирителей целый разворот, причем на
нескольких фотографиях фигурировал в эффектных позах
юный сын убитого казака, поклявшийся отомстить за
отца.
В приложении «Для детей» к этому номеру (№ 7—8)
24

по-прежнему все было «лучезарно». Но в руки ребенка
попадало не только приложение, а еще и насыщенная
контрреволюционной пропагандой «Нива». Люди же,
пытавшиеся заслонить от детей окружающую жизнь, делали
вид, что не знают об этом. Так выглядела на практике
теория «чистого искусства» в детской литературе.
Мы остановились так подробно на этом течении в
детской литературе предреволюционного периода потому,
что и после революции оно очень долго давало о себе
знать.
Как видим, наследство, доставшееся советским детям
от дореволюционной литературы, было очень пестро.
Помочь разобраться в этом наследстве должны были
призванные в различные комиссии специалисты, многие из
которых не очень четко представляли себе, какие
требования предъявляют к детской литературе новая,
революционная действительность, новый читатель, задачи
коммунистического воспитания.
В своем подходе к детской литературе эти
специалисты опирались часто на всевозможные ложные
педагогические и психологические учения.
Так, например, теория «чистого искусства» получала
в применении к детской литературе дополнительное
теоретическое обоснование в виде так называемой
«биогенетической» теории, заимствованной у буржуазных
психологов. Биогенетическая теория утверждала, что подобно
тому как плод в утробе матери повторяет стадии
развития от протиста до человека, так и ребенок после своего
рождения, в период детства, повторяет весь ход развития
человечества: на раннее детство приходится каменный
век, затем следует период скотоводства, потом начало
земледелия и так далее. До современности человек
доходит во взрослом состоянии. Нарушить какую-нибудь из
этих стадий, «не дать изжить» ее — значит нарушить
весь ход развития ребенка, и когда-нибудь это
отзовется, неизжитая стадия «свое возьмет» в более старшем
возрасте.
В этой «теории» простор для домыслов был
огромный. Одни считали, что, если трехлетний ребенок
копается в земле, он проходит стадию земледелия, если
двухлетний ребенок гоняется за кошкой, тянется к собакам — это
период приручения животных, а семилетний мальчуган,
25

набивающий себе карманы чем попало, «изживает»
период первоначального накопления. Иные объясняли
драчливость подростков тем, что они проходят стадию...
феодальных рыцарских турниров.
И на этом «учении» строились целые теории
воспитания детей и руководства детским чтением. На его
основе, например, делались выводы, что маленьким детям
близок лишь животный эпос, который человечество
создало в ранний период своего развития, а книги о
современной технике, тем более о современной жизни, им
вредны, что малышам надо читать древние сказки, созданные
на заре истории человечества, подросткам — рыцарские
романы, написанные в период феодализма, а
современность, «политику» нужно оставить для взрослых, иначе
можно нарушить весь ход развития ребенка, а это
чревато тяжелыми последствиями.
В комиссиях по детской литературе заседали,
разумеется, не только сторонники реакционных теорий —там
были представители различных групп интеллигенции,
руководили же этими комиссиями коммунисты.
В. И. Ленин писал тогда по поводу работы с
беспартийными специалистами:
«Задача практически сейчас стоит так, чтобы тех, кто
против нас капитализмом воспитан, повернуть на службу
к нам, каждый день смотреть за ними, ставить над
ними рабочих комиссаров в обстановке
коммунистической организации, каждый день пресекать
контрреволюционные поползновения и в то же время учиться
у них» 1.
В комиссиях по детской литературе приходилось
вести борьбу и со все усиливающимся влиянием
вульгаризаторов марксизма в литературе и педагогике, которые,
выступая в роли защитников идей коммунистического
воспитания в детской литературе, пытались лишить детей
народной сказки и классического наследства и, по
существу, наносили литературе и коммунистическому
воспитанию вред не меньший, чем реакционеры.
Составляемые этими комиссиями списки книг,
подлежащих переизданию, и рекомендательные каталоги
носили случайный характер. Да они и не имели большого вли-
1 В. И. Ленин. Соч., т. 29, стр. 55.
26

яния на то, что в действительности издавалось для детей
и читалось детьми в то время, так как книги выпускались
сотнями разнородных издательств.
Продолжали издаваться книги Чарской, и не только
старые, но и ее новая повесть «Большая душа».
Переиздается ряд старых сборников Лукашевич,
появляется ее новая, явно клеветническая, антисоветская
сказка «Митрофашка», изданная в Геленджике;
выходит множество старых книжек о переряженных
зверюшках, приключениях зайчат, котят и медвежат и,
ничем не отличающиеся от них, новые, столь же
бессмысленные, бездарные и антихудожественные рассказики и
стишки. Издавалось и много произведений переводной
западной литературы, насаждавших мелкобуржуазные
идеи благотворительности и братского единения богачей
с бедняками.
В первые годы после Октябрьской революции
сохранялись еще частные издательства старого времени— Кне-
беля, Сытина и другие; существовали издательства при
разного рода обществах, объединениях, журналах.
Продолжали издаваться и старые журналы для детей. В
частности, в 1918 году еще выходило «Задушевное слово»,
журналы духовно-религиозного направления («Зерна
божьей нивы»), скаутские журналы («Юные друзья»,
«Заря скаутизма», «Под знаменем скаутизма»), до
1920 года существовал журнал «Светлячок». Журналы, в
свою очередь, выпускали в виде бесплатного приложения
книжечки, соответствовавшие их направлению. Много
книг издавалось в провинции.
Руководить столь разветвленной издательской
деятельностью в те годы, разумеется, было невозможно.
Даже учет выходивших книг был неполон, потому что
сведения об изданиях поступали в Книжную палату
чрезвычайно нерегулярно.
Но и в этих сложных и трудных условиях ясно
намечается определенная государственная линия в деле
издания книг для детей.
В 1918 году издательством «Парус» был выпущен
сборник «Елка», составленный А. Бенуа и К. Чуковским
при участии А. М. Горького.
В сборник вошел ряд произведений крупных
писателей, написанных для детей: «Самовар» и «Сказка про
27

Иванушку-дурачка» А. М. Горького, рассказ «Фофка»
А. Н. Толстого, стихотворение В. Брюсова «Венок из
васильков». Иллюстрировали сборник видные художники:
Ю. Анненков, М. Добужинский, А. Радаков, И. Репин,
С. Чехонин и др.
В это же время переиздаются такие книги о
революционном движении в разных странах, как «Матросы
«Святого Константина» В. И. Немировича-Данченко, «Лесные
братья» А. Ирасека, книга П. Теллие «Из жизни
уличного мальчика». Издаются новые повести Ал. Алтаева
«Стенькина вольница» и «Атаман Степан Разин».
Выходит много книг о дореволюционной жизни детей
трудящихся: рассказы А. С. Серафимовича, П. Н. Сурож-
екого, Н. Д. Телешова, В. И. Дмитриевой, Н. Н. Злато-
вратского, С. Бажиной. Правда, в некоторых из этих
книг еще звучали либерально-народнические нотки,
многие были бледны и слабы по форме, но главными
героями их являлись пролетарские и крестьянские дети.
В этих книгах не было богатых благодетелей, проповеди
долготерпения и кротости, и все они так или иначе
помогали юно'му читателю представить, как жили его
сверстники до революции.
Много внимания уделялось и литературе о жизни
народов, которые угнетались в царской России.
Издавались рассказы: «Таня Логай» К. Д. Носилова — о
ненцах, «Ак-Бозат» Д. Н. Мамина-Сибиряка — о
киргизах, сборник «Несть Эллин, ни июдей», куда вошли
рассказы и очерки М. Горького, В. Короленко, М. Конопниц-
кой, В. Дмитриевой, Г. Мачтета и ряда других писателей
об ужасах еврейских погромов. Впервые была издана в
переводе на русский язык татарская сказка Г. Тукая
«Шурале», положившая начало изданию литературы
народов СССР для детей.
III
Проведение в жизнь принципа классовости и
партийности детской литературы, так же как и принципа
классовости и партийности воспитания требовало упорной
борьбы и большой разъяснительной работы.
Насколько большое значение придавала партия в это
время детской литературе, показывает тот факт, что еще
28

в феврале 1918 года на страницах «Правды» была
опубликована статья Л. Кормчего «Забытое оружие» \ в кото-
рой проводилась мысль, что детская литература
является серьезным оружием борьбы и никак нельзя оставлять
это оружие в руках враждебных классов.
«Нельзя умалять значение детской книги и чтения
вообще, — говорилось в статье, — нельзя и закрывать
глаза на действие книги на детскую душу. Буржуазия
приложила все старания к тому, чтобы наши дети чуть
ли не с молоком матери начинали впитывать идеи,
делавшие их впоследствии рабами. Не нужно забывать, что те
же средства, то же оружие годится для обратных
целей». Статья заканчивается выводом: «Детская книга,
как важное оружие воспитания, должна получить самое
широкое распространение. Но вместе с тем, то, чем
сейчас пользуются наши дети, должно быть очищено от яда,
грязи и мусора. На обязанности же государства лежит
дальнейшее и немедленное притом снабжение детей
новыми книгами».
Борьбу за критическое освоение литературного
наследства и создание новой литературы для детей
приходилось вести не только с прямыми врагами, но и с теми,
кто не понимал новых требований к детской литературе.
Шла борьба против косности, рутины, устаревших
представлений о задачах воспитания, о детях и их
потребностях.
Рассуждая об особенностях детского возраста,
многие деятели детской литературы пытались руководить
чтением детей, исходя из потребностей какого-то
абстрактного ребенка вообще, и не замечали, что имеют
дело с совершенно новым ребенком-читателем.
Это была огромная масса пролетарских и
крестьянских детей, впервые получивших доступ к книге. Они
смотрели на мир не из окошка уютной детской комнаты,
их жизненный опыт был тесно и непосредственно связан
с окружающей действительностью. Они рано входили в
широкий круг интересов взрослых, жили одной с ними
жизнью, жизнью бурной и богатой событиями.
Этих читателей нельзя было удовлетворить
книжечками, созданными для развлечения скучающих избало-
1 Газета «Правда», 17 февраля 1918 г.
29

ванных детей. Им нужны были книги, помогающие
понять, что происходит вокруг.
В некоторой степени эту потребность удовлетворяли
хорошие книги, созданные до революции, правдиво
рассказывавшие о дореволюционной жизни и путем сравнения
помогавшие понять современность. Однако одним
отбором и переизданием хотя бы и самых лучших книг решить
проблему детского чтения было невозможно.
Настоятельно нужны были книги, рассказывающие детям о
современности, отображающие советскую действительность. Да и
о старом надо было рассказать по-новому. Необходимо
было также создать новые познавательные книги для
малышей, новые сказки. Одним словом, нужно было
создавать новую, советскую литературу для детей.
Иными словами, перед детской литературой
возникали те же проблемы, что и перед всей нашей литературой:
проблема отображения новых, невиданных прежде
жизненных явлений, событий, взаимоотношений людей,
взглядов на жизнь. Проблема создания произведений, новых
по содержанию, проникнутых пафосом революции.
И трудности были те же: отсутствие у большинства
писателей достаточно конкретных представлений о новой
жизни и четкого отношения к совершавшимся в ней
революционным процессам, несоответствие старых,
сложившихся форм новому содержанию и неумение найти новые
формы.
Всё же попытки создать произведения для детей,
новые по содержанию, начались с первых же лет после
Октября.
Ничем иным, как такой попыткой, была
упоминавшаяся выше книжка С. Полтавского «Новому ребенку —
новая сказка», представлявшая собой нечто вроде рецепта
для изготовления «новых» сказок с приложением
образцов сказок, созданных по этому рецепту. Излишне
говорить, что такая попытка не могла увенчаться успехом.
В этих сказках, познавательного, нравоучительного и
политического характера, сказочные образы заменялись
абстрактными аллегориями, а в качестве положительных
героев фигурировал кто-либо из ребят, слушающих
сказку. Так, например, приведя символическую сказку «Как
родилась на земле несправедливость», Полтавский
пишет, что это лишь начало, а дальше любой педагог мо-
30

жет сам импровизировать продолжение, рассказывая,
например, как несправедливость была побеждена Ваней,
Петей или любым другим из маленьких слушателей
сказки.
Эта чрезвычайно характерная для тех лет попытка
заменить в литературе отображение реальной
действительности искусственными измышлениями,
абстрактными символами и схемами была ярким проявлением
пролеткультовских тенденций в детской литературе и
свидетельством полного игнорирования вопросов литературной
формы и мастерства.
Беспомощными оказались и попытки некоторых
поэтов, искренне стремившихся создать стихи для детей,
посвященные актуальной революционной тематике, но
использовавших для этого готовые формы, не отвечающие
новому содержанию.
Характерным образцом такого рода произведений
могут служить некоторые стихи, печатавшиеся в 1919 году в
журнале «Красные зори». Вот, например, какими
словами в одном из этих стихотворений говорилось о мировой
революции:
Идет она великая,
Идет она прекрасная.
Трагичен грозный лик ее
И воля буревластная.
В своем движеньи твердая,
Могучая, мятежная,
Идет по миру гордая,
Стихийно-неизбежная.
В этих строках нет ни одного образа, хоть в какой-
нибудь мере способствующего познанию тех явлений, о
которых идет речь, ничего, кроме звонких фраз и
красивых слов.
Новые по содержанию, но беспомощные по форме,
такие стихи не могли иметь сколько-нибудь серьезного
значения в деле становления советской детской литературы.
И уж никак не могли сыграть решающей роли в
создании новой, советской литературы для детей усилия тех,
кто, напротив, все свое внимание сосредоточил на
обновлении формы литературных произведений для детей, не
придавая особого значения содержанию.
Я имею здесь в виду первую стихотворную сказку
К. И. Чуковского «Крокодил», вышедшую в 1919 году
31

отдельным изданием. Почти вся она была написана в
досоветское время и впервые опубликована в 1917 году
на страницах приложения к журналу «Нива» — «Для
детей».
Маленький герой этой сказочной поэмы «доблестный
Ваня Васильчиков», который «без няни гуляет по улице»
и одним выстрелом игрушечного пистолета обращает в
бегство орды злых врагов, очень напоминал одного из
тех «доблестных» мальчиков, которые совершали
беспримерные подвиги в дни первой мировой войны на
страницах буржуазных детских журналов. Только дан он был
в игровом, шуточном плане.
Веяние времени заставляет этог^ «доблестного»
мальчика произносить какие-то туманные фразы о свободе, о
разорванных цепях и разбитых решетках, о всеобщем
мире и братстве.
Но причиной, побудившей Ваню «даровать» зверям
свободу, является отнюдь не сочувствие к «узникам»,
томящимся за решеткой, а предъявленный ему зверями
ультиматум, где ему предлагалось либо освободить их
мохнатых деток, либо навек распроститься со своей
сестрой Лялей. Ваня соглашается, и вот на земле
воцаряется идиллия с такими аксессуарами, как волк и ягненок,
плывущие по Неве в одном челноке, тигрица, гуляющая
по бульвару, и крокодил, которого поят сладким чаем.
Образ как художественное обобщение в «Крокодиле»
отсутствовал. Крокодил совершенно неожиданно из
добродушного Крокодила Крокодиловича, который
По Невскому ходил,
Папироску курил,
По-турецки говорил...
вдруг превращался в «злодея, пожирающего людей».
А затем этот же крокодил разражался благородной
патетической тирадой на манер исповеди Мцыри:
Узнайте, милые друзья,
Потрясена душа моя.
Я столько горя видел там,
Что даже ты, гиппопотам,
И то завыл бы, как щенок,
Когда б его увидеть мог...
32

И, рассказав зверям о страданиях их братьев, он
призывал зверей к борьбе за правое дело, к освободитель*
ной войне. Это опять казалось неожиданностью и не
вязалось ни с обликом добродушного крокодила, ни с
обликом крокодила-злодея. Образ разрушался, он не
существовал. Чувства, возбуждаемые в детях
крокодилом, были крайне противоречивы.
Противоречив был и образ Вани, который во второй
части сказки оказывался уже не доблестным победителем
злодея-крокодила, а угнетателем звериного народа,
борющегося за свободу, а затем вновь выступал в роли
освободителя.
В отношении стихотворной формы «Крокодил» был,
безусловно, новаторским произведением. Новаторство
его заключалось в том, что Чуковский стремился как
можно лучше учесть особенности восприятия и вкусов
маленьких детей. Он учел их интерес к движению и действию,
их любовь к быстрому ритму, особенную чуткость к
звучанию слова и к сочетанию звуков, эмоциональность
детей и их потребность в веселье, юморе, игре.
И в этом отношении Чуковский добился большого
успеха. Созданная им веселая, занимательная, озорная
книжка, написанная легким, ритмичным, звучным
стихом, вызвала среди ребят настоящую бурю восторга,
сразу оттеснив на задний план бездарные книжечки о
приключениях шаловливых котят и поучительные стишки о
хороших детях, а также изящные, но бессюжетные,
статичные и созерцательные стихи символистов.
Но, своеобразная и блестящая по форме, эта сказка
была отнюдь не нова по содержанию. Поэтому ее
нельзя отнести к числу произведений, положивших начало
новой детской литературе.
IV
Большую роль в создании новой детской литературы,
как и в развитии всей советской литературы того
времени, играли А. М. Горький, В. Маяковский, А.
Серафимович.
В. Маяковский в эти годы не писал ничего
специально, для детей. Он произвел для них лишь отбор из того,
3 Советская детская литература
33

что им было написано для взрослых, но принцип, которым
руководствовался В. Маяковский при этом отборе,
свидетельствует о четком понимании поэтом задач новой
детской поэзии и запросов нового читателя.
В 1918 году В. Маяковский предложил литературно-
издательскому отделу Комиссариата просвещения издать
сборник стихов для детей, мотивируя это предложение
тем, что «детских книг в литературе и поэзии совершенно
нет». В сборнике намечался «политический отдел», в
который он собирался включить сатирические стихи,
посвященные актуальным политическим темам:
«Интернациональная басня» и «Сказка про красную шапочку».
Именно эти стихотворения были отложены поэтом вместе с
детским стихотворением «Тучкины штучки» в
специальный конверт с шуточной надписью «Для детков».
Сборник, задуманный Маяковским, не увидел света.
Осталось неизвестным, что еще собирался включить поэт
в этот сборник. Но и этих стихотворений достаточно,
чтобы понять, как представлял себе Маяковский
запросы и интересы советских ребят.
Маяковский отнюдь не был заражен опасениями, что
политика чужда и неинтересна детям, да и не мог
разделять их. Сам он, будучи юношей, принимал участие в
революционном движении и помнил, с каким увлечением
в дни революции 1905 года дети читали революционные
газеты и журналы, заучивали наизусть печатавшиеся в них
стихи. Разве он не видел в толпе, собиравшейся у «Окон
РОСТА», весело хохочущих мальчишек,
комментировавших его политические плакаты? Как же мог Маяковский
сомневаться в том, что дети живо интересуются
событиями, совершающимися вокруг, и хотят участвовать в них?
И свою задачу он видел в том, чтобы еще больше
усилить этот интерес и помочь детям — завтрашним
участникам событий — понять их сущность, научить детей
ненавидеть и презирать врага. Отсюда два основных
признака политических стихов, отбираемых поэтом для
детей, — актуальность темы и юмор.
В. Маяковский всегда был убежденным сторонником
взгляда, который позже сформулировал А. М. Горький,—
с ребенком «нужно говорить забавно».
«Я утверждаю, — писал Горький в статье «О
безответственных людях и о детской книге наших дней», —
34

В. В. Маяковский.
Фотография. 1918 г.
что детям нужно забавно рассказать о мрачном
преступлении Крупна и Тиссена, что в них нужно вызвать
органическое презрение и отвращение к преступлению, а не
ужас перед ним. Классовая ненависть должна
воспитываться именно на органическом отвращении к врагу как
существу низшего типа, а не на возбуждении страха
перед силою его цинизма, его жестокости...»'
1 Сборник «М. Горький о детской литературе». М., Детгиз,
1958, стр. 117.
3*
35

Именно так говорит Маяковский о врагах в стихах,
отобранных им для детей. В смешном виде предстают
перед читателем и кадет, пытавшийся обмануть кого-то
наивной детской красной шапочкой, и махинации Антанты,
расшифрованные как несложный договор петуха, дога и
вора о совместном грабеже. Вместо общих патетических
фраз и сложных символов и аллегорий — яркий
сатирический образ, раскрывающий сущность явления, чему
способствуют и простой разговорный язык и игра слов
(«дог и вор —договор»). Все это делало стихи
Маяковского более «детскими», чем те, что писались на
политические темы специально для детей и печатались в
детских журналах.
Следует, конечно, сразу оговориться, что сборник
предназначался не для маленьких детей, а для старших
школьников, много слышавших о кадетах и Антанте и
стремившихся разобраться в пестрой веренице событий.
Горячо отстаивая необходимость создания для детей
политической поэзии, Маяковский, однако, отнюдь не
пытался ограничить детскую поэзию политической темой.
Об этом свидетельствует хотя бы факт включения в
проектируемый сборник стихотворения «Тучкины
штучки».
«Тучкины штучки» — просто поэтический пейзаж,
рисующий небо с плывущими по нему облаками. Но это
стихотворение полемически направлено против
молитвенно-умильных и мистических настроений, связанных в
декадентской поэзии с представлениями о небе.
И шутливое название «Тучкины штучки» и
подчеркнутые прозаизмы — «тучек четыре штучки», «от первой до
третьей — люди» — указывают на стремление поэта как
бы «снизить» небо, сделать его простым, близким,
доступным ребенку. И поэт достигает этого. Мистика и
выспренность исчезают, но доступность созданного образа не
ведет к обыденности: небо, нарисованное Маяковским,
остается заманчивым, интересным и поэтичным.
Тучки-люди и тучка-«верблюдик», плывущая вместе
с ними по небу, пленяют воображение ребенка,
заставляют его радостно любоваться вместе с поэтом
причудливой сменой очертаний туч.
В этом стихотворении, никак не связанном с
политической темой, тоже намечаются характерные черты новой
36

маленький Демка попадает лишь на барскую кухню, где
ему суют в руки пряник и хлопушку. Нарядным
господским детям, вбежавшим в кухню с криком: «В кухне
мужичонок»,— забавной кажется даже мысль позвать
этого «мужичонка» к столу. Да и сам он с ревом цепляется
за материнский подол и не имеет ни малейшего желания
знакомиться с барчатами.
Быть может, именно в эти минуты впервые было
заронено в сознание будущего поэта представление о двух
чуждых, противостоящих друг другу мирах, и это
представление он передает советским детям с большой
непосредственностью чувства, правдиво и убедительно рисуя
людей и обстановку.
Как хорошо передано, например, отношение барчат к
«мужичонку» в двух коротких фразах, которыми
обмениваются дети:
— Позовем его за стол!
— Что ты, что ты, Пепка!
И сколько презрения в ласковом пояснении барышни
Деме:
— Это пряник. Можно есть.
«Незабвенная пора! Золотое детство!» — иронически
заключает поэт свой невеселый рассказ.
Басня «Тафута Мудрый» рассказывала детям о
февральской революции, о том, как
Средь подданных царя Тафуты
Случилось что-то вроде смуты...
и как затем
...власть, отбитую народом у Тафуты,
Присвоили себе все те же богачи,
Да так скрутили всех, хоть караул кричи.
И как, поняв обман, люди
Потолковали,
Погоревали
И богачей смели, как сор.
Написанная в 1917 году и впервые опубликованная в
январе 1918 года, эта басня носила так же, как стихи
Маяковского «Интернациональная басня» и «Сказка про
40

А. С. Серафимович.
Фотография. 1929 г.
красную шапочку», злободневный агитационный
характер. ^Включенная два года спустя в сборник стихов для
детей, она помогала детям понять суть политических
событий недавнего прошлого и глубже осознавать сущность
той борьбы, свидетелями которой они были.
Острый юмор, сочный народный язык, напоминающий
язык крыловских басен, типичность сатирических образов,
жизненность ситуаций — все эти характерные черты,
41

V
Огромную роль играла в становлении советской
детской литературы и организаторская деятельность
А. М. Горького.
Он вел в это время большую работу по сплочению
писательских кадров. В этом отношении для детских
писателей особенное значение имела работа А. М. Горького
в журнале «Северное сияние».
Это было издание Наркомата просвещения Северной
коммуны. Горький возглавлял редакционную коллегию
журнала.
ьтп~«>пш1ьк.
СЕВЕРНОЕ
А% У Щ ШАЛ
Л. & V Е И
v /, л г я
Обложка журнала «Северное сияние». 1919 г.
Художник не указан.
44

ные рамки. Юные читатели, особенно в настоящее
переходное время, не поддаются строгому разграничению по
возрасту, а определяются своим развитием, пытливостью,
интересом к чтению и т. д.»
Редакция обещает давать в журнале «небольшие
очерки и заметки из области естествознания, техники и
прикладного искусства, хронику — обзор важнейших
событий, открытий и изобретений».
В написанном Горьким «Слове к взрослым», которое
было помещено в первом номере журнала, говорилось:
«В предлагаемом журнале мы по мере сил наших будем
стремиться воспитать в детях дух активности, интерес и
уважение к силе разума, к поискам науки, к великой
задаче искусства—сделать человека сильным и красивым».
Сложность задачи, стоявшей перед журналом,
усугублялась тем составом авторских кадров, с которыми имел
дело Горький.
Создание вокруг журнала авторского актива
затруднялось еще и тем, что в связи с перебоями в работе
транспорта и почты редакция вынуждена была
ограничиваться почти исключительно авторами, жившими
в Петрограде.
Горький отдавал себе отчет в трудности
поставленной перед журналом задачи. В предисловии он писал:
«Мы знаем, что первые номера журнала не
выдержаны в направлении, взятом нами. Но просим понять, что
для успешного построения журнала, в духе сказанного
выше, необходимо, чтобы сотрудники его умели
отрешиться от некоторых навыков и симпатий, глубоко
вкорененных в душе каждого из нас и отнюдь не украшающих ее».
Писательские кадры «Северного сияния»
действительно были очень разнородны и непостоянны. В
последних номерах журнала, кроме В. Князева, мы не
встречаем никого из тех, кто печатался в его первых
номерах.
Обычно рассматривают «Северное сияние» как
начало советской детской литературы, как журнал, в
котором были заложены основные линии развития советской
детской литературы.
Такой взгляд правилен. Но не с первых номеров
журнала Горькому удалось добиться этого.
Читая первый номер журнала «Северное сияние», мы
46

видим, что в нем встречаются даже имена писателей,
которые впоследствии оказались злейшими врагами
революции. В отношении Горького к ряду писателей,
которых он надеялся вразумить и перевоспитать, сказалась
свойственная ему в тот период идеализация старой
интеллигенции. Горький, по-видимому, с готовностью привлекал
к работе в журнале всех писателей, которые изъявляли
желание принять в нем участие. Отсюда не только
пестрый авторский состав в первых номерах журнала, но
и нечеткость его идейной линии.
Сравнивая первые номера журнала с последующими,
наглядно видишь, как происходит отсев авторов, чуждых
духу журнала, как вокруг него начинает группироваться
литературная молодежь и как эта молодежь все смелее
берется за новые темы.
Молодой поэт В. Князев, выступивший в первом
номере журнала с маленьким стихотворением о зайчике, в
последующих номерах дает целый ряд стихотворений на
политические темы.
С другой стороны, можно наблюдать, как и старые
писатели от малосодержательных, не новых ни по форме,
ни по содержанию произведений переходят к
значительным актуальным темам.
В № 5—6 (1919) мы находим рассказ П. Сурожского
«Финтифлюшка», проникнутый уважением к труду и к
человеку-творцу. В № 11 — 12 (1919) Горький
публикует написанный до революции реалистический рассказ
В. Шишкова «Зеркальце» — о том, как русский купец
обманул тунгуса.
Этот рассказ входил в сборник произведений В.
Шишкова «Сибирский сказ», изданный в 1916 году. По поводу
этого сборника горьковская «Летопись» в свое время
писала, что В. Шишков «...в небольших рассказах, то строго
лаконичных, трепещущих сдержанным гневом («Чуйские
были»), то проникнутых горьким юмором
(«Помолились»), повествует, как в прекрасный вольный и дикий
край вторгалась «культура» в образе русского купца —
хищника, алчного и грубого, и наложила тяжкое ярмо на
беспомощных и доверчивых туземцев» \
Рассказ «Зеркальце» вполне отвечал задаче воспи-
1 «Летопись», 1917, № 1, стр. 308.
47

тания в детях любви и уважения к ранее угнетенным
народам.
В рассказе Воинова «Алешкина шахта» (№ 7—12,
1920 г.) дан образ работающего в шахте мальчика,
мужественного, находчивого.
Появляются и рассказы о советском детстве: рассказ
«Кисет» Веры Томилиной в том же номере — о девочке,
которая шьет кисет и посылает на фронт бойцу Красной
Армии. В этом рассказе интересны не только впервые
прозвучавшая в детской литературе тема любви детей
к Красной Армии, но и отображение жизни детей того
времени, совершенно новых форм быта, с такими,
например, явлениями, как детский клуб. Заслуживает
внимания и рассказ Салазкина «На колесах» (№ 7—9, 1919 г.)
о советском мальчике, активном и любознательном,
который едет с отцом за продовольствием и потом
возвращается в Петроград.
На страницах журнала находит место и
непосредственно политическая и историко-революционная тематика.
Журнал поднимает целый ряд актуальных тем
современности. В нем появляется много стихов, рассказов,
очерков, рисующих жизнь советских людей. Журнал
рассказывает детям о гражданской войне и об Октябрьской
революции. Есть в нем и очерк Салазкина «Две
площади»— о 9-м января и февральской революции, и очерк о
субботнике — «О том, что могут сделать народные
массы», где раскрыто социалистическое отношение к труду,
о котором говорил В. И. Ленин в статье «Великий почин»,
и стихотворение В. Князева «Сын коммунара», в
котором мать так рассказывает маленькому сыну о его
погибшем отце:
Стонала Русь под вражеским ударом,
Грозила смерть свободному труду.
Отец твой был солдатом-коммунаром
В великом девятнадцатом году.
Все это были совершенно до этого невиданные и
неслыханные в детской литературе явления: открытая
политика, открытая партийность, большевистская
пропаганда и первые картины новой жизни, нового быта
советских людей.
Таким образом, в журнале «Северное сияние» как бы
48

намечаются основные черты нарождающейся советской
детской литературы.
Но, разумеется, «Северное сияние» не было
единственным очагом, где зарождалась новая литература для
детей.
В разных городах и районах страны возникает в это
время множество различных альманахов и журналов для
детей, вокруг которых группируются местные писатели и
детский актив. Причем произведения детей печатаются
в этих изданиях наравне с произведениями взрослых. Так,
в Туле в течение 1919— 1921 годов выходил
еженедельник «Детский Пролеткульт», «Орган Тульской детской
Коммунистической партии большевиков», на первой
странице которого рядом с лозунгом «Дети пролетариев всех
стран, соединяйтесь!» было напечатано предупреждение:
«Все сотрудники исключительно дети».
В Новороссийске работают писатели Ф. Гладков и
Г. Фиш, которые позже при участии детского актива
выпускают альманах «Красная звездочка», где помещено
много очень любопытных, хотя и несовершенных по
форме рассказов и очерков, отражающих жизнь советских
детей.
С. Я. Маршак, живший тогда в Краснодаре, создает
по мотивам русского фольклора ряд детских пьес,
которые вошли потом в сборник «Театр для детей», изданный
в 1922 году, а до этого ставились в Краснодаре.
Интересен и журнал «Красные зори», выходивший
в 1919 году в Петрограде в течение очень недолгого
времени.
На его страницах печаталась, правда довольно
слабая, повесть Л. Кормчего о советской деревне тех лет, в
которой большевик разъяснял юному герою смысл
-политических событий. Кроме того, журнал помещал стихи
на актуальные политические темы. Был в нем и
специальный отдел детского творчества «Карандаш и
перо».
В редакционном обращении журнала к читателям
говорилось, что это «первая попытка открыть детям путь
к ясному пониманию того великого, что совершается на
земле, и первая попытка освободить детей от
тлетворного влияния старой детской книги, погружавшей в мрак
и рабство детскую душу».
4 Советская детская литература
49

Такое определение, собственно, можно было бы
отнести ко всей детской литературе того периода.
Так представляется состояние детской литературы в
годы гражданской войны и иностранной интервенции.
Если в этот период почти не было создано для детей
новых во всех отношениях полноценных произведений, то
основные принципиальные линии развития советской
детской литературы были уже намечены.
Именно в этом и заключается значение данного этапа
в истории русской советской литературы для детей.

Ч А © *F lb В ТГ <§> Р АЯ
Дептская
ЛИТТГЕРАПТуРА
ДВАДЦАПТЫХ
годов

А
I
вадцатые годы являются одним из важнеи-
ших этапов в истории развития советской
И Л детской литературы.
Именно к этому периоду следует отнести начало
становления советской литературы для детей, ибо
предыдущий период — период гражданской войны — можно
рассматривать лишь как предварительный этап, когда
уяснялись новые идеологические, педагогические и
эстетические требования, предъявляемые к этой литературе,
намечались ее новые задачи, но полноценных литературных
произведений, отвечающих этим требованиям, создано не
было.
Качественно новые по форме и содержанию
литературные произведения для детей появляются лишь в
20-е годы.
К этому же периоду относится начало формирования
кадров советских писателей, работающих в детской
литературе.
Словом, и в этой области культурного строительства
отмечаются те же крупные сдвиги, которые характерны
для всех других его областей в этот период, когда
борьба за повышение культурного уровня народа
рассматривалась как третий фронт, равный по значимости
фронту военному и фронту экономическому.
Окончилась гражданская война.
Открывая X съезд РКП (б), В. И. Ленин говорил:
«...мы в первый раз собираемся на съезд при таких
условиях, когда вражеских войск, поддерживаемых
капиталистами и империалистами всего мира, на территории
Советской республики нет»1.
1 В. И. Л е н и н. Соч., т. 32, стр. 143.
53

Переход на мирную работу по восстановлению
народного хозяйства поставил перед партией новые задачи,
среди которых одно из важнейших мест занимала задача
культурного строительства.
Для восстановления народного хозяйства необходимо
было не только подготовить культурные, грамотные
кадры, но и значительно повысить общий культурный
уровень народных масс.
Еще острее встали задачи культурной революции во
второй половине 20-х годов, в период борьбы за
социалистическую индустриализацию и коллективизацию
сельского хозяйства. На это указывает резолюция XV съезда
партии, которая призывала «увязать план культурного
строительства с индустриализацией страны, как
неотъемлемую часть общего плана социалистического
строительства СССР».
Особенно большую роль приобретало воспитание
молодого поколения, которому предстояло продолжать
дело, начатое отцами.
Грандиозные воспитательные задачи,
сформулированные В. И. Лениным в его исторической речи на III съезде
РКСМ, требовали коренной перестройки всего дела
воспитания и образования молодежи.
Не только помочь молодежи овладеть знаниями, но и
научить ее применять эти знания в практике
социалистического строительства, вооружить ее марксистской
теорией, коммунистическим мировоззрением, умением
понимать цели и пути борьбы, положить в основу воспитания
принципы коллективизма, пролетарского
интернационализма, социалистического отношения к труду, воспитать
молодежь в духе коммунистической морали—вот
основные задачи, во весь рост вставшие перед советской
педагогикой в этот период. Кроме органов просвещения,
огромную роль в решении этих задач сыграли комсомол
и созданная в 1922 году пионерская организация.
Эта огромная созидательная работа проходила в
условиях ожесточенной классовой борьбы, наталкивалась
на яростное сопротивление буржуазной интеллигенции,
изменившей свою тактику и пытавшейся использовать все
легальные возможности. Требованию партийности
воспитания и образования противопоставлялся лозунг:
«Просвещение — выше политики, оно должно быть свободно от
54

ее колеблющейся и пристрастной партийности» 1.
Подобная проповедь находила отклик среди части учительства.
Н. К. Крупская в статье, посвященной десятилетию
журнала «На путях к новой школе», рассказывает о том,
какую борьбу приходилось вести научно-педагогической
секции ГУСа с учителями-биологами, которые стояли за
«чистую науку», не хотели связывать ее с
антирелигиозной пропагандой, с практикой сельского хозяйства, а на
съезде по естественно-историческому образованию
приняли решение не вводить в школьный курс
естествознания теорию эволюции, ссылаясь на отсутствие
подготовленных специалистов2.
В то же время приходилось вести борьбу с
возродившейся теорией свободного воспитания, сторонники
которой доходили до отрицания необходимости давать
школьнику определенный круг знаний, надобности
классных уроков и ведущей роли учителя.
В этих требованиях сказывалось влияние идей
американского прагматизма, которое нашло также яркое
выражение в конце 20-х годов в пресловутой антиленин-
ской «теории» отмирания школы и всевозможных
рискованных экспериментах, вроде попыток насадить Даль-
тонллан, метод проектов и т. п. Благоприятную почву
для подобных теорий в педагогике создавало
вульгаризаторское, упрощенное толкование марксизма.
Несмотря на труднейшие условия борьбы за новую
школу, к концу восстановительного периода советская
педагогика пришла со значительными успехами. К 1925
году число учащихся превысило довоенный уровень,
причем особенно возросло количество учащихся старших
классов, а состоявшийся в 1928 году VIII съезд
комсомола выдвинул в качестве главнейшей задачи на
ближайший период всеобщее обучение.
Качество обучения к середине 20-х годов резко
изменилось к лучшему. Школа повернулась лицом к жизни и
стала связывать обучение с практической деятельностью.
Вводились новые методы преподавания, активизирующие
детей, будившие их любознательность, инициативу,
творческую мысль. Развернулось интернациональное,
трудовое и антирелигиозное воспитание, большую роль в ко-
1 Журнал «Педагогическая мысль», П., 1921, № 1—4, стр. 5.
2 Журнал «На путях к новой школе», М., 1932, № 8.
оо

тором играла пионерская организация. Постановление
ЦК партии об итогах пионерского слета 1929 года
отмечает огромную политическую активность и сознательность
пионеров.
Ярким показателем достижений советской педагогики
на этом этапе является в начале 20-х годов школа
Шацкого, а в конце их — трудовая коммуна А. С. Макаренко.
В решении огромных воспитательных задач плечом к
плечу с советской педагогикой должна была идти и
детская литература, действуя в одном с ней направлении,
борясь за те же цели средствами искусства.
II
Детская литература связана теснейшими узами с
педагогикой, но вместе с тем является органической частью
всей литературы и совершает тот же путь развития лишь
с некоторым своеобразием, обусловленным ее
спецификой.
Перед советской литературой на этом этапе стали
большие, сложные задачи.
Горький в статье «О действительности» писал: «Дело
наших литераторов—трудное, сложное дело. Оно не
сводится только к критике старой действительности, к
обличению заразительности ее пороков. Их задача — изучать,
оформлять, изображать и тем самым утверждать новую
действительность» !.
Стремление разрешить именно эту задачу является
одной из характерных черт советской литературы 20-х
годов, отличающей ее от литературы предыдущего
периода, где это стремление проявляется лишь в творчестве
отдельных писателей.
В литературу пришли молодые писатели, люди,
вернувшиеся с фронтов гражданской войны, для которых
перо было лишь новым оружием борьбы за дело
коммунизма. У них было о чем рассказать советскому читателю,
и они жаждали поделиться с ним своими впечатлениями,
мыслями, чувствами. Они писали не для кучки
избранных, а для широких народных масс, представителями
которых являлись. Они глядели не назад, а вперед, умели
1 Сборник «М. Горький о детской литературе» М., Детгиз,
1958, стр. 26.
56

видеть среди развалин старого мира пробивавшиеся
ростки нового. Они принесли в литературу неиссякаемый
энтузиазм, волю к борьбе и веру в победу. К этому
времени и большинство писателей старшего поколения
поняло действительный смысл совершающегося великого
переворота. От критики разрушенного старого мира
литература переходит к отображению явлений новой,
советской действительности.
В советской литературе появляются повести, романы,
пьесы, песни, стихи, баллады, поэмы о Великой
Октябрьской социалистической революции, о гражданской войне
и первые произведения о героическом созидательном
труде советских людей («Чапаев» и «Мятеж» Д.
Фурманова, «Железный поток» А. Серафимовича, первая часть
трилогии «Хождение по мукам» А. Толстого, «Цемент»
Ф. Гладкова, «Бронепоезд 14-69» Вс. Иванова, «Донские
рассказы» М. Шолохова).
Наиболее бурный рост молодой советской литературы
наблюдается во второй половине 20-х годов («Жизнь
Клима Самгина», очерки «По Союзу Советов» М.
Горького, «Разгром» А. Фадеева, «Тихий Дон» М. Шолохова,
«Хорошо!», «Клоп», «Баня» В. Маяковского, «Любовь
Яровая» К. Тренева, вторая часть трилогии А. Толстого).
В изображении явлений советской действительности
все ярче проявляются черты, присущие литературе
социалистического реализма: конкретность, многогранность и
правдивость, умение видеть и показать тенденцию
революционного развития, создать яркие типические образы,
выявить характерные черты эпохи. Центральное место в
литературе занимает новый, советский человек, борец за
коммунизм, большевик. Все сильнее ощущается
стремление глубже проникнуть в психологию героя, отобразить
становление революционного сознания, формирование
характера человека в условиях революционной
действительности. В этот период все сильнее вырисовывается и
еще одна черта литературы социалистического
реализма — активное вмешательство ее в жизнь.
В советской поэзии наряду с темой гражданской
-войны (поэмы Н. Асеева, стихи и песни А. Безыменского,
А. Жарова, И. Уткина, М. Светлова, баллады Н.
Тихонова) все большее место начинает занимать тема
социалистического строительства, героических будней.
57

В стихах и песнях этого периода абстрактный
символизм и патетическая декларативность, свойственные
стихам поэтов Пролеткульта и «Кузницы», сменяются
конкретным отображением реальной действительности,
подлинным лиризмом и героическим пафосом. В них все
ярче проявляется стремление непосредственно служить
повседневным нуждам строительства, выраженное
Маяковским в призыве:
Сильнейшими
узами
музу ввяжите,
как лошадь —
в воз повседневности.
Все творчество поэта посвящено служению этим
нуждам. Пафос созидательного труда советского человека,
становление новой жизни, борьба против возродившегося
мещанства, обывательщины — все это находит страстный
отклик в его произведениях.
Стремлением служить повседневным нуждам
советской жизни проникнуто и творчество Д. Бедного,
который воспевает ростки но-вого и героические будни
строительства, разоблачает врагов—от нэпманов и
спекулянтов до лидеров международного империализма.
Художественная литература вырастает в крупную
общественную силу, становится активным фактором борьбы
за построение социализма, принявшей в этот период
особенно острый и сложный характер.
Для литературы этого времени характерно также
огромное количество разнообразных группировок,
полемизирующих между собой на страницах многочисленных
литературно-художественных и литературно-критических
журналов.
Низвергнутые классы не теряли надежды на свое
возрождение и реванш. С введением новой экономической
политики эти надежды усилились. Ожившая и
активизировавшаяся мелкобуржуазная стихия стремилась
проникнуть во все области жизни, используя для этого
открывшиеся легальные возможности. Попытки врагов
использовать эти возможности отмечаются и в области
литературы.
В начале 20-х годов в Праге выходит сборник «Смена
вех», выпущенный группой белоэмигрантов, восприняв-
58

ших нэп как возвращение к капитализму — неизбежное,
хотя и «неосознанное большевиками», которые «все еще
думают, что строят социалистическое государство».
Сменовеховцы выражали, как сказал о них Ленин,
«настроение тысяч и десятков тысяч всяких буржуев или
советских служащих, участников нашей новой экономической
политики» \ Несколько сменовеховских журналов
выходило в годы нэпа и в Советском Союзе.
Выступать открыто классовый враг не решался
и вел борьбу против растущей советской литературы,
против ее партийности и активного вмешательства в
жизнь, оперируя всевозможными теориями и туманными
формулами, иногда маскируясь лозунгами высоких
общечеловеческих идеалов, иногда заслоняясь фразами о
«нейтральности» искусства, о его «надклассовости» и
полной независимости от всякой политики, а иногда и
скрываясь под маской ультрарадикализма и сугубого
новаторства. Часто под флагом борьбы за совершенство
литературной формы велась травля лучших советских
писателей.
Враждебные советскому строю писатели изображали
большевиков как людей, обезличенных коллективом,
неспособных что-либо создать. В произведениях писателей,
искренне преданных революции, порой находили
отражения капитулянтские тенденции правых оппортунистов,
рассматривавших нэп как конец борьбы. Эти настроения
проявлялись, например, в стихах, призывающих к отдыху
и наслаждению жизнью. В других, напротив, звучало
сожаление об ушедшем в прошлое героическом периоде
гражданской войны, который противопоставлялся
«скучным будням нэпа».
С другой стороны и пролетарские литературные
группы, на которые партия опиралась в своей борьбе на
литературном фронте, не всегда в достаточной мере
понимали пути развития советской литературы, нередко
проповедовали ошибочные теории, грешили формализмом.
Образовавшаяся в 1923 году вокруг журнала «На
посту» группа пролетарских писателей, в 1925 году
оформилась в Российскую ассоциацию пролетарских
писателей (РАПП). Вначале она играла положительную
'В.И.Ленин. Соч., т. 33, стр. 257.
59

роль, но в последующие годы все более стала
скатываться к сектантству. Ее характерными чертами стали
замкнутость и высокомерное отношение к писателям
непролетарского происхождения, пролеткультовское отрицание
культурного наследства, недооценка художественной
формы.
Необходимо было вести борьбу со всеми этими
тенденциями, враждебными советской литературе,
направить ее на путь служения делу строительства социализма,
коммунистического воспитания народа.
Развитию искусства и, в частности, литературы,
партия в этот период уделяет особое внимание. В
резолюциях съездов о печати определялись как обшее
направление советской литературы, так и ее текущие
конкретные задачи. При этом особо подчеркивалась роль
литературы в борьбе против чуждых влияний на
молодежь.
В резолюции XI съезда партии о печати и пропаганде
говорится:
«Съезд признает чрезвычайно необходимым
создание литературы для рабоче-крестьянской молодежи,
которая могла бы быть противопоставлена влиянию на
юношество со стороны нарождающейся бульварной
литературы и содействовать коммунистическому воспитанию
юношеских масс» 1.
Резолюция XII съезда партии по вопросам
пропаганды, печати и агитации, отмечая большие успехи советской
литературы, указывает:
«Ввиду того, что за последние два года
художественная литература в Советской России выросла в крупную
общественную силу, распространяющую свое влияние
прежде всего на массы рабоче-крестьянской молодежи,
необходимо, чтобы партия поставила в своей
практической работе вопрос о руководстве этой формой
общественного воздействия на очередь дня» 2.
XIII съезд партии в резолюции «О печати» дает ряд
важнейших указаний в области художественной
литературы, предлагает ряд мер, направленных против
вульгаризаторских извращений партийной линии, намечает пути
1 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференции и
пленумов ЦК. М., Госполитиздат, 1953, ч. I, стр. 645,
2 Т а м же, стр. 736.
60

расширения писательских кадров и усиления
воспитательной работы с ними.
Подчеркивая классовый, партийный характер
советской литературы, эта резолюция была вместе с тем
направлена против сектантской обособленности
пролетарских писателей, против высокомерного третирогаания
«попутчиков» и подмены партийного руководства в области
литературы и искусства администрированием.
Опубликованная 18 июня 1925 года резолюция
ЦК РКП (б) «О политике партии в области
художественной литературы», в противовес проповеди «внеклассово-
сти и надклассовости» искусства, особо подчеркивает
классовый характер литературы:
«В классовом обществе нет и не может быть
нейтрального искусства, — говорится в резолюции, — хотя
классовая природа искусства вообще и литературы в
частности выражается в формах, бесконечно более
разнообразных, чем, например, в политике» \
Резолюция предостерегает от упрощенческого
понимания классовой борьбы в литературе, против комчванства,
«как самого губительного явления», против
«легкомысленного и пренебрежительного отношения к старому
культурному наследству, а равно и к специалистам
художественного слова»2, указывает, что пролетарские
писатели должны заработать себе историческое право на
гегемонию в процессе свободного соревнования различных
группировок и течений, и предлагает «искоренять
попытки... некомпетентного административного вмешательства
в литературные дела»3.
Большую роль в этой борьбе за гегемонию резолюция
отводит критике: «Ни на минуту не сдавая позиций
коммунизма, не отступая ни на йоту от пролетарской
идеологии, вскрывая объективный классовый смысл различных
литературных произведений, коммунистическая критика
должна беспощадно бороться против
контрреволюционных проявлений в литературе, раскрывать
сменовеховский либерализм и т. д. и в то же время обнаруживать
величайший такт, осторожность, терпимость по отношению
1 «О партийной и советской печати». Сборник документов. М.,
«Правда», 1954, стр. 343—344.
2 Т а м же, стр. 345.
3 Т а м же, стр. 347.
61

ко всем тем литературным прослойкам, которые могут
пойти с пролетариатом и пойдут с ним» К
Таков был намеченный партией путь создания
советской литературы, новой по содержанию.
По вошросу же о форме в резолюции подчеркнуто, что
«партия в целом отнюдь не может связать себя
приверженностью к какому-либо направлению в области
литературной формы». Замечая, что «стиль,
соответствующий эпохе, будет создан, но он будет создан другими
методами, и решение этого вопроса еще не наметилось»,
ЦК РКП (б) в то же время со всей категоричностью
выдвигает единственное требование к форме литературных
произведений — ленинское требование доступности
литературы широким народным массам. Резолюция требует
«смелее и решительнее порвать с предрассудками
барства в литературе и, используя все технические
достижения старого мастерства, вырабатывать соответствующую
форму, понятную миллионам» 2.
Это требование было направлено против
«коверкания» русского языка, которое так резко осудил Ленин в
своей заметке «Об очистке русского языка»
(опубликованной в «Правде» 3 декабря 1924 года), и против
всякого рода формалистических вывертов, преподносившихся
под флагом новаторства и способных сделать искусство
достоянием кучки эстетов, превратить его из
могущественного орудия воспитания масс в изящную
безделушку.
Таким образом, партия в момент перехода к новому
ответственному этапу — борьбе за индустриализацию,—
требующему еще более интенсивного подъема культуры
народных масс, четко сформулировала свои требования
к литературе, ее идейному содержанию и литературной
форме, отношение к писательским кадрам. Она указала
основные линии и методы борьбы и нанесла удар как
реакционным теориям «надклассовости и
бесклассовости» искусства, так и распространенной практике
вульгаризаторов марксизма.
Резолюция «О политике партии в области художе-
1 «О партийной и советской печати». Сборник документов. М.,
:Правда», 1954, стр. 346.
2 Т а м же, стр. 347.
62

ственнои литературы», как прожектором, осветила пути
развития советской литературы и сыграла важнейшую
роль в дальнейшем ее становлении.
III
Литература для детей в начале 20-х годов
переживала те же трудности роста, что и вся советская
литература.
Резко сократилось издание книг для детей. В 1921
году для детей было издано всего 33 книги. Это явилось
результатом того «состояния тягчайшего кризиса», в
котором, как констатировал XI съезд РКП (б), находилась
в это время наша печать «вследствие отсутствия
денежных средств, недостатка и дороговизны бумаги,
чрезмерности типографских расходов» К
Но уже с 1922 года отмечается быстрый рост общего
количества издаваемых в стране детских книг.
О темпах этого роста дает представление следующая
таблица и иллюстрирующая ее кривая.
КОЛИЧЕСТВО КНИГ, ИЗДАННЫХ ДЛЯ ДЕТЕЙ
В 1918—1929 ГОДАХ2
Год издания
1 Общее количество
ивданны! книг
1в наэаяни^ж!
1918
474
1919
164
1920
77
1921
33
1972
200
1923
440
1924
568
1925
993
"1828
936
1927
1289
1923
1316
1829
1533
1 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и
пленумов ЦК. М., Госполитиздат, 1953, ч. I, стр. 643.
2 Таблица составлена по библиографическому указателю
И. И. Старцева «Детская литература». 1918—1931 гг. Огиз, «М.Г.»,
1933.
63

Важнейшим из мероприятий, способствовавших
такому росту, были организация издательства «Молодая
гвардия» и создание при Госиздате специального сектора
детской литературы.
Оба издательства из года в год увеличивают
количество издаваемых для детей книг, причем Госиздат
использует для этого и свои отделения на периферии: в Вологде,
Иркутске, Казани, Киеве, Минске, Новониколаевске,
Новочеркасске, Одессе, Омске, Орле, Оренбурге, Ростове-
на-Дону, Ташкенте, Харькове. Кроме того, книги для
детей начинают издавать и такие крупные издательства,
как «Новая Москва», «ЗИФ» («Земля и фабрика»),
«Московский рабочий», «Работник просвещения» и др.
Детские книги издают губернские отделы народного
образования, пионерские, комсомольские и партийные
организации, добровольные общества и советские
учреждения.
С другой стороны, в связи с новой экономической
политикой бурную деятельность развивают частные
издательства. Возобновили свою деятельность
дореволюционные крупные частные издательства: И. Д. Сытина,
А. Ф. Маркса, Брокгауза и Ефро-на. Возникают новые
частные издательства, в том числе такие, как «Радуга»
и Г. Ф. Мириманова.
К концу 20-х годов количество книг для детей,
издаваемых ГИЗом и «Молодой гвардией», растет и в 1928
году доходит до 680 названий, что составляет больше
половины всех издающихся детских книг. Частные
издательства постепенно вытесняются с книжного рынка.
Но вопрос о детской литературе, разумеется, не
решался одним увеличением количества издаваемых
для детей книг.
Необходимо было создать такие книги, которые
способствовали бы осуществлению задач коммунистического
воспитания, удовлетворяли запросы нового детского
читателя. Для этой цели предпринимаются энергичные
меры. По вопросам детской литературы и детского чтения
созываются широкие совещания, конференции; эти
вопросы ставятся на педагогических съездах. Проблемы
детской литературы и детского чтения обсуждаются на
страницах педагогических и литературно-критических
журналов, которые регулярно публикуют теоретические
64

статьи о детской литературе, обзоры новых книг для
детей, рецензии. Кроме того, издается ряд брошюр по
вопросам детского чтения и рекомендательных
аннотированных указателей.
В 1921 году литературный отдел Наркомпроса
объявляет конкурс на новые художественные произведения
всех жанров для дошкольников, школьников и
подростков.
В 1921 году при Наркомпросе создается первое в
Советском Союзе научное учреждение для изучения
вопросов детской литературы и психологии
ребенка-читателя— Институт детского чтения. Начиная с 1922 года
институт ежегодно выпускает бюллетень «Новые детские
книги», в котором, кроме рецензий и аннотированного
указателя новых книг для детей, публикуются записи
детских впечатлений и отзывов о книгах. Это была
первая попытка создать для советской детской литературы
научно-педагогическую основу.
Но осуществление этой сложной задачи было не под
силу работникам института, очень квалифицированным,
прекрасно знавшим старую детскую литературу, горячо
любившим и детей и книгу, но смутно представлявшим
себе новые требования к детской литературе, запросы
нового маленького читателя и задачи коммунистического
воспитания. Это помешало им обобщить собранный
богатый материал и сделать на основании его правильные
теоретические выводы.
Привлечь к вопросам детской литературы внимание
литературной и педагогической общественности и
широких слоев населения было очень важно. Это внимание
помогало писателям и педагогам уяснить принципиально
новые требования к детской книге, стимулировало приток
в детскую литературу новых кадров, способствовало
созданию для детей произведений, отвечающих задачам
коммунистического воспитания.
О большом значении, придававшемся партией детской
литературе в этот период, свидетельствует и тот факт,
что о ней постоянно особо упоминалось в
резолюциях партийных съездов и постановлениях партийных
органов.
В резолюции XI съезда РКП (б) о печати и
пропаганде, как мы уже говорили, подчеркивается необходимость
g Советская детская литература
65

создания литературы, которая могла бы противостоять
чуждым влияниям на юношество и содействовать
коммунистическому воспитанию юношеских масс.
В принятом 6 февраля 1924 года постановлении ЦК
РКП (б) «Главнейшие очередные задачи партии в
области печати» мы находим указание: «Принять меры к
созданию советской детской литературы»1.
Наконец, в резолюции XIII съезда партии о печати
говорится:
«Необходимо приступить к созданию литературы для
детей под тщательным контролем и руководством партии,
с целью усиления в этой литературе моментов
классового интернационального трудового воспитания. В
частности, развернуть дело издания пионерской литературы,
привлекая к этой работе в помощь комсомолу партийные,
профессиональные и советские организации»2.
Свидетельствуя о большом внимании партии к детской
литературе, эти указания вместе с тем говорят о том, что
детская литература в этот период была отстающим
участком.
Если в отношении всей советской литературы
XII съезд РКП (б) мог констатировать, что она «выросла
в крупную общественную силу», то приведенные выше
формулировки говорят о том, что спустя почти год после
XII съезда детскую литературу партия рассматривала
как находящуюся в зачаточном состоянии.
Цитированная выше резолюция XIII съезда партии,
указывая на необходимость приступить к созданию
литературы для детей, конкретизирует ее воспитательные
задачи и подчеркивает важность партийного руководства
в области детской литературы.
В борьбе за новую детскую литературу партия
наталкивалась на сопротивление, проявлявшееся в самых
разнообразных формах. Здесь и попытки под видом
невинных сказочек насаждать чуждую идеологию, и
стремление под флагом защиты «чистого искусства» отстоять
право детской литературы на бессодержательность и
безыдейность, и всевозможные буржуазные педагогиче-
1 «О партийной и советской печати». Сборник документов. М.,
«Правда», 1954, стр. 294.
2 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и
пленумов ЦК. М., Госполитиздат, 1953, ч. I, стр. 867.
66

ские теории, якобы отстаивавшие вечные и непреложные
«законы детства», а на деле проповедовавшие
ненужность и невозможность создания качественно новой
литературы для советских детей.
Наряду с этим широкое распространение получил и
ультрарадикальный подход к детской литературе, в
котором рапповское упрощенство и комчванство
усугублялись вульгаризацией марксизма в педагогике.
Журнал «Педагогическая мысль», где печатались
упоминавшиеся выше статьи, направленные против
партийности воспитания, счел теперь возможным выступить
против принципа партийности в детской литературе. Это
выступление было преподнесено читателю в форме
рецензии на горьковский детский журнал «Северное сияние»,
выходивший в 1919—1920 годах. Характерно, что
«Педагогическая мысль» именно теперь, в 1922 году, нашла
нужным заняться детальным разбором недостатков
«Северного сияния».
Автор статьи с удовлетворением отмечает, что
журнал «несмотря на то, что выходил он так недавно, уже
сильно устарел по содержанию», и в подтверждение с
иронией цитирует то, что писалось в журнале о
завоеванной революцией для детей счастливой жизни и светлом
будущем, противопоставляя этой «идиллии» «печальную
действительность» нэпа — нетопленные школы, где дети
«отмораживают себе руки и ноги», и выдавая эти
временные трудности за банкротство революции.
Резко критикуя печатавшиеся в журнале стихи,
посвященные политическим событиям, рецензент делает
вывод, что для детской поэзии подобная тематика вообще
неприемлема, а новая, политическая тенденциозная
детская литература не нужна. И наконец заключает: «Так
как этот журнал был единственным детским журналом в
Советской России за последние годы, то он, несомненно,
мог бы привлечь к себе лучшие силы, если бы не столь
ярко сказавшееся в нем стремление подменить чистое
искусство тенденциозным и даже агитационным» '.
Вот ради этого вывода и была написана статья. Под
видом критики журнала автор ополчается против
принципа партийности детской литературы.
1 Журнал «Педагогическая мысль», 1922, № 1—2, стр. 81—82.
5*
67

Не скрывая злорадства по поводу «неудач»
«тенденциозного» и «агитационного» искусства, автор как бы
призывает отказаться от этого нового принципа,
отталкивающего «лучшие силы», и вернуться на старый,
испытанный путь «чистого искусства».
Этот призыв отнюдь не оставался «гласом вопиющего
в пустыне». Требования аполитичности и беспартийности
детской литературы сказывались на издательской
практике.
В течение первой половины 20-х годов в большом
количестве издаются для детей стихи поэтов символистов
и декадентов разных толков.
Ни Маяковский, ни стихи комсомольских поэтов в
1921 —1923 годах для детей не издавались. Демьян
Бедный был представлен только переизданием сборника
«Читай, Фома, — набирайся ума», который не был
пополнен ни одним из его новых стихотворений.
Революционная советская поэзия сколько-нибудь
заметно начинает проникать на страницы детских книг
лишь после опубликования постановления XIII съезда
партии о печати.
Во второй половине 20-х годов меняется характер
детских альманахов, «чтецов-декламаторов» и песенников.
Некоторые из них начинают адресоваться не просто
детям, а пионерам и, как указывают названия, в основном
посвящаются революционной тематике («Октябрь и
дети», «Разбитые цепи», «Первое мая и дети», «Песни
юных ленинцев», «Пионерский песенник», «Будь
готов»).
В 1925 году издается для детей маленький сборник
стихов Демьяна Бедного '. В этот сборник вошли
следующие стихотворения: «Почему нам тяжело», «Кровное»,
«Молодняк», «Добряк», «За буквари», «Опекун»,
«Хозяин», «Законники», «Силуян», «Грешник», «Бунтующие
зайцы», «Клоп», «Умница», «Аппетитное вранье»,
«Всякому свое», «Кукушка», «Жук и крот», «Воробей и
мышь», «В церкви», «Пауки и мухи», «Христос воскрес».
Четырнадцать из этих стихотворений относятся к
дореволюционному периоду, и нет ни одного из тех сатириче-
1 Демьян Бедный. Избранные произведения. Харьков,
«Юный ленинец>, 1925.
68

ских произведений поэта, которые были написаны после
1920 года и направлены против нэпманов и спекулянтов,
ни одного из стихотворений, посвященных
международным темам.
В таком отборе стихов для детского издания
ощущается прежнее реакционное стремление удержать
ребят во вчерашнем дне; ограничиться объяснением
детям прошлого, но не приобщать их к современной
жизни.
Большой вред принесли детской литературе и те
деятели, которые, выступая на борьбу с обветшалыми
традициями за создание качественно новой советской
литературы для детей, подменяли требования партии к
литературе и воспитанию своими собственными
измышлениями, абсолютно чуждыми марксизму. Так, например,
Э. В. Яновская, бывшая в то время одним из
руководящих работников дошкольного воспитания, писала: «Мы
конкретно подходим к полному разрушению сказок и
всей буржуазной детской литературы (курсив мой. —
Л. К.), несмотря на то что у нас еще нет в достаточном
количестве нового материала для современного «живого
слова». «И пусть не смущаются защитники старых форм
жизни, что мы с революционной решительностью
подходим к этому больному для нас вопросу. Этим педагогам
мы напомним, что революция вступила в жизнь под
лозунгом разрушения всех старых устоев, не подготовив
себе заранее новых форм жизни» К
Подобные взгляды, идущие в разрез с указаниями
партии, порой находили место и в резолюциях
дошкольных съездов и различных комиссий по детской
книге.
В 1924 году на III Всероссийском съезде по
дошкольному воспитанию была принята резолюция, решительно
изгонявшая сказку из круга детского чтения, считая ее
«тормозом в развитии материалистического мышления».
В списки «лучших детских книг», составлявшиеся в эти
годы комиссиями по детской книге, за редкими
исключениями, не включались произведения классиков.
Как отражались подобные «теории» на издательской
1 Э. Яновская. Нужна ли сказка пролетарскому ребенку
Харьков, 1925, стр. 95.
69

ТАБЛИЦА ИЗДАНИЯ ДЛЯ ДЕТЕЙ ПРОИЗВЕДЕНИИ РУССКИХ
КЛАССИКОВ ПО ГОДАМ В НАЗВАНИЯХ
Аксаков С. Т.
Гарин-Михайловский Н. Г.
Герцен А. И.
Гоголь Н. В.
Гончаров И. А.
Горький А. М.
Грибоедов А. С.
Достоевский Ф. М.
Ершов П. П.
Жуковский В. А.
Короленко В. Г.
Крылов И. А.
Лермонтов М. Ю.
Мамин-Сибиряк Д. Н.
Некрасов Н. А.
Островский А. Н.
Пушкин А. С.
Салтыков-Щедрин М. Е.
Толстой Л. Н.
Тургенев И. С.
Успенский Г. И.
Чехов А. П.
Всего названий
1918
1
2
2
3
4
6
40
3
14
75
1919 1920
1
1
1
2
4
1
4
14
1
1
1
1
4
1921
1 1 1 II 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1~ 1 1 1 1 1
1
1922
1
3
10
3
1
18
1923
1
1
1
4
12
3
1
1
3
27
1924
1
2
1
! 4
1925
2
11
1
2
1 16
1926
1
3
1
1 •
1 6
1927
3
1
3
1
14
2
1
2
27
со
Всего
названий
2
1
1
1
1
2
2
7
2
б
1
3
29
1
7
0
2
1
9
0
1
4
3
16
21
6
88
6
0
15
2
25
3
0
11
221

практике, показывает таблица издания для детей
произведений русских классиков за период 1918—1928 годов.
Анализируя данные этой таблицы, мы видим, что
различные произведения Пушкина за 11 лет были удостоены
издания для детей 15 раз, из которых 4 приходятся на
период гражданской войны.
При этом надо отметить, что в 1918 году издавались
сборники стихов и сказок Пушкина и «Капитанская
дочка», а в остальные годы выпускались только
отдельные сказки.
В 1918 году было издано для детей 14 книг Л. Н.
Толстого, в том числе два сборника «Для детей», «Детские
рассказы» и том избранных сочинений. В 1919 году —
4 сборничка рассказов. А за последующие 9 лет было
выпущено лишь 7 маленьких книжечек, причем 6 из них
приходятся на 1928 год, а между 1919 и 1928 годами для
детей был издан только один рассказ Толстого — «Корова».
Некрасов издавался для детей за 11 лет 6 раз.
Лермонтов после 1918 года не издавался в течение
10 лет, и т. д.
Не меньшую «революционную решительность»
проявляли вульгаризаторы марксизма в детской литературе и
в отношении творчества советских писателей.
Утверждая, что «вне... современности нет
художественно воспитывающей литературы»1, они требовали,
чтобы каждое произведение для детей обязательно говорило
о сегодняшнем дне, и искусственно ограничивали
тематику детской литературы, изгоняя из нее все, что не
отвечало этому требованию, вплоть до рассказов о животных.
А в разрешении темы современности они требовали
фотографически точного копирования явлений
действительности.
Они ополчились против всякого вымысла, против
фантазии, отрицали самую возможность творчества,
игнорировали вопросы специфики искусства,
художественной формы.
Таким образом, партии и в области детской
литературы в это время приходилось вести борьбу на два фронта.
Опубликованное в июле 1928 года специальное
постановление ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по улучшению
1 Э. Яновская. Нужна ли сказка пролетарскому ребенку.
Харьков, 1925, стр. 63.

юношеской и детской печати» указывает, что «наиболее
отрицательными сторонами детской книжки все еше
являются неудовлетворительность освещения и прямой
обход социальной темы, высокая цена книги, ориентация
на детей более обеспеченных слоев населения, сухость
изложения и отсутствие привлекательной, живой фабулы,
злоупотребления тенденциозной агиткой» 1.
Здесь, как мы видим, речь идет уже не только о
тематике книг для детей, но и о качестве литературы,
посвященной социальной теме.
IV
Много сделала уже в эти годы для правильного
понимания вопросов детской литературы, для уяснения новых
требований, предъявляемых к книгам для детей,
Н. К. Крупская.
Она горячо выступала как против тех, кто требовал
сохранения в неприкосновенности старой детской
литературы с ее буржуазной идеологией, с пустотой,
бессодержательностью и стремлением удержать детей в
ограниченном детском мирке, так и против тех, кто пренебрег
жительно отбрасывал все старое литературное
наследство.
«Используя художественную литературу прошлого,
беря из нее все самое ценное, ^— писала Надежда
Константиновна в статье «Об оценке детской книжки», —
мы, однако, отбрасываем целиком произведения,
проникнутые мистикой, верой в бога и чудеса, проповедующие
монархизм, национальную вражду, шовинизм, право
сильных народностей угнетать народности слабые»2.
Это было направлено против тех, кто хотел бы
переиздавать для советских детей всю старую литературу без
тщательного отбора.
А тем, кто хотел целиком отказаться от
дореволюционной литературы, Надежда Константиновна
возражала:
«Старая литература давала детям очень многое, над
1 «О партийной и советской печати». Сборник документов. М.,
«Правда», 1954, стр. 377.
2 Н. К. Крупская о детской литературе и детском чтении. М.,
Детгиз, 1954, стр. 19,
72

Н. К. Крупская.
Фотография. 1925—1927 годы.

этой литературой они многое переживали, она расширяла
их горизонт, пробуждала новые интересы» {.
Вопрос о сказке Н. К. Крупская рассматривала не
изолированно, а как часть вопроса о литературном
наследстве. Она категорически отметала сказки,
содержащие элементы мистики и религиозные представления,
сказки, зараженные духом монархизма, а также
страшные или жестокие сказки, травмирующие психику
ребенка, но она никогда не была противницей сказок вообще.
«Сказка сказке рознь», — говорила она и требовала
самого вдумчивого отбора сказок для чтения ребят.
«Во многих из народных сказок очень ярко и образно
отражается человеческая жизнь, людские отношения» 2,—
писала она, подчеркивая, что сказка — это не только
фантастика, но и форма художественного отображения
реальной действительности.
Но, горячо ратуя за бережное, критическое
использование сказки и другого литературного наследства для
детей, Н. К. Крупская первоочередной задачей считала
создание новой детской литературы, «...таких книг,
которые по духу были бы новыми, которые научили бы ребят
по-новому подходить к жизни, научили бы их понимать
жизнь...»
«Сейчас у нас очень много пустопорожних книг, —
писала она. — Не умея вложить новое содержание в
детскую книгу, многие из детских писателей выхолащивают
из детской книги всякое содержание.
Содержание детской книжки должно быть
коммунистическое. Это не значит, что детские книжки должны
только излагать программу партии и резолюции
партийных съездов, но они должны давать детям те понятия, те
живые образы, которые помогут им стать сознательными
коммунистами»3.
Подчеркивая, что детская литература должна
закладывать основы материалистического мировоззрения,
Н. К. Крупская указывала, что «задача эта может быть
выполнена лишь при условии, если детские писатели
сумеют показывать ребятам вещи и события во всей их
1 Н. К. Крупская о детской литературе и детском чтении. М.,
Детгиз, 1954, стр. 23.
2 Там же, стр. 16—17.
3 Т а м же, стр. 37,
74

конкретности, во всех опосредствованиях, взятые в их
развитии, сумеют давать понятную ребятам правильную
оценку этих событий и показывать их связь с
окружающей современностью» 1.
Надежда Константиновна требовала от детской
литературы правдивости отображения действительности.
Против приукрашивания нашей жизни в
литературных произведениях для детей она протестовала самым
категорическим образом:
«Можно подумать, что кругом уже земной рай, так
что и менять ничего не надо, — замечает она по поводу
того, как показывает пионерам советскую жизнь журнал
«Барабан», и добавляет: — Тактика замалчивания
темных сторон жизни неправильна. Пионеры в большинстве
своем принадлежат к слоям населения, знающим и
нужду и горе, с ними надо говорить об окружающей жизни,
научить смотреть правде в глаза» 2.
Но вместе с тем Н. К. Крупская всегда боролась
против пессимистических, упадочных настроений в
детской литературе, требовала, чтобы писатель умел
показать детям положительные явления — «ростки нового»,
чтобы, показывая недостатки, художественное
произведение не порождало бы уныния, а «вооружало желанием
борьбы». Н. К. Крупская никогда не ставила знака
равенства между содержанием произведения и его темой.
Ее всегда глубоко интересовал вопрос о том, как
разрешается эта тема.
Большое значение она придавала и вопросам формы
литературных произведений, адресуемых детям.
«В художественном отношении детская книга должна
стоять на высоте требований, предъявляемых к
литературе общей» 3, — писала она.
«Детская книга должна давать яркие образы, быть
для ребенка источником радости, помогать ему
осмыслить окружающую жизнь, явления природы и
отношения между людьми» 4.
Но, выдвигая это общее требование, относящееся ко
1 Н. К. Крупская о детской литературе и детском чтении. М.,
Детгиз, 1954, стр. 37.
2 Там же, стр. 12.
?1 Там же, стр. 19.
4 Т а м же, стр. 19.
75

всей детской литературе, Н. К. Крупская подчеркивала,
что оно должно быть по-разному конкретизировано в
зависимости от возраста детей, которым предназначается
книжка.
В статье «Об оценке детской книжки» Н. К. Крупская
разделяет детей-читателей на четыре возрастные
группы и намечает конкретные требования в отношении
содержания, литературной формы, иллюстраций и
оформления книг, предназначающихся для каждой из этих
групп.
Вместе с тем Н. К. Крупская не рассматривает
возрастные особенности читателей как вечную и
неизменную категорию. Изучение конкретного ребенка
конкретной исторической эпохи, конкретной социальной среды —
вот чего требовала она от создателей и издателей детской
книги и от руководителей детского чтения. Сама
Надежда Константиновна в высокой степени обладала умением
наблюдать детей, улавливать их потребности.
«У ребят жажда знания колоссальная, а мы в
недостаточной мере, в минимальной мере даем книжки. Надо
сказать, что у нас часто книжка недооценивает развития
ребят. Сама жизнь толкает ребят на целый ряд
вопросов, на которые старые книжки и очень часто новые не
отвечают. Наши книжки часто рассказывают про
героическую борьбу. Это, конечно, очень хорошо, но это не все
то, что ребенку надо. Ему хочется книжку, которая
давала бы ему и романтику труда и романтику техники,
которая бы захватывала его, давала бы географические
знания, исторические знания» \ — пишет Н. К. Крупская
в статье «О детской книге».
Мысль, что книгу для детей надо рассматривать как
важнейший источник знаний и умений, Н. К. Крупская
неоднократно и настойчиво подчеркивает в своих статьях
и выступлениях.
«Надо дать подросткам романтику техники, —
читаем мы в ее статье «Об оценке детской книжки», —
показать им достижения науки в различных областях,
показать перспективы. Наряду с этим надо давать и
производственную книгу, указания, «как сделать самому».
«Не менее важны и природоведческие книжки. Книж-
1 Н. К. Крупская о детской литературе и детском чтении. М.,
Детгиз, 1954, стр. 14.
76

ки естествоведческие также должны быть, с одной
стороны, перспективные, расширяющие горизонт, с другой
стороны — рабочие, втягивающие ребят в наблюдение
над природой, в работу над использованием ее сил и
богатств» [.
«Нельзя ждать от самой лучшей школы, что она даст
ребенку все, что ему нужно, — говорит она на
конференции работников детских библиотек в 1927 году, — как бы
ни были хороши программы, они дают только крохи.
Надо, чтобы ребенок пополнил чтением те знания, которые
дает ему школа» 2.
Многие из указаний Н. К. Крупской, которые сейчас
мы воспринимаем как бесспорные, в те годы звучали
остро полемически, метко попадали в противников,
мешавших проведению партийной линии в области детской
литературы.
v
Большую роль в борьбе за создание советской детской
литературы в конце 20-х годов играл А. М. Горький.
Если деятельность его в этой области в годы
гражданской войны носила преимущественно практический и
организационный характер, то в 20-е годы основное место в
ней занимают статьи и выступления по главнейшим
принципиальным вопросам детской литературы.
Как известно, в начале 20-х годов Горький уехал
лечиться в Италию, откуда вернулся лишь в 1928 году. Но
по возвращении он горячо вмешался в яростную борьбу,
которая развернулась в это время в детской литературе.
Уже в апреле 1928 года в «Известиях» появляется
статья Горького «Еще о грамотности», направленная
против безграмотных и бездушных людей, пытавшихся
руководить детской литературой с командных высот комиссии
по детской книге при Государственном ученом совете
Наркомпроса.
«Каждый раз, когда сталкиваешься с такими
удивительными проявлениями анекдотической безграмотности,
она кажется не простой безграмотностью, а «нарочной»,
1 Н. К. Крупская о детской литературе и детском чтении. М.,
Дечгиз, 1954, стр. 22.
2 Та м же, стр. 23.
77

злостной, она вызывает такое впечатление, как будто
люди сознательно стараются скомпрометировать
деятельность Советской власти. Я подчеркиваю: именно такое
впечатление получаешь, читая отзывы комиссии,
бракующей хорошие книги для детей» '.
Особенно ярким доказательством такой «нарочно»,
злостной» безграмотности, свидетельствующей о полном
непонимании вопросов литературы, Горький считает тот
факт, что комиссия отрицает за детской литературой
право на вымысел. «Искусство живет вымыслами, наука —
реализует вымыслы. Именно вымыслы и домыслы
поднимают человека над животными»2.
Выступать с такой решительностью в защиту
вымысла в детской литературе значило в то время нанести
удар по тем позициям, где противник чувствовал себя
наиболее уверенно. Ведь, как было показано выше, деятели
типа Яновской отрицали право на существование не
только старых волшебных сказок, но и любого произведения,
где животные наделялись, например, способностью
говорить.
Выступая в защиту вымысла, Горький тем самым
восстанавливал в правах и сказку.
Но он не ограничился такой косвенной ее защитой.
В предисловии к сборнику «Сказки 1001 ночи»,
изданному в 1929 году, Горький пишет:
«В сказках прежде всего поучительна «выдумка» —
изумительная способность нашей мысли заглядывать
далеко вперед факта. О «коврах-самолетах» фантазия
сказочников знала за десятки веков до изобретения
аэроплана, о чудесных скоростях передвижения в
пространстве предвещала задолго до паровоза, до газо- и
электромотора» 3.
Следовательно, сказки ценны не несмотря на то
что в них есть выдумка, а именно потому, что она
в них особенно ярко проявляется.
И как бы для того, чтобы не оставить противникам
издания сказок для детей никакой лазейки (что, мол, о
пользе сказок для взрослых никто и не спорит), Горь-
1 Сборник «М. Горький о детской литературе». М, Детгиз,
1958, стр. 100.
2 Т а м же, стр. 101.
3 Т а м же, стр. ПО.
78

кий замечает: «Лично я должен признать, что на мой
интеллектуальный рост сказки действовали вполне
положительно, когда я слушал их из уст моей бабушки и дере
венских сказочников»1.
Следующие статьи Горького были направлены против
тех «деятелей» детской литературы, которые, якобы
ратуя за содержательность и идеологическую
выдержанность книг для детей, ополчились на страницах
«Литературной газеты» против работников детского отдела
Госиздата за то, что те осмелились выпускать для детей
веселые и забавные книжки.
Суть их обвинения сводилась к тому, что «тенденция
позабавить ребенка — дурачество, анекдот и трюки даже
в серьезных общественно-политических темах — есть не
что иное, как недоверие к теме, неуважение к ребенку, с
которым не хотят говорить серьезно о серьезных вещах» 2.
Такая формулировка, исходящая от людей,
призванных руководить детской литературой, заранее налагала
запрет на всякую попытку интересно рассказать ребятам
о советской жизни, о гражданской войне, революции; она
осуждала и всякие искания в области формы и языка.
Это была серьезная угроза для молодой детской
литературы, и Горький со всей решительностью выступил на
ее защиту от тех, кто решал вопросы воспитания
методами чеховского «Человека в футляре», человека, «уши
которого заткнуты ватой».
«Тенденция позабавить ребенка» не есть «недоверие,
неуважение к нему», она педагогически необходима как
средство, как гарантия против опасности засушить
ребенка «серьезным», вызвать в нем враждебное отношение к
«серьезному». И в то же время эта тенденция
необходима как возбудитель воображения, интуиции»3.
«Надобно талантливо и весело показать детям
пороки прошлого. «Серьезно» говорить о пороках значит
«фиксировать» — закреплять внимание на пороках, в
которых ведь есть кое-что соблазнительное, а для
восприятия соблазнительного в детях есть «почва», унаследован-
1 Сборник «М. Горький о детской литературе». М., Детгиз, 1958,
стр. 111.
2 «Литературная газета», № 37 за 1929 г.
3 Сборник «М. Горький о детской литературе». М. Детгиз,
1958, стр. 115.
79

ная ими от родителей. Социальные пороки должны быть
показаны в легкой сатирической форме, как
отвратительные и смешные уродства» *.
«В настоящем, как известно, немало всякого старого
хлама, грязи, плесени, пошлости. Полезно и необходимо
высмеять пред детьми, опорочить пред ними этот хлам,
возбудить в них органическое отвращение к нему. Но
было бы вредно и преступно фиксировать внимание детей
на этом, на таком «серьезном». Это значило бы
отравлять их той грязью, которую развели на земле деды и
отцы»2.
Так же решительно Горький взял под защиту и
искание новых форм и словесную игру нелепиц и прибауток,
заимствованную писателями у народного творчества.
«Ребенок до десятилетнего возраста требует забав, и
требование его биологически законно. Он хочет играть,
он играет всем и познает окружающий его мир прежде
всего и легче всего в игре, игрой. Он играет и словом, и
в слове. Именно на игре словом ребенок учится
тонкостям родного языка, усваивает музыку его и то, что
филологи называют «духом языка»3.
Как видим, в статьях, написанных за короткий период
от возвращения из Италии до конца 20-х годов, Горький
выступал по самым основным и важным вопросам
детской литературы, вокруг которых шла ожесточенная
борьба.
VI
Враждебные теории и соответствующая им
литературная практика, с которыми приходилось вести борьбу,
замедляли и осложняли процесс создания новой
литературы для детей, но, конечно, не могли остановить его.
Развитие детской литературы обусловливалось мощным
подъемом культуры и, в частности, успехами,
достигнутыми к тому времени советской литературой.
Значительную роль в развитии советской детской
литературы сыграла возникшая в мае 1922 года
пионерская организация. Пионерская организация предъявила
1 Сборник «М. Горький о детской литературе». М., Детгиз, 1958,
стр. 118.
2 Т а м же, стр. 115.
3 Т а м же, стр. 113.
80

к детской литературе большие требования. Она ставила
своей задачей привлечь ребят к активному участию в
восстановлении народного хозяйства, призывала к борьбе
с религиозными и националистическими предрассудками,
учила быть борцами за новый быт, новаторами сельского
хозяйства.
Литература для детей должна была вооружить ребят
для этой борьбы необходимыми знаниями, помочь им
разобраться в сложных явлениях действительности,
показать им правдиво, что происходит в жизни. Поэтому
основной задачей детской литературы на этом этапе было
овладение тематикой современности, умением
отобразить советскую действительность и показать прошлое в
свете великих событий настоящего.
Однако задача обновления детской литературы
отнюдь не сводилась к изменению одной лишь тематики
детских книг и их идейного содержания, как
представлялось это упрощенцам и вульгаризаторам. Нельзя было
«влить новое вино в старые меха», то есть обновить
содержание, не касаясь формы. Нельзя было и
механически отбросить эти старые формы и взамен выдумать,
изобрести какие-то новые.
Необходимо было и в области содержания и в
области формы критически пересмотреть и освоить все
лучшее, прогрессивное, что было в дореволюционной детской
литературе, и, опираясь на него, строить новое. Но жизнь
требовала издания для детей новых книг, не дожидаясь,
когда будут решены теоретические проблемы.
Надо было преодолеть в самой литературной
практике множество препятствий. Одним из таких препятствий
была распространенная в предреволюционные годы
традиция рассматривать детскую литературу лишь как
средство позабавить и развлечь детей, а не как мощный
фактор воспитания и познания жизни, традиция отказа от
всякого идейного содержания и педагогического
воздействия литературных произведений для детей.
Не менее серьезным препятствием был широко
распространенный, узкоутилитарный подход к детской
литературе— стремление подменить ее большие
воспитательные задачи мелкими, чисто практическими
задачками: внушить детям, что надо соблюдать правила гигиены,
хорошо вести себя и слушаться старших.
g Советская детская литература
81

Действовал также непреложный закон реакционной
педагогики — не омрачать душу ребенка правдивым
отображением в литературе для детей темных сторон жизни.
Большое препятствие составляло игнорирование
лучших традиций и недооценка вопросов формы, полное
отсутствие представления об особых требованиях к форме
литературного произведения для детей, обусловленных
возрастными особенностями ребенка.
Необходимым условием создания новой литературы
для детей являлось возрождение и развитие великих
традиций классиков, рассматривавших литературу (в том
числе детскую) не как предмет роскоши, служащий для
приятного времяпрепровождения, а как могучее орудие
изменения действительности, перестройки жизни,
предъявлявших к детской книге требования идейной
содержательности, воспитательной значимости и высокого
художественного уровня. Обращение к этим традициям
означало также овладение искусством правдивого и
глубокого отображения в художественных образах явлений
действительности, что, в свою очередь, требовало
подлинного мастерства формы.
Без этих условий невозможно было решение основной
задачи детской литературы, овладение новой тематикой
и умением отображать в произведениях для детей
советскую действительность.
Как в творчестве отдельных писателей, так и на
разных участках литературного фронта осуществление
задач, стоявших перед детской литературой, шло
различными путями. В частности, по-разному протекала
борьба за создание новой поэзии и новой прозы для детей.
В поэзии чрезвычайно сильны были традиции
бессодержательности, а в области формы главенствовали
эстетические догмы символистов.
Многие поэты пытаются, отвернувшись от большой,
кипучей жизни, уйти в маленький, уютный комнатный
мирок игрушек и зверушек, предаться бездумному
созерцанию красот природы, умилению невинными радостями
«золотого детства» и писать для детей так, как будто в
мире ничего не произошло.
Такие стихи издавались весьма охотно. Характерно,
что в эти годы был дважды переиздан сборник стихов
М. Моравской «Апельсинные корки». В этом сборнике в
82

разделах «Звери обиженные» и «Звери веселые» был
ряд удачных стихотворений, в которых автор
рассказывал о горестях и радостях зверушек. Но
лирическим героем раздела «Апельсинные корки» является
маленький скучающий обитатель детской, недовольный
всем на свете.
Ах, обижают меня постоянно,
Убегу в африканские страны! --
восклицает этот герой в одном стихотворении.
Вот так лето, вот так дача!
Вот немного — и заплачу,
Ногти стану обгрызать,
Буду Жучке подвывать! —
жалуется он в другом, при полном сочувствии автора.
Не трудно понять, как чужды и далеки новому читателю
были эти «переживания» и сам маленький, скучающий на
даче барчонок.
В другом роде, но не менее характерна сказка Е.
Полонской «Зайчата» (1923 г.) —о зайчиках, которые, к
огорчению своей мамы-зайчихи, так быстро рвали
штанишки, что мама не успевала их чинить. В этой сказке
зайцев можно по желанию заменить кошками, медведями,
собаками и какими угодно другими животными, так как
в них нет ничего характерного именно для зайцев. И на
людей эти зайцы похожи только одеждой. Нет в этой
сказке ни жизни людей, ни их быта, ни нравов, нет в ней
никакой мысли, нет даже настоящего веселья.
Яркий образец развлекательной литературы
представляет собой другая сказка Е. Полонской — «Гости»
(1924 г.), изысканная по форме, но бессмысленная.
Сюжет сказки сводится к тому, что петух, курица,
чернильница, самовар, иголка отправляются в гости к
какому-то Карабеку и, не застав его дома, съедают все,
что могут, и устраивают в доме разгром. Вернувшийся
домой Карабек, в темноте натыкаясь на непрошеных
гостей, принимает их за каких-то страшных чудовищ и в
испуге выскакивает в окно. Здесь сюжет частично
заимствован из гриммовской сказки «Бременские музыканты». По
у Гриммов вся проделка была совершена по отношению к
разбойникам, а здесь жертвой ее стал Карабек —
существо загадочное, по ничем дурным себя не проявляющее.
6*
83

Поэтому весь эпизод принимает характер бесцельного и
злого озорства. Стремление забавлять детей во что бы
то ни стало по принципу: «Чем бы дитя ни тешилось,
лишь бы не плакало», и не могло привести к иному
результату.
Этих примеров достаточно, чтобы убедиться, во что
превращалась «чистая поэзия» для детей даже в лучших
образцах — в стихах, написанных профессиональными
поэтами. Выдуманный, игрушечный мирок, полный отрыв
от жизни, исчезновение художественного образа, как
обобщение явлений реальной действительности, полное
безлюдье, отсутствие даже картин природы, которую
так мастерски умели рисовать лучшие из поэтов-
символистов,— вот характерные черты этой поэзии
в 20-е годы.
Однако ошибочно было бы думать, что все дело
здесь в тематике.
В те же годы был издан для малышей ряд тоже
веселых и забавных стихотворных книг, основными героями
которых являлись зверушки, но которые были вместе с
тем и поэтичны и содержательны. Это сборничек стихов
Н. Венгрова «Зверушки» (Гиз, 1921 г.), получивший очень
положительную оценку критики, стихи Валентина
Катаева, собранные в книжечке «Бабочки» (М.—Л., «Радуга»,
1925 г.), и забавно пародийные картинки мещанского
быта— «Крошки-сороконожки» В. Инбер и В. Типота (Л.,
«Радуга», 1925 г.).
Но эти книжки были лишь счастливым исключением.
Кроме профессиональных поэтов, клич к
восстановлению права детской литературы на бессодержательность
был с радостью подхвачен и по-своему воплощен в жизнь
сонмом безыменных, бездарных авторов, буквально
наводнивших книжный рынок стихотворной
макулатурой.
В качестве «героя» множества детских стихотворных
книг выступает умильно-шаловливый котенок в нарядной
курточке. Иногда этого котенка заменяет щенок или
зайчик, медвежонок или обезьянка. Иногда он даже совсем
сбрасывает зверушечью маску и превращается просто в
столь же умильного мальчика или девочку, но от этого,
в сущности, ничего не меняется, так как этот герой все
равно живет и шалит (ибо забавные шалости составляли
84

основной род его деятельности) в мире, одинаково
далеком от старого и от нового, просто в «никаком» мире, не
имеющем отношения ни к какой действительности.
В прозе в первую очередь приходилось бороться не с
бессодержательностью и развлекательством, а с идейно
чуждым либерально-народническим и реакционно-благо-
творительским духом, которым было пронизано
большинство рассказов и повестей для детей, а в области
формы— не с эстетством и формалистическими изысками,
а с низкопробным натурализмом и схематизмом.
Наиболее характерны для детской прозы начала 20-х
годов жалостливые рассказы о бедных детках,
проникнутые духом либерального сострадания к горькой доле
бедняков. Издавались сборники рассказов
дореволюционных писателей, в которые включались порой, без
упоминания автора, и произведения классиков, но
пересказанные и обработанные соответственно общему духу.
Здесь можно было встретить и рассказик о том, как
нищие дед и внучек, терпеливо выносившие зимой голод
и холод, дождались «божьей милости» — лета и им
однажды удалось наесться досыта. Нищие счастливы и
благодарят господа. Было здесь и зарифмованное поучение:
«Будь же умницей, родной! Честно поработай — так и
черный хлебец свой съешь тогда с охотой». Была и
откровенно кулацкая мораль: «Умная голова сто голов
кормит, а худая и себя не прокормит»1.
«Смирением, непротивлением злу и пассивностью
проникнуты эти книжечки, тогда как жизнь требует борьбы,
преодоления препятствий, труда», — справедливо писала
по поводу таких сборников одна из деятельниц детской
литературы того времени С. Рогозина2.
По образцу этих старинных рассказов писались и
новые — о честных бедняках и добросердечных
благодетелях, помогающих беднякам в беде.
Обычно действие этих рассказов относилось к
дореволюционному времени, но иногда при помощи
незамысловатого изменения терминологии оно переносилось в
советское время.
1 Н. В. Тулупов. Книжки-первинки для малых ребят. Кн. 12.
М., Гиз, 1923.
2 С. Рогозина. Новая детская литература. М.—Л..
«Книжный угол». 1924.
8л

Примером такого «осовременивания» является
рассказ В. Мурзаева «Флейта», в котором «добрый»
советский барчонок возвращает слепому нищему-музыканту
утерянную им флейту и тем дает ему возможность
собирать более щедрое подаяние. «И все были рады — и дед,
и Сеня, и Мурка, и даже печка!»
Не лучше и рассказ Н. Ландской «Танюшка» — о
деревенской девочке, попавшей в услужение в семью
коммуниста. Автор изображает этого коммуниста как
«доброго барина», который «за главного где-то. Об народе
печалуется и чтоб счастье ему добыть старается», и с
умилением рассказывает о том, как он жалеет Таню и
вступается иногда за нее перед «злой барыней».
Такова была опасность, грозившая детской
литературе, так сказать, с правого фланга.
Но и на левом фланге дела обстояли не лучше.
Проводившаяся вульгаризаторами марксизма линия
ультрарадикального обновления детской литературы,
требовавшая не только уничтожения всего литературного
наследства, но и ограничения тематики детской литературы
узко понятой темой современности, тоже не замедлила
сказаться на литературной практике.
Под влиянием деятелей этого направления в течение
ряда лет многие талантливые произведения для детей с
величайшим трудом попадали в печать, другие же,
будучи изданы, включались в списки «не рекомендуемых»
книг и подвергались заушательской критике. Деятели
этого направления налагали вето на все творчество
Чуковского, травили Маршака, обрушивались на
Маяковского.
До 1928 года имена Маршака и Чуковского можно
было встретить преимущественно лишь на обложках книг,
изданных частными издательствами, главным образом
«Радугой». И только в 1928 году Госиздат выпустил в
свет ряд талантливых книг Маршака и Чуковского,
в основном их сборники народных песенок.
Вульгаризаторская критика обрушила на них огонь
своей тяжелой артиллерии.
В 1929 году в «Литературной газете» (№ 35)
появилась заушательская статья Д. Кальма, полностью
зачеркивающая все творчество Чуковского и Маршака, как
«бессмысленное» и «бессодержательное». В этой статье
86

против Маршака как редактора и консультанта по
вопросам детской литературы, кроме того, выдвигалось
обвинение в произволе и беспринципности.
Все это шло под звонким названием «Против халтуры
в детской литературе». Борьба против Маршака
подавалась как защита пролетарской детской литературы.
Статья вызвала бурный протест писательской
общественности, но была поддержана деятелями комиссии по
детской литературе Наркомпроса, что дало возможность
Д. Кальму в № 37 той же газеты еще более развязно
выступить против Маршака и заявить, что это «писатель
явно чуждый нам по идеологии; писатель, книги которого,
по общему мнению марксистски мыслящих педагогов и
литераторов, являются вредными и бессодержательными,
несмотря на их формальные достоинства».
Известна та резкая отповедь, которую получили эти
выступления «безграмотного» Кальма и «титулованных»
критиков в статьях М. Горького «О безответственных
людях и о детской книге наших дней» и «Человек, уши
которого заткнуты ватой».
Изгоняя из детской литературы талантливых поэтов,
вульгаризаторы открывали путь беспардонным
приспособленцам, которым было безразлично о чем писать и
которые одинаково охотно изготовляли стишки о
революции и о гражданской войне, о партии и о пионерах, о
производстве и сельском хозяйстве, лишь бы за это
платили.
В области прозы, объявляя классово чуждыми лучшие
традиции русских классиков, рисовавших жизнь во всем
ее многообразии и противоречивости, вульгаризаторы
толкали молодых писателей на схематизм и трафаретное
деление героев на положительных и отрицательных по
классовому признаку.
Различие влияний, которые приходилось
преодолевать, естественно обусловливало и различие путей
развития поэзии и прозы в детской литературе. Это делает
целесообразным в дальнейшем изложении, для более
наглядного показа хода развития поэзии и прозы,
рассматривать эти две части единого литературного процесса
в отдельности, конечно имея в виду условность такого
расположения материала.
Точно так же целесообразным, хотя и условным, мы
87

считаем, давая общую картину развития поэзии или
прозы, выделять в ней, по мере возможности, роль
отдельных писателей, творчество которых было наиболее
характерным для того периода и оказало значительное
влияние на процесс становления детской литературы.
VII
Процесс развития новой литературы для детей в
двадцатые годы был очень сложен и многогранен.
Делу становления детской литературы порой
объективно служили и те писатели, которые не сознавали
необходимости ее коренной перестройки, но понимали, что
существующая детская литература не отвечает высоким
требованиям искусства и потребностям детей.
В детской поэзии к числу таких писателей
принадлежал К. И. Чуковский.
К. И. Чуковский, как уже говорилось выше,
отстаивал в то время не только принцип аполитичности детской
литературы, но и ее право на бессодержательность.
Вместе с тем, изучая маленьких детей, он видел, как не
отвечали предназначавшиеся для детей эстетские,
бессюжетные, сложные по форме произведения декадентов детским
интересам и вкусам, как чужды детям созерцательность,
минорные и мистические настроения, характерные для
поэзии символистов.
В своих статьях он призывал поэтов, пишущих для
детей, считаться с особенностями восприятия маленького
ребенка и не рассматривать ребенка как уменьшенную
копию взрослого.
Правда, как было отмечено выше, Чуковский
допускал ошибку обратного свойства — рассматривал
ребенка как существо, обособленное от мира взрослых, и
игнорировал социальные факторы развития ребенка, но
самое требование обратить внимание на возрастные
особенности маленького читателя являлось безусловно
правильным, важным и своевременным.
Чрезвычайно важным было и другое требование,
предъявленное Чуковским к поэзии для детей, —
требование мастерства формы. С подлинной яростью и
негодованием обрушивался Чуковский на тех бездарных стиходе-
8в

К. И. Чуковский.
Фотография. 1031 г.
лов, которые наводняли книжный рынок макулатурой,
предназначенной для детей.
«Надо люто ненавидеть детей, чтобы писать для них
такие стихи!» — восклицает Чуковский в одной из статей,
написанных им в те годы, и приводит убийственные
примеры, многие из которых вошли в историю детской
поэзии как классические образцы поэтической
безграмотности. К числу таких образцов принадлежит, например,
строка:
«Пупс взбешен» из стихотворения Ф. Лебедева
89

«Проказник Пупс», в которой на три гласных приходится
восемь согласных, причем пять из них стоят подряд.
Очень интересна и рецензия Чуковского на книгу
В. Ильиной «Шоколад»1. В стремлении к «детскости»
автор решил в качестве символа завоеваний революции
использовать шоколад, о котором-де ребята бедноты до
революции знали только понаслышке, а теперь
получили его вволю.
Чуковский убедительно доказывал, что никакой
шоколад не в состоянии сделать эти плохие стихи детскими и
что актуальность темы не может служить автору
оправданием.
Он писал:
«Казалось бы, эти волнующие темы нельзя трактовать
кое-как. Здесь художественное разгильдяйство
немыслимо. Но Вера Ильина отнеслась к своей теме с
недопустимой небрежностью. Ее стихи равнодушны, халтурны,
написаны спустя рукава. Читать их труднее, чем было
писать: 688 жестких, шершавых стихов. Автор словно
нарочно старался сделать свои стихи пошершавее, чтобы
их нельзя было выговорить, не то что заучить наизусть.
Особенно удалась ему в этом отношении строка:
Ах, почаще б с шоколадом...
Это щебсш — шедевр какофонии, и таких щебсшов
у Веры Ильиной очень много. Словно колючей
проволокой обвела она ими свою драгоценную тему, и сквозь эту
проволоку не пробраться никакому ребенку»2.
В своем творчестве для детей Чуковский стремился
как можно лучше учесть возрастные особенности
восприятия маленьких детей и их вкусы, добиться
максимального мастерства формы.
Начало 20-х годов было для Чуковского периодом
расцвета. Одна за другой появляются его остро
сюжетные веселые книжки: «Мойдодыр», «Тараканище»,
«Мухина свадьба», «Муркина книга», «Бармалей».
Все эти сказки, разные по тематике, по сюжету, по
материалу, были однотипны по форме. Все они
быстротой развития действия напоминают кинематограф.
1 В. Ильина. Шоколад. Повесть в стихах для детей. М.,
«Красная новь», 1923.
2 Журнал «Русский современник», 1924, кн. 4, стр. 252.
90

Только недооценкой содержания можно объяснить
и факт, что вслед за «Мойдодыром» и «Тараканищем»
появилась «Мухина свадьба» («Муха-Цокотуха»), а
немного спустя и «Бармалей».
Существует мнение, что «Мухина свадьба» («Муха-
Цокотуха») наиболее совершенна по форме из всего, что
написано Чуковским. Но такое мнение возможно лишь
при поверхностном и формальном подходе.
Муха, Муха, Цокотуха,
Позолоченное брюхо!
Муха по полю пошла,
Муха денежку нашла.
Это действительно чрезвычайно звучно, ритмично,
напевно. Это как бы создано для той экстатической пляски,
о которой позже Чуковский писал в своих очерках
«Маленькие дети».
Но здесь все сделано для рифмы и ритма, а образа
нет. Даже в приведенных выше лучших строчках «Мухи-
Цокотухи» в жертву рифме приносится образ главной
героини сказки. В самом деле, если «золоченое брюхо»
было удачно найденной деталью образа разъевшегося на
легких хлебах таракана, то брюхо, хотя и позолоченное,
совсем не вяжется с обликом Мухи-Цокотухи, мухи —
«души-девицы», как назвал ее очарованный ею рыцарь —
Комар.
Язык «Мухиной свадьбы» гораздо богаче и красочнее,
чем в предыдущих сказках. В ней чувствуется
влияние народного творчества, появляются народные
выражения, обороты, эпитеты.
В отличие от других его сказок, в этой есть бытовые
сцены и типическая для народной сказки концовка —
герой женится на спасенной им от злодея красавице.
И все же эта сказка по существу резко отличается от
русских народных сказок. В ней нет четкого
эмоционального отношения к происходящему, а есть
снисходительное равнодушие к злу, глубоко чуждое народным
сказкам.
Достаточно вспомнить живо написанную сцену
нападения паука, когда пировавшие у мухи гости попрята-
94

лись по углам и равнодушно слушают жалобные мольбы
мухи о помощи.
И никто даже с места не сдвинется:
Пропадай, погибай, именинница!
Чуковский, подробно описывая эту сцену
предательства и подлости, ни одной интонацией не выражает
своего отношения к поведению этих «друзей», зато приходит
в умиление, когда они, после того как беда миновала,
вновь возвращаются к Мухе, чтобы принять участие в
веселье.
Тут букашки и козявки
Выползают из-под лавки:
«Слава, слава комару,
Победителю!»
Прибежали светляки,
Зажигали огоньки —
То-то стало весело,
То-то хорошо!
У ребенка должно создаться впечатление, что все это
в самом деле весело и хорошо и в поведении этих «бука-
шечек» нет ничего недостойного, что так всегда бывает и
должно быть и тут нечем возмущаться. Создавать у
детей такое мнение — это значит мешать воспитанию у них
принципиальности и требовательности в отношении к
людям, в оценке их поступков.
Обращение к мотивам народного творчества не было
в этот период случайным для Чуковского. В то время,
когда создавалась «Мухина свадьба», он много работал над
фольклором русским и иностранным, составил и издал
с большим вкусом и знанием дела сборник русских
народных песенок для детей: «Пятьдесят поросят» (1924 г.),
куда вошли колыбельные песенки, прибаутки, потешки,
перевертыши, нелепицы. В это же время он написал
большую статью «Лепые нелепицы»1, где отстаивал право на
существование народных перевертышей и нелепиц,
показывая их художественную ценность и доказывая, что они
не только не запутывают представления детей о
реальной действительности, как утверждали в то время
некоторые деятели дошкольного воспитания, но, напротив,
1 Журнал «Русский современник», 1924, кн. IV.
95

способствуют уточнению и закреплению этих
представлений.
Эти фольклорные жанры Чуковский считал очень
ценными для развития ребенка раннего возраста и в своем
творчестве многое заимствовал от них.
«Муркина книга», изданная в это же время, вся
построена на подражании фольклору. Стихотворение
«Путаница» в этой книжке, где «захотели козы птицами
летать, сели на березы, стали щебетать», где «кошечки
захрюкали», «свинки замяукали» и т. д., это перевертыш,
сделанный на манер народного, полный
непосредственного юмора, понятного даже трехлетним малышам.
С таким же знанием ребят написана и концовка, где,
к большому удовлетворению малышей, восстанавливается
нормальный порядок вещей. Этот перевертыш выполняет
ту же воспитательную функцию, что и народные,
помогает маленьким детям установить и закрепить
правильные представления об окружающем. И хотя в других
стихотворениях этого сборника, как, например, в
«Чудо-дереве», проявляется лишь внешнее подражание
фольклору, но обращение к животворному источнику народного
творчества было для детской литературы того времени
уже само по себе чрезвычайно положительным.
Но следующая сказка Чуковского «Бармалей» не
имеет ничего общего с традициями народного творчества.
Герои этой сказки пришли в нее не из жизни и не из
мира народной поэзии, а со страниц старых детских книг.
Оттуда явились, лишь слегка утрированные, Ванечка и
Танечка, бегущие в Африку, и папочка и мамочка,
предупреждающие их, что Африка «ужасна» и «опасна».
Оттуда же пришел и «кровожадный и беспощадный»
Бармалей, пародирующий «людоеда-дикаря» — излюбленного
«героя» дурной приключенческой литературы.
Положительный герой сказки — доктор Айболит — прилетел со
страниц книжки Лофтинга «Приключения доктора Дулит-
ля», переведенной тогда Чуковским, а Крокодил,
проглотивший Бармалея, выскочил из собственной сказки
Чуковского.
Естественно, что это чисто литературное
происхождение персонажей определило лицо произведения.
Получилась не сказка, которая всегда представляет собой
фантастическое отображение явлений действительности, а
96

Разворот из книги К. И. Чуковского «Чудо-дерево». 1926 г.
Художник В. Конашевич.
скорее литературная пародия, суть которой не в
состоянии были понять дети.
Дети воспринимали «Бармалея» всерьез.
«Кровожадный и беспощадный злой разбойник» вызывал у них
страх и негодование. Но вот, будучи наказан и вымолив
прощение, он вдруг превращается в любвеобильного
кондитера, угощающего всех детишек сладкими
пряничками.
Однако Бармалей, «кровожадный» и «беспощадный»,
никак не сливается воедино с любвеобильным
продавцом пряничков. Эта метаморфоза разрушает образ. В
результате ее не остается ни злого разбойника, ни доброго
кондитера, который
Любит, любит, любит, любит,
Любит маленьких детей.
Ребенок-читатель перестает верить в первого и не
может поверить во второго.
Впрочем, автор не очень заботится о том, чтобы ему
7 Советская детская литература 97

верили. Он сам как бы подчеркивает, что не верит ни во
что из того, о чем рассказывает, и надо всем смеется.
Он смеется сперва над «папочкой» и «мамочкой»,
которые предостерегают детей, что «Африка ужасна»,
потом над детьми, которые, не поверив им, попали в беду.
О самом трагическом, с точки зрения читателя, эпизоде
сказки — о том, как Бармалей бросил в костер
благородного доктора Айболита, пытавшегося спасти детей,—
Чуковский рассказывает в форме смешного каламбура:
И горит Айболит и кричит:
«Ай болит! Ай болит! Ай болит!»
А под конец, как бы опасаясь, что маленький
читатель по своей наивности все же может поверить в
страшного Бармалея, Чуковский спешит посмеяться и над его
доверчивостью, превращая этого ужасного злодея в
доброго кондитера1.
Получается не сказка, которая всегда, даже о самых
невероятных вещах стремится рассказать убедительно
и правдоподобно, а насмешка над сказкой.
Но для второй половины 20-х годов в творчестве
Чуковского характерен не «Бармалей», а многочисленные
сборники народных песенок, прибауток, перевертышей,
составленные им для детей в эти годы и
свидетельствующие о большой упорной работе поэта над фольклором.
В 1929 году Чуковский впервые опубликовал свои
«Заповеди детских поэтов».
Основываясь на тщательном изучении восприятия
маленьких детей, Чуковский сумел установить некоторые
особые требования к поэтической форме произведений
для самых маленьких, вытекающие из объективно
существующих закономерностей возрастного развития
ребенка.
Свои сказки, написанные согласно этим требованиям,
и действительно по форме наиболее отвечающие
особенностям восприятия маленьких детей, Чуковский
противопоставлял произведениям всех тех, кто, работая в
области детской поэзии, игнорировал возрастные особенности
1 В последних изданиях «Бармалея» (Детгиз, 1955) вся эта
метаморфоза снята, и сказка кончается ликованием по поводу гибели
Бармалея, проглоченного Крокодилом.
98

восприятия. Его удары по безграмотным и бездарным
дилетантам, подвизавшимся в области детской
литературы, были метки и неотразимы. В эту цель он бил без
промаха.
Разработанные Чуковским теоретические положения
и его поэтическая практика обращались и против поэзии
символистов, убедительно показывая, как чужда и
неприемлема для детей ее сложная изысканная форма.
В борьбе за мастерство и простоту формы детской
поэзии и соответствие этой формы особенностям детского
восприятия заслуги Чуковского несомненны.
Но неправильная трактовка вопроса о содержании
поэзии для детей мешала ему в эти годы идти дальше по
плодотворному пути новаторства.
VIII
Без преодоления влияния декадентов, без
возрождения великих революционно-демократических традиций
русской литературы невозможно было создать
литературу социалистического реализма, продолжавшую и
развивавшую эти традиции.
«Бросьте футуристов, бросьте Белых, бросьте дека-
дентщину, которая шла непосредственно перед нами, до
и во время войны», — писал в это время в одной из
своих статей нарком просвещения А. В. Луначарский. И,
советуя писателям обратиться к великим традициям
классиков во всех областях искусства, призывал: «Идите
туда, учитесь у них. Что это значит: назад? Нет, это не
значит — идти назад. Это значит — идти до того пласта,
на котором можно строить. Это значит—мусор очистить
долой, добраться до каменных пород нашей литературы
и быстро превзойти всякие образцы»1.
В этом призыве, выражающем то же отношение к
литературному наследству, которое мы видели и в
цитированном выше постановлении ЦК партии и в
высказываниях В. И. Ленина, речь идет, конечно, не только о
литературной форме, но в первую очередь о том, чтобы
вернуть литературе содержательность, роль активного
1 А. В. Луначарский. Судьбы русской литературы. Л.,
«Academia», 1925, стр. 51—52.
7*
99

участника в революционной борьбе, присущую
литературе революционных демократов.
В условиях, когда решение вопроса: быть или не быть
социализму— в значительной степени зависело от
успешной борьбы на «третьем фронте» — фронте культуры,
чрезвычайно важно было создать литературу, способную
воздействовать на широкие народные массы, близкую
народу и по форме и по содержанию.
И для детей нужно было создавать литературу, всеми
корнями связанную не с той чахлой отраслью
дореволюционной литературы, которая именовалась «детской», а
с лучшими традициями великих русских классиков и
народного творчества.
Одним из первых в защиту этих традиций в детской
литературе, против пустого развлекательства
декадентов выступил С. Я. Маршак.
Противопоставляя лозунгу «чистой поэзии»
требование идейной содержательности литературы для детей и
осуществление ею великой задачи быть учителем жизни,
он в то же время подчеркивал значение художественной
формы и в качестве образца художественного
произведения для детей, богатого идеями и содержательными
жизненными образами, приводил народную сказку.
Эти взгляды на детскую литературу были
сформулированы Маршаком в самом начале его литературной
работы для детей.
В статье «О театре для детей», опубликованной в
1922 году, он писал:
«Ребенку нужен не суррогат искусства, а настоящее
искусство, конечно, доступное его пониманию. Помимо
того, ребенку, более чем взрослому, нужны в искусстве
значительные, многообъемлющие образы,
приближающиеся к символам.
Взрослый, более или менее знакомый с жизнью, в
целом может довольствоваться случайными образами,
отдельными деталями, отдельными штрихами.
Ребенок в каждой сказке, в каждом художественном
произведении хочет увидеть всю жизнь, он не
развлекается, а учится. Поэтому театр для детей должен давать
пьесы, заключающие в себе большие идеи — конечно,
не в скучной, не в тенденциозной форме, а в живых
образах.
100

ным критикам следовало бы помнить, «что не один
Пушкин учился русскому языку по песенкам и сказкам своей
няньки, а что и Лесков и Г. Успенский и многие дети,
впоследствии творцы русского литературного языка,
постигали красоту, силу, ясность и точность его именно на
забавных прибаутках, поговорках, загадках у нянек,
солдаток, кучеров, пастухов». Далее Горький особо
подчеркивал, что «никогда еще дети не нуждались так в
обогащении языка, как нуждаются они в эти годы, в
наши дни, когда жизнь всесторонне изменяется, создается
множество нового, и все требует новых словесных
форм»1.
В заключение Горький отмечает:
«Та детская литература, которую создают люди,
подобные С. Маршаку, отлично удовлетворяет эту важную
потребность»2.
Этот первый сборник народных песенок Маршака
наглядно показал, как обогащает детскую поэзию
народное творчество.
Во второй половине 20-х годов выходит еще ряд
сборников народных прибауток, песенок, загадок и считалок,
пересказанных Маршаком: «Котята» (1927), «Раз, два —
и готово» (1927), «Два кота» (1928), «Веселый час»
(1929), «Фома и Ерема» (1929). В отборе и передаче этих
маленьких шедевров народного творчества Маршак
достигает все большего совершенства. Работа над
фольклором была для Маршака постоянной школой мастерства.
Благодаря этой работе он смог овладеть рядом таких
важных для детской поэзии жанров, как стихотворная
подпись под картинкой, загадка, считалка, и возродить
эти жанры, существовавшие в народной поэзии, но
забытые предреволюционной детской литературой.
Созданные Маршаком в эти годы книжки-картинки и
загадки, разумеется, не достигли того уровня
мастерства, как то, что он сейчас — тридцать лет спустя —
создает в этих жанрах, но основные характерные черты их
уже тогда намечались.
Так, например, в изданной тогда впервые книжке-
1 Сборник «М. Горький о детской литературе». М., Детгиз, 1958,
стр. 114.
2 Т а м же.
107

картинке «Детки в клетке» \ значительно уступающей
по мастерству более поздним вариантам, мы находим
несколько блестящих подписей, которые без изменений
дожили до наших дней:
Дали туфельки слону,
Взял он туфельку одну
И сказал: — Нужны пошире
И не две, а все четыре.
Или:
Рвать цветы легко и просто
Детям маленького роста,
Но тому, кто так высок,
Нелегко сорвать цветок.
Достоинство этих подписей заключается в их
максимальной краткости и выразительности. Трудно более
ярко дать детям представление о росте слона и высоте
жирафа, чем при помощи этих, смешных своей
неожиданностью и до наивности простых, сопоставлений.
Большое место в
творчестве Маршака в это
время занимают загадки.
Основное в искусстве
составления загадки
заключается в том, чтобы сказать
о задуманном предмете
только самое
существенное, что определяет этот
предмет, и вместе с тем
достаточно, чтобы
отграничить его от других
предметов. К хорошей загадке
нельзя добавить ни
одного признака, иначе она
станет отгадкой, и нельзя
отнять ни одного
признака, так как предмет
потеряет свою определенность
и на загадку можно будет
дать несколько ответов.
Именно этим качеством
¥
I ■
ЙР PC Ж Щ ~-ъ I Г
| ЪЩ ?,4t<*|f5©
*§Ш /\*- Г f%"
1 Щ к
Г И!
Г |
им
!
Обложка книги С. Маршака
«Детки в клетке». 1923 г.
Художник С. Олдин.
1 С. Маршак. Детки в клетке. П., «Радуга», 1923,
108

народные за-
*!*t ,?~
А ф
Ж
обладают
гадки.
Это качество
свойственно и многим загадкам
Маршака, в том числе и
некоторым из его первых
загадок, вошедших в его
сборники «Загадки» и
«Чудеса», изданные в
1925 году.
Но Маршак не
ограничивал, подобно
Чуковскому, отбор произведений
народного творчества для
детей лишь малыми
фольклорными жанрами. Он
использовал и народную
сказку («Сказка о глупом
мышонке») и народный
балаган
(«Петрушка-иностранец», 1928). К этому
же времени относится и
появление первого сатирического произведения Маршака
«Король и пастух» (1926), полного глубокого
социального смысла, которое представляет собой вольный
перевод с английского.
От народного творчества, от народной сказки ведет
свой род и первое оригинальное произведение Маршака
для детей, сказочная поэма «Пожар»1, в которой
впервые в советской детской поэзии появляется
реалистический образ простого человека из народа, и этот человек,
показанный в труде, становится главным героем.
«Пожар» в том виде, в каком он был издан в 1923
году, обладал основными чертами героической народной
сказки. В нем есть и характерная для народной сказки
напряженная борьба двух начал — доброго и злого—и
сочетание фантастического с реальным.
Злое и доброе начала в поэме Маршака — это, с
одной стороны, вырвавшаяся на свободу страшная стихия
огня, принявшая облик могучего, злого и хитрого суще-
Обложка книги С. Маршака
«Пожар». 1924 г.
Художник Б. Кустодиев.
1 С. Маршак. Пожар. П., «Радуга», 1923.
109

ства, и, с другой стороны, данный в совершенно
реалистическом плане пожарный Кузьма, герой с виду
неказистый, но храбрый, самоотверженно сражающийся за
правое дело и побеждающий.
Характерное для народной сказки сочетание
необычайного, фантастического с совершенно реальным
проявляется в обрисовке деталей быта и обстановки и прежде
всего в образе положительного героя. В то время как
огонь превращен в фантастическое живое существо,
Кузьма дан в реалистическом плане.
Совершенно так же в народной и классической сказке
в единоборство с фантастическими существами,
олицетворяющими враждебные силы природы или общества,
вступает вполне реалистически очерченный герой, какой-
нибудь Иванушка.
Когда запертый в печке огонь говорит девочке:
Нынче в печке места мало,
Разгуляться негде стало.
Маме, Леночка, не верь.
Приоткрой немножко дверь, —
невольно вспоминается та сцена из известной народной
сказки, когда пойманный и связанный Кощей просит
Ивана Царевича немного ослабить его путы.
И здесь, так же как в народной сказке, коварный враг
вырывается на свободу, принимает гигантские размеры
и грозит гибелью уже не только наивному и доверчивому
виновнику несчастья, но всему живому вокруг.
А огонь все выше, выше,
Вылезает из-под крыши,
Озирается кругом,
Машет красным рукавом:
«Чья взяла? — кричит народу.—
Бейте стекла! Лейте воду!
Я по крышам побегу,
Целый город подожгу!»
И вот с этим-то врагом вступают в бой пожарные и
прежде всего Кузьма. В Кузьме нет ничего сказочного, и
автор говорит о нем скупо и сдержанно, обыденными
словами, как бы подчеркивая скромность своего героя.
по

Вот Кузьма сидит на дрогах;
У него лицо в ожогах,
Лоб в крови, подбитый глаз,
Да ему не в первый раз.
Поработал он недаром—
Славно справился с пожаром.
Этим как будто еще раз подчеркивается, что вся
красота, вся доблесть Кузьмы в его труде, труде пожарного.
Но благодаря тому, что огонь в поэме дан в таком
фантастическом обобщенном сказочном образе,
содержание ее далеко выходит за рамки повествования о том,
как был потушен пожар. Она превращается в
героическую эпопею о победе человека над стихией. И героем,
способным совершить этот подвиг, оказывается скромный
рядовой человек — пожарный Кузьма.
Написанная как будто на традиционную тему
ослушания и его печальных последствий, сказка Маршака из
дидактического рассказа о непослушной девочке,
шалившей с огнем, превратилась в героическую поэму о
труде, наполнилась большим жизненным содержанием.
Маршак в своей поэме мастерски изображает пожар
и те огромные усилия, которые пришлось употребить
людям, чтобы погасить его.
С того момента, как Лена открыла печку, читателю
становится страшно; и в самом деле, как ребенку не
испугаться, когда:
Соскочил огонь с полена,
Перед печкой выжег пол,
Влез по скатерти на стол,
Побежал по стульям с треском,
Вверх пополз по занавескам,
Стены дымом заволок,
Лижет пол и потолок.
Чувствуется, как быстро огонь охватывает все вокруг,
как он разгорается, слышно, как он трещит. Это
достигается и ритмом стихотворения и удачной
аллитерацией — многократным повторением буквы «с» в сочетании
с согласными ст, сп, ск, передающим треск огня.
И читатель испытывает подлинную радость, когда
приезжают пожарные и начинают тушить огонь. А
старый пожарный Кузьма, работа которого блестяще пока-
112

зана Маршаком, становится подлинным героем книги,
вызывает любовь и преклонение читателей.
И пусть этот человек в поэме Маршака еще лишен
был черт современности, важно то, что отношение,
которое поэма воспитывала в детях к простому человеку и
его труду, было новое, советское.
И, конечно, именно тему труда — большую тему
советской поэзии — решала поэма Маршака, а не узенькую
специфически детскую темочку опасности игры с огнем и
ослушания.
Большую тему труда решала и поэма Маршака
«Почта», изданная в 1927 году.
Увлекательно рассказать детям о простом
обыденном труде почтальона было еще более сложно. В работе
пожарного романтика как бы «лежит на поверхности».
Она в преодолении опасностей, в борьбе, требующей
храбрости, мужества, ловкости, силы. В труде же
почтальона такой романтики нет. Разносить письма дело
нехитрое. Романтика скрыта здесь гораздо глубже. Она в
возможности общения между людьми, которое
осуществляется усилиями незаметных тружеников — почтальонов.
Рассказывая о том, как письмо, в погоне за
адресатом, путешествовало из Ленинграда в Берлин, затем в
Лондон, Бразилию и опять в Ленинград, Маршак
показывает, сколько человеческого труда было затрачено для
того, чтобы доставить это письмо по адресу. Какая
сложная система связи, какая техника нужна для этого.
В конце поэмы получивший письмо адресат говорит:
— Вот так чудо, в самом деле...
Погляди, письмо за мной
Облетело шар земной...
Мчалось по морю вдогонку,
Понеслось на Амазонку.
Вслед за мной его везли
Поезда и корабли...
И это, в самом деле, воспринимается как настоящее
чудо, чудо человеческой изобретательности и труда.
Честь и слава почтальонам,
Утомленным, запыленным.
Слава честным почтальонам
С толстой сумкой на ремне!
g Советская детская литература
113

Эта концовка звучит как непосредственное
выражение чувства уважения к труду почтальона, объединяющее
автора и читателя.
Такое впечатление получается потому, что поэту
удалось здесь с большой конкретностью показать работу
почтальона, ее трудность и утомительность, труд
каждого отдельного человека и большое дело, которое они
сообща делают.
Простота сюжета, непосредственно диктуемого темой,
загадка, которой начинается поэма, необычайная
гибкость ритма и размера стиха, все время меняющихся в
соответствии с характером явлений, о которых идет речь,
удачные аллитерации, а прежде всего точность и
выразительность языка, — все это придает изображаемому
особую конкретность, почти осязаемость.
Пакеты по полкам
Разложены с толком,
В дороге разборка идет,
И два почтальона
На лавках вагона
Качаются ночь напролет.
Читая эти строки, не только видишь почтовый вагон,
но как бы ощущаешь его покачивание.
Труд и новое отношение к нему были одной из
актуальнейших тем литературы 20-х годов.
В творчестве Маршака тема труда с первых же
произведений стала ведущей. Его загадки и рассказы о вещах,
их свойствах, устройстве и назначении обогащали круг
представлений детей о технике, что было особенно важно
в связи с задачами политехнического воспитания.
Трудовое воспитание, являющееся одним из
краеугольных камней советской педагогики, создавало
потребность в соответствующей литературе,
способствующей воспитанию в детях социалистического отношения к
труду. Задачи политехнизации требовали широчайшего
ознакомления детей с различными видами труда, с
основами производства.
Стихотворных книг для детей, посвященных труду и
технике, выходило в те годы довольно много. Но не все
они были новыми по существу и в большинстве своем
мало отвечали поставленным задачам.
114

В поэзии в это время большое распространение
получили так называемые «производственные книжки»:
М. Шкапская — «Алешины калоши», Н. Шестаков — «Два
внука и сахарная наука», Л. Зилов — «Что сделал
трактор», «У Леши — калоши», Н. Агнивцев — «Чашка чаю»,
«Винтик-шпунтик». Как показывает этот, далеко не
полный, перечень, круг тем был довольно широк. Но все эти
стихи, не говоря уж об их низком
литературно-художественном уровне, в большей или меньшей степени страдали
существенным недостатком: содержавшийся в них
скудный познавательный материал тонул в массе ненужных
эпизодов и развлекательных трюков, вводимых для того,
чтобы подсластить «горький корень науки».
Вот, например, как в одной из таких книг показано
производство шоколада:
Негритенок Самми
(Знаете сами)
Далеко живет.
Мальчик он хороший,
Но черней калоши
У него живот.
Он не ходит в школу,
Бегает он голый
С краснокожим Джо.
Щеголь по природе,
Джо одет по моде,
Очень хорошо:
Перья на макушке,
В ухе побрякушки
И браслет в носу.
Дикие мальчишки,
Попки и мартышки
Бегают в лесу.
Дальше подробно описано, как «дикие мальчишки»
собирают какаовые бобы для шоколада. Этот
экзотический гарнир занимает добрую половину книжки, а в
конце скороговоркой рассказывается о том, как на фабрике
«Красный Октябрь»
Машины все пустились в пляс
и как в результате пляски этих «машин» «сок» какаовых
зерен, вылитый на жернова и «вертлявые катушки» и
смешанный с молоком и сахаром, превратился в тесто, из
которого сделали плитки шоколада.
8*
115

Некоторые авторы стихотворных «производственных»
книг полагали, что разухабистые стишки или бойкий
раешник способны скрасить любую «скучную» тему.
Например, в книжке «Что сделал трактор» Л. Зилов
так описывает работу трактора:
Тут Мишка, Тишка, Гришка —
Крестьянские мальчишки —
Две бороны веревкой
В одну связали ловко,
И с трактором их скоро
Сцепил надежно Скоров.
И, врезавшись плугами,
Пошел писать кругами
Свободно и просторно
По пару трактор черный.
Этот трактор сразу вспахал, забороновал и засеял все
поле деревни Переволоки да заодно и деревни Пнишки.
Настоящие чудеса он совершил на уборке — в один день
сжал, убрал, обмолотил и смолол на мельнице весь
урожай, так что:
...По утру нива
Стояла нерадива,
А к вечеру — с мукою.
Ведь это что ж такое!
Основной порок стихотворной «производственной»
книжки того периода заключался в том, что авторы
большинства книг сами мало знали предмет, о котором
брались писать, не интересовались им, да и не верили в то,
что он может глубоко интересовать детей.
Поэтому они, почти ничего не говоря по существу,
изощрялись в изобретении всяких «интересных» приемов,
чтобы достичь занимательности.
Простота в этих книжках подменялась
упрощенчеством, живость и наглядность изложения — развлека-
тельством, образ—схемой, а «познавательный
материал» был не только не полон и не точен, но порой
содержал ошибочные сведения.
Но даже в тех случаях, когда сведения, сообщаемые
автором, и были правильны и точны, поэтических
произведений все же не получилось, так как простой перечень
116

производственных процессов не создавал и не мог
создать поэтического образа, а человек и его труд в этих
стихах отсутствовали. Авторы видели свою задачу лишь
в том, чтобы зарифмовать те или иные сведения и тем
облегчить запоминание их. Тем не менее находились
литературные критики, которые считали такие
«производственные книжки» зачатками новой поэзии.
Один из таких критиков, Анна Гринберг, которая в
те годы часто выступала по вопросам детской
литературы, в статье «Книги бывшие и книги будущие» * в
качестве примера намечающихся книг будущего приводит
книгу Смирнова и Чичаговых «Откуда посуда?».
Признавая, что книга «суховата» и «угловата», Гринберг все же
противопоставляет ее произведениям Чуковского и
Маршака, которые, по ее мнению, «обслуживают бывшего
читателя».
В сущности, ту же точку зрения высказывают и
авторы этой книжки в стихотворном предисловии к ней:
В книгах — много странных вещей.
Каких? — Может быть, спросите.
Баба-яга, например, Кощей,
Крокодил, в шляпе и с тростью.
Портной одному мальчику отрезает пальцы,
От другого убегают брюки гордо.
За замарашкой — умывальник гоняется.
Это умывальник-то... Бегает по городу!
Конечно, понимают теперь дети,
Что можно и без портных мыться,
Что ходячих умывальников не бывает на свете
И что замарашка тот, у кого нет мыльца.
А раз так, то неизвестно, зачем рассказы эти
О том, что брюки делали такие штуки?
Совсем неинтересно — как портной режет пальцы детям.
Гораздо интереснее — как он шьет брюки2.
«Откуда посуда?» Смирнова и Чичаговых была
грамотнее многих «производственных» книжек того времени,
но все же и она представляла собой лишь зарифмованные
сведения о производстве посуды:
1 А. Гринберг. Книги бывшие и книги будущие. Журнал
«Печать и революция», 1925, кн. IV.
2Н. Г. Смирнов и Г. и О. Чичаговы. Откуда посуда?
М., Гиз, 1924.
117

Гончар Горшков берет ком глины,
Кладет он ком на круг точильный,
Руки помочит,
Завертит круг...
Выползает горшочек
У него из рук...
Противопоставление таких стихов лучшим
поэтическим произведениям того времени, написанным для
детей, свидетельствовало о непонимании некоторыми
авторами статей специфики искусства, что было чрезвычайно
характерно для вульгаризаторской критики.
Стихотворные рассказы о вещах и загадки Маршака
резко отличались от подобных литературных поделок
не только достоинствами формы, но и прежде всего
трактовкой темы.
Стремясь возбудить интерес и уважение ребенка к
труду чело-века и к технике, облегчающей его труд и быт,
Маршак в загадках и рассказах о вещах достигает этого
путем остроумного, лаконического и точного показа
труда людей и вещей, созданных человеком.
Из всех поэтических рассказов Маршака о вещах
наибольший интерес, безусловно, представляет «Вчера и
сегодня»1. Это стихотворение повествует о преимуществах
новой техники:
Мне не нужно керосина,
Мне со станции машина
Шлет по проволоке ток.
Не простой я пузырек.
Если вы соедините
Выключателем две нити,
Зажигается мой свет.
Вам понятно или нет?
Или:
У нашего хозяина
Теперь другие перья,
Стучат они отчаянно,
Палят, как артиллерия.
Запятые,
Точки,
Строчки —
Бьют кривые молоточки.
1 С. Маршак, В. Лебедев. Вчера и сегодня. Л., «Радуга»
1925.
118

Несмотря на краткость, сразу ясно, что речь идет об
электрической лампе, о пишущей машинке.
Старые, отжившие предметы домашнего обихода
очеловечены, и от их имени ведется повествование.
Выброшенные за ненадобностью на чердак, они жалуются друг
другу на свою судьбу и на новые времена, сделавшие их
ненужными.
Прием этот не был нов. Разговор оживших вещей с
незапамятных времен постоянно встречался в детской
литературе. Его мы находим и у Гофмана, и у Андерсена,
и у Одоевского. Большое распространение имели сказки
об оживших вещах и в советской детской литературе того
времени. Некоторые из них, как «Мой до дыр» Чуковского,
были чрезвычайно удачны. Удачной была и «Книжка про
книжки» Маршака.
Новое в книжке «Вчера и сегодня» заключалось не в
приеме, а в том, как и для чего использован был этот
прием. Вещи у Маршака не просто заговорили и
задвигались, а по-настоящему ожили. Каждая из них обрела
индивидуальный характер, проявляющийся в речи — б
лексиконе, манере говорить. И это не просто
индивидуальный характер, а именно характер, типичный для
определенной социальной среды и эпохи.
И коромысло, и лампа, и свечка, и чернильница—-все
это представители старого мира, не желающие уступать
свое место новому, но они все разные и по-разному
выражают свое недовольство.
Достаточно сравнить монолог лампы с монологом
коромысла. Обе эти «особы» порицают новые порядки и
говорят о новшествах с ненавистью и с насмешкой, но
коромысло, оплакивая прошлое, говорит не об утрате своего
личного благополучия — видно, ему-то самому раньше
жилось не сладко, — оно оплакивает забытые
благолепные старинные обычаи. Возмущаясь, что «речка спятила
с ума — по домам пошла сама!», коромысло грустно
вспоминает:
А бывало, к ней с поклоном
Шли девицы с перезвоном,
Шли девицы за водой
По улице мостовой.
Подходили к речке близко,
Речке кланялися низко:
«Здравствуй, речка, наша мать,
Дай водицы нам набрать!»
119

А теперь любой невежа
Захотел водицы свежей —
Шевельнул одной рукой,
И вода бежит рекой.
Коромысло ворчит и сердится, хотя в старину ему же
самому и приходилось таскать тяжелые ведра.
Другое дело лампа. Она знала лучшие времена. Она
охотно рассказывает о своей прошлой «хорошей» жизни
и горюет о том, что ей уже не живать так, как она
прежде живала:
А бывало, зажигали
Ранним вечером меня,
В окна бабочки влетали
И кружились у огня.
Я глядела сонным взглядом
Сквозь туманный абажур,
И пыхтел со мною рядом
Старый медный балагур.
Романтика прошлого для нее заключается не в
старинных «благолепных» обычаях, а в ее личном
благополучии, уюте, покое. В отличие от коромысла, которое
говорит старинным народным языком, а местами прямо
словами старой народной лесни, лампа употребляет
«интеллигентные» выражения: «туманный абажур»,
«вероятно», «чрезвычайно» и т. п. С новой лампой она
разговаривает вежливо, со снисходительной иронией:
...Вы, гражданка,
Вероятно, иностранка.
Любопытно посмотреть,
Как вы будете гореть.
Пузырек у вас запаян,
Как зажжет его хозяин?
Благодаря этой характерной индивидуализированной
речи коромысло, лампа и другие ожившие предметы
ярко ассоциируются с определенными типами
представителей старого мира. И «Вчера и сегодня» из рассказа о
вещах, о преимуществе новой техники, нового быта
перерастает в сатиру на защитников старого уклада, врагов и
противников всего нового.
«Вчера и сегодня» можно рассматривать как первый
120

шаг в творчестве Маршака к отображению явлений
советской действительности.
Некоторые черты современности, несомненно,
присутствовали и в стихотворении «Мороженое» х.
Безусловно, новым и характерным для советской
поэзии было в нем тщательно и детально выписанное
изображение труда мороженщика:
Взял мороженщик лепешку,
Всполоснул большую ложку,
Ложку в банку окунул,
Мягкий шарик зачерпнул,
По краям пригладил ложкой
И накрыл другой лепешкой.
Только в советской поэзии простой незатейливый труд
мог стать предметом, достойным такого любовного и
точного описания.
Откликом на современность в период нэпа был,
пожалуй, и гротескный образ жадного толстяка, о котором
народ говорит с презрительным удивлением: «Как его не
разорвет!» В этом образе есть элементы сатиры.
Гораздо ярче звучит сатира в стихотворении «Багаж»,
изданном в 1926 году, которое наряду со стихотворением
«Король и пастух», вышедшем в том же году, можно
рассматривать как начало сатирической линии в
творчестве Маршака.
Дама из «Багажа» — это тип обывательницы, занятой
своими чемоданчиками и собачками. Она показана лишь
в одном маленьком эпизоде, но таком характерном, что
предстает перед нами как живая. Автор нигде не
высказывает своего отношения к ней прямо, он даже не
наделяет даму ни одним эпитетом. Комизм достигается при
помощи забавного громоздкого перечисления предметов,
которое повторяется как скороговорка:
Дама сдавала в багаж
Диван,
Чемодан,
Саквояж,
Картину,
Корзину,
Картонку
И маленькую собачонку.
1 С. Маршак. Мороженое. Л., «Радуга», 1925.
121

ласти поэзии для детей Маршак сделал для нее очень
много.
Борьба против декадентской бессодержательности —
за возрождение традиций народного творчества и
классики; борьба против формализма и против пренебрежения
к форме художественного произведения — за подлинное
искусство для детей; борьба за поэзию содержательную,
воспитывающую методами искусства, за мастерство
формы, разнообразие жанров, широту тематики, за богатство,
точность, яркость, простоту языка — вот чем определялся
его творческий путь в эти годы.
Идя по этому пути, Маршак не только возродил к
жизни, заставил по-новому зазвучать и сделал достоянием
детей многие произведения народной поэзии, но,
продолжая и развивая традиции народного творчества, он
сумел создать ряд поэтических произведений, не
уступающих им по художественному мастерству и
содержательности.
Особенно ценно было то, что в его произведениях для
детей впервые по-новому прозвучала большая горьков-
ская тема труда.
Но советская действительность, советский человек
почти не нашли еще в этот период отображения в
творчестве Маршака. Этого нового этапа он достиг лишь
несколько позже. Первым стихотворением, знаменующим
начало этого этапа, надо считать его «Отряд» (1928).
Написанное в форме ряда загадок, это стихотворение
дает такие отличительные внешние признаки, такие
типические черточки, по которым сразу узнается пио-нерский
отряд 20-х годов:
Что там за прохожий
Идет по мостовой?
Что за краснокожий
С голой головой?
Легкая рубашка,
Короткие штаны,
На боку баклажка
С левой стороны.
Шибко он шагает,
Ростом невелик.
Встречному трамваю
Ехать не велит.
Занял
Всю дорогу,
124

Топает,
Как слон.
Слышите,
Как много
У него имен?
Ванька он
И Варька,
Танька он
И Ларька,
Колька
И Сережка,
Олька
И Алешка.
А люди говорят,
Зовут его отряд.
Это отряд на улице, а дальше в форме таких же
загадок и отгадок показан отряд в лагере: на реке, у
костра, за работой.
Образов пионеров в этом стихотворении еще нет, но
есть яркие зарисовки пионерского быта и удивительно
похожий и выразительный коллективный портрет
пионерского отряда тех лет.
IX
Создание поэтических произведений, отображающих
советскую действительность, рисующих образы советских
людей, произведений, откликающихся на темы
современности, являлось основной задачей нашей поэзии для
детей в эти годы. Но задача эта была чрезвычайно трудна.
Освоение новой тематики требовало от детского писателя
не только глубокого понимания сложных явлений
революционной действительности, но и коренного
пересмотра сложившихся до революции представлений о ребенке,
его потребностях, пересмотра многовековых традиций и
предрассудков реакционной педагогики, отрицавшей
право детской поэзии на современную тематику.
Возникал вопрос о формах и методах, посредством
которых можно было сделать эту тематику доступной
детям, о поэтической форме, соответствующей новому
содержанию и отвечающей особенностям детского
восприятия.
Обо всем этом велись горячие споры в печати и на все-
12Е

возможных съездах и конференциях. Но поэтические
произведения для детей, посвященные темам современной
жизни, отображающие советскую действительность,
создавались медленно и с трудом.
Правда, в исследуемый нами период издавалось
немало стихотворных произведений для детей и об
Октябрьской революции, и о гражданской войне, и об
интернациональной солидарности трудящихся, и о смычке
города с деревней, и особенно много о пионерах и октябрятах.
Но в огромном большинстве своем это были стихи,
сработанные по шаблону, которые давали вместо
художественных образов трафаретные схемки, ни в какой мере не
вскрывавшие сущность явлений действительности и
вследствие вульгаризации и упрощения искажавшие ее.
Ярким примером такого искажения является сказка
И. Касаткина «Тяпа». Это своего рода наивная
утопия — путешествие в будущее коммунистическое
общество. Это общество в сказке представлено в виде какого-то
мужицкого рая, с совершенными сельскохозяйственными
машинами и средствами сообщения, с таким изобилием,
что людям делать нечего, «время некуда беречь» и
фабрики можно закрыть на пять лет, так как образовались
излишки всего, и где «не житье — одно приятство».
О характере этого «приятства», а также
литературном и идеологическом уровне сказки дает представление
такая картина жизни мужиков:
Сунув руки в шаровары,
До села идут, как бары,
Урожай хоть шибко лих,
Дело справится без них.
Время щей отведать жирных,
Почитать газет всемирных,
Как, примерно, и когда
Пустят к звездам поезда.
Характерна и новая сказка для детей «Герой»,
написанная П. Соловьевой (Allegro), бывшим редактором
декадентского журнала «Тропинка», и изданная в 1923 году.
Героями этой сказки являются звери — трусливый заяц,
злой волк, добродушный воевода-медведь. Но в сказке
есть некоторые опознавательные признаки времени:
медведь-воевода избирается народом, он обращается к сво-
126

ему народу с воззваниями, его решения обсуждаются на
«общем собрании» и т. п. Прибегнув к аллегории, поэт
пытается изобразить явления советской
действительности и выразить свое отношение к ним.
Как же преломляются в сказке Соловьевой эти
явления? Что внушает она детям?
Вот краткое содержание сказки.
Мудрый воевода-медведь, стремясь поднять дух
своего народа, когда в стране, которой он правит, настает
голод, издает воззвание, призывающее «совершить
геройство». В чем должно заключаться «геройство» —
неизвестно, зато ясно сказано, что за геройство
Приказ получит казначейство
Кормить героя и семейство.
Главное действующее лицо сказки — заяц Тишка, отец
многочисленного семейства, — несмотря на увещевания
жены, чтобы он
...совершил геройство,
Ведь это же навек устройство,
из-за трусости даже думать не смеет о подвиге. И все же
всенародно признанным героем, заслуживающим
обещанную награду, оказывается именно этот заяц. Он
Герой не потому, что смел,
А потому, что он сумел
Всем тем страстям, что в звере есть,
Большую жалость предпочесть...
Найдя в лесу издыхающего от голода и жажды
волка— злейшего врага всех зайцев, того самого волка,
который загрыз его деда и живьем съел брата, — заяц
Тишка с трогательной заботливостью кормит и поит его,
пока не ставит на ноги. После этого волк, конечно,
умиляется, кается и начинает мечтать о святой жизни и дружбе
с ягнятами, а мудрый воевода-медведь и весь его народ
признают зайца подлинным героем, достойным вместе с
семейством перейти на иждивение государства. Ибо:
Когда кругом вражда, разруха,
Всего важней герои духа.
127

А геройство «духа», оказывается, заключается в
прощении врагов.
В этом и заключается основная идея сказки. Враги
испокон веков губили наших братьев и дедов, но сейчас
они побеждены, жалки, слабы. Их надо простить, а они
покаются, перестанут быть кровожадными хищниками, и
кончится, наконец, эта ужасная «вражда-разруха».
Чрезвычайно интересно сопоставить эту сказку П.
Соловьевой с басней Демьяна Бедного «Волк и овца», с
которой она как бы полемизирует.
Басня Демьяна Бедного о том, как издыхающий волк
просит овцу помочь ему добраться до реки и утолить
жажду, заканчивается так:
— Ужель, — овца в ответ, — я сделаюсь виною
Того, чтоб ты остался жив,
Себя водою освежив
И закусивши после мною?
В стихотворных книгах для детей о революции и
гражданской войне действовали в те годы обычно не люди, а
звери или куклы, игрушки и другие вещи. На это
указывают уже самые названия книг: «Бунт кукол», «Звериный
бунт», «Война игрушек», «Война спичек» и т. п.
В одной из таких книжек оловянные солдатики и
другие дешевые игрушки, обслуживавшие куклу-барыню,
узнав, что «вся власть Советам», решили устроить
забастовку, а затем:
Щелкун деревянный,
Солдатик оловянный,
Степка с Матрешкой,
Медведь, волк и безножка
Сели в сани всей кучей,
Приладили скамейку.
— Вези, товарищ кучер,
Всех нас в комячейку!' и т. д.
И, очевидно чувствуя, что весь этот маскарад ничуть
не помогает детям понять сущность событий, автор дает
прямое пояснение своей аллегории:
Всем куклам наука
От кукол этих!
Ведь много еще кукол
Глупых на свете!
1 С. Городецкий. Бунт кукол. М., «Новая Москва», 1924.
128

Китаец бумажный
Живет неважно.
Черный арап
На борьбу еще слаб.
И много других
С головою куцею.
Всем им помоги
Устроить революцию! 1
Но, конечно, и от этого пояснения пустая
поверхностная аллегория не наполнилась конкретным
содержанием, не говоря уже о том, что вряд ли то отношение,
которое вызывали у читателя эти куклы «с головою куцею»,
в какой-нибудь степени способствовало воспитанию в
детях чувства любви и уважения к другим народам.
В такой же мере были трафаретны и лишены
конкретности фигурки октябрят и пионеров, мелькавшие на
страницах многих детских книг.
Правда, пионеры и октябрята обычно не
изображались в виде кукол или зверушек, хотя встречались и
такие книжки, как «Заяц-пионер — всем ребятам пример».
Это были дети, преимущественно мальчики, одетые в
пионерские костюмчики, снабженные ассортиментом
причитающихся пионеру черт, которые автор давал большей
частью в виде перечня:
Пионер не знает лени,
Исполнителен, не лжив
И всегда трудолюбив,
К боевым готовясь бурям,
Мы и в шутку не закурим:
Буду ль я всегда готов,
Если телом не здоров?
Все мы учимся охотно,
Все, конечно, чистоплотны,
И никто из нас не прочь
Трудовым рукам помочь2.
Эти марширующие с барабаном мальчики обычно
брали под свое покровительство какого-нибудь
«неорганизованного»—беспризорного или просто деревенского
парнишку, — и он их усилиями, ко всеобщей радости, превра-
1 С. Городецкий. Бунт кукол. М., «Новая Москва», 1924.
2 Р. Волженин. Пионеры. Л., «Прибой», 1925.
Q Советская детская литература
129

щался в такого же точно, неотличимого от других, мане-
кенчика с барабаном и при галстуке. Здесь проявлялась
характерная черта пролеткультовской поэзии — скудость
и бледность обрисовки реального человека.
Отсутствие конкретности в показе жизненных явлений
и типичных индивидуальных черт в образах людей
приводило порой к искажению действительности, в
результате которого коллектив, в частности пионерский отряд,
представлялся в виде какого-то механизма, где стираются
индивидуальные особенности людей, уничтожается
личность и остается только некое бесцветное, безликое,
многоголовое «мы».
Конечно, при этом смазывалась и политическая
сущность пионерской организации. Она подменялась тем
самым барабанным боем, против злоупотребления которым
так энергично протестовала Н. К. Крупская в статье
«Поменьше барабанного боя» \
Не лучше были и те стихи о пионерах, авторы которых
пытались показать не пионерский коллектив, а отдельного
ребенка. Эти авторы в большинстве плохо знали жизнь
советских детей, не понимали ее сущности и вместо
основных типических черт обобщали те внешние
признаки, которые бросались им в глаза как забавная экзотика.
В результате получалась карикатурная фигурка
шустрого малютки, не теряющегося ни при каких
обстоятельствах, ничему не удивляющегося и с равным
апломбом рассуждающего по любому вопросу. Развязность
и умение болтать на любую серьезную тему возводились
в достоинство, и в качестве положительного
героя-пионера ребятам подносилось нечто весьма неприглядное.
В качестве положительного героя-пионера или
маленького большевика в детских книгах иной раз
фигурировал и просто озорник, лишенный каких бы то ни было
политических, классовых, социальных признаков.
Например, в одной из таких книг большевиком
именуется мальчик Том, который стянул у злой и скупой
тетки ключ от кладовой, съел все сласти, остриг любимого
кота этой тетки и измазал стены ее квартиры губной
помадой. Тетка бьет Тома, но Том стойко выносит побои.
1 Н. К. К р у п с к а я. О журнале «Барабан». В журн. «Барабан»,
1924, № 3. См. также Н. К. Крупская о детской литературе и детском
чтении. М., Детгиз, 1954, стр. 11—13.
130

И в виде рефрена после каждого «подвига» Тома автор
повторяет:
Очень больно розга бьет,
Только мальчик не ревет.
Настоящим большевиком
Стал ты, Том! 1
Так же политически беспомощны и лишены всякой
конкретности были стихотворные книги для детей,
призванные воспитывать интернациональную солидарность.
В книжке Гралица «Детский интернационал» в
советский дом по приглашению наркома иностранных дел
прибывают дети других народов: эскимос с шубами и рыбьим
жиром, китаец с чаем, американец на форде, «немец
аккуратный» и т. д. Сделано это так:
За китайцем входит турок,
у него в зубах окурок,
феска, спелая морковь,
в сердце — братская любовь.
Он сказал, став к детям в профиль:
— Я возделываю кофе...2 и т. д.
В других книгах делалась попытка показать
классовую борьбу за рубежом. Эти книги писались тоже по
определенному трафарету. В них действовали обычно
негры или китайцы-рикши, которых избивали белые
хозяева. Негры изображались в виде ребячливых дикарей,
никогда не видевших пароходов, огнестрельного оружия
и белых людей и приходящих в восторг при виде бус,
погремушек и прочих «чудес» цивилизации. Все эти народы
были представлены в виде тех самых «кукол с головою
куцею», которых маленькие советские дети с полным
сознанием своего превосходства призваны были поучать,
«как устроить революцию».
Изображать пионеров в виде вождей мировой
революции до такой степени вошло в обычай, что даже в
книжках, написанных на другие темы, об этой роли советских
детей говорилось как о чем-то само собой разумеющемся:
Пионеры ехали в Азию,
А из Азии в Африку собирались.
Там у них африканцы объединялись3.
1 Н. Павлович. Большевик Том. Л., 1925. Брокгауз-Ефрон.
2Ю. Гралица. Детский интернационал. М.—Л., Гиз, 1926.
3М. Шкапская. Алешины калоши. Л., «Радуга», 1925.
9*
131

В тех случаях, когда речь в книжке шла о
западноевропейских странах, действующими лицами тоже обычно
бывали дети. Эти дети, всегда чрезвычайно революционно
настроенные, вели активную подпольную работу:
разбрасывали листовки, организовывали митинги и
забастовки и победоносно сражались с полицией. Все это
давалось им чрезвычайно легко, так как враги — от
полицейского до президента буржуазной республики —
оказывались все поголовно глупыми и трусливыми. В
одной из таких книг, например, американский
мальчик-газетчик, «убежденный красный и ярый большевик»,
приводит в ужас и смятение президента Кулиджа, показав ему
пионерский галстук.
Но главную роль в этой революционной борьбе автор
обычно отводил советскому пионеру, прилетающему на
самодельном аэроплане.
Настоящим советским пионерам, которых в это время
пионерская организация стремилась привлечь к учению и
участию в повседневной культурной и хозяйственной
работе, оставалось только завидовать этим юным
романтическим героям, и сожалеть, что они сами не успели
родиться вовремя, чтобы проявить себя на подпольной
работе и в гражданской войне.
Журнал «Вожатый» в статье «Пионеры в стране чудес
(как не надо интернационально воспитывать)» указал на
порочность такого рода литературы и вред, который она
приносит. Называя ряд книг, именно в таком «мировом»
масштабе разрешавших пионерскую тему, автор статьи
замечает, что этого рода литература возбуждает у ребят
стремление, бросив все свои повседневные дела — работу
в отряде, в школе, в лагере, — заняться немедленно
организацией мировой революции: «Вместо других стран
дается абстрактная «страна чудес», взятая из иностранной
приключенческой литературы... — пишет он. — И совсем
не исключена возможность, что и действует она на наших
ребят, как действовала в «доброе старое время».
Товарищи, работавшие с пионерами, знают случаи, когда
ребята удирали из дому, из отряда на работу «в подполье
за границу» '.
В этих произведениях ярко проявлялась еще не изжи-
1 Журнал «Вожатый», 1925, № 19—20, стр. 79.
132

тая в те годы в советской литературе тенденция
противопоставлять романтику подпольной революционной
борьбы и гражданской войны «скучным будням»
мирного строительства.
На очень низком уровне было и большинство
стихотворений о В. И. Ленине.
В докладе на конференции работников библиотек
Н. К. Крупская говорила:
«Не всякую книжку, которая выпущена после 1917
года, можно считать действительно новой книжкой. Таких
книг, которые по духу были бы новыми, которые научили
бы ребят по-новому подходить к жизни, научили бы их
понимать жизнь, — таких книг почти нет, и я должна
сказать, что книги, которые пишутся, например, о Ленине для
ребят, в большинстве своем лучше не писались бы.
Вот, например, книжка «Миллионный Ленин» \ Она
написана в новом стиле, в стихах, в ней много болтовни,
трескотни, но о Ленине в ней ничего ценного нет»2.
«Болтовня и трескотня» — это определение подходило
тогда ко многим стихотворным книгам, посвященным
актуальным темам и предназначавшимся для детей.
В стремлении расширить тематику детской поэзии,
откликнуться на темы дня некоторые критики и издатели
забывали о литературном качестве. В результате этого на
свет появилось огромное количество низкопробных
книжонок в стихах, авторы которых настолько упрощенно
подходили к разрешению актуальных тем, что лишь
опошляли 'И дискредитировали эти темы в глазах
детей-читателей и писательской и педагогической общественности. Это
мешало развитию настоящей политической поэзии для
детей. Но все же такая поэзия создавалась.
X
Некоторые из поэтических произведений,
посвященных актуальной тематике, были написаны специально для
детей. Другие первоначально предназначались для взрос-
1 Л. Зилов. Миллионный Ленин. М.—Л., Гиз, 1926.
2 Н. К. Крупская. О детской библиотеке и детской книге.
Журнал «Красный библиотекарь», 1927, № 3, стр. 30. См. также
Н. К. Крупская о детской литературе и детском чтении. М., Детгиз,
1954, стр. 29.
133

лых, но затем прочно вошли в круг детского чтения,
завоевали широкую популярность среди детей и стали
издаваться специально для них.
Именно такова была судьба поэмы Н. С. Тихонова
«Сами» К
Тихонов не предназначал свою поэму для детей, но
образ маленького индийского мальчика, страдающего в
неволе у злого, высокомерного сагиба, который «Сами не
считает человеком», был близок детям, вызывал у них не
только сочувствие к их далекому сверстнику, но и
горячее желание помочь Сами, вмешаться в его судьбу,
освободить всех Сами на свете.
Поэму Тихонова делал подлинно детской не только
трогательный образ ее маленького героя, но и
непосредственность и искренность чувства, заключенного в ней,
простота и быстрое развитие сюжета, конкретность и
правдивость всей до мельчайших деталей типической
ситуации.
В первой же строфе поэмы Н. С. Тихонов знакомит
читателя с тяжелыми обстоятельствами жизни своего
героя:
Хороший Сагиб у Сами и умный,
Только больно дерется стэком.
Хороший Сагиб у Сами и умный,
Только Сами не считает человеком.
Смотрит он на него одним глазом,
Никогда не скажет: спасибо.
Сами греет для бритья ему тазик
И седлает пони для Сагиба.
На пылинку ошибется Сами,—
Сагиб всеведущ, как Вишну,
Бьет по пяткам тогда тростниками
Очень больно и очень слышно.
Из лаконичного упоминания о том, что отец Сами был
скороходом, читатель узнает, что Сами сирота, а две
строчки:
Ноги мальчика бегут по базарам
Все уверенней год от года —
1 Поэма «Сами» была написана еще в 1920 г. и вошла в
изданный в 1922 г. сборник стихов Тихонова «Брага». Для детей она
впервые была опубликована в журнале «Барабан», № 2, 1924, а
затем вышла в том же году двумя изданиями в Гизе.
134

1 ' *M^atou.
1 ' J.vJfl
ЧЁ
■
:шщ
ii
Д|
1 JH
|ЩИ
jhi
1 ^^^H
3®
H. Тихонов.
Фотография. 1920-е гг.
говорят о том, что Сами не первый год служит у Сагиба.
И, когда Сами убегает от Сагиба, маленький читатель
радуется и сочувствует ему.
В третьей строфе Сами уже возвращается и стоит
перед Сагибом
С исцарапанными ногами,
Весь в лохмотьях, от голода тонок.
Удивительно лаконично поэт передает высокомерное,
136

презрительное отношение к мальчику представителя
«высшей расы»:
Ты рожден, чтобы быть послушным:
Греть мне воду, вставая рано,
Бегать с почтой, следить за конюшней,
Я властитель твой, обезьяна!
Читатель с трепетом ждет, что Сами будет страшно
наказан, и вдруг оказывается, что этот мальчик,
созданный, по мнению Сагиба, специально для его удобства,
знает имя человека, перед которым трепещет Сагиб.
Наивно и сказочно представление Сами о Ленине.
Оно и не может быть иным, но он знает главное — он
знает, что Ленин может дать ему мудрые советы,
слушаясь которых «Сами всех сагибов погубит». Он говорит об
этом Сагибу, и Сагиб теряется, не знает, что ответить.
«Уходи, — сказал англичанин.
И Сами ушел с победой,
А Сагиб заперся в своей спальне
И не вышел даже к обеду.
А Сами стоял на коленях,
Маленький, тихий и строгий,
И молился далекому «Пенни,
Непонятному, как йоги...
Вот и весь сюжет поэмы. Вся она проникнута верой в
то, что Ленин действительно поможет Сами избавиться
от сагибов. Эта вера придает оптимистическое звучание
поэме о тяжелой судьбе индийского мальчика.
Безнадежность и безвыходность органически чужды
ребенку, и некоторые писатели, понимая это, часто
приписывали к книгам для детей искусственные, надуманные
«благополучные» концы. Тихонов не пошел по этому
ложному пути. Сами некуда уйти от Сагиба, жизненная
правда требует, чтобы он вернулся к нему, и Тихонов
остается верен жизненной правде.
Поэма Тихонова—яркое доказательство того, что
требование «детскости» не противоречит ни требованиям
правдивости, ни требованиям художественности. Поэтому,
несмотря на то что поэма была написана не для детей, мы
вправе считать ее первым в советской детской поэзии
136

А. Барто.
Фотография. 1929 г.
произведением, посвященным актуальной политической
теме, а Сами — первым маленьким героем,
сверстником и современником читателя.
Изданная для детей поэма Н. Тихонова оказала
большое влияние на дальнейшее развитие поэзии для детей.
Близко к «Сами» по теме и отображенным жизненным
явлениям стояло первое произведение Агнии Барто
«Китайчонок Ван Ли», которым молодая поэтесса
дебютировала в детской литературе.
137

Правда, героем Барто является не индиец, а
маленький китайчонок. Правда, Ли находится в услужении
не у сагиба, а у китайского хозяина, но труд его так же
непосилен, как труд Сами, и его тоже обижают, и он
тоже, как и Сами, мечтает о Советской стране.
И слышал Ли
о далекой стране,
где все хорошо,
как во сне.
Где какой-то волшебник —
маг
Революции поднял флаг.
И Ли утомленный
мечтает тайком:
«Уйти бы туда пешком!» *
Отсутствие литературного опыта сказалось у юной
поэтессы в том, что Ван Ли, в отличие от Сами, не только
мечтает попасть в СССР, но и действительно попадает
туда и становится пионером.
По улицам Москвы идут пионеры:
Кто это с края
идет сутулый?
Черные волосы,
желтые скулы...
В ногу идти старается
мелкой походкой китайца
Ван Ли — пионер.
Не чудо ли?
Слава ребяческой удали!
А. Барто отдала здесь дань сложившемуся в детской
поэзии того времени шаблону, в силу которого
угнетенные дети всего земного шара убегали в Советский Союз.
В СССР бежал и Том из упоминавшейся выше книги
Н. Павлович, и тот американский газетчик из книги
Полоцкого «Красные дети на белом свете», что пугал Ку-
лиджа пионерским галстуком, и осиротевший сын
польского рабочего Станислав, и китаец-рикша, и негритенок
из той же книжки, и индийские мальчики из книжки Зи-
лова «Миллионный Ленин», и многие другие. Авторов
1 Поэма А. Барто «Китайчонок Ван Ли» была впервые
опубликована в журнале «Пионер», 1924, № 10. Первое отдельное издание
М.—Л., Гиз, 1925. Цитируем по этому изданию.
138

этих книг не смущала абсолютная неправдоподобность и
нежизненность такого финала.
Показав доблести и описав страдания маленьких
иностранных героев своих произведений, авторы наспех
приделывали к ним концовку, в которой эти герои под звуки
барабана вместе с советскими пионерами маршировали
по улицам Москвы или Ленинграда.
Характерно, что Маяковский в своем очерке «Чешский
пионер» счел нужным выступить против такого решения
темы. В этом очерке чешские пионеры в ответ на
предложение приехать в Москву, где можно без опаски носить
пионерский галстук, «справедливо возразили»: «Про
Москву мы знаем, но мы и в Праге московской свободы
добьемся» \
А. Барто даже не пытается показать, как удалось Ван
Ли осуществить свою мечту, и это не могло удовлетворить
детей-читателей. У них обязательно должен был явиться
вопрос, как очутился Ван Ли в Москве, как он попал к
пионерам?
Таким образом, это очень детское и простое по форме
произведение оказалось на самом деле менее понятным
детям, чем поэма Тихонова.
Однако, хотя «Китайчонок Ван Ли» и кажется нам
вещью слабой в сравнении с более поздними
произведениями Барто, в свое время это произведение выгодно
выделялось на общем фоне стихов для маленьких детей о
жизни за рубежом и дружбе народов.
Тема дружбы народов — интернациональная тема —
привлекала в 20-е годы большое внимание писателей.
XIII съезд партии подчеркнул необходимость усилить
в детской литературе моменты интернационального
воспитания. Многие поэты пытались разрешить эту задачу,
но она была чрезвычайно трудна, особенно в отношении
детей младшего и дошкольного возраста.
Сложность заключалась в том, что у маленьких
детей нет еще даже самых элементарных представлений о
жизни других стран и народов. Отсутствие конкретных
представлений нельзя было восполнить ни упрощенными
схемками, которыми обычно пользовались авторы
посвященных этой теме стихотворных книжечек («Май и Ок-
В. Маяковский. Полн. собр. соч., т. XII, стр. 95.
130

тябрина» Зилова, «Маленький черный Мурзук» Агнив-
цева и другие), ни даже самыми прозрачными
аллегориями, так как они не вызывали у маленького читателя
никаких ассоциаций. Не могла спасти положение и легкая
«детская» стихотворная форма. Восполнить недостаток
конкретных представлений можно было лишь
посредством художественных образов, осязаемых и зримых,
вскрывающих сущность явлений и воздействующих на
чувство. Но говорить с маленькими детьми языком
образов о сложных социальных явлениях наша поэзия в те
годы только училась.
Одной из сравнительно удачных для тех лет попыток
дать детям представление о жизни других
национальностей и внушить симпатию к ним была поэма О. М. Гурь-
ян «Север» (1927). Автор ставил целью рассказать
детям о суровой жизни народов севера, не уточняя, о каком
именно народе идет речь. Маленькие герои поэмы
показаны в романтическом плане. И хотя в поэме не
говорится ни о национальном гнете, ни о классовой борьбе,
ни о дружбе народов, но трудная жизнь и необычайное
мужество маленьких героев поэмы возбуждали в детях
горячее участие и теплое отношение к ним. Книга
пользовалась большой популярностью и несколько раз
переиздавалась.
Большой интерес представляет изданное впервые в
1928 году стихотворение А. Барто «Братишки»,
посвященное теме дружбы детей разных народов и рас.
Желая пробудить у советского ребенка симпатию и
сочувствие к его сверстникам, живущим в колониальных
странах, Барто рассказывает ему о его черном, желтом и
шоколадном «братишках». Всех этих «братишек» мамы
укладывают спать и поют им колыбельные песенки о
тяготах подневольного труда и о грядущей борьбе.
Беленькому «братишке», под которым подразумевается
советский ребенок, мать поет о свободном труде и о том, что
в будущем он должен помочь освобождению своих
братьев «в чужом краю».
Таким образом, стихотворение подчеркивает сходство
между детьми разных рас, а не различие, тогда как
обычно авторов стихотворных книжечек «о детках-разноцвет-
ках» интересовала в то время главным образом их
забавная экзотика.
140

Это была совершенно
новая трактовка темы и,
конечно, более верная, так
как ощущение сходства с
«братишками» делало их
близкими малышу,
возбуждало в нем участие к
ним.
В конце 20-х и начале
30-х годов эта книжка
А. Барто пользовалась
большим успехом и
выдержала 11 изданий.
«Братишки» были лучше всего,
что было написано в те
годы для самых
маленьких о дружбе народов. Но
сейчас, наряду с
достоинствами этого
произведения, в котором впервые
зазвучал подлинный голос
будущей большой поэтессы Барто, нам ясно видны и его
недостатки, типичные для детской поэзии 20-х годов.
Они являются следствием характерного для того
времени преувеличенного представления о круге социальных
понятий, которыми обладает маленький ребенок.
Например, мать «беленького братца» поет:
Стану напевать я:
— Подрастай, сынок,
У тебя есть братья,
Ты не одинок.
Будешь вместе с ними
Ты в огне и дыме,
С ними победишь...
Баю-баю... спишь?
Страница из книги А. Барто
«Братишки». 1929 г.
Художник Г. Ечеистов.
Авторам и критикам в те годы казалось, что такого
намека, вплетенного в колыбельную песенку, вполне
достаточно, чтобы ребенок дошкольного возраста понял, что
речь идет о классовой борьбе.
Такое заблуждение не кажется слишком
удивительным, если вспомнить, что это было время, когда в
младших группах детских садов проводились беседы о клас-
141

совой сущности религии, ибо согласно «научным» данным
педологов было «доказано», что даже трехлетний
ребенок располагает сложными классовыми представлениями.
Подобные псевдонаучные теории педологов пагубно
отражались на детской литературе.
В 20-е годы начинают появляться поэтические
произведения для детей и о жизни в Советской стране. Ведущее
место занимает тема советского детства. Пионеры
становятся излюбленными героями поэзии.
Интересная эволюция наблюдается в самом
разрешении пионерской темы. От абстрактно-патетических
славословий и дифирамбов «цветам жизни», «наследникам
счастья», «кузнецам судьбы» и т. п. поэты переходят к
отображению реальной жизни пионеров. В показе этой
жизни медленно и с трудом, но все же изживается
ложная романтика необычайных, революционных подвигов
пионеров в «мировом масштабе». Появляется стремление
заменить ее отображением реальных повседневных дел
пионеров, их труда и быта.
Показательно в этом отношении творчество А.
Жарова. Его песни освобождаются от свойственной
большинству из них в первые годы абстрактности и
высокопарности. Вместо высказываемых устами пионеров деклараций:
Труд для нас — родная мать.
Брат по труду — и по крови брат...
Мы растем Октябрем и Маем
На расплавленных гребнях борьбы! —
в его песнях — «В лагеря», «Песня котелка», «Фабзайча
та», «Городки» — появляются простые слова о жизни
пионеров, их веселых походах, ночевках у костра.
Пламенем алым —
В небе заря...
Время настало
Шагать в лагеря!..—
поется в одной из таких песен. Другая рассказывает о
росистой траве и синей дымке костра, о мечтах пионеров.
Дети, о которых говорится в этих песнях, — уже не
выдуманные юные революционные деятели, а советские
ребята, живущие веселой и содержательной жизнью.
142

печатавшиеся в 1925 году в «Пионере» из номера в номер
«Приключения Феди Рудакова» 1. Это первый в советской
поэзии дружеский шарж на пионера. Жаров высмеивает
очень распространенный в то время тип пионера,
который мечтает о головокружительных подвигах на
подпольной работе, а сам не выполняет элементарных
обязанностей пионера и даже еще не научился вовремя приходить
на сбор отряда.
С большим юмором поэт рассказывает, как Федя,
опоздав на сборный пункт, откуда пионеры уезжали в
лагерь, отправился догонять их сначала на буфере трамвая,
потом пешком, как он потерял и кепку и узелок с едой,
свалился в канаву, вымазался в грязи и наконец,
совершенно растерянный, беспомощный и усталый, заснул у
дороги. И вот тут-то Феде приснился сон о подвигах и
победах:
«Бей его! Держите!
В плен его! Вяжите!»
Федя наш не струсил,
Крикнул: — Ну-ка вдарь! —
И тяжелый камень
Взял двумя руками.
Р-раз! В фашиста бацнул...
Вдребезги фонарь!
Пионер умелым
Должен быть и смелым,
Точным и упорным
Должен быть всегда.
Федя взмахом быстрым
Знамя у фашиста
Выхватил в потемках
Ловко без труда.
Это удачная пародия на те бесчисленные стихи об
авантюрных похождениях пионеров за границей, о
которых мы говорили выше.
Таким образом, книжка Жарова была удачна вдвойне1,
она не только высмеивала бесплодных мечтателей,
подобных Феде, но и делала смешными в глазах ребят ту
псевдореволюционную авантюрную литературу, против
распространения которой боролась тогда пионерская
организация.
1 А. Ж а р о в. Приключения Феди Рудакова. М., Гиз, 1925.
144

л
Но если сравнительно
легко было разоблачить
ложную романтику
авантюрных книг о пионерах,
то значительно труднее
было передать в стихах
подлинную романтику
повседневной жизни
пионеров, романтику обыденных
дел, которые они
совершали.
Обстановка жизни
пионеров была необычна и
полна романтики.
Красные галстуки, барабаны,
горны, флажки — все это
тогда было ново и
невиданно. Когда пионеры под
звуки барабана с
песнями шагали по улицам,
спеша куда-то по своим
пионерским делам, они
привлекали всеобщее
внимание и возбуждали у «неорганизованных ребят»
желание «записаться в пионеры».
Пионерские атрибуты и законы юных пионеров были
предметом их гордости. Даже запрет курить и ругаться
и обязательство соблюдать правила гигиены, никем не
навязанные, а принятые добровольно, приобретали
аромат необычайности.
Эта внешняя обстановка пионерской жизни очень
скоро нашла отображение в поэзии для детей.
Идут пионеры по деревне маршем,
деревенские дети за ними гурьбой.
Не только маленьким, даже старшим
нравится громкий барабанный бой.—
писала А. Барто в своей книжке «Пионеры» ,. И именно
желанием «маршировать с пионерами» мотивирует в этой
книге мальчик Федя свое стремление стать пионером.
ТЕКСТ АШРТО
А. Барто. «Первое мая». 1926 г.
Художник А. Дейнека.
1 А. Барто. Пионеры. М.—Л., Гиз, 1926.
1Q Советская детская литература
145

Очень популярная пионерская песня тех лет
«Журавель» воспевала правила гигиены:
Руки мыть,
И ноги мыть,
И сырой воды не пить.
Но больше всего в песнях, которые создавались в эти
годы не только поэтами, а зачастую самими пионерами,
говорилось о кострах и палатках, о солнце и реке.
Лучшими из песен Жарова были песни о пионерском
лагере.
О привольной и веселой жизни пионеров в лагере
рассказывают и А. Барто в своей книжке «Пионеры» и
Евгений Шварц в книге «Лагерь» (1925 г.). Картины бодрой
и радостной пионерской жизни, но с гораздо большим
поэтическим мастерством, дал, как мы видели, и
С. Я. Маршак в своем стихотворении «Отряд».
Но главной задачей
поэзии было все же показать
не только веселье и при-
V и**»??» i волье пионерской жизни, а
и ее идейную сущность,
* ф\ которую составляли
«повседневная мужественная
борьба со всякой
эксплуатацией, темнотой,
дикостью, неумелостью» ' и
посильное участие
пионеров в труде и борьбе
взрослых. И именно это
представляло самую
большую трудность для поэтов,
которые в большинстве
еще плохо знали
пионерскую жизнь,
воспринимали только внешнюю ее
сторону.
Страница из книги А. Барто l Н. К. Крупская о детской
«Пионеры». 1926 г. литературе и детском чтении.
Художник к. Кузнецов. М., Детгиз, 1954, стр. 12.
146

Е. Л. Шварц.
Фотография. Начало 1930-х годов.
Н.Асеев в поэме «Красношейка», печатавшейся в
«Новом Робинзоне» \ а затем изданной отдельной книжкой,
рассказывает о героическом поступке пионера, который с
опасностью для жизни защищал свой галстук:
Но — позор
Для пионера
Сдать почетный знак,
Как бы близкая опасность
Ни была грозна, —
Журнал «Новый Робинзон», 1925, № 1.
10*
147

правильно заявляет его Васейка Дельнов. Однако Асеев
заставляет Васейку спасать свой галстук не от реальных
врагов, с которыми приходилось сталкиваться пионерам
в те годы, а от быка, разъяренного видом красного
галстука. Надуманность ситуации мешала созданию образа
героя-пионера. Поэтому сомнительным представляется и
утверждение автора, что
...рассказ о Красношейке
Много лет подряд
Будет помнить
И в напевах
Повторять отряд.
Елена Данько, пытаясь создать образ пионера, в
поэме «Настоящий пионер», напечатанной в журнале
«Новый Робинзон» в 1924 году1, рассказывает о настоящем
подвиге. Она заставляет своего героя спасти во время
наводнения маленького ребенка.
Подвиг пионера Пети показан с подкупающей
простотой. Именно так, без рисовки и позы, мог броситься
мальчик спасать малыша, упавшего в воду. И теплое,
уважительное отношение взрослых к мужественному мальчику
тоже передано жизненно и просто. Но ни в облике героя
и других действующих лиц, ни в обстановке нет никаких
признаков времени и места, ни одной черты
современности.
В упоминавшемся стихотворении А. Барто пионеры
также спасают ребенка, только не от наводнения, а от
грозы, заставшей его в лесу.
Эпизоды эти вполне правдоподобны и характеризуют
пионеров с положительной стороны, но все же в
достаточной мере случайны и не вскрывают сущности пионерской
жизни в те годы.
Гораздо ближе подошел к правильному решению
темы Е. Шварц в книжке «Лагерь»:
Не прогулка, не парад,
К мосту движется отряд.
Барабаны, бухай, бухай!
На войну идем с разрухой2,—
1 Журнал «Новый Робинзон», 1924, № 1.
2 Е. Шварц. Лагерь. Л., Гиз, 1925.
148

говорит он от имени своих героев и рассказывает, как
пионеры починили развалившийся мост и заслужили
признание крестьянина Степана, считавшего их
бездельниками.
Ехал ельником Степан,
Слышал громкий барабан —
Экие бездельники
Разгулялись в ельнике!
А увидел ремонт —
Так и стал во фронт:
— Честь, мол, вам и слава,
Громкое ура вам! *
И участие в борьбе с разрухой и завоевание этим
путем популярности среди деревенского населения были
очень характерным и существенным явлением пионерской
жизни тех лет. Заслуга Шварца заключается в том, что
он один из первых сумел разглядеть не только внешнюю
сторону пионерской жизни, но и ее внутреннее
содержание. Но и в этом стихотворении нет еще образов ребят,
конкретной обстановки, в которой происходит действие.
В стихотворном рассказе А. Барто «Первое мая» тоже
еще нет типических образов пионеров и лишь едва
намечены характеры, однако обстоятельства их жизни и вся
обстановка носят уже отпечаток определенной эпохи.
Барто удалось показать некоторые типичные для того
времени поступки и взаимоотношения людей. В
стихотворении о том, как деревенские ребята поехали в Москву
на праздник Первого мая, есть такие жизненные детали,
как самодельное знамя, которое они шьют ночью
накануне отъезда, и поездка «зайцем» за неимением денег.
Выразителен момент, когда начальник станции
обнаруживает в багажном вагоне ребят, и они в доказательство
своих честных побуждений предъявляют знамя.
По форме это стихотворение еще очень слабо, но в
нем уже проявляются те характерные для творчества
А. Барто острая наблюдательность и живой
непосредственный юмор, которые составляют и в наши дни наиболее
характерные черты ее поэзии.
Пионерская тема может быть выделена в поэзии для
детей лишь условно. Эта тема переплеталась с
множеством других актуальных тем, точно так же, как жизнь пио-
1 Е. Шварц. Лагерь. Лм Гиз, 1925.
149

неров тысячами питей была связана со всей жизнью
Советской страны.
Так, например, теснейшим образом примыкала к
пионерской теме тема беспризорничества и борьбы с ним.
О беспризорниках в те годы писалось много, и
обычным концом, венчающим стихотворные и прозаические
рассказы, было прибытие беспризорника в детский дом
и вступление его в пионеры. Именно так заканчивался,
например, и стихотворный рассказ А. Барто
«Мишка-воришка» 1 и «Похождения Коли и Мити» О. Гурьян 2.
Это была типическая жизненная ситуация и
единственно мыслимая благополучная развязка произведения
на эту тему. Большую роль в таком повороте судьбы
беспризорника часто играли пионеры, которые лучше, чем
взрослые, умели подойти к нему, убедить его на
собственном примере в преимуществах жизни в детском доме.
Пионерская организация призывала: «Пионер, на борьбу
с беспризорничеством!» — и пионеры горячо откликались
на этот призыв.
Именно такую ситуацию воспроизводит Н. Асеев в
поэме «Сенька-беспризорный»3. В отличие от других, в
большинстве довольно схематичных стихотворных
рассказов на ту же тему, беспризорный Сенька Свищ в
поэме Н. Асеева не является только объектом для
благотворного воздействия пионеров. Это подлинный литературный
герой, образ которого очерчен с большой теплотой.
Под сажей с грязью
Узнаешь разве,
Рассмотришь разве,
Какое лицо?
От грязи с сажей
Идешь на сажень,
Не видя серых
Глаз колесом.
Эти круглые детские глаза, которых никто не
замечает на черном от грязи и копоти лице, придают образу
Сеньки зримость, возбуждают сочувствие, внушают уве-
1 А. Барто. Мишка-воришка. М.—Л., Гиз, 1925.
2 О. Гурьян. Похождения Коли и Мити. М., Г. Ф. Мирима-
нов, 1925.
3 Журнал «Пионер», 1925, №8. См. также Н. Асеев. Сенька-
беспризорный. М. — Л., «Молодая гвардия», 1926.
150

Н. Асеев.
Фотография. 1928 г.
ренность, что Сенька заслуживает иной судьбы, чем
горькая доля беспризорника.
Тяжелая жизнь Сеньки показана со множеством
правдивых, характерных деталей, которые убеждают нас в
том, что автор хорошо знает эту жизнь и описывает ее не
по литературным источникам.
Костер на углу
Петровки с Кузнецким
Горит, горит
По морозным ночам.
151

Костер к себе манит
Блеском и треском
Спиной привалиться...
Спина горяча.
Читатель сразу попадает в ту реальную обстановку,
в которой проходила жизнь беспризорных ребят в начале
20-х годов, и ему становится понятной трагедия Сеньки, у
которого «сгорели штаны».
Показывая, как тяжело живет Сенька и как стойко
отвергает он предложения воров примкнуть к их шайке,
как Сенька сам, без всякой помощи, выучился читать по
заголовкам газет, которыми торговал, и сколько
ловкости и веселой выдумки проявлял он, продавая эти
газеты, Асеев возбуждает в читателе подлинное уважение к
нему и активное желание вмешаться в судьбу Сеньки,
помочь ему. Это желание очень далеко от той слезливой и
презрительной жалости к «сиротке», которое
воспитывали в детях дореволюционные книжонки, призывавшие к
благотворительности.
Деятельное сочувствие равного к равному, с которым
пионеры подходили к своим обездоленным сверстникам,
было новой чертой детей, воспитываемых советской
школой и пионерской организацией.
Н. Асеев сумел тонко уловить и передать это новое в
отношении ребят к Сеньке. Они подошли к нему не с
трескучими речами, не с высокомерными поучениями, а
с простой товарищеской заботой.
Стеной окружили,
С двух слов задоужили.
На Сенькину рвань
Не фыркают,
О Сенькином деле
Пчелой загудели,
Штаны разглядели
С дыркою.
Разжался у Сеньки
Кулак зажатый.
Губами он дрогнул суровыми,
Когда отряда всего вожатый
Послал за штанами
Новыми 1.
1 Журнал «Пионер», 1925, № 8. См. также Н. Асеев.
Сенька-беспризорный. М.—Л., «Молодая гвардия», 1926.
152

Асеев разглядел здесь рождение нового качества
советского ребенка и сумел показать проявление его в
самой простой, обыденной ситуации. Он сумел правдиво и
просто показать и то зло, с которым приходилось
бороться пионерам и октябрятам, 'и те конкретные формы,
которые принимала эта борьба.
Поэтому, хотя в поэме Асеева октябрята делают очень
важное дело, прямо выполняя директивы пионерской
организации, они не превращаются у него в маленьких
политических деятелей, а остаются простыми советскими
ребятами, действующими так, как свойственно детям,
близкими и понятными читателю и способными увлечь
его своим примером.
Таким же простым мальчиком, мальчиком своей
страны и своей эпохи, предстает перед нами и деревенский
пионер в стихотворении Ивана Морозова «Бабка» \
В борьбе за новый быт и культуру в деревне
немалую роль играли пионеры. Такого юного новатора и
борца за новую жизнь мы встречаем в стихотворении Ивана
Морозова. Рисуя этого мальчика с газетой в
покосившейся деревенской избе, где
И паутина, и пыль по полкам,
и тараканы у потолка
прижались к печке густым поселком,
и смотрит Ленин из уголка,
поэт противопоставляет его бабке, защищающей старое:
Лениво с печки встает старуха,
зевая, крестит беззубый рот.
Глядит на внука и ропщет глухо:
— Уйдет в коммуну, такой урод...
Какого прока ждать от мальчишки?
Пустое дело далось ему —
сидит с газетой, читает книжки,
такой отпетый у нас в дому.
О всяких сквернах болтает много,
святую веру поносит вслух,
пропащий малый! Забыл про бога,—
не ходит в церковь, нечистый дух...
'Иван Морозов. Зрей, ячмень! Стихи для детей. М.—Л.,
Гиз, 1926.
153

Ох, этот Ленин, развел коммуны!..
И злит старуху газетный лист
и голос внука, задорно юный...
А внук смеется: Я — коммунист...
И, хотя мы не видим здесь ни барабана, ни пионерского
галстука, перед нами несомненно образ пионера, потому
что мальчик показан как участник борьбы нового против
старого. В этой борьбе и заключалось то типическое, что
определяло пионера и чего не могли уловить поэты, не
знавшие жизни пионеров, глядевшие на них издали.
Н. К. Крупская в статье «О журнале «Барабан»
писала:
«Прежде всего необходимо, чтобы каждому пионеру
была ясна цель. Надо, чтобы он горел ненавистью ко
всякой эксплуатации, угнетению, ко всякой
несправедливости, чтобы он видел безобразие окружающей жизни, ее
неустройство, горел желанием ее изменить...
Тактика замалчивания темных сторон жизни
неправильна. Пионеры в большинстве своем принадлежат к
слоям населения, знающим нужду и горе, с ними надо
говорить об окружающей жизни, научить смотреть правде
в глаза» '.
Именно такой ненависти к «безобразию
окружающей жизни», такой повседневной мужественной борьбе
учили детей лучшие стихи о пионерах, и в этом их
большая воспитательная ценность.
XI
Подлинным родоначальником политической поэзии
для детей явился Владимир Маяковский. Он первый со
страстной партийностью заговорил с маленькими детьми
языком поэзии о знакомых им явлениях советской
действительности, помогая детям по-новому понять и осознать
то, что они видели вокруг.
Борьбу за просвещение и воспитание молодого
поколения Маяковский рассматривал как третий фронт.
1 Журнал «На путях к новой школе», 1924, № 1. См. также
Н. К. Крупская о детской литературе и детском чтении. М., Детгиз,
1954.
154

В. Маяковский.
Фотография. 1924 г.

На третьем фронте
вставая горою
на фронте учебы,
на фронте книг —
учитель
равен
солдату герою,—
тот же буденовец
и фронтовик...
Пошла
всесоюзная
стройка да ковка.
Коль будем
сильны
и на третьем фронте,—
Коммуну
тогда
ни штыком,
ни винтовкой —
ничем
с завоеванных мест не стронете 1, —
писал Маяковский по поводу открытия I Всесоюзного
учительского съезда в январе 1925 года.
Делу укрепления этого третьего фронта должны были
служить и его стихи для детей.
Возникновение политической поэзии для детей было
обусловлено всем ходом развития советской педагогики
и детской литературы. Потребность в такой поэзии к
середине 20-х годов была не только осознана, но и прямо
вытекала из указаний XIII съезда партии.
Маяковский не мог остаться в стороне. Основным
условием творчества поэта он считал «наличие задачи в
обществе, разрешение которой мыслимо только
поэтическим произведением»2. Теперь это условие было налицо.
В 1925 году появляются первые произведения
Маяковского для детей: «Сказка о Пете, толстом ребенке, и
о Симе, который тонкий», «Что такое хорошо и что такое
плохо?»
Сказка о Пете и Симе была задумана Маяковским
еще в 1923 году3.
1 В. В. Маяковский. Поли. собр. соч. в двенадцати томах,
т. 2, стр. 399, 400, 401.
2 В. Маяковский. Как делать стихи? Там же, т. 10, стр. 217.
3 См. В. Катанян. Маяковский. М., «Советский писатель>,
1948, стр. 190.
156

В «Сказке о Пете, толстом ребенке, и о Симе, который
тонкий» 1 Маяковский впервые в поэзии для детей
создает образы типических представителей различных
классов, обладающих чертами, характерными именно для
данной страны и эпохи.
«Петин папа» и «Симин папа», которых Маяковский
противопоставляет друг другу,—это не просто
«пролетарий» и «буржуй», а именно рабочий и буржуа времен
нэпа.
Очень толстый,
очень лысый,
злее самой злющей крысы.
В лавке сластью торговал,
даром сласти не давал.
Сам себе под вечер в дом
Сто пакетов нес с трудом,
а за папой,
друг за другом,
сто корзин несет прислуга.
Ест он,
с Петею деля,
мармелад и кренделя.
Съест
и ручкой маме машет:
— Положи еще, мамаша!
Перед нами возникает гротескный образ жадного
богача, который высшее наслаждение видит в обжорстве.
Характерная вообще для буржуя жадность сочетается
в Петином папе с некультурностью нувориша, и это
делает его именно буржуем, знакомым детям того
времени— нэпманом.
«Симин папа» — «залихватский кузнец» — нарисован
такими штрихами:
Папа — сильный,
на заводе
с молотками дружбу водит.
Он в любую из минут
подымает пальцем пуд.
Папа явится под вечер,
поздоровавшись для встречи,
скажет маме:
— Ну-ка,
щи
нам с товарищем тащи! —
1 В. Маяковский. Сказка о Пете, толстом ребенке, и о
Симе, который тонкий. М., «Московский рабочий», 1925.
157

Кашу съев
да щи с краюшкой,
пьют чаи цветастой кружкой
Чай попив,
во весь опор
Сима с папой
мчат во двор.
Симин папа
всех умнее,
все на свете он умеет.
Колесо нашел
и рад,
сделал Симе самокат.
Это тоже, конечно, не западноевропейский и не
дореволюционный русский рабочий. Об этом говорят и по-
детски выраженная радость труда — «с молотками
дружбу водит», и товарищеские взаимоотношения мальчика с
отцом. Вместе с тем Симин папа отличается и от
советского рабочего более позднего времени, а тем более
наших дней, материальным и культурным уровнем жизни.
Образы дегей, созданные Маяковским в этой сказке,
тоже обладают конкретными чертами своей классовой
среды.
Рисуя карикатурный образ жадного Пети Буржуйчи-
кова, Маяковский внушает детям отвращение к жадности,
не просто как к неприятной, антипатичной черте, а именно
как к черте, чуждой советскому ребенку, но характерной
для представителей враждебного класса.
Маяковский в этой сказке для маленьких детей
подходит к вопросам морали с той же принципиальностью,
что и в стихах для взрослого читателя. И в ней
чувствуется та же страстная ненависть, то же беспредельное
презрение к классовому врагу, которой дышит вся его
поэзия:
Дрянь и Петя
и родители:
общий вид их отвратителен.
Ясно
даже и ежу —
этот Петя
был буржуй.
Закончив этим выводом характеристику семьи Бур-
жуйчиковых, Маяковский показывает Петю в действии.
158

И тут оказывается, что Петя не просто жадный и
неряшливый мальчишка, а еще и злой угнетатель слабых. Из-за
куска пончика «угнетатель зверячий» жестоко
расправляется с маленьким беспомощным щенком, который
показан Маяковским с такой отчетливостью забавных и
трогательных деталей, что сразу завоевывает горячие
симпатии и ласковую нежность маленьких читателей:
Петя,
посинев от злости,
отшвырнул щенка за хвостик.
Нос
и четверо колен
об земь в кровь расквасил щен.
Омочив слезами садик,
сел щенок на битый задик.
Изо всех щенячьих сил
нищий щен заголосил.
После этой расправы маленькие читатели испытывают
к Пете уже не только гадливое презрение, но и чувство
возмущения и ненависти. Петя Буржуйчиков становится
для них врагом.
И, конечно, полный восторг маленьких читателей
вызывает Сима, который сделал для щенка именно то, что
хотелось бы сделать каждому из них. Дело тут не только
в том, что Сима не пожалел для щенка последнего
леденца. Он выступает как храбрый защитник слабых, как
борец за справедливость.
У Симы много всевозможных достоинств:
Из мешка,
на радость всем,
Сима сам смастачил шлем.
Красную надев звезду,
Сима всех сумел бы вздуть!
Да не хочет —
не дерется!
Друг ребячьего народца.
Сима чистый,
чище мыла.
Мылся сам,
и мама мыла.
Вид у Симы крепыша,
пышет, радостью дыша...
и т. д.
159

Интересно заметить, что из всех достоинств
Маяковский в заключение сказки отбирает только два — любовь
к труду и борьбу против угнетателей слабых:
Полюбите, дети, труд —
Как написано тут.
Защищайте
всех, кто слаб,
от буржуевых лап.
Вот и вырастете
истыми
силачами-коммунистами.
Следовательно, именно эти черты Маяковский считал
наиболее важными, определяющими сущность
советского ребенка — будущего коммуниста, именно им он
придавал особенное значение.
«Нельзя работать вещь для функционирования в
безвоздушном пространстве или, как это часто бывает с
поэзией, в чересчур воздушном пространстве. Надо всегда
иметь перед глазами аудиторию, к которой этот стих
обращен», — писал Маяковский в статье «Как делать
стихи» (1926) К
Аудитория, к которой была обращена сказка
Маяковского, сильно отличалась от всех аудиторий, с которыми
ему до сих пор приходилось иметь дело. Маяковский —
опытный агитатор — отлично отдавал себе отчет в том,
что к этой аудитории нужен особый подход.
Стремясь приблизиться к ней, Маяковский
добивается максимальной четкости ритма и наибольшей простоты
структуры стиха. Рифмы и в этой сказке оригинальны и
неожиданны: ежу—буржуй, по-моему — с помоями,
родители — отвратителен и т. п., но рифмы почти всегда
парные и поэтому легко воспринимаются даже
маленьким ребенком.
Рукопись сказки, сохранившаяся в бумагах
Маяковского, в которой выброшены и переделаны десятки строк,
указывает на то, как упорно работал Маяковский над
языком этой сказки, вычеркивая незнакомые и чуждые
детскому лексикону слова, добиваясь простоты
композиции и ясности образов.
1 В. В. Маяковский. Поли. собр. соч. в 12 томах, т. X,
стр. 243.
160

Работая над своей первой сказкой, Маяковский в
поисках подхода к детской аудитории обращается к лучшим
образцам классики и народного творчества для детей.
Внешне сказка Маяковского совсем не похожа на
народную. Правда, в ней встречается много таких
оборотов и выражений, как «пир горой», «откуда ни возьмись»,
«тут как тут», «чудо-юдо», но эти традиционные речения
лишь вкраплены в ткань современного разговорного
языка, совершенно непохожего на язык старинных народных
сказок.
Используя приемы народной сказки и других жанров
фольклора, Маяковский применяет их по-своему. Его
сказка, как и многие народные сказки, начинается,
например, словами «Жили-были», но за этим
традиционным началом следует не певучая, спокойная присказка,
как это свойственно народной сказке, а задорная,
шутливая считалочка:
Жили-были
Сима с Петей.
Сима с Петей
были дети.
Пете 5,
А Симе 7 —
и 12 вместе всем.
Эта считалочка тоже очень напоминает народную,
но использование считалочки как зачина для сказки —
прием совершенно своеобразный.
Так же своеобразно построена концовка сказки. В
конце сказки Маяковского мы встречаем традиционный
пир — и слова:
Кончен пир —
конец и сказке.
Но далее следует еще цитированное выше заключение,
сделанное отнюдь не в стиле народных сказок. Тогда как
в народных сказках за редкими исключениями концовка
лишь завершает сюжет, в сказке Маяковского она
подводит итог всему сказанному, заключает в себе вывод,
мораль.
Сходство сказки Маяковского с народными сказками
следует искать не в формальных приемах, а гораздо
глубже. Оно заключается прежде всего в том, что в сказке
J J Советская детская литература
161

Маяковского, как и в народных сказках, разворачивается
борьба «добра» со «злом», причем и добро и зло
воплощены в ярких гиперболизированных образах.
Сказка Маяковского, так же как и народные сказки,
страстно тенденциозна. Отношение поэта к персонажам
сказки, к их делам и поступкам не вызывает никаких
сомнений. Любовь и ненависть, восхищение и презрение,
восторг и негодование автора воспринимаются
слушателями во всей полноте.
В сказке Маяковского, так же как и в народных
сказках, сказочность ситуации, невероятность событий
прекрасно сочетаются с реалистическим отображением
характеров людей и их быта. В ней много простого,
грубоватого юмора.
Характерные черты сказки — любимого детьми и
наиболее действенного в воспитательном отношении жанра—
Маяковский сумел использовать для воспитания в детях
коммунистического отношения к явлениям
действительности. Традиционное противопоставление добра и зла в
его сказке превращается в противопоставление двух
борющихся классов.
Разоблачить и высмеять в глазах детей классового
врага в том виде, в каком он мог встретиться им в период
нэпа, и противопоставить ему положительный образ
советского человека и советского ребенка, научить
маленьких читателей с классовых позиций подходить к оценке
людей и явлений окружающей жизни и таким образом
оградить детей от чуждых влияний — вот основная
задача, которую разрешал Маяковский в этой сказке и в
большинстве других своих произведений для детей.
Конечно, эта первая сказка Маяковского для детей, в
целом очень удачная, не была лишена недостатков. Она
была недостаточно слажена композиционно. Вводные
эпизоды, например кинематографическая сцена погони
зверей за Петей или чествование ими Симы, были сюжет-
но недостаточно оправданы и в сущности «не работали»
на тему, а лишь разбивали и ослабляли впечатление от
прекрасно сделанных бытовых сцен и характеристик, по
четкости, остроте и лаконизму напоминающих эпиграммы.
Большим недостатком сказки являлась также
засоренность ее языка выражениями, взятыми из детского
уличного жаргона: «злюня», «жадаба» и т. п.
162

**¥!
mf
плохо
1
Но эти недостатки не
умаляют значения сказки
Маяковского как
произведения подлинно
новаторского, сыгравшего
большую роль в
дальнейшем развитии
политической поэзии для детей.
«Сказка о Пете,
толстом ребенке...» вышла в
свет в апреле 1925 года.
Вслед за ней, в мае того
же года, Маяковский сдал
в издательство «Прибой»
вторую книгу для детей
«Что такое хорошо и что
такое плохо?» К А месяц
спустя закончил работу
над книжкой-картинкой
«Гуляем»2, изданной в
начале 1926 года.
Отказавшись от всякой
фантастики и даже
сюжета, Маяковский построил
обе эти книжки в виде беседы с детьми о том, что их
окружает.
Маяковский был глубоко убежден, что ребенка, даже
самого маленького, интересует широкий круг жизненных
явлений, что окружающая жизнь вызывает у него
множество вопросов, на которые надо отвечать всерьез и
принципиально, и что такой ответ, данный языком
поэтических образов, будет принят детьми с большим
интересом, даже не будучи облечен в сюжетную форму, так
как удовлетворяет присущую каждому ребенку
потребность знать и понимать.
В книге «Что такое хорошо и что такое плохо?» речь
идет о детях, их поступках и поведении. В кратких
стихотворных подписях к рисункам поэт поясняет, что дела-
г
Обложка книги В. Маяковского
«Что такое хорошо и что такое
плохо?» 1925 г.
Художник не указан.
1 В. В. Маяковский. Что такое хорошо и что такое плохо?
Л., «Прибой», 1925.
2 В. В. Маяковский. Гуляем. Л., «Прибой», 1926.
11*
163

ет изображенный на рисунке ребенок, и дает оценку его
поведению.
На первый взгляд может показаться, что эта книжка
Маяковского представляет собой чисто дидактическое
произведение, где художественный образ подменен
нравоучительными сентенциями, объясняющими, как следует
и как не следует поступать детям.
На самом деле это не так. Маяковский строит свои
доводы не на основе логических рассуждений и
доказательств. Он показывает маленьким читателям целую
галерею их сверстников. Показывает в действии,
заставляет их в поступках проявлять те или иные черты
характера. А затем, не вдаваясь в рассуждения, горячо и
прямо высказывает свое отношение к этим действиям и
чертам и учит маленьких читателей правильно оценивать
свои поступки и поступки своих сверстников.
Принципиальность этой оценки заключается в том,
что Маяковский никогда не ставит знак равенства между
мелкими проступками, свойственными и хорошим
советским детям, крупными недостатками советских детей и
такими поступками, в которых проявляются чуждые
советскому ребенку черты.
О маленьком замарашке поэт говорит:
Если
сын
чернее ночи,
грязь лежит
на рожице, —
ясно,
это
плохо очень
для ребячьей кожицы.
В этих строках явственно ощущается
снисходительная ласковая улыбка. Маяковский прибегает здесь даже
к уменьшительной форме, так редко им употребляемой.
Для ребенка, который не случайно испачкался, а
вообще неряшлив —
в грязь полез
и рад,
что грязна рубаха —
поэт находит более суровые слова осуждения: «Он
плохой, неряха!»
164

Осуждая поступок того, кто
порвал подряд
книжицу
и мячик,
Маяковский прибегает к общественному мнению. Об этом
ребенке
октябрята говорят:
плоховатый мальчик.
Совершенно другие интонации слышатся в тех строчках,
где речь идет о поступках, недостойных советского
ребенка. Какое непосредственное, искреннее презрение звучит
в голосе поэта, когда он говорит:
Если бьет
дрянной драчун
слабого мальчишку,
я такого
не хочу
даже
вставить в книжку.
Сколько насмешки в замечании:
От вороны
карапуз
убежал, заохав,
и какое пренебрежение слышится в выводе:
Мальчик этот
просто трус.
Это
очень плохо.
Ту же градацию можно проследить в отношении к
положительным проявлениям детей, противопоставляемых
«плохим».
В отношении ребят, которые любят чистоту и
аккуратно обращаются со своими вещами, мы встречаем
эпитеты: «очень милый», «хороший», «вполне хороший».
И совсем в ином тоне написана строфа:
Этот,
хоть и сам с вершок,
спорит
с грозной птицей.
165

Храбрый мальчик,
хорошо,
в жизни
пригодится.
Здесь чувствуется подлинное уважение к мужеству
ребенка и уверенность, что из этого мальчика вырастет
достойный, смелый советский человек.
А о мальчике, который заступается за маленьких и
слабых, который
...кричит:
— Не трожь
тех,
кто меньше ростом! —
поэт говорит с восхищением:
Этот мальчик
так хорош,
загляденье просто!
В книге «Что такое хорошо и что такое плохо?» нет
буржуев и рабочих, как в «Сказке о Пете, толстом
ребенке, и о Симе, который тонкий», в ней есть только
советские дети. Но поэт все время помнит, что речь в книге
идет о тех детях, которые должны вырасти «истыми
силачами-коммунистами», и оценивает их поведение
именно с этой точки зрения.
В книге «Что такое хорошо и что такое плохо?»
большое место занимает вопрос о чистоте и культурном
поведении. На первый взгляд кажется, что это
«нейтральная», аполитичная тема. Но стоит вспомнить, когда была
написана книга, и дело представится иначе. Ведь в это
время вопросы повышения культурного уровня стояли
особенно остро.
Много внимания культуре быта и гигиене уделялось
и школой и пионерорганизацией. Журнал «Барабан»
выходил даже с аншлагом: «Забота о здоровье — долг
пионера перед своей республикой» !.
Тема чистоты и культурного поведения становилась
одной из актуальнейших тем, и Маяковский
неоднократно обращается к ней не только в стихах для детей, но
и в сатирических стихах для взрослых. Напомним
хотя бы стихотворение «Кто он», где Маяковский зло и
1 Журнал «Барабан», 1923, № 2.
166

едко высмеивает
комсомольца-докладчика,
который спешит на диспут
«Культурная
революция», а сам буквально
оброс грязью. Имея
перед глазами образ
таких «свинов»,
тормозящих культурную
революцию, Маяковский
считает нужным
предостеречь своих
маленьких читателей против
этой опасности:
Помни
это
каждый сын,
Знай
любой ребенок:
вырастет
из сына
евин,
если сын —
свиненок.
1
1 \
ш
лрив
1К0ВСКИ!
ОЙ" АЕ
щ
tmnrrnA
Титульный лист книги В.
Маяковского «Гуляем». 1926 г.
Художник И. Сундерланд.
Книжка-картинка «Гуляем» очень напоминает по
форме «Что такое хорошо и что такое плохо?», но круг
явлений, о которых рассказывает эта книжка, гораздо
шире.
Испытав найденный им прием разговора с детьми
на очень простом и доступном детям материале,
Маяковский применяет его для беседы на политические
темы. Недаром первоначальное название книги
«Гуляем», проставленное в издательском договоре, было:
«Каждому Пете и каждому Васе рассказ о рабочем
классе» \
Хотя это первоначальное название было заменено
другим, но именно рассказ о рабочем классе и о других
классах составляет содержание книжки.
Большой и серьезный разговор с детьми Маяковский
ведет на примерах, взятых из самой близкой окружаю-
Маяковский.
1 См. В. Катанян
тель», 1948, стр. 224 и 226.
М., «Советский писа-
167

щей детей жизни. На это указывает и название книги
«Гуляем» и начало ее:
Вот Ваня
с няней.
Няня
гуляет с Ваней.
Поэт сознательно ограничивает круг отображаемых
книгой явлений лишь тем, что маленький ребенок может
увидеть, гуляя с няней по улицам Москвы.
Ваня призван играть здесь ту же роль, которую позже
выполняет Алеша Почемучка в книге Б. Житкова «Что я
видел». Он является как бы фильтром, не пропускающим
в книгу явлений, слишком сложных для маленького
читателя.
Но, учитывая ограниченность возрастных
возможностей и возрастных интересов своего героя и его
сверстника — читателя книги, Маяковский вместе с тем знает и
другие объективные законы развития ребенка. Он знает,
что возрастная ограниченность является величиной
изменчивой, подверженной колебаниям в зависимости от
социальной среды ребенка, исторической эпохи и
воспитательного воздействия.
Поэтому Маяковский объясняет детям не все, что
может случайно заинтересовать его Ваню во время
прогулки, а старается обратить его внимание на то, что
способно помочь детям усвоить понятие о классовой
принадлежности людей и о социальной сущности явлений.
Поэтому о домах и о прохожих он лишь бегло
бросает на ходу:
Вот дома,
а вот прохожие.
Прохожие и дома
ни на кого не похожие, —
и не вдается ни в какие сравнения и объяснения.
Кот и собака слишком интересуют маленького
читателя, и на них нельзя совсем не обратить внимания. Но
и о них Маяковский упоминает лишь вскользь.
Основное внимание в книге он отдает людям, и эти
люди рисуются как предстарители определенных
классов и общественных слоев.
168

Все эти люди делятся на представителей старого,
уходящего мира и нового, рождающегося, четко
противопоставляемых одни другим.
Короткие стихотворные подписи под картинками в
этой книжке Маяковского своей гротескностью и остротой
напоминают его «Окна РОСТА». Они проникнуты тем же
безмерным презрением к представителям старого мира и
дают такое четкое определение сущности явлений, что оно
понято даже маленькому ребенку.
Это — буржуй.
На пузо глядь.
Его занятие —
есть и гулять.
От жиру —
как мяч тугой.
Любит,
чтоб ча него
работал другой.
Он
ничего не умеет,
и воробей
его умнее.
Здесь буржуй показан прежде всего как тунеядец, и
именно это качество заставляет презирать его и считать
глупее воробья.
Выполняемый человеком труд и отношение человека
к труду — вот на что указывает детям поэт, как на
основной признак, по которому можно судить о людях.
Рабочий — тот,
кто работать охочий.
Все на свете
сделано им.
Подрастешь —
будь таким.
Этого мужика
уважать надо.
Ты
краюху
в рот берешь,
а мужик
для краюхи
сеял рожь.
169

в. тттвгжтт
#^
л
ж»|1Ш§ шщ^шшюч
телей, но считал, что
они, еще будучи детьми и
подростками, многое
могут и должны сделать.
Свое отношение к
детям Маяковский
основывал на указании Ленина,
что наше молодое
поколение должно учиться,
«связывая каждый шаг
деятельности в школе,
каждый шаг воспитания,
образования и учения
неразрывно с борьбой
всех трудящихся против
эксплуататоров».
В стихотворении
«Товарищу подростку» —
последнем стихотворении,
обращенном к детям и
написанном за две недели
до смерти, Маяковский
призывает детей не
поддаваться тем, кто хочет
оторвать их от жизни и
борьбы, кто/ зовет их вернуться в замкнутый мирок
детской, где царят беззаботность и веселье.
Обращаясь к подросткам, он восклицает:
Товарищ
второй ступени,
плюнь на такое пение.
Мы сомкнутым строем
в коммуну идем
и старые,
и взрослые,
и дети.
Товарищ подросток,
не будь дитём,
а будь — борец и деятель1.
Здесь сформулировано и педагогическое и
литературное credo Маяковского в детской поэзии.
1 Вторая ступень. Сборник 1. Под общ. ред. А. В. Луначарского,
прилож. к журналу «Пионер». М., «Молодая гвардия», 1930.
Обложка книги В. Маяковского
«Что ни страница, то слон, то
львица». 1928 г.
Художник К. Зданевич.
]9 Советская детская литература
177

Понимая, как всякая ложь и лицемерие мешают
воспитанию борца за коммунизм, Маяковский считал своим
долгом, о чем бы он ни говорил с детьми, говорить
всегда честно и прямо, не скрывая своих чувств и мыслей.
В своем творчестве для детей Маяковский всегда
исходил из задач коммунистического воспитания, которые
ставились партией.
Н. Венгров, возглавлявший тогда в Госиздате отдел
детской и юношеской книги, вспоминает, в каком тесном
творческом контакте работал тогда Маяковский с
редакцией, как горячо и охотно брался поэт за разрешение
наиболее важных и актуальных тем детской литературы
и какой радостью была для работников отдела каждая
книжка Маяковского для детей. Но эту радость
разделяли не все работники фронта детской литературы.
Были среди них и яростные противники Маяковского. Одна
из таких противниц, занимавшая ответственную
должность в том же отделе Гиза, высказывала Маяковскому
по поводу его произведений для детей такие
соображения «педагогического характера», что он не раз готов
был забрать свою рукопись обратно. Венгрову и другим
сотрудникам удавалось все же оградить поэта от такого
рода покушений, и книги Маяковского для детей в эти
годы выходили одна за другой \
Но, выйдя в свет, они нередко попадали в руки столь
же «компетентных» рецензентов.
Не говоря уже о критике «справа», которая нещадно
бранила и издевательски высмеивала все, что писал
Маяковский, его книги для детей подвергались резким
нападкам и со стороны тех критиков, которые признавали за
детской литературой право и обязанность освещать темы
современности и положительно относились к творчеству
Маяковского вообще.
В этом отношении чрезвычайно характерна рецензия
А. Гринберг на «Сказку о Пете, толстом ребенке, и о
Симе, который тонкий». «Эта книга читается с изумлением.
Неужели талантливый писатель и талантливый
иллюстратор2 организовали свои усилия для того, чтобы дать
1 См. статью Н. Венгрова «Для детков» в сб. «Наш
Маяковский», М., «Молодая Гвардия», 1960.
2 Первое издание книги Маяковского было иллюстрировано
Н. Купреяновым.
178

читателю просто глупую и грубую книгу? Быть может,
здесь кроется другое? Не есть ли эта книга пародия на
всю ту макулатуру, которая под знаком барабана, серпа
и молота, пионера, октябренка и всех прочих атрибутов
детской книжки наводняет советский книжный рынок?
Не вздумал ли Маяковский дать читающей публике
крепкую сатиру, которая отразила бы полит-дошколь-
ные литературные измышления издательств и авторов,
в глубине души чуждых политике нового
воспитания?»
Так начинает Гринберг свою статью, а затем,
отказавшись от этого предположения, делает вывод:
«Книга Маяковского и Купреянова представляет
собой злостный сгусток из всех издательств и авторов» \
Автор рецензии не только не замечает качественного
отличия сказки Маяковского от макулатуры на
политические актуальные темы, но даже считает, что в ней
наиболее ярко выражены отрицательные черты этой «полит-
дошкольной» литературы.
Ни одна из книг Маяковского для детей не
удостоилась в те годы положительного отзыва критики. В
лучшем случае их замалчивали, обычно ругали, редко давая
себе труд обосновать свое отрицательное отношение. Его
произведения для детей неукоснительно попадали в
списки «нерекомендуемых» или даже «подлежащих
изъятию» книг, причем это продолжалось до самой смерти
поэта. Так в 1930 году по детским библиотекам была
разослана инструкция Облполитпросвета и Центральной
детской библиотеки. В приложенный к этой инструкции
список книг, «подлежащих изъятию», вошло все
написанное для детей Маяковским. Сделано это было с таким
пренебрежением к поэту и его творчеству, что
составители не сочли нужным точно указать названия
произведений и именовали их по памяти: «Сказка про толстого
Петю», «Хорошо и плохо» и т. п.
В графе, где должна даваться мотивировка причин
«изъятия», указывались номера соответствующих
параграфов инструкции, обращаясь к которым мы узнаем,
что, например, «Что такое хорошо...» и «Гуляем»
«непонятны детям», «идеологически неприемлемы» и возбуж-
дают «педагогически отрицательные эмоции».
1 Журнал «Печать и революция», 1925, № 8, стр. 256.
12*
179

В июле 1930 года в печати была поднята кампания
в защиту произведений Маяковского для детей от
ретивых любителей «чистоты» в детской литературе.
Д. Ханин в статье, озаглавленной «Сожжение
Маяковского» («Литературная газета», 10 июля 1930), с
возмущением рассказывает об упомянутых выше списках,
при помощи которых некомпетентные тупые люди
пытаются отнять у детей Маяковского, и, протестуя против
подобных попыток, подробно говорит о заслугах поэта
перед детской литературой, куда он пришел «как смелый
новатор, как искатель новых форм, как революционный
разрушитель старых канонов и правил, препятствующих
развитию детской литературы».
Против попыток изгнать Маяковского из детской
литературы была направлена и статья Евг. Вермонта
«Слоны в детских библиотеках» («Вечерняя Москва»,
15 июля 1930), автор которой, называя книги
Маяковского для детей «образцом высоко художественной
революционной литературы», сравнивает списки книг,
«подлежащих изъятию», с костром, куда «безответственные,
тупые реакционные рецензенты охапками швыряют... все,
что им не по вкусу, чего они не понимают и не в
состоянии понять».
Но и в 1931 году в рецензии на книгу «Маяковский —
детям», первый сборник стихов Маяковского для
маленьких, мы читаем: «...в стихотворении «Что такое
хорошо» аккуратность берется главным признаком «хо-
рошести», и вся вещь построена на прославлении
«благовоспитанных мальчиков», под понятие которых с
большим правом подойдут дети нэпманов, чем рабочих. Очень
нужную педагогическую тему — борьбу за гигиену —
Маяковский не сумел подать в классовой «оправе»...1
Эти строки свидетельствуют о том, что все еще были
критики, которые не поняли, что в стихах Маяковского
для детей классовость и партийность не являются
«оправой» к педагогическим правилам, а составляют
основную сущность этих стихов, так же как и всего его
творчества.
В наши дни такая оценка стихов Маяковского для
детей кажется невероятной. Кажется странным, что крити-
ка того времени не заметила воспитательной ценности
1 Бюллетень «Книга строителям социализма». 1931, № 26—27.
180

адресованных детям стихов, основными чертами которых
были простота и конкретность в постановке
актуальнейших политических вопросов, правдивость отображения
жизненных явлений советской действительности и
мастерство формы.
Резко отрицательное отношение критики к стихам
Маяковского для детей отчасти объясняется, конечно,
простым недопониманием. Слишком нова и непривычна
была его манера разговаривать с ребенком, слишком не
вязалась она со сложившимися представлениями о том,
как нужно писать для детей.
Но наивно было объяснять отрицательное отношение
критики к Маяковскому одним лишь недомыслием.
Нельзя забывать, что Маяковский до последних лет жизни
подвергался жестокой травле со стороны
вульгаризаторской критики. Издатели долго отказывались заключать с
ним договор на издание собрания его сочинений, а затем
саботировали это издание, и поэт вынужден был
обращаться за поддержкой в ЦК партии и к наркому
просвещения А. В. Луначарскому1.
Фронт детской, литературы являлся лишь одним из
участков общей литературной борьбы, но здесь в качестве
оружия дополнительно использовалась и аргументация
«от педагогики», а администрирование руководства
РАППа усиливалось администрированием
«титулованных бюрократов» из комиссий по детской книге.
XII
Развитие советской прозы для детей, как мы уже
говорили, проходило несколько иначе, чем развитие
поэзии, и здесь чуждые влияния проявлялись в иных
формах, чем в поэзии. В прозе меньше ощущалось тяготение
к «чистому искусству» и вместе с тем меньше было в ней
и приспособленческой макулатуры, сработанной ловкими
ремесленниками, спекулировавшими на актуальности
темы. Но в то время, как характерной чертой советской
литературы 20-х годов являлся переход от критического
пересмотра и переоценки жизни, ушедшей в прошлое, к
1 В. Катанян. Маяковский. М., «Советский писатель», 1048,
стр. 211, 220, 222, 225, 237, 262, 269, 271, 343.
181

отображению событий современности, в литературе для
детей этот переход лишь едва намечался.
Советская современность в начале 20-х годов еще
сравнительно мало находила отражение в прозаических
произведениях для детей. В них преобладали темы,
связанные с дореволюционным прошлым.
Произведения, посвященные этим темам, тоже
могли бы быть чрезвычайно актуальными, если бы жизнь
прошлого изображалась в них с позиций современности,
правдиво и многогранно, но это было не так.
Приходилось настойчиво бороться с попытками протащить в
детскую литературу дух слезливой жалости к «меньшему
брату», умиления добротой благотворителей; упования
на «милость божию».
С приходом в детскую литературу пролетарских и
крестьянских писателей, которые на себе испытали и
нищету, и голод, и прелести господских благодеяний,
слащавая фальшь в изображении дореволюционного детства
бедняков постепенно исчезает. В произведениях о
прошлом начинают появляться правдивые картины быта и
взаимоотношений людей. Голод, нужда, гнет, произвол
во всем неприкрытом ужасе встают со страниц таких
рассказов о детстве деревенских ребят в старой России,
как «Костылек» А. Кожевникова, «Шеромыжник» В.
Горного, «Макарка» С. Семенова, «Жизнь Ивана» А.
Демидова.
Но эти произведения часто грешат натурализмом и
сгущением темных красок. Героями их обычно являются
деревенские мальчики. Иногда они попадают в город на
фабрику, иногда фабрика приходит в деревню и
втягивает детей, иногда, наконец, мальчик никуда не уходит,
остается дома. Но как бы ни повернулась судьба, участь
его все равно не облегчается. Дома голод и побои отца,
измотанного нуждой, запившего с горя. В городе
непосильный труд, побои мастера и в большинстве рассказов
несчастный случай, кончающийся смертью или увечьем.
Все это описывалось с натуралистическими
подробностями, и как ни различны авторы по стилю, слогу,
манере, основное впечатление, оставляемое этими
рассказами,— ощущение беспросветного мрака, чувство
щемящей жалости к забитому, искалеченному ребенку.
Среди ребят, о которых повествуют эти рассказы, не
182

встречаешь ни одного, который импонировал бы
маленькому читателю своим мужеством, находчивостью,
ловкостью, благородством характера, как импонировали ему в
свое время «Рыжик» Свирского, Сергей из «Белого
пуделя» Куприна и маленькие герои других произведений
писателей горьковского направления, а прежде всего сам
Алеша Пешков, знакомый ему по книге И. Груздева
«Жизнь и приключения М. Горького» (Гиз, 1926).
Непрерывная цепь страданий и горя, безысходная
мука, беспросветный мрак — так представляется жизнь
старой деревни по этим рассказам. Противопоставление
горькой правды жизни слащавым измышлениям
буржуазной детской литературы, разумеется, помогало
советским детям представить, как тяжко жилось их
сверстникам. Но вместе с тем это изображение также страдало
односторонностью и заключало в себе не многогранную
картину жизни, а лишь общую схему ее.
Из этой схемы выпадало все светлое, растущее, бодрое
и сильное. В ней был народ-страдалец, но не было
народа-борца, были дети нужды и недоли, но не было
стойких, бодрых ребят, из которых вырастали борцы.
Отбросив умильную фальшь буржуазной детской
литературы, авторы произведений о дореволюционной
деревне не сумели еще преодолеть свойственную этой
литературе жалостливость и любование страданием.
Дореволюционная жизнь городского пролетариата
тоже в эти годы находила свое отражение главным образом
в рассказах и повестях о детстве. Но жизнь детей
рабочих давалась почти исключительно в связи с событиями
революционной борьбы.
Особенно много было рассказов и повестей,
посвященных участию детей рабочих в революции 1905 года.
Герои этих рассказов были чрезвычайно активны,
сознательны, отважны и находчивы. Они пользовались
большим доверием у взрослых и оказывали революционерам
серьезные услуги. Эти герои могли импонировать
читателям. Но у них был один крупный недостаток — очень
уж они были похожи друг на друга.
Мальчики из повестей и рассказов Г.Никифорова —
«Андрейкино крещение», Н. Накорякова — «Петька
Адмирал», Л. Лариной — «Подпольщики» и многих других
лишены индивидуальных черт, отличаются один от
19.3

другого лишь именами, их легко перепутать.
Большое сходство отмечалось и между взрослыми
персонажами.
Очень схожи были эти произведения и по сюжету.
Создавалось впечатление, что они написаны по одной
схеме. Все они неизменно начинались встречей мальчика
с революционерами, во всех фигурировали сознательный
отец или брат и несознательная мать, и все кончалось
гибелью героя или кого-нибудь из его близких.
Этот схематизм замечали и указывали на его
недопустимость некоторые критики тех лет. Так, с большой
тревогой говорила об этом А. К. Покровская.
«Есть несколько типических схем, выдвинутых
современными заданиями, — писала она. — Например, надо
показать постепенное созревание пролетарского
самосознания в подрастающем герое.
Дается картина трудового детства, нужды,
эксплуатации. В деревне — кулак, разоряющий семью героя; в
быту городской бедноты —учение у лавочника, или
беспризорность, или же чисто пролетарский быт: в шахтах, на
фабрике или у станка. Дальнейший этап — встреча с
сознательными товарищами, участие в пролетарской
борьбе, в гражданской войне, помощь в подпольной работе;
финал—или славная смерть, или работа в пионерском
отряде, в комсомольской организации, учение в фабзав-
уче, — в будущем — строительство СССР»1.
А. В. Луначарский в докладе на собрании детских
писателей и педагогов в декабре 1929 года, соглашаясь в
этом вопросе с Покровской, приводит большую выдержку
из ее книги и замечает. «Схема сама по себе — не беда.
Схема — это то, что можно наполнить живым
содержанием. Но когда живого содержания не хватает, то схему
начинают наполнять повторениями, которые не нужны, и
это показывает малую подвижность наших писателей:
вот крупные задания диктуются, по ним делаются
рецепты, по этим рецептам пишутся вещи, а
настоящего чутья к жизни во всем ее многообразии пока еще
нет»2.
Типическая для дореволюционной действительности
А. К. Покровская. Основные течения в современной
детской литературе. М., «Работник просвещения», 1927, стр. 13,
2 Журнал «Книга детям», 1930, N° i, стр< 13.
184

А. В. Луначарский.
Фотографин. Начало 1930-х годоп.

жизненная ситуация не обобщалась в художественных
образах, а фиксировалась лишь в самой общей
форме.
Отсутствие художественного обобщения неопытные
писатели пытались компенсировать натуралистическим
описанием нужды и грязи, точно передавали грубую
брань, неправильную, вульгарную речь улицы, считая,
что тем самым приближаются к жизненной правде.
Несколькими годами позже А. М. Горький в статье
«О социалистическом реализме» писал:
«У молодых авторов еще нет достаточно мощных сил
для того, чтоб внушить читателю ненависть к прошлому,
и потому они не столько отталкивают читателя от
прошлого, как, — на мой взгляд, — непрерывно упоминая о
прошлом, укрепляют — фиксируют, консервируют его в
памяти читателя.
Для того чтоб ядовитая, каторжная мерзость
прошлого была хорошо освещена и понята, необходимо развить
в себе уменье смотреть на него с высоты достижений
настоящего, с высоты великих целей будущего» 1.
Эти слова Горького полностью относятся к
большинству рассказов и повестей 20-х годов для детей о
дореволюционном детстве трудящихся. «Мерзость прошлого»
эти произведения вскрывали, но дать этому прошлому
правильное освещение оказывались не в состоянии.
Были, конечно, и исключения.
К числу таких исключений принадлежал, например,
небольшой рассказ Е. Верейской
«Таня-революционерка»2. Недаром он дожил до наших дней. Небольшой
рассказ о том, как маленькая Таня во время обыска
догадалась спрятать хранившийся у отца типографский шрифт,
помогает нашим детям представить конкретную
обстановку борьбы, вызывает симпатию и сочувствие к
находчивой и решительной девочке, поступок которой вполне
правдоподобен и очень понятен маленькому читателю.
Этот рассказ выделялся среди других своей простотой
и правдивостью, а прежде всего бодрым,
оптимистическим звучанием.
Но в целом типической чертой адресованных детям
1 М. Горький. Собр. соч. в тридцати томах. М., Гослитиздат,
1953, т. 27, стр. 12.
2 Е. Верейская. Таня-революционерка. Гиз, 1928.
186

произведении о прошлом
было именно нагнетание
ужасов, тенденция
изображать его как
сплошной сгусток мрака.
Характерно, что
детство средних слоев
населения царской России
совсем не находило
отражения в детской
литературе 20-х годов.
Единственное,
пожалуй, исключение
представляет книга О. В.
Перовской «Ребята и
зверята»— повесть о веселом,
беззаботном детстве
дочерей лесничего, в которой
большое место
отводится воспитываемым детьми
животным — тигренку,
оленю и др.
Интересно отметить,
что из написанной в
1920 году повести А. Толстого «Детство Никиты» до
1935 года для детей была издана лишь одна глава —
«Желтухин», вероятно в качестве познавательного
рассказа о скворце.
клЛр^ tiaVrff -у
А.ТОЛСТОИ
ЖЕЛТУХИН
» ^ ymf^ •>'
Обложка книги А. Толстого
«Желтухин». 1927 г.
Художник Э. Будогоский.
XIII
Первым из советских писателей, который сумел создать
для детей подлинно реалистические произведения,
рассказывающие о жизни прошлого и вместе с тем глубоко
современные по идейному содержанию и по всему своему
звучанию, был Борис Степанович Житков.
В его рассказах о дореволюционном прошлом
показана жизнь простых людей старой России. Но показана
она совсем иначе, чем было принято изображать ее в
детской литературе тех лет, — многогранно и всесторонне, во
всей сложности и противоречивости. Это жизнь трудная,
но вместе с тем полная суровой красоты.
187

Красоту Житков видел в борьбе, мужестве, силе воли,
благородстве и верности долгу, которые так щедро
проявляются человеком в повседневной трудовой
жизни.
Первые рассказы Житкова были напечатаны з
1924 году в журнале «Воробей» («Новый Робинзон»), а
затем изданы отдельными сборниками: «Злое море»' и
«Морские истории»2.
И уже в этих первых рассказах отчетливо проявляется
творческое лицо Житкова, ясно видно, за что он будет
бороться в детской литературе. В них идет речь о
суровой, полной труда и опасности жизни моряков и людей
других профессий, связанных с морем. Рассказы носят
приключенческий характер. Все они остро сюжетны, их
герои постоянно находятся в опасности, решается вопрос
об их жизни и смерти.
Житков недаром назвал первый сборник своих
рассказов «Злое море». Море у него действительно злое. Оно
грозит гибелью. Но ему противостоят сильные,
мужественные люди — моряки, рыбаки, портовые рабочие. Они с
виду вовсе не похожи на героев и не думают о подвигах,
а спокойно и мужественно делают свое дело. Им часто
приходится вступать в борьбу с морем. Иные гибнут в
этой борьбе. Ничего не поделаешь, такова суровая
правда жизни, и Житков не хочет скрывать ее от детей.
Но спасение или гибель героя никогда не является для
Житкова главным в завершении сюжета. Основным для
него всегда остается вопрос: ради чего погиб или
какой ценой спасся человек? Как выполнил он свой
долг? Оказался ли на высоте положения в минуту
опасности, когда яснее всего видно, чего человек стоит?
В рассказе «Над водой» — первом рассказе Житкова
для детей — перетрусивший летный механик,
отказавшийся в минуту опасности выполнять свои обязанности,
остался цел и невредим, а ученик-подросток, который не
побоялся выйти на обледеневшее крыло самолета, чтобы
исправить повреждение, спас самолет, но сам сорвался
в бушующее море. Так часто и в жизни бывает, но
выйти на крыло все же было нужно. Нельзя было не
1 Б. Житков. Злое море. Л., «Время», 1924.
2 Б. Житков. Морские истории. М.—Л., Гиз, 1925.
188

Б. С. Житков.
Фотография. 1923 г.
выйти. Это всей душой чувствует любой читатель
рассказа.
В другом рассказе —«Под водой» —капитан
подводной лодки гибнет сам и губит своих товарищей вследствие
своей безответственности и легкомыслия, когда, пытаясь
поднырнуть на подводной лодке под дно стоящего в
порту парохода, садится на мель. И опять в центре внимания
не самый факт гибели людей, а причина их гибели,
отношение человека к своему долгу, к порученному делу. Ме-
189

ханик самолета был трус, капитан безусловно храбр, но
как тот, так и другой не выполнили своего долга, своей
прямой обязанности, и это главное. Значит, не всякая
храбрость хороша. Бессмысленная храбрость, ухарство,
беспечное, легкомысленное отношение к опасности для
Житкова ничуть не лучше трусости.
Испугался ты или нет, — это, в конце концов, твое
личное дело. Важно другое: сумел ли ты в минуту
опасности преодолеть свой страх и мужественно, не жалея
себя, выполнить свой долг, свою иногда очень скромную,
но важную обязанность? Этот лейтмотив, проходящий
через все рассказы Житкова о море и многие другие,
придает им совершенно новое звучание.
Приключенческий рассказ у Житкова наполняется
глубоким идейным содержанием. Из него исчезают
элементы погони за приключениями ради приключений,
любования опасностью, культа удали и безумной храбрости.
Их место занимает подлинная жизнь людей моря,
суровая и простая, их тяжелый труд, связанный со
множеством опасностей, для преодоления которых приходится
напрягать все свои силы, все мужество.
Приключенческий рассказ, сохраняя все особенности, все достоинства
этого жанра, становится рассказом о труде. Романтику
приключения заменяет в нем романтика героического
труда. И самая тема труда у Житкова получает новую
трактовку. Она звучит, как тема общественного долга.
И люди, и их труд, и жизненные ситуации, которые
рисует Житков, чрезвычайно разнообразны. У каждого
героя своя жизнь, свое дело, свой характер, и каждый из
них чувствует, мыслит и действует по-своему, но все они
становятся перед необходимостью разрешить эту
основную проблему. В зависимости от того, как они ее решают,
Житков определяет, кто из них «чего стоит».
В рассказе «Ураган» 1 об аварии дирижабля Житков
показывает, как по-разному ведут себя пять человек в
момент опасности.
Капитан Жамен — командир дирижабля —
самоуверенный бахвал и невежда, кичащийся своей храбростью,
не желает даже выслушать предупреждения
метеорологической станции о приближающейся буре, а когда
1 Б. Житков. Ураган. М—Л., Гиз, 1926.
190

катастрофа разразилась,
старается взвалить вину
на других.
Ученый Рене совсем
теряет от страха голову,
думает только о себе,
тайком покидает
дирижабль и спасается на
парашюте. О своих
товарищах он вспоминает лишь
после того, как
оказывается в полной
безопасности.
Географ Леруа
держится мужественно, но
растерян, горячится и не
знает, что предпринять.
Профессор Арно, за-
бызая о себе,
самоотверженно заботится о
товарищах, но пассивно
относится к опасности, даже 0бложка книги Б# ж„ТКОва
не пытаясь искать путь К «Морские истории». 1928 г.
СПасеНИЮ. Художник Н. Тырса.
А инженер Лантье
спокойно и внимательно наблюдает, обдумывает и
взвешивает все обстоятельства, мужественно смотрит в глаза
опасности, не теряя присутствия духа и ясности мысли, и
находит выход из безвыходного, казалось бы, положения.
Спасает дирижабль и товарищей. В его поведении нет
ничего эффектного, он сух и деловит. Им руководит
сознание своей ответственности. Он просто выполняет свой
долг, выполняет мужественно и до конца. И это делает
его подлинным героем.
Лишен внешней эффектности и герой рассказа
Житкова «Метель» — Колька. Это самый обыкновенный
деревенский мальчишка. Из пустого бахвальства он
взялся в метель везти учительницу с сынишкой и сбился
с дороги. Он испуган и растерян, и вдруг до его сознания
доходит мысль, что по его вине могут погибнуть люди.
«И вот тут-то, — рассказывает Колька (рассказ написан
от первого лица), —и вот тут-то меня ударило: что я на-
ШШ:
РИСУНКИ Н ТЫРС1
i&P штШШШ. щ&. Atiilt
191

делал? Погубил, погубил, как душегуб. И захотелось
слезть и бежать, и бежать, пусть я замерзну, пусть
заметет с головой, и черт со мной совсем.
И вдруг Марья Петровна говорит:
— Ничего, мы тут ночевать будем. Авось как-нибудь.
Уж вместе, если что...
И спокойно так говорит. И вот тут как что в меня
вошло. Остановил я лошадей. Слез.
— Полезайте, — говорю, — вы, Марья Петровна, с
Митькой вниз, я вас укрою. Полезайте, дело говорю, — и
стал сено разгребать. Как будто и не я стал, все твердо
так у меня пошло. Смотрю, она слушает, лезет и Митьку
туда упрятала. Скорчились они там. Я их сеном, армяком
подоткнул кругом и сейчас же снегом замело их сверху,
только я знаю, что они там и тепло им, как будто дети
мои и я им отец».
И мальчик не прячется и не убегает от саней. Он
собирает все свое мужество, все свои силы, ведет лошадей,
ищет дорогу, бредет, проваливаясь по горло в снег, и в
конце концов добирается до какого-то жилья.
В рассказе «Компас» двое молодых матросов во время
стачки моряков пробираются на корабль, стоящий в
порту, и снимают с него компас, чтобы помешать
штрейкбрехерам вывести корабль в море и сорвать забастовку.
Рассказ полон неожиданностей и опасностей, действие
развивается энергично и напряженно, до последней
минуты нет уверенности, что все кончится благополучно. Но
и в этом рассказе нет и тени внешней эффектности и
позы. Молодой моряк, от имени которого ведется
повествование, рассказывает о своем подвиге, как о самом
обычном житейском случае. И пафос рассказа заключается
вовсе не в эффектности приключения, а в раскрытии
характеров молодых моряков.
Затевая свое смелое предприятие, они, разумеется,
прекрасно понимали, на какой риск идут — ведь корабль
охраняется и они легко могут попасть в лапы полиции,—
но они знают, ради чего подвергают себя опасности, да и
самый риск воспринимают отнюдь не трагически. Они
радуются дерзости своей выдумки, возможности проявить
ловкость и удаль, их веселит мысль о нелепом положении,
в которое они поставят противника.
Эти герои рассказа подлинно типичны и жизненны.
192

Именно так, без трагической жертвенности и позы,
совершают свои подвиги миллионы людей из народа.
Чувство ответственности, верность долгу, мужество,
подлинная храбрость, самоотверженность, готовность
отдать жизнь за товарища и общее дело — и все это без
шума, крика, бахвальства, красивых фраз и жестов, — вот
качества, которыми обладают люди труда, любимые
герои рассказов Житкова.
Не менее ярко показаны в рассказах Житкова
бездельники и тунеядцы, трусы и эгоисты, думающие только
о себе, о спасении собственной шкуры, о наживе. Хозяин
цирка из рассказа «Удав», ради своей выгоды
заставляющий другого человека ежедневно рисковать жизнью в
борьбе с удавом. Владелец парохода, из тех же
побуждений отправляющий людей в море на заведомо
непригодном к плаванию пароходе («Погибель»). Трусливый
механик самолета, отказавшийся выполнить свой прямой
долг («Над водой»). Насмерть перепугавшийся ученый
Рене, в момент опасности покидающий своих товарищей.
Жирный англичанин, пинками подгоняющий
измученного рикшу («Урок географии»). В каждом слове,
сказанном о них писателем, сквозит презрительная насмешка,
негодование, а иногда и неприкрытая ненависть.
О трудовом героизме, о самоотверженном выполнении
долга Житковым написаны десятки рассказов. Но труд у
Житкова — это не только обязанность, не только долг, во
имя выполнения которого человек преодолевает все
препятствия, не жалея себя, рискуя жизнью. Труд у него —
это радость творчества, радость созидания. Труд — это
мастерство, искусство, превращающее человека в
созидателя и повелителя вещей.
Портреты мастеров самых разных профессий,
разбросанные по страницам рассказов и очерков Житкова,
написаны с чувством подлинного восхищения их умением,
их мастерством, их искусством. Ибо искусством может
стать любой даже самый простой, незамысловатый труд,
если в него вложено творчество и вдохновение.
Вот один из таких портретов — портрет старого
плотника, строителя рыбацких шаланд. Житков изобразил его
в момент напряженной творческой работы:
«Зло работает. Поглядеть — так зря дерево крошит.
А он и разу-то одного зря не ударит, и все без поправки.
13 Советская детская литература
193

Отпилил, отрезал, ткнул на место — и как прилипло.
Гвоздь ли вбить — одним ударом. Приставил к месту,
стукнул обухом топора, — и утонул гвоздь в дереве по
самую шляпку. Как в масло ушел. И тут уж с ним не
говори, с руки не сбивай. Доску только в руку взял — он уж
ей цену знает. Какую отшвырнул, эта уже знай — не
обогнется по борту — лопнет. И пробовать нечего. А уж
какую в дело взял, значит, надежная доска. Обогнул, обвел
по борту, и туго, пружинисто легла доска. Растет
шаланда и вот стала: вся белая, стройная. Как говорит. Как
живая».
Так предметно, с таким знанием дела и в то же время
с таким упоением до Житкова о труде не писал никто.
Подобное отношение к простому физическому труду
могло найти выражение только в советской литературе, в
эпоху, насыщенную трудовым энтузиазмом. И никто не
мог быть лучшим выразителем такого отношения к
труду, чем Борис Житков — человек, владевший
множеством различных профессий, не раз испытавший горячую
радость созидательного труда.
Десятки видов человеческого труда были любовно
показаны Житковым. И в каждом из них он находил
основное, самое трудное и увлекательное, самое значительное
и важное, чтобы увлечь своего читателя, вызвать у него
желание стать на место изображенного им работающего
человека, испытать свои силы в этом деле.
Все творчество Житкова посвящено труду. И дело не
только в том, что героями большинства рассказов
Житкова являются люди труда, что описанию труда самых
разных профессий отданы многие великолепные
страницы его книг. Пожалуй, самое главное заключается в том,
что, о чем бы и о ком бы ни писал Житков, всегда в его
лице говорит с читателем человек, для которого
творческий, созидательный труд составляет основу основ всей
человеческой жизни. Именно этим определяется все его
мироощущение, все отношение к явлениям
действительности. И это свое отношение он хотел передать детям,
будущим работникам-строителям. Именно такое понимание
труда позволяет считать рассказы Житкова
произведениями подлинно новаторскими, подлинно советскими,
несмотря на то, что в них показана главным образом
дореволюционная жизнь.
194

Шт.
Страница из книги Б. Житкова «Про эту книгу». 1927 г.
Художник М. Цехановский.
Резолюция XIII съезда партии призывала усилить в
детской литературе моменты трудового воспитания.
Трудно найти другого писателя, чьи произведения так глубоко
и полно отвечали бы этому требованию, как произведения
Бориса Житкова.
Романтика труда, не каких-нибудь избранных
профессий, а любого труда — моряка, плотника, рыбака,
печатника— впервые полным голосом зазвучала в
произведениях Житкова.
Но романтика труда заключена не только в самом
процессе создания вещи, в преодолении сопротивления
13*
195

материала. Она еще и в борьбе. В борьбе человечества за
власть над природой и вещами, против косности и
невежества, за могущество, которое дает наука.
С самых первых лет своей литературной деятельности
Житков стал писать не только рассказы из жизни людей
труда, но и очерки по истории техники и о производстве
вещей: «Паровозы» (1925), «Воздушный шар» (1926),
«Гривенник», «Про эту книгу», «Свет без огня»,
«Телеграмма» (1927). Все это очерки о происхождении вещей,
окружающих ребенка в повседневной жизни. В каждом
из них увлекательно рассказана история какой-нибудь
вещи — книжки, паровоза, электрической лампочки,—
рассказано подробно, со всеми техническими деталями,
как была сделана эта вещь.
Но, в сущности, речь идет не только о производстве
вещи, а и о том, как человек сумел сделать эту
замечательную вещь, как силой разума побеждал возникающие
на его пути преграды. Получается не только история
вещи, но и история человеческой мысли, тех самых
«перипетий научной мысли», показать которые требовал позже
Горький, говоря о научно-художественной книге.
Даже в тех случаях, когда в. книге Житкова речь шла
не об истории открытия или изобретения, а о технике
того или иного производства (например, в очерке «Про эту
книгу»), то и тогда читатель как бы вводился в
лабораторию исследователя. Этим исследователем являлся сам
рассказчик, образ которого вставал перед читателем со
страниц любой книги Житкова, любой его статьи, любого
очерка.
Детски любознательный и по-детски горячо
заинтересованный в разрешении возникающих у него вопросов и
неутомимый в поисках ответов на них, этот рассказчик
бился не только над вопросом, как делалась вещь, но и
почему она делалась именно так, а не иначе. И, стремясь
разрешить эти вопросы, он как бы заново
изобретал, разрабатывал всю технику производства, натыкаясь
на все новые затруднения и заставляя читателя вместе с
ним ломать голову над тем, как их преодолеть.
Таким образом, и в этом случае Житков вел своих
читателей «путем преодоления трудностей и поисков
верного метода», путем, который позднее рекомендовал
Горький.
196

Книги Житкова по истории техники так захватывают
своей страстностью, что читатель становится активным
участником труда изобретателя, мысленным соратником
в его борьбе. Способность книги вызвать у читателя
«желание сейчас же ввязаться в эту борьбу и, если спор не
кончен, стать сейчас же на ту сторону, за которой ему
мерещится правда» \ Житков ценил превыше всего.
«И о чем бы вы ни писали, — говорит Житков в статье
«О производственной книге», — вы не можете считать
свою задачу исполненной до конца, если не оставили в
читателе этого чувства. Если он дочитал вашу книгу до
конца, внимательно дочитал и отложил ее с
благодарностью, записав на приход полученные сведения, — нет! вы
не сделали главного. Вы не возбудили желания, страсти
поскорее взяться сейчас же разворачивать стену, чтобы
вдруг брызнул свет хоть сквозь самую маленькую
брешь»2.
В-этой статье речь идет о книге
познавательного характера, знакомящей детей с процессом
производства вещей, именно ознакомление с производственным
процессом и составляло в то время единственную цель
авторов «производственных» книжек. Но Житков всегда
рассматривал вопросы обучения в неразрывной связи с
проблемой воспитания в целом, с процессом
формирования всей личности ребенка.
«Производственные» книги Житкова давали богатый
фактический материал по технике и истории культуры,
но так, что к каждому факту у читателя создавалось
яркое эмоциональное отношение.
Нет в этих книгах бездушной констатации фактов,
простой регистрации открытий и изобретений. Каждый
факт знаменует победу или поражение в борьбе, за
каждым стоит живой, борющийся человек, друг или
враг, и читатель всегда мысленно участвует в этой
борьбе.
Поэтому книги эти обогащали не только разум, но и
чувства ребенка, не только учили его, но и воспитывали
будущего борца для сражений на трудовом фронте и
1 «Жизнь и творчество Б. С. Житкова». М, Детгиз, 1955,
стр. 383.
* Там же.
197

благодаря этому наиболее точно отвечали широко
понятным задачам политехнического воспитания.
«Производственные» книги Житкова, написанные с
таким мастерством, совершенные по языку и форме,
насыщенные чувством, безусловно принадлежали
художественной литературе. Именно для определения таких
произведений несколько лет спустя А. М. Горьким был
найден термин «научно-художественные».
С другой стороны, все рассказы Житкова, как будто и
не относящиеся к разряду «познавательных», рассказы
приключенческие или бытовые, независимо от темы,
всегда были до предела насыщены новыми для ребенка
сведениями об окружающем мире, давали обширный круг
знаний по технике, географии, истории материальной
культуры, естествознанию.
Но знания эти не разложены по предметным полочкам
и не вложены в сюжет рассказа, как начинка в пирог. Они
раскрываются перед читателем вместе с тем интересным
миром, куда вводит его Житков, вместе с богатой
событиями, впечатлениями, мыслями и чувствами жизнью его
героев.
Новые понятия воспринимаются не только
рассудком, они связываются с чувством, вызывают
определенное эмоциональное отношение, входят в сознание
читателя, как личный жизненный опыт.
Человек, прочитавший рассказ «Про слона», не
только узнает повадки и образ жизни животного. Он как бы
побывал в Индии, познакомился с индийской семьей,
проникся любовью к ее большому доброму другу и
помощнику— слону, подружился с молодым советским
моряком, от имени которого ведется рассказ, и вместе с ним
остро ощутил возмущение и негодование при виде
бездушного, жестокого отношения к работающим слонам.
В рассказе «Про обезьянку», на первый взгляд, речь
идет лишь о шалостях и проказах забавной обезьянки.
Рассказ полон тонких наблюдений над повадками
обезьяны, и тем не менее он написан главным образом не о
ней, а о людях, блестяще показанных через их отношение
к обезьяне.
Среди рассказов, написанных Житковым в 20-е годы,
есть несколько рассказов о детях. Это «Дяденька»,
«Джарылгач», «Пудя», «Метель».
198

Время их действия относится к дореволюционному
прошлому. Герои рассказов очень различны по
характеру, возрасту, среде, но все они живут в
настоящем, большом, сложном мире, где человеческие
взаимоотношения многообразны и противоречивы. Весь этот
мир показан через восприятие ребенка — рассказчика,
который, приходя в соприкосновение с жизнью, растет,
духо*вно крепнет, мужает, выдерживает большие
жизненные испытания.
Разные бывают эти испытания. Маленьким детям в
рассказе «Пудя» приходится столкнуться с тупостью и
бездушием взрослых, убедиться в подлости и
предательстве мальчишки, которого они, хотя и недолюбливали,
но все же считали своим товарищем. Их жизненный
экзамен заключается в том, чтобы сохранить перед лицом
этого бездушия свое чувство справедливости, свое
понятие о долге, и найти в себе мужество во имя
справедливости пойти навстречу опасности — признаться
разъяренному, беспощадному отцу га своей шалости, чтобы спасти
несправедливо заподозренную собаку.
Мальчика из рассказа «Джарылгач», беспечного и
безвольного, жизнь ставит перед необходимостью
напрячь все свои силы, всю волю и проявить мужество в
борьбе с опасностью. Конечно, после этого испытания
его прежняя боязнь гнева родителей за испорченные
новые штаны, заставившая его убежать из дому, кажется
ему простым ребячеством.
В рассказе «Дяденька» жизненное испытание
маленького героя еще сложнее. Его большая мечта об
интересном, радостном труде сталкивается с жестокой
действительностью капитализма, где труд превращен в
тяжелое, каторжное ярмо, в издевательство над
работающим человеком.
Ни на секунду не умолкающие лязг и грохот, за
которыми не слышно человеческого голоса и от которых
глохнут, тупеют и звереют люди, бесконечные
придирки, тычки и ругань, — вся эта страшная обстановка
доводит нежного, впечатлительного мальчика до предела
отчаяния и озлобления, наполняет его душу ненавистью
ко всему окружающему и прежде всего к старому
мастеру, в котором он видит виновника всех своих бед.
И вот мальчик чуть не становится убийцей. Но в по-
199

следний момент человек берет в нем верх над
озлобленным зверенышем.
Много мужества нужно было мальчику, чтобы спу
ститься в страшный люк, куда, как он думал, по его вин?
должен был свалиться мастер, но мальчик нашел в себе
это мужество. В этой победе его рост.
И потом еще один большой запоминающийся
жизненный урок: человек, которого мальчик считал злым
мучителем, безжалостным зверем, вдруг показал себя
совсем в ином свете. Когда измученный тревогой,
волнением, угрызениями совести мальчик, убедившись, что
«дяденька» жив, с плачем бросается к нему, случается
нечто совершенно неожиданное:
«А он нагнулся, — рассказывает мальчик, — гладит
меня и совсем добрый-добрый, гладит меня и орет
хрипло: «Чего ты, шут с тобой? Да милый ты мой!» Даже на
руки поднял».
И от этой суровой ласки «дяденьки»-мастера
свинцовый мрак окружающей жизни становится как будто не
таким беспросветным и безнадежным, воскресает в
душе мальчика едва не угасшая вера в человека.
Житков владел искусством рисовать жизнь прошлого,
не скрашивая ее мрачных и страшных сторон и вместе с
тем не превращая зло в фатальную всеподавляющую
силу.
Рассказы Житкова о детях, как и большинство его
рассказов, написаны от первого лица. Дети сами
рассказывают о том, что им довелось испытать, увидеть,
узнать, пережить.
В этих рассказах, пожалуй, наиболее ярко
проявляется умение писателя проникнуть во внутренний мир
своих героев, вскрыть сокровеннейшие движения души.
Поражает искусство, с каким писатель
перевоплощается в ребенка, от имени которого ведется рассказ.
Ни одного неестественного в устах ребенка
выражения, ни одной неверной интонации, фальшиво звучащей
нотки.
Перед нами подлинный ребенок с собственным
голосом, интонацией, мимикой, жестом и очень ярко
очерченным индивидуальным характером.
Мастерство, с которым сделано все, что писал
Житков,— жизненность образов людей, типичность ситуа-
200

щих ценность повести, как произведения исторического
жанра.
Основной дефект ее состоит в том. что автору не
удалось вскрыть исторический смысл событий, показать
место стачки орехово-зуевских ткачей в истории русского
революционного движения.
Как известно, стачка была разгромлена, сотни
рабочих брошены в тюрьмы, но вместе с тем ее нельзя
рассматривать как поражение, ибо она открыла новый этап
в революционном движении русских рабочих.
Наиболее характерным для этой стачки была именно
организованность рабочих, сумевших не только
сговориться между собой, но и выдвинуть единые,
коллективно утвержденные требования. Чрезвычайно важное
значение имело и наличие в рабочей среде таких
сознательных революционеров, как Петр Моисеенко, возглавивший
стачку, и передовых рабочих, которые на суде «вскрыли
все безобразия фабриканта» 1.
Вот этих-то, наиболее существенных особенностей мо-
розовской стачки не сумел показать в своей повести
Григорьев.
«Мальчий бунт». Уже это название само по себе
определяет трактовку, которую дает автор описываемому им
историческому событию. Для него стачка
орехово-зуевских ткачей — это прежде всего бунт мальчиков,
малолетних рабочих, которые подвергались особенно
жестокой эксплуатации.
Мальчики действительно составляли значительный
процент рабочей силы на морозовских фабриках,
активно участвовали в забастовке и наравне со взрослыми
подвергались репрессиям после разгрома стачки. Но за
мальчиками Григорьев не сумел увидеть той
организующей силы, которая придавала этой стачке характер не
стихийного бунта с разгромом фабрики и уничтожением
машин, а именно организованного прекращения работы
с целью заставить предпринимателя улучшить условия
труда согласно коллективно выдвинутым требованиям
рабочих.
В повести, правда, выведено несколько
рабочих-главарей, но роль их сведена, в сущности, к увещеваниям
1 В. И. Ленин. Соч., т. 5, стр. 227.
204

«не безобразничать», с которыми они обращаются к
рабочим. Образы их очень невыразительны и туманны.
Анисимыч (по-видимому, П. А. Моисеенко),
разговаривающий не иначе как рифмованными прибаутками,
балагур и весельчак Васька Волков, прозванный
«бабьим угодником», иконописный Лука (очевидно, Л.
Иванов), «бледный, но ясный лицом», — все они в момент,
назначенный для начала забастовки, теряются, не знают,
как остановить работу фабрики, и действуют под
диктовку мальчиков — Шпрынки и Мордана, которые
проявляют и инициативу и находчивость. Вообще мальчикам
отведена главная роль в событиях.
ho будь это так, будь стачка действительно лишь
бунтом мальчиков, она неминуемо должна была бы
закончиться полным поражением и ее историческое значение
было бы Еесьма ограниченно. И именно впечатление
полного поражения рабочих оставляет повесть
Григорьева.
Хотя и Анисимыч и Лука не раа заявляют, что
разгром стачки это не конец борьбы, но никто им, в
сущности, не верит. Даже мальчики, проявившие столько
мужества и твердости, попав в арестантский вагон, совсем
падают духом. Недаром последняя глава, где о них
говорится, называется «Тоска» и последние слова вожака
ребят — Шпрынки: «тоска — сердцу больно». Да и сам
Анисимыч не верит в продолжение борьбы, разве иначе
стал бы он добровольно отдаваться в руки полиции?
Быть может, первоначально, ставя мальчиков в
центре событий, отводя им непомерно большую роль,
Григорьев исходил из ложно понятых требований
«детскости». Но это нарушение жизненной правды неминуемо
повлекло за собой и другие искажения действительности
и, в конечном счете, привело к смещению исторической
перспективы.
Однако причиной смещения исторической
перспективы в повести Григорьева является не только
искусственная передача главной роли в событиях мальчикам.
Маленький герой его повести о декабристах
«Флейтщик Фалалей» (1926) в исторических событиях почти не
принимает участия. Он лишь случайно гибнет во время
восстания на Сенатской площади. Но тем не менее и
здесь историческая перспектива искажена в том же на-
205

тия преломляются через их восприятие, автор сумел
создать обаятельный образ Рылеева, показать влияние его
литературного творчества на молодежь и то впечатление,
которое произвела на нее геройская гибель декабристов.
Поэтому хотя и в этой повести маленький герой погибает
сраженный пулей, но у читателя не остается чувства
безнадежности, он закрывает книгу, убежденный в том, что
борьба будет продолжаться.
В романе «Ьунтари» (1926) для старшего возраста
Алтаеву удалось создать широкую картину жизни и
страданий, надежд и чаяний народа, показать, как горе
народное было близко лучшей части декабристов, как
глубоко оно возмущало их и как вместе с тем незнание
народа, неверие в него делало их беспомощными и
бессильными.
Исторически верную картину сложного и
многообразного движения декабристов, выразительные портреты его
участников мы находим в повести А. Слонимского «Чер-
ниговцы» (1928), выдержавшей испытание временем и
переиздающейся в наши дни.
Здесь мы встречаемся и с демократической частью
армейского офицерства, принимавшей участие в
движении. Это дети обедневшего дворянства, выросшие среди
народа и понимающие, что без народа революцию
совершить невозможно.
Всем ходом развития сюжета повести ясно показана
ошибочность и пагубность отношения к народу некоторых
представителей аристократической верхушки
декабристов, считавших, что делать народ участником переворота
опасно. И вместе с тем образы и этих декабристов
обаятельны. И читатель повести понимает, что неудача
восстания декабристов была обусловлена не личными
недостатками отдельных деятелей, а всей совокупностью
исторических условий.
Авторы произведений исторического жанра для детей
постепенно овладевали искусством конкретно показывать
обстановку, вскрывать противоречия, порождающие
народное движение и определяющие его ход, выявлять за
кономерности исторического процесса и определять в
этом процессе место и роль отдельных людей.
Именно в овладении этим искусством заключалось
новаторство в области исторического жанра.
208

Страница из книги С. Григорьева «Берко-кантонист». 1927 г.
Художник К. Кузнецов.
Вот почему повесть А. Слонимского «Черниговцы» мы
с полным правом называем новаторской.
Сергей Григорьев не обладал еще в те годы умением
показать место события в историческом процессе, выявить
породившие его закономерности и роль отдельных
героев.
В двух рассмотренных нами исторических повестях
Григорьеву не удалось еще показать развитие
типического характера в типической для данной эпохи ситуации.
Этого он достиг в своей третьей повести —
«Берко-кантонист» (1927).
Всем нам памятны герценовские строки в «Былом и
думах», посвященные маленьким еврейским мальчикам-
кантонистам, которых гнали по этапу в Казань.
1 4 Советская дегская литература
209

«Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли
они в неловких толстых солдатских шинелях со стоячим
воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный
взгляд на гарнизонных солдат, грубо равнявших их;
белые губы, синие круги под глазами показывали
лихорадку или озноб. И эти больные дети без ухода, без ласки,
обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с
Ледовитого моря, шли в могилу» \
«Половина не дойдет до назначения», — говорит о них
этапный офицер.
Судьбе одного из таких мальчиков-кантонистов и
посвящена повесть С. Т. Григорьева.
Берко-кантонист принадлежал к числу тех немногих
«счастливчиков», которым удалось не только дойти до
места назначения, но и вынести все ужасы казарменной
жизни с бесконечной муштрой, издевательствами,
голодом, жестокими избиениями шпицрутенами и
шомполами.
С большой правдивостью, с множеством тонко
отобранных деталей показана страшная жизнь
николаевской казармы, являющаяся лишь характерной частицей
жизни всей страны, превращенной Николаем I в
сплошную казарму.
Кажется, все живое способны умертвить эта муштра,
издевательства, страх наказания, но, оказывается, и в
этих условиях человек может сохранить свое достоинство,
способность мыслить, чувствовать, заботиться о
товарищах, вместе с ними бороться против произвола и
насилия.
Очень тонко и убедительно нарисованы Григорьевым
образы несломленных и сопротивляющихся: Берко, его
старший товарищ и опекун Петька Штык, капитан
Одинцов и замученный до смерти, но не сдавшийся музыкант
Мендель.
Глубокое впечатление производит организованный
Берком протест молчания, когда весь строй кантонистов
в ответ на приветствие приехавшего с ревизией высшего
начальства мрачно молчит, не желая рапортовать, что
все в порядке, и не имея возможности высказать
недовольство.
1 А. И. Герцен. Былое и думы. Л., Огиз, 1946, стр. 124.
210

Вера в человека, в несокрушимую силу его духа,
которой проникнута повесть «Берко-кантонист», придает ей
оптимистическое звучание, несмотря на то что мрачная
действительность николаевской России показана в ней с
беспощадной правдивостью. И не жалость возбуждают
в читателе Берко и его товарищи, а глубокое уважение и
преклонение перед их стойкостью и мужеством.
Эта повесть лишь условно может быть причислена к
историческому жанру. В ней нет ни исторических лиц,
ни исторических событий. Но ей нельзя отказать в
необычайной яркости, с какой показана историческая
эпоха.
«Берко-кантонист» представляет для нас интерес не
столько в плане развития исторического жанра, сколько
в плане становления социалистического реализма в
детской литературе, как глубоко реалистическое
произведение, написанное о прошлом в горьковских традициях.
С этой же точки зрения большой интерес представляют
и произведения Григорьева, посвященные темам
советской действительности, о которых речь будет ниже.
XV
Отображение в литературных произведениях для
детей советской действительности, жизни советских людей
представляло в 20-е годы для многих писателей большие
трудности.
Жизнь менялась так быстро, что писателям старого
поколения трудно было уследить за происходящими в ней
изменениями, отличить основное от случайного, уловить
сущность новых общественных отношений и
взаимоотношений людей, понять мысли и чувства нового человека.
Но создать художественное литературное произведение
без глубокого знания писателем жизни, ясного
представления о совершающихся в ней процессах, четкого
отношения к тем событиям, явлениям, людям, которых он
изображает, невозможно.
Создание произведений, посвященных темам
современности, для детей встречало ряд дополнительных
трудностей. Ведь в детской литературе классовая и
политическая борьба находила свое отражение впервые. Совет-
211

ским детским писателям в этом отношении не у кого было
учиться, так как в старой детской литературе «политика»
была под запретом и никакого опыта в создании
политически актуальных произведений для детей не
существовало.
Поэтому не удивительно, что таких произведений в
советской прозе для детей в начале 20-х годов было мало
и по своему идейному и художественному качеству они
стояли часто на таком низком уровне, что не в
состоянии были помочь детям правильно понять события
современности, не обеспечивали того воспитательного
воздействия, которого требовала от детской литературы
Коммунистическая партия.
Большое распространение получили, например,
сказки, авторы которых упрощенно раскрывали перед детьми
сущность классовой борьбы и политических событий
посредством неудачных аллегорических образов.
В качестве характерного примера можно указать на
сказку Т. Морозовой «Октябрьская революция»,
изданную в 1922 году.
Резолюция представлена в ней в виде бедной девочки,
сначала хилой и слабенькой, а потом выросшей и превра
тившейся в прекрасную девушку, на пути которой, куда
бы она ни ступила, вырастали алые цветы.
Не менее характерна первомайская сказка А.
Кравченко «Про высокую гору и маленькие ручейки» (1925),
в которой высокая гора символизирует капитализм, а
маленькие ручейки — отряды борющегося пролетариата
«Восемь лет тому назад, — говорится в сказке, — один из
отрядов-ручейков вырвался наружу. Теперь этот первый
победивший отряд с поверхности земли каждое 1-е Мая
кличет своих братьев».
Такая плоская аллегория, представляющая собой не
обобщение в художественном образе конкретных
жизненных явлений, а лишь схему, едва прикрытую
метафорами, не могла помочь детям разобраться в событиях
реальной жизни.
Но в конце 20-х годов была написана для детей
и одна сказка (а вернее, сказочная повесть) о
революции, настолько яркая и волнующая, что стала
любимой книгой советских ребят. Это «Три толстяка»
Ю. Олеши.
212

Юрий Олеша.
Фотография. 1927 г.
Нарисованный Олешей город, где происходит
революционное восстание,—столица выдуманной страны, ничем
не похожей ни на дореволюционную Россию, ни на одно
из капиталистических государств. Страна сказочная, и
народ в ней живет сказочный, и правят этим народом
сказочные тираны —толстяки. Но все это выписано с
таким мастерством, с такой полнотой и яркостью деталей,
что воспринимается как реальность.
В городе совершаются большие события, народ
восстает против власти ненасытных жестоких толстяков.
213

w
*0Г
В борьбе участвуют все
персонажи сказки, и
каждый из них действует
сообразно своему
характеру и положению.
Вожди восстания —
оружейник Просперо и
канатоходец Тибул, как
будто сошедшие со
страниц романтической
народной легенды,
трогательная маленькая
танцовщица Суок, забавный,
но добрый и благородный
ученый, доктор Гаспар Ар-
нери — все это
гротескные, но вместе с тем
жизненные образы,
вызывающие сочувствие и любовь
читателя.
И такой же силы
ненависть возбуждают к себе
правители страны — три
толстяка, воплощающие
ненасытную жадность и
жестокость капитализма.
Волнующая сказка Олеши, рисующая фантастическую
революцию в фантастической стране, помогала ребятам
глубже понять и почувствовать сущность реальной
революции, свидетелями которой они были.
Но это была единственная полноценная сказка о
революции. Интересно отметить, что критикой того времени
эта сказка была расценена как «уступка старому» \
Резко осуждая всякую попытку внести в
произведения, посвященные актуальным темам, элемент фантазии
и вымысла, вульгаризаторская критика проповедовала и
насаждала натурализм и фактографию, изгоняла из
детской литературы эмоционально насыщенный
художественный образ, заменяя его простенькой схемкой.
Очень характерны в этом отношении выходившие во
1 См. статью А. Гринберг «Лицо советской детской книги».
Журнал «Печать и революция», 1929, кн. 7, стр. 121.
Иллюстрация к книге Ю. Олеша
«Три толстяка». 1930 г.
Художник М. Добужинский.
?и

второй половине 20-х годов очерки, рассказы и. пьесы,
для детей о Ленине. К большинству из них полностью
применимы приводившиеся выше слова Н. К. Крупской,
что такие книги «лучше бы не писались». Среди них не
было ни одной, которая давала бы образ Ленина —
вождя, революционера, человека.
Попытки показать Ленина делались вообще лишь
в тех случаях, когда автор рассказывал об отношении
Ленина к детям. Положение «Ленин — друг детей» легче
всего было проиллюстрировать такими фактами, на
основе которых можно было построить незамысловатую
фабулу, доступную детскому пониманию. Фабула эта
сводилась обычно к тому, что Ленин, встретив ребенка (в
большинстве случаев деревенского мальчика) или получив от
него письмо, присылал ему подарок — книги или ружье,
или посылал учиться. Ленин выступал в этих рассказах
просто как добрый дедушка, ничем не отличающийся от
аналогичного персонажа
из дореволюционной
детской книжки.
Иначе подошел к
разрешению той же темы
П. Замойский. Герой
его рассказа «Письмо
Ильичу» \ деревенский
мальчик Прошка, тоже
обращается к Ленину за
помощью и получает ее. Но
помощь эта совсем не
похожа на подарок доброго
барина. В рассказе
правдиво показаны
характерные детали быта и
взаимоотношений людей в
деревне тех лет. Письмо Прош-
ки к Ленину, несмотря на
введенные автором
инфантильные словечки, это не
пустяковое детское
письмо. Оно говорит не о ма-
1 П. И. Замойский. Письмо
Ильичу. «Новая Москва», 1925.
Обложка книги П. Замойского
«Письмо Ильичу». 1925 г.
Художник не указан.
215

леньких детских горестях, а о больших невзгодах,
переживаемых бедняцкой семьей в эти трудные годы.
Развязка этого рассказа ничем не напоминает
счастливый ко'нец старых нравоучительных рассказиков о
бедном мальчике.
В ответ на письмо Прошки из Москвы приходит
«бумага», адресованная уисполкому и подписанная
Лениным. В этой «бумаге» предлагается обратить
серьезное внимание не только на положение семьи
Прошки, но и «на действия местной власти и на ее
отношение к беднякам». Эту «бумагу» писал не,; «добрый
дедушка» Ленин, а Ленин — политический деятель,
председатель Совнаркома. И она является хорошо
найденным ярким штрихом для портрета Ленина.
Но этого портрета автор все-таки не написал. В
конце рассказа он заставляет Прошку, услышав разговор о
Ленине, «краснеть» и «впиваться глазенками в
говорившего», ибо: «Ведь это говорили о нем, о дяде, о хорошем
и добром Ленине, который заступается и помогает
бедным». Опять добрый дядя заслонил собой мелькнувший
было на миг подлинный облик Ленина.
Рассказы на тему «Ленин и дети» часто кончались
описанием переживаний маленького героя, неожиданно
узнавшего о смерти Ленина. Так оканчивается рассказ
Л. Мещерякова «Кешин друг», где Кеша узнал, кем был
добрый охотник, подаривший ему ружье, лишь тогда,
когда увидел Ленина в гробу; рассказ П. Дорохова «Как
Петунька ездил к Ильичу» и рассказ П. Лавровой
«21 января 1924 года», где известие о смерти Ленина
заставило маленького воришку молниеносно исправиться
и вернуть украденные деньги.
Очень характерна и пьеса Г. Панева «Ленин —
великий вожатый», предназначавшаяся для пионерской
самодеятельности.
Главный герой пьесы пионер Шурка, вернувшись с
Павелецкого вокзала, куда он бегал встречать гроб с
телом Ленина, засыпает и видит агитационный сон в трех
действиях, проснувшись после которого говорит: «Да,
такое вот приснилось, что как будто подтверждает наши
пионерские законы и заставляет еще лишний раз
запомнить их и выполнить».
Фальшивые, надуманные схемы заслоняли в литера-
216

турных поделках этого рода облик Ленина, трескучие
фразы подменяли большое чувство любви, которую
питал к нему народ. Это был не художественный вымысел,
способствующий глубокому познанию мира, а пустая
выдумка, отдаляющая читателя от действительности.
Но вот Анна Гринберг, статьи которой мы цитировали
выше, написала «Рассказы о смерти Ленина». Следуя
своим принципам, она не допустила в этих рассказах
никакого домысла, сравнения или художественного
обобщения.
Она поставила себе целью рассказать детям о Ленине,
строго придерживаясь фактов, не добавляя от себя ни
своих личных впечатлений, ни мыслей, ни чувств. И опять
получилась схема, страшная своим бездушием и
примитивизмом.
Автор и не заметил, что в своем чрезмерном
стремлении к точности он воспроизвел, быть может буквально,
слова, сказанные когда-нибудь Лениным, но, придав им
характер постоянно повторяемого назидания, исказил
облик Ленина.
С такой же педантичной точностью описываются
последующие годы жизни и деятельности В. И. Ленина до
дня его смерти. Автор не забыл ни одной детали, но все
они нр помогают, а меняют протт^тавить себе Ленина1.
«Ленин и дети» и «Смерть Ленина» — вот две темы,
которые привлекали исключительное внимание авторов
книг о Ленине. Да и эти темы разрешались, как мы
видели, далеко не удовлетворительно. Книги, рисующей
деятельность Ленина, революционера и вождя рабочего
класса, книги, дающей представление о его обаятельной
личности, долго не было в детской литературе.
Книга «Детям о Ленине», составленная Институтом
детского чтения под редакцией А. Кравченко, с
рисунками Б. Кустодиева, изданная Госиздатом в 1926 году,
представляла собой попытку рассказать в доступной и
интересной для детей форме о революционной деятельности
Ленина, показать его роль в революционном движении.
Это был альбом цветных картин с коротким
пояснительным текстом к каждой из них. Картины были хоро-
1 В 1957 году вышла новая книга А. Гринберг «В семье
Ульяновых» Книга написана живо и интересно, автору удалось избавиться
от сухости и схематизма.
217

шие, текст написан простым понятным языком. Но
книга была перегружена материалом. Она начиналась с
зарождения революционного движения в России и
кончалась смертью Ленина. В ней говорилось и о
народовольцах, и о первых забастовках рабочих, и об убийстве
Александра II, о крестьянских восстаниях, о революции
1905 года.
Читателя своего книга не нашла. Для маленьких
детей, несмотря на простоту языка и яркие иллюстрации,
она была непонятна, потому что они не в силах были
перенестись в другую историческую эпоху, представить себе
социальный и политический строй, против которого была
направлена революционная борьба. Дети, жившие в
период, когда страна была охвачена трудовым
энтузиазмом, не в состоянии были, например, 'понять, что было
время, когда забастовать—прекратить работу или
сломать машину—являлось актом героизма. А
политические проблемы, решавшиеся на партийных съездах,
являлись для маленьких детей чистой абстракцией. Старших
же детей не удовлетворяла нарочито простая,
наивная «детская» форма изложения, связывавшая
авторов и порождавшая порой упрощенство и
сюсюканье.
Так стремление втиснуть содержание огромной
сложности в «детскую» форму привело к разрыву между
формой и содержанием и погубило эту первую
попытку создать для детей книгу о
Ленине-революционере.
Поэт Натан Венгров, бывший в то время
уполномоченным Наркомпроса по Сибири, в 1925 году составил
совместно со старым учителем Н. Н. Осмоловским книгу
для чтения «Мы в школе» (книга 2-я для работы в школах
Сибири).
В этой книге отведено большое место рассказам о
Ленине.
Ниже мы приводим большую выдержку из статьи
Н. К. Крупской «Нужная книга» \ где она, давая
блестящую оценку книге Венгрова и Осмоловского, подробно
характеризует литературу о Ленине, издававшуюся в то
время для детей.
Газета «Советская Сибирь», № 76. Новониколаевск, 3/IV 1925 г.
2Ш

«Ничего нет возмутительнее того, — говорится в этой
статье, — как пишут в учебниках и детских книжках о
Ленине. В воспоминаниях о Ленине часто отражается
вовсе не Ленин, а старое мелкособственническое
представление о Ленине. Начинают рассказывать: Ленин хорошо
учился, был трудолюбив, жил бедно, трудами своих рук,
благодетельствовал бедным, был хорошим семьянином —
детей любил. Поклониться его праху надо, заветы его
блюсти — причем говорится, в чем заветы. Выходят
такие заветы — «чисти зубы», так завещал Ленин, «будь
правдив», так завещал Ленин, и т. д. и т. д.
А о том, что Ленин действительно сделал, — ни
слова.
Как трактуется тема Ленин в книжке «Мы в школе»?
«Молот—брат серпу,—так учил Ленин». Это хорошо. Это
отвечает на то, о чем ребенок слышит в семье: враги или
друзья рабочие и крестьяне. О похоронах говорится —
рабочие крепко его жалели, многие плакали. И дальше о
коммунистах, о комсомольцах, пионерах, октябрятах.
Эта связь хороша. Потом описание, как Ленин
говорил на площади. Потом рассказано — Ленин всю жизнь
боролся за освобождение рабочих и крестьян от власти
фабрикантов, помещиков и купцов. Тоже хорошо: Ленин
жил в ссылке, тюрьме, эмиграции. Говорится об
Интернационале. Это очень важно. И потом о пионерах. Теперь
понятно, почему пионеры говорят «всегда готов».
И дальше: китайцы-кули все надежды возлагают на
Ленина.
И об Интернационале рассказано — о Первом мае
когда говорится.
Потом уже и песнь «Интернационал» становится
ребенку понятной. Ленинизмом пропитана книжка».
Судя по этой рецензии, Н. Венгров — автор
большинства помещенных в книжке небольших очерков и
рассказов о Ленине — охватил тему очень широко, и ему
удалось в какой-то мере дать детям доступное им
представление о Ленине — революционере и вожде.
Обычно эти попытки кончались неудачей, потому что
маленьким детям надо было не разъяснять роль
Ленина в революционном движении и в истории
человечества, а показать им Ленина — вождя,
революционера, человека.
219

смеивается над братишкой, шалит, но вместе с тем он
прекрасный товарищ и верный друг, он правдив, честен,
смел. И по мере того как он растет, в нем
вырабатываются такие черты, как непримиримость в вопросах чести и
долга, упорство и настойчивость в достижении цели,
огромная трудоспособность. Этот мальчик еще не Ленин,
но понятно, как из такого мальчика вырос Ленин. Он
обаятелен и вызывает в детях живое чувство любви и
восхищения, желание стать на него похожим.
Книга А. И. Ульяновой сыграла и продолжает играть
большую роль в воспитании юных ленинцев. Но она
представляла собой лишь счастливое исключение.
XVI
Далеко не всегда удачны были также повести и
рассказы для детей о гражданской войне, являвшейся одной
из ведущих тем всей советской литературы того времени
и лишь впервые зазвучавшей в литературе для детей.
Изданная тогда повесть Л. Остроумова
«Макар-следопыт» (1925) и ряд других показывали гражданскую
войну как цикл неправдоподобных, увлекательных
приключений.
Ведущая роль в этих повестях отводилась детям,
которые с необычайной легкостью осуществляли сложнейшие
задачи, проявляли невиданную храбрость, совершали
подвиги, без особых трудностей одерживали одну за
другой блестящие победы и всегда оставались
невредимыми.
Такого рода литература, неправильно отображая
действительность гражданской войны, искажая ее, приучала
детей смотреть на войну, как на заманчивую веселую
авантюру. Все книги этого рода были сильно
проникнуты духом противопоставления романтики гражданской
войны будням восстановительного периода и, несмотря
на свою актуальность, приносили детям не пользу, а
вред, мешая им правильно понять сложные явления
действительности.
Облегченно и упрощенно была показана
гражданская война и в повести П. Бляхина «Красные
дьяволята» (1923).
221

Насыщенная революционной романтикой,
проникнутая подлинной любовью к Красной Армии и радостью
становления новой жизни, эта повесть давала верное
направление чувствам ребят, рождала в их сердцах
стремление поскорее принять участие в революционной
борьбе. Но борьба-то эта в повести Бляхина была
освобождена от всего трудного и тяжелого, победа давалась
юным героям легко, без усилий.
О вреде облегченной трактовки темы борьбы в
детских книгах убедительно писал десяток лет спустя
Аркадий Гайдар, отвечая ростовским пионерам на вопрос,
зачем в его повести «Военная тайна» погибает Алька:
«Конечно, лучше, чтобы Алька остался жив. Конечно,
лучше, чтобы Чапаев остался жив. Конечно, неизмеримо
лучше, если бы остались живы и здоровы тысячи и
десятки тысяч больших, маленьких, известных и безызвестных
героев.
Но этого в жизни не бывает. Далеко не все так легко,
беззаботно и просто достается, как хотя бы фальшивые
и надуманные победы «Красных дьяволят»1.
Одним из первых среди детских писателей, понявших,
что и в произведениях для детей темы современности
должны разрешаться в реалистическом плане, был
С. Т. Григорьев.
Героем его рассказа «Красный бакен»2 тоже
является мальчик, участвующий в гражданской войне и
совершающий подвиг. Но в отличие от юных героев Бляхина и
Остроумова подвиг маленького Максима не выходит за
пределы того, что может совершить ребенок его возраста.
Сменив раненного в бою лоцмана Пармена
Ивановича, Максим проводит судно красных через безопасный
проход между минными заграждениями, который Пармен
показал ему во время разведки.
Григорьев очень правдиво и детально рисует путь
развития характера Максима, тот путь, который привел его
к подвигу. Мы видим, как измученный одинокий мальчик,
попав на судно, привязывается к приютившим его людям,
как, слушая их разговоры, начинает понимать, за что они
1 Журнал «Пионер», 1949, № 5. Письмо А. Гайдара ростовским
пионерам, 5 марта 1935 г.
2 С. Т. Григорьев. Красный бакен. М., Гиз, 1924.
222

Ждан молча целует его. О дальнейшей судьбе Максима
ничего не сказано, но его будущий жизненный путь ясен.
Этот путь указан ему его старшими товарищами —
большевиками Леонтием и Жданом.
Не надо забывать, что, когда был опубликован этот
рассказ, советская литература не имела еще «Разгрома»
Фадеева, а «Чапаев» и «Мятеж» Фурманова и
«Железный поток» Серафимовича были совсем свежими
литературными новинками !.
«Красным бакеном» Григорьева начинается в
советской детской литературе ряд повестей о гражданской, а
затем и об Отечественной войне, в которых война
показана не как увлекательная авантюра, а как тяжелая
необходимость, как трудный подвиг народа, в котором
участвуют и самые младшие его сыны. Становление
революционного сознания этих маленьких рядовых героев, их
мужание в борьбе, а не головокружительные подвиги
юных чудо-богатырей, являются основой сюжета этих
произведений, этих, по выражению Гайдара,
«обыкновенных биографий необыкновенного времени».
Почти одновременно с «Красным бакеном»
появляется повесть Н. Тихонова «От моря до моря». Героем этой
повести, печатавшейся в течение 1924 года в журнала*
«Воробей» и «Новый Робинзон», а затем выпущенной
отдельным изданием*, тоже является мальчик. Маленький
батрачонок Димка, попавший в кабалу к латышскому
кулаку, пристал к небольшому отряду пробиравшихся на
родину солдат царской армии, чтобы вернуться с ними в
родной Питер. Но во главе этого отряда стоял большевик
Степанов, и это решило судьбу Димки. Степанов
дружески беседует с Димкой, объясняет ему, за что дерутся
большевики, и Димка хотя не понимает и половины того,
что слышит от Степанова, но чувствует его правоту и
верит ему.
Степанов отправляет Димку домой. Но, когда через
год Димка опять встречает Степанова и узнает, что тот
едет на фронт, он бежит от матери и пробирается -в
эшелон Степанова.
1 Оба эти произведения Фурманова были изааны впервые в
1923 г., а «Железный поток» Серафимовича — в 1924 году.
2 Н. С. Т и х о н о в. От моря до моря. М.—Л., Гиз, 1926.
224

Никаких подвигов Димка не совершает. В центре
внимания автора книги вообще стоят не подвиги, а тот путь,
которым приходят к коммунистическому сознанию
различные представители молодого поколения — батрачонок
Димка и честный, наивный мальчик из буржуазной
семьи — Эрик.
Большевизму их учит жизнь, а в качестве их
руководителя, старшего товарища и друга выступает
большевик Степанов.
Сюжет повести довольно запутан, она не слажена
композиционно, пестра по материалу и качеству. Но в
ней много запоминающихся эпизодов и характерных для
эпохи бытовых сцен, беглых, но выразительных
зарисовок людей.
Самым ценным в этой повести безусловно является
образ большевика Степанова, очерченный скупо и
немногословно.
«Он был солдат самый простой, такой же простой, как
темный зеленый лес вокруг и серый снег с синими
пятнами, лежавший повсюду. Нет, он был не совсем простой
солдат. В полку его звали большевиком».
Он большевик, и поэтому ему ясны цели борьбы, он
всегда и везде умеет различить врага. Он большевик и
поэтому оказывается во главе отряда, и солдаты
безоговорочно признают его авторитет. И, конечно, его
моральному авторитету сразу подчиняется Димка.
Степанов играет решающую роль и в судьбе второго
юного героя книги — Эрика, пришедшего к большевикам
гораздо более сложным и трудным путем, чем Димка.
Образ большевика — друга и учителя жизни юных
героев, но уже гораздо более яркий и полный,
перерастающий в высокий жизненный идеал, мы встречаем и в
первой книге для детей Аркадия Гайдара «Р. В. С». Эта
небольшая повесть, задуманная Гайдаром еще в 1924 году,
написанная в 1925 году и впервые изданная в 1926 году1,
ярко выделяется на фоне детской литературы того
времени.
Сюжет повести крайне прост.
Два мальчика — Димка и Жиган — находят в разру
шенном сарае раненого красного командира Сергеева,
1 А. Голиков. Р.В.С. М.—Л., Гиз, 1926.
] g Советская детская литература
225

Акадии
ГОЛИКОВ
скрывающегося от врагов.
Мальчики с трогательной
заботливостью
самоотверженно выхаживают его
и дают красным знать о
нем. Помощь, вызванная
ими, прибывает как раз
вовремя, чтобы спасти
Сергеева от неминуемой
гибели.
В жизненном случае,
положенном в основу
сюжета повести, Гайдар
сумел увидеть и показать
конкретные черты
исторической эпохи, типичные
для нее взаимоотношения
людей. В образах людей
ему удалось выделить
именно то, что
характеризовало их как
участников борьбы, что
определяло их место в этой борьбе.
Дети в этой первой
детской книге Гайдара
нарисованы с той предельной
психологической точностью и четкостью, которая
характерна для дальнейшего творчества писателя.
Димка и Жиган — это первые в нашей детской
литературе многогранные и полные образы советских детей,
ярко индивидуальные и ©месте с тем типические. Они
всегда в любой ситуации остаются детьми и реагируют
на все по-детски и каждый по-своему, а в революционных
событиях участвуют лишь как маленькие помощники
взрослых.
С большой психологической правдивостью Гайдар
показывает причины, которые заставляли маленьких,
ничего не понимающих в политике деревенских мальчишек
встать на сторону красных и самоотверженно
помогать им.
В противопоставленных один другому образах
красного командира Сергеева и бандита-дезертира Головеня
Обложка книги А. Гайдара
«Р.В.С.». 1926 г.
Художник А. Пахомов.
226

Аркадий Гайдар.
Фотография. 1931 г.

он воплощает те черты, которые были характерны для
представителей двух борющихся лагерей. С одной
стороны — мужество, благородство, самоотверженность,
готовность выступить на защиту слабых, а с другой —
шкурничество, распущенность, жестокость, сочетающаяся с
лукавством и трусостью.
Сергеев сначала предстает перед ребятами как
сказочный рыцарь справедливости, мужественный
заступник, перед которым трусливо отступает темная злобная
сила — Головень. Комиссар Сергеев сразу покоряет и
очаровывает ребят, и, когда они находят его раненым и
совершенно беспомощным в разрушенном сарае, где ему
ежеминутно грозит гибель, они, естественно, проникаются
к нему глубоким сочувствием и всей душой хотят помочь
ему.
Гайдар чрезвычайно тонко показывает, как симпатия
и любовь ребят к благородному мужественному
человеку—большевику перерастает у них в сочувствие тому
делу, за которое он сражается.
Именно таков был путь становления у детей
революционного сознания, их путь к пониманию целей и задач
борьбы. И этот путь вместе с героями книги шаг за
шагом проделывали и проделывают до сих пор миллионы
ее маленьких читателей, и в этом большое
воспитательное значение повести Гайдара.
В повести «Р. В. С.» нет легкости преодоления
препятствий. Ее героям приходится встречать настоящие
трудности, подвергаться реальной опасности, проявлять
храбрость и мужество. Поэтому она способствует
воспитанию у детей таких качеств, как выдержка, верность
долгу, сила воли, находчивость, мужество, которые пона-,
добятся будущему советскому человеку независимо от
того, придется ли ему жить и работать в условиях мира
или войны.
В 1929 году в апрельском номере журнала «Октябрь»
была впервые опубликована повесть Гайдара
«Обыкновенная биография», которая представляла собой первую
часть его «Школы», изданной для детей в 1930 году и до
сих пор остающейся лучшим произведением из всего, что
когда-либо написано для детей о гражданской войне.
Герой книги, четырнадцатилетний Борис Гориков,
отправляющийся «воевать за светлое царство социализма»,
228

не совсем свободен от представлений о войне как о цепи
увлекательных военных подвигов.
«Мальчик, — говорит ему большевик Чубук, — если
ты думаешь, что война — это вроде игры али прогулки по
красивым местам, то уходи лучше обратно домой».
И на протяжении всей повести Гайдар
противопоставляет наивно-романтическому представлению мальчика о
войне реальную исторически конкретную суровую
действительность гражданской войны.
Перед юным читателем разворачивается широкая
картина жизни той героической эпохи во всей своей
сложности и противоречивости, во всем многообразии
жизненных конфликтов, человеческих судеб и характеров.
И во всех этих многообразных и сложных конфликтах
и противоречиях приходится разбираться юному герою
повести — сверстнику читателя. Ему приходится
определять свое отношение к событиям и людям, самому искать
свое место в бою за социализм и, часто сбиваясь и
ошибаясь, в конце концов найти его. Он проходит суровую
школу борьбы. И вместе с ним эту школу проходит и
читатель.
«Школа» — это произведение, преисполненное
глубокой жизненной правды и подлинной романтики,
насыщенное пафосом больших человеческих чувств, богатое
мыслями и освещенное великой идеей; произведение,
отвечающее высоким требованиям социалистического реализма,
ставшее любимой книгой нашего юношества, его
учителем жизни.
Кроме повестей и рассказов о гражданской войне,
написанных специально для детей, в эти годы для них
переиздаются многие из произведений, предназначавшихся
первоначально для взрослого читателя: «В бухте
«Отрада» Новикова-Прибоя (1925), «Красный десант»
Фурманова (1925) и др.
Юный участник гражданской войны на многие годы
становится любимым героем детской литературы.
XVII
Но если для взрослого читателя середины 20-х годов
гражданская война была частью его собственной
биографии, историей его современника, то для детей книги о
229

гражданской войне стали уже увлекательной историей
прошлого поколения. Их детство протекало уже в
условиях мирного строительства. И, кроме книг о
гражданской войне, ребенку настоятельно нужны были книги
о, сегодняшнем дне, о детстве его собственного
современника— ребенка 20-х годов.
Но этот современный ребенок для большинства
писателей был «таинственным незнакомцем». Жизнь детей
20-х годов так резко отличалась от жизни ребят
дореволюционных лет и от жизни юных участников гражданской
войны, что писателям трудно было конкретно представить
себе ее характерные особенности и противоречия, понять
их сущность. Естественно поэтому, что в первую очередь
в детской литературе нашли отражение те явления,
которые резче всего бросались в глаза своей
необычайностью.
Одним из первых произведений, рисующих жизнь
детей в годы нэпа, была повесть С. Григорьева «С мешком
за смертью» К Но в то время как его рассказы о
гражданской войне были написаны с большой простотой и
жизненной правдивостью, в повести о жизни советских
детей в мирное время Григорьев не избежал моментов
авантюрной романтики и дешевой экзотики.
В повести «С мешком за смертью», действие которой
происходит в дни нэпа, есть и похищение девочки среди
бела дня на улицах Москвы какими-то таинственными
иностранцами, и благородный сышик, и не менее
благородный рыцарь — вожак беспризорников.
Это характерная черта детской литературы того
времени: не умея увидеть яркое, увлекательное и
романтическое в самой действительности, автор сдабривает жизнь
выдуманной экзотикой.
Но вместе с тем мы находим в этой повести и яркие
картины радостного творческого труда (восстановление
мельницы, Макар на паровозе), и характерные бытовые
сцены, и правдиво переданные мысли и чувства
маленьких героев. В ней с присущим Григорьеву искусством
передан колорит эпохи, схвачены некоторые черты нового
в жизни и характерах людей.
1 С. Т. Григорьев. С мешком за смертью. М.—Л.,
ЗИФ, 1924.
230

А. Неверов.
Акварель В. Журавлева. 1925 г.
Недаром эту повесть похвалил Горький, который в
1925 году писал Григорьеву: «Рад был узнать, что
повесть «С мешком за смертью» будет иметь продолжение.
Это очень хорошая вещь, Ваша повесть» К
В основу сюжета повести «С мешком за смертью»
были положены приключения мальчика, поехавшего за
хлебом для голодающей семьи. Такие поездки были ха-
1 Цитируется по книге Г. Куклиса «Сергей Григорьев». М., Дет-
гиз, 1955, стр. 23.
231

рактерным явлением начала 20-х годов, и судьба
мальчиков, отправившихся на поиски хлеба, не раз находила
отражение на страницах книг для детей.
Первым судьбу одного из таких мальчиков нарисовал
А. Неверов в своей повести «Ташкент—город хлебный»,
изданной в 1923 году. Первоначально она
предназначалась для взрослых, для детей же вышла в сокращенном
виде под названием «Мишка Додонов» в 1925 году, то
есть год спустя после повести Григорьева «С мешком за
смертью». Полностью повесть Неверова была издана для
детей лишь в 1929 году.
Макар в повести Григорьева отправляется за хлебом
со своим отцом в эшелоне, организованном рабочими
завода. Мишка Додоноз пускается на поиски хлеба один.
Макар переживает ряд заманчивых романтических
приключений. В приключениях Мишки Додонова нет
ничего заманчивого и ничего романтического.
Романтика повести Неверова лежит гораздо глубже—
в настойчивости и целеустремленности, с которой
маленький герой преодолевает не выдуманные, а настоящие,
трудности и опасности, борется не только за свою жизнь,
но и за жизнь своих близких.
Читателя в судьбе Мишки Додонова волнует не
только вопрос, удастся ли ему спастись и вернуться к
нормальной жизни, но и сумеет ли он совершить большое и
трудное дело, которое задумал. Мишка Додонов не
просто страдающий мальчик, возбуждающий сочувствие, —
это настоящий герой, преодолевающий препятствия ради
большой и достойной цели.
Внимание автора привлекают не только внешние
события жизни Мишки, но и формирование этого стойкого
и мужественного характера. Мишка во время своих
скитаний прошел через горнило беспризорничества.
Скольких ребят сгубила жизнь беспризорников — разложила,
превратила в малолетних преступников, а Мишка вышел
из нее чистым и морально закаленным.
Рисуя своего героя, автор выделяет в нем не те
черты, которые характеризуют Мишку как беспризорника,
а именно те, которые определяют его стремление
вернуться домой к нормальной жизни, и вернуться не так,
как возвращается потерянный, заблудившийся ребенок,
а как большак — кормилец семьи: непременно с хлебом.
232

сказывающих о своей судьбе. Это были типичные
образцы голой фактографии, которую насаждали в детской
литературе вульгаризаторы, не понимавшие специфики
искусства, сводившие на нет роль писателя как
художника и как педагога.
Появляется и ряд книг, романтизирующих беспризор-
ничество, представляющих жизнь беспризорников как
цепь увлекательных, необычайных приключений.
Одним из наиболее ярких образчиков литературы
такого рода является, например, повесть Н. Саркизова-Се-
разини «Приключения Сеньки Жох» (1927).
В этой повести беспризорника Сеньку похищают
какие-то кочевники, он становится свидетелем гнусного
преступления и спасителем несчастной жертвы и, наконец,
попадает в тихую пристань и становится порядочным
человеком.
Элементы такой романтизации есть и в повести Л. Гу-
милевского «Плен», местами напоминающей повесть
С. Григорьева «С мешком за смертью». Здесь тоже
совершается похищение девочки, тоже идет война между
беспризорниками и милиционерами, и фигура
предводителя воровской шайки — Коськи — нарисована в
романтических тонах.
Не избежал ложной романтики даже Гайдар в своей
повести «На графских развалинах» (1929). Правда,
фигуры деревенских ребят и беспризорника Дергача
нарисованы им в реалистическом плане. Дергач — это простой
мальчик, потерявший родных и попавший в воровскую
шайку, но в повесть для увлекательности введен и
бандит-граф, и развалины старого замка, и поиски клада,
зарытого в парке.
Правдивое реалистическое отображение жизни
беспризорных мы находим в эти годы лишь в рассказах
молодого в то время писателя Алексея Кожевникова.
Рассказы Кожевникова, выходившие отдельными
изданиями и сборниками («Вокзальники», «Мамка искать
будет», «На улице», «Злые огни» я др.), тоже написаны
на подлинном, документальном материале, но автор
глубоко изучил этот материал и творчески подошел к нему.
Он художественно обобщил факты и создал яркие
характеры, запоминающиеся типические образы
беспризорников.
234

А. Кожевников.
Фотография. Начало 1930-х годов.
Эти рассказы и сейчас невозможно читать без
волнения, до такой степени ярко, жизненно и правдиво
показано в них бедствие беспризорничества тех лет и трудность
борьбы с ним.
«Нет детей преступников, есть дети больные и
сироты»,—гласит эпиграф к одному из рассказов, взятый с
плаката того времени. Больные физически и морально
235

дети, изнемогающие от голода и холода, попадающие в
руки безжалостных эксплуататоров — частных торговцев,
которые заставляли их работать буквально за кусок
хлеба; дети, нюхающие кокаин для храбрости, прежде чем
залезть в чужое окно; дети, замерзающие на улице;
дети, промышляющие воровством, нищенством, мелким
жульничеством; дети, уже примирившиеся с такой
жизнью и втянувшиеся в нее, и рядом с ними такие,
которые всеми силами стремятся выбиться, найти путь к
правильной жизни, — вот главные герои рассказов
А. Кожевникова.
Взрослые в этих рассказах показаны лишь в их
отношении к детям и распадаются на две группы: с одной
стороны — представители советской власти и
общественники, борющиеся с беспризорничеством, а с другой —
нэпманы, обыватели, равнодушно взирающие на гибель
детей или стремящиеся извлечь выгоду из их беды.
Маленькая, болезненная тетя Лида, поселившаяся в
коммуне, организованной беспризорниками, и ночующая
на равных правах с ними,
на голой койке без
простыни и одеяла, так как у
ребят постелей еще нет;
инспектор Михалев,
верный друг и советчик
беспризорных ребят, отлично
знающий нравы и
взаимоотношения мира
беспризорников и явившийся
как раз вовремя на
помощь своему
добровольному помощнику Пашке-
хлопотуну, чтобы спасти
его и опекаемых им
новичков от жестокой расправы
воровской шайки; другой
инспектор — Коротков,
помогающий ребятам
организовать коммуну;
рабочие из депо, которые
чутко откликаются на
просьбу беспризорника
к.кожввни&ош
вокздльники
РАССКАЗЫ
?m t~M?,n%.>
Обложка книги А. Кожевникова
«Вокзальники». 1925 г.
Художник не указан.
236

сделать ему деталь для то- Г
чила, чтобы он мог
«выбраться» и «стать на
производство».
А рядом — торговка
Васильевна, которая
превратила маленького Володьку
Гужбана во вьючную
лошадь, безжалостно
эксплуатирует его и выгоняет
ночевать на мороз; торговец,
держащий во всех вокзалах
таких «лошадей», которых
он снабдил салазками, и за
это отбирает весь их
заработок; дед Яков, подбивающий
десятилетнего мальчика
влезть через окно в чужую
квартиру, и дама,
безжалостно преследующая
маленького воришку.
Все эти люди и их
взаимоотношения типичны для
тех лет. И картина жизни беспризорников получается
яркой, впечатляющей.
Рассказы вызывают горячее сочувствие к
беспризорникам, жгучее желание помочь им. Именно это чувство и
стремился возбудить автор у пионеров, которым
адресовал свои книги.
Но вместе с тем рассказы Кожевникова в
совокупности создают ощущение безнадежности.
Слишком беспомощными и слабыми по сравнению с
огромным бедствием и равнодушным миром нэпманов
кажутся люди и организации, призванные бороться с
беспризорничеством.
Соотношение сил получилось неправильным. Если бы
оно было таким, как представляется автору рассказов,
советской власти не удалось бы справиться с этим
бедствием.
Почти все рассказы и повести о беспризорных
заканчивались в момент, когда в судьбе героя происходил
решительный поворот и для него начиналась обычная
Страница из книги А.
Кожевникова «Злые огни». 1926 г.
Художник В. Милашевский.
237

жизнь советского ребенка. Рисовать эту обычную жизнь
советских детей было гораздо сложнее, чем жизнь
беспризорников. В повести о повседневной жизни советских
детей, менее богатой внешними событиями, центральное
место должен был занимать внутренний мир героев, их
чувства, мысли, переживания. А для того чтобы
проникнуть в этот внутренний мир, нужно было более глубоко и
тонко знать этих новых героев.
Продолжить повесть о беспризорнике, показать те
большие внутренние сдвиги, которые происходили в нем
после того, как он попадал в нормальные условия, те
внутренние препятствия, которые ему приходилось
преодолеть, чтобы войти в новую жизнь, могли лишь
писатели, досконально знающие не только внешние условия
жизни беспризорников, но и их чувства, мысли, мечты.
Такими писателями оказались Л. Пантелеев и Г.
Белых. Оба они сами прошли тяжелый путь беспризорниче-
ства и закончили его в детском доме, носившем название
«Школа имени Достоевского», где их, по выражению
Пантелеева, «советская власть переделала в людей».
О том, как происходила эта «переделка», и рассказали
своим младшим товарищам воспитанники школы Белых
и Пантелеев в повести «Республика Шкид» 1. Они
рассказали об этом под свежим впечатлением, едва успев
закончить школу. Рассказали так, как это было на самом деле,
как они это знали, видели, чувствовали.
Для них не существовал вопрос, «как подать детям»
тему перевоспитания беспризорника. Они не скрывают,
не смягчают, не сглаживают ни пороков беспризорных, ни
сшибок и неудач воспитателей. И подходят ко всему
этому не с точки зрения педагогов, а с точки зрения самих
воспитуемых, которым, разумеется, далеко не
безразлично, какими методами их воспитывали и какие результаты
это давало. Не только ни одного слова лжи, но даже ни
одного умолчания, ни одной ложной интонации не
допускают молодые авторы в угоду «детскости».
Сама жизнь встает перед юным читателем со страниц
этой книги, но вовсе не так, как встала бы она из серии
фотографически точных протоколов. Каждое явление
1 Г. Белых и Л. Пантелеев. Республика Шкид. М.—Л.,
Гиз, 1927.
238

отнюдь не похожа на «образ идеального педагога»,
безошибочного и беспристрастного, вооруженного готовыми
решениями на все случаи педагогической практики.
Отнюдь нет. Викниксор часто мучительно ищет путей и
подходов к своим воспитанникам, ответов на трудные
головоломки, которые загадывает ему жизнь. Он не раз
ошибается, иногда теряется, но мужественно скрывает свою
растерянность и начинает все сначала в твердой
уверенности, что «не может быть, что в пятнадцать лет мальчик
безнадежен».
Хитрые шкидовцы часто замечают его промахи, знают
его слабости. В голосе авторов порой слышится по
отношению к нему даже ласковая ирония, но за этой иронией
чувствуются большая любовь и подлинное уважение.
И так хорошо отображены, так убедительно показаны и
мотивированы поступки, характеризующие его
отношение к ребятам, к работе, к жизни, что Викниксор
становится одним из наиболее ярких и светлых образов
советского педагога в нашей литературе.
Недаром А. М. Горький вскоре по выходе этой книги
(в марте 1927 года) писал А. С. Макаренко: «Научили
меня почувствовать и понять, что такое Вы и как
дьявольски трудна Ваша работа, — два бывших воришки,
Пантелеев и Белых, авторы интереснейшей книги
«Республика Шкид». «Шкид» — сокращенное название
«Школа имени Достоевского для трудновоспитуемых».
Они — воспитанники этой школы — описали ее быт, свое
в ней положение и изобразили совершенно
монументальную фигуру заведующего школой, великомученика и
подлинного героя Виктора Николаевича Сорина. Мне
кажется, что Вы именно такой же большой человек, как
Викниксор, если не больше его, именно такой же
страстотерпец и подлинный друг детей, — примите мой
почтительный поклон и мое удивление перед Вашей силой
воли» К
С такой же правдивостью и убедительностью
показаны и незадачливые «халдеи» — учителя, пытающиеся
подладиться к бесшабашным питомцам «Шкиды»,
купить их расположение и доверие снисходительностью, по-
1 Сборник «М. Горький о детской литературе». М., Детгиз,
1958, стр. 172.
240

блажками, фамильярностью. О них их бывшие
воспитанники— авторы книги — говорят с глубоким
презрением, вполне сочувствуя безжалостным мальчишеским
насмешкам и издевательствам, которым подвергаются
эти горе-педагоги.
У авторов «Республики Шкид» не возникает ни
малейшего опасения, что, показывая таких «халдеев» «во
всей красе», они могут подорвать в глазах юных
читателей уважение к педагогам вообще, они слишком хорошо
знают этих читателей, чтобы подозревать их в такой
глупости.
Точно так же, показывая своим читателям самые
неблаговидные поступки шкидовцев, авторы ничуть не
опасаются, что у ребят возникнет желание подражать их
поведению. Да это и невозможно предположить при той
силе презрения и ненависти, с которой изображен,
например, маленький ростовщик Слаенов, как паук окутавший
паутиной и подчинивший себе всю школу, или хитрый и
ловкий вор Гужбан, сумевший вовлечь в свои аферы
некоторых из лучших шкидовцев. С болью и горечью
рассказывают авторы об этом грехопадении, и читатель
разделяет их чувства.
Путь наш длинен и тяжел,
много предстоит трудов,
чтобы выйти в люди... —
поется в гимне шкидовцев, сочиненном ими совместно с
Викниксором.
Этот путь и составляет сюжет повести. Препятствия,
лежащие на пути, и их преодоление, тяжелая и упорная
борьба за возрождение человека — вот в чем пафос и
романтика книги.
«Республика Шкид» была полемически направлена
против всех тех, кто, не зная и не понимая беспризорных
ребят — этих маленьких людей, истерзанных и
искалеченных жизнью, подходили к ним с барской слезливой
жалостливостью, как к милым, несчастным сироткам,
или, измеряя педагогической линейкой их «отклонение
от нормы», считали их «дефективными
правонарушителями».
Враг, против которого боролись авторы повести, был
Jg Советская детская литература 241

хотя неведомую им, страну, где обитает стройный,
загорелый барабанщик, выручивший их из беды, и его
веселый дружный народ, добрый и смелый, находчивый и
ловкий.
Мир грез, в котором жили мальчики, столкнулся с
мирим реальной действительности. Эта действительность,
эта настоящая жизнь оказалась лучше и интереснее грез.
Представителями новой заманчивой жизни, нового
счастливого детства в рассказе А. Толстого являются пионеры.
Но они нарисованы лишь немногими скупыми штрихами,
без индивидуальных отличий, в самых общих, хотя и
характерных чертах.
XVIII
Рассказов и повестей о пионерах в 20-е годы
издавалось немало, и это естественно, так как молодая
пионерская организация была самым ярким явлением в новой
жизни детей. Но типический образ пионера еще не был
создан в детской литературе.
Для середины и конца 20-х годов характерны
рассказы и повести о жизни пионеров в лагерях. К этому
времени в пионерской работе уже сложились некоторые
традиции, вошли в жизнь пионерские обычаи, шла борьба
не только за соблюдение правил гигиены и
культурного обихода, но и за воплощение в жизнь норм
пионерской морали, основами которой был коллективизм,
интернационализм и социалистическое отношение к
труду.
Пионер должен был ощущать себя не только членом
своего пионерского коллектива, но и сыном всего
советского народа, борющегося за коммунизм.
Он должен был, выполняя завет Ленина, каждый шаг
своего учения, воспитания и образования связывать с
участием в общей борьбе всех трудящихся.
В городе пионеры принимали горячее участие в
ликвидации беспризорничества и безнадзорности детей, в
условиях лагеря вели трудовую жизнь: помогали в
работе крестьянам, занимались культурной и
просветительной работой среди детского, а иногда и взрослого
населения деревни.
Деятельность пионеров нашла довольно широкое, хо-
247

тя и недостаточно яркое отражение в рассказах и повес
тях для детей.
Зачинателями пионерской темы в детской литературе
были не профессиональные писатели, а молодые
пионерские работники, а порой и сами пионеры: совсем юный в
то время Николай Богданов, работавший инструктором
волостного комитета комсомола, а затем вожатым
пионерского отряда, Михаил Стремяков — работник
Краснопресненского райкома комсомола, организатор и член
редколлегии первого пионерского журнала «Барабан»,
Александр Рыжов — пионерский корреспондент (пикор)
журнала «Барабан». Все они хорошо знали жизнь и
работу пионеров, и это являлось основным достоинством их
произведений.
Из рассказов Н. Богданова наиболее удачны те, в
которых он рисует работу городских пионеров в деревне.
В рассказе «Пропавший лагерь» (1925), в первом
варианте, носившем название «Семь бед», показаны
городские пионеры, полные романтических и фантастических
представлений о деревне, которые приезжают туда,
чтобы помочь крестьянам, но на каждом шагу попадают
впросак, сталкиваясь с реальной действительностью.
Постепенно избавляясь от своих детских
представлений о деревне, ребята, жаждавшие невероятных
подвигов, мечтавшие принять участие в разоблачении
преступлений, убеждаются, что их помощь деревне должна быть
реальнее и проще. Они организуют деревенский
пионерский отряд и устанавливают с ним постоянную связь.
Книжка высмеивала ложную романтику в работе
пионерских организаций, автор стремился помочь ребятам
«спуститься с облаков на землю» и увидеть настоящую
романтику жизни. Это стремление характерно и для
других книг Богданова о пионерах. В повести «Три беглеца»
(1926) он высмеивает ребят, которым наскучили
повседневная жизнь и простые дела пионеров и которые
задумали отправиться на подпольную работу за границу.
«Партея слабодных ребят» (во втором издании
«Партия свободных ребят», 1925 г.) показывает путь
деревенских детей от анархической «партеи» с
туманно-революционными целями к организации настоящего
пионерского отряда.
Конечно, сейчас мы не можем полностью присоеди-
248

вести и веселые походы и лыжные вылазки. Но и здесь
нет ни одного запоминающегося образа.
Жизни пионеров посвятил ряд рассказов и А.
Кожевников, но они не выдерживают никакого сравнения не
только с его полными жизненной правды рассказами о
беспризорных, но и с рассказами о пионерах Богданова и
Рыжова. В рассказе А. Кожевникова «Аэроплан-звено»
(1925), так же как у Н. Богданова, показаны пионеры,
осуществляющие смычку города с деревней, но это не
живые ребята, а схематические фигурки, наделенные
стандартным ассортиментом пионерских качеств. В рассказе
«Неугомонный» (1926) сирота-подкидыш, вернувшись на
родину, вступает в единоборство со всей деревней и
поучает взрослых, как «вгонять революцию». Очень близок
к пионерской теме и рассказ А. Кожевникова «Сам себе
делегат» (1925). Героем этого рассказа является
деревенский мальчик Афонька, который пробрался на
сельскохозяйственную выставку, а вернувшись, стал проводить в
жизнь то, что там видел: сагитировал деревню сообща
выстроить мельницу, а затем и организовать коммуну.
Л. Гумилевский тоже нависал в это время ряд
рассказов из жизни деревенских пионеров. В рассказе
«Некоторые случаи из жизни Гриньки» (1925) он повествует о
том, как деревенский пионер выследил кулаков,
собиравшихся убить селькора, как он заставил отца посеять
пшеницу раньше установленного стариками срока, благодаря
чему повысился урожай, и как деревенские пионеры в
одно лето перевернули всю жизнь деревни. Все это мало
правдоподобно, и действительность показана очень уж
упрощенно. Но этот рассказ Л. Гумилевского
примечателен тем, что в нем впервые в детской литературе
появляется советский учитель. Босой и оборванный, он
пешком отправляется в город за семенами для школьного
огопода, а весь урожай отдает на нужды школы.
О деревенском пионере идет речь и в рассказе П. За-
мойского «Озорник-шатущий» (1926), где хулиган и
озорник Фонька вдруг, как по мановению волшебного
жезла, превращается в лучшего пионера. В этом
рассказе ясно чувствуется, что П. Замойский, прекрасно
знавший жизнь старой деревни и описавший ее в ряде
хороших рассказов, таких, как «Деревенская быль», еще
неясно представлял себе новую жизнь крестьян.
251

Таким образом, основной темой пионерской
литературы 20-х годов была работа пионеров в деревне. Жизнь
городских пионеров, их работа зимой в школе почти не
нашли отражения в литературе.
Многие рассказы и повести о пионерской жизни
представляют собой лишь как бы иллюстративный материал
к отдельным пунктам пионерских инструкций. Типичный
образец такой беллетризованной инструкции
представляла собой, например, повесть Е. Бобинской «Пионеры в
лагере» (1925). В ней рассказано и о том, как ребята
помогли крестьянам убрать сено перед надвигающейся
грозой и как они, первыми заметив повреждение на
плотине, помогли исправить его и спасли деревню от
наводнения, и о том, как они вели пропаганду, разъясняя
преимущество колхозов перед индивидуальным хозяйством, и
как они организовали в деревне клуб и библиотеку.
Казалось бы, все это могло быть интересно. Но
вместо изображения подлинной жизни в книжке, по существу,
лишь описываются предусмотренные инструкцией формы
работы, да и язык повести мало чем отличается от языка
инструкции. Получается бледно и скучно, хотя автор для
занимательности вводит в повесть приключение трех
пионеров на безлюдном острове.
Гораздо интереснее книга Б. Бобкинса и К. Булкина
(Б. Ивантера и Н. Булатова) «Лагерные приключения»
(1928), хотя по самому замыслу своему она носит
характер беллетризованного пособия по организации работ в
лагере и даже снабжена многочисленными чертежами
самодельного оборудования.
Написанная в виде дневника пионера и
проиллюстрированная забавными рисунками, как будто
нарисованными мальчиком — автором дневника, книга местами очень
верно, а главное, смешно и весело передает впечатления
ребят и рисует характерную для того времени
обстановку жизни лагеря.
Ребята приехали в совершенно пустой и даже неот-
ремонтированный дом и спали сначала на голом полу.
Привести в порядок и оборудовать помещение
предстояло им самим. Но первоначально они не испытывали в
этом никакой потребности.
«Первую ночь было очень удобно спать. Почему-то
доски были довольно мягкие и холодно не было. Все три
252

Николая в один голос говорили, что спать на полу лучше,
чем на кровати: во-первых, падать некуда, во-вторых,
места больше и, в-третьих, еще что-то».
Но двух ночей оказалось достаточно, чтобы ребята
убедились в противоположном.
«Сегодня все три Николая молчат, но Котя Брыкин
определенно заявляет, что на самых твердых постелях
лучше спать, чем на самых мягких досках. И вообще он
против.
Девочки пищат так, что даже противно. Зачем-то им
понадобились столы, стулья, шкафчики. Насчет столов я
согласен, стулья тоже, может быть, нужны. Но я против
шкафчиков. Долой шкафчики, да здравствует новый
быт!»
Это противопоставление нового быта шкафчикам и
нейтральная позиция, очевидно занятая руководством
лагеря в спорах пионеров по этому вопросу, очень
характерны для 20-х годов.
Но вот ребята все же приходят к выводу, что
оборудовать лагерь необходимо, так как «будет позор, если
колхозники увидят, что из города приехали такие
неорганизованные пионеры». Они решают изготовить все сами,
и... тут начинается написанная от имени мальчика
инструкция, как самим сделать кровать, стул, стол.
Затем ребята отправляются в колхоз, чтобы устроить
там детскую площадку и клуб, и опять следует описание
того, как сделать оборудование для этого клуба.
Написанная молодыми и неопытными авторами, эта
книга о пионерах все же была много лучше других.
Здесь чувствуется уже и знание быта пионеров, и
понимание их переживаний и настроений. Прочтя эту книгу,
можно довольно конкретно представить себе жизнь
пионерского лагеря того времени. Но и в ней нет
индивидуальных характеров советских ребят.
Нет типических образов и в очень оригинальной и
увлекательной повести И. Грязнова «Искатели мозолей»
(1928), хотя попытка создать такие образы в ней явно
ощущается.
На страницах повести мы встречаем и юного
изобретателя, мастера на все руки, Архипелажку, и боевую
пионерку Эльдитку, которая не боится ни привидений, ни
бандитов и всегда, как говорится, «сухой выходит из во-
253

ды», есть здесь и бесшабашный бродяжка Жека и
отъявленный хулиган Карнаушка, которых пионеры
перевоспитывают. Но все это опять лишь схемы, наделенные
определенными опознавательными признаками, а не живые
образы советских ребят.
Написана повесть, как и «Лагерные приключения»
Бо'бкинса и Булкина, в виде дневника, но дневник этот
пишет не один пионер, а несколько, поочередно. Впрочем,
это последнее обстоятельство никак не проявляется ни в
стиле, ни в языке, так как все персонажи книги говорят
на одном и том же полублатном жаргоне, который был
очень распространен в те годы среди ребят и который
Грязнов, как и многие другие авторы книг о советских
детях, счел своим долгом воспроизвести с
фотографической точностью. И все же «Искатели мозолей» выгодно
выделяются на фоне остальных книг о пионерах,
написанных в 20-е годы. В этой повести есть и идея, и вымысел, и
мечта. В ней есть обобщение жизненных явлений, а не
натуралистическое копирование их.
Пионеры в повести Грязнова занимаются не
оборудованием своего лагеря, не устройством детской
площадки, не постановкой спектаклей. Дело, которому они
отдают весь свой летний досуг, все свои силы и
помыслы, поистине грандиозно. Пионеры задумали построить
на маленьком песчаном островке детский городок с
глинобитными домами, садами и рощами, цветниками,
площадками для игр, птичником, зоопарком, музеем.
Береговая линия острова, обсаженная деревьями,
должна была изображать контур грандиозной фигуры
Ленина, и всему этому гигантскому строительству,
создаваемому в память Ленина, ребята дают название Ленин-
строй.
Эта мечта ребят хорошо подслушана и увлекательно
показана. Кажется вполне естественным, что им удалось
не только привлечь сотни безнадзорных ребят, забывших
ради нее все шалости и хулиганство, но и заставить
проникнуться сочувствием к затее ребят все взрослое
население городка. А раз так — мечта становится
осуществимой, воплощается в жизнь. Борьба ребят за
осуществление этой мечты и составляет сюжет повести.
В ней много еще нежизненных ситуаций,
неправдоподобных приключений, чудесных совпадений и неожидан-
254

ных спасений, но вместе с тем в /повести есть подлинная
романтика коллективного труда, которой тщетно
пытались насытить свои произведения авторы
многочисленных повестей и рассказов о пионерах.
Этим объясняются большой успех книги у ребят и
горячие споры, вызванные ею среди педагогов.
Романтика труда, социалистическое отношение к
труду— не рассудочное, а глубоко эмоциональное, которым
проникнута повесть, — делало ее очень увлекательной и
чрезвычайно актуальной и ценной в воспитательном
плане. Но характерно, что, по-видимому, не надеясь на
увлекательность этой романтики, автор искусственно внес в
повесть ряд атрибутов старой дешевой приключенческой
литературы: тут и борьба юных героев с бесчеловечными
бандитами, стремящимися разрушить Ленинстрой, и
грозящая бесстрашной девочке ужасная гибель от руки
злодеев, и ее чудесное спасение, и разговор,
подслушанный ночью на кладбище, и бешеная скачка
верхом и т. д.
«Природе ребенка свойственно стремление к яркому,
необычайному, — писал Горький ,в статье, направленной
против педантов, засушивавших и оскучнявших детскую
литературу.— Необычайным и ярким у нас в Союзе
является то новое, что создает революционная энергия
рабочего класса. Вот на этом необходимо закреплять
внимание детей, это должно быть главнейшим материалом
их социального воспитания» К
Требуя, чтобы детская книга рассказывала о
необычайном, романтическом, Горький указывал, что писатель
должен находить это необычайное не за пределами
действительности, ав ней самой.
Это требование является решающим в определении
водораздела, отделяющего детскую литературу
социалистического реализма от литературы
псевдоромантической.
По одну сторону этого водораздела оказываются «От
моря до моря» Тихонова, «Красный бакен» Григорьева,
«Р. В. С.» и «Школа» Гайдара; по другую —
«Макар-следопыт» Остроумова, «Красные дьяволята» Бляхина.
1 Сборник «М. Горький о детской литературе». М., Детгиз, 1958,
стр. 119.
255

По одну сторону— «Ташкент— город хлебный»
Неверова, рассказы о беспризорных А. Кожевникова,
«Республика Шкид» Пантелеева и Белых, «Портрет» и «Часы»
Пантелеева; по другую — «Приключения Сеньки Жох»
Саркизова-Серазини.
Этот же водораздел отделяет подлинно
реалистические произведения от натуралистической литературы
факта, лишенной всякого элемента вымысла и
поэтического воображения, неспособной подняться до
художественного обобщения.
Здесь по одну сторону схематические рассказы о
дореволюционной жизни трудящихся Никифорова, Накоряко-
ва, Лариной, и с другой стороны — рассказы
Серафимовича, Житкова, «Берко-кантонист» Григорьева,
«Таня-революционерка» Верейской. Конечно, было множество
произведений, в которых элементы ложной романтики
или ползучего натурализма сочетались с
реалистическими тенденциями, но водораздел был именно таков.
Как мы видели, для детских писателей 20-х годов
наиболее трудным оказалось создание подлинно
реалистических произведений о мирной, трудовой жизни
советских людей, детей и взрослых.
Характерно также, что, в то время как о детских
домах для беспризорников были созданы такие ценные
повести, как «Республика Шкид» и «Часы», о советской
трудовой школе нормального типа не было написано
ничего.
В эти годы не было создано ни одного подлинно
ценного произведения и о жизни пионеров. Не нашла
отражения в детской литературе тех лет и повседневная
трудовая жизнь советского народа.
Вот почему опубликованное 23 июля 1928 года
постановление ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по улучшению
юношеской и детской печати», отмечая, что «в детской и
юношеской книге имеется ряд достижений», в то же
время констатирует:
«В работе по созданию детской литературы,
соответствующей задачам коммунистического воспитания,
сделаны лишь первые шаги; наиболее отрицательными
сторонами детской книжки все еще является:
неудовлетворительность освещения и прямой обход социальной
темы...»
256

XIX
В постановлении ЦК ВКП(б) указывалось также, что
«необходимо создание популярной научной и
технической литературы, дающей молодежи познания по
основным вопросам естествознания и техники».
Книг познавательного характера в эти годы
издавалось для детей очень много. Это вызывалось жизненным
требованием эпохи — вооружить подрастающее
поколение серьезными знаниями.
Особенно большое место в литературе для детей в
связи с задачей политехнизации школы занимают книги по
технике и описанию процесса производства различных
предметов.
Тематика их была очень разнообразна: книги по
истории изобретений, об устройстве всевозможных
механизмов, о добыче ископаемых, о металлургии,
металлообрабатывающей и машиностроительной промышленности, о
производстве предметов потребления и продуктов
питания, о транспорте и средствах связи, о важнейших
новостройках— Мурманской железной дороге, Волховстрое.
Но большинство этих книг как по разрешению темы,
так >и по форме изложения не представляли собой ничего
качественно нового. Многие из них были просто
пересказом иностранных источников, на что прямо указывалось
в подзаголовке: «Книжка с картинками о паровозе» (по
Чайвертс-Девису), «Часы и сердце» (по Бергелю) и т. п.
Другие были оригинальны, но не шли дальше
добросовестного описания достижений техники или процессов
производства. Делались и попытки беллетризации.
Очень распространены были сюжетные рассказы о
судьбе какого-нибудь мальчика, попавшего на завод или
фабрику. Это давало автору повод бегло познакомить
читателя с тем, что мальчик там видел.
«Митя-гребеночник», «Вася-кожевник»,
«Ваня-металлист», «Степан-химик» — все эти мальчики были на одно
лицо, сюжет наскоро сфабрикован с целью показать
производство, а описание производства превращалось в
перечень отдельных операций и машин.
Этим недостатком страдало большинство
«производственных книг» того времени. О трудь людей в этих
книжках говорилось в том же плане, как о работе механиз-
] у Советская детская литература
257

мов: сверлильный станок сверлит отверстия, рабочий
вставляет заклепки. Труд людей разных профессий
назывался, но не показывался.
Излюбленным приемом при беллетризации
«производственных книг» было также введение одного или
нескольких юных героев, совершающих экскурсию по объекту, с
которым автор желал познакомить детей-читателей.
На этом приеме были построены не только халтурные
книжечки безыменных авторов, но и большинство книг
для детей такого известного в то время популяризатора,
как П. Рымкевич. Его «Полчаса в Нью-Йорке»,
«Путешествие по воздуху», «Пароход-городок» — все это
описание экскурсий, совершаемых безликими детьми,
причем иногда, как, например, в рассказе «Пароход-город»,
герой совершает свою экскурсию во сне.
На том же принципе построена и книжка П. Сурож-
ского «На Волховстрое», где описана экскурсия на Вол-
ховстрой пионерского отряда. В этом рассказе есть
некоторые детали пионерского быта. Но при всей
актуальности темы этим, в сущности, ограничивается в нем
элемент нового. Герои рассказа лишены индивидуальности,
роль их сводится к тому, чтобы задавать вопросы и
выслушивать скучные ответы экскурсовода.
Действительность никак не преломляется через их восприятие.
Между тем роль юного героя в познавательной книге
заключается именно в том, что сложные явления
действительности, преломляясь через его восприятие, становятся
понятнее его сверстнику-читателю.
Без этого условия книги такого рода принципиально
не отличались от построенных на том же приеме
познавательных книг первой половины XIX века, вроде
«Прогулки с детьми по Петербургу» В. Бурнашова (Бурьянова).
На этом фоне выгодно выделяются книги для
маленьких Н. Смирнова и Чичаговых: «Ахмет в Москве» (о
Моссовете), «Егор-монтер» (об электричестве), «Каждый
делает свое дело» (о разных профессиях), написанные
более живо, хорошим, чистым языком.
В эти годы мы можем наблюдать, как юные
персонажи, вводимые для занимательности в «производственные
книги», из созерцателей и вопрошателей постепенно
превращаются в действующих лиц. Типична в этом
отношении книжка В. Шкловского «Путешествие в страну кино».
25&

С. Г. Розанов.
Фотография. 1929 г.
Русский мальчик, попавший в Америку, знакомится в
Лос-Анжелосе с техникой производства кинофильмов.
Хотя этот мальчик тоже не обладает еще индивидуальным
характером, но у него уже есть эмоциональное отношение
к происходящему, он не только спрашивает, но и
реагирует на то, что видит, реагирует не только словами, но и
действием.
Решающий шаг на пути превращения вводного пер-
17* 259

Am
сонажа
«производственной книжки» в ее подлин-
ЖрмМШ 1ЮГ0 геР°я был сделан
С. Розановым в его
«Приключениях Травки» \
книге, выдержавшей
множество изданий и недавно
вновь переизданной Дет-
гизом.
Сюжетом рассказа
Розанова «Приключения
Травки», написанного с
целью познакомить
маленьких детей с
транспортом и всевозможными
видами связи, служили
приключения мальчика
Травки, потерявшего
родителей. В этой повести уже
есть живые образы —
папы и самого мальчика.
Потерявшийся мальчик
встречает во время своих скитаний множество хороших,
отзывчивых людей. Мир людей и их взаимоотношения
преломлены через восприятие маленького ребенка, и в
этом большая удача Розанова. Но он не сумел
использовать этот прием, вводя своего героя в мир техники.
Впечатления Травки он не только пополняет впечатлениями
его папы, который, разыскивая сынишку, тоже
пользовался различными видами транспорта и связи, но и вводит
длинные авторские объяснения действия и устройства
всевозможных аппаратов (телеграф, телефон и т. п.).
Получается это, например, так: взволнованный папа
прибегает на телеграф послать телеграмму о пропаже
ребенка. Телеграфистка берет из его рук телеграмму, и
тут начинается детальное описание телеграфной техники:
«Она подошла к маленькому столику, на котором
стояло колесо. На колесе, как на катушке, была
намотана узкая полоска бумаги. Около колеса были круглые
металлические коробки и медная полоска с деревянной
Обложка книги С. Розанова
«Приключения Травки». 1929 г.
Художник А. Могилевский.
1 С. Розанов. Приключения Травки. М.—Л., Гиз, 1928.
260

3&#
ручкой. Телеграфистка
взялась за деревянную
ручку и начала
выстукивать: цик, цик-цик, ции-
ииик-цик, цик-цик-цик.
По проволоке, которая
на высоких столбах вдоль
железной дороги, быстро-
быстро побежали
невидимые электрические искры,
быстрее поезда, быстрее
автомобиля, быстрее
аэроплана, быстрее ветра. На
железнодорожной
станции, где сидела другая
телеграфистка и стоял
такой же телеграфный
аппарат, с катушки поползла
бумажная лента. На ней
стояли точки и черточки.
Это электричество,
посланное телеграфисткой
из Москвы, нажимало маленькое перышко, и перышко
ставило на ленте черточки и точки...» и т. д.
Можно с уверенностью сказать, что читатель,
взволнованный судьбой Травки, читатель, которому не терпится
узнать дальнейшее развитие сюжета, этого описания
читать не станет. Ему оно не нужно. А прочтет это описание
лишь тот, кто равнодушен к героям повести, но
интересуется техникой. А такому сюжет не нужен.
Следовательно, и здесь, несмотря на все достоинства
книги, автору не удалось достичь органического единства
сюжета и познавательного материала. Сюжет все же
является в ней как бы приятным гарниром к «корню науки»,
но сам этот «корень» часто остается сухим и даже
безвкусным.
Теме техники посвящены в эти годы и некоторые
рассказы С. Григорьева — например, рассказ «Сигналы
великанов» '. Читая его, чувствуешь, что он написан ради
Иллюстрация к книге С. Розанова
«Приключения Травки». 1929 г.
Художник А. Могилевский.
1 С. Т. Григорьев. Сигналы великанов. Рассказы. М.—Л.,
Гиз, 1925.
261.

того небольшого познавательного материала по технике,
который в нем заключен. И загадочное название, и
таинственные имена— Максвелл, Марсиана, Паульсен,
принятые ребятами, и вся обстановка тайны нужны лишь для
того, чтобы привлечь внимание юного читателя к
самодельной радиостанции, которую смастерили из всякого
хлама герои рассказа, и вызвать у ребят желание
последовать их примеру. На это указывает и приложенный в
конце книги чертеж искрового радиотелеграфного
передатчика и приемника.
Но ни этот чертеж, ни увлекательный сюжет не помо
гают читателю понять устройство аппарата, потому что
его описание дано сухо и бегло, вне связи с сюжетом.
В рассказе «Рукастая машина», вошедшем в тот же
сборник, Григорьеву в большей степени удалось достичь
связи познавательного материала и сюжета. В этом
рассказе действуют уже не схемы людей, а
индивидуальности с психологически обоснованными взглядами и
поступками.
Речь в рассказе идет о наборной машине — линотипе,
«разумные» действия которого кажутся мальчишке —
подручному наборщика — сверхъестественными. Весь
сюжет держится на отношении к линотипу увлеченного
«разумной машиной» мальчика и противника новой
техники мастера Чернова.
Мальчику обязательно хочется узнать, как устроена
машина. Его интерес передается читателям, и они,
наверное, постараются прочесть описание устройства
линотипа. Но сделать это им будет нелегко: как только речь
заходит о технике, живое повествование обрывается, язык
персонажей лишается не только индивидуальной, но и
вообще разговорной интонации, становится сухим и
бесцветным.
Чтобы уяснить, в чем крылась здесь сущность неудачи,
интересно сравнить упоминавшиеся выше книги с
изданным в 1928 году первым рассказом М. Ильина — «Завод
в кастрюле».
Этот рассказ написан от лица мальчика-подростка,
который рассказывает о себе. Но, в отличие от других
«производственных книг», мальчик здесь не введен для
занимательности, а является подлинным героем
произведения.
262

Сюжет построен не на его приключениях или
странствиях, во время которых он попутно знакомится с тем
или иным разделом техники производства, а на исканиях,
опытах, успехах и неудачах юного экспериментатора,
который пытается сам сделать всевозможные вещи — крем
для обуви, мыло, краску для ткани. При этом он
сталкивается с множеством препятствий и совершает ряд
оплошностей и промахов, знакомых каждому юному
изобретателю. Кухарка не разрешает ему варить нужные
снадобья на плите, а когда он все же добрался до этого
«алтаря науки», скипидар в жестянке загорается,
мыльная пена убегает из банки на плиту, кухаркин платок,
вместо того чтобы приобрести прелестную яркую окраску,
оказывается испорченным.
Все это показано правдиво и жизненно. Мальчик
живет на страницах книги, увлеченно работает, приходит в
отчаяние от неудач и вновь окрыляется надеждой,
настойчиво и упорно борется и наконец добивается успеха.
И вместе с ним проходят все перипетии борьбы юные
читатели рассказа, и для них вопросы техники производства
мыла или гуталина становятся столь же важными и
животрепещущими, как и для героя книги.
Несмотря на внешнее сходство с разбиравшимися
выше рассказами, посвященными науке и технике, рассказ
Ильина принадлежал к совершенно иному направлению
в научно-популярной литературе, решал вопросы
популяризации науки иным путем.
Это был путь создания такой научной книги, которая
захватывала не только ум, но и чувства и
воображение читателя и увлекала его не искусственно
вплетенной занимательной фабулой, а самим научным
материалом. А научный материал — будь это изобретение или
просто техническое приспособление — мог стать
волнующим, оказаться способным будить чувства лишь в том
случае, если он был показан как объект большой и
важной борьбы. И тут не нужно было никакой придуманной
фабулы, никаких вводных героев. Самая борьба
становилась подлинным сюжетом произведения, а ее участники—
подлинными героями его.
Именно так были написаны книги по истории техники
Б. С. Житкова и пришедшего вслед за ним в детскую
литературу М. Ильина,
264

М. Ильин (Илья Яковлевич Маршак), так же как и
Б. С. Житков, был инженер по образованию, он так же
досконально знал и любил ту науку, которую стремился
сделать достоянием детей, но он, в отличие от Житкова,
все свое творчество посвятил популяризации науки.
В 20-е годы основной темой произведений Ильина для
детей были происхождение вещей и история
материальной культуры.
Многие из его книг, написанных в те годы и
посвященных этой теме, прочно вошли в золотой фонд детской
литературы.
Стиль произведений Ильина, метод изложения, язык,
интонация — все это совсем не похоже на произведения
Житкова. Но принцип, положенный в их основу, у обоих
писателей один. Это — увлекательность самого
научного материала, без привнесения
какого бы то ни было развлекательного
момента, без введения той, по выражению Ильина,
«профессорской собаки», которая лает, когда читателю
надоедает слушать профессора.
Книги Ильина «Черным по белому», «Солнце на
столе», «Который час?»' рассказывают детям многовековую
историю окружающих их предметов повседневного
обихода: историю книги, историю лампы, историю часов,
открывают им в самых привычных обыденных предметах
массу неожиданного, нового, увлекательного.
И именно потому, что все эти предметы самые
обычные и простые, так поражает рассказ об огромном
количестве усилий, мысли, изобретательности, труда, которые
пришлось затратить человечеству на протяжении многих
веков, чтобы создать эти предметы.
Самый факт, что все эти вещи существовали не всегда,
уже является для ребенка важнейшим открытием. Ему
кажется немыслимой жизнь людей без этих самых
необходимых предметов. Да она и действительно немыслима
в современных условиях. Но разве эти условия всегда
были такими?
Для того чтобы показать историю возникновения и
развития той или иной вещи, Ильин ведет ребенка в глубь
1 М. Ильин. Который час? Солнце на столе. М.—Л., Гиз,
1927; Черным по белому. М.—Л., Гиз, 1928,
264

М. Ильин.
Фотография. 1920 г.
веков. Читатель книг Ильина войдет с ним и в пещеру
первобытного человека, и в средневековый замок, и в
старинный монастырь. Он побывает в Египте и Ассиро-Ва-
вилонии, в древнем Риме и Греции. Он будет осматривать
памятники далекой старины, расшифровывать надписи
на могилах восточных царей и рисунки, нацарапанные на
кусочках коры североамериканскими индейцами.
Каждую вещь на каждом этапе ее развития Ильин
рассматривает в тесной взаимосвязи с породившими ее,
исторически сложившимися условиями жизни, показы-
265

№вает внутренние
противоречия, делающие
необходимым и неизбежным ее
дальнейшее развитие. Это
чрезвычайно важно для
формирования у ребенка
диалектического
мышления.
«Есть люди, которые
думают, что каждое
изобретение — дело одного
человека, — говорит
Ильин в начале своей книги
«Солнце на столе». —
Взял, скажем, Эдисон и
выдумал электрическую
лампочку. На самом же
деле Эдисон был только
одним из многих в деле
изобретения лампы...»
«Если бы мы сравнили
старинную масляную
лампу, которая напоминала
чайник, с нашей
электрической лампочкой, мы не
нашли бы между ними никакого сходства. А между тем
от этого уродливого чайника к лампочке «Осрам» ведет
длинный ряд превращений, длинная цепь небольших, но
важных изменений. Тысячи изобретателей в течение
тысяч лет трудились для того, чтобы сделать наши лампы
ярче и лучше».
А дальше шаг за шагом показан этот упорный
тысячелетний труд. Читатель видит, как сначала медленно,
будто ощупью, продвигался вперед человек, не вооруженный
точными знаниями, как он был слаб и беспомощен и как
потом, овладевая наукой, он все более и более
совершенствовал технику, создавая себе всё лучшие условия
жизни и труда, как довел ее до настоящего могущества.
В этом непрерывном движении вперед,
преодолевающем все препятствия, в этом росте могущества человека и
заключается романтика книг Ильина, их пафос.
Громадным достоинством этих книг является их историческая
Обложка книги М. Ильина
«Черным по белому». 1927 г.
Художник Н. Лапшин.
2<)6

КОТОРЫЙ
ЧАС?
конкретность.
Технический прогресс в них
неразрывно связан с
исторической эпохой, с уровнем
науки и культуры, с
образом жизни различных
классов общества в ту или
иную эпоху.
В сущности, можно
сказать, что основной
темой, над которой работал
Ильин с самых первых
шагов своей литературной
деятельности, была горь-
ковская тема «Как
человек стал великаном».
Можно предположить
даже, что такая
формулировка темы, которую
Горький считал одной из
важнейших тем детской
литературы, была найдена
им под впечатлением
книг Ильина.
В то же время в
произведениях Ильина все более четко начинают
обозначаться политическая тенденция и актуальность. В этом
отношении очень характерны «Дело о растрате» и «Желтый
крест». «Дело о растрате» (1929) —это книга о
рационализации производства, о научной организации труда, об
экономии, о стандартах. Несмотря на то, что автору
приходится пользоваться примерами из опыта
промышленности США, как наиболее в то время индустриально
развитой страны, через всю книгу проходит мысль, что
подлинно рациональная организация производства возможна
только в социалистическом государстве. В
капиталистических же странах она проводится лишь в той мере и в
той форме, которая выгодна фабрикантам.
В очерке «Желтый крест» (1929) Ильин рассказывает
о том, как завоеванное трудом десятков поколений
могущество науки и техники в руках капиталистов
превращается в смертоносное химическое оружие, несущее ги-
Обложка книги М. Ильина
«Который час?». 1927 г.
Художник Н. Лапшин.
267

бель миллионам людей. Политическая актуальность
темы, наглядность приводимых автором примеров, острота
сопоставлений и ярко выраженная политическая
тенденция позволяют нам рассматривать эти книги как
провозвестников того нового направления в творчестве Ильина,
которое в полной мере проявилось позже в «Рассказе о
великом плане» (1930).
В этом произведении Ильина подлинная научность,
свойственная уже его первым книгам по истории
материальной культуры, органически сочеталась с
публицистической страстностью.
Книги Б. Житкова и М. Ильина положили начало
новому виду литературы, которую М. Горький позднее
определил как научно-художественную. Отличительной
чертой этой литературы являлось сочетание подлинной
научности материала с формой художественного
произведения, силой своих образов глубоко захватывающего не
только разум, но и чувства и воображение читателя.
Одним из лучших произведений этого рода была и
книга Е. Данько «Китайский секрет» (1929). Созданная
на основе большого исторически достоверного материала,
эта история фарфора написана как цепь связанных
между собой биографий ученых-изобретателей, как эпопея их
исканий и открытий. В книге Данько за судьбой каждого
изобретения видна судьба человека, его стремления и
страсти, его борьба, мечты и... его трагедия. Трагедия,
неизбежная во времена, когда талант и гений ученого были
поставлены в зависимость от каприза честолюбивых и
невежественных деспотов и меценатов.
И так же, как произведения Житкова и Ильина,
«Китайский секрет» Данько — книга подлинно
художественная, богатая не только обильным и добротным научным
материалом, но и большими чувствами, книга, полная
любви и ненависти, страстно зовущая к борьбе.
Именно эта черта советской научно-художественной
литературы отличала ее даже от лучших
научно-популярных книг прошлого, многие из которых переиздавались
для детей в эти годы и также играли немалую роль в
воспитании молодого поколения.
Среди таких переизданий особенного внимания
заслуживают книги по физике, математике, астрономии и
технике известного популяризатора Я. И. Перельмана.
268

Е. Данько.
Фотография. 1933 г.
Некоторые из его книг о занимательной науке
выдержали в эти годы по пять, шесть и даже восемь изданий.
Насколько значительна была работа Перельмана,
ярко показывает приводимое ниже предисловие, написанное
К. Циолковским к шестому изданию книги Перельмана
«Межпланетные путешествия»:
«В 1903 году в петербургском ежемесячном журнале
«Научное обозрение» (№ 5) появилась моя математиче-
269

екая работа о ракетном снаряде для заатмосферного
летания: «Исследование мировых пространств реактивными
приборами». Журнал был мало распространенный и
скорее философский и литературный, а никак не технический.
Поэтому, кроме немногих иностранцев, никто моей
работы не заметил. После торжества авиации я получил
возможность возвратиться в печати к затронутой теме: в
1911 —1912 годах была опубликована в «Вестнике
воздухоплавания» моя новая работа под тем же заглавием.
Она содержала резюме первой работы и значительное ее
развитие. Работа обратила на себя внимание
специалистов, но широким кругам читателей идеи мои стали
известны лишь с того времени, когда за пропаганду их
принялся автор «Занимательной физики» Я. И. Перельман,
выпустивший в 1915 году свою популярную книгу
«Межпланетные путешествия». Это сочинение явилось первой
в мире серьезной, хотя и вполне общепонятной книгой,
рассматривающей проблему межпланетных перелетов и
распространяющей правильные сведения о космической
ракете. Книга имела большой успех и выдержала за
истекшие 14 лет пять изданий. Автор давно известен
своими популярными, остроумными и вполне научными
трудами по физике, астрономии и математике, написанными
к тому же чудесным языком и легко воспринимаемыми
читателями.
Горячо приветствую появление настоящего, шестого
по счету, издания «Межпланетных путешествий»,
пополненного и обновленного сообразно продвижению этой
проблемы новейшими исследованиями» 1.
Трудно найти более убедительное доказательство той
громадной пользы, которую принесла работа Я. Перель-
мана — этого видного и талантливого популяризатора.
Безусловно, содержательны и полезны были и книги
таких популяризаторов научных знаний, как П. А. Рым-
кевич, В. Рюмин и ряд других. Но все же даже самые
удачные из этих книг нельзя причислить к
научно-художественным, так как в них была наука, но не было
искусства, было умелое, живое изложение, но не было
поэтического образа и обращены они были лишь к
разуму, но не к чувству читателя.
1 Я. И. Перельман. Межпланетные путешествия. Изд. 6-е.
Л., «Прибой», 1929.
270

XX
В научно-художественной и научно-популярной
детской литературе 20-х годов, наряду с книгами,
посвященными вопросам техники, производства, строительства,
большое место занимают природоведческие книги.
После революции популярная литература о природе,
освободившаяся от оков религии и призванная бороться
против нее, становится небывало смелой, боевой,
воинственной.
Характерной чертой советской природоведческой
литературы уже на этом этапе является стремление
познакомить детей с новейшими и наиболее прогрессивными
научными теориями.
Издаются очерки о происхождении жизни на Земле, о
строении Вселенной, о теории эволюции, о влиянии среды
и условий жизни на организм, биографии Дарвина,
Галилея, Джордано Бруно с изложением их учений.
Интересна серия книг доктора Г. Я. Брука: «Откуда и
как произошли животные и растения», «История нашей
планеты», «Чарлз Дарвин и его учение». Написанные
хорошим языком, с толковым и ясным изложением теорий,
эти книги радовали серьезным, уважительным
отношением к юному читателю, которому автор стремится дать
подлинную науку, и полемической заостренностью,
направленной против религии.
Новой чертой природоведческой литературы для детей
в этот период является также стремление активизировать
читателя, побудить его самостоятельно заняться
изучением и наблюдением природы.
Этой цели служили и такие книги, как
«Химическая лаборатория любителя», «Химические
развлечения», «Занимательная химия» Рюмина и
многочисленные книги о занимательной науке Я. Перельмана.
Стремлением увлечь детей наукой, вырастить из них
исследователей, искателей, открывателей проникнуты написанная
для детей академиком А. Е. Ферсманом «Занимательная
минералогия» и книги пришедших в то время в детскую
литературу совсем еще молодых ученых-биологов
А. Н. Формозова и Н. Н. Плавилыцикова.
Приход в детскую литературу ученых — это тоже
знамение времени. Популяризацией науки занялись сами
271

А. Е. Ферсман.
Фотография. 1925 г.
ученые, краеведы, путешественники и охотники,
увлеченные наукой, вдохновленные романтикой исследований и
открытий. Не мудрено поэтому, что в их книгах,
независимо от жанра, в котором они были написаны, звучал
горячий призыв к юным читателям изучать и любить
родную природу. В этих книгах ощущается стремление
ввести молодых хозяев страны во владение ее огромным
богатством, научить их ценить и беречь это богатство.
Это было возрождение в природоведческой литературе
традиций таких писателей — ученых, путешественников
и краеведов, как Кайгородов, Арсеньев.
272

Изданные в эти годы очерки А. Формозова «Следопыт
на таежной тропе», «Следопыт на снежной тропе»,
«Следопыт-охотник», его маленькая повесть «Шесть дней
в лесах», рассказы Н. Плавильщикова «Лесное озеро»,
«Лесной кулик» и многие книги других авторов,
различные по стилю и художественному уровню, имеют
некоторые общие черты, характерные для эпохи.
Во всех этих книгах много собственных живых
наблюдений, достоверных научных сведений, все они
проникнуты большой любовью к родной природе и, несмотря на
присущую многим из них описательность и суховатость,
зовут юного читателя в природу, внушают ему
уверенность, что и он может сделать много интересных
открытий. Для всех этих книг характерна также вера в ум и
большие возможности ребенка-школьника, отношение к
нему, как к младшему товарищу и активному помощнику
в работе.
Типична с этой точки зрения повесть А. Формозова
«Шесть дней в лесах» (1924) о приключениях двух юных
охотников в глухих лесах Заволжья.
Герои повести блуждают по непроходимым лесным
дебрям, подвергаясь серьезным опасностям,
самостоятельно находят выход из очень трудных положений и с
увлечением наблюдают жизнь леса и его обитателей.
Рисуя этих мужественных и стойких юных
исследователей, автор как бы зовет читателей следовать их
примеру, твердо веря, что это им по силам.
Среди природоведческих книг тех лет очень много
рассказов о животных, адресованных маленьким школьникам
и дошкольникам.
Рассказы из жизни животных во все времена
издавались в большом количестве и всегда были любимым
чтением маленьких детей. Но огромное большинство этого
рода рассказов для маленьких в дореволюционные годы
писалось по литературным источникам, а не на основе
личных наблюдений. Темой их служили обычно
какие-либо исключительные случаи, показывающие ум и
сообразительность зверей, а не их повседневная жизнь.
Познавательного материала в них было не слишком много, да
и авторы их стремились не столько обогатить детей
конкретными знаниями о природе, сколько привить им
любовь и гуманное отношение к животным.
Jg Советская детская литература
273

дов в журналах «Воробей» и «Новый Робинзон», а затем
выходившие отдельными изданиями, сразу привлекли к
себе внимание и детей и педагогов.
Эти рассказы и сказки, интересные и доступные даже
совсем маленьким детям, были подлинно научны.
Научность их заключалась не только в том, что они давали
детям точные и достоверные сведения о животных, но и в
том, что эти сведения не были отрывочными и
разрозненными, как это обычно имело место в анималистической
литературе для детей, а показывали взаимосвязь и
взаимозависимость явлений. Такие веселые рассказы, как
«Кто чем поет», «Чьи это ноги?», «Чей нос лучше»,
помогали детям понять взаимодействие между средой и
организмом; маленькая сказочка о заблудившейся ласточке
«Лесные домики» рассказывала о различных видах
птичьих гнезд, смешной рассказ о неудачливом щенке
«Первая охота» знакомил детей с законом мимикрии
и т. д.
Это был новый подход к явлениям природы в книге
для детей, первая в истории детской литературы попытка
подвести детей к пониманию диалектических
закономерностей в жизни природы. И эта попытка блестяще удалась
благодаря тому, что Бианки не разъяснял детям эти
закономерности, а показывал их в действии в конкретном
жизненном проявлении или забавной сказочной ситуации.
В сказке «Чей нос лучше» (1924) маленький мухолов
сетует на свою горькую судьбу, наделившую его
крошечным клювиком, которым он вынужден целыми днями
ловить себе мошек на пропитание. В ответ на эти жалобы
другие птицы начинают хвастаться каждая своим носом,
демонстрируя его преимущество. Получается очень
забавная выставка носов. А мухолов должен решить — чей
же нос лучше?
В сказке «Чьи это ноги?» (1924) медянка заставляет
жаворонка узнавать зверей и птиц по ногам.
На таких же загадках построены и сказки «Кто чем
поет» (1924) и «Хвосты» (1927). И загадки эти
оказываются интересными и забавными, а отгадки столь
неожиданными, что совершенно увлекают читателя.
Ребенок вдруг узнает, например, что ноги не всегда
служат для ходьбы, что петь можно не только ртом, но и
ногами, шеей и даже хвостом; что хвосты узверейиптии
276

В. Бианки.
Фотография. 1926 г.
служат для самых неожиданных целей — могут быть
рулем, подпоркой, веслом и хлопушкой для мух, а клювы
заменяют самые разнообразные охотничьи и рыболовные
снасти. И форма их не случайна, а зависит от образа
жизни животного.
В этих сказках и сюжет и герой лишь слегка
намечены. Но большинство сказок и рассказов Бианки остро
277

сюжетны, и законы природы раскрывается в них в
процессе развития сюжета, играют решающую роль в судьбе
героя произведения. А героев своих произведений Биан-
ки умеет выбрать и нарисовать так, что маленький
читатель не может остаться равнодушным к их судьбе.
Главными героями всех произведений Бианки
являются звери. Но Бианки широко использ\ет прием
антропоморфизма. Животные у него, сохраняя во всей полноте,
точности и конкретности внешний облик, образ жизни,
повадки, свойственные своей породе, вместе с тем
очеловечены— наделены челозеческой речью, способностью
рассуждать и эмоциями.
Герои рассказов и сказок Бианки для маленьких —
это большей частью мелкие зверушки и птички, и в
отношении их правильнее было бы сказать, что они у Е}ианки
не «очеловечены», а скорее «оребячены», настолько их
рассуждения и чувства близки к детским.
Вот, например, маленькая ласточка-береговушка из
сказки «Лесные домики»
(1924) ,. Мы знакомимся с
ней в самом начале
повествования, когда она, как свой
ственно ласточкам этой
породы, носится «высоко над
рекой, над крутым
обрывом». Но тут же
оказывается, что ласточки не просто
носились, а «играли в
пятнашки» и что маленькая
героиня сказки была «такая
проворная: ее догнать
нельзя было — от всех
увертывается».
Этот незначительный
штришок сразу привлекает
к ласточке сочувственное
внимание ребенка-читателя.
И дальше, когда за этой Бе-
1 Во всех последующих
изданиях эта сказка носит название
«Лесные домишки».
"■^
^Л-<<Ш
'"ЛЪ/кугА •
Обложка книги В. Бианки
«Чей нос лучше». 1924 г.
Художник П. Бучкин.
278

ж
- Ш! я
г
Страница из книги В. Бианки
«Лесные домики». 19^4 г.
Рисунок А. Формозова.
реговушкои гоняется
страшный Чеглок-Сокол, когда
она, спасаясь от него,
залетает далеко от дома и, поняв,
что заблудилась, горько
плачет, не зная, где ей укрыться
на ночь, переживания
Береговушки настолько близки
ребенку, что он восприми
мает их, как свои
собственные, и глубоко обеспокоен
вопросом о ее ночлеге.
И благодаря этому
ребенок горячо принимает к
сердцу рассказ об устройстве
гнезд всевозможных птиц, у
которых ласточка ищет
приюта. В самом деле, разве
можно быть за нее
спокойным, если она останется
ночевать у Зуйка, когда у него
и дома-то никакого нет, а
яйца лежат прямо на песке,
или в устроенном на земле шалашике пеночки, на
который может наступить лошадь, или в зыбкой корзиночке
иволги, раскачивающейся на ветке березы?
Таким образом, маленький читатель, обеспокоенный
судьбой ласточки и поисками ночлега для нее, вместе с
ней осматривает множество гнезд и знакомится с их
обитателями. Получается нечто вроде своеобразной
экскурсии, с той разницей, что «экскурсант» здесь — не
равнодушный зритель, а герой рассказа, все чувства и мысли
которого захвачены осматриваемым предметом, то есть
содержащимся в сказке познавательным
природоведческим материалом. Сказочный сюжет и трогательный
образ маленькой героини не являются здесь «гарниром» к
научному содержанию, а органически связаны с ним,
образуя единую ткань научно-художественного
произведения.
Так же жизненны и научно точны яркие и трогатель
ные антропоморфизированные образы зверей и в других
сказках, рассказах и повестях Бианки: Мышонок Пик, ма-
279

ленькие лесные разведчики (птицы) — Красноголовый
воробей, утка Казарка из повести «На великом морском
пути». Их судьба глубоко волнует читателя, грозящие им
опасности тревожат его, их враги становятся его врагами,
друзья — его друзьями, и, мысленно становясь
участником их борьбы за существование, ребенок глубоко
заинтересовывается всеми деталями их образа жизни,
добывания пищи, самозащиты.
Антропоморфизм в рассказах и сказках Бианки не
противоречит реальному представлению о жизни
природы, а способствует более глубокому познанию ее.
Этого не понимала вульгаризаторская критика, в
течение доброго десятка лет яростно обвинявшая Бианки в
идеализме, в фантастике, в мистицизме, утверждавшая,
что его сказки путают представление детей о природе,
уводят их от действительности.
В рассказах и сказках Бианки животное, несмотря на
антропоморфизм, никогда не перестает быть самим
собой, не наделяется сложной человеческой психологией, не
проявляет в своей борьбе за существование
предусмотрительности, планомерности действий, свойственных только
человеку.
Подобных искажений, превращающих животное в
доподлинного человека, нет в рассказах и сказках Бианки
для маленьких.
Этим недостатком грешат отчасти первые повести
Бианки, предназначавшиеся для более старших детей:
«Мурзук» (1924), «Одинец», «Мохнач» (1927). Здесь у
животных проявляются и сообразительность, и глубина
чувств, и какое-то особое благородство,
противопоставляемое жестокости и корыстолюбию человека.
Во всем этом чувствуется более сильное влияние
таких образцов западной анималистической литературы,
как произведения Сетона-Томпсона и Г. Робертса. В
рассказах же и сказках для маленьких Бианки творчески
осваивает опыт этих художников, учится у них и в то же
время всегда остается верен традициям лучших наших
писателей-природоведов— традициям научной
достоверности, точности и конкретности в изображении природы.
Наиболее ярко верность Бианки этим традициям
проявилась в созданной им в эти годы своеобразной по
жанру и стилю книге «Лесная газета». Создавая ее, автор
280

М. Пришвин.
Фотография. 1934 г.
порой как нарушитель гармонии природы, расхищающий
и уничтожающий ее богатство, противопоставлялся
природе как ее враг. Образы таких людей характерны для
повестей Бианки, написанных в эти годы, как «Мурзук»,
«Одинец», «Бун», «Черный Сокол». Изображение людей
составляло в то время слабую сторону творчества
Бианки.
В рассказах и сказках Бианки, относящихся к
этому периоду, почти нет людей. В них он рисует лишь борь-
282

бу, взаимосвязи и взаимоотношения внутри животного
мира. Поэтому здесь эта слабая сторона не проявлялась.
Книги Бианки о природе являются ценнейшим вкладом
в советскую литературу для детей. Они обогащают детей
знаниями о природе, развивают их любознательность,
будят любовь к наблюдениям и исследованиям, учат
сопоставлять и сравнивать явления, искать их причины,
способствуют формированию у детей материалистического
мировоззрения.
В 20-е годы были изданы и первые рассказы для
детей М. М. Пришвина: в 1925 году сборник «Матрешка
в картошке», куда вошли рассказы «Матрешка в
картошке», «Щегол-турлукан», «Красная вырубка»,
«Воробей», «Еж», «Дергач и перепелка», «Куропатка»,
«Гусек», «Говорящий грач»; в 1928 году — «Рассказы егеря
Михал Михалыча».
Эти рассказы написаны со всем художественным
мастерством, присущим творчеству Пришвина, который
считал детей «самыми требо- ...,..,«
вательными и благодарными
читателями» и не мог
поэтому добиваться «детскости»
за счет упрощения и
снижения качества.
«Для меня частые мои
встречи с природой, — писал
он, — это именно
возвращение в свое детство, и в
рассказах для детей я пробую
смотреть на мир глазами
взрослого ребенка».
Это — очень точное
определение особенностей
рассказов Пришвина для детей.
Написаны все они от
лица взрослого рассказчика-
охотника, но в его восприя- ; =
тии природы столько детской
непосредственности и свеже- т А. п
г „ 1итульныи лист книги М. При-
СТИ, СТОЛЬКО ласковой дру- швина «Матрешка в картош-
жеской близости к каждой ке». 1925 г.
ЖИВОЙ ТВарИ, СТОЛЬКО Про- Художник А. Комаров.
283
yf^l
В1Шт»Ш!*£

стодушного юмора, что
действительно лирическим
героем этих рассказов
является как бы взрослый
ребенок.
Вот он принес из лесу
ежа и забавляется,
инсценируя для него лесную
обстановку:
«Когда стемнело, я
зажег лампу и...
здравствуйте, — ежик выбежал из-
под кровати. Он, конечно,
подумал на лампу, что это
луна взошла в лесу: при
луне ежи любят бегать по
лесным полянкам. Итак,
он пустился бежать по
комнате, представляя, что
это лесная полянка.
Я взял табуретку, закурил
и пустил возле луны
облачко, стало совсем как в
лесу, и луна, и облака, а
ноги мои были как
стволы деревьев и, наверное,
очень нравились ежику, он так и шнырял между ними,
понюхивая и почесывая иголками задники моих сапог».
Здесь непосредственное, эмоциональное отношение к
животному сочетается с точным знанием всех его
повадок, всех привычек и образа жизни. Наблюдая ежа в
комнате, автор одновременно видит его в естественных
условиях— в лесу. И маленькие читатели так хорошо
познакомятся с ежом, как будто они сами вместе с Пришвиным
не только забавлялись пойманным ежиком, но и
выслеживали его ночью на лесных полянках у тихо журчащего
ручья.
И так же прочно, как собственный опыт, как лично
виденное и пережитое, на всю жизнь запечатлеются в душе
ребенка все образы птиц и зверей из пришвинских
рассказов, картины русской природы и яркое ощущение ее
красоты.
Обложка книги М. Пришвина
«Рассказы егеря Михал
Михалыча». 1928 г.
Художник А. Самохвалов.
284

А. М . Горький в свое время определял особенность
творчества Пришвина, как «замечательное гармоническое
сочетание поэзии и знания, возможное только для
человека, который любит знать и в любви своей ненасытен».
Это определение полностью относится и к пришвинским
рассказам для детей. Конкретное и точное знание лежит
в основе поэтических образов в этих рассказах,
органически входит в них, неотделимо от них.
Вульгаризаторская критика обвиняла когда-то
Пришвина в том, что его произведения «безлюдны». Это было
нелепое обвинение. В рассказах Пришвина для детей
речь идет о природе и животных, но во всех них незримо
присутствует человек. Этот человек— рассказчик, от
имени которого ведется повествование, человек, полный
«родственного внимания к природе», рачительный,
заботливый хозяин, с радостью и любовью осматривающий свои
владения и стремящийся передать эту любовь и радость
детям — будущим хозяевам земли.
Как видим, в 20-е годы литература о природе
достигла очень высокого идейно-художественного уровня.
Пришедшие в детскую литературу талантливые писатели —
ученые краеведы и биологи, создали произведения,
которые и теперь переиздаются, пользуются большой
популярностью, произведения, на которые и в наши дни
равняются писатели, создающие книги о природе.
XXI
Из других отраслей знания наибольшим вниманием
детской литературы пользовалась география.
При этом вся география пересматривалась заново.
Детям необходимо было рассказать, что мир населен не
враждующими между собой высшими и низшими расами,
а народами, различными по окраске кожи и уровню
культуры, но равными в своей тяжелой борьбе с
природой и с поработителями и эксплуататорами.
Книги о дальних странах должны были нести теперь
юношеству не презрение и ненависть к звероподобным
«дикарям», а уважение к их упорному труду и
мужественной борьбе, сочувствие к тяжелой доле колониальных
народов.
285

Для создания новых книг о путешествиях и
географических открытиях нужно было преодолеть вековые
традиции той приключенческой литературы, которая
рисовала захват вновь открытых земель капиталистическими
хищниками и истребление и порабощение их населения
как благодетельное приобщение диких народов к
христианской культуре.
Необходимо было освободиться и от духа
великодержавного шовинизма — традиции изображать
представителей малых народов как ребячливых недоумков,
говорить об образе жизни и обычаях этих народов в
презрительном тоне.
Борьбу за создание географических книг,
отвечающих новым требованиям, приходилось вести в двух
направлениях: как против стремления сохранить в полной
неприкосновенности всю буржуазную литературу о
путешествиях вплоть до самых низкопробных романов Саль-
гари и Жаколио, так и с тенденцией уничтожить все
литературное наследство в этой области, включая Фенимо-
ра Купера, Жюля Верна, как литературу идеологически
чуждую и враждебную. Особенно опасна была вторая
тенденция.
Как она проявлялась на практике, показывает
следующая таблица:
ИЗДАНИЯ КЛАССИЧЕСКОЙ ИНОСТРАННОЙ
ПРИКЛЮЧЕНЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
(в названиях) 1
Ж. Берн
Ф. Купер
Майн Рид
Д. Дефо
1918
1
—
1
1919
—
1920
-
1921
_
—
1922
—
1923 1924
2
—
4
_
—
1925
1
1
-
2
1926
1
3
1927
7
7
5
192Я
15
9
1
4
1 Цифры даны по книге И. И. Старцева «Детская литература».
Библиография 1918—1931. Огиз, «Молодая гвардия», 1933.
286

Из произведений Ж. Верна, как видим, в 1918 году
было издано одно («80 дней вокруг света») и после
этого до 1925 года ничего не издавалось. В 1925 году вышла
опять одна книга («Пять недель на воздушном шаре»),
в 1926 году еще одна («Дети капитана Гранта»), и лишь
в 1927 году были изданы сразу семь романов Ж. Верна,
правда в большинстве переделанных и переработанных,
а в 1928 году — пятнадцать.
Ф. Купер попал в еще большую немилость: из его
произведений до 1927 года были изданы только два
(«Кожаный чулок» и «Последний из могикан»), выпущенные
в 1923 году.
Майн Рид до 1926 года совсем не издавался.
«Робинзон Крузо» Д. Дефо представлял до известной
степени счастливое исключение. Он был подвергнут
«изгнанию» лишь с 1919 по 1923 год, а в 1923 году издавался
четыре раза, в 1925 — два, и в 1928 году опять вышло
четыре издания. Но в число первых четырех изданий
входила и двадцатистраничная книжонка, изданная
Сытиным. Что же касается «новой переработки для рабоче-
крестьянской молодежи», сделанной в 1925 году, то эта
переработка превратила «Робинзона» в плохой учебник
по истории культуры, и это, пожалуй, было хуже, чем
просто исключить «Робинзона» из круга детского чтения.
Да и на остальных изданиях Дефо этих лет тоже имеются
пометки о «новой переработке», до неузнаваемости
искажавшей Робинзона.
Так обстояло дело с классическим наследством в
области приключенческой литературы о путешествиях.
В первой половине 20-х годов из списков литературы,
издаваемой для детей, исчезают и почти все русские
дореволюционные книги о путешествиях. Исключение состав
ляют переиздания одной книжки А. Анненской («Фрить-
оф Нансен», 1922) и двух книг Е. Пименовой
(«Полярный Робинзон», 1922, и «На запретном пути», 1924).
Трудно себе представить тот вред, который принесло
советской литературе гонение на лучшие произведения
приключенческого жанра.
Враждебными и идеологически чуждыми объявлялись
не только самые произведения, но и наиболее
прогрессивные традиции литературы этого жанра, лежавшие в их
основе.
287

Попытки создания новой географической литературы
взамен переставшей издаваться дореволюционной русской
и иностранной шли по двум линиям: во-первых, научно-
популярные очерки о природе и жизни разных стран и
народов; во-вторых, приключенческие и бытовые повести и
рассказы, стремящиеся дать тот же материал в
занимательной форме.
Научно-популярный раздел чрезвычайно обширен.
Выходили целые серии книг, описывающих природу и
промыслы той или иной части страны, жизнь и обычаи
населяющих ее народов.
В подзаголовках этих книг значилось: «Как живут
и чем промышляют...», и хотя за этими словами
следовали названия самых различных народов — якуты и
туркмены, узбеки и остяки, ойроты и татары, но
написано все это было до такой степени вяло и бледно, что
читатель не ощущал характерных особенностей жизни этих
народов, и она казалась удивительно однообразной и
унылой.
Авторы этих книг не были путешественниками. Книги
свои они составляли по старым литературным
источникам, и в них никак не отразились великие перемены,
совершавшиеся в жизни советских народов.
Несколько лучше, хотя тоже очень описательны, были
и очерки Сурожского «Край угля и железа», «В краю
черного золота», «В горах Урала». В них тоже не было
дыхания современной жизни, не было судеб народов,
особенностей их национальной культуры.
Этот пробел призваны были восполнить рассказы и
повести из жизни различных народов, населяющих
Советский Союз:
«Лопаренок Олеся» и «Человек—Песня» А.
Кожевникова, «Унгарка» Вл. Покровского, «Среди гор» А. Бут-
кевича, «Кладбище мамонтов» Л. Гумилевского,
«Маленькая Кэть» и «Школьник Фейруз» Н. Шер, «Тунгусе-
нок Михайло» В. Харузиной и многие другие.
В огромном большинстве эти рассказы и повести о
природе и жизни народов Советского Союза ни
художественностью, ни особой занимательностью не отличались.
Но в них все же был сюжет, был индивидуальный герой,
большей частью сверстник читателя, возбуждавший его
сочувствие. И судьба этого героя была тесно связана с
288

жизнью окружающей природы и обусловлена обычаями
и нравами его народа, которые благодаря этому
заинтересовывали читателя.
Но были среди них и подлинные удачи. Ярким
примером такой удачи явилась повесть А. Кожевникова
«Человек — Песня».
Повесть эта рассказывает о судьбе лапландского
мальчика, попавшего во время революции в Россию.
Мальчик горячо привязался к приютившей его русской
женщине и полюбил ее дочь, но все же вернулся в свою
родную Лапландию с ее суровой, но близкой его сердцу
природой, для того чтобы написать о ней интересную
книгу и помочь своему народу выйти на путь новой, светлой
жизни.
Страницы повести Кожевникова, посвященные
описанию природы Лапландии и жизни лапландского
народа (саами), полны подлинной поэзии и ярко
запечатлеваются в памяти. Большую симпатию и уважение
вызывает созданный писателем образ маленького героя, его
простота, искренность, непосредственность, талантливость
и глубокое сознание своего долга перед народом.
Постепенно начали появляться и к концу 20-х годов
получили большое распространение новые повести
приключенческого характера, действие которых
происходило в отдаленных районах нашей страны или в неведомых
дальних странах.
Интересна повесть П. Низового из времен
гражданской войны «В горах Алтая» 1. Действие повести
происходило в алтайской тайге, которую автор хорошо знает и
где ему, по-видимому, самому приходилось воевать.
П. Низовой нашел живые слова и краски для описания
природы и создал жизненные, запоминающиеся образы
людей. Сюжет повести составляют приключения
русского подростка Саньки, вместе со старшими товарищами
скрывающегося в алтайской тайге от преследования
колчаковцев.
Во всех злоключениях верным товарищем и другом
Саньки является его сверстник бурят Перка. Перка,
несмотря на свой юный возраст,—опытный охотник и
следопыт, прекрасно знающий жизнь леса и умеющий вовремя
•П. Низовой. В горах Алтая. М.—Л., Гиз, 1925.
J9 Советская детская литература
289

заметить опасность и найти выход из самых трудных
положений. Отважный и ловкий, никогда не теряющий
бодрости, он не раз спасает жизнь Саньки и его старших
товарищей.
Образ юного алтайца нарисован автором с большой
любовью и уважением. Вместе с тем, описывая быт
бурят и их обычаи, с которыми знакомится Санька во
время своих скитаний, автор показывает, как много еще
отсталости и суеверий в быту этого угнетавшегося ранее
народа.
Картины прекрасной, богатой природы Алтая
органически входят в ткань повести, неразрывно связаны с ее
сюжетом.
В этой повести намечается тот путь развития
советской научно-художественной книги о родной стране и ее
народах, на который она уверенно вступила в 30-х годах.
Одним из самых ярких ее образцов являлась книга
Арсеньева «Дерсу Узала».
Но наиболее характерное явление в географической
литературе конца 20-х годов представляли собой книги о
советских экспедициях, написанные их участниками:
книги А. Лебеденко «Как я летал в Китай» и «На полюс
по воздуху».
Участниками экспедиций были написаны книги «Год
на острове Врангеля» Лух и Боброва, «81° северной
широты» Воронцовой, «Над вечными льдами» — рассказ
летчика Бабушкина, записанный на «Малыгине»
3. Островским, «Красин» во льдах» Э. Миндлина.
Отличительными чертами этих книг была подлинность
и достоверность познавательного материала, простота и
живость изложения. Одной из лучших книг этого рода
являлся очерк Э. М. Миндлина «Красин» во льдах»,
адресованный детям и написанный под свежим впечатлением
героического похода ледокола «Красин», отправившегося
на розыски пропавшей полярной экспедиции Нобиле.
Очерк, обильно иллюстрированный фотографиями,
написан просто и сдержанно. Но множество мелких деталей
обстановки и поведения людей говорит о героизме,
проявленном советскими людьми в этом походе, больше, чем
могли бы сказать самые чувствительные словоизлияния.
И до детей прекрасно доходит не только фактический
материал этой книги, но и романтика мужественного преодо-
290

ления препятствий во имя большой, человечной цели и
пафос советского патриотизма.
Книги, написанные очевидцами и участниками
событий, далеко не равноценны по литературному уровню,
но все они обладают одним прекрасным качеством: в них
ярко ощущается романтика опасного и трудного дела,
совершенного реально существующими людьми —
современниками читателя, и поэтому особенно вдохновляющая.
Эта линия нашла свое продолжение в детской
литературе 30-х годов в книгах, созданных участниками папа-
нинской и челюскинской эпопей и прославленными
советскими летчиками — участниками великих перелетов.
Книги о путешествиях по дальним странам, в отличие
от путешествий по родной стране, в основном создаются
не участниками этих путешествий, а литераторами,
использующими дневники путешественников и другие
материалы.
Для конца 20-х годов, наряду с восстановлением в
правах классиков иностранной приключенческой
литературы, характерно появление довольно большого
количества книг о путешествиях по чужим странам,
принадлежащих перу советских писателей. Заново пересказывается
история великих географических открытий Колумба,
Магеллана, Стенли, Кука и ряда других, преимущественно
иностранных, мореплавателей, пересказывается с тем,
чтобы очистить ее от духа расовой ненависти и презрения к
народам, принадлежащим к цветным расам.
Задача советской литературы о путешествиях
заключалась в том, чтобы, борясь за чистоту идеологии,
сохранять лучшие традиции классической приключенческой
литературы, органически сочетать увлекательность с
богатством познавательного материала, художественный
вымысел с реальной действительностью, создать книги,
насыщенные романтикой дальних стран, но романтикой
советской.
Это была трудная задача, и она была правильно
понята далеко не сразу. Некоторые авторы сначала
считали, что для придания книге о приключениях в дальних
странах советского звучания достаточно сделать героями
ее комсомольцев или пионеров да ввести в текст
некоторое количество агитационных фраз.
Именно так пытался разрешить эту задачу П. Низо-
19*
291

вой в своей первой повести «Комсомольцы в дебрях
Африки». Повесть рассказывает о неправдоподобных
приключениях двух комсомольцев, отправившихся в
Африку с каким-то таинственным поручением.
Добравшись в трюме парохода до Африки, комсомольцы
присоединяются к торговому каравану и углубляются в
африканские дебри, но не затем, чтобы выполнить взятое на
себя поручение (о нем они и думать забыли), а с
единственной целью дать автору возможность вставить в
промежутках между их приключениями описание природы и
климата Африки по учебнику географии, что он и делает.
Наспех склеенный приключенческий сюжет повести
имеет своей единственной целью привлечь читателя к
скучному познавательному материалу, который автор не
пытается даже пересказать более живо. Сказалось и
недостаточное знакомство автора с бытом и нравами
комсомольцев, которых он решил сделать героями повести.
Эти безжизненные бумажные манекенчики, пытающиеся
проявить свою комсомольскую сущность лишь в
трафаретных фразах о подлости колонизаторов, не
возбуждают ни симпатии, ни сочувствия читателя.
Иначе, но тоже неудачно подошел к разрешению
проблемы Соболев 1 в своей книге «По дебрям и морям», в
которой он дает краткие жизнеописания Стенли и Кука.
Все внимание автора направлено на то, чтобы убедить
читателя в непричастности этих путешественников к
политике колонизаторов и истреблению «туземцев». Он
подчеркивает демократическое происхождение
путешественников, говорит о гуманном отношении Кука к «туземцам»
и об его стремлении избежать кровопролития, цитирует
слова Стенли о его положительном отношении к неграм,
сообщает о переходе Стенли во время войны йа сторону
северян, сражавшихся за освобождение негров. Но все
это в книге не получило художественного воплощения,
в ней все декларировано и ничего не показано, в ней нет
ни картин природы страны, ни быта народов, населяющих
ее, ни образов людей. Она лишена романтики
необычного. Она суха и скучна.
То же можно сказать об очень многих географических
книгах тех лет. Книга П. Хлебникова-Буланже «Красно-
Инициалы автора на книге не обозначены.
292

кожие», написанная в опровержение ложных
представлений, распространяемых о североамериканских
индейцах буржуазной приключенческой литературой,
представляет собой добросовестный этнографический очерк,
правдиво рисующий полную лишений и нужды
современную жизнь индейских племен. Автор много говорит об
обидах, которые терпят от белых индейцы, и о честности
и благородстве «туземцев», но в книге нет ни одного
впечатляющего образа, нет романтики. Это будничная,
бледная книга.
Разрешить проблему создания советской
романтической книги о путешествиях пытались многие писатели.
В их числе заметное место занимал плодовитый
компилятор Н. Каринцев, который за пять лет (1923— 1928)
выпустил (не считая переизданий) 18 книг
географического характера и 9 книг по истории техники.
С точки зрения отношения к «туземцам» в книгах Ка-
ринцева все обстояло благополучно. «Колонизация дана
под углом зрения классовой борьбы, хорошо выявлено
вероломство капиталистов, пользующихся
несознательностью угнетенных слоев индейцев и переселенцев», —
как говорилось об одной из его повестей в
рекомендательном каталоге детских книг Госиздата. Однако
поспешность, с какой Каринцев изготовлял книги на самые
разнообразные темы и по разным отраслям знаний, не могла
не сказаться на художественном и научном качестве его
книг. Научный материал их часто недостоверен,
большинство книг написано тяжелым языком. Сюжет играет
служебную роль, призван лишь облегчать усвоение
элементарных сведений по географии.
Книги Каринцева значительно уступали повестям
дореволюционной писательницы Е. Пименовой, которые
тоже издавались в конце 20-х годов в большом количестве
и хотя не открывали ничего нового ни по материалу, ни
по разрешению темы, но написаны были с большим и
искренним чувством любви к героям, полны восхищения
и преклонения перед их мужеством.
Интересна повесть А. С. Грина «Сокровище
африканских гор», изданная в 1925 году и затем, в несколько
измененном варианте, переизданная в 1927 году под
названием «Вокруг центральных озер». Описание путешествий
Ливингстона и Стенли сочетается здесь с фантастически-
293

ми приключениями вымышленного героя Гента,
благородного и отважного, беспечного и бескорыстного. Найдя
в горной пещере несметные сокровища, Гент отправляется
вместе с экспедицией Стенли на поиски пропавшего без
вести Ливингстона, чтобы предоставить эти сокровища
в его распоряжение для дальнейших изысканий.
Описание его путешествия дает автору возможность
познакомить читателей с природой Африки и бытом населявших
ее народов. Описание жизни этих народов не лишено,
правда, традиционной экзотики, но отношение автора к
обращаемым в рабство неграм проникнуто сочувствием,
а образы его героев, не только Гента, но и Ливингстона,
благородны и пленительны.
К правильному разрешению проблемы создания
новой книги о путешествиях ближе других подошел Н. К.
Чуковский. В своих трех книгах — «Русская Америка»,
«Навстречу гибели» и «Капитан Джемс Кук» — ему
удалось сочетать документальность и достоверность
научного материала с настоящей увлекательностью
приключенческого жанра.
В его книгах нет ничего выдуманного. Приключения,
опасности, борьба и гибель героев — все основано на
богатом подлинном, документальном материале, которым
легко и свободно владеет автор. Он рассказывает о
великих путешественниках и их делах так, будто сам был
хорошо знаком с ними. Перед глазами читателей оживают
картины природы, события и люди, ясны становятся
побудительные причины их действий и поступков.
Пожалуй, наиболее удачна книга «Капитан Джемс
Кук».
Автор не стремится осовременить Кука, приписать ему
гуманное отношение к «туземцам». «Туземцы» для
Кука— это, конечно, дикари, свирепые и озлобленные, но
Кук старается понять причины их озлобления и
жестокости, правильно нащупывает эти причины и пытается их
устранить. Попытки эти наивны, противоречат желаниям
хозяев, пославших его в экспедицию, не вызывают
сочувствия и понимания даже у его спутников. Да и сам Кук не
последователен в своих действиях. Чуковскому удалось
показать Кука именно таким, каким мог быть гуманный
по натуре человек, сын своего времени и своей среды.
Не стремится автор облагородить и осовременить и
294

«туземцев». Он показывает их такими, какими они были,
не скрывая даже фактов людоедства, но он умеет
показать и причины этого страшного зла и возбудить в
читателе жалость к ним. Дикари не кровожадны, а голодны,
однако корзины с мясом изрубленных моряков
по-настоящему страшны, страшна и трагическая гибель Кука.
Книга насыщена романтикой неведомых стран,
романтикой открытий, борьбы и самоотверженного подвига.
Так же как книги классиков приключенческой
литературы, она свободна от расовой ненависти, но в ней нет
и свойственной многим из произведений иностранных
классиков романтизации диких племен и их образа
жизни.
Жестокости колониальных цивилизаторов Чуковский
противопоставляет не врожденное благородство
первобытных народов, а требования подлинного гуманизма.
В этом плане большой интерес представляет и
приключенческая повесть Н. Г. Смирнова «Государство солнца»
(1928). Повесть эта всегда рассматривалась как
историческая. Но историческим в ней был, собственно, только
основной герой — польский генерал Август Бениовский.
Сосланный на Камчатку за участие в польском
национальном восстании, Бениовский организовал там бунт
и массовый побег ссыльных на захваченном
корабле. Это исторический факт. Известно также, что после
долгих скитаний Бениовский очутился на острове
Мадагаскар в качестве французского губернатора, но не
поладил с королевским французским правительством и пал в
бою, сражаясь во главе восставших негров.
Такова историческая основа биографии Бениовского.
Смирнов отбрасывает всю первую часть этой биографии
и начинает рассказ с момента прибытия Бениовского на
Камчатку. Основной материал повести составляют
скитания Бениовского по разным странам света от Камчатки
до Мадагаскара и пребывание его на Мадагаскаре.
Эта часть биографии героя повести наименее
исторически достоверна, но зато наиболее увлекательна и дает
богатый материал для домысла и вымысла, которыми
Смирнов широко пользуется. Книга его, в сущности,
является повестью о приключениях в дальних
экзотических странах. Она полна романтики путешествий и
открытий и, в отличие даже от лучших западных приклю-
29Г»

ченческих повестей, проникнута гуманистической идеей
освобождения колониальных народов.
Чем руководствовался Бениовский в своей
деятельности на Мадагаскаре, достоверно неизвестно. Быть
может, в его голове бродили какие-нибудь освободительные
идеи, а может быть, это был просто политический
авантюрист. В повести Смирнова Бениовского и его
товарищей воодушевляет идея создания на Мадагаскаре
счастливого государства солнца наподобие кампанелловскои
Тапробаны.
Непримиримая ненависть к колониальному гнету и
вера, что освобожденные от него африканские народы
способны создать свободное и счастливое государство,
делают этих героев далеких времен близкими советскому
читателю, определяют современное звучание книги.
Это современное звучание, романтика советского
жизнепонимания еще сильнее и органичнее выражена в
книгах, написанных в эти годы дчя детей о Миклухо-
Маклае.
Опубликованные впервые в 1923 году, через 35 лет
после его смерти, дневники Миклухо-Маклая дышат
такой глубокой убежденностью в равенстве всех рас, таким
негодованием по поводу истребления и порабощения на:
родов, стоящих на низших ступенях цивилизации, что
авторам книг, написанных по дневникам путешественника,
нужно было заботиться лишь о том, чтобы сохранить
и передать насыщающий их пафос. Со страниц дневника
встает, помимо воли автора, яркий, благородный образ
самоотверженного, преданного своей идее ученого и
мужественного, непреклонного в своем стремлении к
великой цели человека. К нему нечего добавить, важно лишь
сохранить его.
Поэтому все без исключения книги о Миклухо-Маклае
хотя и в разной степени, но все же верно решают
проблему советской географической книги.
Даже в маленьком биографическом очерке И. Камень-
щикова «Трибун австралийских племен
Миклухо-Маклай» (1926), несмотря на то что он написан языком
газетной статьи, чувствуется обаяние этого образа.
Романтикой насыщена и интересная книга Е.
Васильевой «Человек с луны» ■ (1926), написанная в необычной
манере, где отрывки из дневника ученого чередуются с
296

изложением событий,
сделанным как бы от имени
туземцев. Книга содержит в
себе большой
познавательный материал, не только
обогащающий запас знаний
читателя, но и дающий ему
обильную пищу для
размышлений и обобщений.
Несмотря на то что
дневники Миклухо-Маклая
представляли собой материал
тридцатипятилетней
давности, они звучали в высшей
степени современно.
Опубликование их было большим
событием в советской
действительности, и книги для
детей, созданные на основе
этих дневников, можно было
назвать злободневными.
Злободневность была
знаменательной чертой
многих географических книг тех лет. Авторы их спешили
рассказать детям о каждом событии, которым жила страна,
в уверенности, что оно интересует маленьких граждан не
меньше, чем взрослых.
Комсомолец В. Веревкин вместе со своим товарищем
совершает в 1925 году плавание из Одессы во
Владивосток, вдоль южных берегов Азии, и уже в 1926 году
Госиздат издает для детей его путевой дневник («Большой
каботаж»), весь пронизанный дыханием современности,
советским отношением к колониальным народам,
знакомящий детей с Азией наших дней.
Советские летчики совершают в 1925 году великий
перелет из Москвы в Пекин, и уже в 1926 году Госиздат
излает для детей книгу, написанную одним из участников
этого полета — А. Лебеденко, «Как я летал в Китай»,
полную увлекательных приключений и богатую
познавательным материалом об авиации, о жизни Монголии и
Китая, увиденной глазами советского человека.
Мир, увиденный глазами советского человека! Вот то
Обложка книги Е. Васильевой
«Человек с луны». IUJU г.
Художник не указан.
297

новое, что появилось в географической книге 20-х годов,
что составляло сущность ее романтики и вместе с тем
основу подлинной научной объективности ее
познавательного материала.
XXII
В 20-е годы быстро развивалась периодика для детей.
После Октябрьской революции большинство старых
детских журналов, не сумев приспособиться к новым
требованиям и новым читателям, очень скоро захирели и
закончили свое существование. В 1918 году из старых
журналов продолжали выходить только пять, а в 1919
году не осталось ни одного.
В годы гражданской войны возникают новые
журналы, но все они очень недолговечны. Исключение
составляет лишь горьковский журнал «Северное сияние»,
который просуществовал около двух лет.
К 1921 году в стране насчитывалось только два
детских журнала. Но с 1922 года число журналов начинает
расти и в 1928 году достигает 18. Кроме того, издается
около 20 пионерских газет.
Журналы выходят в эти годы не только в центре, но
и на местах, причем иногда даже в таких маленьких
городах, как, например, Кинешма или Бузулук. Из этих
журналов многие (особенно периферийные) тоже
существуют весьма недолго. Но все же в этот период журналы
более стабильны. Среди пионерских журналов выделяется
несколько, сыгравших большую роль в развитии
советской литературы для детей: «Юные товарищи» (1922),
«Барабан» (1923—1926), «Юные строители» (1923—1925),
«Пионер» (с 1924 года до наших дней), «Новый
Робинзон» («Воробей») (1923—1925), «Знание — сила» (с
1926 года до наших дней), «Юный натуралист» (1928—
1941), «Дружные ребята» (1927—1941), «Еж» (1928—
1935).
Все новые журналы стремились приобщить детей к
современности, помочь им понять суть совершающихся
событий, подготовить к участию в борьбе за создание
нового общества. Но не все журналы одинаково
представляли себе свою роль в осуществлении этих задач.
Журнал «Юные товарищи» (издание ЦК РКСМ
совместно с Коллегией детских учреждений ВЦИК) начал
298

выходить в апреле 1922 года, когда проводилась первая
международная детская неделя, во время которой было
принято решение начать в Москве создание детских
отрядов пионеров.
В первом номере журнала печатается сообщение об
этом решении, а затем из номера в номер освещается ход
работы по созданию этой «новой скаутской» организации,
которая «по замыслам своим противоположна старому
русскому и заграничному скаутизму».
Журнал рассматривает себя как нового члена семьи
печатных органов международного детского движения,
которые должны составляться самими юными
читателями. На это и взята установка. В журнале постепенно все
больше места уделяется детским корреспонденциям с
мест о работе пионерских отрядов, станций юных
натуралистов, жизни детских домов.
Хорошо поставлен отдел «важные события» —
информация и популярное разъяснение важнейших
политических событий.
Гораздо слабее материалы познавательного
характера, за исключением интересного очерка художника
А. Горлова «Как я полюбил зверей». Отдел
художественной литературы совсем слаб.
Журнал «Барабан» (1923—1926), орган
Московского и Краснопресненского бюро юных пионеров, основную
свою задачу видел в руководстве работой
пионерских организаций, освещении пионерской жизни и
политическом просвещении детей. Он помещал много
информационного материала, статей, очерков, широко
привлекал к участию в журнале самих детей — пикоров, но
недооценивал значение воспитания методами искусства.
Редакция «Барабана» так определяла цель и задачи
журнала: «Главная цель «Барабана» — как можно
ближе привлечь юных пионеров и детей детдомов к участию
в создании журнала и подборе материала по всем
вопросам окружающей нас жизни.
«Барабан» отражает жизнь и работу всей
организации и дает материал для чтения и практические
указания. Развивает отдел «Наша школа».
Половина журнала создается целиком ребятами.
Другая половина посвящается беседам старого
большевика, научно-популярным статьям и т. д.
299

5 1 mm a mm ж mm
Л «-» Jm pi Л У
A r^ J 1 #4 I
IP ^i Ж W Ш ШШШШ m w m ш
3RBTPR НЯС БУДЕТ БОЛЬШЕ
Обложка журнала «Барабан», 1924 г.
Сотрудники «Барабана» — пионеры и передовая часть
ребят из детдомов и некоторых школ, а также пикоры,
комсомольцы, партийные товарищи и т. д.».
Характерно, что ни о литературе, ни о писателях
журнал даже не упоминает. Правда, в журнале печатались
стихи А. Безыменского, А. Жарова, пьесы и рассказы, но
редакция не придавала значения качеству литературных
произведений. Все они, актуальные по тематике, в
художественном отношении были очень слабы и примитивны.
Многие из них представляют собой лишь беллетризован-
ные иллюстрации к правилам пионерской морали.
Из всего, что было напечатано в «Барабане», в
детской литературе сохранились лишь «Сами» Н. Тихонова
да некоторые песни А. Жарова.
300

Зато очень хороши многие статьи и очерки.
Чрезвычайно интересна напечатанная в № 2 журнала статья
Н. К. Крупской «О журнале «Барабан», содержащая ряд
принципиальных указаний, относящихся не только к
работе журнала, но и ко всей детской литературе и
остающихся актуальными и поныне. Очень тепло и живо
написаны воспоминания А. Безыменского «У Ильича» о
посещении В. И. Ленина группой делегатов I Всероссийского
съезда Союза молодежи. Сцена встречи Ленина с
комсомольцами, их впечатления и переживания, их радость,
волнение и смущение, которые сразу сумел рассеять
Ленин, переданы с такой непосредственностью, что образ
Ильича ярко возникает перед читателем.
Этот рассказ вошел в изданный недавно сборник
воспоминаний Безыменского «На первых съездах», но в
другом варианте, значительно уступающем первому по
яркости образов и непосредственности чувства.
Яркое представление об условиях, в которых
приходилось работать первым пионерским организациям, дает
статья М. Стремякова «Что мы сделали» (№ 5, 1924 г.),
рассказывающая о первых шагах журнала.
Умение находить новые формы работы, тесная связь
с пионерами, активизация их, умелое и тактичное
руководство их работой и воспитанием составляли сильную
сторону журнала.
Заслугой «Барабана» является привлечение к участию
в журнале видных деятелей партии. Характерны в этом
отношении ответы Е. М. Ярославского на записки,
поданные ему на губконференции детей в Доме Союзов 2 мая
1924 года.
В 1926 году «Барабан» был объединен с «Пионером».
Журнал «Ю ные строители» мало чем отличался
от «Барабана». Основной целью этого журнала тоже
являлось руководство пионерской работой, активизация
ребят, работа с пикорами. Но здесь работа понимается
шире. Редакция налаживает связь со школьными
литературными кружками, с редакциями ученических
журналов, уделяет большое внимание руководству чтением
детей.
Журнал сообщает своим читателям много интересного
о жизни в СССР и за границей. Дает статьи
познавательного характера.
301

Обложка журнала «Юные строители». 1925 г.
Художник А. Комаров.
Но литературный материал, как и в «Барабане», все
еще слаб и бледен. Авторский состав очень случаен. Из
старых писателей в журнале печатаются Алтаев и
Федоров-Давыдов, рядом с ними Насимович. Из поэзии,
кроме Д. Бедного и А. Жарова, «Юные строители» помещают
стихи молодой поэтессы А. Барто. В «Юных строителях»
была впервые опубликована и «производственная»
«Сказка про трактор» Л. Зилова, отрывки из которой мы
цитировали выше.
Таким образом, и этот пионерский журнал, так же
как «Барабан», правильно наметивший новые формы
журнальной работы с детьми и проложивший новые пути в
302

Обложка журнала «Воробей». 1923 г.
Художник не указан.
развитии детской журналистики, в области создания
литературы для детей сыграл весьма скромную роль.
Пополнить этот серьезный пробел в работе
пионерских журналов выпало на долю двухнедельного детского
журнала «В о р о б е й», позднее переименованного в «Н о-
вый Робинзон».
Журнал этот выходил в 1923—1925 годах, и на
обложке его значилось: «Орган Северо-Западного бюро
Детской коммунистической организации юных пионеров им.
В. И. Ленина и Ленинградского губкома РЛКСМ».
В отличие от «Барабана» и «Юных строителей»
«Новый Робинзон» («Воробей») основную ставку в своей ра-
303

боте делает не на деткоров, а на «кадр высоко
компетентных сотрудников, педагогов, литераторов и художников».
В статье, помещенной в № 1 «Воробья», редакция,
говоря о трудностях создания журнала, отвечающего
потребностям нового ребенка, «обращается к педагогам,
художникам и литераторам Петрограда и просит их
приобщиться к делу создания журнала для детей».
Этот призыв не остался без ответа. Редакции, в
которой ведущую роль играл С. Я- Маршак, удалось собрать
и сплотить вокруг журнала дружный творческий
коллектив писателей, художников, ученых, педагогов,
талантливых людей разных специальностей, которые пришли в
детскую литературу лишь благодаря этому журналу.
В журнале печатались повести Н. Тихонова «Вамбери»
и «От моря до моря», которые были затем изданы
отдельными книгами, «В огне» К. Федина, «Сигнал к штурму»
В. Каверина, «Лешка-кронштадтец», «Радио-заяц»
Б. Лавренева, «Паровой конь» А. Слонимского, «Жизнь
и приключения Максима Горького» И. Груздева, стихи
Н. Асеева, «Тюремные Робинзоны» М. Новорусского,
первые стихи С. Я. Маршака, первые рассказы Б. Житкова,
первые сказки В. Бианки, первые очерки М. Ильина.
Журнал давал детям богатый познавательный
материал. Статьи, очерки и рассказы Житкова, Ильина,
Бианки были не только увлекательны и блестящи по форме, но
и научно достоверны. К работе журнала были
привлечены ученые: проф. Кондратьев, Шаронов и другие.
При этом надо отметить большую творческую работу,
которую вела редакция с авторами. Каждое
произведение всесторонне и горячо обсуждалось в редакции, а иной
раз и задумывалось там. Инициатором, вдохновителем и
руководителем этой работы являлся С. Я. Маршак,
который был подлинным другом и учителем приходивших в
детскую литературу молодых писателей. Некоторые из
разделов журнала превращаются впоследствии в
совершенно новые по жанру книги, как, например, «Лесная
газета» Бианки.
Ядро коллектива сотрудников «Нового Робинзона»
составляли члены литературного кружка, организованного
еще в 1922 году при библиотеке Педагогического
института дошкольного образования в Ленинграде: С. Я.
Маршак, Б. С. Житков, В. В. Бианки, О. И. Капица, Е. П. При-
304

сашин
hi _
шк\
N11
ноябрь
1В2Ч
ЛЕНИНГРАД
I
шш
ги =* ■ и ;i; i; *; :vj a: f: r л
Обложка журнала «Новый Робинзон». 1924 г.
Художник не указан.
валова и другие. «Новый Робинзон» был творческой
лабораторией, где создавалась советская литература для
детей, новая и по содержанию и по форме. Там
рождались новые темы, новые жанры, новые писатели. Вклад
«Нового Робинзона» в детскую литературу огромен.
Недостатком журнала являлась слабая связь с
читателем, отсутствие массового детского актива, то есть
то, чем были сильны «Барабан» и «Юные строители».
Нельзя сказать, что жизнь пионеров не находила
отражения в «Новом Робинзоне». В журнале были и
специальные разделы, посвященные пионерской жизни и
работе: «Наш дневник», «Красный галстук»; ряд очерков
20 Советская детская литература
305

в разделе «Бродячий фотограф» тоже был посвящен
школе и пионерским лагерям. Но эти очерки и заметки в
значительном большинстве делались взрослыми
сотрудниками журнала, а не пионерами.
Это ставилось в непростительную вину редакции
журнала и служило поводом для заушательской критики.
В журнале «Книгоноша» № 27 1925 года была
помещена рецензия, в которой говорилось: «Новый Робинзон»,
начиная со своего названия и обложки и кончая
содержанием, лишь в очень небольшой степени может быть
назван пионерским журналом. Сразу видно, что журнал
строился не пионерами, а взрослыми для пионеров.
Доказательством этому служит необычное изобилие
«взрослых» статей и наряду с этим почти полное отсутствие
заметок, освещающих быт пионеров и детей».
Далее журнал упрекали в том, что «вместо одного
отдела науки и техники, научно-популярный материал
разбросан и в «Бродячем фотографе», и в «Лаборатории
Нового Робинзона», и в отделе «Погляди на небо».
Наконец, журнал обвиняли в скаутизме за разделы «Лесная
газета» и «Пионер-следопыт», и из всего этого делался
вывод, что «журнал недалеко ушел от старых детских
журналов» и что его «нужно целиком реорганизовать,
приблизив к нуждам и запросам пионеров.
Ленинградскому губкому нужно об этом позаботиться».
В середине 1925 года выход журнала прекращается.
Вместо него в 1926 году начинает издаваться другой орган
Северо-Западного бюро юных пионеров и
Ленинградского губкома РЛКСМ — журнал «Красный галстук».
Но, отказавшись от традиций «Нового Робинзона»,
сведя на нет разделы художественной литературы и
науки, редакция «Красного галстука» не сумела развернуть
живую работу с пионерским активом, установить связь
с пионерскими массами, стать руководителем, другом и
советчиком в их работе, каким были «Барабан» и «Юные
строители». Так, не приобретя собственного лица и не
найдя своего должного места в жизни советских ребят,
этот журнал в том же году закончил свое существование.
В 1924 году в Москве стал выходить журнал
«Пионер», орган Центрального бюро детских
коммунистических групп имени Ленина при ЦК РЛКСМ.
Журнал «Пионер» сначала выходил параллельно с
306

Студия детских писателей при Институте дошкольного образования
рядТ ТРМв^Рпо^РВмМпРЯтУ"~И' В* ?еп«У°'мН- Л' Дикторская, А. А. Слонимский; во втором
ки в"тоетам пяди '¥'£ Толмачева С Я-Маршак. О. И. Капица, А. А. Афанасьева, В. В
Бианки. в третьем ряду-Е. И. Кольвайц. В. Н. Бианки, В. П. Абрамова-Калицкая, Н. А. Башмакова,
£.. Н. Верейская, Е. П. Привалова и А. И. Лебедева. 1925 г.

«Барабаном», «Юными строителями», «Новым
Робинзоном». Но после 1925 года, когда эти журналы прекратили
свое существование, он стал, в сущности, единственным
органом центральных пионерских организаций.
Как руководящий пионерский орган «Пионер»
главную свою цель видит в развитии и укреплении
пионерского движения и руководстве им, в политическом
просвещении пионеров и воспитании их в духе коммунистической
морали. Но эти задачи «Пионер» понимает шире и
глубже, чем «Барабан» и «Юные строители». В его работе
уже сказывается опыт, накопленный пионерской
организацией и советской детской журналистикой.
Журнал поддерживает тесную связь с
многочисленными пионерскими организациями, сначала городскими,
а с 1925 года, после указания ЦК ВКП(б), и с
деревенскими. Он помещает много корреспонденции, писем,
заметок пионеров. Но вместе с тем не рассматривает их
как ведущих и основных сотрудников.
Чутко прислушиваясь к голосу ребят, редакция
считает своим долгом разумно руководить ими и не только
учиться у них, но и прежде всего учить их, давать им
знания, вооружать опытом старших поколений.
В журнале с самого основания принимают участие
видные деятели Коммунистической партии: Н. К.
Крупская, А. В. Луначарский, Ем. Ярославский, А. И.
Елизарова— и комсомольские работники. На его страницах
печатаются воспоминания участников гражданской войны.
Произведения художественной литературы в
«Пионере» в первые годы его существования были немногим
лучше, чем в «Барабане» и «Юных строителях». Проза,
чрезвычайно однообразная по тематике, была
представлена повестью П. Сурожского, рассказами из пионерской
жизни Н. Богданова, Л. Гумилевского, А. Кожевникова.
Печатались слащавые рассказики Н. Ландской.
Лучше был раздел поэзии: пионерские песни А.
Жарова, стихи А. Безыменского, С. Кирсанова, поэма Н.
Асеева «Беспризорный», стихотворение С. Есенина «Сказка о
пастушонке Пете, его комиссарстве и коровьем царстве».
Но наряду с ними и образец приспособленческих стихов
на политические темы—«Миллионный Ленин» Л. Зилова.
Позднее, когда окрепла газета «Пионерская правда»
и журнал «Пионер» смог передать ей значительную часть
308

революционной борьбе, очерк Ем. Ярославского «Юным
ленинцам, рожденным пролетарской революцией» —
о Коммунистической партии и его статьи о религии,
вскрывающие ее классовую сущность, статья
Д. И. Ульянова о брате Александре, подводящая детей
к пониманию роли народных масс и личности в
историческом процессе, очерки и воспоминания о Ленине А. И.
Елизаровой, В. Д. Бонч-Бруевича, Ф. Я. Кона — все это
образцы политически острой публицистики для детей.
Разделы журнала, имеющие целью осуществлять
непосредственную связь с пионерскими организациями,
наряду с материалами информационного и инструктивного
характера, начинают заполняться статьями, глубоко,
серьезно и принципиально ставящими вопросы пионерской
работы, общественной жизни и морали. Статьи этих
разделов журнала, несмотря на солидность материала,
сделаны разнообразно, весело. В формах подачи материала
много выдумки и изобретательности. Во всем этом
чувствуется творческая работа уже сложившегося
редакционного коллектива. Здесь хочется напомнить, что в
состав редакции в это время (с 1925 года) уже входил
Б. Ивантер, ставший позднее его редактором. Совсем
еще в то время молодой журналист, Б. Ивантер активно
участвовал в работе журнала как организатор, редактор,
автор, проявляя массу смелой творческой инициативы.
В «Пионере» конца 20-х годов можно проследить
развитие нового жанра научно-художественной книги,
зародившейся еще в «Новом Робинзоне» (очерки Житкова) и
деловой книги («Приключение звена» четырех авторов:
Б. Ивантера, Н. Булатова, Н. Солнцева и Н. Шамета).
К концу 20-х годов «Пионер» все более приобретает
характер универсального общественно-политического и
научно-художественного журнала, стремится объединить
лучшие традиции двух существующих в детской
периодике линий: линии «Юных товарищей», «Барабана» и
«Юных строителей», с одной стороны, и линии «Северного
сияния» и «Нового Робинзона», с другой.
Целиком в традиции «Нового Робинзона» шла работа
журнала для младших школьников «Еж», органа ЦБ
Юных пионеров и Главсоцвоса, появившегося в 1928
году. Редакция «Ежа» охотно помещала и письма детей и
написанные ими рассказы и стихи, но в основном журнал
310

делался руками квалифицированных писателей. Редакции
удалось привлечь к работе в журнале всех лучших
писателей того времени, способных работать для детей. В нем
печатались стихи В. Маяковского, С. Маршака, К.
Чуковского, А. Барто, Н. Венгрова. Рассказы из жизни
детей Б. Житкова, Л. Пантелеева, Б. Шатилова, рассказы
о животных М. Пришвина, В. Бианки, Лесника,
исторические очерки Г. Шторма, беседы М. Ильина,
занимательные очерки Н. Олейникова о гражданской войне, о
Первом мае и др.
Журнал умел находить новые своеобразные формы
работы. Фотоочерки «Наше окно» и «Наши друзья». Из
номера в номер давали интересные наблюдения над
растениями и животными. В разделе «Карта
рассказывает» Н. Чуковский наглядно показывал на карте
происшествия, имевшие место в разных уголках мира.
Журнал представлял собой настоящую творческую
лабораторию, где испытывались новые формы,
кристаллизовались новые жанры, росли и закалялись кадры
детских писателей. Здесь впервые пробовали свои силы
в детской литературе молодые писатели Е. Чарушин,
А. Введенский, Б. Хармс. Здесь впервые был напечатан
«Отряд» С. Маршака, составляющий поворотный пункт
в его творчестве; здесь увидела свет поэма К.
Чуковского «Айболит», в которой ему впервые удалось создать
положительный образ героя — человека; здесь появились
первые очерки М. Ильина об истории материальной
культуры, вошедшие потом в книгу «Сто тысяч почему».
Связь с читателем и участие детей в работе журнала
составляли слабую его сторону, во всяком случае в
первые два года его существования.
В конце 20-х годов, наряду с пионерскими
журналами универсального характера, начинают выходить
журналы специального назначения. Это журнал «Дружные
ребята», созданный для деревенских пионеров, научно-
популярный журнал для подростков «Знание — сила»,
журнал «Юный натуралист», предназначавшийся для
ребят, интересующихся естествознанием.
«Дружные ребята» — двухнедельный журнал
крестьянских детей, начал выходить в 1927 году, когда
вопрос о работе в деревне, а следовательно, и о работе с
деревенскими детьми был особенно актуален.
311

Деревенские пионеры находились в очень трудных
условиях. В деревне не было крупных, сплоченных
пионерских организаций. Разбросанным по деревням
небольшим группам пионеров, а то и пионерам-одиночкам,
приходилось вести борьбу с кулаками, попами,
отсталыми элементами. Им приходилось быть новаторами в быту
и в сельском хозяйстве, активно участвовать в
общественной жизни, в классовой борьбе. Журнал должен был
помочь им в этой борьбе, объединить и сплотить их,
наладить обмен опытом, дать нужный совет, вооружить
знаниями, а порой и просто активно вмешаться в судьбу
отдельных ребят, взять их под свою защиту.
Тут уж не могло быть места пустому барабанному
бою и политической трескотне. Не могло быть места и
самоустранению взрослых с целью предоставления
детям полной инициативы и самостоятельности.
Читателям «Дружных ребят» нужны были деловые
разъяснения, указания, советы умных, знающих людей,
основанные на точном и конкретном знании реальных
условий жизни деревенских ребят.
Они нуждались и в деловом материале, дающем им
точные сведения, необходимые им для работы,
нуждались в пополнении своих знаний в области
естествознания, без которых новаторство в сельском хозяйстве было
обречено на неудачу. И редакция «Дружных ребят»
всеми силами старалась удовлетворить эти потребности, не
только помещая на страницах журнала статьи и заметки
по интересующим читателей вопросам, но и подробно
отвечая на многочисленные письма деревенских детей, а
порой и выезжая на места, чтобы активно поддержать кого-
нибудь из своих юных корреспондентов.
Редакция журнала стала организационным и
культурным центром для тысяч деревенских пионеров, а его
главный редактор и организатор Екатерина
Евгеньевна Фрумкина — их самым надежным и верным другом, к
которому всегда можно было обратиться с любым
затруднением и получить совет, поддержку и помощь.
Характер материала, помещаемого в журнале,
определялся тем, что он должен был служить не только для
воспитания будущих борцов, но и поступать на
вооружение уже сражающимся маленьким борцам.
Все в журнале, начиная с писем читателей и кончая
312

информацией о политических событиях и научными
очерками, говорит о вдумчивом и чутком отношении к
нуждам читателей, о сознании ответственности перед ними.
Письма и заметки ребят не редактируются, не
подчищаются, а публикуются полиостью, и для публикации
выбираются те из них, которые представляют интерес для
многих читателей журнала. По неопубликованным
письмам, вскрывающим недостатки или злоупотребления,
принимаются меры, даются указания и советы.
По вопросам, интересующим многих
корреспондентов, указывается литература и помещаются статьи.
Причем для этих статей, как и вообще для публикуемых в
журнале статей и очерков, характерно сочетание
доступности и живости изложения с полной научной
достоверностью.
Журнал помещает советы агронома Поспелова,
очерки о новаторстве в сельском хозяйстве с характерными
заголовками: «Революция в саду», «Революция в
огороде», научные статьи и заметки, заставляющие ребят по-
новому взглянуть на окружающую природу; в ряде
очерков знакомит ребят с учениями Мичурина и Тимирязева.
Но редакция не замыкает своих читателей в узкий
круг деревенских интересов. Журнал публикует статьи
и очерки по самым различным отраслям знаний. М.
Ильин и П. Лопатин знакомят читателей с достижениями
техники и советского строительства, Б. С. Житков
рассказывает о Волховстрое, о звездном небе и луне.
Стремясь расширить кругозор своих читателей,
журнал налаживает связь деревенских ребят с городскими,
детей северных районов с детьми, живущими в средней
полосе и на юге, организует переписку с детьми Китая.
Среди стихов и рассказов, помещаемых в журнале,
встречаются большие удачи, как «Метель» Б. Житкова,
«Лопаренок Олеся» А. Кожевникова, стихотворения
С. Маршака, рассказы В. Бианки.
В развитии детской журналистики и детской
литературы журнал «Дружные ребята» сыграл большую роль.
Журналы «Знание— сила» и «Юный натуралист» как
бы «отпочковались» от «Пионера».
«Знание —сила» сначала представлял собой
приложение к «Пионеру». В нем помещались статьи по
различным отраслям науки и практический материал, по-
313

Обложка журнала «Знание — сила». 1927 г.
Художник не указан.
могающий ребятам приложить свои знания на практике.
С 1926 года начинает выходить самостоятельный
ежемесячный научно-популярный и приключенческий журнал
«Знание—сила». Наряду со статьями и очерками
научно-популярного характера в нем стали печататься и
беллетристические произведения, но непременно связанные с
той или иной отраслью знаний. Это приключения
(«Приключения Сороки» и «Шайтан-Арба» С. Т. Григорьева,
«Золотой узел», «Зайсан великого Алтая»,
«Таинственное общество» Л. Гумилевского), путешествия
(«Русская Америка» Николая Чуковского, «Шаровая молния»
В. Арсеньева), научная фантастика («Держи на запад»
314

постоянных писательских кадров советской детской
литературы. В эти годы мы впервые встречаем в детской
литературе имена многих из тех писателей, которые
впоследствии прочно вошли в нее и без которых мы не
мыслим себе советскую литературу для детей.
В создании литературы для детей принимают участие
видные деятели Коммунистической партии.
В литературной практике этих лет борьба за качество
детской литературы, за овладение мастерством ярко
проявляется в творчестве лучших детских писателей. Эти
писатели возрождают в литературе для детей лучшие
традиции русских классиков и народного творчества, с
величайшим вниманием ищут пути продолжения и развития
этих традиций в новых условиях, использования их при
создании новых литературных форм, наиболее
отвечающих новому содержанию. В создании советской детской
литературы большую роль играли детские журналы,
многие из которых являлись настоящими лабораториями
литературного творчества.
Борьба за высокое качество детской литературы
возглавлялась Коммунистической партией, которая в своих
постановлениях о детской литературе, указывая на
необходимость борьбы за овладение новой актуальной
тематикой, в то же время требовала, чтобы произведения,
посвященные темам современности, не превращались в
тенденциозные агитки, отвечали возрастным
особенностям детей, были бы интересны, увлекательны и
художественны.
Начало становления советской теории детской
литературы тоже составляет одно из больших достижений
этого периода ее развития.
Таким образом, к концу 20-х годов советская
литература для детей достигла значительных успехов.

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие . 3
Часть первая. Детская литература в годы гражданской войны 5
Часть вторая. Детская литература двадцатых годов .... 51
Заключение 318
ОФ ОРМЛ ЕНИЕ
М. Б0РИСОВОИ-МУСАТОВОЙ
Кон Лидия Феликсовна
СОВЕТСКАЯ ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
(1 9 17—19 29)
Ответственный редактор И. А. Давыдов. Художественный редактор
Г. С. В е б е р. Технический редактор Р. Г. Грачёв а. Корректора
Э. Л. Л оф е нф е ль д и Е. Б. К а й р у к шт и с.
Сдано в набор 30/VI 1959 г. Подписано к печати 15/VII 1960 г. Формат
84Х1087зо—Ю печ. л. «= 16,43 усл. печ. л. (15,49 уч.-изд. л.). Тираж 6000 экз.
Л07023. Цена 8 р. 70 к. С 1/1 1961 г. — 87 коп.
Детгиз. Москва. М. Черкасский пер., 1.
Фабрика детской книги Детгиза. Москва, Сущевский вал, 49. Заказ № 2267.