АКАДЕМИЯ

НАУ

К

СССР

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

стория
русской
ЛИТЕрАТурЫ

И

ГЛАВНАЯ

РЕДАКЦИЯ

М. П. АЛЕКСЕЕВ» Н. Ф. БЕЛЬЧИКОВ (главный редактор)»
В. А. ДЕСНИЦКИЙ, А. М. ЕГОЛИН, И. К. ПИКСАНОВ,
А. А. СУРКОВ

ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА

1954

ЛЕНИНГРАД

’

АКАДЕМИЯ
НАУК
СССР
ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

стория
русской
ЛИТЕрАТурЫ

И

ТОМ

X
ЛИТЕРАТУРА 1890—1917 ГОДОВ

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ ТОМА
A. С. БУШМИН (ответственный редактор), А. Г. ДЕМЕНТЬЕВ,

B. А. ДЕСНИЦКИЙ, С. В. КАСТОРСКИЙ, К. Д. МУРАТОВА

ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА

1954

ЛЕНИНГРАД

АВТОРЫ ДЕСЯТОГО ТОМА:

I С. Д. Балухатый | (Максим Горький, глава II, § 10); Б. И. Бурсов
(Марксистская критика, глава I); А. С. Бушмин (Реалистическая проза,
глава II); Г. А. Вялый (Реалистическая проза, глава IV); А. А. Волков
(Реалистическая проза, главы V и VII; поэзия буржуазного упадка, § 2);
И. А. Груздев (Максим Горький, глава I); В. А. Десницкин (Максим
Горький, глава III); А. Л. Дымшиц (Проза буржуазного упадка, § 2);
Д. И. Золотницкий (Поэзия, глава Vi); С. В. Касторский (Максим Горь­
кий, главы II, §§ 1—7; IV; Реалистическая проза, главы I и VIII; Проза
буржуазного упадка, глава I, §§ 1 и 3); |Л. Я. Кривошеева-Лаврентьева |
(Марксистская критика, глава III); Э. С. Литвин (Буржуазная критика;
Поэзия, глава I); Б. С. Мейлах (Ленин и вопросы русской литературы
в дооктябрьский период); К. Д. Муратова (Журналистика, глава I, §§ 3—5;
Максим Горький, главы II, §§ 8—9; V; Реалистическая проза, глава III);
А. С. Мясников (Реалистическая проза, глава VI); В. Н. Орлов (Поэзия,
глава II; Поэзия буржуазного упадка, §§ 1 и 4); Н. Л. Степанов (Поэзия,
глава IV; Поэзия буржуазного упадка, § 3); А. В. Федоров (Поэзия бур­
жуазного упадка, § 5); И. С. Эвентов (Журналистика, глава I, §§ 1 и 2;
Марксистская критика, глава II; Поэзия, главы III и V; Поэзия буржуаз­
ного упадка, § 6).

В. И. Л е н и н и М. Г о р ь к и й.
Рисунок П. Васильева.

ОТ РЕДАКЦИИ

Десятый том «Истории русской литературы» посвящен характеристике
русской литературы третьего, пролетарского этапа в освободительном дви­
жении нашей страны и охватывает период с 90-х годов XIX века до
Великой Октябрьской социалистической революции.
Развитие литературы в эти годы протекало в условиях обострения во
всем мире противоречий, свойственных последней стадии капитализма —
империализму. Россия была средоточием, узлом всех противоречий империа­
лизма. Именно поэтому центр революционного движения переместился
в Россию, где назревала величайшая в мире народная революция, которую
возглавил пролетариат.
Период 1895—1917 годов был ознаменован в России огромными дости­
жениями в области идеологии, в области социально-политической и фило­
софской мысли. Россия стала родиной ленинизма — высшего достижения
русской и мировой культуры.
Революционное рабочее движение, борьба партии большевиков за про­
летарскую революцию, идеи Маркса—Энгельса—Ленина оказали сильней­
шее влияние на развитие передовой русской литературы в период подго­
товки социалистической революции. Под их непосредственным воздействием
формировалось творчество основоположника социалистического реализма
À. М. Горького и других представителей передовой русской литературы.
Коммунистическая партия, осуществляя ленинский принцип партий­
ности литературы, возглавила борьбу против реакционной литературы за
демократическую, реалистическую литературу. В. И. Ленин, большевистская
печать и критика, гениальный художник пролетариата М. Горький отстаи­
вали благородные традиции реалистической литературы XIX века, прокла­
дывали путь к развитию, становлению литературы социалистической, вос­
питывали пролетарских писателей.
Огромная роль Коммунистической партии и ее великого основателя
В. И. Ленина, роль большевистской печати и критики в развитии литера­
туры предоктябрьской эпохи до сих пор еще недостаточно изучена нашим
литературоведением. Участники настоящего издания стремились восполнить
этот существенный пробел, пытались охарактеризовать борьбу партии за
пролетарскую литературу, за лучшие традиции литературы прошлого, про­
тив упадочничества и декадентства.
В области литературы последние годы XIX века и весь последующий
период вплоть до Великой Октябрьской социалистической революции был
периодом зарождения и развития нового, социалистического реализма.
Между тем в работах по истории литературы конца XIX—начала
XX века сказывалась порочная тенденция рассматривать данную эпоху
как период кризиса, упадка и ликвидации реализма. В силу этого на
передний план выдвигались идеалистические дворянско-буржуазные реак-

6

ОТ РЕДАКЦИИ

ционные течения и школы; неправомерно много места отводилось объекти­
вистскому освещению различных проявлений буржуазного декаданса (сим­
волизма, акмеизма и т. д.), тем самым умалялось значение творчества
основоположника социалистического реализма Горького и возглавляв­
шейся им реалистической литературы, которая не утратила своей ведущей
роли и в эти годы.
В настоящем издании главное внимание уделено передовой литературе
предреволюционных десятилетий — той литературе, которая, прокладывая
себе путь в борьбе с реакционным искусством эпохи империализма, про­
должала великие традиции русской классики XIX века и подготавливала
возникновение и широкое развитие литературы социалистического реа­
лизма.

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
В ДООКТЯБРЬСКИЙ ПЕРИОД

1
озникновение в России в конце XIX века революционно-проле­
тарского движения явилось величайшим событием всемирно исто­
рического значения. Оно ознаменовало начало новой эпохи раз­
вития человеческого общества — эпохи уничтожения капитализма
и борьбы за социализм.
В истории России на всем ее протяжении было немало героических
восстаний против самодержавия и крепостничества, сложились замеча­
тельнейшие, стойкие революционные традиции. Основатель и гениальный
вождь Коммунистической партии В. И. Ленин, характеризуя различные
этапы русского революционного движения, с большим уважением гово­
рил об исторических заслугах дворянских революционеров — декабристов.
Ленин высоко оценил великий вклад, который внесли в дело освобождения
России революционные разночинцы. Представителей этого второго поко­
ления русских революционеров Ленин, используя слова Герцена, назвал
молодыми штурманами будущей бури. Но только пролетариат, подняв­
шийся во главе масс, смог разрешить те задачи, которые вставали перед
прошлыми революционными поколениями, и возглавить борьбу за создание
социалистического общества.
Под руководством Коммунистической партии пролетариат повел рус­
ский народ на штурм самодержавия, к победоносной социалистической
революции.
История русского революционного движения на всех его этапах тес­
нейшим образом связана с развитием передовой русской литературы.
Радищев, Пушкин, Белинский, Лермонтов, Герцен, Добролюбов, Черны­
шевский, Некрасов, Щедрин и другие писатели XVIII—XIX веков
воплотили в своих произведениях самые передовые идеи своего времени,
отразили в своем творчестве все более и более крепнувший революцион­
ный дух русского народа, его пламенный патриотизм, самоотверженную
преданность борьбе за свободу, непримиримую ненависть к угнетателям —
внутренним и иноземным. Новая эпоха, эпоха пролетарского революцион­
ного движения вызвала к жизни и новую литературу, продолжившую
лучшие традиции прошлого, но впервые отразившую движение самих
масс, думы и чаяния пролетариата и всего трудового народа, поднявше­
гося на завоевание своих прав и призванного быть хозяином и строителем
новой жизни.
Энгельс еще в конце XIX века должен был доказывать, что «рево­
люционный отпор рабочего класса угнетающей его среде, его судорожные
попытки, полусознательные или сознательные, добиться своих человече­
ских прав вписаны в историю и должны поэтому занять свое место
в области реализма».1 Эта задача, выдвинутая одним из основополож­
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXVIII, стр. 27.

10

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ников научного коммунизма, нашла свое полное воплощение, впер­
вые в истории мировой литературы, именно в России, в творчестве
•буревестника пролетарской революции, родоначальника социалистического
реализма Горького, начавшего свою деятельность на заре третьего, проле­
тарского этапа русского революционного движения.
То обстоятельство, что новая эпоха в художественном развитии чело­
вечества началась именно в России, было вполне закономерным. Как ука­
зывали Маркс и Энгельс еще в 1882 году в предисловии к русскому изда­
нию «Манифеста Коммунистической партии», «Россия представляет собою
передовой отряд революционного движения в Европе».1 Перемещение
в Россию центра мирового революционного движения обусловило всемир­
ное значение передовой русской литературы, всемирное значение великого
художника пролетариата Горького, которого Ленин уже в 1901 году
назвал европейски знаменитым писателем.
В борьбе за свержение капиталистического строя и за торжество идей
социализма Коммунистическая партия неизменно стремилась воздейство­
вать на все области общественной жизни, мобилизовать все достижения
культуры. Отсюда становится понятным и то внимание, которое партия
уделяла литературе, этому могучему средству идейного воспитания
народа.
Политика партии в области литературы всегда определялась мар­
ксистским учением о роли и значении литературы в общественном разви­
тии. Марксизм является целостным учением, которое освещает ярким
светом все стороны действительности и служит не только методом позна­
ния жизни, но и методом ее революционного преобразования, оружием
борьбы за победу коммунистических принципов во всех областях знания
и практики. Маркс и Энгельс, создатели исторического материализма как
науки о законах развития общества, впервые применили свое учение
также и к изучению вопросов искусства и литературы. Установив, что
ход идей определяется ходом вещей, они показали, что и литература
является отражением процессов самой действительности, и на этой основе
вскрыли социальную обусловленность произведений литературы, прямую
связь литературного развития с борьбой классов. Тем самым Маркс и
Энгельс разгромили идеалистическую эстетику, утверждавшую независи­
мость искусства от действительности, его «автономность». Идеалистиче­
ская эстетика, рассматривавшая искусство как область «чистого созна­
ния», защищавшая его «бесклассовость», на деле отстаивала интересы
эксплуататорских классов.
Марксизм явился подлинно научной основой понимания искусства
как формы художественного освоения мира, как формы общественного
сознания, играющей огромную роль в общественно-политической борьбе.
Маркс и Энгельс дали образцы материалистического объяснения исто­
рии литературы и искусства, образны научной оценки творчества различ­
ных писателей с позиций революционного пролетариата. Маркс и Энгельс
показали, что капиталистический строй с его господством чистогана
является по самой своей сущности враждебным искусству и что уничто­
жение капитализма и торжество коммунизма создадут условия для пол­
ного и высшего расцвета художественного творчества.
В. И. Ленин считал величайшим достоинством и силой марксистской
теории соединение строгой и высшей научности с революционностью, ее
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Манифест Коммунистической партии. Госполитиздат, 1949, стр. 8.

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

11

партийность. При этом он ставил в пример Маркса, деятеля, который
в самой теории соединял эти качества «внутренне и неразрывно» (т. 1,
стр. 308).
Ленин — гениальный продолжатель Маркса и Энгельса — развил и
обогатил марксизм в новых исторических условиях, дал ответы на новые
вопросы, возникшие в новую эпоху — эпоху империализма и пролетарских
революций. Двигая вперед марксизм, разрабатывая многообразные, слож­
нейшие проблемы, вооружая всех трудящихся большевистской теорией,
партия не оставила вне своего внимания ни одной из областей культуры,
имеющих существенное значение для воспитания народа, способствующих
успеху борьбы за коммунизм. И в вопросах литературы ленинизм развил,
обогатил марксистское понимание сущности и задач литературы на основе
нового исторического опыта и в соответствии с задачами, возникавшими
на каждом новом этапе революционной борьбы.
Революционная борьба пролетариата и его авангард Коммунистическая
партия оказали глубокое влияние на литературное движение, на новую
культуру, кровно связанную с пролетариатом. В эпоху пролетарской рево­
люции с особой силой выдвинулось значение мировоззрения, роль передо­
вых идей в общественном развитии. В период, когда враги пролетарского
революционного движения предпринимали атаки на марксизм, идеологи бур­
жуазии всемерно стремились насаждать реакционные политические, философ­
ские, эстетические теории. На страницах буржуазной литературной прессы
усиливался поход против традиций революционных демократов, проповедывалось декадентство, «искусство для искусства». В этой обстановке про­
паганда и развитие марксистского мировоззрения были решающим момен­
том для судеб русской революции и для русской культуры.
Коммунистическая партия всегда боролась с недооценкой великой
роли социалистической идеологии, освещающей путь революционной прак­
тике. Соединение марксистской теории со стихийным рабочим движением
ознаменовало новый этап в освободительной борьбе русского народа и
всего человечества. Вот почему во всех областях общественной жизни, и
в том числе в применении к литературе и искусству, так важно было
пропагандировать принципы марксизма.
Марксистско-ленинская эстетика исходит из понимания литературы
как мощного средства познания и революционного преобразования жизни.
Это понимание роли и значения литературы в новых условиях всемирно
исторической эпохи пролетарской революционной борьбы Ленин развил и
обосновал в своей исторической статье «Партийная организация и пар­
тийная литература» (1905).
В этой статье Ленин выдвинул задачу создания социалистической,
подлинно свободной, открыто связанной с пролетариатом литературы. Она
должна быть, по мысли Ленина, пронизана идеей социализма. Она должна
служить «миллионам и десяткам миллионов трудящихся, которые состав­
ляют цвет страны, ее силу, ее будущность» (т. 10, стр. 30—31). Наконец,
эта литература должна создать взаимодействие между опытом прошлого
и современной борьбой пролетариата, т. е. продолжить лучшие традиции
старой передовой культуры и творчески воплощать новаторские, револю­
ционные идеи. Эти ленинские идеи в дальнейшем нашли развитие в опре­
делении И. В. Сталиным советской литературы как литературы социали­
стического реализма, в определении роли писателя в социалистическом
обществе как инженера человеческих душ.
Партия еще до победы диктатуры пролетариата боролась за новый
тип писателя, безраздельно преданного трудящимся, писателя, соеди­

12

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

няющего в себе марксистскую, теоретическую вооруженность с глубоким
изучением жизни и живым участием в повседневной борьбе пролетариата.
Партия всегда призывала писателей к тесной связи с делом партии,
с делом революционной борьбы, учила их воспитывать массы на примерах
героев, выдвинувшихся из гущи народа. В 1910 году Ленин написал
статью-некролог «Иван Васильевич Бабушкин», где охарактеризовал типи­
ческие черты этого выдающегося рабочего революционера. Подчеркивая
важность жизнеописания Бабушкина и других рабочих революционеров,
Ленин указывал, что такие жизнеописания покажут, «как надо жить
и действовать всякому сознательному рабочему» (т. 16, стр. 334). Эти
указания Ленина, в данном случае относившиеся к публицистике, имели
важнейшее значение и для развития пролетарской художественной литера­
туры, призванной создать типические образы положительных героев, посвя­
тивших свою жизнь партии, пролетариату, делу освобождения всех трудя­
щихся. В создании таких образов заключалось, как известно, огромное,
основополагающее для литературы социалистического реализма, значение
горьковского творчества.
Партия стремилась всегда распространить свое влияние на все области
литературной работы. Так, в одном из писем к Горькому Ленин писал
о необходимости включить в «Пролетарий» литературную критику и
здесь же заметил: «Во сколько раз выиграла бы и партийная работа через
газету, не столь одностороннюю, как прежде, — и литераторская работа,
теснее связавшись с партийной...» (т. 34, стр. 331).
Влияние партии помогало литературе пролетариата быть на уровне
задач современности, способствовало преодолению слабостей и ошибок.
Горький в своих статьях неоднократно говорил с благодарностью
и любовью о заботливой, дружеской помощи партии и ее руководителей.
Ленин разоблачал буржуазную идею о возможности существования
какой-то «надпартийной», «надклассовой» прессы. В письме Горькому от
22 ноября 1910 года Ленин дает характеристику политической физиономии
различных русских журналов и указывает: «Журнал без направления —
вещь нелепая, несуразная» (т. 34, стр. 380—381).
Принцип партийности обозначил новый этап не только в истории
эстетической мысли, но и в литературной критике. Классическое определе­
ние Лениным различия между объективистом и марксистом-материалистом
может быть полностью отнесено и к науке о литературе: «Объективист,
доказывая необходимость данного ряда фактов, всегда рискует сбиться
на точку зрения апологета этих фактов; материалист вскрывает классовые
противоречия и тем самым определяет свою точку зрения» (т. 1, стр. 380).
Руководствуясь идеей партийности, Ленин еще в 1902 году в своей
работе «Что делать?» указал на всемирное значение, которое приобрела
передовая русская литература в период, когда на арену исторической
борьбы выступил рабочий класс. Говоря о задачах русской социал-демо­
кратии, Ленин указывал: «...роль передового борца может выполнить
только партия, руководимая передовой теорией. А чтобы хоть скольконибудь конкретно представить себе, что это означает, пусть читатель
вспомнит о таких предшественниках русской социал-демократии, как Гер­
цен, Белинский, Чернышевский и блестящая плеяда революционеров
70-х годов; пусть подумает о том всемирном значении, которое при­
обретает теперь русская литература...» (т. 5, стр. 342). Всемирное зна­
чение русской литературы было обусловлено, следовательно, передовой
ролью России в мировом революционном движении. Этой ролью России
следует объяснить и особую, по сравнению с другими странами, исклю­

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

13

чительно тесную связь русской литературы с передовыми идейно-философ­
скими направлениями русской мысли и с развертывавшейся в стране рево­
люционной борьбой. Смысл слов Ленина о значении, которое приобрела
русская литература к концу XIX века, в полной мере раскроется перед
нами, когда мы вспомним о тех напряженных идейных исканиях, которые
были свойственны всем передовым русским писателям, вспомним о том,
что в русской литературе, критике и публицистике вырабатывались плодо­
творные новые идеи и вместе с тем проходила критическую проверку и
теоретическая мысль других стран. Достаточно упомянуть в этой связи
о критике зрелым Белинским реакционных, филистерских сторон гегелев­
ской философии или о критике Чернышевским различных реакционно­
идеалистических учений, столь распространенных в его время. С гордостью
писал Ленин об истории развития передовой русской теоретической
мысли.
Партия всегда высоко ценила великое историческое значение передовой
русской литературы, ее роль в революционном движении. Пламенным
патриотизмом пронизана статья Ленина «О национальной гордости велико­
россов», где среди лучших представителей русской культуры Ленин назвал
имена Радищева, декабристов, революционеров-разночинцев 70-х годов.
До возникновения в России пролетарского социал-демократического
движения с наибольшей полнотой выразили интересы народа революцион­
ные демократы 40—60-х годов. Ленин указывал, что деятельность Белин­
ского была связана с настроениями крепостного крестьянства. Громадная
заслуга Герцена заключается, по Ленину, в том, что он «первый поднял
великое знамя борьбы путем обращения к массам с вольным русским сло­
вом» (т. 18, стр. 15). Чернышевского Ленин высоко оценил за то, что
«он умел влиять на все политические события его эпохи в революционном
духе, проводя — через препоны и рогатки цензуры — идею крестьянской
революции, идею борьбы масс за свержение всех старых властей» (т. 17,
стр. 97).
Одной из основ научной теории литературы является ленинское уче­
ние о двух национальных культурах, существующих при капитализме,
о борьбе культуры демократической и социалистической с псевдокультурой
эксплуататорского меньшинства.
Радищева, Белинского, Герцена, революционных демократов-шести­
десятников, Щедрина, Льва Толстого, Максима Горького, этих действи­
тельных представителей национальной русской культуры, Ленин резко
противопоставлял представителям реакционной псевдокультуры — Кавели­
ным и Катковым, Розановым и Мережковским — непримиримым врагам
демократии и социализма. Ленин с величайшей четкостью проводил это
разграничение двух культур через всю историю общественно-политической
борьбы и литературного движения и высоко ценил познавательную сущ­
ность и революционную силу творчества передовых русских писателей
прошлого, героически преданных идее освобождения своей родины от ига
помещиков и капиталистов. В статье «О национальной гордости велико*
россов» и в других работах Ленина содержатся также важнейшие указа­
ния на необходимость при изучении проблемы патриотизма отделять истин­
ный патриотизм от лжепатриотизма, прикрывающегося лицемерными фра­
зами, отделять действительных патриотов от тех сознательных врагов
демократии и социализма, шовинистов и националистов, которых Ленин
саркастически называл «патреотами».
Разоблачая буржуазный национализм, развивая идеи пролетарского
интернационализма, Ленин учил, что «для революции пролетариата необ­

14

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ходимо длительное воспитание рабочих в духе полнейшего национального
равенства и братства» (т. 21, стр. 87).
Прав диво-реалистическое воспроизведение жизни, отражение народных
интересов, сила обличения угнетателей народа, воплощение в художествен ­
ных образах освободительных и патриотических идей, разоблачение кре­
постников, реакционной сущности либералов, — вот что является основным
и определяющим в отношении марксистской критики к писателям-клас­
сикам.
В работах Ленина это отношение к русской литературе нашло много­
образное выражение. В частности, оно выразилось и в том, как Ленин
истолковывал художественные образы русских классиков. На страницах
работ Ленина читатель часто встречается с образами из произведений
Крылова, Пушкина, Гоголя, Кольцова, Некрасова, Гл. Успенского,
Щедрина, Чехова и других писателей. Однако это не просто традиционное
упоминание того или иного героя с целью «оживить текст». Ленин, сохра­
няя все типические черты литературных героев, мастерски использует их
в условиях общественно-политической борьбы своего времени. По-новому
раскрываются Лениным, например, психологические потенции гоголевского
Манилова. В гоголевское время Манилов, слащавый до приторности, сен­
тиментальный дворянин, стремился отсидеться от жизни в «храме уеди­
ненного размышления». Его стремления не простирались дальше пустых
и никому не нужных прожектов о том, чтобы в усадьбе «от дома провести
подземный ход, или через пруд выстроить каменный мост». Но вот Ленин
в своих статьях показывает, каковы маниловы и маниловщина в условиях
ожесточенной классовой борьбы XX века. Эти принципы оценки класси­
ческого наследия связаны с марксистско-ленинским пониманием реализма,
сила которого заключается в типизации явлений действительности. Выдаю­
щиеся писатели-реалисты, создавая типы, раскрывая существеннейшие
черты представителей различных классов, тем самым вскрывали сущность
того или иного класса как социальной силы.
Использование образов, созданных писателями прошлого, в полити­
ческой борьбе возможно само по себе потому, что в этих образах обобщены
характернейшие особенности различных классов в целом, изображены те
особенности, которые по-новому проявлялись в различной исторической
обстановке.
С исключительной глубиной раскрывается сущность типического как
проблемы политической в статье Ленина «Памяти графа Гейдена» (1907).
Свою статью Ленин начинает цитатой из газеты «Товарищ», которая
писала о Гейдене: «Прекрасный образ Петра Александровича привлекал
к себе всех порядочных людей без различия партий и направлений. Ред­
кий и счастливый удел!!!» (т. 13, стр. 35). Обличая истинное полити­
ческое содержание подобных статей, Ленин далее раскрывает действитель­
ный облик Гейдена и характеризует его, как «типичного контрреволю­
ционного помещика» (т. 13, стр. 37). Ленинская характеристика Гейдена
вскрывает самое существенное в облике Гейдена потому, что Ленин поста­
вил в этой статье вопрос: «Что характерно, что типично для общественной
деятельности Гейдена?». Отвечая на этот вопрос, Ленин показал, каким
образом этот «образованный контрреволюционный помещик умел тонко и
хитро защищать интересы своего класса, искусно прикрывал флером бла­
городных слов и внешнего джентльменства корыстные стремления и хищ­
ные аппетиты крепостников...» (т. 13, стр. 39).
И вот что особенно важно для понимания типического: Ленин свя­
зывает свой анализ облика Гейдена как типа контрреволюционного поме­

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

15

щика с типическими образами помещиков в произведениях Некрасова»
Салтыкова-Щедрина и Тургенева.
«Еще Некрасов и Салтыков, — пишет Ленин, — учили русское обще­
ство различать под приглаженной и напомаженной внешностью образован­
ности крепостника-помещика его хищные интересы, учили ненавидеть
лицемерие и бездушие подобных типов, а современный российский интел­
лигент, мнящий себя хранителем демократического наследства. .., учит
народ хамству и восторгается своим беспристрастием беспартийного демо­
крата» (г. 13, стр. 40). Противопоставляя Некрасова и Щедрина публи­
цистам газеты «Товарищ», Ленин, следовательно, исходит из того, что
Некрасов и Щедрин именно в силу своей революционно-демократической
позиции,, в силу своего стремления научить народ ненавидеть помещика,
сумели обнаружить типические черты крепостника под приглаженной и
напомаженной внешностью. В то же время объективизм публицистов
«Товарища», их стремление подняться над классами и направлениями
(а на деле — холопство перед помещиками) затушевывали именно основ­
ные существенные, определяющие черты Гейдена. Они судили о Гейдене
не «по его действительной деятельности на общественной арене», а «по
его речам, по его биению себя в грудь и проливанию крокодиловых слез»
(т. 13, стр. 39).
Статья Ленина является замечательным образцом понимания типиче­
ского и, вместе с тем, отчетливо раскрывает для нас положение о том, что
проблема типического — всегда проблема политическая.
Щедрин и Некрасов своим раскрытием типических черт крепостников
учили народ, воспитывали его революционное сознание. Либерально-демо­
кратические филистеры своим затушевыванием действительной сущности
типичного контрреволюционного помещика графа Гейдена пытались отра­
вить сознание широких масс.
Тургеневу, как указал Ленин, претил мужицкий демократизм Черны­
шевского и Добролюбова. Но изображение Тургеневым типических осо­
бенностей помещиков-крепостников имело огромное значение в борьбе
с крепостничеством. И Ленин в статье «Памяти графа Гейдена» вспоми­
нает типические образы помещиков, созданные не только Некрасовым и
Салтыковым, но и Тургеневым, указывает на образ Пеночкина из «Запи­
сок охотника» как на «образчик гейденовской „гуманности“ или гуман­
ности à la Гейден» (т. 13, стр. 41). Раскрытие Тургеневым дикой жесто­
кости помещика, замаскированной образованностью, прикрытой европей­
ским лоском, эстетическая оценка его облика — все это обусловило такую
верность и остроту образа, которые позволили воспользоваться им для
характеристики типических черт помещиков и много лет спустя,
в XX веке.
Все это является выражением активного, творческого отношения
к литературному наследству прошлого, примером замечательного умения
деятелей Коммунистической партии обратить литературу прошлого к инте­
ресам сегодняшнего дня. Наследие передовой классической русской куль­
туры представляет собой огромную воспитательную силу, оно явилось и
является исходным пунктом для дальнейшего развития новой культуры,
отражающей идеи пролетарской революции, интересы многомиллионных
народных масс.
В период, которому посвящен десятый том «Истории русской литера­
туры» (от 90-х годов XIX века до 1917 года), борьба партии во главе
с В. И. Лениным за высокоидейную, кровно связанную с пролетариатом
культуру и литературу определилась общими задачами партии — задачами

16

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

•борьбы за свержение господства буржуазии и помещиков и установление
диктатуры пролетариата, задачами революционного воспитания масс.
В соответствии с этим и строится изложение темы настоящей главы
«Истории русской литературы».

2
Крупным историческим событием в общественно-политическом и лите­
ратурном движении конца XIX века была борьба марксистов с народни­
ками, нашедшая широкое отражение также в журналистике, литературной
критике и художественной литературе.
Разгром народничества явился одним из важнейших этапов утвержде­
ния идеи пролетарской революции как единственно правильного пути уни­
чтожения самодержавия, действительного освобождения народа и борьбы
за социализм.
Плеханов дал марксистскую критику взглядов народников в 80-х годах,
но задача полного идейного разгрома народничества была решена Лениным.1
В ходе разоблачения народнической системы взглядов Ленин выдвинул и
осветил в своих трудах вопросы, имевшие большое значение также и для
разоблачения антимарксистских взглядов на литературу, для утверждения
марксистских принципов литературного развития. Вместе с тем, ленинские
работы, посвященные народничеству, нанесли удар ложным идеям, которые
пропагандировались в народнической публицистике, литературной критике,
а зачастую и художественной литературе.
В своих работах «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против
социал-демократов?» (1894), «Экономическое содержание народничества и
критика его в книге г. Струве» (1894), «От какого наследства мы отказы­
ваемся?» (1897) и других Ленин показал, что народники 90-х годов, лице­
мерно выдававшие себя за «друзей народа», давно отказались от револю­
ционной борьбы с царизмом и переродились в либеральных реформаторов.,
на деле защищавших интересы кулачества. Ленин разоблачил истинное
лицо этих фальшивых «друзей народа» и указал путь революционной
борьбы пролетариата и роль крестьянства, его союзника. Ленин показал
также принципиальное различие в подходе к действительности марксистов,
которые смотрели в глаза правде жизни, внимательно изучали реальный
процесс капиталистического развития России и готовили массы к револю­
ционному штурму царизма, и народников, закрывавших глаза на реальный
исторический процесс и пытавшихся «улучшить» положение крестьянства
при сохранении основ существовавшего общественного строя.
В то же время статьи Ленина против народничества, появившиеся во
второй половине 90-х годов, ставили новые, важнейшие вопросы политики,
философии, культуры.
Работы Ленина, направленные против народников, имели особое зна­
чение также для культурного развития и потому, что народники постоянно
подчеркивали универсальное значение принципов своей методологии —
субъективной социологии — для всех областей культуры, пропагандировали
эти принципы также в области художественной литературы и литературной
критики. Стремление народников к «универсальности», естественно, не
могло остаться без оценки Ленина: в своем анализе народнической социо­
логии Ленин уделил известное внимание ее отражению в литературной кри1 История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс,
стр. 13—16, 20—21. В дальнейшем цитируется: История ВКП(б). Краткий курс.

В. И. Ленин.

1897 г.

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

17

тике народничества и коснулся вопроса о верности изображения действи­
тельности в произведениях народников-беллетристов.
Художественная литература различных направлений конца XIX века
широко отразила те же темы,» которые обсуждались в ходе борьбы маркси­
стов с народниками. В произведениях наиболее чутких к вопросам современ­
ности писателей-реалистов было показано разорение деревни, отмирание
патриархального крестьянского быта и повсеместное развитие капитализма.
Ленин, анализируя в своих работах эти вопросы, обращался за иллюстра­
циями к произведениям писателей — и беллетристов, и публицистов, —
к очеркам Глеба Успенского, к нашумевшей книге Энгельгардта «Письма
из деревни», к «Письмам о голоде» Льва Толстого, к «Павловским очер­
кам» В. Г. Короленко и другим.
В литературе все в большей степени отражалось противоречие «вер­
хов» и «низов» и все с большей четкостью кристаллизовалась тема капита­
листического общества, тема «господина Купона», тема растущего антаго­
низма между городским и деревенским пролетариатом, с одной стороны, и
«служителями рубля», — с другой. Работая над книгой «Развитие капита­
лизма в России» (1896—1899), Ленин вовлек в круг материалов к ней
произведения писателей, изобразивших новые формы угнетения и эксплуа­
тации трудового народа, — В. Вересаева и Д. Мамина-Сибиряка. Иллю­
стрируя свой анализ условий жизни русского крестьянина, Ленин указал на
один из лучших очерков Вересаева «Лизар».
О Мамине-Сибиряке, бытописателе уральского промышленного капита­
лизма, Ленин, естественно, вспомнил в той главе «Развития капитализма
в России», где речь идег о горной промышленности. Сославшись при харак­
теристике замкнутости Урала на один из ранних рассказов Мамина-Сиби­
ряка — «Бойцы», — Ленин коснулся затем всего его творчества. «В произ­
ведениях этого писателя, — отметил Ленин, — рельефно выступает особый
быт Урала, близкий к дореформенному, с бесправием, темнотой и прини­
женностью привязанного к заводам населения, с „добросовестным ребяче­
ским развратом“ „господ“, с отсутствием того среднего слоя людей (раз­
ночинцев, интеллигенции),, который так характерен для капиталистического
развития всех стран, не исключая и России» (т. 3, стр. 427). В рассказе
«Бойцы» и в других своих произведениях Мамин-Сибиряк правдиво и
с болью за «раздавленных людей» показал полную беспочвенность утопи­
ческих надежд на сохранение «устоев» и изобразил новые бедствия, кото­
рые принес народу капитализм.
Но совсем иначе, явно апологетически по отношению к буржуазным
«героям», дельцам и предпринимателям, изображал капиталистическую
Россию П. Боборыкин в своих известных романах («Китай-город», «Пере­
вал», «Василий Теркин» и др.). В работе Ленина «От какого наследства
мы отказываемся?» содержится отрицательное упоминание романа Боборы­
кина «По-другому», извратившего существо борьбы марксистов с народ­
никами.
Произведения писателей, в той или иной степени примыкавших к народ­
ничеству, имели ценность лишь постольку, поскольку эти произведения
противоречили догматам народничества и содержали жизненно-правдивые
черты происходивших в деревне процессов.
Ленин высоко ценил Глеба Успенского за реалистическое проникнове­
ние в жизнь пореформенной деревни. В ряде случаев, когда Ленин гово­
рит об индивидуализме как основе экономических отношений между кре­
стьянами, он делает ссылку на Успенского, а в книге Ленина «Развитие
капитализма в России» наблюдения и характеристики Успенского в ряде
2

Ист. русск. лит., X

18

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

случаев подкрепляют выводы об эволюции крестьянства. Так, например,
Ленин ссылается на «Деревенский дневник» Успенского, отмечая «полное
преобразование капитализмом старинного типа патриархального земле­
дельца, полное подчинение последнего „власти денег“» (т. 3, стр. 265).
И недаром в одном из своих экономических набросков Ленин указывает,
что изображение Успенским капиталистических отношений к деревне близко
взглядам Энгельса.1
Часто Ленин пользуется в своих работах символическим образом
Успенского «господин Купон» и его же обобщающей психологию мелкого
производителя формулой «власть земли».
Реалистические черты в литературе народничества вступали в противо­
речие с народнической догматикой и объективно содействовали победе
марксистского понимания совершавшихся в деревне процессов. Проница­
тельная критика противоречий между трудом и капиталом в произведениях
Успенского, Каронина, Наумова и других писателей дает основание приме­
нить к оценке народнической литературы слова Ленина о том, что «марк­
систы должны заботливо выделять из шелухи народнических утопий здо­
ровое и ценное ядро искреннего, решительного, боевого демократизма
крестьянских масс» (т. 18, стр. 330).
В своих работах Ленин вскрыл двойственность идеологии народниче­
ства как отражения двойственной природы мелкобуржуазного крестьян­
ства, противоречивости его сознания. Этот класс «является прогрессивным,
поскольку выставляет общедемократические требования, т. е. борется про­
тив каких бы то ни было остатков средневековой эпохи и крепостничества»,
но он же является и «реакционным, поскольку борется за сохранение своего
положения, как мелкой буржуазии, стараясь задержать, повернуть назад
общее развитие страны в буржуазном направлении» (т. 1, стр. 270), раз­
витие, в процессе которого созревает пролетариат, сила, способная совер­
шить социалистическую революцию. Ленин отчетливо разграничивал раз­
личные этапы развития народничества. Для «старых социалистов» эпохи
Чернышевского также были характерны иллюзии об особом укладе народ­
ной жизни, о социалистических инстинктах народа, о «случайности» капи­
тализма. «Вера в особый уклад, в общинный строй русской жизни;
отсюда — вера в возможность крестьянской социалистической револю­
ции — вот что одушевляло их, поднимало десятки и сотни людей на герой­
скую борьбу с правительством» (т. 1, стр. 246). Это классическое револю­
ционное народничество Ленин отделял от народничества позднейшего. Раз­
витие капитализма в 80—90-х годах стало фактом, который уже невоз­
можно было не признавать, и сама жизнь показала утопичность идеи об
«особом укладе русской жизни». В этой новой обстановке даже и последо­
вательное отстаивание идей старого народничества приобретало реакцион­
ный с точки зрения пролетарской борьбы характер. Однако народничество
80—90-х годов утратило и последовательность старых русских социалистов,
разорвав с социализмом и превратившись в культурнический оппортунизм.
Народники 90-х годов, игнорируя эксплуатацию бедноты, выступали, по
существу, как выразители интересов кулачества. «Из политической про­
граммы, рассчитанной на то, чтобы поднять крестьянство на социалистиче­
скую революцию против основ современного общества, — писал Ленин,—
выросла программа, рассчитанная на то, чтобы заштопать, „улучшить“
1 «Воззрения Энгельса — Ср. Успенского: (в одно слово с Энгельсом)
(Три очерка)» (Ленинский сборник, XIX, стр. 279).

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

19

положение крестьянства при сохранении основ современного общества»
(т. 1, стр. 246—247).
В своей работе «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против
социал-демократов?» и в других статьях Ленин показал, что общее идей­
ное вырождение народничества отразилось и в деятельности одного из
виднейших теоретиков этого направления, публициста и литературного кри­
тика Н. К. Михайловского, который в последние десятилетия своей деятель­
ности стал известен как отъявленный враг марксизма. Ленин охарактеризо­
вал эволюцию Михайловского как переход от крестьянского социализма
70-х годов к народническому мещанскому либерализму 90-х годов (см. т. 1,
стр. 164).
Методология Михайловского и других народников в области изучения
различных форм общественной жизни была подвергнута Лениным последо­
вательной и всесторонней критике еще в работе «Что такое „друзья
народа“ и как они воюют против социал-демократов?». Критикуя в пер­
вом выпуске этой работы взгляды Михайловского, Ленин вскрыл сущность
его методологии и дал глубокую характеристику марксистского учения
о закономерностях общественного развития. При этом Ленин раскрыл при­
роду различных идеологических форм.
Говоря об идее материализма в социологии, Ленин в качестве осново­
полагающего тезиса цитирует известный отрывок из предисловия Маркса
«К критике политической экономии», где указывается, что «перемену
в юридических, политических, религиозных, художественных и философ­
ских, словом — идеологических формах» следует объяснять, исходя «из
противоречий материальной жизни» (т. 1„ стр. 121). Противопоставление
Лениным марксистского метода изучения разнообразных, и в том
числе художественных, форм методу субъективной социологии имело в го
время особое значение, ибо Михайловский неоднократно подчеркивал
универсальный характер своей идейно-философской программы. Эту про­
грамму он охарактеризовал как «общий фон, на котором рисовались узоры
лирики, беллетристики, критики, философии, истории, экономики и по­
литики».
Ленин показал, что специфической чертой субъективной социологии
является игнорирование объективных закономерностей исторического разви­
тия, убеждение, что общественные отношения можно переделать по своему
произвольно и умозрительно избранному идеалу. Народническая социоло­
гия покоилась, следовательно, на идеалистическом понимании исторического
процесса.
«Народник уверяет, что он — реалист, — писал Ленин.— „Историю
делают живые личности“, и я, мол, и начинаю с „чувств“ кустаря, отрица­
тельно настроенного к современному порядку, и с помыслов его об устрой­
стве порядков лучших, а марксист рассуждает о какой-то необходимости и
неизбежности; он мистик и метафизик». Критикуя эти рассуждения народ­
ника, Ленин разъясняет, что марксист имеет дело с живыми, действитель­
ными личностями, с действительными помыслами и чувствами людей и
с результатами их деятельности, в то время как народник берет за исход­
ный пункт «куклу», которой и начиняет голову «своими собственными
„помыслами и чувствами“» (т. 1, стр. 388).
Принципы субъективной социологии народники стремились применить
и в области литературной деятельности, что также было вскрыто Лениным.
В своей работе «Экономическое содержание народничества» Ленин подверг
детальному разбору анонимную статью «Отечественных записок» — «Новые
всходы на народной ниве»,, автор которой, касаясь литературы, объяснял ее
2*

20

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

содержание только личными намерениями писателей безотносительно к за­
кономерностям общественной жизни.
Поистине историческое значение имела и постановка Лениным в 90-е
годы проблемы «наследства» революционных демократов 60-х годов и роли
его для борьбы пролетариата. Вопросу о «наследстве», о его исторических
судьбах и об отношении к нему народников и марксистов Ленин посвятил
свою статью «От какого наследства мы отказываемся?» (1897). Статья
Ленина представляла собой защиту великих традиций передовой русской
культуры, их боевого значения в борьбе со всеми формами реакции.
Статья эта, написанная в ссылке, разоблачает реакционные измышления
народников об отходе «учеников» (учеников Маркса) от «наследства»,
т. е. от революционно-демократических традиций русской общественной
мысли.
В этой статье, мастерски обходя цензурные рогатки (статья была пред­
назначена для легальной печати), Ленин дал четкую, законченную характе­
ристику идеологии просветительства 60-х годов. По определению Ленина,
первая характерная черта просветителя — это горячая вражда к «крепо­
стному праву и всем его порождениям в экономической, социальной и юри­
дической области».
«Вторая характерная черта, общая всем русским просветителям, —
горячая защита просвещения, самоуправления, свободы, европейских форм
жизни и вообще всесторонней европеизации России. Наконец, третья
характерная черта „просветителя“ это — отстаивание интересов народных
масс, главным образом крестьян (которые еще не были вполне освобо­
ждены или только освобождались в эпоху просветителей), искренняя вера
в то, что отмена крепостного права и его остатков принесет с собой общее
благосостояние, и искреннее желание содействовать этому. Эти три
черты, — заключает Ленин, — и составляют суть того, что у нас называют
„наследством 60-х годов“, и важно подчеркнуть, что ничего народнического
в этом наследстве нет» (т. 2, стр. 472).
Свое рассмотрение вопроса об отношении народничества к «наследству»
Ленин заканчивает следующим заключением: «Присоединение народниче­
ства к наследству и традициям наших просветителей оказалось в конце
концов минусом: тех новых вопросов, которые поставило перед русской
общественной мыслью пореформенное экономическое развитие России, на­
родничество не решило, ограничившись по поводу их сентиментальными и
реакционными ламентациями, а те старые вопросы, которые были постав­
лены еще просветителями, народничество загромоздило своей романтикой и
задержало их полное разрешение» (т. 2, стр. 491—492).
В своей работе Ленин дал блестящую характеристику отношения марк­
систов и народников к «наследству» 60-х годов. Ленин показал, что дей­
ствительными «наследниками» революционных демократов 60-х годов
являются только русские марксисты, возглавляющие революционную
борьбу против самодержавия и остатков крепостничества.
«В конце концов, — писал Ленин, — мы получили, следовательно, тот
вывод, который не раз был уже нами указан по частным поводам выше,
именно, что ученики — гораздо более последовательные, гораздо более вер­
ные хранители наследства, чем народники» (т. 2, стр. 493). «Хранить
наследство — вовсе не значит еще ограничиваться наследством», — замечает
Ленин (т. 2, стр. 494). Принимая наследство, марксисты дополняют его
«анализом противоречий капитализма с точки зрения бесхозяйных произво­
дителей» и «не только берут за критерий интересы труда, но при этом
указывают совершенно определенные экономические группы капиталистиче­

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

21

ского хозяйства, именно бесхозяйных производителей» 1 (т. 2, стр. 493).
И общим выводом из всей работы Ленина является вывод о том, что
с традициями 60-х годов порывали не марксисты, а народники, которые под
флагом защиты и охраны «наследства» выступали против осуществления
лучших его заветов.
Так, Ленин в борьбе с народниками обосновывал принципы марксист­
ского мировоззрения, вырабатывал линию борьбы пролетариата за револю­
ционное преобразование всех сторон общественной жизни. Вопросы, выдви­
гавшиеся Лениным, были всегда подчинены задачам соединения марксизма
с рабочим движением, утверждения ведущей роли пролетариата в деле осво­
бождения России, вооружения его передовой революционной теорией.
В связи с этими задачами Ленин обращался в 90-е годы и к вопросам
литературы, критикуя вредные для революции взгляды народников в этой
области.

3
В. И. Ленин, разрабатывая стратегию и тактику революционной
борьбы пролетариата, борясь с либеральным народничеством,, «легальным
марксизмом», «экономистами», выдвинул задачу организации боевой пар­
тии рабочего класса, партии нового типа, через посредство общерусской
нелегальной политической газеты.
Эта ленинская идея блестяще воплотилась в жизнь.
В декабре 1901 года вышел первый номер «Искры» с эпиграфом, взя­
тым из ответа декабристов Пушкину: «Из искры возгорится пламя!».
«Искра» сыграла решающую роль в подготовке II съезда партии, состояв­
шегося в 1903 году и положившего начало общерусской революционной
марксистской партии рабочего класса.
«Искра» была могучим средством идейного и организационного спло­
чения партии и вела борьбу за взгляды революционной социал-демократии
против оппортунистических элементов. Эта газета уделяла немалое внима­
ние также вопросам культуры и литературы. Она осуществляла и в этой
области общие ленинские установки, согласно которым пролетариат, сохра­
няя самостоятельность своих политических позиций, должен быть предста­
вителем всех прогрессивных сил, должен «объединить под своим знаменем
все демократические элементы страны и завершить упорную борьбу целого
ряда погибших поколений конечным торжеством над ненавистным режи­
мом» (т. 4, стр. 331).
Ленинская «Искра» систематически обличала самодержавие в стремле­
нии задушить русскую литературу полицейскими ограничениями, в нетерпи­
мости к малейшему проявлению в литературе свободной мысли, в покрови­
тельстве черносотенно-погромной прессе. В нескольких номерах газета по­
дробно писала о волне общественного протеста, вызванной высылкой Горь­
кого из Нижнего-Новгорода.2 Широко сообщала газета об откликах в среде
пролетариата и в демократических слоях русского общества на отлучение
Толстого от церкви.3 Ленинская «Искра» умело разъясняла политический
смысл каждого связанного с литературой и отразившегося на ее страницах
1 По цензурным соображениям Ленин вместо слова «пролетариат» был вынужден
писать «бесхозяйные производители».
2 «Искра», 1901, № 13, 20 декабря; 1902, № 15, 15 января.
3 В частности, в отделе «Из нашей общественной жизни» «Искра» поместила адрес
Л. Толстому от рабочих Прохоровской мануфактуры (1901, № 4, май).

22

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

события, будь то репрессии по отношению к писателям,1 отмена выборов
Горького в почетные члены Академии Наук2 или демонстрация по поводу
запрещения отмечать 40-летие со дня смерти Добролюбова.3
Освещение классовой борьбы в области культуры входило в то разно­
стороннее политическое воспитание, которое давала своим читателям ленин­
ская «Искра».
На ее страницах разоблачались реакционные попытки отгородить
культуру от политической борьбы, подменить революционную борьбу
культуртрегерством и пропагандировалась идея культуры, способ­
ствующей народному освобождению. Показательно напечатание в «Искре»
(1902, № 22, июль) прокламации «Союза свободных художников», где
призыв к политической свободе сочетался с отрицанием «абстрактного
искусства», чуждого общественных тенденций. Поддерживая политические
протесты и обличения, которые шли из среды демократической интеллиген­
ции и, в частности, из среды писателей, «Искра» разоблачала нерешитель­
ность, компромиссность, трусливость либералов. «Искра» доказывала, что
сила демократического движения только в союзе с пролетариатом. «. . . мы
считаем необходимым, — писал Ленин еще в 1900 году,, — стремиться
к тому, чтобы сделать наши органы (речь шла о «Заре» и «Искре», —
Ред.) общедемократическими органами, — не в том смысле, чтобы мы хоть
на минуту соглашались забыть о классовом антагонизме между пролета­
риатом и другими классами, не в том смысле, чтобы мы допускали хоть
малейшее затушевывание классовой борьбы, — нет, а в том смысле, чтобы
мы выдвигали и обсуждали все демократические вопросы, не ограничи­
ваясь одними узко пролетарскими вопросами, выдвигали и обсуждали все
случаи и проявления политического гнета, показывали связь между рабо­
чим движением и политической борьбой во всех ее формах, привлекали
всех честных борцов против самодержавия, каких бы взглядов они ни
были, к каким бы классам они ни принадлежали, привлекали их к под­
держке рабочего класса, как единственной революционной и бесповоротно
враждебной абсолютизму силы» (т. 4, стр. 304—305). Литературное дви­
жение, конечно, было лишь одной из многочисленных сторон обществен­
ной жизни, находивших освещение в «Искре», но ленинская установка на
привлечение всех честных борцов против самодержавия, к поддержке рабо­
чего класса проводилась и здесь, в освещении фактов литературной
борьбы.
Линия, которую проводила «Искра», была резко направлена против
оппортунистических установок экономистов, считавших, что рабочие
должны вести только экономическую борьбу и что политическая борьба
во всех областях общественной и культурной жизни — дело либеральной
буржуазии.
Итак, уже ленинская «Искра» ставила те вопросы культурного разви­
тия и литературного движения,, которые с большей широтой встали перед
партией в период первой русской революции 1905—1907 годов.
«Первая русская революция представляет целую историческую
полосу в развитии нашей страны. .. За каких-нибудь три года революции
(1905—1907 гг.) рабочий класс и крестьянство получают такую богатую
1 «Искра», 1901, № 5, июнь («Полицейский набег на литературу»).
2 «Искра». 1902, № 19. 1 апреля («Несчастный случай с Академией Наук»); 1902,
№ 21, 1 июня («Академия Наук и М. Горький»); 1903, № 33, 1 февраля («Юбилейное
холопство»).
3 «Искра», 1901, № 13, 20 декабря.

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

23

школу политического воспитания, какую не могли бы они получить за
тридцать лет обычного мирного развития».1
Ленин и его единомышленники задолго до революции предвидели ее
наступление и обличали оппортунистов, не веривших в близость массового
штурма. Когда «рабочеделец» Мартынов обвинил «Искру» в «револю­
ционном фантазерстве», Ленин ответил ему в книге «Что делать?» сло­
вами Писарева о революционной мечте, усиливающей энергию трудяще­
гося человека и позволяющей «забегать вперед», т. е. предвидеть реаль­
ное осуществление своих планов. Гениальное предвидение Лениным народ­
ной революции оправдалось.
Революция 1905—1907 годов, явившаяся, говоря словами Горького,
также «актом великого культурного значения»,2 усилила в народных мас­
сах тягу к книге, к просвещению. С небывалой резкостью обнажилось
противоречие между стремлениями народа к образованию и ничтожностью
мероприятий царского министерства народного просвещения. По вопро­
сам культуры, литературы и искусства стали все чаще появляться статьи
партийных литераторов и рабочих корреспондентов в большевистских
газетах.
Большими тиражами распространялись среди демократических чита­
телей произведения художественной литературы и публицистики.
Вопросы культуры могли быть решены в интересах пролетариата и
всего народа лишь в общей связи с задачами революционной борьбы.
Условия создания новой культуры могли быть завоеваны только победой
диктатуры пролетариата. Ленин указывал: «Мы дожили до революции.
Времена одного только литературного давления уже прошли» (т. 9,
стр. 235), и в другом месте: «...просыпается мысль и разум миллионов
забитых людей, просыпается не для чтения только книжек., а для дела,
живого, человеческого дела, для исторического творчества» (т. 10,
стр. 228).
Этими своими принципами ленинская теория культуры была противо­
поставлена стремлениям либеральной буржуазии подменить революцию так
называемыми «культурными задачами». На страницах кадетской прессы
в 1905 году воскресла термидорианская легенда о том, что народная рево­
люция якобы несет с собой разрушение культуры (статьи П. Виноградова,
Струве, Изгоева, Бердяева, Философова, Мережковского, Милюкова и
др.). Основным органом кадетов, преимущественно посвященным вопро­
сам культуры, был еженедельник «Полярная звезда»,, выходивший в Пе­
тербурге в 1905—1906 годах. В первом же номере этот, по выражению
Ленина, «образцовый орган реакционного брюзжанья» (т. 10, стр. 239)
заявил, что революция в России неизбежно связана с упадком культуры.
Венцом этой контрреволюционной пропаганды явилась напечатанная
там же статья Д. Мережковского под вызывающим заголовком «Гряду­
щий хам».
Либеральная буржуазия стремилась «доказать», что пролетариат не
может претендовать на самостоятельную роль ни в политике, ни в вопро­
сах культуры, так как он «не имеет культурных традиций». Ленин пред­
видел, что «эта тактика будет обосновываться, защищаться, оправды­
ваться всем богатым идеологическим багажом „научных“ исследований,3
1 История ВКП(б). Краткий курс, стр. 89.
2 М. Горький. Статьи 1905—1916 гг. Изд. 2-е, Пгр., 1918, стр. 92.
3 Вроде исследования г. Кизеветтеоа, открывшего, что диктатура значит по-латыни
усиленная охрана. (Примечание В. И. Ленина, — Ред.).

24

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

„философских “ туманностей, политических (или политиканских) пошло­
стей, „литературно-критических“ взвизгиваний (à la Бердяев) и т. д.,
и т. д.» (т. 10, стр. 204—205). Работа Ленина, упоминающая о бердяев­
ских «„литературно-критических “ взвизгиваниях», датируется концом
марта 1906 года и, без сомнения, имеет в виду статью Н. Бердяева
«Революция и культура» в журнале «Полярная звезда» (1905, № 2).
В этой статье Н. Бердяев всячески старался убедить читателей, что
русская культура принадлежит не народу, а... «идеалистическим либе­
ралам».
В целом ряде статей и писем 1905—1907 годов Ленин указывал на
возросшую роль печатного слова в партийной организации и воспитании
масс. Много внимания Ленин уделял развитию партийной печати и орга­
низации издательской работы.
В своих указаниях об агитации и пропаганде Ленин продолжал туже
линию, которую он развивал еще в 90-х годах; в частности, он резко
протестовал против создания для рабочих какой-то особой, «популярной»
литературы, рассчитанной на уровень «рабочего-середняка». В письме пар­
тийным организациям от 12 декабря 1904 года он писал: «К идее отделе­
ния рабочего («популярного») органа и общего — руководящего — интел­
лигентского мы относимся очень скептически: мы хотели бы, чтобы со­
циал-демократическая газета была органом всего движения...» (т. 7,
стр. 492).
С большим одобрением относился Ленин к широкому распростране­
нию в массах классической литературы. Вспоминая известные стихи
Некрасова из поэмы «Кому на Руси жить хорошо», начинающиеся сло­
вами: «Придет ли времячко. ..», Ленин впоследствии писал о 1905—
1907 годах:
«Желанное для одного из старых русских демократов „времячко“
пришло. Купцы бросали торговать овсом и начинали более выгодную тор­
говлю — демократической дешевой брошюрой. Демократическая книжка
стала базарным продуктом. Теми идеями Белинского и Гоголя, которые
делали этих писателей дорогими Некрасову — как и всякому порядочному
человеку на Руси — была пропитана сплошь эта новая базарная литера­
тура. . .» (т. 18, стр. 286).
Партийная пресса в период первой русской революции все более и бо­
лее усиливает внимание к вопросам литературы. Резолюция, принятая на
съезде литераторов-пропагандистов—группы, образованной при ЦК
РСДРП, — отмечает желательность беллетристических приложений к газете
«Рабочий». Там же указывается на необходимость использования для про­
паганды среди рабочих художественной литературы и приводится пример­
ный список рекомендуемых произведений.1 Газета «Вперед», а затем
«Пролетарий» и «Новая жизнь» отмечают на своих страницах активиза­
цию литературно-политического движения, приводят факты, говорящие
о сочувствии русской революции не только многих русских, но и ряда
западноевропейских писателей.2
Все эти вопросы приобретали еще большее значение в связи с пер­
спективой издания легальных большевистских газет и журналов. Литера­
тура и публицистика как могучее средство воспитания народа должны
1 «Пролетарий», 1905, № 16 14(1) сентября («Задачи пропаганды»).
2 Например, в № 10 газеты «Вперед» от 15 (2) марта 1905 года отмечается уча­
стие в парижском «Обществе друзей русского народа» Анатоля Франса, Эмиля Золя,
Октава Мирбо.

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

25

были в максимальной степени быть освобождены из-под опеки либераль­
ной буржуазии и вовлечены в сферу непосредственного воздействия
большевистской партии, в сферу влияния идей марксизма.
Разоблачение сущности и предательской роли кадетов как либе­
рально-монархической партии имело огромное историческое значение.
Важность борьбы с кадетами, разоблачения их, усиливалась гем, что
кадеты развращали сознание масс, а меньшевики были пособниками каде­
тов, стали на деле буржуазными агентами в рабочем классе. Эсеры и
энесы (так называемые народные социалисты) были проводниками кадет­
ской идеологии среди крестьянства. Все это осложняло борьбу с кадетами,
которую неуклонно и последовательно вела партия большевиков.
В этой борьбе немалое внимание партия большевиков уделяла разо­
блачению реакционных кадетских идей и в области культуры.
Кадеты предпринимали всевозможные меры для того, чтобы овладеть
литературным движением и развернуть массовую литературно-агитацион­
ную работу. Еще 2 ноября 1904 года совет либерально-монархического
«Союза освобождения» решил в числе других мероприятий «земской кам­
пании» поднять кампанию за образование союзов профессоров, адвокатов,
писателей и других лиц свободных профессий. На одном из первых засе­
даний того же совета было вынесено специальное постановление о развер­
тывании работы силами кадетской партии в Московском литературно-худо­
жественном кружке, об увеличении количества «общедоступных» лекций.
Делались попытки завязать прямые связи с рабочими. «.. . либералы, —
говорил на III съезде РСДРП Воровский, — особенно после 9 января
начали усиленно заводить связи в рабочей среде и пытаются захватить
руководство пролетарским движением в свои руки».1 Один из организато­
ров «Союза освобождения», князь Д. Шаховской, обратился к интеллиген­
ции с призывом: «Широкое распространение литературы, беседы, лекции,
собрания — все должно быть пущено в ход, чтобы разъяснить народу его
новые права и помочь ему разобраться в средствах борьбы с его старыми
недугами». Кадеты развернули бешеную агитацию путем распространения
брошюр и листовок. Кроме того, к услугам кадетов были многочисленные
газеты, от «Речи» до «Нашей жизни», «Сына отечества», «Товарища», и
ряд журналов. Лживая либеральная публицистика господ балалайкиных
ставила своей задачей развратить сознание масс. Большевистская печать
беспощадно вскрывала буржуазную классовую сущность кадетской пропа­
ганды, звала к решительному революционному штурму. «Впервые в рус­
ской истории, — отметил Ленин, — свободно появились в Петербурге и
других городах революционные газеты. В одном Петербурге выходило три
ежедневных социал-демократических газеты с тиражом от 50 до 100 тысяч
экземпляров» (т. 23, стр. 240).
Общественно-литературная борьба периода революции 1905—1907 го­
дов была чрезвычайно сложной и своеобразной. Предательская тактика
либеральной буржуазии в этой революции и руководящая роль пролета­
риата в борьбе с царизмом, — все это заставляло по-новому ставить во­
прос о политическом самоопределении интеллигенции и в том числе худо­
жественных ее кругов. Поддерживать буржуазию в русской буржуазно­
демократической революции означало предавать интересы революции.
Русская буржуазия по отношению к самодержавию играла жалкую,
лакейскую роль, была прислужницей царизма.
Протоколы III съезда РСДРП, М., 1937, стр. 389.

26

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

В период 1905—1907 годов сказалось огромное влияние революции
на самые различные слои общества. Партия как представитель и руко­
водитель самого революционного класса оказывала все большее и большее
влияние на ход литературного движения 1905—1906 годов. Необходимо
было сформулировать принципы литературной политики партии на этом
этапе. Расширились задачи идеологического воздействия на прогрессивных
писателей, задачи борьбы с теми писателями, которые преследовали
враждебные пролетариату цели, прикрываясь социалистическим знаменем,
задачи строгой охраны самостоятельности партии, чистоты ее идеологи­
ческих позиций. В этот период и была написана статья Ленина «Пар­
тийная организация и партийная литература». Выше уже говорилось
об основополагающем значении этой статьи для марксистской эстетики,
для понимания роли литературы. Исключительно велико было значение
статьи в той конкретно-исторической обстановке, когда она была напи­
сана.
Эту статью Ленин опубликовал в «Новой жизни» вскоре после своего
приезда в Петербург. Ленин выдвинул здесь новые принципы литератур­
ного развития, продиктованные новыми историческими условиями. Ленин
считал, что уже частичная победа демократической революции открывала
возможность для развития и проведения в жизнь принципа партийной
литературы. Отошла в прошлое проклятая пора «идейного крепостниче­
ства», пора вынужденных недомолвок «людей, желавших выразить (в под­
цензурной печати, — Ред.) партийные взгляды», отпали всякого рода
«уродливые союзы, ненормальные „сожительства“, фальшивые _ прикры­
тия» (т. 10, стр. 26). В последних словах Ленина подразумевалось имев­
шее место до революции 1905—1907 годов сотрудничество партийных
литераторов в журналах, марксистски недостаточно выдержанных, ибо
иной трибуны для легальной пропаганды марксизма не было. С другой
стороны, и в журналы, задуманные как марксистские, приходилось, в це­
лях усыпления бдительности цензуры, привлекать литераторов, ничего
общего с марксизмом не имевших. Теперь же, указывал Ленин, «социали­
стический пролетариат должен выдвинуть принцип партийной литера­
туры, развить этот принцип и провести его в жизнь в возможно более
полной и цельной форме» (т. 10, стр. 27).
Статья Ленина посвящена двум вопросам: 1) о партийной литературе,
т. е. о литературе, целью которой является разработка и пропаганда тео­
ретических, политических, организационных основ большевистской партии,
и 2) о партийности литературного творчества в широком смысле, г. е.
о социалистической идейности писателя, его открытой связи с револю­
ционной борьбой пролетариата.
Что касается первого вопроса, то Ленин развил здесь тезис, сформу­
лированный им ранее, о том, что «вся партийная литература, как местная,
так и центральная, должна быть безусловно подчинена и партийному
съезду, и соответствующей центральной или местной организации партии.
Существование партийной литературы, не связанной организационно
с партией, не допустимо» (т. 9, стр. 144). В связи с этим Ленин в статье
«Партийная организация и партийная литература» требовал изгнания из
партийной прессы литераторов, которые «пользуются фирмой партии для
проповеди антипартийных взглядов» (т. 10, сгр. 29). Следует отметить,
что для этого заявления Ленина был конкретный повод. Поэт H. М. Мин­
ский (Виленкин), числившийся по цензурно-тактическим соображениям
редактором «Новой жизни», до приезда Ленина в Петербург поместил две
заметки, где вскользь высказывал пожелание о соединении мистики

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

27

с «доктриной» социал-демократии. Все это было, конечно, недопустимым,
особенно в органе большевистской партии. После приезда Ленина в Петер­
бург положение в «Новой жизни» круто изменилось и больше таких инци­
дентов там, конечно, не было.
Второй вопрос, который освещен в статье Ленина, касается литера­
турного творчества как такового. По мысли Ленина, литература должна
стать открыто связанной с пролетариатом, она должна служить миллион­
ным народным массам,, воспитывать их, пропагандировать великие идеи
социализма.
Сложность и своеобразие исторической обстановки, в которой Ленин
писал статью «Партийная организация и партийная литература», нашли
свое отражение и в литературной борьбе.
В статье Ленина буржуазная «свобода творчества» впервые глубоко
раскрывается не только как пропаганда «искусства для искусства», но и
как «барский анархизм» или «буржуазно-анархический индивидуализм»,
т. е. как стремление выдвинуть беспартийность в качестве принципа, без
которого якобы невозможно подлинное развитие искусства. Революция
1905 года обнажила до конца всю пустоту рассуждений о возможности
изоляции художественного творчества от жизни, от политики, от борьбы.
В то же время весьма популярным был в литературе лозунг беспартийной
революционности, который на деле был лозунгом буржуазным, так как
отстранял значительные слои демократической интеллигенции от участия
в борьбе пролетариата за социализм. Что это было именно так, подтвер­
ждается литературной политикой кадетской партии. Тактика кадетской
партии в области литературы свидетельствует о прямой заинтересован­
ности кадетоЕ в пропаганде лозунга беспартийности среди писателей и
о том, что выдвижение этого лозунга было продиктовано нежеланием
широкого распространения идеи партийности искусства. В 1906 году
Струве писал: «Существенное отличие нашей партии от известного типа
партий.. . заключается. . . в том, что наша партия есть партия не классо­
вая. . . поверх классовых делений, над ними, и в глубине, под ними она
находит интересы и идеалы общечеловеческие». Эти лицемерные фразы,
маскирующие принадлежность Струве «к партии эксплуататоров» (Ленин),
наполняют и его писания о литературе и эстетике. В другой статье, защи­
щая идею «беспартийности» в искусстве, Струве утверждал: «Не поэзия
нуждается в том, чтобы её вдвинули в гражданскую рамку. Нет, наобо­
рот, политическая борьба. . . нуждается в том, чтобы осознать её, как одну
из сторон великого и вечного, несомненного, поэтического».
В декларации выходившего под редакцией Струве кадетского ежене­
дельника «Полярная звезда» указывалось: «Наш журнал не может быть
партийным в тесном, политическом смысле слова». В этом журнале с при­
скорбием констатировалось, что «теоретическая мысль слишком легко
принимала партийный характер», выставлялись лицемерные требования
политической нейтральности высшей школы и одновременно высказывалось
«сомнение» в том, что «нежное и молодое растение свободного художе­
ственного творчества» сможет пережить «ужасы» революции. Можно,
однако, констатировать, что и в эти годы ни один буржуазный орган не
смог (да и не мог, конечно) сохранить видимость «беспартийности».
Из всего этого становится ясным политический смысл борьбы больше­
вистской партии с буржуазной идеей беспартийности, надклассовости
литературы.
Разоблачая истинный смысл буржуазно-анархического индивидуализма
в литературе, Ленин предвидел, что лозунг партийности художественного

28

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

творчества вызовет обвинение со стороны буржуазных литераторов в «по­
кушении на свободу творчества». Слова о том, что пролетариат создает
литературу, свободную от буржуазно-анархического индивидуализма,
«покажутся, — как иронически отметил Ленин, — парадоксом. . . Как!
закричит, пожалуй, какой-нибудь интеллигент, пылкий сторонник свободы.
Как! Вы хотите подчинения коллективности такого тонкого, индивидуаль­
ного дела, как литературное творчество!». Эти обвинения Ленин заранее
отверг в следующих двух тезисах: «Во-первых, — говорил он, — речь идет
о партийной литературе и ее подчинении партийному контролю». А партия
вольна «прогнать таких членов, которые пользуются фирмой партии для
проповеди антипартийных взглядов». Второй тезис посвящен уже партий­
ности литературного творчества вообще. По адресу буржуазных индиви­
дуалистов, пропагандировавших идею «абсолютной свободы», Ленин писал:
«Ведь эта абсолютная свобода есть буржуазная или анархическая
фраза.. . Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Свобода
буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная
(или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от под­
купа, от содержания». И Ленин призывал к тому, чтобы «лицемерно-сво­
бодной, а на деле связанной с буржуазией, литературе противопоставить
действительно-свободную, открыто связанную с пролетариатом литера­
туру» (т. 10, стр. 29, 30).
Ленин предсказал, что найдутся буржуазные индивидуалисты, кото­
рым лозунг партийности литературы покажется «омертвляющим», «бюро­
кратизирующим» свободу критики, свободу литературного творчества
и т. д., и т. п. И в самом деле, статья Ленина вскоре после напечатания
вызвала смятение в буржуазно-либеральной и символистской прессе, т. е.
в тех литературных кругах, позиция которых была полностью разоблачена
в ленинской статье. Статьи буржуазных публицистов (Филюсофова,
Мережковского, Бердяева и др.), выступивших в защиту «абсолютной
свободы» художника, были проникнуты яростной злобой по отношению
к пролетариату. Все это, разумеется, лишь доказывало правоту Ленина.
С защитой «абсолютной свободы» выступил в «Весах» В. Брюсов, в своих
«доказательствах» достигший обратной цели. «Свободу художника» в бур­
жуазном обществе Брюсов видел в праве на. . . голод и лишения. Но эти
примеры, конечно, лишь иллюстрировали слова Ленина о зависимости
художника от буржуазной публики.
Защита Лениным действительной свободы литературы и искусства от
власти капитала имела в условиях буржуазно-демократической революции
не только общее теоретическое, но и вполне конкретное историческое зна­
чение. Буржуазно-демократический строй, освобождая литературное раз­
витие от стеснявших его пережитков феодально-крепостнической системы,
в то же время грозил литературе новым порабощением.
Известно, что русские капиталисты-меценаты, любившие щеголять
своим покровительством «новым веяниям» в искусстве, грубо ограничивали
свободу писателей во всех случаях, когда их инициатива зависела от «де­
нежного мешка». Тот же Брюсов в неопубликованном письме к Сологубу
от 31 августа 1907 года так характеризует облик Н. П. Рябушинского,
крупнейшего московского капиталиста и банкира, основателя издательства
«Скорпион» и журнала «Золотое руно»: «. . . на этом совещании (речь
идет об одном редакционном совещании, — Ред.) выяснилось оконча­
тельно, что отношения Рябушинского к своим сотрудникам и к писателям
вообще таковы, что исключают возможность участия в его журнале для
людей, себя уважающих. Не хочу приводить всего сказанного им, но вот

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

29

две фразы, которые он повторял несколько раз с ударением: „Неужели я не
могу отказать своей кухарке, без того чтобы в это дело вмеша­
лись «Весы»?“, и: „Я вполне убедился, что писатели — то же, что прости­
тутки: они отдаются тому, кто платит, и, если заплатить дороже, позво­
ляют делать с собою что угодно“». Эти заявления Рябушинского прекрасно
иллюстрируют отношение буржуазии к искусству.
В откликах на статью Ленина кадетская пресса злостно извращала её
содержание, утверждая, что лозунг партийности литературы обязывает
художника создавать произведения согласно «предписанным», противоре­
чащим его убеждениям установкам. И Мережковский, и Философов, и
Бердяев намеренно игнорировали понимание Лениным партийности как
сознательного выражения добровольного, свободного союза сторонников
социализма. Они игнорировали также содержавшееся в ленинской статье
предостережение от «административного понимания» лозунга партийности,
от шаблона, схемы, нивелирования в литературном деле. «... В этом
деле, — писал Ленин, — безусловно необходимо обеспечение большего про­
стора личной инициативе, индивидуальным склонностям, простора мысли
и фантазии, форме и содержанию» (т. 10, стр. 28).
Свобода индивидуального творчества и партийность литературы, как
показал Ленин в своей статье, — понятия, нисколько не противоречащие
друг другу. Это положение Ленина, казавшееся столь парадоксальным
буржуазным писателям и публицистам, по-новому продолжает лучшие тра­
диции классиков русской революционно-демократической критики и худо­
жественной литературы. Белинский вскрыл, впервые в истории мировой
эстетической мысли, политическую реакционность теории «чистого искус­
ства». Вслед за ним Чернышевский и Добролюбов обосновали идею вели­
кой роли искусства в общественном развитии. В то время как буржуазная
западноевропейская эстетика питалась (и теперь питается) мыслями Канта
о незаинтересованности эстетического суждения, в русской эстетике еще
в 40—60-х годах были подвергнуты основательнейшей критике идеалисти­
ческие построения в этой области. Насквозь лживыми были традиционные
упреки идеологов реакции по адресу представителей революционно-демо­
кратической литературы в том, что их борьба с теорией «чистого искус­
ства» означает отказ от свободного индивидуального творчества.
Ленин был непримирим к литераторам, которые, прикрываясь фразами
об абсолютной свободе творчества, хотели засорять сознание рабочих
буржуазными идеями. В этих условиях статья «Партийная организация и
партийная литература» подчеркнула связь лозунга партийности с проле­
тарской борьбой за свержение капитализма, за революцию социалистиче­
скую. И когда либеральный публицист Иоллос заявил в «Русских ведо­
мостях»: «...можно принести пользу народу и вне известных партийных
рамок», Ленин ответил ему: «Это правда, конечно. Но что сказать о пи­
сателе, который в эпоху отчаянной партийной борьбы в России прини­
мается хвалить беспартийность? Неужели не понимает г. Иоллос, что он
совершает этим величайшую политическую бестактность, играя наруку
нововременству?» (т. 9, стр. 292). Любопытно, что в той же своей статье
Иоллос советует пролетариату отказаться от социализма и заявляет, что
главное в современной революции — «в осуществлении задач культуры».
Так расшифровывается лозунг беспартийности в статье кадетского жур­
налиста.
Большевистская пресса широко пропагандировала ленинское понима­
ние принципа партийности и разоблачала буржуазную, лицемерную идею
«беспартийности». В статье «Беспартийные чудаки», напечатанной в газете

30

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

«Звезда», И. В. Сталин подверг критике буржуазных «беспартийных
прогрессистов», которые незадолго до пропаганды «беспартийности» увлекались идеологией, выраженной в романе Арцыбашева «Санин» и дека­
дентской литературе. «Беспартийный прогрессизм вошёл в моду, — писал
Сталин. — Такова уж природа русского интеллигента — ей нужна мода.
Увлекались санинством, занимались декадентством,—теперь очередь за
беспартийностью» (т. 2, стр. 229).
Итак, борьба с мнимой буржуазной «беспартийностью» явилась необ­
ходимым требованием пролетарской социалистической революции. Весь ход
развития большевизма характеризуется тем, что он завоевывает на свою
сторону всех честных, действительно преданных родине и народу беспар­
тийных трудящихся, в том числе представителей интеллигенции. Под
давлением хода событий из примыкавших к революции литераторов выра­
батывались сначала демократические помощники пролетариата в его
борьбе, а затем и сознательные проводники ленинских идей в своей лите­
ратурной деятельности. Кратковременность первой русской революции и
ее поражение помешали проведению этих большевистских принципов
в достаточно широких масштабах. Принципы эти получили свое наиболее
полное осуществление после Октября 1917 года.
Коренные изменения отличают понимание принципа партийности ли­
тературы теперь, в условиях победившего социализма, от понимания
этого же принципа в 1905 году. Поскольку партийные и беспартийные
писатели объединены теперь в общий коллектив советских людей
и творят одно общее дело, постольку и те и другие стремятся созна­
тельно воплотить в своем творчестве великие идеи борьбы за коммунизм.
Партийность писателя выражается в том, насколько глубоко и правильно
он раскрывает в типических образах сущность изображаемых явлений
советской действительности и тем самым помогает победе нового, передо­
вого, способствует уничтожению старого, отмирающего. В процессе типи­
зации происходит отбор существенных черт, отделение их от случайных и
несущественных и, следовательно, оценка явлений (в конечном счете
всегда политическая). К искусству социалистического реализма полностью
относится содержащееся в статье Ленина «Партийная организация и пар­
тийная литература» и обращенное к писателям пролетариата требование
открыто и сознательно пронизать литературное творчество социалистиче­
ской идейностью.
В период революции 1905—1907 годов благотворное влияние больше­
вистской партии на развитие пролетарской культуры проявилось с особен­
ной яркостью в творческой деятельности Горького. При изучении творче­
ского пути великого писателя пролетариата, основоположника социалисти­
ческого реализма, становится очевидным, что уже к этому времени можно
отнести слова В. М. Молотова: «Влияние художественного слова Горького
на судьбы нашей революции непосредственнее и сильнее, чем влияние
какого-либо другого нашего писателя».1
Горький в силу жизненного опыта, в силу своей теснейшей связи
с пролетариатом и революционной борьбой, тянулся к большевистской
партии.
В одном из перлюстрированных царской полицией писем партийных
работников Горькому посвящены следующие строки: «Мне было крайне
отрадно слышать, что его симпатии лишь на нашей стороне. „Освобожде­
ние“ он читал один лишь 1-й номер и больше не желает видеть подобную
1 «Правда», 1936, № 169, 21 июня (из речи на траурном митинге).

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

31

пакость, социалистам-революционерам тоже не сочувствует, единственным
органом, заслуживающим уважение, талантливым и интересным находит
лишь „Искру“ и нашу организацию самой крепкой и солидной. Очень
хочет познакомиться ближе с нашим направлением, нашими всеми изда­
ниями и практической нашей работой, и так как его сочувствие лишь на
нашей стороне, то он и хочет помогать нам чем может».1 Сам Горький
впоследствии вспоминал:
«Подлинную революционность я почувствовал именно в „большеви­
ках“, в статьях Ленина, в речах и в работе интеллигентов, которые шли
за ним».2
Своими реалистическими рассказами, пронизанными острой нена­
вистью к капитализму, своей поэтизацией нового человека—сильного,
смелого, свободного от предрассудков, Горький служил делу пролетарской
революции еще задолго до того, как полностью осознал это. Но по мере
сближения писателя с борьбой пролетариата, с партией углублялось и
идейное содержание его творчества.
Произведения Горького 1905—1907 годов—«Дети солнца», «Вар­
вары», «Враги», «Мать» — силой художественных образов утверждали
правоту идей пролетарской революции, обличали обывательски настроен­
ную интеллигенцию, подвергали острой критике психологию либерализма,
вселяли уверенность в грядущую победу социалистического идеала.
Этим же задачам были подчинены и публицистика Горького, направлен­
ная против царского правительства, а также против западноевропейской и
американской буржуазной «демократии», и его статьи, призывавшие зару­
бежных рабочих поддержать русскую революцию, и его фельетоны, в ко­
торых он разоблачал «буржуазных предателей свободы». Слово буре­
вестника революции, воплощенное в его художественных произведениях,
прокламациях, памфлетах, имело громадное влияние на общественное мне­
ние не только России, но и всего мира.3
Поистине эпохальное значение имела горьковская повесть «Мать»,
ознаменовавшая собой начало нового этапа в развитии мировой литера­
туры, впервые показавшая пролетариат в качестве движущей силы исто­
рии, призванной изменить мир. На V съезде партии Ленин сообщил Горь­
кому свое мнение о повести и указал на ее большое воспитательное значе­
ние. Большую пользу делу пролетарской революции принесла и пьеса
Горького «Враги» (1906), утверждавшая неизбежность победы рабочего
класса, разоблачавшая обывателей и мещан, едко клеймившая либераль­
ную буржуазию.
Влияние на Горького всего богатства идей ленинизма потому и могло
проявиться так действенно, что горьковское творчество явилось отраже­
нием мощи русского и мирового пролетарского движения. Органическая
связь Горького с помыслами и чаяниями пролетарских масс — вот что
давало Ленину основание считать Горького крупнейшим представителем
пролетарского искусства.

4
Революция 1905—1907 годов потерпела поражение. Задачи большеви­
ков теперь заключались в том, чтобы готовиться к новому подъему рево­
люционной борьбы. Царское правительство пыталось казнями, расстре­
1 Революционный путь Горького. По материалам департамента полиции. М.—Л.,
1933, стр. 77.
2 М. Горький. Публицистические статьи. Л., 1933, стр. 31.
3 Подробнее эта тема освещается ниже, в разделе, посвященном Горькому.

32

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

лами, каторгой, карательными экспедициями уничтожить революционное
движение.
В период реакции на страницах буржуазной прессы усилился поход
против революционных идей, против материализма, против великих тради­
ций передовой русской культуры, велась разнузданная пропаганда
идеализма и мистики. Отвратить массы от революции — такова была
общая цель всех врагов марксизма и всех противников демократии.
В тягчайших условиях столыпинской реакции большевики неустанно
отстаивали теоретические, организационные, тактические принципы марк­
сизма, разоблачали идеологическое наступление политической реакции на
рабочий класс и его мировоззрение, вскрывали всевозможные ухищрения
врагов и изменников революции, стремившихся распространить в массах
свои тлетворные идейки и «теории».
После поражения революции с еще большей отчетливостью проявилась
контрреволюционность кадетов. Вышедший в 1909 году сборник «Вехи»
явился программным манифестом контрреволюционной буржуазии по
вопросам политики, философии, литературы, искусства и т. п.
Исчерпывающую характеристику «энциклопедия либерального рене­
гатства» получила, как известно, в статье Ленина «О „Вехах0». В других
статьях 1909—1914 годов Ленин не раз возвращается к этому вопросу,
дополняя и развивая свою оценку позиций авторов сборника, а также раз­
вернувшейся вокруг него полемики.
Сборник свидетельствовал, что после революции 1905—1907 годов
в облике либералов всё в большей степени сказывалось сочетание контр­
революционного ренегатства в политике с идеализмом в области филосо­
фии и с приверженностью к «чистому искусству» и декадентству в области
литературно-эстетической. Авторы сборника — кадетские
публицисты
Бердяев, Булгаков, Гершензон, Кистяковский, Струве, Франк, Изгоев —
отрекались от русской революции 1905—1907 годов и обливали ее
помоями, открыто выражая свои симпатии самодержавию и свою вражду
к народным массам, призывали народ к «смирению» и «послушанию».
Третируя все лучшие традиции передовой русской культуры, традиции
Белинского, Добролюбова, Писарева, Щедрина и других, веховцы пресмы­
кались перед буржуазной псевдокультурой Западной Европы. С подо­
бострастием говорилось в сборнике «Вехи» о том, что на Западе процве­
тает «нормальный капитализм», «нормально» развивается «культура», что
там рабочий якобы не занимается революциями и следует по пути «нор­
мального прогресса». Политическую сущность выступления веховцев Ленин
охарактеризовал как либеральное ренегатство. Реакционные политические
идеи сплетались в «Вехах» с борьбой против материализма в философии
и реализма в искусстве, с защитой «чистой» культуры, «чистой» науки и
«чистого», свободного от «гражданственности» художественного твор­
чества.
Развернувшаяся в 1909 году борьба Ленина против «Вех» имела
первостепенное значение для защиты идейных основ русской демократии —
передовой русской философии, публицистики и литературы.
Как показал Ленин в своем анализе программы «Вех», демократиче­
ские и материалистические идеи вызывали ярость авторов сборника именно
потому, что они являются знаменем и выражением всякого широкого демо­
кратического движения масс. История передовой русской публицистики,
как подчеркивал Ленин в статье «О „Вехах0», связана с протестом и борь­
бой «самых широких масс населения с 1861 по 1905 год против остатков
крепостничества во всем строе русской жизни. . .» (т. 16, стр. 108). Вот

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

33

почему вся демократическая русская публицистика, начиная с Белинского,
так поносилась в «Вехах».
Разоблачая веховцев, Ленин писал: «Или, может быть, по мнению
наших умных и образованных авторов, настроение Белинского в письме
к Гоголю не зависело от настроения крепостных крестьян? История нашей
публицистики не зависела от возмущения народных масс остатками кре­
постнического гнета?» (т. 16, стр. 108).
«Программа „Вех“ и „Московских Ведомостей“ одинакова и в фило­
софии, и в публицистике», — заключал Ленин (т. 16, стр. 108).
Вокруг «Вех» либералы затеяли «полемику». Иллюзии, будто дискус­
сия либералов вокруг «Вех» имеет принципиальную основу, всё же суще­
ствовали в то время, и этому в немалой степени способствовали мень­
шевики.
Ленин же до конца вскрыл полное отсутствие принципиальных рас­
хождений между веховцами и полемизировавшими с ними либералами.
Кадетское отречение от «Вех» он охарактеризовал как «одно сплошное
лицемерие, одно безысходное празднословие» (т. 16, стр. 113). «Милюков
и К0 недовольны только грубостью и прямолинейностью веховцев, только
тем, что веховцы портят их дипломатию...» (т. 16, стр. 119).
Ленин показал, что «Вехи» явились наиболее ярким, но отнюдь не
единственным выражением буржуазного ренегатства. В «Заключении»
к сборнику «Марксизм и ликвидаторство» Ленин определил «веховство»
как ликвидаторство, но наряду с этим он отмечал и другие формы ликви­
даторства, в частности ликвидаторские выступления левонароднического
журнала «Почин», контрреволюционные романы Савинкова-Ропшина;, на­
печатанные в «Русской мысли» («Конь бледный») и «Заветах» («То, чего
не было»),1*3 и статьи литературного адвоката Савинкова В. Чернова.
Духом веховщины, как показал Ленин, веяло от писаний меньшевистских
литераторов.
В ряде ленинских замечаний о ежемесячном легальном журнале ликви­
даторов «Наша заря» (выходил в 1910—1914 годах) раскрывается прямая
связь меньшевистского ликвидаторства с веховством и в плане непосред­
ственно политическом, и в вопросах культуры и литературы. В статье
«Марксизм и „Наша заря“» Ленин писал, что «ручеек ликвидаторства есть
лишь часть потока веховщины» (т. 17, стр. 38).
«Наша заря» стремилась в тон веховцам ликвидировать самостоятель­
ность пролетариата во всех областях общественной жизни. В этом смысле
Ленин и говорил о писаниях авторов журнала:
«Бывают такие литературные выступления, все значение которых
состоит в их геростратовском характере» (т. 17, стр. 39).
Эти слова Ленина можно распространить и на статьи Потресова
о литературе, печатавшиеся в «Нашей заре». Потресов клеветнически
утверждал, что якобы не только не существует пролетарской литературы,
но нет в литературе даже ничего, хотя бы в отдаленной степени отражаю­
щего «психику пролетарского движения». Горький, великий, всемирно
известный художник пролетариата, Потресовым в счет вообще не прини­
мался. Реакционными были и взгляды «Нашей зари» на «культуру»
классиков. За ней признавалось главным образом негативное значение,
ибо она, будучи «нетленной, играет роль и великой укрывательницы бур­
жуазного духа». Таким образом, «Наша заря» пыталась внушить читателю
вывод: пролетарской литературы нет, а старая литература для пролетар­
1 Эти романы Ленин в статье «О народничестве» относит к разряду «позорных
произведений» (т. 18, стр. 492).

3

Ист. русск. лит., X

34

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ской интеллигенции — только «суррогат ей нужного творчества». В этом
смысле писал Потресов о «трагедии» пролетарской культуры и литературы.
Ленин проницательно увидел за этими витиеватыми рассуждениями Потресова стремление утвердить во всех областях общественной жизни гегемо­
нию буржуазии, политически и идейно обезоружить пролетариат.
Готовя массы к новому, решительному революционному штурму после
поражения первой русской революции, партия учила их революционной
теории на опыте борьбы русского пролетариата и всей предшествующей
передовой общественной мысли. Первая русская революция приобщила
огромное количество новых людей из народа к политической жизни.
«Когда массы переваривают новый и невиданно богатый опыт непосред­
ственно-революционной борьбы, — писал Ленин, — тогда теоретическая
борьба за революционное миросозерцание, т. е. за революционный марк­
сизм, становится лозунгом дня» (т. 15, стр. 265).
В Кратком курсе истории ВКП(б) так характеризуются попытки бур­
жуазной агентуры в рабочем движении подорвать теоретические основы
марксизма:
«Упадочничество и неверие коснулись также одной части партийных
интеллигентов, считавших себя марксистами, но никогда не стоявших
твердо на позициях марксизма. В числе них были такие писатели, как
Богданов, Базаров, Луначарский (примыкавшие в 1905 году к большеви­
кам), Юшкевич, Валентинов (меньшевики). Они развернули „критику“
одновременно против философско-теоретических основ марксизма, то-есть
против диалектического материализма, и против его научно-исторических
основ, то-есть против исторического материализма. Критика эта отлича­
лась от обычной критики тем, что она велась не открыто и честно,
а завуалированно и лицемерно под флагом „защиты“ основных позиций
марксизма».1 Борьба партии против махистов достигла наибольшей
остроты с выходом сборника «Очерки по философии марксизма»
(1908) со статьями Базарова, Богданова, Луначарского, Бермана, Юшке­
вича и др.
«Читаю по целым дням распроклятых махистов», — писал Ленин
Горькому в апреле 1908 года (т. 34, стр. 341), сообщая о подготовке
своего труда, направленного против русских ревизионистов марксистской
философии и против их западноевропейских «учителей» — Маха, Авена­
риуса и пр. В начале мая 1909 года книга «Материализм и эмпириокри­
тицизм» вышла в свет.
Будучи обобщением итогов развития русской и мировой науки, исто­
рии, философии, естествознания, «Материализм и эмпириокритицизм» —
крупнейший теоретический вклад во все области культуры.
В 1910 году Ленин заметил по поводу идейной борьбы периода реак­
ции: «В нагие время в области науки, философии, искусства выдвинулась
борьба марксистов с махистами» (т. 16, стр. 185). Борьба марксистов
с махистами и по вопросам искусства была составной частью общего раз­
грома большевистской партией реакционных идеалистических школок,
составной частью защиты и дальнейшей разработки марксизма.
Теория отражения, развитая и обоснованная в «Материализме и
эмпириокритицизме», является, как известно, и философской основой науки
об искусстве. В этом труде Ленин показал, что познание человеком беско­
нечного разнообразия всех явлений природы и общественной жизни
является единым процессом и подчиняется во всех своих фактах единым
1 История ВКП(б). Краткий курс, стр. 97.

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

35

гносеологическим законам. Поэтому Ленин, обосновывая теорию отраже­
ния, и включил замечания по вопросам эстетики в рассмотрение гносеоло­
гических проблем. Не упуская из виду специфичности искусства именно
как художественного освоения мира, Ленин вместе с тем подчеркивал
общность законов теории познания и эстетики. Из ленинского труда сле­
довал ряд важнейших выводов для эстетики, в том числе: об искусстве как
о форме отражения объективной действительности; о сложности, противо­
речивости самого процесса отражения жизни в искусстве; об активности
художественного восприятия, т. е. об искусстве как средстве преобразова­
ния мира; о практике как критерии истинности художественного изобра­
жения; о социальной, классовой обусловленности художественного твор­
чества и эстетического восприятия. Разработка ленинской теории отраже­
ния окончательно разрушала также и основы идеалистической эстетики,
теории самоценности, автономности искусства, и устанавливала связь
материалистической эстетики с целым
кругом проблем общественной
жизни, исторического развития, политической борьбы.
Враги марксизма клеветнически утверждали, что марксизм якобы не
признает роли интеллекта,, что учение о материальном происхождении идей
якобы обедняет значение идей в историческом процессе. Эти измышления
подхватили, применяя их к вопросам литературы и искусства, реакционные
эстеты из кадетской «Русской мысли», символистских «Весов» и т. д. Но
именно марксизм научно обосновал громадную роль передовых идей в ходе
исторического процесса.
Марксистско-ленинская теория отражения направлена и против субъ­
ективистов, отрицавших первенствующую роль материальных условий
в жизни общества и защищавших, в частности, независимость, автоном­
ность «художественного сознания», произвол поэтической фантазии
писателя.
Марксистско-ленинская теория отражения вскрыла всю пустоту
построений идеалистов, которые, как отметил Ленин, «любят деклами­
ровать на ту тему, что они — философы, вполне доверяющие показаниям
наших органов чувств, что они считают мир действительно таким, каким
он нам кажется, полным звуков, красок и т. д., в то время как для мате­
риалистов, дескать, мир мертв, в нем нет звуков и красок, он отличается
сам по себе от того, каким кажется, и т. п.». Между тем «для мате­
риалиста, — утверждал Ленин, — мир богаче, живее, разнообразнее, чем он
кажется, ибо каждый шаг развития науки открывает в нем новые стороны»
(т. 14, стр. 115—116). Конкретные оценки Лениным произведений лите­
ратуры и искусства, его указания по вопросам искусства подчеркивают,
что именно близость к жизни, правильность отражения ее определяют цен­
ность художественного произведения.
В «Материализме и эмпириокритицизме» Ленин показал, что точка
зрения жизни, практики является первой и основной точкой зрения теории
познания. Подвергая уничтожающей критике махистскую гносеологию
в целом, Ленин коснулся также и взглядов махистов на искусство. Прин­
ципиальное значение имеет, в частности, критика Лениным попыток
Иосифа Петцольдта, ученика Маха и Авенариуса, утвердить произвол
поэтической фантазии и обосновать реакционную теорию «эстетически
устойчивого состояния». Эта сторона ленинской критики махизма с наи­
большей полнотой раскрывает сущность эстетической концепции Пет­
цольдта как яркое выражение субъективно-идеалистической трактовки
вопросов искусства. В свете ленинской критики западных и русских махи­
стов процесс художественного творчества раскрывается не как пассивное
3*

36

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

созерцание, отрешенное -от жизни, а как стремление активно воздей­
ствовать на действительность. Великое значение «Материализма и
эмпириокритицизма» для науки об искусстве заключается в том, что
в этом труде всесторонне обоснован принцип партийности всех форм идео­
логии, принцип практического, общественного характера человеческого
познания.
В «Материализме и эмпириокритицизме» вопросы отражения дей­
ствительности в искусстве не выделены в какой-либо особый раздел;
искусство рассматривается здесь Лениным наряду с другими формами
познания. И это вполне понятно, поскольку познание бесконечного много­
образия всех явлений природы и общественной жизни было для Ленина
единым процессом и подчинялось единым гносеологическим законам, хотя
и проявляющимся по-разному в различных формах познания (например
в художественном творчестве, отражающем жизнь в конкретно-чувствен­
ной форме).
Органическая связь теории познания и эстетики обнаружилась в ряде
работ, изученных Лениным при создании своей книги. Единство гносеоло­
гии и эстетики эмпириокритицизма Ленин подчеркнул при сопоставлении
взглядов Богданова, в эти годы занимавшегося главным образом вопросами гносеологии, и Луначарского, для которого интересы в области эсте­
тической были преобладающими.
«Надо быть слепым, — писал Ленин, — чтобы не видеть идейного
родства между „обожествлением высших человеческих потенций“ Луначар­
ского и „всеобщей подстановкой“ психического под всю физическую при­
роду Богданова. Это — одна и та же мысль, выраженная в одном случае
преимущественно с точки зрения эстетической, в другом — гносеологиче­
ской» (т. 14, стр. 330—331). Поэтому труд Ленина в корне подрывал
идеалистическую теорию познания в ее приложении к любым областям
знания и практики, в том числе в области литературы и искусства.
Основатели эмпириокритицизма Мах и Авенариус, разумеется, ни­
сколько не претендовали на близость к марксизму. Однако русские их
ученики старались доказать свою «верность» марксистскому учению.
В предисловии к ревизионистским «Очеркам по философии марксизма»
хотя и указывалось, что авторы «не связаны единством какой-либо вполне
законченной философской системы», но в то же время отмечалось, что
сторонниками «научного социализма или марксизма... являются все
участники настоящего сборника». На самом же деле «дух» махистской
ревизии материализма, прикрытой декларациями о верности марксизму,
чувствуется во всех статьях сборника, в том числе и в тех его местах, где
затрагиваются литературные или эстетические вопросы. Такова, например,
статья В. Базарова «Мистицизм и реализм нашего времени», в которой,
как показал Ленин, идеализм представлен в качестве «реализма».
В эстетических высказываниях авторов «Очерков по философии
марксизма» явно проскальзывает тенденция наметить платформу развития
«пролетарской» культуры (а на деле—культуры, целиком враждебной
интересам пролетариата). Главным махистским теоретиком «пролетарской»
культуры был один из наиболее активных критиков марксизма А. А. Бог­
данов, развивший свои эстетические взгляды в целую систему. Махистскую ревизию основ марксизма в области искусства Богданов произ­
водил не только в специальных статьях, но и в своих общефилософских
работах.
Свою теорию «пролетарской» культуры Богданов, будущий теоретик
«Пролеткульта», начал разрабатывать еще задолго до Октябрьской

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

37

социалистической революции. В платформе группы «Вперед» (1909), во
главе которой он стоял, отмечалось, что «буржуазный мир, имея свою
выработанную культуру, наложив отпечаток на современную науку,
искусство, философию, через них незаметно воспитывает нас в своем на­
правлении». Поэтому впередовцы выставили требование «создавать» и
«распространять в массах новую, пролетарскую» культуру, «развивать
пролетарскую
науку»,
«вырабатывать
пролетарскую
философию,
направлять искусство в сторону пролетарских стремлений». Анализируя
содержание этой терминологии в «Заметках публициста» (1910), Ленин
подчеркнул, что в ней «на деле под „пролетарской философией0 имеется
в виду именно махизм» и что новая группа, считая «не-махистскую фило­
софию не-„пролетарской0», по существу объявляет борьбу «против . . . немахистских теорий в философии и искусстве». «На деле, — писал Ленин,—
именно борьбу с марксизмом прикрывают все фразы о „пролетарской
культуре0» (т. 16, стр. 185, 186).
Таким образом, Богданов и его единомышленники, как на это указал
Ленин, были проводниками махизма или эмпириокритицизма и в фило­
софии и в искусстве. Тот факт, что теоретик «пролетарской» культуры
Богданов объявил себя не «эмпириокритиком», а «эмпириомонистом», ни­
чего в сущности не менял. «Эмпириомонизм» Богданова отличался от
системы Маха и Авенариуса лишь тем, что в роли творца природы высту­
пает не индивидуальное, а коллективное сознание, «социально-организован­
ный опыт». Суть идеалистической теории познания, которая первоисход­
ным пунктом берет «психическое», полностью сохранилась и в «эмпи­
риомонизме» Богданова. Точно так же, как и у идеалистов солипсистского
толка, человек, по взглядам Богданова, — это прежде всего «комплекс
непосредственных переживаний».
Богданов и его единомышленники в области искусства эклектически
соединяли в своих эстетических теориях махизм с вульгаризаторски
извращенными элементами исторического материализма. Ленин показал
в «Материализме и эмпириокритицизме», что излюбленные Богдановым
внешне марксистские слова «социально-организованный опыт» и «коллек­
тивный трудовой процесс» — «это — только слова, прячущие идеалистиче­
скую философию, которая объявляет вещи — комплексами „элементов°ощущений, внешний мир—„опытом0 или „эмпириосимволом0 человечества,
физическую природу—„производным0 от „психического0 и т. д. и т. п.»
(т. 14, стр. 316).
Вульгарно-социологическая ревизия исторического материализма и
выдуманная эмпириокритиками теория «особой», «пролетарской» культуры
преломились и в художественных произведениях Богданова — утопических
романах «Красная звезда» и «Инженер Мэнни». Ленин читал оба эти
романа, и ДО’ нас дошли его отзывы о них. В письме М. А. Ульяновой
в 1908 году Ленин упоминает прочитанный им «забавный фельетон о> жи­
телях Марса, по новой английской книге Lowell^ — „Марс и его ка­
налы0».
«Труд научный, — замечает далее Ленин о книге Лоуэлла. — Дока­
зывает, что Марс обитаем, что каналы — чудо техники, что люди там
должны быть в 22/з раза больше здешних, притом с хоботами, и покрыты
перьями или звериной шкурой, с четырьмя или шестью ногами».
Сопоставляя эти фантастические домыслы Лоуэлла с «Красной звез­
дой» Богданова, Ленин иронически замечает по адресу Богданова: «. .. да,
наш автор нас поднадул, описавши марсианских красавиц неполно, должно
быть по рецепту: „тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий

38

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

обман“».1 Несколькими годами позже Ленин отозвался о другом романе
Богданова «Инженер Мэнни» как о махистской размазне.2
Влияние взглядов Богданова на культуру сильно сказалось в годы
реакции на работах А. В. Луначарского. Правильность слов Ленина
о вредной политической сущности махистских «исканий» Луначарского
впоследствии признал, как известно, и сам Луначарский.
Одной из форм борьбы против марксизма явилось и так называемое
богостроительство, литературное и религиозно-философское течение, возглав­
ленное Луначарским и Богдановым. В то время идейного разброда и широ­
кого распространения утонченных идеалистических теорий общественнополитическое значение богостроительства было особенно реакционным.
В одном из своих писем к Ленину Горький утверждал: «Бог есть
комплекс тех, выработанных племенем, нацией, человечеством, идей, кото­
рые будят и организуют социальные чувства, имея целью связать лич­
ность с обществом, обуздать зоологический индивидуализм».3 В своем
ответном письме Ленин отметил, что «эта теория явно связана с теорией
или теориями Богданова и Луначарского», что подобные представления
о боге есть «богдановский идеализм, затушевывающий материальное про­
исхождение идей» (т. 35, стр. 92, 93). Ленин с дружеской резкостью
последовательно критиковал в своих письмах богостроительские ошибки
Горького, его отступления от марксизма. И Горький в своей дальнейшей
эволюции пришел, как известно, к твердому убеждению в правильности
ленинской критики богостроительства и в развитие его мыслей заявил,
что пролетариат, создающий всё своей могучей рукой, «не создает и не
создаст богов».4 Следует учитывать, что влияние на Горького богострои­
тельства, сказавшееся главным образом в «Исповеди», никогда не было
органическим, а носило кратковременный характер. Благодаря ленинской
критике Горький смог окончательно преодолеть свои ошибки, тем более,
что влияние богостроительства на Горького, великого пролетарского
писателя, всегда страстно боровшегося со всеми формами пессимизма,
врага всякой мистики, не только никогда не имело под собой почвы фило­
софского идеализма, но и целиком противоречило самым основам его
миросозерцания. У Богданова же богостроительство являлось логическим
завершением философской эволюции к утонченному идеализму.
Ленин разоблачил приемы «кружковой дипломатии» Богданова и
Луначарского, пытавшихся создать популярность своей философии «про­
летарской» культуры и богостроительства ссылками на авторитет Горь­
кого. По поводу этих попыток Ленин, критикуя в «Заметках публициста»
(1910) платформу группы «Вперед», писал: «...Горький — безусловно
крупнейший представитель пролетарского искусства, который много для
него сделал и еще больше может сделать. Всякая фракция социал-демокра­
тической партии может законно гордиться принадлежностью к ней Горь­
кого, но на этом основании вставлять в платформу „пролетарское искус­
ство“ значит выдавать этой платформе свидетельство о бедности, значит
сводить свою группу к литераторскому кружку.,. Горький — авторитет
в деле пролетарского искусства, это бесспорно. Пытаться „использовать“
(в идейном, конечно, смысле) этот авторитет для укрепления махизма и
отзовизма значит давать образчик того, как с авторитетами обращаться
не следует» (т. 16, стр. 186).
1
2
3
4

В. И. Ленин. Письма к родным. Партиздат, 1934, стр. 318.
См.: В. И. Ленин, Сочинения, т. XVI, изд. 3-е, стр. 736.
Цитировано В. И. Лениным (т. 35, стр. 92).
М. Горький. Статьи и памфлеты. Изд. «Молодая гвардия», Л., 1948, стр. 311.

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

39

Эти слова Ленина показывают, что Ленин резко противопоставлял
Горького—крупнейшего представителя
действительно
пролетарского
искусства — представителям того якобы «пролетарского» искусства, разви­
тие которого выдвигалось «в качестве специальной групповой задачи»
авторами и сторонниками впередовской платформы. Таким образом,
Ленин, разумеется, не только не считал тождественными позиции Горького,
с одной стороны, и группы Богданова—Луначарского, — с другой, но
продолжал подчеркивать, что Горький, несмотря на его ошибочные увлече­
ния, остается крупнейшим представителем пролетарского искусства, т. е.
искусства, в корне враждебного философско-эстетическим установкам этой
группы. Поэтому же Ленин с такой страстностью выступил в 1909 году
на защиту Горького, когда в буржуазной печати началась свистопляска
вокруг имени великого пролетарского писателя в связи с состряпанной
желтыми журналистами басней об исключении Горького из партии.
С весны 1910 года между Лениным и Горьким велась переписка, в ко­
торой немалое место занимали вопросы литературные и философские. Под
влиянием Ленина происходит дальнейшее формирование взглядов Горь­
кого. В живом обмене мнениями Ленин и Горький установили общность
точки зрения по многим вопросам, в том числе о необходимости борьбы
с национализмом, с ренегатством, буржуазным декадентством, достоевщи­
ной, «легендой» о Толстом и т. д. Ленин критиковал рецидивы бого­
строительства, некоторые уступки «общедемократическим» позициям, кото­
рые встречались у Горького.
В то время как Богданов и его единомышленники стремились закре­
пить во взглядах Горького его ошибки, Ленин критиковал те положения
Горького, которые противоречили марксизму, и этим оказал огромную
помощь великому пролетарскому писателю.

5
В общественно-литературном движении дооктябрьской эпохи значи­
тельное место заняла борьба, связанная с именем гениального русского
писателя Л. Н. Толстого. В серии статей, посвященных Толстому, Ленин
дал исчерпывающую характеристику различных политических направле­
ний в этой борьбе и осветил сущность и значение творчества и взглядов
художника. Хронологически статьи Ленина о Толстом связаны с двумя
важными датами общественно-политической жизни России: с 80-летним
юбилеем Толстого (1908) и смертью великого писателя (1910). Именно
в эти и последующие годы борьба вокруг Толстого развернулась с осо­
бенной остротой.
Оценивая отклики на юбилей Толстого в легальной русской прессе,
Ленин писал: «Вся эта пресса до тошноты переполнена лицемерием,
лицемерием двоякого рода: казенным и либеральным. Первое есть грубое
лицемерие продажных писак, которым вчера было велено травить
Л. Толстого, а сегодня — отыскивать в нем патриотизм и постараться
соблюсти приличия перед Европой. Что писакам этого рода заплачено за
их писания, это всем известно, и никого обмануть они не в состоянии.
Гораздо более утонченно и потому гораздо более вредно и опасно лицеме­
рие либеральное» (т. 15, стр. 179).
Через два года, когда Толстой умер, фальшь и лицемерие легальной
прессы достигли еще больших масштабов. Казенные газеты, только что
травившие Толстого, вдруг преисполнились «любовью» к писателю.

40

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

«Посмотрите на оценку Толстого в правительственных газетах, —
писал Ленин. — Они льют крокодиловы слезы, уверяя в своем уважении
к „великому писателю“ и в то же время защищая „святейший“ синод.
А святейшие отцы только что проделали особенно гнусную мерзость,
подсылая попов к умирающему, чтобы надуть народ и сказать, что Тол­
стой „раскаялся“» (т. 16, стр. 296).
Не менее лицемерной, хотя и более изощренной тактики придержива­
лась либеральная пресса.
«Посмотрите на оценку Толстого либеральными газетами, — писал
Ленин. — Они отделываются
теми
пустыми, казенно-либеральными,
избито-профессорскими фразами о „голосе цивилизованного человечества“,
о „единодушном отклике мира“, об „идеях правды, добра“ и т. д., за
которые так бичевал Толстой — и справедливо бичевал — буржуазную
науку. Они не могут высказать прямо и ясно своей оценки взглядов Тол­
стого на государство, на церковь, на частную поземельную собственность,
на капитализм, — не потому, что мешает цензура; наоборот, цензура помо­
гает им выйти из затруднения! — а потому, что каждое положение в кри­
тике Толстого есть пощечина буржуазному либерализму; — потому, что
одна уже безбоязненная, открытая, беспощадно-резкая постановка Толстым
самых больных, самых пооклятых вопросов нашего времени бьет в лицо
шаблонным фразам, избитым вывертам, уклончивой, „цивилизованной“
лжи нашей либеральной (и либерально-народнической) публицистики»
(т. 16, стр. 296).
В своих статьях, посвященных Толстому, Ленин защитил его великое
наследие от опошления и искажения либералами и другими противниками
революции. Вместе с тем, своим всесторонним анализом взглядов и твор­
чества Толстого Ленин указал новые пути науки о литературе и установил
принцип правильного подхода к вопросу о значении классического наследия
для пролетариата.
Все существовавшие до Ленина попытки определить значение Тол­
стого оканчивались неудачей. Во многих сотнях книг, брошюр, статей
о Толстом писатель представлялся то «яснополянским отшельником», то
блуждающим богоискателем, то опростившимся барином, то убежденным
революционером, то законченным реакционером. Все эти определения,
конечно, находились в полном противоречии с действительностью, слож­
нейшим обликом живого Толстого. И только Ленин смог проникнуть
в сущность учения и творчества Толстого, объяснить Толстого всего цели­
ком, найти фактор, определивший и слабые и сильные стороны его взгля­
дов, т. е. создать концепцию, основанную не на сводках тех или иных
суждений Толстого, а на всем сложном многообразии его идей.
В статьях Ленина отразились и гордость Толстым как великим пред­
ставителем русского искусства, и преклонение перед исполинской мощью
фигуры художника, и признание глубочайшей органической народности
его творчества. Толстой, по словам Ленина, гениальный писатель, который
«сумел поставить в своих работах столько великих вопросов, сумел под­
няться до такой художественной силы, что его произведения заняли одно
из первых мест в мировой художественной литературе» (т. 16, стр. 293).
Ленин разрушил легенду о Толстом как угоднике, праведнике, елейном
старце, каким представляли его толстовцы. Ленин первый установил
революционную, отражающую народные чаяния сущность толстовского
обличения и протеста. И в то же время Ленин, зорко увидев мужицкий
демократизм Толстого, не оставил в тени и реакционные стороны его
идеологии. Только Ленин смог показать, в силу каких причин Лев Тол­

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

41*

стой — горячий протестант, страстный обличитель и беспощадный
реалист — был вместе с тем проповедником непротивления злу насилием.
Какими же закономерностями были определены противоречия Тол­
стого?
На этот вопрос давала ответ первая же статья Ленина о Толстом,
озаглавленная «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Она
появилась в сентябре 1908 года в нелегальной большевистской газете
«Пролетарий». Это были дни, когда вся легальная пресса, как отметил
Ленин, была полна казенным и либеральным лицемерием по отношению
к Толстому и старалась «громом и треском фраз заглушить потребность
прямого и ясного ответа на вопрос: чем вызываются кричащие противоре­
чия „толстовщины“...» (т. 15, стр. 180). Вскрывая классовую суть писа­
ний кадетских балалайкиных, Ленин и дал ясный, четкий ответ на этот
вопрос.
Ленин показывает, что противоречия во взглядах Толстого — не слу­
чайность, а правдивое отражение противоречий переломной эпохи. Анализ
противоречий русской жизни и отражения их у Толстого и приводит
Ленина к определению действительного значения писателя. С безусловной
точностью Ленин доказал связь творчества, учения, всей совокупности
сильных и слабых сторон Толстого с идеологией патриархального кресть­
янства, освободившегося от крепостного права и отданного на разграбление
капиталу. В результате ленинского анализа Толстой предстал как выра­
зитель идей и настроений русского крестьянства в период между 1861 и
1905 годами. В этот период крестьянство в результате многих десятилетий
крепостного гнета и пореформенного разорения все более проникалось'
ненавистью к самодержавию и стремлением к революционному уничтоже­
нию царского правительства и помещичьего строя. И вместе с тем в этот
период многократно проявлялись нерешительность, непоследовательность,
слабость крестьянского движения, воздержание и отречение от политики.
Сплетение противоречивых элементов крестьянской идеологии зеркально
отразилось в творческой деятельности Толстого, где наряду со страстным
обличением всего уклада старой России содержались и призывы к непро­
тивлению. Разъясняя огромное значение творчества Толстого в его силь­
ных сторонах, Ленин в то же время обстоятельно вскрывал политический
вред толстовской теории «непротивления», вред идеализации Толстого и
либералами, и меньшевиками.
Ленин показал, что мировое значение Толстого отразило мировое
значение первой русской революции, пробудившей к борьбе массы не
только рабочих, но и крестьян во всех странах земного шара. Толстой со
всей силой гениального художника отразил невиданную ни в одной стране
мира мощь революционного протеста многомиллионных крестьянских масс.
По определению Ленина, эпоха подготовки революции в России «высту­
пила, благодаря гениальному освещению Толстого, как шаг вперед
в художественном развитии всего человечества» (т. 16, стр. 293). Это зна­
чение Толстого отрицалось и отрицается реакционными литературоведами
Запада, которые выдвигают вперед лишь толстовскую идею непротивления,
клеветнически толкуя ее как якобы имманентное, врожденное свойство
«русской души». Между тем по силе глубокого критицизма и протеста
против социальной несправедливости ни одного писателя мира нельзя
сравнить с Толстым. Острый критицизм Толстого, непосредственно на­
правленный против политической системы царской, полукрепостнической
России, подрывал вместе с тем основы всякого эксплуататорского строя.
Именно этими сильными сторонами творчество Толстого оказало и про*

42

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

должает оказывать огромное революционизирующее влияние на передовые
литературы различных стран мира.
Как показал Ленин, в вопросе об отношении к наследию Толстого
отчетливо отразилась острая борьба различных политических направлений.
В свете ленинских оценок линии этой борьбы, представлявшей собой
весьма важный эпизод в истории русской литературы и общественной
мысли, вырисовываются с исключительной ясностью.
Оценивая общественное движение, возникшее в связи со смертью
Толстого, либералы отчетливо проявили свое контрреволюционное рене­
гатство. Контрреволюционное перерождение русского либерализма нашло
выражение, в частности, в отношении к забастовкам, сходкам и уличным
демонстрациям, происходившим в связи со смертью Толстого. По этому
вопросу либералы оказались в согласии с нововременцами и черносотен­
ными публицистами.
Номер выходившей в Париже газеты «Социал-демократ» был уже
сверстан, когда Ленин получил петербургские и московские газеты от
12 ноября, сообщавшие о возникших в связи со смертью Толстого
антиправительственных демонстрациях и сходках в Петербурге, Москве,
Туле, Киеве, Харькове, Варшаве. Особенно внушительные демонстрации
произошли в Петербурге. Даже «Русские ведомости» (настроенные, как
заметил Ленин, «совершенно по-октябристски»; т. 16, стр. 291), в под­
борке телеграмм «В Петербурге на улице» не могли не отметить массовый
характер процессий.
На все эти события Ленин откликнулся
статьей «Не начало ли поворота?», вставленной в уже сверстанный номер
«Социал-демократа». Откладывая до следующего номера оценку этого
несомненного демократического подъема, Ленин в данной статье сосредо­
точил свое внимание на отношении разных партий к петербургской
демонстрации.
С возмущением писал Ленин о том, какую подлую подножку подста­
вили демократии кадеты своим воззванием, где демонстрация признавалась
«вредной, нежелательной». В духе этого воззвания была выдержана и
передовая статья номера «Речи», в котором было опубликовано воззвание.
Более всего возмутила Ленина поистине подлая мотивировка призыва
прекратить волнения. Стремление демократических кругов русского обще­
ства выразить свой протест против так называемых «обстоятельств»,
сопровождавших смерть Толстого, т. е. против всего строя царской Рос­
сии, «Речь» охарактеризовала словами: «... в воздухе пахнет тревогой, на­
пряжением, тяжелой и смутной неизвестностью». Устраивать в связи со
смертью Толстого манифестацию означало, по мнению «Речи», «омрачить
светлую скорбь», обнаруживать «отсутствие искренней любовности к свя­
щенной памяти». Так писала кадетская газета, как отметил Ленин, в чисто
октябристском духе. Резкое недовольство и либералов, и октябристов, и
крайних правых объяснилось тем, что в этих волнениях обнаруживались
признаки нового революционного подъема. Политические демонстрации,
вызванные смертью Толстого, были для Ленина симптомом революцион­
ного подъема, симптомом нового пробуждения широчайших демократических
слоев общества.
Русский пролетариат в своих откликах на смерть Толстого—в демон­
страциях, забастовках, телеграммах — выразил величайшее уважение к па­
мяти великого писателя и любовь к его гениальным художественным про­
изведениям. Социал-демократическая фракция III Государственной думы
•опубликовала телеграмму следующего содержания: «Социал-демократиче­
ская фракция Государственной думы, выражая чувства российского и

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

43

своего международного пролетариата, глубоко скорбит об утрате гениального
художника, непримиримого и непобежденного борца с официальной цер­
ковностью, врага произвола и порабощения, громко возвысившего свой
голос против смертной казни, друга гонимых». Большинство телеграмм,
в которых трудовой народ выражал свое отношение к Толстому, было
выдержано в таких же тонах. В день смерти Толстого рабочие различных
предприятий Петербурга обратились в Государственную думу с требова­
нием почтить его память немедленным обсуждением вопроса об отмене
смертной казни. 9 ноября, в день похорон Толстого, в Москве забастовали
рабочие на многих заводах и фабриках (Бромлея, Листа, Вестингауза,
Менделя и др.). В телеграммах рабочие подчеркивали в деятельности
Толстого его роль великого художника, обличителя лжи и насилия, врага
«фарисеев и мракобесов», проповедника «освобождения человечества от
вековых пут угнетения и рабства», «борца за идеалы лучшей трудовой
жизни».
Ряд фактов свидетельствовал, однако, о том, что в атмосфере народ­
ного преклонения перед гением Толстого может иметь успех (даже в не­
которых слоях пролетариата) злонамеренная пропаганда либералами сла­
бых сторон учения Толстого, его теории непротивления злу насилием,
представлявшей серьезную опасность для дальнейшего развития револю­
ционного движения. Возможность успеха этой пропаганды, которая велась
в классово-эгоистических целях, становилась особенно реальной в условиях
столыпинской реакции и идейного разброда среди интеллигенции. Наряду
с телеграммами и письмами рабочих, правильно оценивавших значение
Толстого, были и отклики, говорившие об известном проникновении в ра­
бочую среду идей, принадлежавших к отрицательным сторонам идеологии
Толстого. Либеральная пресса тенденциозно выбирала среди множества
откликов рабочих на смерть Толстого именно те, которые возвеличивали
слабые стороны его учения. Но даже в откликах, печатавшихся на стра­
ницах рабочей печати, нередко сказывалось несомненное влияние реак­
ционной легенды о Толстом. Вопрос о борьбе с проникновением этой фаль­
сификации в широкие народные массы становился все более актуальным.
В своем извращенном толковании творчества и учения Толстого ка­
зенные и либеральные публицисты получили поддержку со стороны ряда
бывших социал-демократов. В журнале «Наша заря», легальном органе
меньшевиков-ликвидаторов, появились статьи о Толстом, которые, по
существу, пропагандировали отказ от революционной борьбы и оправды­
вали толстовщину.
Все эти попытки реакционной пропаганды худших сторон «толстов­
щины» среди рабочих требовали решительного отпора. Нужно было
объяснить широким массам опасность тех сторон его идеологии, за кото­
рые либералы и меньшевики объявили Толстого «великой совестью» и
«учителем жизни». Вот почему Ленин в статьях, последовавших за его же
работами «Лев Толстой, как зеркало русской революции» и «Л. Н. Тол­
стой», уделяет особенное внимание отграничению взглядов Толстого от
идеологии революционного пролетариата и разъяснению практического
вреда, который может принести революции всякая попытка идеализации
учения Толстого, всякая попытка оправдания его «непротивленчества».
Пропаганда в массах партийного, большевистского истолкования твор­
чества и учения Толстого становилась, таким образом, и задачей непо­
средственного политического разоблачения тех, кто подвергал либеральному
извращению его творчество. Ленин написал для массового рабочего чита­
теля две статьи: «Л. Н. Толстой и современное рабочее движение» (напе­

44

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

чатана в полулегальной московской газете «Наш путь», предназначенной
для профсоюзов) и «Толстой и пролетарская борьба» (напечатана в «Ра­
бочей газете» популярном органе большевиков, издававшемся в Париже).
Обе статьи конкретизируют и развивают мысли, высказанные Лениным
ранее. В первой из этих статей Ленин характеризует значение и своеобра­
зие толстовской критики современных порядков и указывает на ее отли­
чие от критики тех же порядков у представителей «современного рабочего
движения», т. е. у большевиков (т. 16, стр. 302). Во второй статье отме­
жевание учения Толстого от идеологии революционного пролетариата про­
водится еще резче.
«Только тогда добьется русский народ
освобождения, — писал
Ленин,—когда поймет, что не у Толстого надо ему учиться добиваться
лучшей жизни, а у того класса, значения которого не понимал Толстой и
который единственно способен разрушить ненавистный Толстому старый
мир, — у пролетариата» (т. 16, стр. 324).
Характеризуя в статье «Герои „оговорочки“» ликвидаторов, Ленин
показывает их перекличку не только с либералами, но и с участниками
сборника «Вехи». По существу разоблачение Лениным ликвидаторских
писаний о Толстом было одним из проявлений борьбы за развертывание
революционного движения. В отвлеченных, казалось бы, рассуждениях
Базарова на «модную литературную тему» Ленин зорко подметил стремле­
ние отвлечь внимание от конкретных историко-экономических и полити­
ческих вопросов, которые выдвигались в произведениях Толстого и со­
хранили свое боевое значение для современности. Поддержка легенды
о «монолитности» Толстого и найденном им «синтезе», игнорирование
сильных сторон творчества Толстого, признание учения о непротивлении злу
«составной частью всякого цельного миросозерцания», — все это, как
показал Ленин, знаменовало собой уход ликвидаторов «в лагерь повора­
чивающихся вспять», их измену революции.

6
В 1912 году Ленин радостно писал Горькому: «А в России рево­
люционный подъем, не иной какой-либо, а именно революционный» (т. 35,
стр. 26). Лозунги, под которыми шел революционный подъем, были выра­
ботаны на Пражской Всероссийской партийной конференции, изгнавшей
из РСДРП меньшевиков-ликвидаторов и оформившей самостоятельное
существование большевистской партии.
Ленские дни продемонстрировали перед всем миром революционное
мужество, непреклонность русского пролетариата, его волю к победе.
Партия сплачивала революционные кадры, усиливала политическую
агитацию и пропаганду. Революционный подъем вызвал оживление и
в литературном движении, активизировал борьбу за рост литературы про­
летариата, за выдвижение новых литературных сил.
«Собирай, народ, силы свои в единую силу»,—этот призыв, прозву­
чавший со страниц повести Горького «Мать», выражал и революционные
чаяния масс, и глубокую веру в то, что царскому правительству никакими
политическими мерами не удастся заморозить Россию.
Весной 1912 года в Петербурге начала выходить большевистская
«Правда» — мощное орудие борьбы в подготовке масс к социалистической
революции.
«Правда» любовно воспитывала рабочих-литераторов, печатала их
произведения, обзоры и статьи, посвященные пролетарской поэзии. Газета;

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

45

значительное внимание уделяла вопросам литературы и искусства: она
давала марксистское освещение образам классического наследия, обличала
декадентов, клеймила всевозможные проявления реакции, пропагандистов
«чистого искусства». Освещая процессы, происходившие в литературе,
«Правда» показала, что укрепление реализма в русской литературе вы­
звано подъемом рабочего движения.1
Большую роль в проведении линии партии в вопросах литературы
сыграл Горький. В годы революционного подъема укрепляется сотрудни­
чество Горького в большевистской печати. Ленин в переписке с Горьким
дает ему руководящие указания о направлении литературной работы,
подсказывает ему жизненно необходимые темы. «Хорошо бы иметь рево­
люционную прокламацию в типе Сказок „Звезды“», — писал Ленин Горь­
кому в феврале 1912 года (т. 35. стр. 1), имея в виду чудесные семь
«сказок» Горького из серии «Сказки об Италии», напечатанные в газете
«Звезда» в 1911 и 1912 годах. А в 1913 году Ленин писал Горькому об
участии писателя в журнале «Просвещение»:
«Вот действительно превосходно будет, ежели мы помаленьку присоседим беллетристов да двинем „Просвещение!“ Превосходно! Читатель
новый, пролетарский, — сделаем журнал дешевым, — беллетристику станете
Вы пускать только демократическую без нытья, без ренегатства. Рабочих
скрепим» (т. 35, стр. 57).
В этих ленинских словах заключена целая программа для развития
литературы, необходимой народу, сплачивающей массы, духовно закаляю­
щей рабочего читателя.
Забота Ленина о развитии литературы, нужной народу, сказалась и
в его внимании к Демьяну Бедному, активному сотруднику большевист­
ской прессы. О первом сборнике Д. Бедного «Басни» (1913) Ленин писал
Горькому:
«Видали ли „Басни“ Демьяна Бедного? Вышлю, если не видали.
А если видали, черкните, как находите» (т. 35, стр. 66).
Творчество пролетарских писателей, группировавшихся вокруг боль­
шевистской печати, воспитывавшихся под влиянием партии, приносило
большую пользу в деле воспитания масс и явилось свидетельством бурного
роста активности пролетариата. Тяжелые условия, в которых рабочим
поэтам приходилось писать, не могли не влиять и на отделку их произве­
дений, иным из них нехватало знаний. Но глубоко прав был Горький,
когда в предисловии к «Сборнику пролетарских писателей» (1914) оценил
его как показатель роста «интеллектуальных сил пролетариата» и выска­
зывал твердую уверенность в том, что «пролетариат может создать свою
художественную литературу, как он создал —с великим трудом и огром­
ными жертвами — свою ежедневную прессу». Горький пророчески пред­
сказывал, что «об этой маленькой книжке со временем упомянут как об
одном из первых шагов русского пролетариата к созданию своей худо­
жественной литературы».2
Ленин, разрабатывая вопросы культуры в период революционного
подъема, дал новые, непревзойденные образцы творческого марксизма,
образцы соединения революционной теории с революционной практикой.
В 1912 году, в связи со столетием со дня рождения Герцена, Ленин
написал статью «Памяти Герцена». В статье дается всесторонний анализ
1 Подробнее о роли «Правды» в литературном движении см. ниже в главе «Жур­
налистика».
2 М. Горький. Несобранные литературно-критические статьи, 1941, стр. 68.

46

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

взглядов, деятельности и роли Герцена в революционном движении.
Статья разоблачала либеральную фальсификацию образа великого револю­
ционера, философа и писателя. •Еще «Вехи» пытались отделить Герцена,
от Белинского и Чернышевского. Герцен «вечно борется в себе с интелли­
гентским ликом», «Чернышевский по всему существу своему другой чело­
век, чем Герцен» и т. д.,— эти фразы прикрывали подлое желание каде­
тов представить его умеренным либералом. В дни юбилея 1912 года либе­
ралы стали говорить более конкретно. Струве клеветнически утверждал,
что Герцен разочаровался в революции и что его революционность была,
лишь не чем иным, как «фразеологией», которую он в дальнейшем отбро­
сил. Милюков объявил Герцена «раскаявшимся».
Ленин писал о юбилее Герцена: «Чествует его вся либеральная Россия,
заботливо обходя серьезные вопросы социализма, тщательно скрывая, чем
отличался революционер Герцен от либерала» (т. 18, стр. 9). Между тем,,
как подчеркивал Ленин, деятельность Герцена имела всемирно-историче­
ское значение именно потому, что Герцен «поднял знамя революции»
(т. 18, стр. 14), что его скептицизм не был отречением от революции, как
пытались представить веховцы, а «формой перехода от иллюзий „надклас­
сового“ буржуазного демократизма к суровой, непреклонной, непобедимой
классовой борьбе пролетариата» (т. 18, стр. 11). Ленин со всей объектив­
ностью писал и о колебаниях Герцена, но при этом отметил, что демократ
брал в нем верх над либералом. И слабые стороны Герцена Ленин объяс­
нил как порождение противоречий эпохи, когда революционность бур­
жуазной демократии уже умирала, а революционность социалистического
пролетариата еще не созрела.
Ленинская статья, содержащая объяснение исторического значения
Герцена и его роли для современности, явилась мощным противоядием,
против чудовищного искажения образа Герцена, которое предприняли
«рыцари либерального российского языкоблудия» (т. 18, стр. 10) в дни
юбилея 1912 года. Эта ленинская статья была теснейшим образом связана
с современностью.
«Чествуя Герцена, — писал Ленин, — пролетариат учится на его при­
мере великому значению революционной теории;—учится понимать, что
беззаветная преданность революции и обращение с революционной про­
поведью к народу не пропадает даже тогда, когда целые десятилетия
отделяют посев от жатвы; — учится определению роли разных классов
в русской и международной революции» (т. 18, стр. 15). Указывая на
три поколения, действовавшие в русской революции (сначала дворянские
революционеры-декабристы и Герцен, затем революционеры-разночинцы иг
наконец, революционный пролетариат), Ленин подчеркнул, что только
пролетарская революция является движением самих масс; преемственность
разных поколений освободительного движения не снимает, таким образом,,
вопроса об известной классовой ограниченности деятелей этого движе­
ния — предшественников пролетарской борьбы. Декабристы, несмотря на
все историческое значение их дела, были страшно далеки от народа.
Начиная с Чернышевского, связь с народом у революционных борцов
стала шире, но миллионные массы поднялись на борьбу лишь с выступле­
нием пролетариата на арену истории.
Ленин считал, что. только революционный пролетариат является
законным наследником и продолжателем передовой русской культуры.
Именно с этой точки зрения рассматривал он историю пролетар­
ской печати и публицистики в статье «Из прошлого рабочей печати
в России».

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

47

Большое значение для определения путей развития культуры и лите­
ратуры имела разработанная партией программа по национальному
вопросу, работы В. И. Ленина — «Критические заметки по национальному
вопросу», «О праве наций на самоопределение», И. В. Сталина — «Марк­
сизм и национальный вопрос».
Буржуазные ученые, публицисты, литераторы в своих писаниях,
обычно признавали исключительную запутанность различного рода «тео­
рий» в области изучения национального вопроса. Известный библиограф
Н. Рубакин в обзоре литературы по национальному вопросу, помещенном
в его обширном справочнике «Среди книг», отмечал, что эта литература
подавляет читателя «своей сложностью, запутанностью, числом всевозмож­
ных течений и направлений мысли и множеством всевозможных оттенков
в каждом из этих течений, причем все они нередко противоречат не только
друг другу, но и самим себе».1 Но «запутанность» эта была не случайной,
она была нужна буржуазии для того, чтобы скрыть действительные при­
чины национальной розни, завуалировать классовую сущность националь­
ного гнета.
Марксизм никогда не рассматривал национальный вопрос как нечто
самодовлеющее. Марксизм требует рассматривать национальный вопрос,
как и всякий социальный вопрос, в определенных исторических рамках и
в связи с конкретными условиями общественно-политической, классовой
борьбы. На этой основе Ленин разработал концепцию «двух культур» при
капитализме. Разоблачая реакционную выдумку о возможности единой
национальной культуры при капитализме, Ленин указывал на необходи­
мость различать прогрессивные и реакционные элементы каждой нацио­
нальной культуры. В статье «Критические заметки по национальному
вопросу» он писал: ;
«Есть две нации в каждой современной нации — скажем мы всем*
национал-социалам. Есть две национальные культуры в каждой националь­
ной культуре. Есть великорусская культура Пуришкевичей, Гучковых и
Струве, — но есть также великорусская культура, характеризуемая име­
нами Чернышевского и Плеханова. Есть такие же две культуры в украин­
стве, как и в Германии, Франции, Англии, у евреев и т. д.» (т. 20, стр. 16).
В другом месте Ленин, развивая эту же мысль о противоположности:
народной культуры культуре эксплуататорского меньшинства, указывал:
«... мы из каждой национальной культуры берем только ее демократи­
ческие и ее социалистические элементы, берем их только и безусловно
в противовес буржуазной культуре, буржуазному национализму каждой
нации» (т. 20, стр. 8).
Ленин и Сталин последовательно обосновывали и защищали интерна­
ционалистический принцип сплочения пролетариата, разоблачали национа­
листическую политику сепаратизма в рабочем движении, которую прово­
дил Бунд, а также национал-федералистские элементы в Закавказье,,
в Польше и др.
Ленин и Сталин подвергли сокрушительной критике буржуазно-нацио­
налистическую идею, согласно которой у пролетария и буржуа якобы оди­
наковые обычаи и характеры, единая, лишенная классовых антагонизмов
национальная культура.
В своей работе «Марксизм и национальный вопрос» И. В. Сталин
отмечал исключительное обострение национального’ вопроса в период контр­
1 Н. А. Рубакин. Среди книг, т. III, ч. 1. Изд. 2-е, М., 1915, стр. 100. Ленин
в своей рецензии на второй том этой работы отметил эклектизм автора и скрытую поле­
мику его с марксизмом под флагом «объективности» (т. 20, стр. 236—238).

48

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

революции. Сталин подверг уничтожающей критике враждебные пролета­
риату националистические «теории» и сформулировал определение нации:
«Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей,
возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и
психического склада, проявляющегося в общности культуры» (т. 2,
стр. 296).
В свете этого определения нации обнаруживается вся лживость нацио­
налистических теорий о мистическом, имманентном «национальном духе»
как некоей «вечной», неизменной субстанции. Научное освещение полу­
чила в работе Сталина и проблема «национального характера».
«Нечего и говорить,— замечает Сталин, — что „национальный харак­
тер“ не представляет нечто раз навсегда данное, а изменяется вместе
с условиями жизни, но, поскольку он существует в каждый данный
момент, —он накладывает на физиономию нации свою печать» (т. 2,
стр. 296).
Это положение разбивает взгляды равно враждебных пролетариату
и националистов, и сторонников национального нигилизма, игнорирующих
национальные традиции, особенности культуры и быта различных народов.
Борясь за равноправие наций, партия выступала против «каких бы то
ни было привилегий в этом отношении» (Ленин, т. 20, стр. 11), против
буржуазного национализма, за пролетарский интернационализм.
С этих партийных позиций в национальном вопросе очевидно огром­
ное значение и культурного общения между передовыми, демократическими
элементами различных наций. «Если большинство украинских рабочих
находится под влиянием великорусской культуры, — писал Ленин, — то мы
знаем твердо, что наряду с идеями великорусской поповской и буржуазной
культуры действуют тут и идеи великорусской демократии и социал-демо­
кратии. Борясь с первого рода „культурой“, украинский марксист всегда
выделит вторую культуру и скажет своим рабочим: „всякую возможность
общения с великорусским сознательным рабочим, с его литературой, с его
кругом идей обязательно всеми силами ловить, использовать, закреплять,
этого требуют коренные интересы и украинского и великорусского рабо­
чего движения“» (т. 20, стр. 16).
Взятый Лениным пример воздействия передовых идей великорусской
культуры находит полное подтверждение и в истории взаимоотношений
русской литературы и литератур других национальностей. Так, лучшие
украинские писатели — Тарас Шевченко, Марко Вовчок, Иван Франко.
Леся Украинка, Михаил Коцюбинский и другие—находились под прямым
влиянием передовой русской литературы. Для них было характерно живое
ощущение кровной связи русского и украинского народов в борьбе с само­
державием и крепостничеством.
Лучшие люди России клеймили царское правительство за преследова­
ние передовых украинских писателей. Ленин с возмущением писал
в 1914 году о решении министерства внутренних дел запретить проведение
столетнего юбилея со дня рождения Шевченко.
Передовые украинские писатели в волнующих словах заявляли о своем
уважении и любви к русскому народу. Иван Франко, выражая чувства
всего украинского народа, писал:
«Мы любим великорусский народ и желаем ему всяческого добра...
Мы любим в русской духовной сокровищнице драгоценные золотые зерна,
но отличаем их от мякины, от шлака, от плодов темноты».1
1 И. Франко, Избранные сочинения, т. V. Гослитиздат, М., 1951, стр. 15—16.

В. И. Ленин.

1917 г.

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

49

Иван Франко обличал националистов, отождествлявших русское само­
державие с русским народом и передовой русской культурой: «Разумеется,
русское государство, его жандармы и чиновники и подавление ими всякой
свободной мысли — одно дело, а русская литература с Гоголями, Белин­
скими, Тургеневыми, Добролюбовыми, Писаревыми, Щаповыми, Решетни­
ковыми и Некрасовыми—совершенно иное дело».1 Влияние передовой
русской литературы на украинскую углублялось личной дружбой Шев­
ченко с Чернышевским и другими революционно-демократическими лите­
раторами, Коцюбинского — с Горьким, а также сотрудничеством Леси
Украинки и других писателей в лучших русских журналах. Подобные при­
меры дает и история литературы белорусского, грузинского, армянского,
казахского и других народов. Эти славные традиции нашли свое дальней­
шее продолжение и развитие после Октября, когда в новых условиях,
в условиях советского государства, литературы народов нашей страны стали
составной частью многонациональной советской литературы.
Неустанно разоблачая националистов и шовинистов всех толков и
оттенков, партия воспитывала рабочий класс и всех трудящихся в духе
пролетарского интернационализма.
Большую помощь в этой воспитательной работе оказало творчество
Горького, на всем протяжении своей деятельности разоблачавшего всевоз­
можные проявления национализма и шовинизма: гнусную работу царского
правительства, провоцировавшего еврейские погромы, резню между армя­
нами и азербайджанцами и т. д. Горький, учась у партии, видел един­
ственную возможность освобождения народов России от национального
гнета в революционном перевороте, в
ликвидации самодержавия.
В 1905 году он писал:
«И все, у кого разум светел, чья воля не поддается порабощению,
должны соединиться в одну семью для борьбы с той злой и бессмысленной
силой, которая одинаково тяжко давит всех нас».2
Пролетарская литература с самого своего возникновения была прони­
зана идеей интернационального единения трудящихся всех национально­
стей в революционной борьбе. Пролетарские писатели своим творчеством
способствовали сплочению революционных сил рабочего класса <всех нацио­
нальностей, неустанно бичуя при этом проповедников и носителей нацио­
нализма и шовинизма. Идея пролетарского интернационализма нашла свое
яркое воплощение в повести Горького «Мать», где показано, как в процессе
роста политического сознания участников борьбы «рождалось чувство
духовного родства рабочих всей земли».
Стремясь сплотить все прогрессивные силы литератур различных
национальностей России, Горький энергично занялся в издательствах
«Знание» и «Парус» организацией сборников произведений национальных
писателей. Несмотря на огромные трудности такого рода изданий в усло­
виях царского режима, Горькому удалось издать сборники армянской,
латышской и финской литературы.
В конце XIX—начале XX века лозунг единой национальной куль­
туры, рассчитанный на политическое развращение трудящихся, в то же
время должен был служить своеобразным прикрытием той картины гние­
ния и распада, которую представляла собой культура буржуазная, импе­
риалистическая. Сущность ее могла быть вскрыта лишь на основе марк-

1 И. Ф ранко, Избранные сочинения, т. V. Гослитиздат, М., 1951, стр. 49.
2 М. Горький, Собрание сочинений, т. 23, стр. 341.

4

Ист. русск. лит., X

50

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

скотского анализа империализма. Этому анализу Ленин посвятил свой
труд «Империализм, как высшая стадия капитализма».
В своей работе Ленин всесторонне вскрыл основные особенности импе­
риализма как последней, загнивающей стадии капиталистического раз­
вития.
«Монополии, олигархия, стремления к господству вместо стремлений
к свободе, эксплуатация все большего числа маленьких или слабых наций
небольшой горсткой богатейших или сильнейших наций — все это породило'
те отличительные черты империализма, которые заставляют характеризо*
вать его как паразитический или загнивающий капитализм» (т. 22,.
стр. 286).
Ленинский анализ с безусловной точностью доказал, что империализм,
является реакционнейшей преградой во всех областях общественного раз­
вития. В тетрадях Ленина, относящихся к 1914—1916 годам, имеются
записи и заметки, свидетельствующие о том, что Ленин, изучая особен­
ности империализма, интересовался также фактами и иллюстрациями из.
области искусства.
Так, в его экономических тетрадях сохранились выписки о процессе
монополизации в кинематографии, о бешеных доходах французской кино*
фирмы Патэ, германского кинотреста Фиаг, превративших эту важнейшую
отрасль культуры в орудие наживы. Другая заметка — из Глеба Успен­
ского («Не воскрес»)—сделана в первые месяцы империалистической
войны для иллюстрации характера хищнических войн.1
В ряде статей Ленина раскрыты многочисленные факты усиления бур­
жуазного декаданса в различных областях культуры, распространения
в литературе империалистических тенденций, падения литературных нравов
и все те процессы загнивания капиталистической культуры, которые,
в конечном счете, были порождены, по образному его выражению, «пляс­
кой миллионов». Для разоблачения империалистической псевдокультуры,
для показа продажности и дальнейшего перерождения либеральной бур­
жуазии Ленин мастерски использовал различные эпизоды буржуазной
общественной жизни и буржуазного литературного движения (статьи
«Памяти графа Гейдена», «Капитализм и печать», «Карьера»).
В 1913 г. Ленин напечатал в «Правде» статью, озаглавленную: «Кому
выгодно?». С обычной для гения пролетарской революции мудрой про­
стотой эта статья разъясняет принцип, которым следует руководство­
ваться для того, чтобы верно оценить любые, самые сложные действия
самых хитроумных людей: «Есть такое латинское изречение „cui prodest“
(куи продэст), — „кому выгодно?*. Когда не сразу видно, какие полити­
ческие или социальные группы, силы, величины отстаивают известные
предложения, меры и т. п., следует всегда ставить вопрос: „Кому вы­
годно? а ».
Далее Ленин указывает, что личность человека, отстаивающая ту или
иную политику, не так важна, ибо капитализм может «нанять» или
купить «любое число адвокатов, писателей, даже депутатов, профессоров,
попов и так далее». Наконец, буржуазные взгляды кто-либо может защи­
щать и по недомыслию. Поэтому не всегда так важно, кто проводит опре­
деленные взгляды, а важнее — кому они выгодны.
Ленин писал эту статью в обстановке подготовки империалистической
войны и бешеной гонки вооружений, которую буржуазия прикрывала
1 Текст выписки сделан рукой Н. К. Крупской, надпись «Война за свинину» —
рукой Ленина.

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

51

воплями о мире, о патриотизме, о культуре, прогрессе... Ленин, призывая
не Еерить фразам, спросил: «Кому выгодно?» — и ответил: Круппу в Гер­
мании, Армстронгу в Англии, Крезо во Франции, Кокерилю в Бельгии
и другим капиталистам.
«Вот кому выгодно раздувание шовинизма, болтовня о „патриотизме“
(пушечном патриотизме), о защите культуры (орудиями истребления
культуры) и так далее!» (т. 19, стр. 33, 34).
Начавшаяся в 1914 году империалистическая война выдвинула с еще
большей остротой политические вопросы. Буржуазия скрывала действи­
тельные цели войны, ее империалистический, захватнический характер,
обманывала народ, заявляя, что целью этой войны была якобы защита
родины. Кадеты безоговорочно поддерживали политику царского прави­
тельства. Меньшевики, троцкисты, эсеры помогали буржуазии обманывать
народ.
В годы империалистической войны большевистская партия призывала
вести беспощадную борьбу с шовинизмом, разъясняя, что важнейшей зада­
чей всех действительных патриотов, стоящих на позициях пролетарского
интернационализма, является пропаганда социалистической революции и
необходимости для трудящихся направить оружие против империалисти­
ческих правительств и буржуазии своих стран.
В статье «О национальной гордости великороссов», написанной
в декабре 1914 года, Ленин вскрыл истинное содержание лжепатриоти­
ческой декламации включившихся в военную пропаганду помещичье-буржуазных идеологов и содержание подлинного, революционного патрио­
тизма, свойственного русскому рабочему классу.
«Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям, чувство
национальной гордости?—спрашивал Ленин и отвечал: — Конечно, нет!
Мы любим свой язык и свою родину, мы больше всего работаем над тем,
чтобы ее трудящиеся массы (т. е. 9/ю ее населения) поднять до сознатель­
ной жизни демократов и социалистов» (т. 21, стр. 85).
Ленин показывает далее, что действительный патриотизм и заклю­
чается в том, чтобы вести революционную борьбу против царизма, против
всех помещиков и капиталистов.
В 1915 году, характеризуя военную пропаганду, Ленин писал, что
царское правительство, не отставая от своих собратьев в Западной Европе,
«сумело осуществить обман „своего“ народа в грандиозном масштабе.
Громадный, чудовищный аппарат лжи и хитросплетений был пущен в ход
и в России, чтобы заразить массы шовинизмом, чтобы вызвать представле­
ние, будто царское правительство ведет „справедливую“ войну...» (т. 21,
стр. 287).
В том чудовищном аппарате «лжи и хитросплетений», который Ленин
охарактеризовал в приведенных выше словах, немалое место заняла и бур­
жуазная литература, мобилизовавшаяся в 1914 году на идеологическое
обслуживание империалистической войны. Утонченные эстеты, воспевавшие
далекий от «сует» мир абстрактной мечты, и литературные ремесленники,
готовые исполнить любой заказ за построчную плату, убеленные сединами
блюстители «чистой науки» и резвые юноши, воспитанные в духе бур­
жуазного делячества, славянофильствующие националисты и ярые «европейцы»-космополиты, — весь «цвет» буржуазно-дворянской интеллигенции
включился в пропаганду и обоснование империалистической войны тотчас
же после расклейки царского манифеста. Мышиная возня в этом лагере,
где со старческим воодушевлением спорили о времени «Христова прише­
ствия» и путях создания «всемирной теократии», сразу прекратилась.
4*

52

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

«Что-то неописуемое делается везде. .. Какой-то прилив молодости. ..
Все забыто, все отброшено, кроме единого помысла о надвинувшейся почти
внезапно войне», — писал, захлебываясь, рыцарь монархизма В. В. Розанов
в статье «На улицах Петербурга». В действительности же никакой «вне­
запности» не было. В большевистской прессе было показано, что война
эта подготовлялась правительствами и буржуазными партиями всех стран
в течение десятилетий.
Оперативность, с которой буржуазно-дворянская интеллигенция начала
выпускать свою идеологическую военную продукцию, именно этим и объяс­
няется. Эстетско-символистский журнал «Аполлон», орган литераторов,
постоянно подчеркивавших свое презрение к политике и «жалкому зем­
ному бытию», уже в августовском—сентябрьском номере дает большой
военный материал. Со славословием войны после ее начала вышли очеред­
ные номера всех журналов—от «Вопросов философии и психологии» до
бульварного «Огонька». Именно долгожданным стремлением к войне, пол­
ной согласованностью ее политико-экономических задач со всей идеологией
русского империализма, которая проповедывалась в «Вехах», «Проблемах
идеализма» и других документах гниения и распада, и объясняется такая
быстрая мобилизация философии, литературы, искусства. Господа, которые
еще в изданном в 1909 году сборнике «Вехи» превозносили власть за то,
что она, по их признанию, «своими штыками и тюрьмами ограждает от
ярости народной»,—естественно, не нуждались в особой «перестройке».
Идеологи контрреволюционной буржуазии надеялись, что война поможет
если не уничтожить, то ослабить революционное движение пролетариата.
Наиболее реакционные из писателей — Н. Гумилев, Ф. Сологуб,
Леонид Андреев, М. Кузмин, А. Ремизов и им подобные — на все лады
воспевали империалистическую войну как «духовное обновление нации»,
перелагая, каждый по-своему, самые гнусные идеи кадетской и черносотен­
ной прессы. Военно-шовинистические произведения этих писателей печата­
лись во всех без разбора реакционных изданиях — от газеты «Русская
воля» (связанной с крупными военными промышленниками и охранкой)
до нововременского журнала «Лукоморье». Ленин писал в 1915 году, что
«русский либерализм... состязается в „патриотизме0 с черной сотней...
Русская либеральная буржуазия окончательно стала на путь контррево­
люции» (т. 21, стр. 288). До какого предательства национальных инте­
ресов дошли писатели этого лагеря, свидетельствуют стихи акмеистов,
перемежавших прославление мистической «осветленности» войны с подлей­
шей апологией самодержавия и с настроениями обреченности. Такого же
рода идеи развивались и в реакционной литературе стран Западной
Европы. В статье «О поражении своего правительства в империалистиче­
ской войне» Ленин называет «архиреакционером» французского писателя,
пропагандиста католицизма и ярого шовиниста Мориса Барреса и приводит
его девиз: «Где страдания, там религия». Кстати говоря, Баррес в своей
книге «La guerre et l'âme français» сомкнулся с русским контрреволюцион­
ным либерализмом своей оголтелой враждой к материализму и клеветой
на марксистов. Так создавался единый международный фронт идеологи­
ческой реакции.
Чтобы замаскировать истинную сущность войны, ее грабительский
характер, борьбу империалистов за передел мира, за овладение рынками,
нужна была хитросплетенная сеть логических абстракций, далеких от дей­
ствительности, как небо от земли. Те черты буржуазно-идеалистической
философии, на которые Ленин указал в статье «О „Вехах“», проявились
и в философствованиях реакционеров на военные темы.

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

53

Идеалистическая философия, которая кладет в основу событий не
реальный ход истории, создающийся в процессе классовой борьбы, а «волю
бога» или абсолютизированное мышление, великолепно служила целям
маскировки сущности войны. Например один из таких философов, сотруд­
ник «Вопросов философии и психологии», Ив. Ильин в самом начале
войны сформулировал на страницах журнала программу «философского»
обоснования войны. Согласно этой программе происходящие события можно
понять лишь вне «непосредственной житейской атмосферы», поэтому сле­
дует все острые вопросы современности, и в том числе вопрос
о войне, перенести в сферу оторванных от жизни абстракций. Так в новых
условиях обнаруживалась реакционная политическая сущность теоретизи­
рований новейшего идеализма, которая была вскрыта Лениным ранее
в книге «Материализм и эмпириокритицизм».
В статье о кадетском сборнике «Чего ждет Россия от войны» (1915)
Ленин писал, что специфическая функция либеральной интеллигенции
заключалась в том, чтобы «прикрывать реакцию и империализм вся­
ческими демократическими фразами, заверениями, софизмами, увертками»
(т. 21, стр. 239). В этом сборнике, как показал Ленин, лишь статья
Милюкова нечаянно выбалтывает правду о территориальных приобрете­
ниях, которых добивались в войне империалисты. Вся же роль этой книги
сводится к прикрытию реакционных стремлений империализма всевозмож­
ными лицемерными рассуждениями о «справедливости», «братстве наро­
дов», «демократии», «лучших заветах идеализма» и т. д.
Целая серия книг «Война и культура», издававшаяся в годы войны,
была призвана замаскировать истинные цели войны. Вопросы этики, права,
политики, даже тема о древней религиозной живописи — все это размазы­
валось, сдабривалось ссылками на евангелие, на реакционных буржуазно­
дворянских теоретиков, пересыпалось цитатами из шовинистических сти­
хов и по дешевке выбрасывалось на рынок издательствами Сытина и Куш­
нарева.
В статье «О национальной гордости великороссов» Ленин вскрыл
связь корней идеологии национализма и шовинизма империалистических
идеологов «с интересами господ помещиков и капиталистов великодержав­
ных наций» (т. 21, стр. 84). Национализм и шовинизм империалистов
имели свои «традиции». В частности, не случайно происходила гальвани­
зация славянофильства. В тезисах Ленина о войне, написанных в августе—
сентябре 1914 года, в числе лозунгов социал-демократии, указывалось:
«. ..в особенности борьба с царской монархией и великорусским, пансла­
вистским, шовинизмом и проповедь революции в России...» (т. 21, стр. 4).
А в 1915 году Ленин указал, что «панславизм. . . стал официальной идео­
логией кадетов» (т. 21, стр. 288).
Вся российская реакционная пресса военных лет подняла на щит тео­
ретиков и писателей, развивавших славянофильские идеи. Газеты пестрели
именами Хомякова, Аксакова, Леонтьева и других славянофилов, статьями
о них, отрывками из их сочинений. В «теоретизированиях» либералов
Булгакова, Бердяева, Эрна, князя Трубецкого, В. Ильина, С. Франка
и др. освоение славянофильства шло полным ходом.
Возрождение славянофильства веховцами явилось продолжением
в новых условиях борьбы с революционными традициями русского народа
и служило одним из средств «опровержения» революционных идей. Как
известно, реакционные программные установки славянофилов основывались
на представлениях о русском народе как «смиренном», богобоязненном,
искони преданном царю и помещику и чуждом революционным идеям,

54

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

которые славянофилы считали «наносными», вынесенными из Западной
Европы. Поэтому Белинский и другие революционные демократы вели
со славянофилами непримиримую идейную борьбу, разоблачая реакцион­
ную политическую сущность их писаний. Панславистские мечты славяно­
филов об объединении славянских народов под владычеством русского
самодержавия не имели, конечно, ничего общего с теми братскими чув­
ствами, которые были свойственны русскому и другим славянским народам.
Все это объясняет, почему учение славянофилов было принято на
вооружение идеологами русской империалистической буржуазии.
Однако теории славянофилов не остались в руках их новейших после­
дователей неизменными. В годы войны в писаниях славянофильствовавших
буржуазных «теоретиков» с особой четкостью выявилось сочетание реак­
ционного национализма с космополитизмом. Буржуазия, находясь в блоке
с помещиками, требовала защиты в качестве «самобытности» самодер­
жавно-абсолютистской системы и союза с буржуазными государствами
Западной Европы, с которыми царскую Россию соединяли общие граби­
тельские дела на международной арене.
То обстоятельство, что царская Россия в эпоху войны носила все,
общие с Западом, черты загнивающего империализма, обусловило между­
народный, общий с другими империалистическими странами характер идей
русской реакционной философии.
«Не с Германией Канта, Фихте, Шеллинга и Шопенгауэра, этих учи­
телей. .. русских славянофилов. .., боремся мы», — вещал Г. Рачинский
в речи на заседании Московского религиозно-философского общества
в октябре 1914 года. Откидывать таких философов-идеалистов, как
Кант, Фихте, Шеллинг, Шопенгауэр, идеологам реакции в России было
явно невыгодно. Они пригодились им, так же как и немецкому импе­
риализму, для одурманивания масс красноречивыми формулами справед­
ливости, гуманности, человеколюбия, для наступления на идеи мате*
риализма, на марксизм, на пролетарскую революцию.
Так, в годы империалистической войны, в новых условиях подтверди­
лось положение Ленина о том, что мнимая «беспартийность» философии
является буржуазной ложью.
Из всего этого ясно, какую гигантскую, героическую работу пришлось
провести большевистской партии, чтобы разъяснить истинные цели импе­
риалистической войны и пути избавления от нее. Наряду с пропагандист­
ской работой в тылу большевики развернули пропаганду также в армии и
во флоте, разъясняя массам солдат и матросов единственный — револю­
ционный — выход для народа из империалистической бойни.
Огромную роль в этой пропагандистской работе выполняла больше­
вистская пресса. В условиях жесточайшего цензурно-полицейского террора
большевики умело использовали для антиимпериалистической революцион­
ной пропаганды и легальные, в частности, профсоюзные журналы.
Горький, вернувшийся в 1913 году по совету Ленина из-за границы
в Россию, с началом войны развернул антимилитаристскую пропаганду
и стремился сплотить в этой работе все лучшее, что было в русской лите­
ратуре.
Антиимпериалистические выступления Горького имели широкую попу­
лярность: еще в период русско-японской войны он показал разложение
правящих классов царской России, лакейски прислуживавших зарубежному
капиталу. В серии блестящих политических памфлетов («Прекрасная Фран­
ция», «Город желтого дьявола», «Царство скуки» и др.) Горький показал
антинародный, реакционный характер лживой буржуазной демократии Фран­

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

55

ции и Америки и призывал к уничтожению капиталистической системы.
В 1915 году Горький основал журнал «Летопись» для того, чтобы с ее
страниц пропагандировать идеи интернационализма и разоблачения импе­
риализма. Необходимо, однако, отметить, что активная антивоенная пропа­
ганда, которую Горький вел непосредственно в годы империалистической
войны и которая приносила большую пользу, была ослаблена его извест­
ными мелкобуржуазными ошибками и колебаниями, которые он позднее
преодолел под влиянием критики со стороны Ленина и Сталина (см. Ленин,
т. 23, стр. 324—325, и Сталин, т. 3, стр. 385—386). Нечеткость полити­
ческой линии Горького проявилась и в подборе авторов для «Летописи».
В годы войны возросла роль пролетарских поэтов, которые со стра­
ниц нелегальных газет и листовок, а также используя легальную печать,
помогали партии вести борьбу против империализма, за социалистическую
революцию. Следует отметить литературную работу Серафимовича и осо­
бенно Демьяна Бедного, который в эти годы обращался к народу с поэти­
ческим словом, разоблачавшим империалистический характер войны на
страницах различных журналов и газет. Демьян Бедный умело приспо­
сабливал для целей антиимпериалистической пропаганды и свои переводы
басен Эзопа.1
Суровая практика, которую трудовой народ прошел в период импе­
риалистической войны, имела свое воспитательное значение. Позднее
Ленин ссылался на романы Анри Барбюса «В огне» и «Ясность» как на
особенно наглядное подтверждение роста революционного сознания в мас­
сах в результате войны. Об этих романах Ленин сказал: «Превращение
совершенно невежественного, целиком подавленного идеями и предрассуд­
ками обывателя и массовика в революционера именно под влиянием войны
показано необычайно сильно, талантливо, правдиво» (т. 29, стр. 470).
Революционизирующее влияние войны, о котором неоднократно говорил
Ленин, сказалось, как известно, в эволюции ряда выдающихся русских
писателей—Маяковского, Серафимовича и других.
Все это говорит о могучей, неодолимой силе идей коммунизма, опре­
деливших путь лучших представителей нашей литературы.

*
В своих работах периода империалистической войны Ленин неопро­
вержимо доказал, что эта преступная война поставила человечество перед
дилеммой: «...или пожертвовать всей культурой или же революционным
путем сбросить с себя капиталистическое ярмо, устранить господство бур­
жуазии и завоевать социалистическое общество и прочный мир» (т. 26,
стр. 350). Русский пролетариат пошел по единственно правильному пути
социалистической революции. Рабочие России, возглавленные Коммунисти­
ческой партией, первые в мире свергли господство буржуазии и установили
власть Советов.
Этой всемирно-исторической победой большевистской партии и рус­
ского пролетариата открылась новая эра также и в развитии русской и
мировой культуры.
В январе 1918 года, через три месяца после установления диктатуры
пролетариата, Ленин заявил с трибуны III Всероссийского съезда Советов:
«Раньше весь человеческий ум, весь его гений творил только для того,
1 Подробнее см. в главах «Пролетарские поэты», «Демьян Бедный», «Серафимович».

56

ЛЕНИН И ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

чтобы дать одним все блага техники и культуры, а других лишить самого
необходимого—просвещения и развития. Теперь же все чудеса техники,
все завоевания культуры станут общенародным достоянием, и отныне
никогда человеческий ум и гений не будут обращены в средства насилия,
в средства эксплуатации» (т. 26, стр. 436).
Октябрь 1917 года открыл возможности для полного расцвета худо­
жественного творчества, для всестороннего развития действительно сво­
бодной, открыто связанной с массами литературы, о которой Ленин про­
рочески писал в 1905 году в статье «Партийная организация и партийная
литература». В 1917 году вступили в действие принципы построения
культуры нового мира, принципы, разработанные Коммунистической пар­
тией в героические годы подготовки пролетарской социалистической
революции. Начался новый период развития русской литературы — период,
литературы советской, с наибольшей полнотой отражающей
лучшие, многовековые чаяния народа.

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА
ЭПОХИ

ГЛАВА I

Журналистика
1
ост революционного движения и обострение классовой борьбы
в России 90—900-х годов живо сказались на процессе развития
русской журналистики.
Условия существования прогрессивной периодической печати
•в эти годы были крайне тяжелы; пресса находилась под бдительной «опе­
кой» цензоров и преследовалась административными органами. Верным
Помощником цензуры являлся Департамент полиции, который нередко
обращал внимание Главного управления по делам печати на «вредную»
деятельность отдельных журналов. Цензурный поход против прогрессивной
журналистики привел к множеству ограничений для прессы. Разрешения
на новые издания выдавались лишь по особым ходатайствам людям, вну­
шавшим доверие своими «благонадежными» взглядами. При выдаче разре­
шений программы изданий часто искусственно сужались. Так, многие жур­
налы не имели права обсуждать текущие вопросы русской и иностранной
жизни. Помимо непосредственного цензурного давления на печать прави­
тельство создало высшую инстанцию — «Совещание четырех министров»,
предоставив ему право временной приостановки или же полного запреще­
ния отдельных органов прессы.
В начале 90-х годов преследованиям цензуры подвергалась преимуще­
ственно народническая печать.
Но уже вскоре значительное распространение нелегальных рабочих
изданий и рост марксистской литературы заставили цензоров переключить
свое «внимание» на этот новый участок журналистики.
«В стране самодержавной, с полным порабощением печати, в эпоху
отчаянной политической реакции, преследовавшей самомалейшие ростки
политического недовольства и протеста, — писал В. И. Ленин, — внезапно
пробивает себе дорогу в подцензурную литературу теория революционного
марксизма, излагаемая эзоповским, но для всех „интересующихся“ понят­
ным языком. Правительство привыкло считать опасной только теорию
(революционного) народовольчества, не замечая, как водится, ее внутренней
эволюции, радуясь всякой направленной против нее критике. Пока прави­
тельство спохватилось, пока тяжеловесная армия цензоров и жандармов ра­
зыскала нового врага и обрушилась на него, — до тех пор прошло немало (на
наш русский счет) времени. А в это время выходили одна задругой маркси­
стские книги, открывались марксистские журналы и газеты, марксистами
становились повально все, марксистам льстили, за марксистами ухаживали,
издатели восторгались необычайно ходким сбытом марксистских книг».1
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 333—334.

60

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Цензура, обеспокоенная пропагандой марксизма в журналах, особенно
яростно негодовала против политически острой оценки марксистами явле­
ний русской действительности, против марксистского анализа процессов
экономической жизни. Так, недопустимость издания «Нового слова», по
мнению Цензурного комитета, определялась разработкой марксистского
учения «не только в абстрактной его форме, но зачастую и в чисто кон­
кретной, на почве событий из русской жизни». Вот почему строгому над­
зору, многочисленным изъятиям и запрещениям особенно часто подвер­
гался отдел «Внутреннее обозрение». Настороженно следила цензура и за
трактовкой вопросов семьи, быта и религии как в публицистике, так
и в отделах художественной литературы. В связи с этим многие журналы
были обвинены в стремлении подорвать общественный строй страны (на­
пример «Начало»). Появление же в органах марксистского направления
большого числа статей о развитии капитализма и рабочем движении вы­
звало резкий протест со стороны охранителей, отметивших необычные
методы работы новых изданий. Цензура неоднократно указывала, что объ­
единение авторов вокруг этих редакций носит уже не литературный, а явно
политический характер и что журналы нередко становятся центрами пар­
тийной работы. Это усилило меры преследования марксистской прессы
со стороны полицейской администрации и цензуры.
В самом лагере журналистики происходила острая политическая
борьба между марксизмом и народничеством, между марксизмом револю­
ционным, с одной стороны, и марксизмом легальным, — с другой, между
передовой демократической прессой и реакционной буржуазно-декадентской
журналистикой.
«Вся история русской революционной мысли за последнюю четверть
века есть история борьбы марксизма с мелкобуржуазным народническим
социализмом», — писал В. И. Ленин.1 Борьба марксистов с народниками
в той или иной мере отразилась во всех крупнейших литературно-обще­
ственных журналах конца XIX—начала XX века, определяя политиче­
скую и литературную позицию каждого из них.
Наряду с выступлениями против народничества революционные
марксисты не менее напряженно вели борьбу за чистоту марксистской тео­
рии, против ее опошления и извращения. Сотрудничество в журналах
легального марксизма было для революционных марксистов лишь формой
использования подцензурной печати для пропаганды идей научного социа­
лизма, для критики и разоблачения либерально-буржуазной сущности
легального марксизма.
Что же касается дальнейшего развития легально-марксистской
печати, то она довольно быстро сомкнулась с общим фронтом буржуазной
журналистики, проделавшей в ту эпоху характерную эволюцию от умерен­
ной оппозиционности до контрреволюционного ренегатства. На страницах
журналов легального марксизма, в печатных органах либеральных поме­
щиков и капиталистов формировалась идеология русской буржуазии, ска­
тившейся после революции 1905—1907 годов в лагерь самодержавной
реакции. Если в буржуазной журналистике 80-х и начала 90-х годов чув­
ствовался характерный для того времени идейный застой, если в пору
подъема общественных настроений, в пору активизации общедемократиче ­
ской борьбы (конец 90-х—начало 900-х годов) часть буржуазной печати
заигрывала с революцией и марксизмом и выступала с умеренной полеми­
кой по адресу охранительной реакционной печати, то в последующие годы
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 9, стр. 408

ЖУРНАЛИСТИКА

61

она пошла на смычку с охранительной прессой, окончательно разоблачив
свою антинародную сущность.
Естественно, что реакционная буржуазия в конечном счете поддержи­
вала полицейский режим в отношении демократической прессы, вкладывая
в общедемократический лозунг свободы печати свое содержание.
«Буржуазия, — писал впоследствии В. И. Ленин, — понимала под
свободой печати свободу издания газет богатыми, захват прессы капитали­
стами, на деле приводивший повсюду во всех странах, не исключая и наи­
более свободных, к продажности прессы».1
Прогрессивная русская журналистика боролась за свободу печати
в демократическом смысле, за освобождение печати от цензурного и поли­
цейского гнета, за приближение печати к народу. В борьбе за демократи­
ческую журналистику, за сплочение вокруг нее прогрессивных писательских
сил большую роль сыграл Горький.
Легальная демократическая печать не могла, однако, отразить под­
линную сущность народных настроений, стать организатором масс в борьбе
против самодержавно-крепостнического режима. «У правительства, „заботя­
щегося“ о рабочих, — писал И. В. Сталин, — прекрасно обстоит дело
с легальными газетами. Целая свора чиновников, называемых цензорами,
приставлена к этим газетам, и они специально следят за ними, прибегая
к красным чернилам и ножницам, если хотя бы через щель прорывается
луч правды. В комитет цензоров летит циркуляр за циркуляром — „ничего
не пропускать относительно рабочих, не публиковать о том или ином собы­
тии, не допускать обсуждения того-то и того-то“ и пр. и пр. В таких усло­
виях, конечно, газета не может быть надлежаще поставлена, и рабочий
тщетно стал бы искать на её страницах, хотя бы меж строк, сведений и
правильной оценки его дела».2
Истинной выразительницей народных настроений могла стать лишь
печать, независимая от цензуры, связанная с самыми передовыми слоями
трудящихся, посвятившая себя пропаганде самых передовых революцион­
ных идей и выполняющая роль организатора и воспитателя масс в освобо­
дительной борьбе.
Такой и являлась в России рабочая печать, распространявшая идеи
революционного марксизма, опиравшаяся на социал-демократическую пар­
тию и ставшая крупнейшим фактором в революционном движении доок­
тябрьских лет. Марксистской рабочей печати, в большинстве своем пере­
шедшей на нелегальное положение и тем самым освободившейся от цен­
зурного гнета, и принадлежит ведущее место в русской журналистике
начала XX века.

2
Марксистская пресса унаследовала лучшие традиции революционнодемократической журналистики и прежде всего ее неразрывную связь
с освободительной борьбой, с развитием передовой демократической мысли,
ее подлинную народность. Марксистская пресса возникла на новом этапе
освободительного движения в России, когда ведущей силой этого движе­
ния стал пролетариат, руководимый идеями научного социализма.
«История рабочей печати в России, — писал В. И. Ленин, — нераз­
рывно связана с историей демократического и социалистического движе­
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 26, стр. 250.
2 И. В. Сталин, Сочинения, т. 1, стр. 5—6.

62

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

ния». И далее: «С 1895—1896 года, со времени знаменитых петербургских
стачек, начинается массовое рабочее движение с участием социал-демокра­
тии. Именно это время есть в собственном смысле слова время появления
рабочей печати в России. Главными произведениями рабочей печати были
тогда бесцензурные листки, большей частью не печатные, а гектографиро­
ванные и посвященные „экономической“ (а также и неэкономической) аги­
тации, т. е. изложению нужд и требований рабочих разных фабрик и от­
раслей промышленности. Разумеется, без самого активного участия передо­
вых рабочих в составлении и распространении такой литературы она суще­
ствовать бы не могла».1
Итак, теснейшая связь с жизнью и борьбой российского пролетариата,
подлинная массовость (при непосредственной опоре на массы в составле­
нии и распространении печатных изданий), «принципиальное освещение
задач рабочего движения с точки зрения марксизма и последовательного*
демократизма»,2 — таковы были определяющие черты революционной рабо­
чей печати. В отличие от буржуазной прессы, прикрывавшейся маской
«беспартийности», марксистская печать открыто выступала от имени рево­
люционной партии рабочего класса. Принцип партийности, сформулирован­
ный в 1905 году В. И. Лениным в статье «Партийная организация и пар­
тийная литература», стал основой ее плодотворного развития, залогом ее
широкого влияния на массы, на рост революционной борьбы. Марксистская
печать была сильна своей правдивостью, страстной защитой интересов ра­
бочего класса и широкой демократии, последовательностью в пропаганде
революционных идей. Она была, при труднейших условиях своего суще­
ствования, самой близкой к народу печатью и неустанно разоблачала дема­
гогию и фарисейство буржуазной печати, ее пресловутый «либерализм», ее
враждебность интересам народа, ее зависимость от денежного мешка.
Марксистская печать вела непримиримую борьбу со всеми проявлениями
оппортунизма в рабочем движении, со всеми попытками ревизии, фальси­
фикации и вульгаризации марксистской теории.
Руководимая большевистской партией и непосредственно вождями
партии — Лениным и Сталиным рабочая революционная печать сплотила
массы трудящихся в борьбе против буржуазно-крепостнического государ­
ства; она организовывала их на штурм старого мира, — ив этом было ее
громадное историческое значение. Победа социалистической революции
в России положила начало развитию свободной революционной печати
рабочего класса и всех трудящихся масс; революция ознаменовала собою
крах всей буржуазно-помещичьей, меньшевистской, эсеровской, «оппози­
ционной», «либеральной», охранительной и прочей враждебной народу
печати.
Большую роль сыграла марксистская пресса также в литературно­
политической борьбе изучаемого нами периода.
Как народническая, так и буржуазная журналистика отводила на своих
страницах заметное место литературной полемике, критике произведений
художественной литературы. В целях привлечения подписчиков, а иногда
и конкуренции друг с другом, буржуазные и народнические журналы
нередко прибегали к публикации сочинений популярных писателей-реали­
стов; ряд известных произведений литературы увидел свет на страницах
этих изданий. Однако линия, которую проводили эти журналы в вопро­
сах литературной политики, далеко не способствовала развитию прогрес­
сивной реалистической литературы. Преимущественный интерес к художе­
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 223, 225—226.
2 Там же, стр. 226.

ЖУРНАЛИСТИКА

631

ственным направлениям антиреалистического характера (то к субъекти­
визму либеральных народников, то к «модернизму» раболепствовавших,
перед Западом писателей и поэтов, то к мистицизму доморощенных дека­
дентов) и проповедуемые ими теории буржуазного эстетизма в борьбе
с великими реалистическими традициями русской литературы определилипозиции большинства буржуазных журналов в литературной борьбе.
С особой резкостью эти антинародные позиции проявились в журналах
декадентских писательских групп (от «Северного вестника» до «Весов» и
«Аполлона»).
Марксистская пресса уделяла освещению вопросов искусства и лите­
ратуры очень большое место. В обсуждении этих вопросов на страницах
печати участвовали ведущие партийные литераторы и публицисты. Ряд.
выдающихся русских писателей активно сотрудничал в марксистских изда­
ниях. Первым из них был Горький. Марксистская литературная критика,,
руководствуясь ленинским принципом партийности литературы, давала
единственно научную и последовательно-революционную трактовку лите­
ратурных явлений. Марксистская пресса энергично боролась против засилия буржуазного эстетизма, против литературного ренегатства, против бур­
жуазного лозунга «беспартийности», за высокую идейность художественной
литературы. Она способствовала утверждению лучших традиций класси­
ческой русской литературы и возникновению литературы нового типа —
литературы социалистического реализма.

Свои истоки марксистская печать берет в литературной деятельности
группы «Освобождение труда». «Литературные произведения этой группы,
печатавшиеся без цензуры за границей, — писал В. И. Ленин, — стали
впервые излагать систематически и со всеми практическими выводами
идеи марксизма, которые, как показал опыт всего мира, одни только выра­
жают правильно сущность рабочего движения и его задачи».1
В самой России были попытки создать нелегальную социал-демокра­
тическую газету для рабочих в 1885 году. В Петербурге было выпущено
два номера этой газеты. Однако отсутствие массового рабочего движения
не давало возможности широко развиться рабочей печати.
Пора ее энергичного роста наступила во второй половине 90-х годов,
в связи с размахом стачечного движения, руководимого социал-демокра­
тами. В эти годы издается большое количество бесцензурных агитационных
листков, значительная часть которых была составлена и выпущена органи­
зованным В. И. Лениным «Союзом борьбы за освобождение рабочего
класса». Появляется ряд нелегальных рабочих газет («Петербургский рабо­
чий листок», 1896—1897; «Вперед», Киев, 1896; «Рабочая газета»,
1897—1898, и др.). На I съезде РСДРП «Рабочая газета» была объяв­
лена центральным органом партии. В эти же годы в Закавказье
И. В. Сталин вел борьбу с оппортунистическим большинством социалдемократической группировки «Месаме-даси» за создание нелегальной
рабочей партии. Руководя пропагандистскими рабочими кружками,
И. В. Сталин писал и выпускал подпольные листовки, налаживал изда­
тельскую деятельность партийных организаций.
К началу 900-х годов назрела уже необходимость создания общепар­
тийной рабочей газеты. ‘ Такой явилась основанная В. И. Лениным
«Искра». В статье «Ленин, как организатор и вождь РКП» И. В. Сталин,
характеризуя ленинский план построения партии, писал:
1 Там же, стр. 225.

^64

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

«Поставить общерусскую политическую газету, как центр стягивания
партийных сил, организовать стойкие партийные кадры на местах, как
„регулярные части« партии, собрать эти кадры воедино через газету и
сплотить их в общерусскую боевую партию с резко обозначенными грани­
цами, с ясной программой, твёрдой тактикой, единой волей, — вот какой
план развил Ленин в своих знаменитых книжках: „Что делать?«, „Шаг
вперёд, два шага назад“... Победа этого плана заложила фундамент той
сплочённой и закалённой коммунистической партии, равной которой не
знает мир».1
Таким образом, создание «Искры» было важнейшей частью ленин­
ского плана организации партии.
Во избежание полицейских преследований и цензуры «Искра» стала
издаваться за границей и тайно пересылаться в Россию. Отдельные номера
газеты перепечатывались в подпольных типографиях (Баку, Кишинев).
11(24) декабря 1900 года вышел первый номер «Искры» с эпиграфом
«Из искры возгорится пламя».
«И действительно, из зажженной Лениным „Искры“ разгорелось
впоследствии пламя великого революционного пожара, которое сожгло
дотла дворянско-помещичью царскую монархию и буржуазную власть».2
Ленин требовал от газеты не только освещения процессов классовой
борьбы, но и глубокой разработки теории социализма. Пропаганда рево­
люционного марксизма и беспощадное разоблачение как русского, так и
международного оппортунизма в области теории и практики революцион­
ного движения стали повседневным делом «Искры». Ленинская «Искра»
неустанно подчеркивала международный характер русской революции и
вела борьбу за гегемонию пролетариата в революционном движении.
«Искра» помогла разбить так называемый «экономизм» и создала
теоретические основы революционного движения русского рабочего класса.
Боевой орган партии живо откликался на факты общественно-полити ­
ческой жизни России. Разоблачая политику насилия и произвола царского
правительства, «Искра» призывала к борьбе с самодержавием и капита­
лизмом. В газете были широко поставлены отделы «Хроника рабочего дви­
жения» и «Письма с фабрик и заводов», составлявшиеся на основе много­
численных корреспонденций. Ставя вопрос о союзе пролетариата с кре­
стьянством, газета придавала большое значение и освещению жизни
деревни.
«Искра» сыграла исключительную роль в деле организации и идей­
ного сплочения революционной рабочей партии. Газета была не только
коллективным пропагандистом и агитатором, но и коллективным органи­
затором масс. Программа партии, выработанная «Искрой», носила боевой
революционный характер. По настоянию Ленина в эту программу был
внесен важнейший пункт о диктатуре пролетариата; в ней были четко
определены гегемония рабочего класса в революции, руководящая роль
партии в рабочем движении.
Велика была и организаторская роль «Искры». Вокруг нее сложилась
прочная организация профессиональных революционеров. Многочисленные
корреспонденты и представители «Искры», действовавшие во многих горо­
дах России, объединили вокруг газеты местные партийные комитеты, со­
здали ядро партии. «Искра» подготовила также созыв II съезда партии:
iß 1902 году был создан организационный комитет для созыва съезда.
1 И. В. Сталин. Сочинения, т. 4, стр. 308—309.
2 История ВКП(б). Краткий курс, стр. 25.

ЖУРНАЛИСТИКА

65

II съезд РСДРП объявил «Искру» своим центральным органом.1 Работа
местных социал-демократических организаций широко освещалась в отделе
газеты «Из партии».
Значительное внимание «Искра» уделяла вопросам культуры и лите­
ратуры.
Следуя указанию В. И. Ленина о том, что газета должна быть трибу­
ной для всенародного обличения царского правительства, «Искра» осве­
щала на своих страницах факты литературно-общественной жизни, кото­
рые свидетельствовали об антинародных корнях политики самодержавия.

wcihckaä < шмаль
ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ
РАБОЧАЯ ÏIAPTU1

. I

1' —

* Ч**» f-яда >*•<•' л-да»
Амы»#
î.
Г?., t
, V-

Заголовок первого номера газеты «Искра». 1900 г.

Уже с первых своих номеров газета завела «мартиролог русской лите­
ратуры» — скорбный перечень преследований, которым подвергалась род­
ная литература и ее выдающиеся деятели со стороны царских властей.
Первыми в этот «мартиролог» попали сообщения об аресте Горького
в Нижнем, о закрытии журнала «Жизнь» и гонениях на Льва Толстого.
Газета давала понять своим читателям, что интересам русской лите­
ратуры глубоко враждебна государственная власть, которая преследует и
угнетает великих писателей-правдолюбцев. «Погляди, — говорилось в тексте
листовки, опубликованном в газете, — сколько лучших сынов твоих томятся
в застенках. Новиков и Радищев, Пушкин и Лермонтов, Герцен и Лавров,
Белинский и Чернышевский, тысячи менее талантливых, но не менее любя­
щих родину, подверглись гонению—„правды ради“. Длинными вереницами
шли лучшие люди науки, а подлая опричнина намечала все новые жертвы.
Но никогда на Руси не обострялась так борьба света и тьмы, как теперь».2
«Искра» доказывала, что рабочим массам закрыт доступ к сокрови­
щам русской литературы, что многие классики изъяты из народных
библиотек и на долю читателя остаются лишь лубочные издания и
«духовно-нравственная» литература.
Газета подводила читателя к выводу, что лишь коренное изменение
политического строя может открыть сокровища русской художественной
литературы рабочему классу. Газета вскрывала процессы классовой борьбы
1 В руках большевиков газета оставалась до 1903 года (последний номер, под­
готовленный большевистской редакцией, — № 52). После этого газета стала органом
меньшевистско-плехановской группы. Оценка двух периодов деятельности «Искры» дана
В. И. Лениным в работе «Шаг вперед, два шага назад» (Сочинения, т. 7, стр. 382).
2 Листовка «Ко всем, кто в правду верует!», распространявшаяся в Харькове
осенью 1900 года, — см.: «Искра», 1900, № 1, декабрь. Аналогичный документ см.
в сборнике «Листовки петербургских большевиков» (т. I, 1939, стр. 19).
5

Ист. русск. лит., X

66

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

в области культуры, разоблачала вредные попытки оторвать вопросы
культуры от задач политической борьбы. С удовлетворением газета писала
о сочувствии передовых русских писателей демократическому движению.1
Кроме постановки этих насущных вопросов литературно-общественной
жизни, «Искра» на своих страницах объясняла сущность творчества ряда
русских писателей, вскрыла смысл борьбы, развернувшейся вокруг Л. Тол­
стого. Стремясь действовать в духе совершенно определенного направле­
ния, т. е. в духе марксистской науки, как предписывал Ленин, газета не
могла не вскрыть существенных противоречий в мировоззрении и твор­
честве ряда писателей. Газета как бы* намечала основные черты того метода
анализа литературных явлений, который получил более полное выражение
в марксистской критике последующих лет.
Появление общерусской партийной газеты вызвало развитие нелегаль­
ной печати местных социал-демократических организаций. В сентябре
1901 года вышел первый номер нелегального органа тифлисских социалдемократов
«Брдзола»
(«Борьба»),
созданного
по
инициативе
И. В. Сталина. Газета печаталась в подпольной типографии в Баку. Всего
вышло четыре номера «Брдзолы» (газета существовала до декабря
1902 года). Определяя задачи газеты, И. В. Сталин в передовой ее пер­
вого номера писал: «. .. грузинская социал-демократическая газета должна
давать ясный ответ на все вопросы, связанные с рабочим движением,
разъяснять принципиальные вопросы, разъяснять теоретически роль рабо­
чего класса в борьбе и озарять светом научного социализма каждое явле­
ние, с которым сталкивается рабочий».2
«Брдзола» вела неустанную борьбу с оппортунизмом, за боевое спло­
чение рабочего класса, за соединение научного социализма с рабочим дви­
жением, за создание политической партии пролетариата.
Задачам революционного сплочения масс отвечали и художественные
произведения, публиковавшиеся в «Брдзоле», — очерки, фельетоны, сти­
хотворения, песни. На страницах «Брдзолы» напечатаны поэтические
произведения, отражавшие нарастание революционного движения в За­
кавказье («Двадцать второе», «Товарищам», «Вступим, братья, на поле
брани»), переводы на грузинский язык «Варшавянки» и «Марсельезы».
Значительный размах приняла литературно-издательская деятельность
большевистской партии в годы первой революции.
Уже с 22 декабря 1904 (4 января 1905 года) под редакцией
В. И. Ленина стала выходить нелегальная, печатавшаяся за границей
газета «Вперед» (издано восемнадцать номеров). В ее редакцию входили
М. С. Ольминский, В. В. Воровский, А. В. Луначарский. Эта газета,
продолжавшая дело ленинской «Искры», сыграла большую роль в сплоче­
нии большевистских сил накануне III съезда РСДРП. На съезде газета
была признана центральным органом партии и переименована в «Проле­
тарий». Газета «Пролетарий» также выходила под редакцией В. И. Ленина
с 14 (27) мая по 12 (25) ноября 1905 года. Всего вышло двадцать шесть
номеров. Обе газеты сыграли заметную роль в подготовке пролетариата
к роли гегемона в революции и в разрешении тактических задач, стоявших
перед социал-демократией в эпоху первой революции.
Вслед за ленинской «Искрой», газеты «Вперед» и «Пролетарий» вели
«мартиролог» русской литературы: с гневом писали они о новом аресте
1 В частности, ряд корреспонденций в «Искре» был посвящен протесту группы
литераторов против полицейского побоища, организованного 4 марта ‘1901 года в Петер­
бурге.
2 И. В. Сталин, Сочинения, т. 1, стр. 9.

ЖУРНАЛИСТИКА

67

Горького, о конфискациях произведений демократической литературы. Они
отмечали факты нелегального распространения сочинений классиков, ука­
зывали на интерес видных зарубежных писателей (Э. Золя, А. Франса
и др.) к революционным событиям, происходившим в России.
«Вперед» и «Пролетарий» уделяли также внимание делу воспитания
литературных кадров партии и вопросу о роли художественной литературы
в пропагандистской работе. «Пролетарий» в сентябре 1905 года опублико­
вал резолюции, принятые на съезде группы литераторов-пропагандистов
при ЦК РСДРП (группа эта была создана на III съезде партии). В ре­
шениях группы говорится о целесообразности использования художествен­
ной литературы в пропагандистских кружках; о необходимости «приступить
возможно скорее к изданию популярного органа», в программе которого,
наряду с другими материалами, «желательны беллетристические прило­
жения».1
В 1903—1905 гг. издавалась газета Кавказского союза РСДРП
«Пролетариатис брдзола» («Борьба пролетариата»), явившаяся преемни­
цей «Брдзолы». Всего вышло двенадцать номеров «Борьбы пролетариата».
В 1904 году, по возвращении из ссылки, газету возглавил И. В. Сталин.
В состав редакции входили также А. Г. Цулукидзе, С. Г. Шаумян и др.
Редакция поддерживала тесную связь с В. И. Лениным и большевистским
заграничным центром. На страницах газеты печатались статьи В. И. Ленина
и воспроизводился материал из газет «Вперед» и «Пролетарий». Ряд
важнейших статей, опубликованных в «Пролетариатис брдзола» (о нацио­
нальном вопросе, о построении пролетарской партии и др.) принадлежит
перу И. В. Сталина.
Революционные события 1905 года остро поставили вопрос о необхо­
димости создания ежедневной легальной большевистской газеты, рассчи­
танной на широкие массы трудящихся. Ввиду невозможности добиться
официального разрешения на издание с социал-демократической програм­
мой, решено было войти в соглашение с поэтом Н. Минским, получившим
в августе 1905 года право издания (без предварительной цензуры) боль­
шой общественно-политической газеты «Новая жизнь».2
В редакционную коллегию входили В. И. Ленин, В. Воровский,
М. Ольминский, П. Румянцев, А. Богданов, Л. Красин, М. Горький;
Н. Минский со своей стороны привлек к участию в газете писателейсимволистов. Договор между Н. Минским и социал-демократами устанав­
ливал, что газета будет вестись в духе марксизма и что статьи всех ее
сотрудников не будут противоречить этому; Минскому был поручен (при
условии совместного редактирования с Горьким) литературный отдел
газеты.
В первом номере «Новой жизни» (27 октября (9) ноября) указыва­
лось, что «газета ставит своей задачей быть выразительницей полити­
ческих и экономических интересов рабочего класса» и что в ней «большое
внимание будет уделено научным, эстетическим и философским во­
просам».
Начатая Н. Минским серия фельетонов «Свободные речи» пре­
кратилась на первом же номере. Официальный редактор успел поме­
1 «Пролетарий», 1905, № 16, 14 (1) сентября. Вопрос об использовании неко­
торых запрещенных книг (беллетристика) в пропагандистской работе ставился и
в «Искре» (см. заметку «О постановке программы в кружках» — «Искра», № 34,
15 февраля).
2 Историю издания см. в статье Л. Красина «Как возникла „Новая жизнь"»
(«Журналист», 1925, № 12, стр. 9—11).

5

68

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

стить в газете лишь несколько разъяснений «по поводу своего сотруд­
ничества» в социал-демократическом издании, в которых пытался говорить
о синтезе «социал-демократизма» и «мистицизма». Фактического участия
в редактировании газеты ни Минский, ни его сторонники не принимали,
причем вскоре Минский был устранен из редакции вовсе, а газета
открыто выступила в качестве партийного органа большевиков. С момента
возвращения В. И. Ленина из эмиграции газета выходила под его непо­
средственным руководством. Двадцать первый номер, вышедший под
лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», сообщал, что газета
принадлежит Российской социал-демократической рабочей партии.
«Новая жизнь» широко показывала революционную борьбу, давала
развернутые оценки текущих событий, разоблачала тактику либераль­
ной буржуазии, освещала вопросы партийной жизни; к одному из
номеров «Новой жизни» была приложена программа социал-демократиче­
ской партии. В «Новой жизни» публиковался ряд статей В. И. Ленина
о задачах и тактике пролетариата в революции. Значительную пропаган­
дистскую роль сыграли также опубликованные газетой «Заметки о мещан­
стве» Горького, получившие высокую оценку Ленина. Статьи Горького
вскрывали реакционную сущность идейного мещанства, многообразно
проявлявшего себя в литературе и общественной жизни.
«Новая жизнь» пользовалась большим успехом, тираж ее достигал
очень большого для тех лет размера — восьмидесяти тысяч экземпляров.
Революционная направленность газеты вызвала многочисленные нападки
реакционной и либеральной прессы, возмущенной политическим отделом
«Новой жизни», революционным пафосом статей Горького, сотрудничеством
в большевистском органе крупных писателей. Преследования цензуры на­
чались сразу же после выхода газеты в свет. Первый номер подвергся
конфискации, а на 27-м номере, за опубликование Манифеста Совета рабо­
чих депутатов, газета была закрыта (вопреки этому запрещению 3 (16) де­
кабря вышел еще один номер).
Среди «облака душевной скуки», заполнявшего, по словам газеты,
всю либеральную прессу 1905 года, «Новая жизнь» выступила с твердой
и решительной позицией в литературных вопросах. Она боролась за осу­
ществление свободы печати, избавление литературы от цензурного гнета,
за прекращение всякого рода насилий над словом (в частности, газета
подробно информировала о преследованиях, которым подвергались сатири­
ческие журналы 1905 года). Борьбу за прогрессивные традиции русской
литературы газета рассматривала как составную часть освободительной
борьбы русского пролетариата.
Крупнейшим событием в идеологической жизни партии и в литера­
турно-политической борьбе тех лет было появление на страницах «Новой
жизни» (в номере от 13 (26) ноября 1905 года) статьи В. И. Ленина
«Партийная организация и партийная литература». В этой статье была
впервые широко поставлена задача организации литературного дела в пар­
тии и выдвинут принцип партийности литературы как важнейший принцип
творчества и как критерий оценки литературных явлений. Разоблачив
буржуазную легенду о «чистом» искусстве, нанеся сокрушительный удар
по анархо-индивидуалистическим представлениям о художественном про­
цессе, В. И. Ленин сформулировал программу борьбы за новую, истинно
свободную литературу.
Решительно разоблачая буржуазно-анархическую проповедь независи­
мости искусства от политики, В. И. Ленин призывал «лицемерно-свобод­
ной, а на деле связанной с буржуазией, литературе противопоставить

ЖУРНАЛИСТИКА

69s

действительно-свободную, открыто связанную с пролетариатом литера­
туру».1
Для марксистской критики, для всей большевистской печати статья
В. И. Ленина сыграла роль программного документа, определившего пути
всего ее дальнейшего развития. Принцип партийности являлся политиче­
ской основой всей деятельности большевистских литераторов и публи­
цистов.
Со дня опубликования статьи В. И. Ленина проблема партийности
литературы, проблема борьбы с теоретиками «чистого искусства», с про­
явлениями буржуазного индивидуализма и барского анархизма в художе­
ственном творчестве становится в марксистской литературной критике
центральной проблемой.
Статья Ленина была горячо поддержана газетами закавказских боль­
шевиков. «Кавказский рабочий листок» подчеркивал, что своей статьей
Ленин указал партии «новую задачу».2
На страницах «Бакинского рабочего» развернулась оживленная поле­
мика с буржуазными толкователями искусства, со сторонниками теории
«внеклассового» характера культуры и литературы (статья С. Спандаряна
«Благородное негодование», направленная против либеральных публици­
стов из газеты «Бакинский листок»).
Уничтожающую характеристику «беспартийности» дал И. В. Сталин
в знаменитой статье «Беспартийные чудаки» (1912). Эта статья основана
на ленинской теории партийности литературы.
Выступления против защитников «чистого искусства» продолжила
«Звезда» в 1912 году и широко развернула «Правда» в 1912—1914 годах.
В период первой революции большевистская печать подверглась
жесточайшим полицейским и цензурным репрессиям. «Новая жизнь» про­
существовала всего полтора месяца.
Столь же недолговременным было существование и других легальных
большевистских газет—«Борьба» (М., 1905), «Волна» (СПб., 1906). Цен­
зура немедленно закрывала большевистские органы, как только они
появлялись. Так, на первом же номере было прекращено издание ежене­
дельной общественно-политической и литературной газеты «Молодая
Россия», вышедшей в Петербурге 4 января 1906 года. Эта газета-журнал,
в подзаголовке которой было указано, что она является органом социалдемократического студенчества, фактически была тесно связана с прекра­
тившейся «Новой жизнью». В газете приняли участие М. Горький,
М. Ольминский, С. Скиталец, Е. Тарасов. Номер был открыт статьей
В. И. Ленина «Рабочая партия и ее задачи при современном положении».
В том же году начал издаваться «научный, литературный и политиче­
ский» еженедельник «Вестник жизни» (СПб., 1906—1907). В нем приняли
участие В. И. Ленин, А. Луначарский, М. Ольминский, В. Воров­
ский. «Вестник жизни» уделил значительное внимание вопросам литера­
туры. В 1907 году в нем был организован литературно-художественный
отдел, в котором приняли участие писатели-знаньевцы. Обещанное сотруд­
ничество Горького не осуществилось, так как журнал был закрыт царским
правительством.
Если еще в годы первой революции социал-демократическая пресса
подвергалась суровым преследованиям, то период столыпинской реакции
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 30.
2 «Кавказский рабочий листок», 1905, № 1, 20 ноября.

70

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

ознаменовался разгромом всей легальной большевистской печати. Партий­
ные литераторы вынуждены были вернуться в подполье, издание партий­
ных органов было перенесено за границу.
За границей издавались нелегально переправлявшиеся в Россию
большевистские газеты «Пролетарий» (1906—1909) и «Социал-демократ»
(1908—1917).
«Пролетарий» был основан после IV («объединительного») съезда
РСДРП, всего вышло пятьдесят номеров газеты. «Пролетарий» факти­
чески был центральным органом большевиков и редактировался
В. И. Лениным. В годы реакции газета сыграла выдающуюся роль
в сохранении и укреплении большевистских организаций.
На протяжении девяти лет выходила в качестве центрального органа
партии газета «Социал-демократ», на страницах которой был напечатан
ряд руководящих статей В. И. Ленина и И. В. Сталина. Внутри редак­
ции, в которую по решению ЦК РСДРП наряду с большевиками вошли и
меньшевики, и польские социал-демократы, В. И. Ленин вел борьбу за
последовательно революционную марксистскую линию, разоблачал меньше­
виков-ликвидаторов. Эта борьба привела к уходу меньшевиков Мартова и
Дана из состава редакции, после чего (с декабря 1911 года) «Социалдемократ» редактировался В. И. Лениным. Газета широко освещала работу
местных партийных организаций в России, в частности в Закавказье.
«Пролетарий» и «Социал-демократ» вели на своих страницах интен­
сивную борьбу с ликвидаторами, троцкистами, отзовистами за сохранение
и укрепление партии. Отстаивая теоретические основы марксистской пар­
тии, они разоблачали философский ревизионизм, богостроительство,
проявления реакции в литературе.
В эти тяжелые годы большевистская печать не ослабила своего вни­
мания к вопросам литературной жизни, освещая их попрежнему в свете
задач освободительного движения. 11 октября 1908 года в «Пролетарии»
появилась первая статья В. И. Ленина о Л. Н. Толстом («Лев Толстой,
как зеркало русской революции»). Газета «Социал-демократ» также
выступала со статьями о русских писателях. В этой газете была опубли­
кована знаменитая ленинская работа 1912 года «Памяти Герцена» и полу­
чившая одобрение Ленина статья Г. В. Плеханова «Карл Маркс и
Лев Толстой».
Большую роль в пропаганде ленинизма, в отстаивании идейной
чистоты партии сыграла большевистская печать Закавказья. Издавались
газеты «Дро» («Время»), «Гудок», «Бакинский пролетарий», «Бакинский
рабочий».
В большевистских изданиях Закавказья среди актуальных проблем
идеологического порядка освещались также вопросы литературы. Большое
внимание здесь было уделено творчеству Л. Н. Толстого, широко пропа­
гандировалось творчество Горького и подчеркивалась неразрывная связь
его с пролетарским революционным движением; в полемике с желто­
кадетской прессой разоблачались приемы буржуазно-обывательской кри­
тики, выдвигалось значение классового принципа в подходе к явлениям
литературы. Наиболее активно по вопросам литературы в закавказской
прессе большевиков выступали С. Шаумян (автор статей «Кое-что
о религии Льва Толстого» и «О Горьком») и С. Спандарян (автор упо­
минавшегося выше памфлета «Благородное негодование» и др.).
Марксистская критика не могла, конечно, не использовать тех скуд­
ных легальных возможностей в области издания толстых журналов, на
которые она могла рассчитывать в условиях царизма. Наиболее ценным

ЖУРНАЛИСТИКА

71

было начатое в декабре 1910 года в Москве издание ежемесячника
«Мысль». Этот философский и «общественно-экономический журнал был
создан В. И. Лениным, который руководил им до последнего номера
(всего вышло пять номеров, с декабря 1910 по апрель 1911 года). В четы­
рех номерах журнала печатались статьи В. И. Ленина. В журнале сотруд­
ничали И. И. Скворцов-Степанов, В. В. Воровский, М. С. Ольминский.
В нем, наряду с философскими и политическими статьями, печатались
также критические статьи и заметки на злободневные литературные темы.
Первый номер журнала открывался большой работой Г. В. Плеханова
«Смешение представлений» (о Л. Н. Толстом), закончившейся печатанием
во второй (январь 1911 года) книге журнала. В последующих номерах
были опубликованы статьи В. Воровского о творчестве Горького и о по­
вести Бунина «Деревня».
Ряд видных деятелей партии выступал со статьями на литературные
темы и в непартийной печати. Так, например, серию статей и заметок во
владикавказской газете «Терек» опубликовал в 1910—1916 годах
С. М. Киров. Основными проблемами, которые выдвигал в них Киров,
была борьба с тлетворным влиянием буржуазного распада (фельетоны
о пьесе М. Арцыбашева «Ревность», об упадочных мещанских драмах
реакционной поры),1 борьба за реализм в литературе, за право народов
России на развитие своих национальных культур (заметка о Коста Хетагурове, рецензии на сборник «Утро гор»). Горячим защитником револю­
ционно-демократических традиций русской литературы выступил Киров
в своей статье «Великий искатель», написанной к столетию со дня
рождения Белинского.
Основная мысль этой статьи состоит в том, что Белинского не могла
удовлетворить ни «пошлая действительность» фихтеанства, ни гегелевская
«разумная действительность», что искание истины привело его к идее
социализма. По ходу изложения этой мысли С. М. Киров, выступая в под­
цензурной газете, передал в завуалированной форме ленинскую характе­
ристику Белинского как предшественника русской социал-демократии.
«Белинский, — писал С. М. Киров, — приобрел огромное воспитательное
значение и стал предтечей современного научного миросозерцания».
Высказанная В. И. Лениным в статье «О „Вехах“» мысль о том, что
деятельность Белинского была вдохновлена возмущением народных масс
крепостническим гнетом, также нашла свое отражение в статье
С. М. Кирова: «Он (Белинский, — Ред.) воплотил в себе весь протест
против окружающей „гнусной действительности“ и все величие своего
гения устремил к отысканию истины.. . От юношеской трагедии „Дмитрий
Калинин“ до предсмертных писем его все проникнуто этим пылким
исканием».2
Почти одновременно с С. М. Кировым в легальной прессе выступал
С. Спандарян. Он опубликовал в тифлисских газетах («Новая речь»,
«Курьер-копейка», «Листок-копейка», 1910—1911) целый ряд статей на
литературные темы, библиографических и театральных рецензий. Боль­
шинство из них было посвящено судьбе классической литературы, критик
горячо обвинял современное буржуазное общество в неуважении к памяти
великих писателей и к их произведениям.
1 «Терек», 1913, 2 ноября; 1913, 3 декабря; 1910, 10 декабря, и др.; об Арцы­
башеве см. также статью С. М. Кирова «Литература и жизнь» («Терек», 1916,
9 июня).
2 «Терек», 1911, № 4032, 29 мая. Статья появилась за подписью «С. Миронов»;
перепечатана в журнале «Красная новь» (1939, № 10—11, стр. 145—147).

72

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Лишь в самом конце 1910 года партия получила возможность нала­
дить издание в Петербурге большой легальной газеты. Это была возникшая
в декабре 1910 года «Звезда». До лета 1911 года она не была выдержан­
ным большевистским органом. Ленин настойчиво работал над превращением
ее в боевой рупор партии. «Социалистический орган должен вести поле­
мику, — писал Ленин, — наше время — время отчаянного разброда и без
полемики не обойтись».1
Со дня основания «Звезды» большое место в ней отводилось выступ­
лениям на литературные темы.
Однако сначала редакция пыталась ввести в практику объекти­
вистские приемы литературной полемики. Появившаяся в первом номере
«Звезды» статья Г. В. Плеханова «Отсюда и досюда» (о Льве Толстом)
была снабжена следующей припиской: «Редакция предполагает посвятить
несколько статей вопросу об общественном значении деятельности Тол­
стого, которая, несомненно, требует разностороннего освещения».2 Этими
строками редакция открывала путь к высказыванию самых разных, в том
числе и противоречащим марксизму, взглядов на писателя, на его худо­
жественное наследство. В. И. Ленин в письме к Горькому от 3 января
1911 года, одобрив статью Плеханова, резко осудил беспринципное редак­
ционное примечание, назвав его «пошлым» и указав, что за него «мы уже
обругали редакцию».3
В дальнейшем газета стала последовательно большевистской. Она
систематически пользовалась указаниями, получаемыми от В. И. Ленина
из-за границы, и публиковала его статьи. Весной 1912 года, во время
пребывания
в
Петербурге,
газетой
непосредственно
руководил
И. В. Сталин, напечатавший в ней ряд руководящих статей («Новая по­
лоса», «Беспартийные чудаки», «Тронулась!...» и др.).
В «Звезде» принял участие целый ряд известных деятелей и литера­
торов партии: В. М. Молотов, А. Елизарова, М. Ольминский, Д. Бедный,
В. Воровский, Н. Полетаев, К. Еремеев, Н. Батурин. Помогал «Звезде»
своим участием в ней Горький, печатавший на страницах газеты свои
«Сказки об Италии». Ленин с благодарностью отмечал это в своих пись­
мах к писателю.
Одним из ведущих литературных критиков был в «Звезде» М. Оль­
минский. Видный большевик-литератор, он еще в 1900 году выступил
в легальной печати с рядом статей на литературные темы (о СалтыковеЩедрине, Чехове и др.). М. Ольминский был членом редакции газеты
«Вперед», затем участвовал почти во всех центральных большевистских
изданиях («Пролетарий», «Новая жизнь», «Вестник жизни» и др.).
В «Звезде» М. Ольминский выступил против ренегатской беллетристики
реакционной поры. Критик показывал, что писатели-декаденты враждебны
интересам народа, что они полностью порывают с реализмом в литературе,
что их «творения» лишены жизненной правды, что для них «даже внешний
вид правдивости — ненужная роскошь».4 М. Ольминский опубликовал
также в «Звезде» ряд заметок о современных писателях. Свою деятель­
ность партийного критика и публициста М. Ольминский продолжил
в «Правде» и в большевистских изданиях 1914—1917 годов.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 18.
2 «Звезда», 1910, № 1, 16 декабря.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 383.
4М. Ольминский. «Беллетрист» В. Винниченко. — «Звезда», 1911, № 25,
11 июня.

ЖУРНАЛИСТИКА

73

М. С. Ольминский.

Разоблачая декадентство и мистицизм буржуазных писателей,
«Звезда» в то же время вела борьбу за демократизацию литературы, за
приближение творчества писателей к интересам народа. «Русский чита­
тель,— говорилось в статье Бонч-Бруевича «Читатель о писателях»,—
давно уже вышел из того состояния, которое так удручало наших
писателей. Это состояние полной разобщенности с писателем, который
тщетно старался разбудить читателя, получить отклик». Напомнив слова
Гл. Успенского: «Где мой читатель?», автор указывает, что деятельность
буржуазных литераторов пришла теперь в полное противоречие с интере­
сами широкой демократии. Газета разоблачала «шумливую плеяду»
беспринципных сочинителей из желтобульварных изданий («Понедельник»,
«Синий журнал» и многие другие), которые «растолкали локтями старого
с „моральными предрассудками“ писателя, чтобы занять видное место
среди базара реакционного безвремения». «Теперь впору читателю возо­
пить,— заканчивает автор: „Где мой писатель? Кто он? Куда делся он?
Неужели весь на Невский ушел?“.1
Естественно, что «Звезда» обратила серьезное внимание на работу
демократических и пролетарских писателей. Горькому была посвящена
напечатанная в «Звезде» статья В. Воровского «Две матери».2
1 «Звезда», 1912, № 25, 3 апреля. Подпись: «Читатель».
2 См. гл. «Воровский».

74

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Газета отводила большое место и проблемам классического насле­
дия — популяризации великих писателей прошлого, выработке научного,
марксистского понимания их творчества. Газета напечатала работу
В. И. Ленина «Л. Н. Толстой и его эпоха» и серию очерков Г. В. Пле­
ханова о Л. Толстом.
«Звезда», пользовавшаяся широким успехом у читателей (тираж от­
дельных ее номеров доходил до пятидесяти-шестидесяти тысяч экземпля­
ров), подготовила почву для организации ежедневной большевистской
газеты «Правда».
«Правда» возникла в дни мощного революционного подъема весной
1912 года. Она была создана по инициативе петербургских рабочих как
массовая легальная газета большевиков. На страницах «Правды» был
помещен ряд руководящих работ В. И. Ленина и И. В. Сталина. Ближай­
шее участие в газете принимали В. М. Молотов, Я. Свердлов, М. Ольмин­
ский, Н. Батурин, Н. Полетаев, К. Еремеев, Д. Бедный. С первых же
номеров газета выступила в роли пропагандиста, агитатора и организатора
масс в революционной борьбе. «Правда» сыграла большую роль в укреп­
лении партийных рядов, она расширяла связи партии с массами, беспо­
щадно боролась с меньшевиками.
«Правда» готовила массы к социалистической революции, она писала
об очередных задачах революционного движения, росте стачечной борьбы,
жизни деревни, организовывала проведение политических кампаний
(выборы в IV Государственную думу, страховая кампания и др.); на ее
страницах была развернута решительная борьба с ликвидаторством, отзо­
визмом и троцкизмом.
«„Правда“ родилась в волнах революционного подъёма в знаменитые
„ленские дни“, — писал И. В. Сталин. — Появление на свет массовой рабо­
чей газеты „Правды“ в эти именно дни знаменовало собой:
«1) ликвидацию периода общей усталости в стране после столыпин­
ской „тишь да гладь“,
«2) мощное пробуждение русского рабочего класса к новой, второй
после 1905 года, революции,
«3) начало завоевания широких масс рабочего класса на сторону боль­
шевиков.
«„Правда“ 1912 года — это закладка фундамента для победы боль­
шевизма в 1917 году».1
«Правда» создала новый тип массовой рабочей газеты. Она объеди­
нила вокруг себя большое число рабочих-корреспондентов. В течение года
в «Правде» появилось 11 114 корреспонденций.
Газета получила очень широкое распространение. Каждый номер про­
читывался десятками рабочих. Деньги на издание газеты собирались
также среди рабочих.
«Правда» беспрерывно подвергалась репрессиям и запрещениям.
С 1912 по 1914 год юна приостанавливалась восемь раз, возобновляясь
каждый раз под новым названием («Рабочая правда», «Северная правда»,
«Правда труда», «За правду», «Пролетарская правда», «Путь правды»,
«Рабочий», «Трудовая правда»). Из вышедших 636 номеров газеты
I90 подверглись репрессиям. В первые дни войны (июль 1914 года) петер­
бургское охранное отделение разгромило редакцию «Трудовой правды» и
арестовало многих ее сотрудников.

1 И. В. Сталин, Сочинения, т. 5, стр. 128.

ЖУРНАЛИСТИКА

75

Заголовки газеты «Правда» в 1912—1914 гг.

Какое значение редакция «Правды» придавала освещению вопросов
литературы и эстетики, видно из официальной программы, на основании
которой было получено право на издание газеты. В этой программе наряду
с другими перечислены следующие постоянные отделы газеты: «Беллетри­
стика и стихотворения», «Фельетоны и библиография», «Научные статьи
по всем отраслям знания», «Театр и музыка», «Художественный отдел»,
«Сатира и юмор».1 Все эти отделы регулярно велись в газете. Вокруг
редакции группировались кадры рабочих писателей, произведения которых
отразили революционные настроения масс. На страницах «Правды» были
опубликованы басни Д. Бедного, получившие высокую оценку В. И. Ленина.
«Разница между „Звездой“ и „Правдой“, — писал И. В. Сталин, —
состояла лишь в том, что аудиторией „Правды“, в отличие от „Звезды“,
служили не передовые рабочие, а широкие массы рабочего класса.
„Правда“ должна была помочь передовым рабочим сплотить вокруг пар­
тийного знамени проснувшиеся к новой борьбе, но политически отсталые
широкие слои русского рабочего класса. Именно поэтому ставила тогда
„Правда“ одной из своих задач выработку литераторов из среды самих
рабочих и вовлечение их в дело руководства газетой».2
1 См. сборник «Большевистская печать в тисках царской цензуры» (Л., 1939,
стр. 56).
2 И. В. Сталин, Сочинения, т. 5, стр. 131.

76

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

По вопросам искусства и литературы в «Правде» за два с половиной
года было опубликовано свыше ста критических заметок и статей.
Пользуясь опытом всех предшествовавших ей большевистских газет и
ориентируясь на запросы массового читателя, «Правда» в популярных
статьях освещала с большевистских позиций важнейшие вопросы литера­
туры, отводя место и классикам, и современным писателям, и фактам теку­
щей литературно-политической борьбы.
Гораздо шире, чем все ее предшественницы, осветила «Правда» отно­
шения пролетариата к традициям классической литературы. В разное
время в газете были напечатаны несколько статей о Щедрине,1 одну из
них (статья М. Ольминского «Культурные люди и нечистая совесть»)
В. И. Ленин в письме, адресованном редакции, назвал «замечательно
удачной».2 В статье на основе высказываний Щедрина разоблачается
лицемерная буржуазная ложь о культуре; этой лжи противопоставлены
классовая солидарность и сознательность пролетариата, которые явятся
основой новой, истинной культурности и культуры. Ленин указывал, что
в статье этой «чрезвычайно кстати взята тема и разработана в краткой,
но ясной форме превосходно».3 Именно в связи с этой статьей В. И. Ленин
выдвигал требование «от времени до времени вспоминать, цитировать и
растолковывать в „Правде“ Щедрина и других писателей „старой“ народ­
нической демократии».4
Горячо откликнулась газета на столетие со дня рождения Т. Г. Шевченко. Празднование юбилея было запрещено царским правительством.
Это запрещение вызвало сильное негодование общественности. В день юби­
лея «Правда» опубликовала статью В. М. Молотова «Памяти Т. Г. Шев­
ченко».5 Назвав Шевченко великим поэтом, борцом за счастье народа,
В. М. Молотов с возмущением писал о насилии правительства над наро­
дом, для которого юбилей поэта является национальным праздником.
Статья, в которой обрисована мучительная жизнь Тараса Шевченко,
обращает внимание читателя на народные истоки творчества поэта, на его
ненависть к крепостному праву:
«Проживши всю свою жизнь сначала под гнетом крепостных цепей,
потом под гнетом солдатчины крепостных времен, Тарас Шевченко, этот
разносторонний, могучий талант, на многие годы лишенный возможности
проявляться, все-таки не потерял веры в жизнь и жажды действия. . .
«И злая доля была ему отмерена полной мерой, что еще более дает
великому малорусскому поэту право на вечную славу и добрую память
потомков, за благо и счастье которых он всю свою жизнь боролся».
Литературные юбилеи служили газете не только поводом для популя­
ризации классиков и марксистской оценки их творчества. Юбилеи рас­
сматривались газетой как события политического и общекультурного зна­
чения, на основе которых газета ставила жгучие вопросы современности.
«Правда» широко пропагандировала ленинский принцип партийности
литературы.
«Даже те из поэтов, — читаем мы в „Правде“, — которые создают
фантастические грезы или рисуют сказочные дали незнакомых стран, не
1 «Правда». 1912, № 180, 29 ноября; №№ 192 и 203, 13 и 25 декабря;
«Северная правда», 1913, № 1, 1 августа.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 31.
3 Там же.
4 Там же, стр. 31—32.
0 «Путь правды», 1914, № 21, 25 февраля. Статья подписана инициалами
«В. М.»; авторство В. М. Молотова установлено в книге С. М. Ковалева «Большевист­
ская „Правда“ 1912—1914 гг.» (М., 1941).

ЖУРНАЛИСТИКА

77

могут оторваться от действительности. Их грезы всегда отображают пси­
хологию и идеалы того или иного класса, той или иной социальной
группы. Так, например, декаденты в своих произведениях отражают психо­
логию умирающей буржуазии».
В связи с этим газета утверждала, что творчество каждого художника
несет в себе определенную политическую тенденцию.
«Нам говорят, что, поступая подобным образом (т. е. негодуя против
враждебных явлений, — Ред.), пролетарский художник неизбежно создает
одни лишь тенденциозные картины действительности. Но на это можно
ответить, что столь же тенденциозны и произведения буржуазных худож­
ников. Последние, правда, не протестуют и не зовут к борьбе. Но по
существу они так же тенденциозны, ибо в своих произведениях всегда
проводят свои определенные суждения. В лучшем случае эти художники
плачут, либо же с глубокомысленным видом ноют. Таковыми являются
многие из декадентов. Католические стихи Поля Верлэна, своеобразная
философия Эдгара По, туманные ламентации Андрея Белого — несомнен­
ная публицистика, окрашивающая определенной тенденцией их произве­
дения.
«Поэтому и пролетарских художников нужно считать „тенденциоз­
ными“ ровно столько же, сколько буржуазных.
«Содержание же пролетарского творчества неизмеримо сложнее и бо­
гаче буржуазного. Оно может и должно захватить всю подлинную, реаль­
ную жизнь современного общества».1
Последними строками «Правда» подчеркивает, что принцип партий­
ности, выдвигаемый нашей эстетикой, открывает художнику путь к глубо­
кому познанию жизни, к тому правдивому и всестороннему изображению
действительности, которое недоступно для буржуазного художника, ибо его
тенденциозность способна только извратить истинную картину жизни.
Принцип партийности, таким образом, утверждает наших писателей на
позициях художественного реализма, в то время как тенденциозность бур­
жуазного писателя или поэта ведет его в болото мистики и декадентства.
Газета дала гневную отповедь буржуазному критику Горнфельду,
выступившему с апологией «Бесов» Достоевского. Горнфельд писал, что
«политические и полемические наросты на могучем теле художественного
творения» преходящи и не имеют значения. «Правда» 2 не отделяла поли­
тического от эстетического в творчестве художника и потому заклеймила
«Бесы» как выражение реакционности и в образах, и в идеях.
Большой размах приняла в «Правде» борьба партии со всякого рода
извращениями в области идеологии и эстетики, в частности с литературой
ликвидаторов, с рецидивами богостроительства и т. д. Об этом свидетель­
ствуют большая статья М. Ольминского «По поводу одного рассказа»
(разоблачающая антихудожественный рассказ Н. Тасина «Гришка —
социал-демократ», в котором проповедовалась гнилая ликвидаторская
идейка), рецензии на роман А. Бибика «К широкой дороге», на переизда­
ние брошюр А. Богданова, А. Луначарского и др.3
Наконец, широкую полемику развернула газета против попыток бур­
жуазных теоретиков протащить мистику, идеализм, мракобесие под флагом
«чистого искусства»: «...рабочие должны учиться понимать те, далеко не
1 «Рабочий», 1914, № 8, 23 июня (статья «Сборник пролетарских писателей»).
2 «За правду», 1913, № 3, 4 октября.
3 «Правда труда», 1913, № 6, 17 сентября; «Путь правды», 1914, 9 марта;
«Трудовая правда», 1914, 29 июня.

78

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

благородные вожделения, которые обычно кроются под пышными фразами
о святости искусства и о чистом искусстве».1
М. Ольминский в статьях «По поводу одного рассказа» и «Искус­
ство» писал, что в своем предательстве интересов народа буржуазная
интеллигенция ищет «мостики и прикрасы, чтобы и самое предательство
было как бы не предательством, а служением чему-то высокому. Таким
мостиком
или прикрасой, — продолжает критик, — издавна являлась
в истории теория чистого искусства, искусства для искусства. По этой
теории на первом плане должно быть не содержание, а форма». М. Оль­
минский заканчивал статью словами о том, что «лозунг чистого искусства
обычно является лишь прикрытием для рыцарей мракобесия, реакции и
предательства.2
Критикуя теоретиков безидейности и аполитизма в искусстве, «Прав­
да» продолжила ленинское разоблачение «литераторов-сверхчеловеков».
Противопоставляя декадентству художественный реализм, марксистская
критика внимательно следила за литературной борьбой своего времени,
поддерживая те силы в литературе, которые не поддавались влиянию бур­
жуазного распада. «Правда» заботливо отмечала каждое произведение
литературы, в котором сказывалась верность традиции реализма.
С наступлением новой волны рабочего движения, с оживлением обще­
ственной жизни усилился кризис декадентства и все более прочные
позиции в литературе завоевывали писатели-реалисты. Процесс этот был
отмечен в программной статье «Правды», опубликованной 26 января
1914 года. Статья называлась «Возрождение реализма» и начиналась так:
«В нашей художественной литературе ныне замечается некоторый
уклон в сторону реализма. Писателей, изображающих „грубую жизнь“,
теперь гораздо больше, чем было в недавние годы. М. Горький,
гр. А. Толстой, Бунин, Шмелев и др. рисуют в своих произведениях не
„сказочные дали“, не таинственных „таитян",—а подлинную русскую
жизнь со всеми ее ужасами, повседневной обыденщиной. Даже СергеевЦенский, один из бывших и несомненно наиболее талантливых русских
декадентов — ныне определенно идет к реализму. Своеобразным жизне­
радостным мироощущением проникнуты все его последние произведения».
Далее в этой статье процесс возрождения реализма прямо связывается
с наступлением нового этапа революционной борьбы.
«Излишне доказывать, что общественный сдвиг является в большой
мере результатом подъема рабочего движения. Пролетариат — единствен­
ный класс в русском обществе, который вновь выдвинул жизненные задачи
и цели. ..
«И вот, именно теперь художники-реалисты приобрели и приобретают
большое общественное значение».
Наиболее ярким представителем реализма в литературе «Правда» счи­
тала Горького. Великому пролетарскому писателю, мужественно отстаивав­
шему традиции народности и реализма в литературе и возглавившему все
прогрессивные силы русской литературы, «Правда», равно как и другие
большевистские газеты, уделяла исключительное внимание.
В своем отношении к Горькому большевистская печать ориентиро­
валась на оценку, данную ему В. И. Лениным. Имя Горького и его твор­
чество рассматривалось ею в прямой связи с развитием пролетарского
революционного движения в России.
1 «За правду», 1913, № 3, 4 октября.
2 «Правда труда», 1913. № 6, 17 сентября; статью М. Ольминского «Искусство»
см. в газете «За правду» (1913, № 6, 10 октября).

ЖУРНАЛИСТИКА

79

Марксистская критика проводила мысль, принципиальное значение
которой было исключительно велико, — мысль о том, что творчество
Горького не только возрождает реализм в русской литературе, но и кладет
начало новой эпохе в литературном развитии, связанной с пропагандой
идеи социализма.
Знаменательна в этом отношении рецензия на «Сказки об Италии»,
появившаяся в «Правде». Рецензия эта подчеркивает, что «в своих сказ­
ках Горький очень часто является проповедником новой правды... Он
как бы рисует или пытается начертить некоторые особенности психики
„новых людей“, борющихся в современном обществе за новую правду».1
Внимание, которое оказывал Горький творчеству пролетарских писа­
телей, находило на страницах большевистской печати живую поддержку.
Об этом свидетельствует обширная статья в «Правде», посвященная сбор­
нику пролетарских писателей, который был подготовлен к печати Горьким.2
Большевистская «Правда» дала образец участия политической газеты в
литературно-общественной жизни страны. Литературная критика на стра­
ницах газеты была насыщена живой злободневностью, острой большевист­
ской партийностью. Традиции ленинской «Искры», связывавшей вопросы
литературы с задачами освободительной борьбы и дававшей явлениям лите­
ратуры марксистское истолкование, традиции, продолженные большевист­
скими газетами 1905—1912 годов, нашли свое полное выражение в «Правде».
С «Правдой» был теснейшим образом связан большевистский легаль­
ный ежемесячный журнал «Просвещение». Он возник в Петербурге вместо
закрытого в 1911 году марксистского журнала «Мысль». Журнал ставил
своей задачей разработку теоретических вопросов марксизма, освещение
злободневных вопросов, выдвигаемых современной политической, экономи­
ческой и общественной жизнью России. Борьба с ликвидаторством, осве­
щение вопросов рабочего движения России и Запада, рост стачечной
борьбы, страховая кампания, выборы в IV Государственную думу,—вот
основные темы журнала. На его страницах появился ряд статей
В. И. Ленина («Три источника и три составных части марксизма»,
«Веховцы и национализм» и др.).
В. И. Ленин руководил работой журнала и поддерживал регулярную
переписку с членами редакционной коллегии, находившимися в России
(М. Савельев, М. Ольминский, А. Елизарова). В № 3—5 «Просвещения»
за 1913 год был опубликован труд И. В. Сталина «Национальный вопрос
и социал-демократия» (позднейшее название—«Марксизм и национальный
вопрос»), сыгравший выдающуюся роль в развитии марксистского учения
о национальном вопросе.
В 1913 году журнал расширил свою программу, введя художественный
и критический отделы, руководство которыми было поручено Горькому.
Писатель привлек в «Просвещение» молодых авторов. Активно сотрудни­
чал в журнале Д. Бедный. Во второй половине февраля 1913 года
В. И. Ленин писал Горькому о задачах литературного отдела: «Читатель
новый, пролетарский, — сделаем журнал дешевым, — беллетристику станете
Вы пускать только демократическую без нытья, без ренегатства».3 Первый
номер расширенного журнала открылся очерком Горького «Вездесущее» —
художественной зарисовкой пропаганды социализма, который распростра­
няется «везде: на Гаити, в Глазгоу, Буэнос-Айрэсе — везде! Как это
солнце. ..».
1 «Путь правды», 1914, № 20, 23 февраля.
2 «Рабочий», 1914, № 8, 23 июня.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 57.

80

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Цензура всячески преследовала «Просвещение» и накануне первой
империалистической войны закрыла его. Издание журнала, как и газеты
«Правда», было возобновлено лишь в 1917 году.
В тяжелых условиях оказалась печать большевиков в годы первой
мировой войны. Легальные газеты были разгромлены, деятели партии и ее
литературные кадры подвергнуты репрессиям. В этих условиях снова
большое значение приобретала нелегальная партийная печать.
Центральный орган большевистской партии «Социал-демократ»
(1914—1917), издание которого было возобновлено за границей по ини­
циативе и под редакцией В. И. Ленина, посвятил свои страницы борьбе
за превращение империалистической войны в войну гражданскую, за под­
готовку и проведение социалистической революции. В газете разрабаты­
вались основные проблемы марксистско-ленинской теории, разоблачались
враждебные марксизму течения, освещалась тактика большевистской пар­
тии по вопросам войны, мира и революции, «Социал-демократ» сыграл
немалую роль и в международном рабочем движении. Статьи Ленина
вскрыли причины краха II Интернационала и поставили вопрос об орга­
низации Коммунистического Интернационала.
Нелегальные большевистские журналы, газеты и листовки, издавав­
шиеся местными организациями партии, также неустанно разоблачали
империалистический характер войны и готовили массы к превращению ее
в войну гражданскую («Пролетарский голос», Петроград, 1915—1916;
«Наша газета», Саратов, 1915, и др.).
В целях пропаганды большевики широко использовали легальные
профессиональные и кооперативные журналы. Так, «Вопросы страхования»
(СПб., 1913—1918) уделяли значительное место общественно-политиче­
ским вопросам. В феврале 1915 года, после вынужденного шестимесячного
перерыва, журнал возобновил выход в свет, занимая в важнейших вопро­
сах политической жизни последовательно революционные позиции. В нем
была опубликована статья В. И. Ленина «О германском и не германском
шовинизме», разоблачающая предательство социал-шовинистов. «Пусть
„Вопросы Страхования“ приложат все усилия и старания и к делу идейного
страхования рабочего класса нашей страны от глубоко развращающей, антипролетарской и в корне противоречащей принципам международности про­
поведи гг. Потресовых, Левицких и Плехановых», — писал 12 марта 1916 года
в письме в редакцию журнала И. В. Сталин вместе с группой товарищей.1
Несмотря на крайне ограниченные возможности, большевистские
издания в годы войны выступали и по вопросам литературы, освещая
наиболее актуальные вопросы литературно-политической жизни. Такими
были прежде всего вопросы понимания войны и отношения к ней писателей
и поэтов. Большевистская партия разоблачала империалистический харак­
тер войны и требовала того же от передовых художников слова. Больше­
вистская критика обрушилась на песнопевцев войны, пошедших в услуже­
ние к империалистической буржуазии.
Из
передовых современных писателей марксистская критика наи­
большее внимание уделила Горькому. Она отмечала значение его твор­
чества для пролетариата, деятельность писателя по сплочению молодых
сил пролетарской литературы, борьбу писателя против империалистической
войны.2
1 Большевистская печать. Сборник материалов. М., 1940, стр. 205.
2 Статья «Горькое детство» в журнале «Вопросы страхования» (1915, № 8),
заметка в «Заре Поволжья» (1914, № 1) и др.

81

ЖУРНАЛИСТИКА

После февральской револю­
ции в России возобновилось
издание целого ряда больше­
вистских газет и прежде всего
газеты «Правда», ставшей цен­
тральным органом партии. Га­
зета начала выходить 5 марта
1917 года, но на нее вскоре
обрушилась волна администра­
тивных репрессий со стороны
Временного правительства. В
этой обстановке «Правда» (а за
нею и орган Московского коми­
тета партии «Социал-демократ»
и ряд провинциальных больше­
вистских газет: «Бакинский ра­
бочий», «Уральский рабочий»,
харьковский «Пролетарий», мин­
Январьская «Звезда»), а также воен­
ные газеты большевиков («Сол­
датская
правда»,
«Окопная
правда») неустанно вели ра­
боту по подготовке и проведе­
нию социалистической револю­
ции.
СПБ. 1913 гол.
Газеты эти пропагандиро­
вали апрельские тезисы Ленина
и решения апрельской конфе­
ренции партии, боролись за
Обложка журнала «Просвещение». 1913 г., № 1.
ленинский стратегический план
революционного наступления, за
осуществление ленинской тактики революционной борьбы. Они разобла­
чали контрреволюционную и милитаристскую политику Временного прави­
тельства, показывали роль меньшевиков и эсеров как пособников бур­
жуазно-помещичьей контрреволюции.
Объявленная Временным правительством «свобода слова» на деле
означала лишь свободу для буржуазии и ее агентов. В их руках были не
только типографии и фабрики бумаги, но и средства подавления и террора.
Вскоре началось наступление буржуазно-соглашательской коалиции на
большевистскую прессу.
5 июля была разгромлена редакция «Правды» и закрыты другие
большевистские газеты. Но преследования правительства и пятикратное
закрытие «Правды», выходившей под измененными заглавиями («Листок
Правды», «Рабочий и солдат», «Пролетарий», «Рабочий», «Рабочий
путь»), не смогли уничтожить большевистскую прессу. Центральный орган
партии продолжал выходить, сплачивая рабочие массы и руководимых ими
крестьян и солдат вокруг революционных лозунгов большевиков. Работой
«Правды» руководили непосредственно В. И. Ленин и И. В. Сталин.
Освещение вопросов печати и литературы на страницах больше­
вистских газет и журналов было в этот период целиком подчинено зада­
чам подготовки социалистической революции. Разоблачение либерально­
кадетской «беллетристики» и сопиал-соглашательских проповедей, борьба
с буржуазной приспособленческой фальшью в искусстве, пропаганда той

„ПРОСВЪЩЕН1Е“
Ежемесячный журналъ.

№ I.

iïtlO

6

Ист. русск. лит., X

82

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

новой культуры, которую создаст пролетариат после свержения эксплуата­
торских классов, — таков был круг вопросов, находивших освещение
в большевистской печати.
«Пролетариат — этот титан всех революций и строитель светлого бу­
дущего,— писала «Правда» 7 мая 1917 года, — должен иметь свое мощное
искусство, своих поэтов и художников. Полного расцвета пролетарское
искусство достигнет, конечно, только в социалистическом строе». Газета
призывала писателей, поэтов и художников сплотиться для решения задач,
выдвинутых ходом самой революции. Газета вдохновляла преданную
народу писательскую интеллигенцию на активную творческую поддержку
борющихся и побеждающих масс.
Марксистская пресса в России на протяжении всего своего существо­
вания вела непримиримую борьбу с печатью буржуазных партий. Она
разоблачала либеральную демагогию народников и фарисейские проповеди
кадетских изданий, систематически вскрывала антинародную сущность
социал-соглашательской прессы и одновременно решала на своих страни­
цах важнейшие проблемы культуры и литературы, выполняя роль истин­
ной выразительницы интересов всех передовых слоев русского общества.
Марксистская пресса в России, продолжившая на новой основе лучшие
традиции революционно-демократической журналистики и вольной гра­
жданской печати, занявшая передовые позиции в борьбе за социализм,
составила одну из самых ярких страниц в истории русской журналистики.

3
Марксистская печать росла и развивалась в обстановке непрерывной
идейной борьбы с печатью буржуазно-дворянского лагеря, располагавшей
исключительно широкими возможностями для деятельности и насчитываюшей большое количество изданий.
Уже на первых этапах своего существования марксистской прессе при­
шлось вести борьбу не только с реакционно-охранительными изданиями,
разоблачая их прислужничество перед правительством, но и с журналисти­
кой народников, которые были злейшими врагами марксизма.
Ожесточенная полемика велась также с печатью буржуазных либера­
лов, которые «рядились» под марксизм, но по существу были также вра­
гами марксизма, грубо извращали его и выхолащивали его революционное
содержание.
Среди народнических изданий наибольшим влиянием и распростране­
нием пользовался основанный в 1880 году журнал «Русское богатство».
Журнал этот с 1895 до 1904 года возглавлял Н. К. Михайловский,
в 1896 году в качестве соредактора был привлечен В. Г. Короленко, про­
должавший участвовать в редактировании журнала вплоть до его прекра­
щения в 1918 году.1
«Русское богатство» стало цитаделью народников, использовавших
основные отделы журнала для нападок на марксизм. В работе «Что такое
„друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?»
В. И. Ленин, говоря об опошлении идей революционного народничества и
о превращении его в мещанский оппортунизм, указывал в качестве при­
мера на журнал «Русское богатство».2
1 В январе—апреле 1906 года журнал выходил под измененными заглавиями
(«Современные записки» и «Современность»), а в 1914—1917 годах взамен его изда­
вался журнал «Русские записки».
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 255—256.

ЖУРНАЛИСТИКА

83

Публицисты этого журнала, нападая на марксизм, обычно излагали
его в искаженном виде. Михайловский в своих фельетонах, публиковав­
шихся под общим заглавием «Литература и жизнь», пытался представить
марксистов как защитников капитализма.
«Деятельность „Русского Богатства«, — писал Ленин, — принимает по
отношению к нам все более и более вызывающий характер. В своем стрем­
лении парализовать распространение в обществе социал-демократических
идей журнал дошел до прямого обвинения нас в равнодушии к интересам
пролетариата и в настаивании на разорении масс. Смеем думать, что
такими приемами журнал только вредит себе и подготовляет нашу победу.
Однако, не следует забывать, что клеветники располагают всеми материаль­
ными средствами для самой широкой пропаганды своих клевет. В их рас­
поряжении несколько тысяч экземпляров журнала, к их услугам читальни
и библиотеки“.1
В вопросах политики особое место в журнале занимал В. Г. Коро­
ленко. Не приемля марксизм в его основной сущности, Короленко все же
не относился к нему враждебно. Так, статья «О сложности жизни» (1899),
в которой писатель затрагивал вопросы, выдвинутые марксистами, резко
отличалась по тону от статей Н. Михайловского. Прогрессивно-демократи­
ческие настроения Короленко выразились и в привлечении к участию
в журнале ряда видных русских писателей, произведения которых гово­
рили о росте русского капитализма и крушении идеалов народничества.
В журнале были напечатаны: «Молох» А. Куприна, «Без дороги» В. Вере­
саева, «Челкаш» М. Горького. Однако социально-экономические воззрения
журнала, выраженные в его публицистическом отделе, столь ярко свиде­
тельствовали об идейном вырождении народничества, что молодые писатели
быстро покинули журнал.
Блестящая победа, одержанная революционным марксизмом над народ­
ническими взглядами, быстро отразилась на судьбе журнала. В начале
900-х годов он утратил значительную часть своего влияния на русскую
интеллигенцию, быстро захирел и поблек. Давая характеристику журнала
в последующий период, В. И. Ленин писал:
«Михайловский очень долго, свыше десятка лет, был главой и душой
группы литераторов „Русского Богатства«. Что же вышло из этой группы
в великие 1905—1907 годы?
«Вышли первые ликвидаторы среди демократии! . ., вышли первые
ликвидаторы, которые осенью 1906 года объявили „открытую партию“,
отреклись от „подполья“ и от его лозунгов, — за 2—3 года раньше, чем
наши, марксистские, ликвидаторы».2
О позиции «Русского богатства», о направлении журнала в годы реак­
ции В. И. Ленин писал Горькому в 1910 году: «Есть направление
у „Русского Богатства11 — народническое, нарсднически-кадетское, но на­
правление, десятки лет держащее свою линию».3
Противником марксизма выступил и старейший либерально-буржуаз­
ный журнал «Вестник Европы» (СПб., 1866—1917), редактировавшийся
М. Стасюлевичем. Основную полемику с марксизмом вел в нем Л. Слоним­
ский.
В своей политической программе, не превышавшей требований умерен­
ной конституции западноевропейского образца, в предпочтении, оказывае­
мом переводной беллетристике, и в предоставлении широкой трибуны ком­
1 Там же, стр. 185—186.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 101, 102.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 380.
6*

84

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

паративистским взглядам А. Веселовского журнал выразил объективист­
ское отношение академической интеллигенции к буржуазной культуре
Запада. Смена редакции в 1909 и 1913 годах характера «Вестника
Европы» не изменила.
Соглашательскую позицию по отношению к марксизму пытался вна­
чале занять московский журнал «Русская мысль». В 1884 году он объеди­
нил вокруг себя сотрудников «Отечественных записок» — Гл. Успенского,
Н. Михайловского, Н. Златовратского, С. Южакова и других.
В 1885 году во главе «Русской мысли» стал публицист и критик
В. Гольцев. Вскоре журнал сделался одним из самых видных органов либе­
рального направления. Редакция уделяла большое внимание и общественнополитическому отделу, и художественной литературе, и обширным критико­
библиографическим обозрениям новых книг и журналов. В каждом номере
«Русской мысли» давался также обзор современного искусства. На стра­
ницах журнала печатались произведения А. Чехова, Д. Мамина-Сибиряка,
В. Короленко, К. Станюковича и писателей старшего поколения — Н. Лес­
кова и Д. Григоровича.
В публицистическом отделе в 80-е годы большим успехом пользова­
лись «Очерки русской жизни» Н. Шелгунова. В 90-е годы их заменили
«Провинциальное обозрение» И. Иванюкова и «Картинки современных
нравов» К. Станюковича.
Стремясь занять в борьбе марксизма с народничеством примиренче­
скую позицию, «Русская мысль» порой печатала статьи представителей
обоих лагерей. Так, в 1896 году в «Русской мысли» в ответ на выступле­
ния ее основных сотрудников В. Гольцева и Л. Оболенского была поме­
щена статья Г. Плеханова («Несколько слов в защиту экономического
материализма» ).
В статье 1897 года «К характеристике экономического романтизма»
В. И. Ленин отметил, что в своей полемике с марксистами «Русская мысль»
излагает «вполне точно суть враждебной народничеству точки зрения»,1
не извращая ее, как это делали публицисты «Русского богатства».
То же явление наблюдалось и в литературном отделе журнала. Про­
изведения народнической окраски печатались в нем рядом с произведе­
ниями, направленными против народнического восприятия деревни. Опу­
бликованная в журнале повесть Чехова «Мужики» возбудила литератур­
ные споры между народниками и марксистами.
Значение одного из влиятельных журналов либеральной интеллиген­
ции «Русская мысль» сохраняла до начала 900-х годов. В годы нарастания
революционного движения умеренный конституционализм Гольцева значи­
тельно снизил оппозиционный тон журнала и подготовил его превращение
в воинствующий орган кадетов (1905 год).
Для пропаганды марксизма, для развернутой борьбы с народничест­
вом и разработки вопросов экономического и политического развития Рос­
сии марксистам необходим был собственный боевой орган печати.
Однако получить официальное разрешение на издание такого журнала
было в те годы невозможно. В связи с этим революционные марксисты
решили использовать для своих выступлений уже существующую легаль­
ную печать и стали сотрудничать в органах «легального марксизма», орга­
низованных на основе уже разрешенных цензурой журналов. В этих жур­
налах марксисты показали живой пример использования легальных возмож­
ностей для пропаганды идеологии революционного пролетариата.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 202.

ЖУРНАЛИСТИКА

85

Существовавший с 1894 года журнал крайне умеренного направления
«Новое слово» в 1897 году стал первым органом легального марксизма,
возглавленным редакцией в составе П. Струве, М. Туган-Б ар айовского,
А. Калмыковой и В. Поссе.
Несмотря на довольно пестрый состав авторов, журнал «Новое слово»
развернул на своих страницах критику народничества, что и сделало воз­
можным участие в нем В. И. Ленина. На страницах журнала были опу­
бликованы статьи В. И. Ленина «К характеристике экономического роман­
тизма» и Г. Плеханова «Судьбы русской критики».
В «Новом слове» публиковались статьи о неизбежности капиталисти­
ческого пути развития России, о рабочем движении в России и на Западе,
о проникновении капитализма в деревню и разложении общинного земле­
владения. Широко велась полемика с публицистами «Русского богатства»
и «Вестника Европы». Критика народнической социологии велась и в лите­
ратурно-художественном отделе журнала (повесть Е. Чирикова «Инва­
лиды», очерк «Обыкновенное деревенское» В. Брусянина и др.).
Борьбе с народничеством в литературе были также посвящены поле­
мические статьи Засулич о «Трудном времени» Слепцова и романе П. Бо­
борыкина «По другому». Значительна была в критической борьбе 90-х го­
дов и роль полемики, развернувшейся на страницах «Нового слова» по
поводу «Мужиков» Чехова. Статьи «Нового слова» с высокой оценкой этой
повести вызвали возмущенные протесты Н. Михайловского, хотя критика
народничества в этих статьях не отличалась последовательностью и
остротой.
Цензура зорко следила за деятельностью нового журнала, направив
свои главные удары преимущественно против сотрудничавших в нем рево­
люционных марксистов. Первая же мартовская книжка журнала подверг­
лась репрессиям. Помимо публицистических статей, внимание цензоров
привлек рассказ Горького «Коновалов», в котором были обнаружены мно­
гие места «социалистического и резко возбудительного пошиба». «Новое
слово» поступило к подписчикам лишь после удаления «особо опасных»
мест на восемнадцати страницах журнала, таким образом рассказ Горького
увидел свет в искажением цензурой виде.
«В редкой из статей журнала нет упоминания или цитирования зна­
менитого автора „Капитала«, Маркса», — доносил цензор Елагин, обращая
внимание цензурного комитета на статьи К. Т-на (В. И. Ленина).
В подробном докладе о ноябрьской книге цензор дал весьма резкую
характеристику журнала, детально рассмотрев весь материал книги вплоть
до литературного отдела («Бывшие люди» Горького, «В одиночку» Вере­
саева и др.).
10 декабря 1897 года по постановлению Совещания четырех министров
издание «Нового слова» было прекращено.
Перед сотрудниками журнала встал вопрос о приобретении нового
органа. Главным управлением по делам печати вскоре было разрешено
издание без предварительной цензуры ежемесячника литературы, науки и
политики «Начало», под редакцией М. Туган-Барановского, П. Струве и
А. Калмыковой. Но такое разрешение было дано с провокационной целью.
В числе пайщиков «Начала» был агент охранки, в задачу которого вхо­
дило сообщать о деятельности сотрудников журнала.
Как и большинство журналов 90-х годов, «Начало» не имело особо
выделенного социально-политического отдела, хотя вопросы экономики и
общественной жизни занимали в нем преобладающее место. Им были
посвящены статьи, чередующиеся с художественными произведениями,

86

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

а также отделы: «Внутреннее обозрение», «Журнальные заметки» и
«Библиография».
В русской журналистике конца XIX века «Начало» заняло ту же
позицию противника народничества, что и «Новое слово», но в «Начале»
особенно явственно проступила враждебность его руководителей истинному
марксизму. Начатый группой легальных марксистов пересмотр учения
Маркса в духе ревизионизма, увлечение бернштейнианством сильно сказа­
лись на новом журнале. Сотрудничество же в нем революционных марк­
систов (опубликование рецензий Ленина и отрывка из его книги «Разви­
тие капитализма в России») не могло не привести к столкновению
взглядов революционных и легальных марксистов на страницах самого
журнала.
«Ни для кого не тайна,—писал Ленин в 1902 году, — что кратко­
временное процветание марксизма на поверхности нашей литературы было
вызвано союзом людей крайних с людьми весьма умеренными. В сущности,
эти последние были буржуазными демократами, и этот вывод (до очевид­
ности подкрепленный их дальнейшим „критическим« развитием) напраши­
вался кое перед кем еще во времена целости „союза«».1
Заметим при этом, что в первой же книге журнала, вышедшей в фев­
рале 1899 года, была помещена полемическая статья А. Потресова «О на­
следстве и наследниках», ставящая вопрос о тем, какое наследство прини­
мают социал-демократы. Статья была вырезана из номера по требованию
цензуры, но по существу Потресов изложил в ней меньшевистскую концеп­
цию народничества, явно расходившуюся с концепцией Ленина. В этом же
номере «Начала» была опубликована и статья С. Булгакова «К вопросу
о капиталистической эволюции земледелия», критиковавшая с бернштейнианских позиций книгу К. Каутского «Аграрный вопрос».
В письме к А. Потресову от 27 апреля 1899 года, в связи с появле­
нием статьи Булгакова, В. И. Ленин писал: «Я не забываю, конечно, что
при российских условиях нельзя требовать от журнала допущения одних
Genossen23 и исключения остальных, — но ведь такой журнал, как
„Начало«, все же не альманах, допускающий марксизм собственно из
моды (à la «Мир Божий», «Научное Обозрение» и проч.), а орган направ­
ления. Поэтому для такого журнала обязательно бы налагать некоторую
узду на ученых наездников и на всех „посторонних“ вообще. Только тем
и объясняется громадный успех „Нового Слова“, что редакция вела его
именно как орган направления, а не как альманах».0
Неоднородными оказались также художественный и критический
отделы журнала, печатавшие произведения В. Вересаева, Е. Чирикова,
В. Тана, Н. Рубакина, А. Вербицкой наряду с произведениями символи­
стов (Д. Мережковского и 3. Гиппиус) и статьи Г. Плеханова (Н. Андрее­
вича) рядом со статьями поклонницы западноевропейского модернизма
3. Венгеровой (статьи о М. Метерлинке).
Несмотря на все это, цензура необычайно придирчиво отнеслась ко
всём отделам журнала. Апрельская книга (1899) была задержана и уни­
чтожена. Майский номер журнала был выпущен после изъятия двух ста­
тей и одного стихотворения. Совещанием четырех министров 22 июня
1899 года журнал «Начало» был закрыт, а в июле последовал циркуляр
Главного управления по делам печати об изъятии «Начала» и «Нового
слова» из публичных библиотек и общественных читален.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 334.
2 Товарищей, революционных марксистов,—Ред.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 13.

ЖУРНАЛИСТИКА

87

Обложка журнала «Жизнь». 1899 г., № 4.

Сотрудники «Начала» стали работать в газете «Северный курьер»
(СПб., 1899—1900), в «Научном обозрении» (СПб., 1893—1902) и жур­
нале легального марксизма «Жизнь» (СПб., 1897—1901), фактическим
редактором которого с конца 1898 года стал В. Поссе.
Первоначально программа журнала «Жизнь» была крайне бедна;
помимо беллетристики в нем были только два небольших отдела — «Рус­
ская жизнь» и «За рубежом», заполнявшихся беззубыми сводками газетно­
журнальных известий. «Жизнь» не сосредоточила вокруг себя крупных
литературных сил и уделяла преимущественное внимание переводной бел­
летристике (А. Додэ, А. Стринберг и др.). Однако в 1898 году положе­
ние резко изменилось. С марта стало публиковаться обширное «Иностран­
ное обозрение» (его вел В. Поссе), в № 15—16 (май—июнь) журнала
был напечатан рассказ Горького «Проходимец». С этого же времени в жур­
нале появились статьи по рабочему вопросу. Явное беспокойство Главного
управления по делам печати вызвала публикация на страницах журнала
работы К. Маркса «Цена, прибыль и заработная плата».

88

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Возглавив журнал, В. А. Поссе значительно расширил его программу.
В отличие от «Начала», усиленное внимание в «Жизни» уделялось лите­
ратуре и критике. Ближайший сотрудник журнала Горький стал в то же
время и организатором беллетристического отдела. Эта работа положила
начало обширной редакционной деятельности писателя. Вокруг «Жизни»
объединились молодые литераторы, привлеченные позднее в издательство
«Знание».
В журнале появились произведения А. Чехова («В овраге»), В. Вере­
саева («Конец Андрея Ивановича»), Горького («Фома Гордеев», «Трое»,
«Мужик», «Песня о буревестнике», «Двадцать шесть и одна», «Кирилка»,
«О чорте», «Еще о чорте»), А. Свирского («Преступник»), Е. Чирикова
(«Чужестранцы»), И. Бунина (рассказы и поэма «Листопад»), рассказы
Л. Андреева, Гусева-Оренбургского, стихи Скитальца, К. Бальмонта,
В. Тана и др.
Многие художественные произведения, опубликованные в журнале,
были направлены против народнической идеологии.
В. И. Ленин высоко оценил литературный отдел журнала: «...недур­
ной журнал! Беллетристика прямо хороша и даже лучше всех!».1
Критический отдел «Жизни» возглавлял Е. Андреевич (Соловьев),
очерки которого о народнической литературе вызвали негодующие про­
тесты Н. Михайловского и А. Скабичевского. Помимо Андреевича в крити­
ческом отделе ряд статей опубликовала выдающаяся украинская поэтесса
Леся Украинка. Значительное место в «Жизни» занял также отдел искус­
ства (статьи Н. Ге о живописи). Широко были поставлены в журнале
отделы «внутреннего» и «иностранного» обозрения. Большой популяр­
ностью пользовались фельетоны Е. Чирикова «Провинциальные картинки»,
дававшие обзор вопиющих фактов произвола в жизни русской провинции.
В общественно-политическом отделе «Жизни» сотрудничал ряд пред­
ставителей легального марксизма. Однако журнал предоставлял свои стра­
ницы и выступлениям, направленным против буржуазного ревизионизма,
против фальсификации марксистской теории. В декабрьской книге (1899,
№ 4) появилась статья В. И. Ленина «Ответ г. П. Нежданову» в связи
с вопросом о теории рынков, а в 1900 году (№ 1—2) —вторая его статья
«Капитализм в сельском хозяйстве», по поводу статьи С. Булгакова о книге
К. Каутского. В 1901 году с критикой легального марксизма выступил
также В. Воровский, опубликовавший «Письмо в редакцию» (№ 2), направ­
ленное против статьи П. Струве «Ф. Лассаль».
Журнал пользовался значительной популярностью.
Тираж его
в 1901 году превысил тринадцать тысяч экземпляров. «Торжествуйте,
так как дела Ваши великолепны. „Жизнь“ сильно читают», — писал
в 1900 году А. Чехов редактору журнала.2
Мартовские события 1901 года (демонстрация молодежи у Казанского
собора 4 марта) и появление «Опровержения правительственного сообще­
ния», составленного Горьким по поводу зверского избиения демонстрантов,
предрешили дальнейшую судьбу журнала. Заведующий особым отделением
Департамента полиции Л. Ратаев, сообщая директору департамента в до­
кладе от 14 апреля 1901 года о революционных настроениях в столице,
отмечал, что «всякие меры к успокоению волнующегося общества и уча­
щейся молодежи едва ли сколько-нибудь достигнут цели, если при этом не
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 15.
2 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. 18, М., Гослитиздат,
1949, стр. 337.

ЖУРНАЛИСТИКА

89

последует распоряжения о совершенном прекращении журнала „Жизнь«».
Необходимость прекращения журнала Ратаев в своем докладе мотивировал
не столько его содержанием, в достаточной мере обескровленным усло­
виями подцензурного существования и сотрудничества в нем ревизиони­
стов, сколько политической ролью самой редакции. По его словам, редак­
ция «Жизни» представляет собой «не что иное, как легализированный пра­
вительством революционный кружок», вокруг которого «группируются не
только сотрудники известного писательского лагеря, но, безусловно, все
местные первостепенные и второстепенные силы, а также и приезжающие
из провинции лица противоправительственного направления».1 Особо под­
черкивалось участие в журнале Горького. Ввиду всех этих обстоятельств
Главное управление решило покончить с беспокойным журналом. Арест
редакторов и сотрудников «Жизни» послужил формальным поводом к при­
остановке журнала. 8 июня 1901 года журнал был закрыт. «В лице
„Жизни«, — писала «Искра» в июле 1901 года, — прекращен подцензур­
ный журнал, в котором ни одна строка не появлялась без просмотра со
стороны цензурного ведомства. И все-таки оказалось необходимым его
запретить, причем повод для закрытия был необыкновенный: не та или
другая статья повела к каре, а факт ареста многих сотрудников этого жур­
нала в апреле этого года».2
Борьба Ленина против легального марксизма и экономизма, за созда­
ние революционной партии пролетариата требовала появления новой печати,
которая должна была стать проводником идей революционного марксизма
и организующим центром партийной работы. В 1900 году Ленин поставил
вопрос об организации общерусской политической газеты. В статье «С чего
начать?» он писал: «Нам нужна прежде всего газета, — без нее невоз­
можно то систематическое ведение принципиально выдержанной и всесто­
ронней пропаганды и агитации, которое составляет постоянную и главную
задачу социал-демократии вообще и особенно насущную задачу настоя­
щего момента, когда интерес к политике, к вопросам социализма пробужден
в наиболее широких слоях населения. И никогда не чувствовалась с такой
силой, как теперь, потребность в том, чтобы дополнить раздробленную
агитацию посредством личного воздействия, местных листков, брошюр
и пр., той обобщенной и регулярной агитацией, которую можно вести
только при помощи периодической прессы».3
Такой газетой — боевым органом партии, центром руководства рево­
люционным движением, идейно воспитывавшим и объединявшим широкие
массы вокруг партии, — стала «Искра».

4
Легальный марксизм представлял собой одну из разновидностей бур­
жуазной идеологии. Журналы легального марксизма лишь прикрывали
пропаганду буржуазных идей псевдореволюционными лозунгами.
Легальные марксисты охотно привлекались во второй половине
90-х годов к сотрудничеству в либерально-буржуазных органах, которые,
по словам В. И. Ленина, допускали на свои страницы марксизм «соб­
ственно из моды».4 В начале 900-х годов такое заигрывание с марксизмом
было отброшено, редакции и сотрудники либерально-буржуазных органов
1
2
3
4

Революционный
«Искра», 1901,
В. И. Ленин,
В. И. Ленин,

путь Горького. Центрархив, М., 1933, стр. 47.
№ 6, июль.
Сочинения, т. 5, стр. 8—9.
Сочинения, т. 34, стр. 13.

90

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

стали отрекаться от марксизма и открыто выступать с программой бур­
жуазного либерализма.
Дальнейшая эволюция буржуазной журналистики ярко отобразила
политический путь русской буржуазии. После кратковременного оживле­
ния в годы первой революции большинство либерально-буржуазных орга­
нов либо открыто перешло в лагерь реакции («Русская мысль»), либо пре­
кратило свое существование, уступив место другим журналам («Мир
божий» ).
Типичнейшими образцами либерально-буржуазной журналистики на
рубеже двух веков были журналы «Мир божий» и «Образование».
«Мир божий» (СПб., 1891—1906), носивший вначале характер педа­
гогического и научно-популярного журнала для самообразования, редакти­
ровался известным педагогом В. П. Острогорским при ближайшем участии
критика А. Богдановича. С 1902 года «Мир божий» возглавил критик
Ф. Батюшков.
В литературном отделе журнала преобладало реалистическое направ­
ление. Здесь работали А. Куприн, В. Вересаев («На повороте», «Честным
путем»), Е. Чириков, И. Бунин, Д. Мамин-Сибиряк, С. Елпатьевский
и др. Во второй половине 90-х годов в журнале стали сотрудничать легаль­
ные марксисты.
Либерально-буржуазная оппозиционность «Мира божьего» мало тре­
вожила цензуру. Последняя с удовлетворением отмечала, что сотрудники
этого журнала, ранее участвовавшие в журналах легального марксизма,
уже «изменили свои взгляды и уклонились от так называемого правовер­
ного марксизма» и что журнал, «пытающийся, насколько это возможно
для подцензурного издания, критиковать современный государственный
строй», не выходит из рамок дозволенного.1
Революция 1905 года внесла некоторое оживление в публицистический
отдел журнала. Редакция, пополнившаяся новыми членами, заявила о своем
сочувствии социализму (в меньшевистском, разумеется, понимании).
Усиление цензурных репрессий против всей прогрессивной журнали­
стики, начавшееся в конце 1905 года, коснулось и «Мира божьего».
В августе 1906 года он был закрыт по распоряжению министра внутрен­
них дел. Вместо прекратившегося издания был организован новый жур­
нал, «Современный мир».
Видное место в буржуазной журналистике занял и научно-педагоги­
ческий журнал «Образование» (СПб., 1892—1909). Подобно «Миру
божьему», этот журнал в 90-х годах не прочь был допустить на свои
страницы марксизм в его ревизионистском толковании.
В 1905—1906 годах под влиянием революционных событий редакция
«Образования» привлекла к сотрудничеству большевиков (В. Воровского,
М. Ольминского). В журнале появилось значительное число статей о поло­
жении рабочего класса, фабричном законодательстве, профессиональных
союзах, революционном движении в армии и деревне. В февральской книге
1906 года была опубликована статья В. И. Ленина «Аграрный вопрос и
„критики Маркса«». В литературном отделе печатались преимущественно
произведения писателей-реалистов: Вересаева, Гусева-Оренбургского, Бу­
нина, С. Елеонского и др.
В годы столыпинской реакции «Образование», как и многие другие
журналы оппозиционного направления, резко изменило ориентацию. Это
явственно сказалось и в литературном отделе, во главе которого стал
1 «Красный архив», 1926, № 5 (18), стр. 178—179.

ЖУРНАЛИСТИКА

91

М. Арцыбашев. В июне 1908 года новые редакторы журнала заявили
«о неизменности направления журнала», но эти заявления оказались лож­
ными. Началась характерная для этих лет перестройка журнала, к сотруд­
ничеству в котором теперь была привлечена группа публицистов и писа­
телей— символистов, работавших в кадетских органах (3. Гиппиус,
Д. Мережковский, Д. Философов, Ф. Сологуб и др.).
В связи с этим основная часть старых сотрудников покинула жур­
нал. В сентябрьском номере «Современного мира» (1908) появилось за
подписями В. И. Ленина, А. Луначарского, В. Воровского, М. Ольмин­
ского, А. Богданова, В. Бонч-Бруевича и др. «Письмо в редакцию», в кото­
ром указывалось, что, обещав сохранить лучшие традиции старого «Обра­
зования», редакция пригласила новых, совершенно чуждых прежнему
направлению сотрудников и тем самым сделала невозможным участие в нем
социал-демократов.
Реорганизованный журнал, потерявший основное ядро своих читате­
лей, прекратил существование в мае 1909 года.
В качестве пропагандиста буржуазно-ревизионистских идей выступил
ежемесячный общественно-литературный журнал «Правда» (М., 1904—
1906), в редакцию которого вошли А. Богданов, Н. Рожков, П. Румянцев
и М. Лунц.
В первый год издания журнал «Правда» уделял преимущественное
внимание вопросам эстетики, философии и этики, которые трактовались
в духе философии Маха и Авенариуса.
В литературном отделе журнала значительное место заняла перевод­
ная модернистская беллетристика (произведения Г. д’Аннунцио, С. Пшибышевского, А. Шницлера и др.).
Под влиянием событий первой русской революции руководители жур­
нала были вынуждены прибегнуть к его реорганизации. В нем появились
переводы работ К. Маркса и А. Бебеля: общественно-политический отдел
занял в журнале главенствующее место. В журнале «Правда» было обе­
щано сотрудничество Горького, не состоявшееся из-за ареста и заключения
писателя в Петропавловскую крепость. Однако перестройка журнала носила
показной, внешний характер, в беллетристическом отделе его продолжалось
тяготение к буржуазно-модернистской эстетике. В самый разгар револю­
ционных событий в журнале публиковались пейзажно-лирические этюды
Бальмонта, затем появилась драма С. Пшибышевского «Обручение» и т. п.
Изменение тона журнала в публицистическом отделе привлекло вни­
мание цензуры. В марте 1906 года журнал был закрыт.
Повышение оппозиционного тона, не выходящего за рамки либераль­
ной программы, характерно и для многочисленных тонких журналов этой
поры, в частности, и для сатирических изданий.
Известно, что юмористические журналы 80—90-х годов («Осколки»,
«Стрекоза», «Развлечение» и др.) ограничивались узким кругом бытовых
тем и беззубыми нападками на мелкие неполадки современной жизни.
Отклики на текущие политические события почти не встречались на стра­
ницах этих журналов. Революция 1905 года несколько оживила, но не
изменила их характер.
Новые сатирические журналы, появившиеся в эти годы,1 привлекли
к сотрудничеству крупных художников и литераторов, выступивших с обли­
1 В неполной библиографии А. Тимонича (Русские сатирико-юмористические жур­
налы 1905—1907 годов. Материалы для библиографии, М., 1930) зарегистрировано
380 журналов.

92

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

чением самодержавно-бюрократического строя. Критика эта порой была
острой. Однако по мере роста революционных событий сатирические жур­
налы, руководимые представителями буржуазной интеллигенции, все более
обнаруживали свои слабые стороны — непонимание основных задач первой
русской революции, отказ от критики буржуазно-дворянского общества.
Начало либеральной сатирической прессы 1905 года было положено
журналом «Зритель» (СПб., 1905—1906, 25 номеров). Издавал и редак­
тировал его художник Ю. К. Арцыбушев. Несмотря на умеренно-оппози­
ционный характер журнала, ему все время приходилось опасаться цензур­
ных репрессий. Текст публиковавшихся в «Зрителе» произведений, рисун­
ков и цитат из классиков носил обычно иносказательный, двупланный
характер. В разрозненном виде все материалы благополучно проходили
предварительную цензуру, но, будучи сконцентрированы вместе, они при­
обретали оппозиционный смысл. Этим целям служил даже отдел хроники,
составлявшийся на основе правительственных сообщений. Довольно ясную
характеристику материалов «Зрителя» дал председатель Петербургского
цензурного комитета Катенин: «... все эти произведения небольшие: стра­
нички в две или три, многие же содержат только несколько строк. Огром­
ное большинство их символическое: ни одно не имеет развитой фабулы;
большинство не представляет собой определенно развитой и формулирован­
ной мысли: все это образы и выражения настроений, и все они обращены
не столько к мысли, сколько к настроению читающего; весь смысл их
в символах, в эпитетах, в недосказанности, в игре слов, в многоточиях,
междометиях и восклицаниях».1
Сатирические приемы «Зрителя» были использованы и последующими
изданиями, уделившими большое внимание иллюстрации и карикатуре.
Часто рисунок был злободневнее и острее текста. Основные темы иллю­
страций — шаржи и карикатуры на политических деятелей и царствующий
дом, противопоставление буржуазной свободы самодержавию.
Крсмр «Зрителя», популярностью пользовались «Пулемет» Н. Шебуева
(СПб., 1905—1906), «Сигнал» К. Чуковского (СПб., 1905), «Стрелы»
И. Кнозоровского (СПб., 1905—1906).
Особую группу составляли журналы, принадлежавшие группе «Мир
искусства» (Е. Лансере, 3. Гржебин, М. Добужинский, Б. Кустодиев,
И. Билибин и др.). Эти журналы («Жупел», «Маски», «Леший», «Адская
почта») были хорошо оформлены графически, активное участие в них при­
няли М. Горький, В. Вересаев, И. Бунин, А. Куприн, В. Брюсов, Ф. Соло­
губ. На фоне либеральной критики царизма, господствовавшей в журналах
художников, несколько выделялся третий номер «Адской почты», посвя­
щенный так называемому «Олимпу» — серия карикатур на современных
министров (Трепова, Столыпина, Дурново и др.).
Сатирическая пресса подвергалась часто цензурным репрессиям. Но,
несмотря на неоднократные штрафы и аресты отдельных номеров, а также
приостановку изданий (многие из них прекращались на первом или вто­
ром номере), журналы вновь возобновлялись под слегка видоизмененными
заглавиями, с тем же составом сотрудников («Сигналы» вместо «Сигнал»,
«Бурелом» вместо «Буря» и т. д.). Учитывая журнальную практику 1905—
1906 годов, «Временные правила о печати» особо оговаривали незаконность
продолжения запрещенного издания под новым наименованием.
Революция 1905 года, вызвав значительный рост периодической
печати, резко дифференцировала ее в соответствии с социально-политиче1 В. Боцяновский и Э. Голлербах.
1905—1906. ГИЗ, Л, 1925, стр. 195.

Русская сатира первой революции

ЖУРНАЛИСТИКА

93

Заголовки сатирических журналов 1905—1906 гг., в которых
сотрудничал М. Горький.

скими воззрениями отдельных групп. Наряду с журналистикой «оппози­
ционного» толка, в которой буржуазия заигрывала с революцией (такой,
в частности, и была сатирическая пресса), в годы первой русской револю­
ции существовали органы, в которых буржуазия открыто отразила свою
ненависть к революции. Это весьма ярко проявилось в прессе кадетов,
которая, помимо собственных органов, широко использовала для борьбы
с революционной демократией ранее созданные либерально-буржуазные
газеты и журналы (например «Русскую мысль»).
Основным органом кадетов, редактировавшимся П. Струве, был еже­
недельник «Полярная звезда», первый номер которого вышел тотчас же
после подавления московского вооруженного восстания. Журнал выступил
с заявлением, что «для революции нужен порядок», и начал борьбу с рево­
люционно-демократической интеллигенцией. Журнал выдвинул тезис об
аполитичности искусства, с резкими статьями обрушился он на «Заметки
о мещанстве» и «Дети солнца» Горького, а также на творчество писателейзнаньевцев.
Контрреволюционную «Полярную звезду» сменил журнал «Свобода и
культура» (СПб., 1906), выходивший под редакцией С. Франка, с тем же
составом сотрудников.

94

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Страх перед революцией привел буржуазную журналистику в годы
столыпинского террора в лагерь самодержавной реакции.
Эпоха буржуазного распада ярко вскрыла степень «революционности»
либерально-буржуазной и буржуазно-демократической прессы. Тактика
приспособления к новым условиям характерна для большинства журналов
этих лет. Осторожность и умеренность стали отличительными чертами
одних органов, другие подверглись реорганизации, перестраивались на
реакционный лад. Характерной особенностью литературных отделов либе­
рально-буржуазной журналистики стал эклектизм: прозаики и поэты раз­
личных литературных школ и социальной направленности часто встреча­
лись в одном и том же органе.
Более четкое размежевание писательских групп пошло в эти годы по
линии организации своих издательств и альманахов («Сборники товари­
щества „Знание“» как центр объединения демократических сил литера­
туры; альманахи «Шиповник», «Земля» как центры объединения литера­
турной реакции, и т. д.).
Идейный распад и шатания, охватившие буржуазную интеллигенцию
после поражения революции, особенно ярко сказались на еженедельной
печати.
Типичным изданием реакционной поры становится «Синий журнал»
(СПб., 1910—1918, редактор-издатель М. Г. Корнфельд), печатавший
преимущественно авантюрно-приключенческие рассказы и сенсационную
хронику. Усиленно распространялись также иллюстрированные журналы
для «семейного чтения», рассчитанные на вкус невзыскательного обыва­
теля и тщательно избегавшие социально острых тем («Огонек», 1908—
1918; «Солнце России», СПб., 1910—1917; «Пробуждение», СПб., 1906—
1916 и др.).
Период реакции ознаменовался также резким упадком сатирической
журналистики. На смену сатирическим изданиям 1905—1907 годов пришли
легковесные увеселительные журнальчики. Лишенные каких-либо призна­
ков социальной сатиры, откровенно прокламировавшие на своих страницах
благонамеренность и примирение, но сохранившие внешний вид журналов
революционного трехлетия, издания эти служили орудием грубого обмана
читателей в интересах реакции.
В такой обстановке стал издаваться «Сатирикон» (СПб., 1908—
1914) —журнал, который своим вниманием к социальным и политическим
вопросам, общим уровнем журнальной культуры выделился из юмористи­
ческой периодики этих лет. Он был основан группой писателей и журна­
листов (А. Аверченко, Н. Тэффи, О. Л. Д’Ор), сотрудничавших в сати­
рических изданиях 1905 года.
Журнал привлекал к сотрудничеству видных русских писателей: в раз­
ные годы в «Сатириконе» печатали свои произведения А. Куприн,
Л. Андреев, А. Блок, А. Н. Толстой, И. Эренбург. Однако вскоре после
основания журнал стал приобретать кадетскую ориентацию, сменив и
тематику своей сатиры, и ведущие жанры ее. Уже к концу 1909 года
в «Сатириконе» начинает преобладать бытовой юмор, политический фелье­
тон уступает место легкой иронической новелле, стиховой памфлет сме­
няется пикантной светской эпиграммой.
Особенно явственно дал себя знать буржуазный аполитизм «Сатири­
кона» в годы подъема массового рабочего движения, когда события настоя­
тельно требовали боевой политической сатиры, и топтание в кругу старых
тем и традиционных бытовых сюжетов не могло не привести журнал
втупик. В июле 1912 года большевистская «Правда» выступила со статьей

ЖУРНАЛИСТИКА

95

Тризна. Рисунок Е. Лансера из журнала «Адская почта». 1906 г., № 2.

«Сытый смех», в которой разоблачала «весело, вольготно живущих»
в жандармской России писателей. «Живут они,—писала «Правда»,—
в редакции „Сатирикона“. Вот уже два года потешают здесь русскую пуб­
лику смехом самых различных сортов и фирм — смехом французским,
смехом английским и смехом русским, только настоящего здорового смеха
там нет».1 Оскудение журнала вызвало уход из него коренных сотрудни­
ков, основавших в июне 1913 года журнал «Новый сатирикон». По тону
своему он вначале несколько отличался от «Сатирикона» 1910—1913 годов.
Наряду с бытовой сатирой в нем стала появляться политическая тематика.
За нападки на царскую бюрократию журнал подвергался цензурным
репрессиям. В феврале 1915 года в «Новый сатирикон» был приглашен
В. В. Маяковский. За два года он опубликовал здесь двадцать пять стихо­
творений (сатирические «гимны», антивоенные стихи) и запрещенный ранее
цензурой отрывок из поэмы «Облако в штанах». Но в целом политическая
линия журнала не выходила за рамки либеральной критики существующих
1 П. Венкулев <М. Ольминский>, Сытый смех. — «Правда», 1912, № 74.
25 июля.

96

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

порядков. В. Маяковский занимал в журнале совершенно самостоятельную
позицию, выступая в нем с антибуржуазной и антивоенной сатирой.
После февральской революции «Новый сатирикон» не пошел дальше
запоздалых нападок на свергнутую царскую камарилью, а революционные
события 1917 года пытался изобразить в политически извращенном виде;
после октября 1917 г. он выродился в грубо тенденциозный антисоветский
журнал и был закрыт в августе 1918 года.
Наряду с иллюстрированными еженедельниками в годы реакции воз­
никло значительное число литературно-общественных еженедельных газет,
выходивших обычно по понедельникам (выходной день газет ежедневных).
Их цель—развлечь обывателя. Типичным примером служит газета «Сво­
бодные мысли» (СПб., 1907—1908), объединившая вокруг себя Тэффи,
Н. Шебуева и др. Газета состояла из фельетонов, пародий и хроники.
Беллетристика и критика, завоевывавшие себе место в газете 80-х и
90-х годов, прочно вошли в газеты XX века, имевшие уже постоянные
отделы критики, библиографии и театра. В качестве редакторов этих отде­
лов часто привлекались литераторы. Многочисленные попытки самих
писателей создать в 1907—1909 годах особую литературную газету не
имела успеха. Выходившие в эти годы еженедельные газеты («Наш поне­
дельник», М., 1907; «Клуб», М., 1907; «Межа», СПб., 1908 и др.) не
поднимались над общим уровнем буржуазно-обывательской прессы реакци­
онной поры.
С целью отвлечь внимание читателей от общественно-политических
вопросов был организован также ряд газет бульварного типа. В частности,
стали издаваться «Газеты-копейки», которые заполнялись сводками про­
исшествий, судебными отчетами и уголовными романами, печатавшимися
из номера в номер.
Настроения буржуазной интеллигенции того времени четко отразились
в журнале «Современный мир» (СПб., 1906—1918), который выходил
вместо приостановленного цензурой «Мира божьего». Этот журнал, как и
многие другие, продемонстрировал свое явное тяготение к буржуазному
приспособленчеству, к меньшевизму. В 1910 году В. И. Ленин определил
направление «Современного мира» как «зачастую меныпевистски-кадетское
(теперь с уклоном в сторону партийного меньшевизма)».1
Январский номер «Современного мира» открылся в 1907 году «Сани­
ным» М. Арцыбашева, положившим начало серии романов об антисоциаль­
ном герое.
Писатели-реалисты, не имевшие новых органов прогрессивной печати,
вынуждены были принимать участие в старых, значительно изменивших
свою политическую позицию журналах и газетах. Пользовались они и
страницами «Современного мира», который в своем стремлении к попу­
лярности и увеличению подписки был заинтересован в их сотрудничестве.
В журнале печатались произведения Горького («Русские сказки» и
статья «О писателях-самоучках»), Бунина («Деревня»), Серафимовича
(«Город в степи»), Вересаева («К жизни»), Гусева-Оренбургского («При­
зраки»), Сергеева-Ценского («Бабаев», «Движения»), рассказы Куприна
и др. С 1912 года в журнале стал сотрудничать Д. Бедный, в 1914—
1915 годах — А. Малышкин, А. Чапыгин. Большой интерес представляли
опубликованные в нем статьи Плеханова о литературе.
Критический отдел «Современного мира» объединил в основном кри­
тиков меньшевистского толка — В. Кранихфельда, В. Львова-Рогачевского,
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 380.

ЖУРНАЛИСТИКА

97

М. Неведомского. Критикуя символистскую литературу, журнал в то же
время выступал против Горького, его повести «Мать» и пьесы «Враги».
Исключительным сочувствием этих критиков пользовалось творчество
Л. Андреева.
Стремление к оппортунистическому примиренчеству особенно резко
проявилось в годы подъема революционного движения. Редакция с удов­
летворением подчеркивала, что журнал, перешагнувший за 20-летие своего
существования, развивается «без уклонов и скачков».
«Современный мир» почти не затрагивал вопросов современного
рабочего движения, революционного пробуждения деревни, национальной
проблемы, животрепещущих вопросов современной политической борьбы.
Горький писал, что в журнале очень плохо и шаблонно освещается между­
народное положение России, очень мало дается естественно-научных статей
и что все дело ведется холодно, лениво и небрежно. Особо подчеркивал
Горький случайность подбора произведений в литературном отделе.
Ограниченный характер журнала и его умеренный тон в конечном
счете дискредитировали «Современный мир» в глазах читателя. К 1912 году
тираж его упал вдвое. Во время первой мировой войны журнал стал рупо­
ром социал-шовинистических идей. После Февральской революции «Совре­
менный мир» занял меньшевистскую позицию, отражая идеи плехановской
группы «Единство».
Для настроений меньшевиков-ликвидаторов весьма показателен жур­
нал «Наша заря» (СПб., 1910—1914), трактовавший вопросы современной
политической жизни в духе либерально-буржуазного ренегатства. В по­
следний год издания в «Нашей заре» появился литературный отдел, публи­
ковавший в основном произведения мало известных авторов.
Со страниц этого журнала меньшевик Потресов вел борьбу против
создания пролетарской культуры и литературы; эти ликвидаторские
попытки меньшевистского критика встретили решительный отпор со сто­
роны большевиков.
Показательным примером вырождения русского либерализма явился
в эту пору журнал «Русская мысль» (СПб., 1907—1913). Под редакцией
П. Струве и А. Кизеветтера этот воинствующий орган контрреволюцион­
ной буржуазии выступил в качестве проповедника веховской идеологии. Он
вел яростную борьбу с революционной социал-демократией, выступал
с утверждением «бесплодности идеи классовой борьбы в России», с защи­
той империалистической политики русской буржуазии, буржуазного
национализма, для пропаганды которого в 1911 году был введен специаль­
ный отдел «Письма о национальностях и областях». Деятельность
Струве — редактора и публициста запечатлена в одной из сатирических
«Русских сказок» Горького (Сказка V).
Говоря об органе веховцев, В. И. Ленин писал: «В журнале „Русская
Мысль“, который на самом деле должен бы называться „Черносотенная
Мысль“, г. Струве уже проповедует идею „Великой России“, идею бур­
жуазного национализма, разносит „враждебность интеллигенции к госу­
дарству“, сражает в тысячу первый раз „российский революционизм“,
„марксизм“, „отщепенство“, „классовую борьбу“, „банальный радика­
лизм“.
«Мы можем только радоваться этой идейной эволюции русского либе­
рализма. .. Выработка последовательной контрреволюционной идеологии
есть ключ, когда есть налицо уже вполне сложившийся и в важнейшие
периоды жизни страны контрреволюционно действовавший класс. Соответ­
ствующая классовому положению и классовой политике буржуазии
7

Ист. русск. лит., X

98

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

идеология поможет всем и каждому изжить остатки веры в „демократизм“
кадетов».1
В литературном отделе (в 1909 году его возглавлял Д. Мережков­
ский, с 1910 — В. Брюсов, далее — Л. Гуревич) значительное место заняли
символисты. В «объявлениях о подписке их имена назывались в числе
основных сотрудников журнала.
Приход символистов в «Русскую мысль» ознаменовался появлением
статей на религиозные темы. Беллетристика журнала, идейно связанная
с его публицистическим отделом, в свою очередь, отобразила реакционно­
мистические настроения буржуазной интеллигенции, ее поход против
революции. Для литературно-политической позиции журнала характерны
ожесточенные нападки на демократическую литературу и основоположника
пролетарской литературы М. Горького. На страницах «Русской мысли»
появилась клеветническая статья Д. Философова «Конец Горького»
(1907), которая открыла поход либерально-буржуазной критики против
писателя.
Для периода реакции весьма характерен рост и активизация симво­
листской журналистики, финансируемой крупным капиталом и отражаю­
щей настроения рафинированной буржуазно-эстетской интеллигенции. Свою
родословную эта журналистика ведет от декадентских журналов конца
XIX—начала XX века («Северный вестник», СПб., 1885—1898; «Мир
искусства», СПб., 1899—1904; «Новый путь», СПб., 1903—1904).
В структуре, внешнем оформлении и стиле журналы символистов открыто
следовали журналистике западноевропейской. Подобно всей буржуазной
прессе столыпинского периода, журналы символистов выступили с крити­
кой основ материалистического мировоззрения и наследия демократической
литературы. Пытаясь, однако, завуалировать свою реакционную сущность,
редакции этих журналов уклонялись от прямой постановки политических
вопросов и уделяли преимущественное внимание вопросам эстетики и
идеалистической философии. Прикрываясь громкими фразами, они
заявляли об открытии ими новых путей искусства, нового миропонимания.
Достичь успеха в своей пропаганде им не удалось. Демократический
читатель отлично понял антинародную сущность символистских органов.
Об этом убедительно свидетельствуют и неизменно низкие тиражи симво­
листских журналов и отчеты общественных библиотек, зарегистрировавших
необычайно низкий спрос на эту печать.
Научно-литературный и критико-библиографический
ежемесячник
«Весы» был создан в 1904 году по типу западноевропейских литературно­
критических журналов «Atheneum», «Mercure de France», «Literarischen
Echo». Ближайшее руководство этим символистским органом осуществля­
лось его основным участником В. Брюсовым. В состав сотрудников были
привлечены представители русского и зарубежного символизма.
Первый номер «Весов» открывался программной статьей В. Брюсова
«Ключи тайн», формулирующей задачи «нового искусства». Неоднократ­
ные заявления редакции об ориентации на избранного читателя «из
верхних слоев русского культурного общества» ясно характеризовали
идейную позицию, занятую журналом. Утверждая идеалистическую фило­
софию и эстетику в борьбе за «чистое, высокое» искусство, «Весы», по­
добно своим предшественникам, выступили против традиции революцион­
но-демократической критики и литературы критического реализма. Вы­
ход каждого .«Сборника товарищества „Знание“» служил поводом для
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 13, стр. 445.

ЖУРНАЛИСТИКА

99

резких нападок журнала на писателей-знаньевцев, которых возглавлял
Горький.
Резко отрицательное отношение к традициям демократической журна­
листики нашло отражение в позиции, занятой «Весами» в годы первой
революции. В то время как либерально-оппозиционные журналы, пытаясь
удовлетворить запросы читателей, все более расширяли общественнополитические отделы, «Весы» нарочито подчеркивали, что их интересует
только сфера искусства и литературы. Но теоретико-критические и
библиографические статьи в достаточной мере определяли общественнополитическое лицо журнала, его теснейшую связь с идеологией воинствую­
щей буржуазии. Так, непосредственным откликом на события 1905 года
явилась статья В. Брюсова о «свободе» печати и художника в буржуазном
обществе (1905, № 11 ), направленная против статьи В. И. Ленина «Партий­
ная организация и партийная литература». В то же время выход сборника
«Вехи» вызвал одобрение «Весов» (статья А. Белого в № 5 за 1909).
В 1909 году В. Брюсов покинул журнал. Все более обострявшийся
кризис символизма вызвал прекращение издания журнала в том же году.
Второй ежемесячник символистов, «Золоте руно» (М., 1906—1909),
финансировался фабрикантом Н. П. Рябушинским. Журнал был посвящен
вопросам живописи и литературы и угодливо пропагандировал на своих
страницах произведения западных модернистов.
«Золотое руно» стало органом младшего поколения символистов.
Ведущее место в критическом отделе, заменившем в 1907 году отдел
библиографии, заняли А. Блок, Вяч. Иванов, Г. Чулков. Идейный разброд
в лагере символистов нашел отражение в полемике, развернувшейся на
страницах «Весов» и «Золотого руна» между «старшими» и «младшими»
символистами.
В конце 1909 года «Золотое руно», так же как и «Весы», прекратило
свое существование. Однако оба журнала в своих последних обращениях
к читателям обошли молчанием истинную причину своего закрытия —■
полное равнодушие к ним широких читательских кругов, а также распад
символистской школы.
С ноября 1906 года в Москве начал выходить журнал «Перевал». Он
стремился расширить узкие рамки символистских органов путем эклекти­
ческого сочетания вопросов «чистого искусства» с социально-политическими
проблемами. На страницах «Перевала» появилась серия публицистических
статей, с антидемократических позиций толковавших проблемы революции
и социализма.
Журнал не пользовался успехом. Расширение рамок издания еще силь­
нее подчеркнуло его реакционную сущность. В 1907 году он прекратил
свое существование.
На смену символистским журналам пришел эстетский иллюстриро­
ванный ежемесячник «Аполлон» (СПб., 1909—1917), который ставил
своей задачей освещать «современные искания в области искусства в связи
с художественным наследием прошлого», а по существу пропагандировал
модернистские течения эпохи империализма в живописи Запада и России.
Литературно-художественный отдел не был органически связан с журналом
и то выделялся в самостоятельный «Литературный альманах», то возро­
ждался в виде публикации отдельных циклов стихов.
Участие символистов в этом журнале было кратковременным. В нем
они подвели итоги своей внутрилитературной борьбы. Вскоре журнал стал
центром объединения группы акмеистов, опубликовавших в «Аполлоне»
1913 года свои декларации и стихи.
7*

100

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХК

В 1912 году возник символистский журнал «Труды и дни». Он
редактировался владельцем символистского издательства
«Мусагет»
Э. Метнером. Близкое участие в организации этого двухмесячника прини­
мал А. Белый. В журнале обсуждались все те же вопросы эстетики,
культуры, философии и мистики, но отвлеченное теоретизирование, харак­
терное для «Трудов и дней», оттолкнуло от них даже самих символистов.
А. Блок писал: «Первый № сразу заведен так, чтобы говорить об
искусстве и школе искусства, а не «о человеке и художнике».1
Журнал совершенно не имел успеха и скоро превратился в нерегулярно
выходившие сборники статей (в течение пяти лет вышло восемь номеров).
Подъем революционного движения в 1912—1914 годах вызвал значи­
тельное оживление в периодической прессе. Однако организаторы новых
буржуазных изданий пытались затушевать рост революционной борьбы и
все более обострявшиеся в стране классовые противоречия. Вновь возни­
кавшие журналы («Запросы жизни» и другие) не обладали четко выра­
ботанной программой ни в области политики, ни в области литературы
и стремились объединить на своих страницах представителей самых раз­
личных социальных групп. Это стремление либеральной интеллигенции
к «беспартийному прогрессизму» было едко высмеяно в знаменитой статье
И. В. Сталина «Беспартийные чудаки».
«Замазывание классовых противоречий, замалчивание борьбы клас­
сов. отсутствие физиономии, борьба с программностью, стремление к хаосу
и смешению интересов — такова беспартийность», — писал И. В. Сталин.2
Типичным журналом, возникшим в годы нового революционного
подъема и занявшим враждебную революции позицию, были «Заветы»
(СПб., 1912—1914). В этом журнале, руководимом лидерами эсеровской
партии, печатались также публицисты левонароднического направления.
«Журнал „Заветы“, — писал В. И. Ленин, — самый народнический,
левонароднический журнал, с самим г. Черновым. И притом толстый,
серьезный журнал. Уже если где, то именно здесь можно найти раскрытие
знаменитого „трудового начала“, о котором говорят все трудовики, все
народники, все „эсеры“ в том числе».3 В. И. Ленин отмечал, что «левонародники и сейчас по всем важнейшим вопросам „опираются“ на реви­
зионистские „учения“; это видно из каждой книжки „Русского Богатства“
и „Заветов“».4
По просьбе редактора литературного отдела В. Миролюбова Горький
дал для первого номера журнала рассказ «Рождение человека», но, узнав,
что журнал будет редактироваться Ивановым-Разумником и на страницах
его будет печататься контрреволюционный роман В. Ропшина (Б. Савин­
кова) «То, чего не было», отказался от сотрудничества в «Заветах».5
Журнал был охарактеризован Горьким как универсальный магазин «всякой
беллетристики и всяких мнений».
В период первой мировой войны буржуазную и либеральную прессу
охватил шовинистический угар. Изредка раздававшиеся в ней голоса про­
тив кровавой, навязанной народу войны были одиноки и тонули в потоке
шовинистических статей, рассказов и стихов. Буржуазная печать пополни­
1 Дневник Ал. Блока. 1911—1913. «Изд. писателей в Ленинграде», 1928, стр. 94.
2 И. В. Сталин, Сочинения, т. 2, стр. 230.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 19, стр. 389.
4 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 299.
5 История разрыва Горького с журналом «Заветы» освещена в переписке его
с В. Миролюбовым (М. Горький. Материалы и исследования, т. III, Изд. Акад. Наук
СССР, Л., 1941, стр. 19—41).

ЖУРНАЛИСТИКА

101

лась большим количеством иллюстрированных журналов и альманахов,
распространявших подобную литературу. Примером может служить изда­
вавшийся с претенциозной роскошью еженедельник М. А. Суворина
«Лукоморье» (СПб., 1914—1917).
В 1917 году либерально-буржуазная пресса окончательно сомкнулась
с лагерем махровой буржуазно-дворянской контрреволюции.
Великая Октябрьская социалистическая революция уничтожила эту
контрреволюционную прессу, создав печать, отвечающую требованиям
народа.

5
В результате широкого размаха рабочего движения 90-х годов воз­
никли новые слои демократического читателя. Горький, всегда внимательно
следивший за изменением социального состава читательских кадров, гово­
рил в эти годы о появлении многочисленного читателя — грамотного
рабочего и крестьянина. Отмечал он и рост низовой интеллигенции. Новые
читательские кадры предъявили к литературе новые требования. «Этот
читатель,—писал Горький в 1899 году,—требует ответа на коренные
вопросы жизни и духа, он хочет знать, где правда, где справедливость,
где искать друзей, кто враг».1
Старые журналы не могли удовлетворить эти требования. Иллюстри­
рованные издания 70—80-х годов, имевшие большое распространение,
обслуживали в основном две категории читателей. Наиболее значительные
из этих изданий носили характер буржуазного «семейного» журнала
(«Нива», 1870—1918; «Родина», 1879—1917) и были рассчитаны на
образованного городского читателя и сельскую интеллигенцию; наряду
с ними по специально утвержденным программам издавались журналы
«для народа», ставившие своей целью укрепление основ государственности
и церкви. Журналы «для народа» находились под бдительной охраной
цензуры, боявшейся проникновения в них социальных идей. Получить раз­
решение на издание такого журнала было весьма сложно. И потому первая
попытка создать передовой демократический журнал нового типа была
осуществлена путем использования уже существовавшего «Журнала для
всех» (СПб., 1895—1906).
Первоначально «Журнал для всех» являлся типичным изданием «для
народного чтения». Основное место в нем занимали «религиозно-нрав­
ственный отдел», заполненный житиями святых и жизнеописаниями
деятелей церкви, и отдел сельского хозяйства. Однако в 1898 году,
перейдя в руки талантливого издателя и редактора В. С. Миролюбова,
журнал быстро изменил свой облик. Миролюбов сгруппировал вокруг
«Журнала для всех» лучшие литературные силы своего времени. Из писа­
телей старшего поколения в нем сотрудничали А. Чехов и Д. Мамин-Сиби­
ряк, из младшего — М. Горький, Л. Андреев, И. Бунин и др. Наряду
с талантливой беллетристикой и весьма значительным для популярного
издания отделом критики, в котором приняли участие Д. Овсянико-Кули­
ковский,. Н. Сумцов, Е. Андреевич (Соловьев), журнал печатал разно­
образный научный материал (отделы естествознания и истории). В течение
двух лет «Журнал для всех» фактически превратился в общедоступное
литературно-научное издание, дававшее по очень дешевой цене (8 копеек
в месяц) до четырех печатных листов оригинального текста. В 900-х годах
«Нижегородский листок», 1899, № 329, 30 ноября.

102

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

подписка на журнал достигла огромной по тем временам цифры — восьми­
десяти тысяч экземпляров. Горький, принимавший близкое участие
в «Журнале для всех», дал высокую оценку издания в первый же год его
преобразования. «Можно с уверенностью сказать, что он строго выпол­
няет одну из своих задач, — писал Горький, — давать читателю за деше­
вую цену здоровую пищу для ума и духа. Десять вышедших книжек жур­
нала ясно свидетельствуют о серьезном и вдумчивом отношении к делу со
стороны редакции, — каждая книжка выходит в свет лучше — интерес­
нее и обильнее».1
Цензура, обеспокоенная появлением марксистской литературы и заня­
тая в основном борьбой с «толстыми» ежемесячниками, долгое время не
интересовалась иллюстрированным
«Журналом
для
всех».
Лишь
в 1902 году, в связи с перепиской, возникшей по поводу опубликования
в общедоступном издании рассказа Л. Андреева «В тумане», Цензурный
комитет впервые обратил внимание на несоответствие печатавшихся
в «Журнале для всех» произведений программе, утвержденной в 1895 году.
Было отмечено полное исчезновение со страниц журнала «религиозно­
нравственного» отдела, о котором отдаленно напоминали лишь иллюстра­
ции, ничем, впрочем, не связанные с остальным материалом. Но, несмотря
на строжайшие «разъяснения» цензуры, журнал, занявший свое место
в ряду прогрессивных органов печати, продолжал давать читателю вместе
с лучшими образцами современной передовой литературы развернутые
публицистические и научные статьи. Опасаясь превращения столь попу­
лярного у читателей журнала в политический орган, цензура не разрешила
ввести в него отделы внутреннего и иностранного обозрения. Они были
заменены хроникой, однако редакция путем подбора соответствующих фак­
тов придала и этсму отделу ярко оппозиционный характер.
Политическое лицо «Журнала для всех» не оставалось неизменным на
всем протяжении его существования. Увлечение Миролюбова философскорелигиозными вопросами нашло отражение в самом издании (опубликова­
ние статей в защиту «религиозного идеализма»). Горький покинул журнал.
Группа писателей (В. Вересаев, Л. Андреев, А. Серафимович и др.)
потребовала отказа от пропаганды религиозных идей. Миролюбов
вынужден был признать ошибочность появления подобных статей в изда­
нии, предназначенном для широкого круга читателей.
Рост революционных настроений в стране позволил редакции значи­
тельно расширить политический отдел. На страницах журнала стали печа­
таться статьи о рабочем движении и революционных событиях 1905 года,
иллюстрации журнала стали теперь увязываться с его основной тематикой.
В октябре 1905 года Миролюбов перестал представлять в цензуру очеред­
ные номера журнала. Появление бесцензурных статей на современные
темы вызвало соответствующие репрессии со стороны органов власти.
Осенью 1906 года журнал был закрыт в административном порядке. Пово­
дом для наложения ареста на сохранившиеся в редакции номера
(№№ 1—6) и привлечения к суду редактора «Журнала для всех» послу­
жили статьи о стачках.
Попытка воскресить издание под новым названием «Народная весть»
(СПб., 1906, ноябрь—декабрь) не удалась. Хотя журнал ничем не выде­
лялся на фоне умеренно-либеральной журналистики, он был приостановлен
в том же году. Созданный в 1907 году, взамен закрытого журнала, новый
орган «Трудовой путь» просуществовал только до конца года.
1 «Нижегородский листок», 1898, № 287, 19 октября.

ЖУРНАЛИСТИКА

103

«Журнал для всех» долгое время считался образцом общедоступных
литературно-художественных и научных изданий. Многие издатели пыта­
лись использовать популярность журнала, выпуская ежемесячники с одно­
родными заглавиями. Так, с ноября 1908 года выходил (при близком
участии В. Поссе) «Новый журнал для всех» (СПб., 1908—1916). Этот
журнал не имел отчетливого политического лица и группировал вокруг
себя представителей различных литературных лагерей. В 1914—1917 годах
сам Миролюбов издавал «Ежемесячный журнал», близкий по своему типу
к «Журналу для всех».
Революция 1905 года, пробудив к активной политической деятельности
широкие демократические массы, значительно активизировала прогрессив­
ную демократическую печать.
Под давлением роста революционного движения и подъема демократи­
ческих настроений в обществе в конце 1904—начале 1905 года царское
правительство вынуждено было пойти на некоторые уступки в отношении
прессы. Это тотчас же сказалось на росте прогрессивной общественнополитической литературы. Возникают специальные издательства, печатаю­
щие марксистские журналы и книги, появляется легальная революционная
периодика, выходит в свет ряд произведений основоположников научного
коммунизма. О значении этой литературы В. И. Ленин писал в 1908 году:
«Именно в этот период, с 1905 по 1907 год, в России распространена
такая масса серьезной, теоретической с.-д. литературы, — главным образом
переводной, — которая еще принесет плоды... Такие количества теорети­
ческой литературы, в такой короткий срок брошенные в девственные, почти
незатронутые социалистической книжкой массы, не перевариваются сразу.
Социал-демократическая книжка не пропала. Она посеяна. Она растет.
И она даст плоды. ..».’
Всеобщая октябрьская забастовка, охватившая почти всю страну,
парализовала силы царского правительства. Обещанная в манифесте
17 октября «свобода слова» вызвала большое оживление в периодической
печати: возникли новые газеты и общественно-политические журналы;
организовался союз в защиту свободы печати. Редакции оппозиционных
журналов отказались от представления в цензуру своих очередных номеров.
24 ноября 1905 года были опубликованы «Временные правила о пе­
чати», провозгласившие отмену: 1) предварительной и духовной цензуры
для всех повременных изданий; 2) залога за издания; 3) постановлений
об административных взысканиях, налагаемых на повременную печать.
Временные правила устанавливали явочный порядок организации новых
периодических изданий и ответственность всей прессы перед судом. Но
все это было только ложным прикрытием подготовлявшегося царским
правительством нового наступления на прогрессивную прессу.
С ноября 1905 года началась волна цензурных репрессий, направлен­
ная, в первую очередь, против ежедневной демократической печати;
в декабре было закрыто восемь газет, опубликовавших манифест Совета
рабочих депутатов. Формальных препятствий к возникновению новых изда­
ний почти не существовало, но в законодательство о печати было введено
большое число мер воздействия на издателей и редакторов периодических
органов. Цензурные комитеты, переименованные согласно указу 26 апреля
1906 года в Комитеты по делам печати, часто применяли право наложения
предварительного ареста (до решения суда). Суды же, рассматривавшие
дела о печати, г-одами не выносили решений по поводу ареста изданий и
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 263.

104

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

тем самым фактически способствовали их приостановке. Кроме того,
помимо общей сохранялась иностранная и драматическая цензура. Обяза­
тельное представление периодических изданий в Комитет по делам печати
одновременно с выпуском их из типографий, а для изданий с рисунками —
за 24 часа до выхода их фактически восстанавливало и предварительную
цензуру. То же явление наблюдалось и в области издания книг. Цензура
особенно свирепствовала в борьбе с изданием популярных политических
брошюр. Это вызвало появление большого числа фиктивных еженедельни­
ков, представляющих собой не журналы, а серии брошюр, выходящих
только под единым заголовком.
Одновременно с разгоном II Государственной думы 3 июня 1907 года
была узаконена система преследования печати в административном порядке
на основании правил о чрезвычайной и усиленной охране, введенной
в 1905—1907 годах в большей части России. Новые обязательные поста­
новления воспрещали «оглашение или публичное распространение какихлибо статей или иных сообщений, возбуждающих враждебное отношение
к правительству». Редакторы газет и журналов за нарушение этих обяза­
тельств подвергались значительным денежным штрафам или тюремному
заключению.
О характере и размере цензурных репрессий можно судить по непол­
ной статистической таблице о печати за четырнадцать месяцев (с 17 ок­
тября 1905 года по 1 января 1907 года), приведенной С. Р. Минцловым: 1
«1. Конфисковано книг . . . — 361
«2. Конфисковано только в
СПб.
номеров
периоди­
ческих изданий
... — 433
«3. Насильственно прекращено
периодических изданий в
России
.............................. — 371
«4. Подвергнуто
заключению
в тюрьму, штрафам и дру­
гим взысканиям редакторов
и издателей в России . . — 607
«5. Запечатано
типографий— 97».

Таковы были условия
существования демократической печати
в 1905—1907 годах. Но при всех этих ограничениях и преследованиях,
которым подвергалась печать со стороны правительства, русская револю­
ция вызвала к жизни большое количество новых газет, политических и
общественно-литературных еженедельников.
В годы первой русской революции появилось значительное число
профсоюзных журналов, посвященных жизни и борьбе рабочих различных
профессий. Многие из этих изданий имели литературные отделы, сотруд­
никами которых были сами рабочие: («Ткач», СПб., 1906; «Булочник»,
М., 1906; «Вестник приказчика», Нижний Новгород, 1907, и др.).
К этим же годам относятся попытки создания первых общественно ­
литературных газет для крестьян, издаваемых писателями-самоучками
(П. Травин, Ф. Шкулев). Недостаток денежных средств и преследования
цензуры быстро убивали эти газеты, но редакторы при первой же возмож­
ности возобновляли издания («Соха-кормилица», М., 1906—1907; «Моло­
дая воля», М., 1907; «Новая пашня», М., 1907; «Мужицкая правда»,
М., 1907; «Крестьянская правда», М., 1908; «Ясный сокол», М., 1908,
и др.).
Ъылое», 1907, № 3, стр. 134.

ЖУРНАЛИСТИКА

105

Интересны также попытки создания рабочих сатирических журналов
(«Топор», 1907, и др.). Некоторые сатирические журналы 1905—
1906 годов высказали свою солидарность с социал-демократической про­
граммой: «Свобода» (СПб., 1905, два номера), «Девятый вал» (СПб.,
1906, два номера), «Жало» (М., 1905, один номер); в последнем близкое
участие принял Горький.
В эпоху столыпинской реакции демократическая печать подвергалась
еще более усиленным гонениям цензуры. Со злобными нападками на
демократические органы выступила также буржуазная журналистика,
дававшая резкую оценку творчеству писателей прогрессивного лагеря.
В годы революционного подъема вновь очень остро был поставлен
вопрос о создании органов печати, рассчитанных на широкие круги чита­
телей-демократов. Потребность в этом живо ощущалась писателями прогрес­
сивного лагеря, вынужденными в годы реакции печататься в буржуазных
журналах и газетах. Многие из них обращались к Горькому с предло­
жением возглавить новые издания.
Горький уделил в этот период большое внимание организации писа­
тельских сил, выявлению новых литературных дарований. Он пытался
организовать новый демократический журнал с привлечением к сотруд­
ничеству в нем социал-демократов и писателей прогрессивного лагеря.
Когда из-за отсутствия необходимых денежных средств это не удалось,
Горький согласился в 1912 году принять участие в редакции журнала
«Современник» (СПб., 1911—1915). Журнал этот, основанный А. Амфи­
театровым и широко рекламировавшийся им как «внепартийный» орган,
вызвал тогда следующую суровую оценку В. И. Ленина:
«Журнал без направления — вещь нелепая, несуразная, скандальная и
вредная. ..
«Амфитеатровский журнал... есть политическое выступление, полити­
ческое предприятие, в котором даже и сознания нет о том, что общей
„левизны“ для политики мало, что после 1905-го года всерьез говорить
о политике без выяснения отношений к марксизму и к социал-демократии
нельзя, невозможно, немыслимо».1
Горький, ставивший целью организацию демократической «левой» печати, согласился возглавить журнал при условии его коренной реорганизации.
Основные пункты новой программы журнала, выработанной Горьким,
сводились к разоблачению великодержавно-шовинистической политики
царизма и утверждению идей интернационализма, к требованию борьбы
с упадочнической литературой. Для осуществления этой программы Горь­
кий потребовал пополнения
редакции
публицистами-большевиками.
К сотрудничеству в «Современнике» Горький привлек молодых писателей
демократического направления. Реорганизации должны были подвергнуться
все отделы журнала, вплоть до критики и библиографии, задачу которой
Горький видел в систематическом освещении специально отобранных книг,
рекомендовавшихся вниманию демократического читателя, или же книг,
с идеями которых необходимо было организовать решительную борьбу.
Сам Горький принял активное участие в журнале и как писатель, и как
публицист. Новая программа не была опубликована в «Современнике» по
цензурным соображениям, но об отдельных ее пунктах говорилось в горь­
ковских статьях.
Намеченная Горьким реорганизация журнала не была доведена до
конца. Петербургская редакция отказалась ввести в редакционный совет
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 380—381.

106

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

«Современника» большевиков. Не столь активно осуществляла она и
внутреннюю перестройку ежемесячника, не стремясь придать ему характер
идейного единства. Так, в октябрьской книге журнала статья Горького,
проникнутая идеями интернационализма, печаталась рядом со статьей
близкого к символистским кругам критика Е. Аничкова «Коллективизм,
сверхчеловечность и любовь». Без согласия Горького в Петербурге нача­
лись переговоры о сотрудничестве в журнале Д. Мережковского, 3. Гип­
пиус и публицистов-меньшевиков. В начале 1913 года Горький ушел из
«Современника», приняв на себя редактуру
литературного отдела
марксистского журнала «Просвещение».
После ухода Горького «Современник» превратился в место объедине­
ния буржуазных политических групп. В 1913—1915 годах журнал
возглавлялся меньшевиком Н. Сухановым, который пытался сочетать
народничество с ликвидаторством. Давая оценку журнала этих лет,
В. И. Ленин писал: «Нет, это не левый блок, не блок социалдемократии
и буржуазной демократии, а начало слияния двух нюансов буржуазной
демократии, ликвидаторов и народников. Интеллигентский журнал, без
всяких связей с массами (à 1а Русское Богатство)».1
Как уже отмечалось выше, первая мировая война вызвала шовини­
стические настроения в буржуазной и либеральной прессе. С целью проти­
водействовать этой военной истерии Горький в 1915 году создал
общественно-литературный журнал «Летопись» (Пгр., 1915—1917). Писа­
тель стремился превратить это издание в орган международного антивоен­
ного протеста. С просьбой принять участие в журнале Горький обратился
к Б. Шоу, Р. Роллану и другим передовым деятелям Запада.
На страницах «Летописи» появились статьи об империалистическом
характере войны; значительное место уделялось национальному вопросу и
разоблачению шовинистических выступлений буржуазной и реакционной
монархической печати. Журнал «Летопись» противостоял этой прессе,
разоблачая сущность ее националистической пропаганды.
Литературный отдел «Летописи» резко отличался от художественных
отделов других журналов. Наряду с привлечением к сотрудничеству таких
мастеров слова, как И. Бунин, В. Брюсов, Горький объединил вокруг
своего органа молодых писателей-реалистов.
В «Летописи» были опубликованы произведения И. Вольнова («Круги
жизни»), А. Чапыгина, В. Шишкова («Тайга»), М. Пришвина, Д. Семе­
новского, С. Есенина. Сам Горький, помимо публицистических статей и
рассказов, напечатал в «Летописи» вторую часть своей автобиографической
трилогии — «В людях» и биографию Ф. Шаляпина, написанную им по рас­
сказам артиста. Значительная часть литературного материала в журнале
была посвящена показу жизни различных областей России: Сибири (Шиш­
ков и А. Новоселов), Севера (Чапыгин) и др., а также публикация пере­
водов ряда национальных писателей (Райниса и др.). Литературно-крити­
ческий отдел «Летописи» отстаивал принципы реализма. В журнале была
дана положительная оценка творчеству А. Толстого, Серафимовича, Шиш­
кова, Сергеева-Ценского.
Антивоенная позиция Горького обусловила появление на страницах
«Летописи» ярких антимилитаристских произведений. В горьковском
журнале частично опубликованы поэма В. Маяковского «Война и мир» и
роман Уэллса «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна». Значительное место
1 «Пролетарская революция», 1939, № 1, стр. «31; см. также статью В. И. Ленина
«Приемы борьбы буржуазной интеллигенции против рабочих» (Сочинения, т. 20,
стр. 428).

ЖУРНАЛИСТИКА

107

в «Летописи» было уделено
разоблачению шовинистических
произведений буржуазных пи­
сателей.
Горький не был до конца
последовательным в мобилиза­
ции кадров публицистов на
борьбу с политикой царизма.
Так, он допустил появление
в своем журнале представите­
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ
лей
различных отщепенских
ЛИТ! РА !УРНЬЩ. НАУЧНЫЙ. И НОЛ ИТИЧЕСК1И
групп — впередовцев, меньшеви­
ков. «Там какой-то архиподоЖУРНАЛЕ
зрительный блок махистов и
окистов», — писал об этом
В. И. Ленин.1 Шаткость поли­
тических позиций журнала зна­
чительно снижала плодотвор­
ную и важную работу, которую
вел Горький по разоблачению
империалистического характера
1915 г.
войны.
ДЕКАБРЬ
Несмотря на ошибки, допу­
щенные в «Летописи», журнал
сыграл значительную роль в
истории демократической жур­
налистики XX века. Отмечая
большое значение легальной пе­
чати в дни войны, В. И. Ленин
первого номера журнала «Летопись».
считал возможным участие боль­
1915 г.
шевиков в горьковском органе.
Он писал:
«Насчет легальной литературы добавлю еще:
важно выяснить, будут в „Летописи“ (если нельзя вышибить окистов
при помощи блока с махистами) пускать мои статьи? с ограничениями?
какими?».2
Журнал подвергался жестоким преследованиям цензуры, охарактери­
зовавшей «Летопись» как орган «резко оппозиционного направления
с социал-демократической окраской».3 Многие статьи и художественные
произведения не могли появиться в журнале «по независящим от редакции
обстоятельствам». Так, в 1916 году из девятого номера была изъята цен­
зурой третья часть поэмы «Война и мир» Маяковского; номера журнала
выходили с большим количеством уничтоженных цензурой страниц и
строк.
Появление «Летописи» было встречено ожесточенными нападками не
только со стороны цензуры, но и со стороны буржуазной прессы. Особенно
яростное возмущение враждебного лагеря вызывали статьи самого
Горького.

ътопись

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 185. «Окисты»—Л. Мартов и его едино­
мышленники.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 187.
3 «Военная цензура о „Летописи“». — «Летопись», 1917, № 2—4, стр. 427.

108

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Выше уже говорилось, что непартийная демократическая пресса, суще­
ствовавшая в подцензурных условиях, не могла отвечать подлинным инте­
ресам широчайших народных масс, их социалистическим устремлениям.
При всей той прогрессивной общественной роли, которую сыграли жур­
налы, руководимые Горьким, они также не могли выполнить указанных
задач. Задачи эти были по силам лишь новой, нелегальной и полулегаль­
ной рабочей печати, органически связавшей себя с партией революционного
пролетариата и прочно опиравшейся на революционный марксизм. К уча­
стию в ней был привлечен и Горький. Эта марксистская печать, печать
большевиков, сыграла в истории нашего общества неоценимую роль, спла­
чивая массы для подготовки и проведения Великой социалистической рево­
люции. Дооктябрьская большевистская пресса была прямой предшествен­
ницей советской журналистики, советской печати.

ГЛАВА II

Марксистская критика
I. Плеханов
1

леханову принадлежит выдающееся место в истории русского
освободительного движения. Его лучшие работы явились этапом
в развитии русской общественной мысли. Он заслужил широкую
известность как выдающийся пропагандист марксизма и как
крупнейший литературный критик.
Георгий Валентинович Плеханов родился 26 ноября 1856 года
в небогатой дворянской семье в селе Гудаловка Липецкого уезда Тамбов­
ской губернии. В 10-летнем возрасте он был отдан в Воронежскую воен­
ную гимназию. По окончании военной гимназии в 1873 году Плеханов
переехал в Петербург и поступил в Константиновское юнкерское училище,
а через год перевелся в Горный институт. Здесь началась его револю­
ционная деятельность. Он был одним из организаторов известной демон­
страции на Казанской площади в Петербурге в декабре 1876 года. Вскоре
Плеханов становится одним из видных деятелей в лагере писателей рево­
люционного народничества.
В начале 1880 года Плеханов вынужден был бежать за границу. Там
он приступил к систематическому изучению великих трудов Маркса и
Энгельса. В 1882 году он переводит на русский язык «Манифест Комму­
нистической партии». В 1883 году при его руководящем участии в Женеве
была создана первая организация русских марксистов — группа «Освобо­
ждение труда». В том же году вышло в свет первое марксистское сочине­
ние Г. В. Плеханова «Социализм и политическая борьба», а в 1884 году
появилась вторая его работа «Наши разногласия». В 1889 году Плеханов
выступил с исторической речью на первом конгрессе II Интернационала,
в которой сказал: «Революционное движение в России может восторже­
ствовать только как революционное движение рабочих. Другого выхода
у нас нет и быть не может!».1 В 90-е годы деятельность Плеханова
достигла своего расцвета.
В начале 900-х годов наметился резкий поворот вправо в политиче­
ской и литературной деятельности Плеханова. На II съезде РСДРП он
еще держался ленинской линии, но спустя несколько месяцев он порвал
с В. И. Лениным и перешел в лагерь меньшевиков.

П

1 Г. В. Плеханов, Сочинения, т. IV, изд. 2-е, ГИЗ, М., 1925, стр. 54. Далее
цитаты приводятся по этому изданию. В круглых скобках указываются том (римская
цифра) и страница (арабская цифра).

по

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Революции 1905 года он не понял. Его политическая позиция в те годы
принесла большой вред революционному движению. В период первой
мировой войны Плеханов занял чуждую пролетариату социал-шовинисти­
ческую позицию. Великую Октябрьскую социалистическую революцию он
встретил враждебно.
Плеханов умер 30 мая 1918 года. Он похоронен в Ленинграде, на
Волковом кладбище, рядом с могилой Белинского.
Вопросам искусства и литературы Плеханов уделял очень большое
внимание. Он принадлежит к числу выдающихся русских литературных
критиков и теоретиков искусства. Интересы его широки и многообразны.
В своих работах он касался почти всех областей искусства.
Первые статьи Плеханова о литературе появились еще в то время,
когда он был народником. Но расцвета литературно-критическая деятель­
ность Плеханова достигла в период, когда он стал марксистом. Осо­
бенно много ценных работ Плеханов написал в 80-е и 90-е годы, в лучшие
годы своей деятельности. В 80-е годы он начал печатать статьи о писате­
лях-народниках («Гл. И. Успенский», 1888; «С. Каронин», 1889). Эти
статьи сыграли немалую роль в разгроме народничества, дополняя такие
произведения, как «Социализм и политическая борьба», «Наши разно­
гласия» и др. В 90-е годы Плеханов выступил с рядом работ об эстетике
революционных демократов и сделал попытку разработать марксистскую
теорию искусства.
Заслуги Плеханова как литературного критика и теоретика искусства
весьма значительны. Русская эстетическая и литературно-критическая
мысль достигла огромной высоты в трудах Белинского, Чернышевского и
Добролюбова. После смерти Добролюбова и ссылки в Сибирь Чернышев­
ского революционные и материалистические основы революционно-демо­
кратической эстетики, поддерживаемые Некрасовым и Щедриным, подвер­
гались непрерывным нападкам со стороны буржуазного и либерально­
народнического литературоведения.
Литературно-критические статьи Плеханова 80—90-х годов возро­
ждали традиции боевой революционно-демократической критики. Плеха­
нов открыто говорил о связи своих взглядов на искусство с эстетикой
революционных демократов, в которых он видел прямых предшественни­
ков марксизма. Естественно, что он должен был выступить с защитой
революционно-демократической эстетики. В 1897 году им были написаны
статьи «Литературные взгляды В. Г. Белинского» и «Эстетическая теория
Н. Г. Чернышевского», не лишенные, правда, серьезных методологиче­
ских ошибок.
В борьбе с буржуазным литературоведением Плеханов выдвигает и
отстаивает следующие положения эстетики революционных демократов:
искусство, как и наука, является могучим средством познания действи­
тельности, и поэтому оно обязано стремиться к наиболее полному охвату
жизни и наиболее глубокому воспроизведению ее; искусство как явление
идеологического порядка подчиняется в своем развитии тем же законам,
что и другие формы общественного сознания, и поэтому, анализируя то
или иное художественное произведение,, надо прежде всего определить,
интересы какого класса выражены в нем; искусство, как и всякая идеоло­
гия, является не только средством познания действительности, но и мощ­
ным орудием изменения ее; в связи с тем, что искусство выполняет одно­
временно роль средства познания и изменения действительности, литера­
турная критика должна быть не только философской, но и публицистиче­
ской, т. е. она обязана и объяснять искусство и ставить перед ним опре­

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

111

деленные задачи, направлять его развитие; одна из главнейших задач
искусства и эстетики — всяческое содействие движению жизни вперед,
в результате чего «дурные стороны» действительности должны отмирать
и заменяться положительными, разумными началами.
Плеханов показал, что революционные демократы придавали громад­
ное значение идеалу в искусстве и были тонкими ценителями художествен ­
ных достоинств произведений искусства.
Плеханов не ограничился защитой эстетики революционных демокра­
тов. Он попытался применить метод Маркса в области теории и истории
искусства. В 1899 году он начинает печатать известные «Письма без
адреса», в которых пытается дать марксистское объяснение вопросу о про­
исхождении искусства и его отношении к действительности.
Революционные демократы убедительно показали, что искусство поро­
ждено действительностью, целиком зависит от нее, в то же время ока­
зывая на нее огромное влияние. Этой проблеме целиком посвящена
гениальная работа Чернышевского «Эстетические отношения искусства
к действительности».
Плеханов, опираясь на исторический материализм Маркса и Энгельса,
дал в своих замечательных «Письмах без адреса» несравненно более глу­
бокое материалистическое обоснование вопросу о происхождении искус­
ства. Показав,, что искусство своими корнями уходит в общественную
жизнь, Плеханов ярко и сильно раскрыл значение искусства как орудия
классовой борьбы в классовом обществе. Подходя с этих позиций
к искусству, Плеханов на протяжении всей своей деятельности отстаизал
и защищал реалистическое искусство, способное правдиво отражать обще­
ственную жизнь, а следовательно, и служить делу воспитания масс
в революционном духе.
11леханов около трех десятилетий выступал в качестве литературного
критика. За это время он написал большое количество статей по вопросам
эстетики, теории и истории литературы, литературной современности. Он
дал развернутые суждения о многих крупнейших русских и западноевро­
пейских писателях. И всюду он выступал с защитой передового, реали­
стического искусства. Суровой критике в выступлениях Плеханова подверг­
нуто реакционное, упадочническое искусство.
К числу заслуг Плеханова надо отнести и то, что он еще в 90-х годах
прошлого столетия поставил вопрос о пролетарской литературе.
Эта литература, утверждал Плеханов, закономерно возникает и полу­
чит мощное развитие на основе движения пролетариата и его борьбы за
свое освобождение.
Статьи Плеханова по вопросам литературы и искусства — одна из
ценнейших частей его литературного наследия. Они сохраняют свою силу
и в наши дни. В докладе А. А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленин­
град» имя Плеханова поставлено рядом с именами Белинского, Чернышев­
ского, Добролюбова и Салтыкова-Щедрина.
Литературно-критическая деятельность Плеханова тесно связана с его
политической и общетеоретической деятельностью. Этим определяются и
достоинства, и недостатки его статей по вопросам литературы и искусства.
Плеханов хорошо сказал в своей книге о Чернышевском: правильное
учение об искусстве мыслимо только на почве правильного учения о жизни.
Но сам Плеханов очень сильно грешил против единственно «правиль­
ного учения о жизни», т. е. против марксизма, и эти грехи его, конечно,
не могли не отразиться на его деятельности как теоретика литературы и
искусства.

112

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

В письме к Горькому от 13 февраля 1908 года В. И. Ленин, говоря
о философской деятельности Плеханова, указывал на то, что «теперешнего
Плеханова ни один русский социал-демократ не должен смешивать со ста­
рым Плехановым».1 В. И. Ленин учил, таким образом, различать два
периода в философской деятельности Плеханова. Гранью между ними
В. И. Ленин устанавливал 1903 год. С другой стороны, у В. И. Ленина
есть прямые указания на недостатки, свойственные философскому насле­
дию Плеханова в целом. Так, в своем гениальном фрагменте «К вопросу
о диалектике» В. И. Ленин говорит: «Диалектика и есть теория позна­
ния (Гегеля и) марксизма: вот на какую „сторону“ дела (это не «сто­
рона» дела, а суть дела) не обратил внимания Плеханов, не говоря уже
о других марксистах».2
В. И. Ленин сообщает в письме к Горькому от 25 февраля 1908 года,
что он следил всегда за «партийными прениями по философии вни­
мательно, — начиная с борьбы Плеханова против Михайловского и К°
в конце 80-х и до 1895 года, затем борьба его же с кантианцами 1898 и
след, годы (тут уже я не только следил, но частью и участвовал, как член
редакции «Зари» с 1900 года), наконец, борьба его же с эмпириокрити­
ками и К°».3
Наиболее высоко В. И. Ленин оценивал борьбу Плеханова против
народников. Что касается его критики неокантианцев, в ней В. И. Ленин
отмечал серьезные недостатки. Неокантианцев Плеханов критиковал, по
словам В. И. Ленина, «более с вульгарно-материалистической, чем с диалектически-материалистической точки зрения».4 Из первой редакции
статьи Плеханова «Об экономическом факторе» (конец 1897 года) видно,
что он допускал возможность частичного соглашения марксистов с неокан­
тианцами.
Доказывая преемственность марксизма по отношению ко всей пред­
шествующей прогрессивной культуре человечества, Плеханов, однако, недо­
статочно ясно и точно говорит о том великом перевороте, который был
совершен Марксом и Энгельсом во всех областях человеческих знаний,
благодаря открытому ими диалектически-материалистическому методу.
Плеханов пишет: «... гносеология Маркса по самой прямой линии проис­
ходит от гносеологии Фейербаха. . ., она, собственно, и есть гносеология
Фейербаха, но только углубленная посредством сделанной к ней Марксом
гениальной поправки» (XVIII, 190—191).
Тут Плеханов допускает двойную ошибку: во-первых, он сводит
отличие марксовского материализма от фейербаховского к «гениальной
поправке», т. е. к созданию Марксом исторического материализма; во-вто­
рых, под гносеологией Плеханов подразумевает здесь не что иное, как
материалистическое решение вопроса об отношении мышления и бытия.
То, что Плеханов выдает за теорию познания марксизма, на самом
деле является первичным признаком всякой материалистической филосо­
фии. Ошибка Плеханова, следовательно, состоит в том, что он отрывает
теорию познания от диалектики. Этим и объясняется тот факт, что сама
диалектика в работах Плеханова часто сводилась к сумме примеров,
поскольку она не понималась им как теория познания марксизма. С дру­
гой стороны, только на почве разрыва Плехановым диалектики и теории
познания могла появиться в его работах идеалистическая, кантианская
1
2
3
4

В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 336.
В. И. Ленин. Философские тетради. Госполитиздат, 1947, стр. 329.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 13, стр. 411.
Ленинский сборник, IX, изд. 2-е, стр. 179.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

113

теория иероглифов. То, что Плеханов примкнул к этой теории, свидетель­
ствовало о крупных недостатках его методологии. Не поднявшись до пони­
мания диалектики как теории познания марксизма, Плеханов совершенно
не касается в своих сочинениях таких важнейших философских вопросов,
как теория отражения и как учение об относительной и абсолютной
истине. Неверно освещена Плехановым и проблема взаимоотношения
теории и практики.
В работе «Две тактики социал-демократии в демократической рево­
люции» В. И. Ленин писал: «Способ изложения своих мыслей новоискровцами напоминает отзыв Маркса (в его знаменитых «тезах» о Фейербахе)
о старом, чуждом идеи диалектики, материализме. Философы только
истолковывали мир различным образом, — говорил Маркс, — а дело в том,
чтобы изменять этот мир. Так и новоискровцы могут сносно описывать
и объяснять процесс происходящей у них на глазах борьбы, но совер­
шенно не могут дать правильного лозунга в этой борьбе. Усердно марши­
руя, но плохо руководя, они принижают материалистическое понимание
истории своим игнорированием действенной, руководящей и направляю­
щей роли, которую могут и должны играть в истории партии, сознавшие
материальные условия переворота и ставшие во главе передовых
классов».1
Таким образом, само понимание процесса революционной борьбы
новоискровцами, в том числе и Плехановым, характеризовало их как пред­
ставителей старого, домарксовского материализма, отличительной чертой
которого В. И. Ленин считал то, что он чужд «идеи диалектики».
Отступление от марксизма в практике революционной борьбы неиз­
бежно толкало Плеханова на измену ему в теории. Именно в годы, непо­
средственно последовавшие за революцией 1905 года, у Плеханова наме­
чается весьма заметная тяга к Фейербаху, возникает стремление пересмо­
треть отношение к Фейербаху основоположников марксизма.
В одной из своих последних философских работ — в статье «От идеа­
лизма к материализму», законченной в 1914 году, после начала первой
мировой войны, по отношению к которой он занял шовинистические пози­
ции, Плеханов делает дальнейший шаг по пути отступления от марксизма.
Он прямо заявляет о своем несогласии с Марксом в смысле понимания
материализма Фейербаха. «Маркс был неправ, — говорит Плеханов, —
когда упрекнул Фейербаха в том, что тот не понимал „практически-критической деятельности“. Она была понятна Фейербаху» (XVIII, 176).
Плеханов искажает Маркса. Маркс говорил о том, что Фейербах «не
понимает... значения „революционной “, „практически-критической“ дея­
тельности».2 Слово «революционной» Плеханов опускает.
Плеханов как бы хочет поднять философию Фейербаха на уровень
философии Маркса, на самом же деле он добивается как раз обратного
результата:
снижает
философию Маркса
до уровня философии
Фейербаха.
Такова эволюция философских взглядов Плеханова. Она, как это
видно из ленинской критики новоискровцев, теснейшим образом связана
с его политической эволюцией. Отказ от революционной борьбы на прак­
тике совершенно закономерно привел его к отказу от революционной прак­
тики в теории.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 9, стр. 28.
2Ф. Энгельс. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии.
С приложением: К. Маркс. Тезисы о Фейербахе. Госполитиздат, Л., 1949, стр. 55.

8

Ист. русск. лит., X

114

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

В своей замечательной, сыгравшей немалую роль в пропаганде
марксистских идей книге «К вопросу о развитии монистического взгляда
на историю» Плеханов все же односторонне изложил марксистское уче­
ние о практике. Плеханов никогда не понимал этого учения в полном
объеме и во всей глубине, и не случайно он допустил большие ошибки и
неточности в своем переводе тезисов Маркса о Фейербахе. В книге
«К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» Плеханов
нигде не говорит о практике как о критерии истины. Он не вводит прак­
тику в процесс познания действительного мира.
Опровергая субъективизм народников, Плеханов писал: «Истинна та
естественно-научная теория, которая верно схватывает взаимные отноше­
ния явлений природы; истинно то историческое описание, которое верно
изображает общественные отношения, существовавшие в описываемую им
эпоху» (VII, 224). Все это так. Но чем доказывается истина, что является
ее критерием? «Критерий истины, — говорит Плеханов, — лежит не во
мне, а в отношениях, существующих вне меня» (VII, 223—224). Это —
неточная, а потому и неправильная формулировка. Критерием истины
является практика. В. И. Ленин говорил, что «критерий практики, — т. е.
ход развития всех капиталистических стран за последние десятилетия, —
доказывает. . . объективную истину всей общественно-экономической тео­
рии Маркса.. .»J
Истина, по Плеханову, есть результат исследовательской, теоретиче­
ской деятельности ученого. Плеханов думает поэтому, что наука по самой
природе своей, по своему назначению глубоко беспартийна. В статье
«Cant против Канта, или духовное завещание Бернштейна», написанной
летом 1901 года, Плеханов заявил: «„Партийная наука“, строго говоря,
невозможна. Но, к сожалению, очень возможно существование „ученых“,
проникнутых духом партий и классовым эгоизмом» (XI, 64). Мысль
высказана достаточно ясно. Однако вопрос осложняется тем, что у Плеха­
нова можно найти немало формулировок,, которые на первый взгляд реши­
тельным образом противоречат приведенной формулировке. Так, напри­
мер, в работе «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю»
говорится: «Там, где историку приходится изображать борьбу противо­
положных общественных сил, он неизбежно будет сочувствовать той или
другой, если только сам не превратился в сухого педанта. В этом
отношении он будет субъективен независимо от того, сочувствует ли он
меньшинству или большинству. Но такой субъективизм не помешает ему
быть совершенно объективным историком, если только он не станет
искажать те реальные экономические отношения, на почве которых выросли
борющиеся общественные силы» (VII, 224). Аналогичные формулировки
можно найти и в других плехановских произведениях того же периода
и более поздних лет. Может показаться странным, что Плеханов
не замечает совершенно очевидного противоречия между двумя форму­
лировками, одна из которых отрицает партийность науки, а другая
говорит о неизбежном наличии оценочного момента, «субъективизма»
в ней.
Плеханов, разумеется, отлично понимал, что всякая наука является
не только орудием познания действительности, но также и идеологией
того или иного класса. Но Плеханов не сумел правильно решить вопроса
о соотношении этих двух качеств науки. Говоря о науке как о средстве
познания действительности, он объявлял ее беспартийной и надклассовой.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 14, стр. 130.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

115

Говоря о науке как об идеологии, он ограничивал ее познавательную цен­
ность. Ошибка, допущенная Плехановым в истолковании науки, давала
себя знать и в его работах по вопросам искусства. Оно также иногда или
отрывалось им от общественной, классовой практики, или, напротив, цели­
ком сводилось к классовым интересам. Вот дилемма, которую Плеханов
не мог никогда преодолеть до конца: всякая идеология — это или незаин­
тересованное познание мира, или только выражение интересов определен­
ного класса.
Сочинения выдающихся общественных деятелей Плеханов иногда
подразделял на две группы: на те, которые представляют теоретический
интерес, т. е. включены в общий поток науки, имеющей целью понять и
раскрыть законы развития общества, и на те, которые выпадают из этого
потока: порожденные практикой масс, они выражают лишь ее ограничен­
ные потребности и теряют всякое значение за пределами своей эпохи.
Отсюда грубейшие ошибки в работах Плеханова о Белинском. С особой
силой эти ошибки сказались в оценке Плехановым Чернышевского.
В мировоззрении и деятельности Белинского последних лет его жизни,
по определению Плеханова, сочетались элементы диалектики с элементами
просветительства: как диалектик он требовал того, чтобы отрицание дей­
ствительности опиралось на внутренние законы ее собственного развития;
как просветитель он сам же нарушал это требование — он отрицал совре­
менную ему действительность, не указывая, не находя в ней самой таких
сил, которые были бы способны на деле изменить ее.
Просветительские взгляды Белинского Плеханов оценивал с двух точек
зрения: с точки зрения общественной борьбы в России и с точки зрения
интересов развития теории. «В борьбе против отжившего свой век
порядка, — говорит Плеханов, — такой отвлеченный (т. е. просветитель­
ский,— Ред.)... взгляд на вещи иногда даже очень полезен» (X, 290).
Отклонения Белинского от диалектики в сторону просветительства, «неиз­
бежные при наших тогдашних исторических условиях», Плеханов называет
очень «полезными для нашего общественного развития» (X, 304).
Отрывая практику от теории и принижая первую по сравнению
с последней, Плеханов тем не менее никогда не отрицал значения самой
практики в общественном развитии. Белинский как теоретик-диалектик
вырабатывал идею отрицания. Белинский как практик-просветитель осуще­
ствлял само отрицание «гнусной действительности», правда, не во всем
согласуясь с теорией. Следовательно, Белинский-просветитель, Белинскийпрактик решал революционную задачу. Он был революционером. Как
литературный критик он создавал программу для целого направления
в русской литературе. И эту программу Плеханов называет револю­
ционной.
В архиве Плеханова сохранились две большие тетради с материалами
к статье «Виссарион Белинский и Валерьян Майков». Среди прочих выпи­
сок мы здесь находим выписку из статьи В. Майкова о Кольцове: «В сти­
хах Кольцова человек так слит с крестьянством, что . . . нельзя не почув­
ствовать самой нежной любви к кафтану и лаптям». Процитировав эти
слова Майкова, Плеханов пишет дальше: «У Белинского та же мысль при­
нимает революционный., а не филантропический характер. См. в его
письме к Кавелину о натуральной школе».
Эта запись Плеханова имеет принципиальное значение, она выявляет
его отношение к Белинскому. Для Плеханова, как видим, Белинский в своих
литературных теориях, в частности в теории натуральной школы, револю­
ционер, а Валерьян Майков — филантроп либерально-буржуазного толка.
8*

116

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Но в силу ущербности своей методологии революционность эстетики Белин­
ского 40-х годов Плеханов понимает односторонне и крайне ограни­
ченно, считая, что она имела большое значение для своей эпохи, но не
оказала положительного воздействия на дальнейшее развитие науки об
искусстве.
Плеханов даже не поставил вопроса о том, интересы какого обществен­
ного класса современной ему России своей литературной и политической
деятельностью выражал Белинский. Эта деятельность рассматривалась им
только с точки зрения потребностей русской общественной мысли. Тут и
проявилась порочность методологии Плеханова. Плеханов допустил ряд
серьезных ошибок и извращений в своих статьях о Белинском. Впадая
в противоречие с положениями, им самим выдвинутыми, он утверждает,
что Белинский был последовательно учеником Шеллинга, Фихте, Гегеля,
Фейербаха. Здесь Плеханов сомкнулся полностью с либерально-буржуаз­
ным литературоведением.
Отрыв теории от практики, приведший Плеханова к большим и серьез­
ным ошибкам в работах о Белинском., еще более отрицательно сказался
в его статьях о Чернышевском. На книге Плеханова «Н. Г. Чернышевский»
(1910 г.) В. И. Ленин сделал следующую надпись: «Из-за теоретического
различия идеалистического и материалистического взгляда на историю Пле­
ханов просмотрел практически-политическое и классовое различие либе­
рала и демократа».1
Плеханов считает, что на практике Чернышевский был безусловно
революционером, а в теории он им не был, что его теоретические взгляды
не оригинальны, они позаимствованы им у западноевропейских мыслителей.
Плеханов так и пишет: «В качестве русского писателя, поставленного
в условия русской действительности, Чернышевский мог взять на себя
и исполнить только такую работу, какая задавалась ему условиями места
и времени и которой не могли или не успели исполнить его литературные
предшественники. И он сам прекрасно понимал, какова эта задача. Она
заключалась не в открытии новых научных истин, а в распространении тех
идей, к которым уже пришла западноевропейская мысль.. . при выполнении
ее он не мог не повторить тех ошибок, которые были сделаны его западно­
европейскими учителями». 2
Итак, по мысли Плеханова, Чернышевский как практик, как политиче­
ский борец был прочно связан с современной ему русской действитель­
ностью, а как теоретик он будто бы находился в полной зависимости от
западноевропейской мысли. Исходя из этого, в корне ошибочного положе­
ния, Плеханов анализирует теоретические взгляды Чернышевского в отрыве
от его политической деятельности и современной ему общественной жизни.
При этом Плеханов озабочен исключительно тем, чтобы установить, где
Чернышевский в своих теоретических взглядах поднимается на уровень
материализма, а где он остается идеалистом. Политический смысл теорети­
ческой деятельности Чернышевского совершенно упускается из виду.
В результате грань между либералом и демократом в абстрактных рассу­
ждениях Плеханова, действительно, стирается.. Плеханов не выявляет
революционно-демократического содержания в теоретических трудах Чер­
нышевского.
Плеханов явно недооценивал значение самой теории для революцион­
ного движения. Здесь уместно напомнить о борьбе Плеханова против
1 Ленинский сборник, XXV, стр. 231.
2 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. I. Соцэкгиз, М., 1934, стр. 125.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

117

ленинской теории о зарождении
и формировании социалистиче­
Г. В. ПЛЕХАНОВ!».
ского
сознания у
рабочего
класса.
По Плеханову, процесс заро­
ждения и формирования социа­
листического сознания рабочего
класса есть в сущности стихий­
ный процесс, обусловленный са­
мим экономическим и общест­
венным положением пролета­
риата.
По Ленину, процесс заро­
ждения и формирования социа­
листического сознания пролета­
риата немыслим без руководя­
щей и направляющей роли пар­
тии, без активнейшей борьбы ее
за воспитание рабочего класса.
В полемике с Лениным Пле­
ханов обнаружил меньшевист­
ское неверие в силу револю­
ционных идей, на что и было
тогда же указано Сталиным
в «Письме из Кутаиса».1
ИЗД. „ШНПОВНИКЪ* СПЕ.
Плеханов не мог решить ни
1910.
вопроса
о
преемственности
в истории развития культуры
одной какой-либо страны, ни
Титульный лист книги Г. В. Плеханова
вопроса о
взаимоотношении
«Н. Г. Чеонышевский». 1910 г.
культур разных стран.
Так как определенная экономическая система, по мысли Плеханова,
автоматически порождает определенные же формы сознания, то он считает,
что страна, отсталая в экономическом отношении, будет повторять в идей­
ном и теоретическом плане путь более передовых стран, являясь во всем
их ученицей.
Плеханов, конечно, понимал и видел, что история России не является
простой копией истории той или иной западноевропейской страны. Плеха­
нов часто говорил о своеобразии русского исторического процесса. Однако
он сводил это своеобразие к частностям и деталям, упуская из виду
главное.
Он не учитывал своеобразия борьбы русского народа за свои права,
традиций этой борьбы, влияния этих традиций на духовный облик народа,
не учитывал великой задачи, выдвинутой всей совокупностью особенностей
русского исторического процесса, благодаря которым русский народ стано­
вился во главе всех народов мира.
Именно взгляд Плеханова на теорию как на простое соответствие эко­
номическим условиям привел его к принятию схемы буржуазного историка
литературы Брюнетьера относительно развития идеологий.
Если философские ошибки Плеханова проливают свет на его полити­
ческие ошибки, раскрывая их теоретическую основу, то, с другой стороны,

Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСК1Й

1 И. В. Сталин, Сочинения, т. 1, стр. 57—58.

118

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

его политические ошибки могут служить объяснением его философских
ошибок, так как вскрывают общественный смысл последних.
2
Еще в 90-е годы прошлого столетия Плеханов задумал создать марк­
систскую теорию искусства. И он тогда же приступил к ее созданию.
В 1899—1900 годах в различных периодических изданиях появились его
«Письма без адреса», в которых решались общие вопросы о происхожде­
нии и назначении искусства. Продолжением их были такие статьи, как
«Французская драматическая литература и французская живопись
XVIII века с точки зрения социологии» (1905), «Пролетарское движение
и буржуазное искусство» (1905), «Искусство и общественная жизнь»
(1912—1913).
Эстетические воззрения Плеханова теснейшим образом связаны с его
философскими и политическими взглядами.
Деятельность Плеханова как теоретика искусства и литературного
критика, так же как и его политическая деятельность, распадается на два
периода: до и после 1903 года.
Используя богатейший фактический материал, собранный буржуаз­
ной наукой, Плеханов со всей убедительностью и неопровержимостью
показал в своих «Письмах без адреса», что искусство порождено трудом
и что в условиях первобытного общества содержание и характер его непо­
средственно определяются производительной деятельностью человека.
В данном случае Плеханов самостоятельно пришел к одному из важнейших
марксистских выводов относительно истории развития идеологий. В «Не­
мецкой идеологии», которая не была известна Плеханову, мы читаем:
«Производство идей, представлений, сознания первоначально непосред­
ственно вплетено в материальную деятельность и в материальное
общение людей — язык реальной жизни. Представление, мышление,
духовное общение людей еще являются здесь непосредственно вытекаю­
щими из материального соотношения людей».1
В статье Плеханова «Французская драматическая литература и фран­
цузская живопись XVIII века с точки зрения социологии», являющейся
продолжением «Писем без адреса», ставится и решается вопрос о социаль­
ной функции искусства в обществе, разделенном на классы.
Ход общественного развития изменяет не только характер и направ­
ление искусства, но в известном смысле и само назначение его. В перво­
бытном, доклассовом обществе искусство, непосредственно включенное
в материально-производительную деятельность человека, призвано помочь
ему утвердить свое господство над природой. В обществе же, разделенном
на классы, искусство является могучим орудием классовой борьбы.
Плеханов подвергает резкой критике тех якобы «марксистов», кото­
рые пытаются всякую идеологию вывести непосредственно из экономики.
О «теоретиках» типа Фриче и Рожкова Плеханов говорит: «Только
марксизм может спасти... их от схематизма» (XVIII, 231).
Таким образом, если взять только одну эту тенденцию в работах
Плеханова, мы можем сказать, что он, более или менее полно, учитывал
всю сложность анализа произведений искусства как явлений идеологиче­
ского порядка, с точки зрения борьбы классов и исторического движения
общества. Плеханов дал немало образцов такого анализа, он внес много
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. IV, стр. 16.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

119

ценного и важного в самый метод марксистского изучения искусства. Все
это принадлежит к числу его крупных и бесспорных исторических заслуг.
Но в работах Плеханова, особенно в тех, которые написаны им
в последние пятнадцать лет его жизни, есть и другая тенденция. В них
имеется немало ошибочных положений и утверждений относительно клас­
совой борьбы и ее роли в общественной жизни и в развитии идеологий.
Плеханов не понял расстановки и соотношения классовых сил в револю­
ции 1905 года. То, что он отрицал руководящую роль пролетариата
в буржуазной революции, свидетельствовало не только о его политическом
оппортунизме, но также и о глубоких пороках его методологии. Это и
было со всей силой вскрыто в статьях В. И. Ленина. «Конкретный анализ
положения и интересов различных классов, — писал В. И. Ленин, —
должен служить для определения точного значения этой истины в ее
применении к тому или иному вопросу. Обратный же способ рассуждения,
нередко встречающийся у социал-демократов правого крыла с Плехано­
вым во главе их, — т. е. стремление искать ответов на конкретные вопросы
в простом логическом развитии общей истины об основном характере
нашей революции, есть опошление марксизма и сплошная насмешка над
диалектическим материализмом».1
Мы видим, что уже в статьях периода первой русской революции
Плеханов допускает грубое извращение марксовой теории классовой
борьбы. Политический оппортунизм толкал его все дальше по этому пути.
В «Истории русской общественной мысли» он уже открыто становится на
позиции либерально-буржуазных историков и по сути дела заменяет тео­
рию классовой борьбы теорией классового сотрудничества. Характерно,
что с этой теорией Плеханов выступил в том же самом 1914 году, когда
он заявил о своем несогласии с марксовой критикой созерцательного мате­
риализма Фейербаха. В этом еще раз обнаруживается связь философской
эволюции Плеханова с его политической эволюцией.
Философские и политические ошибки Плеханова наложили глубокий
отпечаток и на его искусствоведческие и литературоведческие работы.
В них, наряду с материалистической трактовкой вопроса, воспринятой от
эстетики революционной демократии, продолженной и углубленной в свете
учения Маркса и Энгельса, имеются серьезные срывы идеалистического
порядка. Критикуя буржуазное литературоведение, Плеханов сам в ряде
пунктов смыкается с ним.
Вот несколько выписок из плехановских «Писем без адреса»:
«. . . природа человека делает то, что у него могут быть эстетические
вкусы и понятия. Окружающие его условия определяют собой переход этой
возможности в действительность; ими объясняется то, что данный обще­
ственный человек (т. е. данное общество, данный народ, данный класс)
имеет именно эти эстетические вкусы и понятия, а не другие» (XIV, 11).
«... способность наслаждаться симметрией тоже дается нам природой»
(XIV, 29).
«...природа человека (физиологическая природа его нервной системы)
дала ему способность замечать музыкальность ритма и наслаждаться ею,
а техника его производства определила собою дальнейшую судьбу этой спо­
собности» (XIV, 28).
Все эти формулировки Плехнова по вопросу генезиса искусства нахо­
дятся в самом решительном противоречии с высказываниями основополож­
ников марксизма.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 3, стр. 10.

120

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Плеханов думал, что способность наслаждаться музыкой дана чело­
веку его физиологической природой. Маркс же указывает: «. .. только
музыка пробуждает музыкальное чувство человека; для немузыкального
уха прекраснейшая музыка не имеет никакого смысла, она для него не есть
предмет...».1 И в другом месте Маркс говорит: «Предмет искусства,—
а также всякий другой продукт, — создает публику, понимающую искусство
и способную наслаждаться красотой. Производство производит поэтому не
только предмет для субъекта, но также и субъект для предмета».2
По Марксу и Энгельсу, искусство — явление только историческое,
только социальное.
По Плеханову, в искусстве выражается не только общественная, но и
биологическая природа человека. В силу этого Плеханов считал, что
в своем развитии искусство подчинено как социально-историческим, так и
неким психологическим законам. Еще в работе «К вопросу о развитии
монистического взгляда на историю» Плеханов объявил себя сторонником
схемы Брюнетьера относительно развития идеологий.
Принимая схему Брюнетьера, Плеханов превращал марксистское уче­
ние о роли классовой борьбы в общественной жизни в некий придаток
к отвлеченным психологическим законам. Вот один из примеров примене­
ния Плехановым психологического закона противоречия. «Распущенность
дворянских нравов второй половины семнадцатого столетия, — пишет Пле­
ханов, — отразилась, как известно, и на английской сцене, где она приняла
поистине невероятные размеры. .. Ввиду этого можно a priori сказать, что
рано или поздно в Англии должен был явиться, по началу антитеза, такой
род драматических произведений, главной целью которого было бы изо­
бражение и превознесение домашних добродетелей и мещанской чистоты
нравов. И такой род, действительно, создан был впоследствии умственными
представителями английской буржуазии» (XIV7, 19).
Здесь перед нами типичный образчик абстрактного логизирования,
в которое нередко впадал Плеханов.
В. И. Ленин писал в своей работе «К вопросу о диалектике»: «Условие
познания всех процессов мира в их „самодвижениив их спонтанейном
развитии, в их живой жизни, есть познание их, как единства противопо­
ложностей. Развитие есть „борьба“ противоположностей». В. И. Ленин ука­
зывает далее на «две основные... концепции развития»: «. .. развитие как
уменьшение и увеличение;, как повторение, и развитие как единство проти­
воположностей (раздвоение единого на взаимоисключающие противополож­
ности и взаимоотношение между ними)». В. И. Ленин говорит: «При пер­
вой концепции движения остается в тени с а м о движение, его двига­
тельная сила, его источник, его мотив...». «Первая концепция, — про­
должает В. И. Ленин, — мертва, бедна, суха. Вторая — жизненна».3
Плеханов, поскольку он признавал брюнетьеровскую схему, стоял на
точке зрения именно первой «концепции». Принимая брюнетьеровскую
схему, хотя и с материалистической поправкой, Плеханов подменял конкрет­
ный и всесторонний анализ общественной жизни и литературно-политиче­
ской борьбы абстрактными рассуждениями о чередовании литературных
явлений по признаку их сходства или противоположности. Самый процесс
развития идеологий превращался в некий замкнутый круг: каждый сле­
дующий этап в развитии человеческой мысли, в такой трактовке, выступает
или как простое повторение предшествующего, или как отрицание его.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. III, стр. 627.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XII, ч. 1, стр. 182.
3 В. И. Ленин. Философские тетради, 1947, стр. 327—328.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

121

Поскольку Плеханов считал, что литературный процесс подчиняется не
только законам классовой борьбы, но также и психологическим законам, он
оказывался на поводу у буржуазных историков литературы — Тэна и его
ученика Брюнетьера. Правда, он критикует их, и порою очень резко крити­
кует. Но это не меняет положения. Он критикует их не за метод, а за
непоследовательность в применении ими своего метода. «Тэн, — говорит
Плеханов, — был тот человек, который, сказав А, оказался не в силах про­
изнести Б, и тем испортил свое собственное дело» (XVIII, 234—235).
Тэн утверждал, что произведения искусства объясняются свойствами
окружающей художника среды, т. е. общей психологией данного времени.
Вот это и было его «А». «Материализм, — указывает Плеханов, — объяс­
няя психологию данного общества или класса, апеллирует к общественной
структуре, создаваемой экономическим развитием» (XVIII, 234). Вот это
и было то «Б», которого Тэн не сказал. Стоило Тэну сказать это «Б», и
он, по Плеханову, стал бы «последовательным материалистом».
Тут также мы видим непонимание Плехановым того, что марксистское
мировоззрение отличается от всех остальных прежде всего своим диалек­
тико-материалистическим методом.
«Психологические законы», заимствованные у буржуазного литературо­
ведения, Плеханов, с одной стороны, противопоставляет законам классовой
борьбы, а с другой, — проявление их ставит в подчиненное положение по
отношению ко вторым. Вот две показательные в этом смысле формули­
ровки:
«Когда социальный элемент отходит на задний план, действуют пси­
хологические законы».
«Борьба классов приводит в действие психологический
закон противоречия (антитез)».1
Но что же такое психология в отличие от идеологии?
Здесь мы должны вспомнить плехановскую «пятичленку», выражаю­
щую его понимание учения Маркса о взаимоотношении между базисом и
надстройкой. «Пятичленка» была окончательно сформулирована Плехано­
вым в «Основных вопросах марксизма», но в зародыше она имеется уже
в книге «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (VII,
199—200). В ней психология противопоставляется идеологии, причем пер­
вая рассматривается как свойство данного общества данной эпохи в целом,
а вторая — как частная особенность всякого данного класса.
Формулировки Плеханова относительно психологии сбивчивы и проти­
воречивы. Он говорит: «... все идеологии имеют один общий корень:
психологию данной эпохи» (XVIII, 232). На следующей, странице утвер­
ждается нечто прямо противоположное: «. . . психология французского
романтизма станет нам понятной только тогда, когда мы взглянем на нее,
как на психологию определенного класса» (XVIIL 233).
Психология то объявляется принадлежностью определенной эпохи, то
принадлежностью определенного класса, она то подчиняется законам обще­
ственного развития, то противопоставляется им и соотносится с законами
животного царства, разумеется социологизированными (учение Дарвина
о тезах и антитезах). Hg в сбивчивых и противоречивых определениях Пле­
хановым психологии есть один устойчивый признак — мы имеем в виду
указание Плеханова на абсолютную пассивность психологии. Даже в такой
своей работе, как «К вопросу о развитии монистического взгляда на
историю», Плеханов настойчиво подчеркивает слепую подчиненность пси­
1 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. III. Соцэкгиз, М., 1936, стр. 99.

122

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

хологии экономике. «Психология общества, — пишет Плеханов, — приспо­
собляется к его экономии» (VII, 200). Эту формулу он повторяет несколько
раз в своей книге.
Расщепляя единую сущность человека на общественное и личное (пси­
хологическое) начала, Плеханов устанавливает отражение этих двух начал
и в искусстве.*
Искусство состоит из двух элементов: идеологического и психологиче­
ского. Отсюда двоякое отношение человека к художественным произведе­
ниям: с точки зрения общественной и с точки зрения личной. Ссылаясь на
кантовский тезис о незаинтересованности эстетических вкусов и понятий,
Плеханов указывает: «Это вполне верно в применении к отдельному
лицу. . . Но дело изменяется, когда мы становимся на точку зрения обще­
ства» (XIV, 118). Общество не признает и не может признать бесполез­
ного искусства.
И вот перед нами формула эстетики Плеханова: «Польза познается
рассудком; красота — созерцательной способностью. Область первой —
расчет, область второй — инстинкт» (XIV, 119).
Плеханов считает, что эстетическая оценка не совместима с утилитар­
ными целями. Эта мысль Плеханова внешне как бы совпадает с мыслью
Маркса, утверждавшего,, что эстетической оценке должны быть чужды
потребительские соображения. Но утверждение Маркса ничего общего не
имеет с утверждением Плеханова. Во-первых, Маркс не противопоставлял
индивидуальных эстетических вкусов и оценок общественным; во-вторых,
он говорил, что эстетическая оценка есть лишь особая форма оценки
практической. По Плеханову же, индивидуальная эстетическая оценка,
строго говоря, есть чисто теоретическая оценка, к которой не должны
примешиваться никакие практические соображения. Словом, по мысли
Плеханова, «практика» — это достояние масс, принадлежащих к опреде­
ленному классу и озабоченных его судьбой. «Теория» же, т. е. «чистое»,
«свободное», «незаинтересованное» стремление познать мир через произ­
ведения науки и искусства — все это доступно лишь отдельному
человеку.
Плеханов считал, что художник в своих произведениях, как и ученый
в своих трудах, находится в двояком подчинении: он творит, побуждаемый,
с одной стороны, собственным инстинктом, а с другой, — волею того
класса, к которому он принадлежит. Соответственно этому искусство имеет
двоякое значение: оно есть средство незаинтересованного наслаждения и
в то же время орудие политической борьбы.
В статье о французской драматургии и живописи XVIII века на мно­
гочисленных примерах Плеханов показывает неразрывную связь искусства
и политики. Он устанавливает, что французы эпохи бурных революцион­
ных событий восхищались всего больше поэзией действия, красотой гра­
жданского подвига. Плеханов восторженно пишет об этом искусстве. Вот
его слова: «... жестокая борьба, которая велась тогда не только „на гра­
нице“, но и на всей французской территории от края до края, оставляла
гражданам мало времени для спокойного занятия искусством. Но она вовсе
не заглушала эстетических потребностей народа; совершенно наоборот.
Великое общественное движение, сообщившее народу ясное сознание своего
достоинства, дало сильный, небывалый толчок развитию этих потребно­
стей» (XIV, 117).
Политика не принесла никакого ущерба искусству. И всякий, кто
думает, что политика и искусство — вещи несовместимые, глубоко заблу­
ждается. Всякое большое искусство всегда тесно связано с политикой.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

123

Даже «неподражаемое искусство древних греков в весьма значительной сте­
пени было... политическим искусством» (XIV, 117).
В работах Плеханова громадное место занимает проблема «чистого
искусства». Ему казалось, что решение этой проблемы очень много даст
для понимания общих законов развития искусства. У Плеханова не одна,
а две точки зрения на теорию «чистого искусства». Одна из них связана
с пониманием природы и сущности искусства, а другая — с пониманием его
социальной функции.
В статье «Литературные взгляды В. Г. Белинского» Плеханов объявил
«чистым искусством» всякое искусство, которое не ставит перед собой ника­
ких практических задач. Во времена Белинского принято было ссылаться
на Шекспира и Гете как на представителей «свободного искусства». Белин­
ский рассуждал иначе: Шекспир, действительно, везде остается поэтом, но
содержание его произведений ни в коем случае нельзя свести к одной
только поэзии. Что касается «Фауста» Гете, он, по словам Белинского,
является полным отражением современного ему германского общества. Даже
греческое искусство, более других приблизившееся к идеалу абсолютного
искусства, черпало свое содержание из религии и общественной жизни.
Стало быть, заключает Белинский, и греческое искусство «нельзя назвать. . .
абсолютным, т. е. независимым от других сторон национальной жизни».
Плеханов утверждает, что все «возражения Белинского сторонникам
чистого искусства мало убедительны» (X, 285). Искусство, действительно,
выражает общественную жизнь и философскую мысль своего времени, ибо
ничего другого оно не может выражать. Весь вопрос в том, как относятся
художники к делу выражения общественных и философских идей своего
времени «в образах, вытекаемых из самой природы искусства». Если это
выражение является для художников само по себе целью, то их искусство
будет «чистым искусством», а если же художники преследуют в своем твор­
честве какие-либо практические цели, то их произведения не будут принад­
лежать к «чистому искусству».
Значит, с точки зрения Плеханова есть «чистое» и есть «тенденциоз­
ное» искусство, и одно от другого отличается не содержанием своим,
а отношением художника к изображаемой жизни. Оно может быть «заинте­
ресованным» или «незаинтересованным».
Но у Плеханова, как было сказано, есть и другая точка зрения на
«чистое искусство». Она связана с его взглядом на искусство как на идео­
логию вообще. Как определенная форма идеологии искусство — явление
классовое. Художник выступает в своем творчестве в качестве представи­
теля определенного класса. Отношение между ними — величина, в извест­
ном смысле, переменная. В иных случаях художник может вступать в «раз­
лад» со своим классом или,, как выражается Плеханов, «с окружающей его
средой».1 Этот «разлад» есть своего рода форма критического отношения
художника к своему классу. Тут Плеханов имеет в виду основополагающие
указания Маркса и Энгельса на этот счет. Плеханов считаег, что на почве
«разлада» художника и класса возникает теория «чистого искусства». Она,
по мысли Плеханова, означает прежде всего то, что художник разуверился
в правоте своего класса и не хочет больше служить ему своим искусством.
Провозглашая теорию «искусства для искусства», он как бы отмежевы­
вается от социальных позиций своего класса.
Плеханов хочет установить некий универсальный закон для объясне­
ния того., почему в тот или иной период общественного развития приобре­
1 В тех случаях, когда Плеханов говорил о психологии как почве всех идеологий,
в том числе и искусства, он подменял понятие «класс» понятием «окружающая среда».

124

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

тает хождение теория «чистого искусства», — во втором значении ее.
Согласно этому закону, названная теория получает наибольшее распростра­
нение в эпохи общественного индифферентизма и упадка гражданской
нравственности. Они соответствуют той фазе общественного развития,
когда данный господствующий класс готовится сойти с исторической сцены,
но еще не сходит с нее потому, что не вполне созрел класс, который дол­
жен положить конец его господству. В такие эпохи господствующий класс
оставляет «общественное благо на произвол слепого случая» (X, 285).
Каждый человек, принадлежащий к этому классу, думает о самом себе. Что
касается поэтов, «их души погружаются в „хладный сон“, их нравственный
уровень страшно понижается». Наступает полоса разложения искусства.
Искусство, в общей массе, становится ничтожным. И только наиболее даро­
витым поэтам, находящимся под магическим воздействием таланта, удается
устоять против мутных волн эпохи. Они становятся проповедниками
«чистого искусства» (X, 285).
Излишне распространяться о том, что все эти рассуждения — сплош­
ной объективизм в самом худшем смысле этого слова. Это — схематичное,
меньшевистское представление о развитии общества как о механических
заменах господства одного класса господством другого класса и господства
одной идеологии господством другой идеологии.
Переживая «разлад» с «окружающей его средой», художник «уходит
от тяжелой действительности» в доступную для него «сферу высших инте­
ресов». Но что же означает эта последняя? Отречение художника от прак­
тических интересов борьбы. В итоге получается, что, с одной стороны,
буржуазный художник, стоящий на позиции теории «чистого искусства»,
подвергает суровой критике нравственность своего собственного класса —
буржуазии, а с другой — он удаляется в «сферу высших интересов», т. е.
отрешается от всякой реальной борьбы. Так сомкнулись два взгляда Пле­
ханова на теорию «чистого искусства».
Оба эти взгляда ошибочны. Первый из них порожден идеалистиче­
скими отклонениями Плеханова в трактовке генезиса и сущности искусства.
Второй взгляд внешне социологичен. Но это — объективистская, меньше­
вистская социология. Она в корне искажает подлинную диалектику обще­
ственного развития. Плеханов и здесь противопоставляет социологии пси­
хологию. У него получается так, будто художник, примкнувший к теории
«чистого искусства», покидает социальную действительность и находит себе
убежище в «сфере высших интересов».
Исследуя генезис и сущность искусства, Плеханов правильно отмечает,
что искусство порождено трудом, но он не прав, когда проводит аналогию
между искусством в человеческом обществе и игрой в животном мире.
Плеханов прав, когда он говорит, что искусство является особой фор­
мой идеологии, что оно общественно, социально по природе своей от на­
чала до конца, но он не прав, когда противопоставляет личные, индиви­
дуальные эстетические вкусы и понятия общественным, психологию —
идеологии.
Ценность всякого художественного произведения Плеханов ставил
в зависимость от идеи, положенной в его основу. Что касается самой идеи,
к ней предъявлялись такие требования: она должна обладать способностью
объединять людей и звать их вперед, во-первых, и верно отражать действи­
тельность, во-вторых.
Идеи не возникают сами по себе в голове художника. Они добы­
ваются в борьбе. Поэтому только тот художник будет создавать полноцен­
ные художественные произведения, который связан с передовым обществен-

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

125

ным движением и отражает действительность в своем творчестве с точки
зрения передового класса. Но «когда художники становятся слепыми по
отношению к важнейшим общественным течениям своего времени, тогда
очень сильно понижается в своей внутренней стоимости природа идей,
выражаемых ими в своих произведениях» (XIV, 147).
Вопросу о месте художника в общественной жизни Плеханов придавал
громадное значение. Упадок искусства конца XIX и начала XX века он
объяснял тем, что буржуазные художники отвернулись от передового обще­
ственного движения той эпохи. Для буржуазии, по выражению Плеханова,
«нтти вперед» означало «опускаться вниз» (XIV, 149). Интересы ее были
чужды и враждебны всему народу. Идеи буржуазии были столь непри­
влекательны, что даже некоторые откровенно буржуазные художники не
могли открыто признать их. Они объявили свое искусство безидейным.
Однако, начав проповедью безидейности, они кончили проповедью реак­
ционных идей. До такой степени не мыслима безидейность.
Реакционность буржуазных художников явилась причиной полного
разложения их искусства как со стороны содержания, так и со стороны
формы.
Символизм был назван Плехановым «свидетельством о бедности»,
кубизм — «чепухой в кубе», произведения Арцыбашева — «эротическим
умопомешательством», произведения Мережковского, Гиппиус и Философова — «мистическим анархизмом». Об импрессионистах было сказано, что
если их и можно сравнить с реалистами, то реализм их должен быть при­
знан поверхностным,, не идущим дальше «коры явлений». О декадентах
Плеханов сказал, что они начали «с культа красоты, а кончили без­
образием».1
У искусства имеются две функции: оно есть средство познания дей­
ствительности и средство объединения людей для борьбы за лучшие идеалы
человечества. История показывает, что обе эти функции с наибольшим
успехом выполняло реалистическое искусство. Поэтому усилия Плеханова
как литературного критика и теоретика искусства были всегда направлены
на борьбу за реализм.
С точки зрения Плеханова имеются три признака, характеризующие
стиль реалистического искусства. Подлинно реалистическое художественное
произведение должно отличаться прежде всего значительной идеей, оно
должно верно отражать действительность и, наконец, центральным объек­
том его изображения должен являться человек, причем особое внимание
должно быть обращено на человека, принимающего «участие в великом
прогрессивном движении человечества» (X, 35).
Отвергая декадентское искусство и отстаивая реализм, Плеханов
вырабатывал понятие о критерии прекрасного.
Потребность в критерии прекрасного вызывалась не только борьбой
против декадентов. Перед Плехановым возникла и такая важнейшая проб­
лема эстетики, как проблема художественного наследия. Искусство есть
явление классовое, но классы приходят и уходят, а искусство остается.
История искусства есть многовековый, непрерывный процесс художествен­
ного творчества. Подлинные произведения искусства живут столетия и
тысячелетия, они бессмертны. Значит, они неизмеримо шире всегда истори­
чески ограниченных интересов того или иного класса. Значит, искусство,
выполняя функцию орудия политической борьбы определенного класса на
определенном этапе его исторического развития, содержит в себе и некие
1 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. III, стр. 207.

126

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

«общечеловеческие» начала. Плеханов пытался раскрыть в своих работах
законы сочетания в произведениях искусства «временного» и «вечного»,
«классового» и «общечеловеческого».
Тургенев когда-то утверждал, что «Венера Милосская несомненнее
принципов 1789 года». В этом утверждении он противопоставлял «поли­
тике» «красоту»: политические идеи умирают, красота живет вечно. Плеха­
нов отверг это противопоставление. Рассуждение о вечной красоте есть
чистейший идеализм. Идеал красоты, как и политические идеи, явление
историческое. Для определенной части населения земного шара Венера
Милосская «в самом деле несомненнее принципов 1789 года». Дело в том,
говорит Плеханов, что «принципы 1789 года» соответствуют лишь опреде­
ленной фазе исторического развития общества — «времени утверждения
буржуазного порядка в его борьбе с феодальным, а Венера Милосская есть
такой идеал женской наружности, который соответствует многим фазам
того же развития» (XIV, 139).
Другой пример. При жизни французского художника Давида наиболь­
шим успехом пользовались его картины, а портреты оставались в тени.
Спустя сто лет после смерти художника картины его были почти пол­
ностью забыты, а портреты получили всеобщее признание. Почему это слу­
чилось? Потому что «элемент эпохи» в портретах был «гораздо менее заме­
тен», нежели в картинах (XIV, 87).
Что же позволяет художнику, сыну определенного класса и определен­
ной эпохи, создавать такие произведения, которые, хотя бы отчасти,, имеют
общечеловеческое значение?
В одной из черновых заметок Плеханова, относящихся к интересую­
щему нас здесь вопросу, мы читаем: «Искусство XVII в. — сословно. Сле­
дует ли из существования сословий сословный характер искусства. Я пока­
зал, что — да. .. Микель-Анджело — рисует здоровое тело. Это — реакция
против идеала духовенства. Искусство 18-го века наложило свою печать на
все искусство Европы. В этом искусстве — элемент общечеловеческий.. .
Расин дал ли общечеловеческое, что принадлежит всем эпохам? Я сказал,
ч го Расин был художником истинной страсти. У Шекспира тот же анализ
общечеловеческих страстей. Та сторона, которая занимается человеком».1
Искусство классово по своей природе, ибо оно представляет особую
форму идеологии. Что касается элемента общечеловеческого значения, то
он появляется в произведениях тех художников, которые занимаются изо­
бражением неких надклассовых черт в человеке. К числу таких художников
Плеханов, как видно из приведенной заметки, относил Шекспира и Расина.
Они занимались «анализом общечеловеческих страстей», т. е. таких стра­
стей, которыми якобы наделены все люди, независимо от того, к какому
классу, к какой стране и к какой эпохе они принадлежат.
Проблема художественного наследия занимает очень большое место и
в работах В. И. Ленина. Вспомним, как В. И. Ленин писал о Толстом:
«Его мировое значение, как художника, его мировая известность, как
мыслителя и проповедника, и то и другое отражает, по-своему, мировое
значение русской революции».2
Плеханов, говоря об общечеловеческом значении Шекспира и Расина,
отрывает и того и другого от своей эпохи.
В. И. Ленин видит силу Толстого в его неразрывной связи с эпохой.
Эпоха Толстого является шагом вперед в общественном развитии всего
1 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. III, стр. 163—164.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 293.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

127

человечества. Толстой, гениально изобразив эту эпоху, сделал шаг вперед
в художественном развитии всего человечества. Ленинская эстетика
зиждется на теории отражения. Проблему художественного наследия
В. И. Ленин решает, опираясь на свое учение об относительной и абсолют­
ной истине. «...исторически условна всякая идеология, — пишет
В. И. Ленин, — но безусловно то, что всякой научной идеологии (в отли­
чие, например, от религиозной) соответствует объективная истина, абсо­
лютная природа».1 Эта ленинская формулировка распространяется и на
искусство, которое изображает объективный, реальный мир. Критерием
искусства, как и науки, является общественная практика. Только исходя
из нее, можно определить, на какую долю приблизился и приблизился ли
вообще тот или иной художник к идеалу прекрасного как отражению реаль­
ной действительности.
Возражая Тургеневу, Плеханов отвергает идеалистическое, метафизи­
ческое представление о «вечной» и «нетленной» красоте. И в этом была
заслуга Плеханова. Но беда в том, что его собственные рассуждения не
чужды метафизики. Плехановская формулировка относительно того, что
Венера Милосская есть такой «идеал женской красоты», который соответ­
ствует многим фазам исторического развития, только фиксирует факт
эстетического воздействия художественного произведения на многие поко­
ления людей, живших в различные эпохи и принадлежавших к различным
классам, но никак не раскрывает и не объясняет самого этого факта. Что
касается рассуждений Плеханова о французском художнике Давиде, они
не отличаются достаточной четкостью. Получается так, что в своих кар­
тинах Давид был связан со своей эпохой, а в портретах почти не видно
этой связи, ибо в них чрезвычайно мало заметен «элемент эпохи». Полу­
чается так, что, с одной стороны, художник своим творчеством отвечал на
определенные запросы эпохи, а с другой, — творил, почти совсем не учи­
тывая их.
Но в одном Плеханов прав. Наследие великих художников далеко
не равноценно во всех своих частях. По поводу наследства Толстого
В. И. Ленин говорил, что в нем есть то, что «не отошло в прошлое, что
принадлежит будущему. Это наследство берет и над этим наследством
работает российский пролетариат».2
Пролетариат берет в наследии Толстого то, что служит делу осво­
бождения народа, делу создания нового общества «без нищеты народа,
без эксплуатации человека человеком».3 Пролетариат отбрасывает в насле­
дии Толстого все то, что является тормозом для великого исторического
дела.
Согласно ленинской теории отражения и ленинского учения об отно­
шении абсолютной и относительной истины творчество всякого гениаль­
ного художника порождено «общественной практикой» тех социальных
слоев,, интересы которых оно отражает. В самой этой «практике» могут
быть такие стороны, которые устремлены в будущее, и такие, которые
обращены к прошлому. Об этом наглядно и убедительно говорит пример
«социальной практики» патриархального крестьянства, интересы и настрое­
ния которого с такой силой выражал Толстой.
То, что было порождено в творчестве Толстого протестом многомил­
лионного русского крестьянства против своих эксплуататоров, силою нена­
висти крестьян ко всякого рода угнетателям и к угнетению человека
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 14, стр. 123.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 297.
3 Там же.

128

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

человеком вообще, — все это составляет «неумирающее» и «вечное» в про­
изведениях великого писателя.
Напротив, то, что было порождено в творчестве Толстого «незре­
лостью мечтательности, политической невоспитанностью, революционной
мягкотелостью» патриархального крестьянства, относится к «временному»
и «ограниченно классовому». В. И. Ленин пишет:
«Либералы выдвигают на первый план, что Толстой—„великая
совесть“. Разве это не пустая фраза, которую повторяют на тысячи ладов
и „Новое Время“ и все ему подобные? Разве это не обход тех конкретных
вопросов демократии и социализма, которые Толстым поставлены^ Разве
это не выдвигает на первый план того, что выражает предрассудок Тол­
стого, а не его разум, что принадлежит в нем прошлому, а не будущему,
его отрицанию политики и его проповеди нравственного самоусовершен­
ствования, а не его бурному протесту против всякого классового господ­
ства?».1
Таково ленинское решение проблемы «прошлого» и «будущего»,
«временного» и «вечного» в творчестве Толстого. В. И. Ленин не противо­
поставляет «классовых» начал началам «надклассовым», как это делает
Плеханов, а рассматривает сами классовые начала, не признавая никаких
других, с точки зрения той роли, которую они играют в развитии чело­
вечества.
«Искусство, — говорит Плеханов, — выражает истину. Истина — обще­
обязательна. Но она относительна, пока есть классы, и борьба этих
относительных идей обусловливает развитие эстетических понятий».2
Истина в искусстве и есть идеал прекрасного. Но поскольку Плеха­
новым в философии из-за отрыва диалектики от теории познания не была
решена проблема соотношения абсолютной и относительной истины,
постольку и в эстетике он не смог решить проблему соотношения абсолют­
ного и относительного идеала прекрасного.
Всякую идеологию, в том числе и искусство, Плеханов рассматривал
с трех точек зрения: во-первых, у него речь шла об исторической и соци­
альной обусловленности той или иной идеологии; во-вторых, о социальнополитической функции и, в-третьих, о познавательных качествах ее.
Эти три аспекта анализа идеологии свойственны и ленинским рабо­
там. Но с какой бы стороны ни подходил В. И. Ленин к идеологическим
явлениям, он никогда не упускал из виду того, что они в той или иной
мере отражают объективную действительность, реальное положение вещей.
В зависимости от той задачи, которую надо было решить, В. И. Ленин
выдвигал на первый план ту или иную сторону анализируемого идеоло­
гического явления — социальную обусловленность, активную общественнополитическую функцию или познавательные достоинства. В то же время
ленинский анализ, опирающийся на теорию отражения, всегда учитывает
указанные три стороны явлений идеологического порядка в их взаимо­
связи и взаимодействии.
Совсем другое мы наблюдаем у Плеханова. Он или провозглашал
науку и искусство по существу своему беспартийными, или, говоря о них
как об определенных формах идеологии, сводил их к выражению интере­
сов того или иного класса. Подчеркивая в произведениях искусства их
социальную обусловленность и забывая о других свойствах, которыми они
обладают, Плеханов часто обрекал художников на пассивное поведение.
Луначарский в споре с Плехановым, по словам самого же Плеханова, ука­
1 В. И. Ленин. Сочинения, т. 16, стр. 296—297.
2 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. III, стр. 100.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

129

зывал ему на то, что среди буржуазных художников есть колеблющиеся
и что их «надо убеждать, а не предоставлять стихийной силе буржуазных
влияний». Это был упрек в объективизме, но Плеханов отклонял его.
Он говорил,, что самый анализ буржуазного искусства должен «побуждать
колеблющихся к переходу на точку зрения пролетариата». Плеханов
ссылался при этом на «Манифест коммунистической партии», в котором
говорится, что в периоды, «когда борьба классов близится к развязке»,
«некоторая часть господствующего сословия», возвысившись «до теорети­
ческого понимания всего хода исторического движения», «примыкает
к революционному классу, несущему знамя победы». Плеханов говорил,
что в силу этого закона, открытого основоположниками марксизма, бур­
жуазные художники имеют возможность порвать с буржуазией и при­
мкнуть к пролетариату. Но такие случаи насчитываются единицами. Оче­
видно, это связано с тем, что буржуазные художники «думают чрезвы­
чайно мало».
Все же ссылка на Маркса и Энгельса не была ответом по существу.
Маркс и Энгельс, Ленин и Сталин отнюдь не склонны отказываться от
воздействия на «колеблющихся».
В статье «Партийная организация и партийная литература»
В. И. Ленин писал: «... теперь мы переживаем крутой переход к откры­
той организации, теперь к нам войдут неминуемо многие непоследователь ­
ные (с марксистской точки зрения) люди, может быть, даже некоторые
христиане, может быть, даже некоторые мистики. У нас крепкие желудки,
мы твердокаменные марксисты. Мы переварим этих непоследовательных
людей».1 Из этих слов В. И. Ленина видно, какое значение придавал он
воспитательной работе партии среди буржуазной интеллигенции, в том
числе и писателей.
Серьезное внимание Плеханов уделял вопросу о роли и задачах лите­
ратурной критики. В первый раз он обратился к этому вопросу в статье,
написанной в 1897 году по поводу книги А. Волынского «Русские кри­
тики». В этой статье Плеханов выступил с защитой эстетических и крити­
ческих принципов Белинского, Чернышевского и Добролюбова. Плеханов
утверждал, что критик должен отдавать себе отчет в том, «что искусство
есть отражение общественных потребностей и вкусов», что «общество
состоит из различных классов, потребности и вкусы которых непременно
должны изменяться в связи с переменами в общественных отношениях»
(X, 183). В противоположность идеалистической критике, которая исхо­
дит в своих суждениях из «вечных законов искусства», материалистиче­
ская критика изучает «те вечные законы», действием которых обусловли­
вается «историческое развитие искусства», т. е. законы классовой борьбы.
Сила материалистической критики в ее научности. Она «объективна, как
физика, и именно поэтому чужда всякой метафизики». Но эта строго
объективная критика насквозь публицистична. Не отступая ни на йоту
от научного исследования общественных явлений, критик-материалист
открыто проводит точку зрения того передового класса, к которому он сам
принадлежит. Это, между прочим, не затрудняет, а помогает ему осмыс­
лить и понять борьбу между старым и новым и неизбежную победу
нового. Исход общественной борьбы для критика станет вполне ясным
лишь тогда, когда он сам примкнет к одной из борющихся сторон, к той
именно, которой принадлежит будущее. Вот почему, говорит Плеханов,
«объективная критика. .. оказывается публицистической именно постольку,
поскольку она является истинно-научной» (X, 192).
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 30.
9

Ист. русск. лит., X

130

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

К вопросу о субъективном и объективном моменте в литературной
критике Плеханов подходит и с другой стороны. В той же статье он
пишет: «Если история и современное положение данного общественного
класса необходимо порождают в нем именно такие, а не другие эстети­
ческие вкусы и художественные пристрастия, то у научных критиков тоже
могут явиться свои определенные вкусы и пристрастия, потому что ведь
не с неба же сваливаются и эти критики, потому что ведь и они тоже
порождаются историей» (X, 196).
Публицистичность материалистической критики обусловлена, таким
образом, и ее собственной природой как общественной науки и тем, что
критики принадлежат к определенным общественным классам и являются
выразителями их интересов и стремлений.
Статья Плеханова по поводу книги А. Волынского нанесла серьез­
нейший удар по проповедникам субъективного идеализма в истории лите­
ратуры и литературной критике. А. Волынский, противопоставляя в своей
книге «публицистической» критике критику «философскую», более всего
нападал на Белинского, Чернышевского и Добролюбова как представи­
телей именно публицистической критики. Отстаивая эстетические прин­
ципы революционных демократов, Плеханов показал, что «теоретическая
философия» А. Волынского «сводится к совершенно бессодержательным
фразам», а «его практическая философия есть не более, как чрезвычайно
плохая пародия на нашу „субъективную социологию“» (X, 174).
Статья Плеханова по поводу книги А. Волынского относится к числу
его лучших работ. Она сыграла большую роль в формировании марксист­
ской критики. Многие ее положения остаются в силе и в нынешнее время.
Однако уже в этой статье Плеханов не сумел удержаться на последова­
тельных марксистских позициях. Он высказал здесь такой чисто объекти­
вистский взгляд на задачи эстетики: «Научная эстетика не дает искусству
никаких предписаний; она не говорит ему: ты должно держаться таких-то
правил и приемов. Она ограничивается наблюдением над тем, как возни­
кают различные правила и приемы, господствующие в различные истори­
ческие эпохи» (X, 192).
Плеханов понимал значение субъективного фактора в идеологии,
в частности в литературе и литературной критике, но, неправильно решая
философскую проблему единства субъекта и объекта, он недооценивал
активную роль идеологии. Как выше было показано, теоретически Плеха­
нов допускал существование некоей «чистой науки». Практически же он
убеждался в обратном. Чтобы примирить эти две непримиримые точки
зрения, Плеханов разделял науку об искусстве на две части — на эстетику
и критику. Это деление было одним из выражений глубокой противоречи ­
вости мировоззрения и деятельности Плеханова. Противоречивость его
позиций в отношении задач эстетики и литературной критики год от года
углублялась. В статье 1897 года, вызванной книгой А. Волынского,
Плеханов преимущественно защищает право литературной критики на
публицистичность. Объективизм Плеханова находится здесь еще в заро­
дышевом состоянии. Но в дальнейшем он займет едва ли не главенствую­
щее место в его литературно-критических статьях. В статье «О Белин­
ском» (1910) эстетика, в противовес критике, названа «чисто научной
областью».
Получается, с одной стороны, что эстетика как наука лежит за пре­
делами «общественных отношений людей». Получается, с другой стороны,
что критика, занимающаяся этими отношениями, лежит за пределами
науки. Вот это и есть разрыв теории и практики, коренящийся в методо­

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

131

логических пороках Плеханова и обусловленный его политическими пози­
циями.
Когда Плеханов по литературным вопросам выступал проги»
В. И. Ленина, он выдвигал тезис об эстетике как чистой науке, которая
не должна и не может вмешиваться в литературный процесс. Когда женадо было отвести от себя упреки в объективизме и безразличии к судь­
бам искусства, Плеханов указывал на то, что, с его точки зрения, актив­
ную роль по отношению к искусству выполняет художественная критика.
Ход развития идеологий, говорил он в таких случаях, «определяется
в последнем счете вовсе не нашими соображениями». Бытие определяет
сознание. Но это отнюдь не может служить основанием для того, чтобы
«утаивать наши эстетические сочувствия. При случае мы их высказываем
во всей полноте». Но для чего они высказываются, есть ли в этом какаянибудь польза? Да, есть. Сочувствуя тому или другому направлению
в искусстве, мы должны позаботиться о том, «чтобы были налицо те обще­
ственные условия, при которых овладеет художниками симпатичное нам.
настроение».1
Взгляды Плеханова на роль и задачи литературной критики были:
противоречивы и порою исключали ее живое взаимодействие с самой лите­
ратурой. Учение о двух актах материалистической критики также пред­
полагает невмешательство критиков в литературные дела. В первом акте
критик выявляет «социологический эквивалент» художественного произ­
ведения, т. е. созерцательным формам мышления художника придает логи­
ческие формы. Статья критика переводит содержание художественного
произведения в более высокий разряд мышления. Это нельзя иначе
назвать, как не преодоленной до конца гегельянщиной. Во втором акте
критик определяет эстетические достоинстве, художественного произведе­
ния, исходя при этом из того, что «особенности художественного твор­
чества всякой данной эпохи всегда находятся в самой тесной причинной
связи с тем общественным настроением, которое в нем выражается»
(XIV, 189). От социально-политических оценок критик, по мнению Пле­
ханова, должен решительным образом воздержаться. Плеханов говорит,
что было бы «достаточно нелепо», если бы он в своих статьях начал хва­
лить «тех авторов, которые своими произведениями выражают приятные»
для него «общественные стремления» (XIV, 184). Но любопытно, что
в той же самой статье, из которой мы заимствовали эти слова, Плеханов
довольно основательно нападает на авторов, чуждых ему по своим обще­
ственным устремлениям.
Сам Плеханов как литературный критик никогда не был равнодушен
к взглядам писателей, творчество которых он подвергал анализу в своих
статьях. Вспомним его статьи о беллетристах-народниках или о Л. Н. Тол­
стом. И в том и в другом случае Плеханов резко критикует неприемлемые
для него общественные устремления, нашедшие выражение в художествен ­
ной литературе.
Взгляды Плеханова на роль и задачи литературной критики не утра­
тили для нас своего значения в той мере, в какой они восходят к тра­
дициям Белинского, Чернышевского и Добролюбова и являются дальней­
шим развитием этих традиций на основе учения Маркса и Энгельса.
Утверждение Плеханова относительно того, «что истинно-философская
критика является в то же время критикой истинно-публицистической»
(X, 191), сохраняет всю свою силу и в наши дни.
1 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. III, стр. 215.
g*

132

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Взгляды Плеханова на роль и задачи литературной критики неприем­
лемы для нас в той их части, где проводится грань между эстетикой как
«чисто-научной областью» и критикой как областью, имеющей прикладной
характер; где проповедуется невмешательство критики в дела литературы.
Плеханов, например, обвинял В. И. Ленина и большевиков в том, что
они «много греха взяли на свою душу», входя во временный союз с пред­
ставителями буржуазной интеллигенции. Но то, что для Плеханова явля­
лось «грехом», для Ленина было целесообразным использованием относи­
тельной прогрессивности буржуазной интеллигенции и закономерным воз­
действием самой передовой и самой монолитной революционной идеологии
на те идеологии, которые наряду с элементами прогрессивными содержат
в себе и отсталые, даже реакционные элементы. В. И. Ленин считал, что
революционная идеология должна быть воинственной по своему характеру,
наступательной по отношению ко всем другим идеологиям, она должна
привлекать все лучшее и передовое в них на свою сторону, разоблачать
и бичевать вредное и реакционное.
Такой же воинственной должна быть и литературная критика.
3
Плеханов был не только выдающимся теоретиком искусства и лите­
ратуры. Он был и крупнейшим литературным критиком конца XIX и
начала XX века. Впрочем, и в своих теоретических работах он всегда
оставался тесно связанным с современной ему литературой.
Как критик Плеханов занимался не только литературой, но и дру­
гими областями искусства, особенно живописью. Главный интерес Плеха­
нова-критика был связан с русской литературой. Но, вместе с тем, очень
большое внимание он уделял и литературам западноевропейских стран.
У Плеханова мы находим развернутые оценки таких писателей, как Ибсен,
Гамсун, Зудерман, Гюисманс, Бурже и др.
Здесь будут рассмотрены критические выступления Плеханова лишь
по вопросам русской литературы.
Литературно-критическая деятельность Плеханова определена общим
направлением его политической и теоретической деятельности. В своей
первой литературно-критической статье «Об чем спор?», напечатанной
в 1878 году и относящейся к народническому периоду его развития, Пле­
ханов выражает недовольство отсутствием идеализации деревни в произ­
ведениях Глеба Успенского. Спустя десять лет, уже сделавшись маркси­
стом, Плеханов написал новую статью об Успенском, в которой положи­
тельно оценил реализм писателя в изображении деревни.
Плеханов — литературный критик всегда делал то же самое дело, что
и Плеханов-социолог, но только на другом материале. Став марксистом, он
в своих литературно-критических статьях доказывал, что Россия давно уже
вступила на путь капиталистического развития и что надежда народников —
община — находится в состоянии полного упадка. В подготовительных
набросках к статье о Наумове он пишет: «В разговорах с кулаками и с бед­
няками оказывается, что экономической причиной кулачества является
натуральное хозяйство. . . А народники идеализируют натуральное хозяй­
ство. Выходит, что Бельтов прав, упрекая народников и субъективистов
в поддержании гнуснейших видов капитализма».1
1 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. VI. Соцэкгиз, М., 1938, стр. 246.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

133

Доказав на материале произведений писателей-народников, что Россия
бесповоротно вступила на путь капиталистического, развития, Плеханов
ставит второй вопрос своей полемики с народниками: за кем будущее
России, за крестьянином-общинником или за вновь народившимся рабо­
чим, городским человеком? И страницы его статей о писателях-народни­
ках, посвященные этому вопросу, по своим мыслям и даже формулировкам
перекликаются с заключительными страницами «Наших разногласий».
Народников пугал рабочий класс. Они писали о «язве пролетариатства».
Плеханов, опровергая народников, показал, что «именно на пролетариат,
на его рост должны революционеры возложить свои главные надежды»?
Из всей многочисленной народнической литературы Плеханов выделял
повесть Каронина-Петропавловского «Снизу вверх». В ней изображен
молодой рабочий, вчера еще бывший крестьянином, Михайло Лунин.
Противопоставляя образ этого рабочего образу героя Г. Успенского —
Ивана Ермолаевича, Плеханов пишет: «В голове Ивана Ермолаевича нет
места для каких бы то ни было вопросов. Михайло Лунин буквально
осажден „вопросами“ и способен замучить ими самого неутомимого „интел­
лигента“. Иван Ермолаевич склонен схватить „колебателя основ“ и, связав
его как вора, представить кому следует. Михайло Лунин сам не сегоднязавтра примется колебать „основы“.. . Словом, один представляет собою
старую, крестьянскую, допетровскую Русь, другой — новую, нарождаю­
щуюся, рабочую Россию» (X, 105).
В «Наших разногласиях» Плеханов советовал народникам-пропаган­
дистам переключить свое внимание с деревни на город. Не с Иваном Ермо­
лаевичем, а с Михайлом Луниным надо было вести разговоры о социаль­
ном перевороте в России.
Таким образом, и по вопросу о капитализме, и по вопросу о судьбе
и исторической роли рабочего класса Плеханов наносил удары народни­
честву, опираясь на произведения писателей,, принадлежавших к народни­
ческому лагерю. Но Плеханов смотрел на народническую беллетристику
не только как на материал, помогавший ему вести полемику с народни­
ками. Он придавал этой литературе большое общественное, познавательное
и художественное значение.
Плеханов подчеркивает верность народнической беллетристики лучшим
традициям русской классической литературы. Он противопоставляет
народников-беллетристов как художников, которые прочно связаны с про­
грессивным общественным движением, французским натуралистам, чрез­
вычайно далеким от передовых идей своего времени. Плеханов выдвигает
при этом важнейшее положение марксистской эстетики: только неразрыв­
ная связь с народом дает искусству широкий творческий размах, глубин}
мысли и познания действительности, неподдельные человеческие чувства.
В оценке познавательных качеств народнической беллетристики Пле­
ханов приближается к формулировкам Энгельса о Бальзаке. «Произведе­
ния наших народников-беллетристов, — пишет Плеханов, — надо изучать
так же внимательно, как изучаются статистические исследования о русском
народном хозяйстве или сочинения по обычному праву крестьян» (X,
15—16).12
Оставаясь верными лучшим классическим традициям, народники-бел­
летристы создали новое направление в русской литературе. Служение
1 История ВКП(б). Краткий курс, стр. 14.
2 Эти слова Плеханова оставили глубокий след в памяти В. И. Ленина. Подробно
об этом см. в книге: Б. Мейлах. Ленин и проблемы русской литературы конца
XIX—начала XX вв. Изд. 2-е, Гослитиздат, 1951, стр. 73.

134

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

общественным интересам они ставили превыше всего. Они видели свою
миссию прежде всего в том, чтобы разъяснять народу смысл обществен­
ных отношений и подсказывать ему необходимые выводы, вытекающие из
этих отношений. Буржуазная критика, в частности критика журнала
«Северный вестник», осуждала за это народническую беллетристику. Воз­
ражая критикам «Северного вестника», защитникам «чистого искусства»,
Плеханов указывал на то, что Россия переживает такое время, когда пере­
довые слои ее населения не могут не интересоваться общественными вопро­
сами. «Поэтому, — писал Плеханов, — как бы ни распинались господа
эстетические критики, интерес к общественным вопросам необходимо будет
отражаться в беллетристике» (X, 16).
Беллетристов-народников Плеханов назвал художниками-социологами.
Тем самым он подчеркнул их новаторскую роль в русской литературе и
высказал свое горячее сочувствие этой их роли. Плеханов издевался над
«эстетическими критиками», которые судили о народнической беллетри­
стике, руководствуясь указаниями из учебников пиитики и реторики. Там,
где художник применяет новые методы изображения действительности,
критик не имеет права мерить его устарелой меркой.
Но Плеханов не был последовательным в своей борьбе с «эстетиче­
скими критиками». Более того, он сам становится на их позиции, когда
противопоставляет Тургенева Глебу Успенскому. «Тургенев, — пишет Пле­
ханов, — подходит к явлениям как художник, и почти только как худож­
ник. .. Успенский очень часто подходит к ним как публицист. . . В этом,
конечно, слабая сторона Успенского, как и почти всех других народниковбеллетристов» (X, 13).
В статье Плеханова о Глебе Успенском (впрочем, это относится ко
всем его статьям о беллетристах-народниках), с одной стороны, доказы­
вается, что писатель имеет все права и основания использовать в своем
творчестве, в соответствии с поставленными им перед собой задачами,
средства публицистики и что критику в этом случае не остается ничего
другого, как «запастись оружием публициста» (X, 16). С другой сто­
роны, в той же самой статье всякое использование художником средств
публицистики рассматривается как определенная и несомненная слабость
данного художника.
Это первое противоречие.
А вот второе. С одной стороны, доказывается, что, поскольку в стране
наблюдается подъем общественного движения, постольку «интерес к обще­
ственным вопросам будет отражаться в беллетристике». С другой стороны,
утверждается нечто противоположное, а именно то, что общественные
вопросы вредят литературе. «Преобладанием общественных интересов
над чисто-литературными, — читаем мы в статье Плеханова об Успен­
ском, — объясняется... та небрежность художественной отделки, которая
сильно дает себя чувствовать в произведениях беллетристов-народни­
ков» (X, 14).
У Плеханова есть и другое объяснение недостатков народнической
беллетристики. Плеханов пишет: «. .. художественные достоинства произ­
ведений наших народников-беллетристов принесены были в жертву лож­
ному общественному учению» (X, 40).
О плехановской теории отрицательной роли ложных идей в художе­
ственном творчестве одно время много писали у нас. Некоторые критики
видели в ней едва ли не полное отрицание Плехановым реалистического
искусства. Эти критики не заметили того, что все статьи Плеханова
о народниках-беллетристах являются в сущности обоснованием реализма.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

135

Все достижения народнической беллетристики Плеханов объясняет побе­
дой художественной правды над ошибочными убеждениями. Сами того
не желая, народники-беллетристы показали развал общины, отрицательное
отношение к ней крестьян, проникновение в деревню капиталистических
элементов и т. д. Плеханов говорит о том, что во второй половине
70-х годов Глеба Успенского буквально возненавидели народники за то,
что его очерки о деревенской жизни шли вразрез с общим народническим
настроением. О Каронине Плеханов говорит: оригинальность его «в том
и заключается, что он, несмотря на все свои народнические пристрастия
и предрассудки, взялся за изображение именно тех сторон нашей народ­
ной жизни, от столкновения с которыми разлетятся и уже разлетаются
впрах все „идеалы“ народников. Он должен был обладать сильно раз­
витым художественным инстинктом, должен был очень внимательно при­
слушиваться к требованиям художественной правды, для того чтобы, не
смущаясь собственной непоследовательностью, опровергать в качестве
беллетриста все то, что сам же он, наверное, горячо защищал бы на почве
публицистики» (X, 67). Трудно более точно и более решительно выра­
зиться относительно признания силы реалистического искусства. «Г. Каро­
нина, — говорит несколько ниже Плеханов, — мог бы выручить только
огромный талант. .. Но такого таланта у г. Каронина нет» (X, 69).
Небольшое дарование его не всегда могло преодолеть народнические пред­
рассудки.
Плеханов думал, что победу одерживает большой талант художникареалиста. И Плеханов тут не ошибался. Плеханов думал также, что вопрос
э реализме и его творческих победах нельзя ставить отвлеченно, не учи­
тывая того, какого направления придерживается тот или иной художник.
Беллетристы-народники, по определению Плеханова, были художникамисоциологами. Социальные проблемы были самыми важными для них.
Поэтому-то общественное учение, которого они придерживались, имело для
них особое значение.
И все же постановка Плехановым вопроса о роли идей в художе­
ственном творчестве страдает односторонностью и отвлеченностью. Ленин­
ский анализ творчества Толстого учит нас тому, что важно учитывать
не только характер мировоззрения художника, но также и то, чьи — какой
социальной группы или класса — интересы и настроения он выражает.
Патриархальное крестьянство периода первой русской революции не под­
нялось на уровень передовых идей эпохи, не достиг этого уровня и выра­
зитель устремлений и настроений крестьянства — Лев Толстой. Тем не
менее он предстал перед миром как величайший художник, сделавший
дальнейший шаг в художественном развитии всего человечества.
Глубоко и верно объяснив недостатки народнической беллетристики
ошибочностью идеологии народников, Плеханов не показал все же социаль­
ной природы и социального содержания народнических предрассудков и
заблуждений. Плеханов не выяснил того, что и правда и иллюзии народ­
ников являются формой протеста против крепостничества и капитализма
«с точки зрения крестьянина, мелкого производителя».1
Разночинцев Плеханов считал особой и самостоятельной социальной
группой, со своими собственными интересами. Отсюда, между прочим, и
проистекает суммарный подход Плеханова к писателям-народникам. Он их
различает только по талантливости, а не по отношению к тем процессам,
которые происходили в эту эпоху в русской деревне. Он выделяет Глеба
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 323.

136

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Успенского как самого талантливого и самого наблюдательного художника
народнического лагеря, но все же оставляет его в этом лагере.
Достоинства и недостатки статей Плеханова о писателях-народниках
присущи и его работам о Некрасове.
Некрасова Плеханов ставит гораздо выше беллетристов-народников.
Настоятельно рекомендуя изучать народническую беллетристику, Плеханов
указывал, что она чрезвычайно много дает для понимания того, что проис­
ходило в русской деревне 70—80-х годов. Поэзия Некрасова также прав­
диво рисует жизнь русской деревни. Но помимо того она является лучшей
характеристикой передовых идейных устремлений целой эпохи. В то время
как народническая мысль в некоторых существенных моментах резко укло­
нилась от традиций революционных демократов, Некрасов оставался до
конца верен этим традициям. Плеханов дважды подчеркивает это в своей
статье о Некрасове, написанной в 1917 году. Плеханов доказывает неиз­
бежность резких противоречий между Некрасовым и Достоевским. Как
известно, Достоевский крайне отрицательно отозвался о последних строках
стихотворения Некрасова «Влас».
Сочтены дела безумные...
Но всего не описать —
Богомолки, бабы умные.
Могут лучше рассказать.. J

«...Достоевский, — пишет Плеханов, — увидел в них неуважение
к дорогим ему религиозным верованиям народа. В этой области никакое
соглашение невозможно было между ним и теми нашими писателями, кото­
рые усвоили себе миросозерцание, сложившееся у Белинского в последние
годы его деятельности».1
2
Рисуя облик Некрасова как поэта и гражданина, Плеханов намечает
в нем пять главных черт.
Во-первых, «Некрасов явился поэтическим выразителем целой эпохи
нашего общественного развития. Эта эпоха начинается выступлением на
нашу историческую сцену образованного разночинца {«интеллигенции»
тож) и оканчивается появлением на этой сцене рабочего класса, пролета­
риата в настоящем смысле этого слова» (X, 379).
Во-вторых, поэзия Некрасова была «революционной поэзией»
(X, 385).
В-третьих, «в служении народу Некрасов видит главную задачу гра­
жданина» (X, 389).
В-четвертых, народ был «главным героем главных его произведений»
(X, 389).
Наконец, в-пятых, в Некрасове Плеханов видел прямого предшествен­
ника пролетарской, социалистической литературы. Да это и понятно:
Некрасов был последователем Белинского, которого Плеханов считал пря­
мым предшественником наших марксистов.
Многое из того, что говорит Плеханов о Некрасове, не устарело и
не потеряло своего значения и в настоящее время. Плехановская оценка
Некрасова как поэта революционной демократии совпадает с ленинской
оценкой. Но плехановскому пониманию революционной демократии, как
мы видели, свойственны серьезные недостатки. Самый главный из них тот,
что Плеханов крайне сузил социальную базу революционных демократов^
считая их выразителями стремлений разночинной интеллигенции.
1 Строки эти впоследствии были вычеркнуты Некрасовым.
2 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. VI, стр. 236.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

13Т

О Некрасове Плеханов несколько раз говорит, что он смотрел на мир
«глазами протестующего разночинца». Отсюда в статьях Плеханова целый
ряд ошибочных положений относительно содержания поэзии Некрасова
Народ, утверждает Плеханов, был главным героем его произведений.
Но каков же этот народ? Как он изображен Некрасовым? Оказывается,
народ Некрасова «не умеет бороться и не сознает необходимости борьбы.
Главной отличительной чертою этого народа является вечное терпение»
(X, 389).
Может быть, Некрасов заблуждался? Может быть, он, не понимая
некоторых вещей, бессознательно искажал облик русского народа? Ничуты
не бывало. Образ русского народа, нарисованный Некрасовым, — это и
есть его подлинный исторический образ. Вот каким он представляется
самому Плеханову: «Стремления нашей радикальной интеллигенции оста­
вались неизвестны и непонятны народу. Ее лучшие представители, не заду­
мываясь, приносили себя в жертву его освобождению; а он оставался глух
к их призывам и иногда готов был побивать их камнями, видя в их замыс­
лах лишь новые козни своего наследственного врага — дворянства»
(X, 393).
Здесь поставлены две проблемы: проблема исторического поведениянарода и проблема взаимоотношения «радикальной интеллигенции»
с народом.
Взгляд Плеханова на народ и на его взаимоотношение с разночинной
интеллигенцией глубоко ошибочен и антиисторичен. Плеханов изображает
революционных демократов как посторонних благодетелей народа: они забо­
тились о его судьбе, в то время как сам он о ней совершенно не заботился.
Слов нет, революционные демократы — на то они и были идеологами —
лучше знали то, что нужно народу, нежели сам народ. Но это их знание'
вырастало из реальных потребностей народа, иначе оно ничего бы не
стоило. Мы вновь здесь должны вспомнить о ленинской оценке письма
Белинского к Гоголю, о том, что дух революционного протеста, выражен­
ный в нем, был порожден настроениями крепостного крестьянства.
Не только революционные демократы, но и сам Толстой в своем твор­
честве отражал, наряду с пассивностью патриархального крестьянства, его
стихийную революционность.
Теперь ясно, почему Плеханов допустил такие грубые извращения
в трактовке отдельных некрасовских образов. О Савелии — богатыре
святорусском — у Плеханова сказано, что он «типичный крестьянин Вос­
тока» (X, 393). Это — грубая ошибка, и на нее справедливо указал в свое
время В. Евгеньев-Максимов.1
Ошибочен взгляд Плеханова и на художественную сторону поэзии
Некрасова. Плеханов даже не попытался определить художественные осо­
бенности некрасовской поэзии, исходя из самой социальной природы и
общественного назначения ее. Как и Глеба Успенского, Плеханов противо­
поставляет Некрасова, с его «антиэсгетическими погрешностями», Пушкину
и Лермонтову с их «роскошной музыкой стиха». «Его стих, — говорит
Плеханов о Некрасове, — не гладок или, как он сам характеризовал его,.
тяжел и неуклюж. Его язык редко бывает звучен» (X, 377). «Беда заклю­
чается в том, — продолжает Плеханов несколько ниже, — что стихотворе­
ния Некрасова очень часто не удовлетворяют художественным требованиямдаже по своему внутреннему строению» (X, 378).
1 См. его статью «Социальные мотивы поэзии Некрасова» (H. А. Н е к р а с о ви
Полное собрание стихотворений, Л., 1934, стр. 30).

138

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Критикуя Некрасова за «антихудожественность», Плеханов обнару­
живает абстрактное, неисторическое понимание художественности. Плеха­
нов сам же и проговаривается об этом, когда отмечает, что «людям, вос­
питанным в эстетических преданиях сороковых годов», стих Некрасова
должен был показаться неблагозвучным.
Но, во-первых, 60-е годы, как и 40-е, тоже имеют свои «эстетические
предания». Почему же о поэзии Некрасова нельзя судить именно с точки
зрения этих последних? Во-вторых, и на 40-е годы отнюдь нельзя смо­
треть как на эпоху процветания эстетизма. Ведь 40-е годы прошли под
знаком формирования материалистической, социально направленной эсте­
тики Белинского, на традициях которой и был воспитан Некрасов как
ятоэт.
Словом, плехановская критика эстетических погрешностей Некрасова
свидетельствует о недостаточном понимании Плехановым своеобразия его
творчества.

4

Литературно-критическая деятельность Плеханова, начавшаяся еще
в 70-х годах прошлого столетия, продолжалась до последних лег его
жизни. В статьях, написанных им в первые полтора десятилетия нашего
века, он особое внимание уделил критике буржуазного разлагающегося
искусства. Помимо того, в это время он не раз обращается к творчеству
Т’олстого и Горького.
Критике декадентов посвящены такие статьи Плеханова, как «Проле­
тарское движение и буржуазное искусство» (1905), «Искусство и обще­
ственная жизнь» (1912), а также большое количество незаконченных ста­
тей, черновых набросков и заметок, ныне опубликованных в сборниках
«Литературное наследие Г. В. Плеханова». Причины разложения буржуаз­
ного искусства конца XIX и начала XX века Плеханов видит в отсту­
плении буржуазных художников от принципов реализма. Вот несколько
записей, сделанных им при посещении музеев и художественных вы­
ставок.
«Группа моряков: двое мужчин, три женщины. Во вкусе Meunier. Это
тот „реализм“, который загоняет людей в „золотой“ идеал».
«Лошади, беспокоимые оводами: реалистическое произведение. Коло­
рит невозможный. В реализме голландцев жила их душа. В совре­
менном реализме многих западных художников — ее отсутствие».
«Деревенские похороны. Ведь это целая драма. Где она здесь? Ее нет.
Автор смотрит со стороны живописности. Процессия действительно живо­
писна. Но и только. Человеческие лица интересовали автора, повидимому,
лишь с точки зрения effet de lumnière (светового эффекта, — Ред.), все
участники процессии жмурятся, влияние света, отражаемого сне­
гом. (Сравнить похороны у Некрасова и у Перова)».
«Женщина в воде по колени. Реализм не весьма интересный. Не везет
теперь с реализмом в искусстве. Отчего?».1 Ход рассуждений Плеха­
нова таков. Буржуазные художники отвернулись от передовых идей своего
времени и, даже более того, прониклись к ним враждебностью. В связи
с этим человек перестал быть героем их художественных произведений.
Забыв о человеке, буржуазные художники изменили лучшим традициям
мирового искусства. И это понятно: где нет великих идей, определяющих
1 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. III, стр. 274, 265, 266, 272.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

139

прогрессивный путь человечества, там не может быть полноценной чело­
веческой личности.
Плеханов печатал свои статьи по вопросам искусства в журнале
«Современник». Он писал редактору этого журнала Е. А. Ляцкому:
«... мне желательно было бы заявления редакции „Современника“ о том,
что журнал будет свободной трибуной. Я не отказываюсь работать
в одном органе с ревизионистами, но не желаю принимать на себя ответ­
ственность за их взгляды».1 В письме от 15 июля 1912 года Плеханов
настаивает на своем требовании. «Без заявления на счет такой tribune, —
пишет Плеханов Ляцкому, — я у Вас работать не могу».2
В ряде статей Плеханов подверг резкой, уничтожающей критике про­
изведения Мережковского,, Зинаиды Гиппиус, Философова, Минского и
других декадентов. Плеханов настойчиво доказывал, что обстоятельством,
определяющим характер их «творчества», является факт их полного раз­
рыва с народом, с действительностью, с живой жизнью. Об этом гово­
рится и в статье «Искусство и общественная жизнь», и в рецензии на
книгу Философова «Слова и жизнь», и в статьях о богоискательстве и
богостроительстве.
Индивидуализм, когда он достигает крайних пределов развития, как
это и было у декадентов, неминуемо ведет к мистицизму. Для художникадекадента единственной реальностью является его собственное «я». «А так
как его „я“, — иронически замечает Плеханов, — может все-таки соску­
читься, не имея другого общества, кроме самого себя», то художник-дека­
дент «придумает для него фантастический, „потусторонний“ мир, высоко
стоящий над землею и над всеми земными „вопросами“» (XIV, 161).
Плеханов обвиняет декадентов в уходе от действительности. Но беда
в том, что в его собственных статьях действительность или совершенно
ошибочно трактуется, или только упоминается. Критикуя декадентов, он
всего более оперирует общими понятиями и менее всего прибегает к ана­
лизу конкретного политического положения в стране. В 1905 году Плеха­
нов написал статью «Пролетарское движение и буржуазное искусство».
В ней высказано много верных мыслей, но ни слова не сказано собственно
о пролетарском движении, о конкретных формах его, которые оно приняло
к тому времени. Плеханов соотносит буржуазное искусство с идеей проле­
тарского движения, а не с самим движением.
В предисловии к третьему изданию сборника «За двадцать лет» Пле­
ханов писал: «Мы переживаем теперь.. . одну из склонных к субъекти­
визму эпох, и нам, повидимому, предстоит видеть настоящие оргии субъ­
ективизма. . . Отнюдь не собираясь лечить людей, уже зараженных этой
болезнью, я хотел бы, однако, предостеречь от нее тех, которые пока еще
здоровы. Микробы субъективизма очень быстро погибают в здоровой атмо­
сфере учения Маркса. Поэтому марксизм является лучшим предохрани­
тельным средством от этой болезни» (XIV, 191).
Так сам Плеханов оценивает смысл и значение своей борьбы с дека­
дансом. Мы видим, что он довольно ограниченно понимает свою задачу.
Он, в сущности, обходит молчанием вопрос о том., какой непосредствен­
ный вред приносило декадентство революционной борьбе пролетариата.
Декаданс его интересует преимущественно как элемент и как свойство
эпохи, но не как политическое оружие контрреволюционной буржуазии.
1 Письмо к Е. А. Ляцкому от 30 мая 1912 года. Рукописный отдел Института
русской литературы Академии Наук СССР (ф. № 163, № 323).
2 Там же.

140

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Будучи меньшевиком, Плеханов сам враждебно относился к революции.
Поэтому политический смысл декаданса не был им до конца вскрыт.
Большой интерес проявил Плеханов к творчеству Л. Н. Толстого.
Толстой привлекал внимание Плеханова уже в 80-е годы. Имя Тол­
стого упоминается в его статьях о беллетристах-народниках. О Толстом
Плеханов собирался писать в самом начале 900-х годов. Первая его статья,
о нем — «Симптоматическая ошибка» — появилась в 1907 году.
Плеханов поднимает три вопроса в своих статьях о Толстом. Эти
вопросы таковы: во-первых, Толстой и революция; во-вторых, Толстой
и народ; в-третьих, историческое значение Толстого.
«Насчет Толстого, — писал В. И. Ленин Горькому в январе
1911 года, — вполне разделяю Ваше мнение, что лицемеры и жулики из.
него святого будут делать. Плеханов тоже взбесился враньем и холоп­
ством перед Толстым, и мы тут сошлись».1 В. И. Лениным совершенно
точно указаны границы того, в чем он сошелся с Плехановым: учение
Толстого реакционно и способно принести самый непосредственный вред
революционному движению, пролетариат ничего общего не имеет с этим
учением. Вот абзац из статьи В. И. Ленина «Толстой и пролетарскаяборьба»:
«Только тогда добьется русский народ освобождения, когда поймет,,
что не у Толстого надо ему учиться добиваться лучшей жизни, а у того
класса, значения которого не понимал Толстой и который единственно спо­
собен разрушить ненавистный Толстому старый мир, — у пролетариата».2
А вот две выписки из работ Плеханова о Толстом: «...если некоторые
идеологи рабочего класса называют теперь Толстого „учителем жизни41,
то они очень заблуждаются: пролетариату совершенно невозможно
„учиться жизни“ у графа Толстого» (XXIV, 227). «Социал-демократы,—
читаем мы в черновых набросках Плеханова к его статьям о Толстом, —
не могли назвать учителем Толстого. Они должны были заявлять, что^
не учитель их тот, кто сказал не противься злу насилием».3
Тезис о том, что Толстой ни в коем случае не может быть учителем;
революционного народа, является, пожалуй, единственным, где точки зре­
ния В. И. Ленина и Плеханова полностью совпадают. Во всем остальном»
В. И. Ленин и Плеханов придерживаются совершенно различных взглядов
на Толстого, хотя эти взгляды внешне порою соприкасаются.
Толстой, говорят В. И. Ленин и Плеханов, совершенно не понял рево­
люции и явно отстранился от нее. Но какой же вывод из этого делает
Плеханов и к какому выводу приходит В. И. Ленин?
Плеханов называет миросозерцание Толстого сектантским. «Отличи­
тельная черта этого миросозерцания, — читаем мы у 11леханова, — состоит
в том, что человек, которому оно свойственно, совсем не умеет взглянуть
на жизнь и нужды окружающего его общества с исторической точки зрения
и потому оказывается решительно неспособным понять исторические
задачи своего времени» (XV, 352).
В другой статье Плеханов называет Толстого «абсолютно последова­
тельным метафизиком». В этом усматривается «источник главной слабости:
Толстого». Будучи «абсолютно последовательным метафизиком», Толстой^
«остался в стороне от нашего освободительного движения». У него не было»
никакой живой связи с современностью.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 383.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 324.
3 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. VI, стр. 271—272.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

141

В. И. Ленин придерживается противоположного взгляда. Он считает,
что Толстой как мыслитель «с громадной силой, уверенностью, искрен­
ностью поставил целый ряд вопросов, касающихся основных черт совре­
менного политического и общественного устройства».1
Противоположность выводов явилась результатом противоположности
методологии.
Для Плеханова достаточно знать, на каких философских позициях
стоит Толстой, чтобы вынести суждение о его разобщенности с современ­
ностью. Общественная практика Толстого во внимание не принимается.
В. И. Ленин отнюдь не игнорирует философских взглядов Толстого.
Он учитывает их со всей строгостью. Но для Ленина этого недостаточно.
Главное для него — общественная, а в особенности, художественная прак­
тика Толстого. В. И. Ленин буквально сличает идеи публицистики и
образы художественных произведений Толстого с идеями эпохи и прихо­
дит к такому выводу: «Толстой велик, как выразитель тех идей и тех
настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко вре­
мени наступления буржуазной революции в России».2
Сопоставляя идеи и образы Толстого с самой действительностью,
В. И. Ленин предельно объективен в своем анализе творчества Толстого.
Плеханову же приходилось подгонять свой анализ под заранее намеченную
схему. Но факты оказывали такое сопротивление, что Плеханову порою
приходилось ломать схему.
Чтобы объяснить как-то критический пафос Толстого, направленный
против господствующих классов,, Плеханову приходится признать, что Тол­
стой испытывал влияние революционных идей, и даже более того — что
он имел нечто общее с социал-демократами. «Граф Толстой, — пишет Пле­
ханов, — так же мало способен был упиваться двусмысленной „славой“
государства российского, как и эксплоататорскими подвигами благородного
русского дворянства. В этом сказалось влияние на него передовых идей
его времени» (XXIV, 227).
«У Толстого, — говорится в одной из черновых заметок Плеханова, —
с социалистами было общего только то, что он был недоволен существую­
щим порядком вещей (но мы именно требуем поступков, а. тут он шел
с нами в противоположную сторону). Но в своей критике существующего
порядка он не мог сойтись с нами, по двум причинам» (заметка на этом
обрывается).3
Плеханов впадает здесь в явное противоречие с самим собой. Про­
тивопоставив Толстого и социалистов как два крайних и абсолютно про­
тивоположных полюса, он затем, под давлением определенных фактов,
оказывается вынужденным признать известное сходство между этими
«противоположностями». В ленинской же трактовке Толстой ничего общего
с социал-демократами не имеет, а толстовская критика самодержавия и
господствующих классов старой России рассматривается как явление,
совершенно закономерно выросшее из наблюдений гениального художника
над русской действительностью,, в результате которых он перешел с одних
классовых позиций на другие.
Исходя из особенностей мировоззрения и творчества Толстого,
каждый по-своему понимая эти особенности, Ленин и Плеханов ставят
вопрос о социально-историческом смысле и классовой природе всей его
деятельности. Плеханов выделяет три определяющие черты мировоззре­
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 300.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 183.
3 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. VI, стр. 271.

142

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

ния Толстого: чисто отрицательную мораль (чего не делать); критику
существующих порядков; симпатии к народу. Говоря о первой особен­
ности, Плеханов убедительно показывает, что мировоззрение Толстого
враждебно социалистическому пролетариату. Толстовскую критику всех
современных ему порядков Плеханов объясняет не тем, что он примкнул
к крестьянству, а тем, что остался верным до конца помещичьему
классу.
В сущности, получается так, что все мысли и поступки Толстого поро­
ждены его заботой о нравственном спасении дворянства. Симпатии вели­
кого писателя к народу не являются в этом смысле исключением. Сам
по себе народ будто бы совсем не интересовал Толстого. Он был для негоне более, чем нравственной категорией. «Главная привлекательность народ­
ной жизни, — указывает Плеханов, — состояла для Толстого не в том, что
народ живет трудами рук своих, а в том, что этот труд освящается рели­
гиозной верой» (XXIV, 247). Толстой хотел и добивался только того„
чтобы дворянство прониклось теми религиозными убеждениями, которые
были свойственны народу.
Как же возникла эта страстная заинтересованность Толстого в нрав­
ственном спасении дворянства? Какие на это есть причины?
Плеханов так объясняет это. В Душе Толстого происходила борьба
между «язычником» и «христианином». Вначале верх брал жизнелюбивый
«язычник», который и создал гениальные художественные произведения»
полные самых земных чувств и страстей. Но с течением времени победу
одержал «аскет-христианин», осудивший, с точки зрения своей христиан­
ской морали, все прежнее творчество. Эта душевная драма Толстого не
отразилась на его классовых позициях. Он был и остался барином. Все
дело в том, что «барин-язычник» не мог с полной ясностью видеть пороки
дворянства, как увидел их «барин-христианин», ибо первый сам разделял
привилегии своего класса и находился под его гипнозом, последний же
отрекся от всего земного и потому такая нравственная несправедливость»
как эксплоатация одного человека другим, бросилась ему теперь в глаза.
Почему же борьба между Толстым-«язычником» и Толстым-«христианином» закончилась победой «христианина»?
Перспективы личного счастья, говорит Плеханов, перестали увлекать
Толстого на определенном этапе его жизни. Забота о народном благо­
состоянии вовсе не интересовала его («а мне что за дело?»). От передо­
вого общественного движения Толстой отвернулся, жизнь «высшего
класса», к которому он сам принадлежал, опротивела ему. Образовалась
страшная душевная пустота, которую так мучительно переживал великий
художник. «Поневоле, — говорит Плеханов, — ему пришлось повернуться
от земли к небу» (XXIV, 192).
Тут материалистическое объяснение поступков и мыслей людей, за
которое с такой яростью боролся Плеханов, уступает место прямо противо­
положному методу. Не характер нравственной проповеди Толстого выво­
дится из его отношения к дворянству и крестьянству, а, наоборот, харак­
тером нравственной проповеди Толстого объясняется характер его отно­
шений к указанным классам.
Плеханов довольно подробно останавливается на том перевороте,
который был пережит Толстым в 80-х годах. Но он считает, что это был
переворот не политического, а нравственного порядка.
В сущности, Плеханов принимает то объяснение переворота, пережи­
того Толстым, которое дает сам же Толстой в своей «Исповеди». Плеханов
ограничивается комментированием этого объяснения и внесением в него

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

14&

некоторых поправок. Плеханов, как это нередко случалось с ним, отожде­
ствил субъективный ход мысли художника с объективным значением ее.
Плеханов все время следит за логикой мысли Толстого, а «логика» эта>
оказывается столь капризной и непоследовательной, что нередко ставит
его втупик. «У него так много противоречий, — говорит Плеханов о Тол­
стом,— что все равно за всеми не угоняешься» (XXIV, 196).
Плеханов стоит на той точке зрения, что «Толстой был и до конца»
жизни остался большим барином» (XXIV, 192). Это — ошибочная точка;
зрения. Все творчество и все учение Толстого находятся в решительном
противоречии с ней. Плеханов был вынужден признать, что на «большого
барина» влияли идеи социализма, которые будто бы заставляли его напа­
дать на дворянство и сочувствовать народу. Но в той же самой статье
Плеханов говорит, что и критика Толстым дворянства и его симпатии
к народу никак не были связаны с политической позицией великого,
писателя.
Есть и более существенные противоречия в статьях Плеханова. Иногда^
он сопоставляет идеи Толстого с идеями крестьянства. В статье о Каронине, напечатанной в 1897 году, мы находим следующие строки: «Случа­
лось ли вам прочесть так называемую „Исповедь“ графа Л. Толстого? Не'
правда ли, Таврило 1 задавал себе те же самые вопросы: „Зачем, для чего,,
а после что?“ — какие мучили знаменитого романиста? Но между тем как
богатый и образованный граф имел полную возможность ответить на эти
вопросы менее уродливо, чем он ответил, — Гаврило, самым положением»
своим, лишен был всяких средств и всяких пособий для правильного их
решения» (X, 95). Сближение Толстого с крестьянином Гаврилой, сделан­
ное Плехановым, представляет значительный интерес. Плеханов сделал это
сближение не случайно. В статье «Еще о Толстом» он уже совершенно
определенно говорит о связи «учения» Толстого с идеологией кре­
стьянства.
Отмечая антиисторизм Толстого в его суждениях о народе, Плеханов
указывает на то, что те психологические черты, которые Толстой приписы­
вает всему народу, на самом деле были свойственны самой отсталой и заби­
той части угнетенного крестьянства на определенной ступени ее обществен­
ной жизни.
Сила самих фактов, поскольку Плеханов с ними считается, ломает его*
далекую от жизни схему.
Но Плеханов все-таки остается во власти схемы. Руководствуясь ею,
он пытается определить историческое значение Толстого. Он выдвигает при»
этом два тезиса.
Тезис первый: «С Толстым-художником. . . нам. . . очень „радостно“.
А вот с Толстым-мыслителем нам, действительно, страшно» (XXIV, 186).
Тезис второй: «...сознательные представители трудящегося населения...
ценят в Толстом такого писателя, который хотя и не понял борьбы за
переустройство общественных отношений, оставшись к ней совершенно*
равнодушным, но глубоко почувствовал, однако, неудовлетворительность
нынешнего общественного строя. А главное — они ценят в нем такого писа­
теля, который воспользовался своим огромным художественным талантом
для того, чтобы наглядно, хотя, правда, только эпизодически, изобразить,
эту неудовлетворительность» (XXIV, 193—194).
В своем первом тезисе Плеханов исходит из того ошибочного сужде­
ния об искусстве, согласно которому искусство есть стихийное творчество.
1 Таврило — герой рассказа Каронина «Деревенские нравы»

144

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

независимое от разума и не преследующее никаких утилитарных целей.
Плеханова интересует Толстой просто как «огромный художественный
талант», как гений, независимо от социальной ценности его художествен­
ных произведений.
Второй плехановский тезис имеет внешнее сходство с ленинским поло­
жением: что Толстой, не поняв революции и явно отстранившись от нее,
тем не менее стал зеркалом первой русской революции. Стоит, однако, вни­
мательно вчитаться и вдуматься в ленинские и плехановские слова, чтобы
понять, какая колоссальная разница между ними. Она отнюдь не сводится
к тому, что В. И. Ленин говорит об отражении в творчестве Толстого всей
эпохи подготовки первой русской революции, а Плеханов — только об
отдельных эпизодах ее. Самая глубокая разница состоит в том, что
В. И. Ленин характеризует Толстого как выразителя интересов, настрое­
ний и устремлений многомиллионной крестьянской массы, значительная
часть которой участвовала в революции, не понимая ее. В трактовке Пле­
ханова Толстой выглядит совершенно одинокой и беспочвенной фигурой.
Он заботится о духовном спасении дворянства, а само дворянство об этом
нисколько не заботится. Значит, он чужд дворянству. Он симпатизирует
народу, но народ его интересует лишь как средство спасения дворянства,
а не сам по себе. Значит,, и народу он чужд. В анализе В. И. Ленина кри­
тический пафос Толстого — это голос многомиллионной народной массы.
В анализе Плеханова — это голос гениального, но совершенно одинокого
проповедника.
Статьи Плеханова о Толстом написаны им в тот период, когда он
вел борьбу с ликвидаторами, сближаясь в отдельных пунктах с больше­
виками. Поэтому его статьи о Толстом имели не только литературное,
нс и политическое значение: они проникнуты мыслью о необходи­
мости сохранения революционной партии. На политическое значе­
ние статей Плеханова о Толстом было указано в письмах Ленина
к Горькому.
Борясь против декадентов и критикуя реакционные стороны мировоз­
зрения Толстого, Плеханов обосновывал в то же время идею создания про­
летарской социалистической литературы. Впервые эта идея была выдви­
нута им в статьях о беллетристах-народниках. Она была в развернутом
виде сформулирована в заключительной части статьи о Наумове. Писателинародники, говорит здесь Плеханов, в силу ошибочности своего взгляда на
исторический процесс в России односторонне изобразили новый этап в ее
развитии. Они заметили те бедствия, которые принес трудящимся слоям
населения капитализм, но не заметили того, что вместе с капитализмом
народился и его могильщик — рабочий класс. Плеханов выражал надежду,
что «с исчезновением народнических предрассудков у нас явятся писатели,
сознательно стремящиеся к изучению и художественному воспроизведению»
новых сторон русской действительности, характеризуемых прежде всего
появлением на исторической сцене пролетариата. «Это будет, — продолжает
Плеханов, — большим шагом вперед в развитии нашей художественной
литературы» (X, 131).
Вот этот «большой шаг вперед» и был сделан Горьким, которого Пле­
ханов всегда и неизменно называл «высоко-талантливым художником-про­
летарием». Отношения Плеханова к Горькому сложны и противоречивы.
С одной стороны, он противопоставлял Горького упадочному буржуазному
искусству как великий пример и авторитет нового, пролетарского искус­
ства, с другой стороны, боролся с ним как с приверженцем ленинской
линии в революции.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

145

В своих сравнительно немногочисленных высказываниях о Горьком
Плеханов постоянно имеет в виду следующие особенности его как худож­
ника: Горький — замечательный знаток и изобразитель психологии совре­
менного ему общества; Горький — глубокий знаток и изобразитель психо­
логии революционного пролетариата; Горький — первый создатель образов
пролетарских борцов, героев, выдвигаемых рабочим классом.
По мысли Плеханова, пролетарский художник непременно, обяза­
тельно должен быть психологом. Его задача сводится к тому, чтобы пока­
зать, как борьба классов определяет собой «душевный склад действующих
лиц, как она определяет собою их мысли и чувства (XXIV, 257—258).
Плеханов не раз указывал на громадное познавательное значение про­
изведений Горького. «Ваши произведения, — писал он Горькому в декабре
1911 года, — я всегда читаю, как только они появляются». «Жизнь Мат­
вея Кожемякина» Плеханов ставил рядом с «Мертвыми душами» Гоголя,
с лучшими произведениями Островского и Бальзака. Объектом изображе­
ния повести Горького было, по определению Плеханова, все то же «темное
царство», которое с громадной силой было нарисовано еще Островским.
«... история, — добавлял Плеханов,, — не оставляет в покое этого царства,
она подсылает в него микробы мысли, которые вызывают в нем брожение
и разложение. В «Кожемякине» именно и изображен процесс такого бро­
жения, и изображен мастерскою рукою. Кто хочет ознакомиться с этим
процессом, тот должен будет прочитать „Кожемякина“, как должен прочи­
тать некоторые сочинения Бальзака тот, кто хочет ознакомиться с психо­
логией французского общества времен реставрации и Луи-Филиппа».1
В марте 1906 года Плеханов выступил со статьей под названием
«О черной сотне», в которой проводится та мысль, что «черная сотня»
в значительной степени резервируется из отсталой, «полупролетарской»
массы, питающей недоверие к интеллигенции.
За подтверждением этой своей мысли Плеханов обращается к Горь­
кому, к его пьесе «Дети солнца».
Опираясь на пьесу Горького, Плеханов строит весь свой анализ вза­
имоотношений интеллигенции и отсталой «полупролетарской» массы.
Попутно он анализирует и пьесу Горького. Есть в этом анализе много тон­
кого и верного. Плеханов указывает, что люди, подобные «темному сле­
сарю» Егору, начинают сомневаться в правильности своего недоверия
к интеллигенции и Протасов легко мог бы подчинить его своему влиянию.
Но он оттолкнул его от себя. Другие «дети солнца», Чепурный и Вагин,
еще хуже относятся к Егору, нежели Протасов. «Не удивительно, — заме­
чает далее Плеханов, — что уважение, которое начинал питать Егор к Про­
тасову, сменяется в его душе жгучей ненавистью, и он, присоединившись
к толпе громил и схватив Протасова за горло), злорадно кричит: „Ага,
химик! Попался!“» (XV, 53).
Основная мысль Горького верно схвачена Плехановым. Ответствен­
ность за отрыв «детей солнца» от народа лежит на них самих. На них же
ложится часть ответственности и за тот погром, жертвой которого они
стали. Дорогой ценой им пришлось поплатиться за свое презрение
к народу. Но Горький, разумеется, ни в малейшей степени не оправдывает
«погромщиков». Он останавливается на самом «погроме» как на одном из
неизбежных результатов тех отношений, которые сложились между
«детьми солнца» и «народом».
Какой же вывод Плеханов делает из анализа пьесы Горького? Абсо­
лютно произвольный, ни в какой мере не связанный с идеей самой пьесы,.
1 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. VI, стр. 398—399.

10

Ист. русск. лит., X

146

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

в корне искажающий ее. Вывод Плеханова таков: «... мы торопимся уйти
вперед. И это весьма похвально. Жаль только, что... люди, подобные
Егору, будут затруднять движение того корабля, на котором поплывут дети
солнца. . . И так сильно, что еще вопрос, насколько подвинется вперед
дочь солнца без их содействия. Я боюсь, что уйдет не очень далеко» (XV,
53—54). Следовательно, не надо .торопиться. Так, искажая содержание и
мысль пьесы Горького, Плеханов пытался оправдывать меньшевистскую
тактику.
Но объективный смысл пьесы Горького опровергает вывод Плеханова.
Герои «Детей солнца» — это представители буржуазной, антинародной
интеллигенции. По словам Плеханова, «Протасов не человек», а «специа­
лист, односторонний..., как флюс. Он говорит с Егором, как идиот»
(XV, 53). Значит, Горький был совершенно чужд той мысли, будто
интеллигенция так стремительно движется вперед, что за ней не поспевает
остальная масса. Горький попросту обличал определённую часть интелли­
генции, которая абсолютно не интересуется судьбами народа. Плеханов,
в целях оправдания своих антиреволюционных меньшевистских позиций,
распространил свойства антинародной буржуазной интеллигенции не
только на всю интеллигенцию, но в значительной мере и на социал-демо­
кратическую партию. Он так прямо и пишет: партия «не может сказать,
что большинство ее членов очень далеко от того отношения к темному
слесарю с обиженными глазами, которым так сильно грешат Протасовы,
Вагины, Чепурные и прочая братия» (XV, 53). С другой стороны,
в статье Плеханова подразумевается, что даже передовая часть пролета­
риата не так уже далеко ушла от «темного слесаря», ибо она всего только
«научилась более или менее безошибочно отличать своих врагов от своих
друзей» (XV, 52).
Так, в угоду политическому оппортунизму, Плеханов искажал реаль­
ную действительность и художественные произведения, глубоко и правдиво
отражающие ее.
Статья Плеханова о пьесе Горького «Враги» начинается с краткой, но
очень резкой и совершенно убедительной полемики против тех, кто кричал
о «конце Горького». Статья заканчивается категорическим отрицанием мне­
ний «буржуазного любителя искусств» относительно Горького, «...бур­
жуазный любитель искусства может сколько ему угодно хвалить или по­
рицать произведения Горького. Факт останется фактом. У художника
Горького, у покойного художника Г. И. Успенского может многому на­
учиться самый ученый социолог. В них — целое откровение» (XXIV,
276). Сквозь всю статью проходит та мысль, что величие Горького состоит
прежде всего в его идейности — качестве, которого абсолютно лишено
буржуазное упадочное искусство.
Центральную часть статьи Плеханова составляет анализ «психологии
рабочего движения». Плеханов выделяет и подчеркивает два момента этой
психологии: во-первых, это есть психология массы, во-вторых, массовость
и коллективизм рабочего класса не только не препятствуют, но, напротив,
всячески способствуют развитию ярких индивидуальностей. Оба эти поло­
жения были сформулированы Плехановым еще в статье о Глебе Успен­
ском (1888).
Плеханов настойчиво рекомендовал беллетристам-народникам обра­
титься к изображению пролетариата. Он говорил, что рабочая среда допу­
скает «весьма значительное умственное и нравственное развитие личности».
Она ставит человека, принадлежащего к ней, в отрицательное отношение
к окружающей действительности, будит в нем дух протеста и жажду

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

147

борьбы за лучшее будущее. Все это, по словам Плеханова, способно
«вдохновить самого великого художника».
Мысли, высказанные Плехановым в статьях о Глебе Успенском и
пьесе Горького, получили дальнейшее развитие и реальное подтверждение
в творческой практике пролетарского художника Горького.
Рабочий класс есть класс героический, ибо он ясно осознал свои исто­
рические цели и неуклонно стремится осуществить их. Героизм класса
складывается из героического поведения отдельных членов его. И так как
общая цель всех вместе взятых рабочих является целью каждого из них
в отдельности, то все они проникнуты мыслью о взаимной поддержке и
выручке. В этом и состоит один из признаков психологии рабочего дви­
жения. Мысль о взаимной подержке проявляет себя в поступках, испол­
ненных «самого высокого самоотвержения». Плеханов здесь напоминает
читателю ту сцену из «Врагов», в которой молодой рабочий Рябцов^ решает
взять на себя вину за убийство капиталиста Михаила Скроботова. Рябцов
руководствуется при этом тем соображением, которое было высказано ему
старым рабочим Левшиным: «Потревожат лучших, которые дороже тебя,
Пашок, для товарищеского дела». Рябцов явился предшественником луч­
ших героев нашей советской литературы, посвященной художественному
воспроизведению событий и Великой Октябрьской социалистической рево­
люции, и гражданской войны, и довоенных пятилеток, и Великой Отече­
ственной войны. Поступок Рябцова был прообразом одной из замечатель­
ных психологических черт советского человека.
Пролетарий, вступивший в героическую борьбу за общее дело рабо­
чего класса, уверен в абсолютной правоте этого дела и безусловном и
полном торжестве его. Отсюда спокойствие и решимость как отличительные
признаки пролетарского героизма. А поскольку рабочее освободительное
движение порождает массовый героизм, последний отличается необычайной
естественностью и простотой своего выражения. «Герои», которых выдви­
гали господствующие классы, и даже «герои» мелкобуржуазной среды,
неизменно противопоставляли себя «толпе». Так было и иначе быть не
могло. Буржуазный или мелкобуржуазный «герой», вольно или невольно,
считал себя выше «толпы», т. е. окружающей его среды, которая никогда
не была «героичной». Совсем иное дело пролетарский герой. Он слит
с пролетарской массой. Его героизм диктуется ему не чувством превосход­
ства над своими товарищами, а сознанием исполнения своего долга перед
ними. «Рябцов, — совершенно справедливо замечает Плеханов, — не потому
должен пожертвовать собою, что он лучше других, а наоборот — потому,
что другие лучше его» (XXIV, 265—266).
Есть еще одна причина, благодаря которой героизм рассматривается
в среде рабочего класса, борющегося за свое освобождение, как вполне
закономерное и вполне естественное явление. На героические поступки
пролетария толкает не сознание исключительности своей личности, а то
положение, которое он занимает в обществе. Плеханов придает особое
значение одной фразе старого рабочего Левшина: «... копейку надо уни­
чтожить. .. схоронить ее надо». Слова о копейке были сказаны Левшиным
в разговоре с актрисой Татьяной, и это дает повод Плеханову поставить
вопрос о различном проявлении самых высоких чувств и мыслей у людей
различных классов. Разговор о копейке на такого человека, как Татьяна,
должен был нагонять непроходимую скуку. Левшину же он должен пред­
ставляться в совершенно другом свете.
Чувства, мысли, даже характер человека — все это, в конечном счете,
определяется его экономическим и общественным положением. Для
10*

148

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

актрисы Татьяны разговор о «копейке»—жалкая, скучнейшая проза. Для
старого рабочего Левшина «копейка» — символ целого строя. Стремление
уничтожить «копейку» сделало из Левшина социалиста. По природе он
самый добрый и мягкий человек, но в борьбе с «копейкой» не отступает
и перед насильственными средствами. Плеханов так характеризует его:
«Он полон любви, но диалектика общественной жизни отражается в его
душе в виде диалектики чувства, и любовь делает его борцом, способным
на самые суровые решения» (XXIV, 274). Поэтому разговор о «копейке»
для него — не проза, а «самая высокая поэзия, до которой только спосо­
бен дорасти нравственно развитой человек» (XXIV, 273).
Такие слова, как «добро» и «зло», по-разному понимаются людьми
различных классов. Для людей богатых классов делать добро — это в луч­
шем случае не пользоваться трудом других людей, отказаться от эксплуа­
тации. Для людей бедных классов делать добро — значит уничтожить
всякую эксплуатацию. Человеколюбие первых заключается в том, чтобы
устранить себя от всяческого зла. Противоположный смысл имеет человеко­
любие вторых: «Их человеколюбие имеет прежде всего деятельный харак­
тер. Они считают себя обязанными устранять зло, а не устранять себя от
участия в нем» (XXIV, 275).
Но при всей широте подхода Плеханова к творчеству Горького' с ним
невозможно согласиться в ряде существеннейших пунктов. Для нас часто
интересна только сама постановка вопросов Плехановым, но решение, кото­
рое он дает им, как правило, идет вразрез с нашими представлениями.
Общественное положение рабочего класса определяет не только психо­
логию, но и тактику его освободительного движения. В противоположность
борцам-одиночкам до-пролетарской эры рабочий класс выступает вполне
организованной массой, как единый класс-борец. Он борется не против
отдельных представителей господствующего строя, но против самого строя
в целом, а также против тех классов, на которые он опирается. Слабость
прежних борцов-одиночек — в отсутствии связи с широкими народными
массами. Сила вожаков рабочего движения — в прочной и неразрывной
слитности с пролетарской массой.
Все это так. Со всем этим можно согласиться. Но, проводя параллель
между «борцами за свободу» в прежнее время и в эпоху рабочего движе­
ния, Плеханов делает один сложный и замаскированный ход, чтобы неза­
метно опорочить большевистскую тактику.
Тактика «борцов-одиночек», которых он называет интеллигенцией,
характеризуется, с его точки зрения, излишней торопливостью. Так, утвер­
ждает он, наши террористы конца 70-х и начала 80-х годов не могли
«пойти в ногу с народной массой», «у них нехватило терпения ждать, пока
она откликнется, — и они „пошли в одиночку“... И эти сильные люди
были побеждены» (XXIV, 262). С ростом и развитием рабочего класса
положение решительным образом изменилось. Рабочая масса все шире
начинает откликаться на призыв своих вожаков. «В такое время, — говорит
Плеханов, — даже и у нетерпеливых „интеллигентов" нет повода отвора­
чиваться от массы». Казалось бы, вывод из этих слов должен быть такой:
передовая, революционная интеллигенция сливается в своем освободитель­
ном стремлении с рабочим классом. Плеханов незакономерно делает другой
вывод: «... каковы бы ни были времена, а факт тот, что „интеллигент“
более склонен уповать на „личность“, а сознательный рабочий — на массу.
Отсюда — две тактики» (XXIV, 262). Тут Плеханов вплотную подошел
к прямой полемике с В. И. Лениным. Подчеркнутые слова «две тактики»
довольно прозрачно намекают на известную книгу Ленина.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

149

В. И. Ленин, говоря о двух тактиках социал-демократии, исходит из
анализа конкретного соотношения классовых и политических сил в рус­
ской революции. Плеханов, обращаясь к той же самой проблеме, исходит
из антиисторического противопоставления рабочего класса интеллигенции.
У Плеханова получается так, будто интеллигенция всегда спешит с рево­
люцией, а народная масса, в том числе и рабочий класс, всегда медлит.
Отсюда обвинение большевиков, также, с точки зрения Плеханова, спешив­
ших в революции, в интеллигентской тактике. Тактика большевиков, с точки
зрения Плеханова, представляющих интересы «интеллигенции», окрашена
«романтическим оптимизмом» : «революционеры из буржуазной среды
очень любят обманывать себя преувеличенными надеждами». Тактика
меньшевиков, представляющих, по Плеханову, интересы «рабочих», окра­
шена в пессимистические тона: «рабочие» не питают надежд «на близкую
победу», они не надеются увидеть «хотя бы издалека обетованной земли»
(XXIV, 268).
Весь смысл плехановского противопоставления «двух тактик» состоит
в том, чтобы оправдать слова: «не надо было браться за оружие».
Пропагандируя эту оппортунистическую идею, Плеханов, конечно, не
мог понять до конца природы пролетарского героизма. Он говорит об этом
героизме только с точки зрения общественного положения рабочего класса
вообще, а не с точки зрения русского рабочего класса в первой русской
революции. Он говорит о том, что само общественное положение рабочего
класса делает его классом героическим, но не говорит о том, как выковы­
вается этот героизм в ходе самой революции. А между тем статья его
о Горьком была написана после двух лет первой русской революции. Мало
этого. Он не только умалчивает о революционном опыте пролетариата,
характеризуя его героизм. Он возвеличивает просветительскую работу по
формированию пролетарского сознания и принижает непосредственно рево­
люционную борьбу, боясь того, что она может оказаться несвоевременной
и возбудить излишние надежды в рабочем классе. «Бороться» без надежды
на победу, «бороться» без применения оружия и без пролития крови, т. е.,
в сущности, отложить борьбу на долгие годы и только готовиться к ней, —
вот к чему призывал Плеханов рабочий класс.
Плеханову удалось, и то не в полном объеме, выяснить вопрос о при­
роде пролетарского героизма и о тех потенциальных возможностях, кото­
рые в нем заложены. Но Плеханову совершенно не удалось раскрыть самый
характер этого героизма в его непосредственном, революционном проявле­
нии. Плеханов не только не решил этого вопроса, но решал его, как мы
видели, в направлении, неприемлемом для нас.
Если в плехановской статье о горьковской пьесе «Враги» наряду с оши­
бочными есть и верные положения, то плехановская оценка горьковской
повести «Мать» целиком враждебна нашему взгляду на великого писателя.
И это вполне закономерно. Тот «романтический оптимизм», который так
не понравился Плеханову в пьесе «Враги», в повести «Мать» был выра­
жен с гораздо большей силой. Воинственность пролетариата, его наступа­
тельный, победоносный пафос и вера в грядущее и близкое торжество
своего дела поставлены в центре знаменитой горьковской повести. И все
это отпугивало от нее Плеханова. Говоря о повести «Мать», Плеханов не
ограничивается обвинением Горького в проповеди «романтического опти­
мизма». Он критикует его за публицистичность и за тенденциозность, т. е.
в сущности за то, что Горький развернул в своей повести во всей системе
его художественных образов большевистскую программу революционной
борьбы.

150

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Плеханов внимательно следил за творческой деятельностью Горького.
Он выступил с развернутым суждением по поводу горьковской повести
«Исповедь». Идейные основы названной повести оказались весьма уязви­
мыми, и Плеханов совершенно прав в своей критике их. Действительно, те
идеи, которые Горький проповедует в своей повести, производят впечатле­
ние «огурцов с чужого огорода, выросших совсем не на той почве, на кото­
рой растут и зреют идеи современного социализма» (XVII, 260). Действи­
тельно, попытка Горького «взглянуть... под углом религии» на красоту
человеческих подвигов — его «большая и досадная слабость».
Что же, однако, было причиной ее? Отвечая на этот вопрос, Плеханов
переключился из плоскости теории в практически-политическую плоскость:
он ставит «Исповедь» и «Мать» в один ряд как произведения проповедни­
ческого порядка. Политическая вражда к большевизму настолько в данном
случае ослепила Плеханова, что он отождествляет содержание двух столь
различных произведений. Разницу между ними Плеханов усматривает
только в том, что в повести «Мать» Горький «выступил в роли проповед­
ника социализма, . . . еще не облеченного им в поповский подрясник»,
а в «Исповеди» он уже облачился в него (XVII, 266).
Отождествляя содержание «Исповеди» с содержанием повести «Мать»,
Плеханов снова делал свой «тайный» ход. Замысел его таков: если Горь­
кий хочет избавиться от неудач, подобных тем, которые постигли его
в «Исповеди», он должен сойти с того пути, на который вступил в своей
повести «Мать». У Горького, говорит Плеханов, «неудачны те его произ­
ведения, в которых силен публицистический элемент, например, очерки
американской жизни и повесть „Мать“. Очень плохую услугу оказывают
ему люди, побуждающие его выступать в ролях мыслителя и проповедника;
он не создан для таких ролей. Новым доказательством этого служит его
„Исповедь“». (XVII, 258—259). Иначе говоря, большевики виноваты в том,
что Горький временно увлекся богостроительством. Излишне доказывать,
что к подобному утверждению Плеханова привело не стремление отыскать
истину, а стремление нанести удар большевикам.
Плеханов называет Горького «поэтическим певцом подвигов». В этом
он видит его историческое значение. Тут же Плеханов указывает на то, что
Горький не мог до конца справиться со стоявшей перед ним исторической
задачей по причине своей теоретической отсталости/ Последняя будто бы
состояла в том, что Горький «плохо выяснил себе те исторические условия,
при которых предстояло совершать подвиги передовому человеку современ­
ной России» (XVII, 271). Смысл этих туманных слов достаточно ясен:
Горький, придерживаясь большевистской тактики, ставит нереальные, невы­
полнимые задачи перед рабочим классом России, заряжая его «романти­
ческим оптимизмом»; он, по мнению Плеханова, не понял того, что уро­
вень политических требований и задач пролетариата определяется уров­
нем экономической жизни той страны, в которой он живет.
Методологические пороки Плеханова приводили его к серьезным ошиб­
кам как в области практически-политической деятельности, так и в обла­
сти теоретической. Правда, его ошибки в области практики были всегда
гораздо глубже, нежели в теории. Плеханов-практик был во много раз
слабее Плеханова-теоретика, на что неоднократно указывали Ленин
и Сталин. Со всей ясностью и категоричностью это положение сформули­
ровано И. В. Сталиным в работе, посвященной 50-летию со дня рождения
В. И. Ленина, — «Ленин, как организатор и вождь РКП».1
1 См.: И. В. Сталин, Сочинения, т. 4, стр. 314.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

151

При всей значительности теоретических работ Плеханова все они отме­
чены печатью ограниченности. Это относится и к его литературно-критиче ­
ским статьям. Взять хотя бы его суждения о пролетарском искусстве, кото­
рые он высказывает в связи с анализом творчества Горького. Даже наибо­
лее глубокие из них страдают односторонностью. Анализируя образ герояпролетария, созданный Горьким, Плеханов говорит о нем как о совершенно
новом явлении в истории человечества и мирового искусства. Однако
плехановский анализ этого образа, как мы видели, оказался несостоятель­
ным. Получается так, что «новых героев» создает само экономическое
бытие рабочего класса. Экономическое бытие рабочего класса механически
рождает пролетарское сознание, а на почве этого последнего появляются
новые, пролетарские герои.
Плеханов дал меткую и глубокую характеристику повести Горького
«Жизнь Матвея Кожемякина». Но и ей свойственна та же односторон­
ность. По Плеханову, «темное царство», изображенное Горьким, обречено
на гибель в силу роста общественного сознания. Это верно только наполо­
вину. Надо было сказать о пролетариате и его революционной борьбе.
Только строго учитывая крупные пороки в самой методологии Плеха­
нова и в его политическом поведении, мы можем освоить и критически
переработать то ценное для нас, что имеется в его высказываниях о Горь­
ком и о пролетарском искусстве.

Плеханов положил начало марксистской эстетике и литературной кри­
тике в России. «Плеханов, — говорит А. А. Жданов, — много поработал
для того, чтобы разоблачить идеалистическое, антинаучное представление
о литературе и искусстве и защитить основные положения наших великих
русских революционеров-демократов, учивших видеть в литературе могу­
чее средство служения народу».1 И в этом смысле его заслуги очень велики.
И хотя работы Плеханова по вопросам искусства и литературы, как и по
другим вопросам, не свободны от серьезных ошибок и не поднимаются
на уровень работ основоположников марксизма, возможность критического
использования замечательного наследия Плеханова и его опыта по созда­
нию марксистской эстетики не исключается.

II. Воровский
Вацлав Вацлавович Воровский был видным деятелем большевистской
партии, активным литератором и публицистом, выдающимся представите­
лем марксистской критики в России.
Родился он 7 октября 1871 года в Москве, в семье польского интелли­
гента. В 1890 году он окончил гимназию и поступил в Московский универ­
ситет, откуда через год перешел © Высшее техническое училище. Воров­
ский вел революционную пропаганду среди московских рабочих и
в 1896 году был выслан из Москвы, а в 1897 году арестован и привлечен
по делу о социал-демократической пропаганде. Два года Воровский про­
был в тюрьме, затем был выслан в Вятскую губернию, в город Орлов, от
названия которого происходит один из литературных псевдонимов писа­
теля— Орловский. По возвращении из ссылки он эмигрировал за границу.
Воровский, вступив в 1903 году в партию и примкнув после II съезда
РСДРП к большевикам, проявил себя в это время как талантливый пар1 Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград». Госполитиздат, Л.»
1946, стр. 24—25.

152

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

тийный литератор-журналист. Он принимал участие в ленинской «Искре»,
а по возвращении из эмиграции в 1905 году — в большевистских газетах
«Вперед», «Пролетарий» и «Новая жизнь», в состав редакций которых о«
входил.
Деятельность Воровского как партийного публициста высоко ценил
В. И. Ленин. Еще в феврале 1904 года в письме к Г. М. Кржижановскому
Ленин рекомендовал «засадить Шварца 1 ... за листки для Центрального
Комитета».2
В «Письме к товарищам» (конец 1904 года) по поводу выхода газеты
«Вперед» В. И. Ленин отметил сотрудничество Воровского в «Искре» и
назвал его в числе выдвинувшихся в то время литераторов-большевиков.3
В качестве одного из редакторов «Новой жизни» Воровский упоминается
и в письме В. И. Ленина к Г. В. Плеханову (конец октября 1905 года).4
Ряд статей Воровского был написан по указанию Ленина и отредактирован
Владимиром Ильичем. Так, В. И. Лениным сделаны вставки и дополнения
к статье Воровского «Плоды демагогии», напечатанной в газете «Вперед»
(1905, № 11, 23 марта).5 «...такой правке, — сообщает Н. Л. Мещеря­
ков,— подвергались, вероятно, все статьи этого периода. Поэтому статьи
Воровского, помещенные во „Вперед“, в „Пролетарии“ и в „Искре“, при­
обретают особое значение и особый интерес».6
Активное участие принимал Воровский и в организационной деятель­
ности партии. На III съезде РСДРП он выступал в качестве докладчика
и в прениях по ряду вопросов: об отношении к либералам, об интеллиген­
тах в партии, о вооруженном восстании. После съезда Воровский выпол­
нял специальные поручения В. И. Ленина («Орловского пришлось услать
по делу», — сообщал Ленин в письме к Центральному Комитету РСДРП
от 3 октября 1905 года) 7 и был рекомендован Лениным на пост предста­
вителя большевиков в Международном бюро. «Хорошо бы назначить
Орловского, — писал Ленин Центральному Комитету РСДРП 8 октября
1905 года. — Он знает языки, умеет говорить и обладает представительно­
стью».8 Весной 1906 года Воровский принял участие в работах Стокгольм­
ского съезда РСДРП.
На протяжении пяти лет (1907—1912) Воровский руководил одесской
организацией большевиков. В Одессе широко развернулась издательская
и литературная деятельность Воровского. Он занял видное место в газете
«Одесское обозрение», которую удалось взять в руки марксистам. С декабря
1907 до осени 1909 года Воровский опубликовал на страницах этой газеты
свыше двухсот фельетонов и статей. Он возглавлял редакции легальных
газет «Ясная заря» и «Черноморский портовый вестник», в течение корот­
кого периода находившихся в руках большевиков.
В январе 1910 года у Воровского был произведен обыск. По словам
жандармского протокола, «наряду с компрометирующими его печатными
1 Шварц — псевдоним Воровского.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 195.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 7, стр. 489. Воровского (Орловского) как участ­
ника «литературной группы большинства», в которую входили Ленин, Ольминский,
Луначарский и др., В. И. Ленин упоминает также в статье «Краткий очерк раскола
в РСДРП» (Сочинения, т. 8, стр. 109).
4 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 314.
5 См. приложения к IV тому «Сочинений» В. И. Ленина (изд. 3-е), стр. 540—545.
6Н. Л. Мещеряков. Вацлав Вацлавович Воровский. Биографический очерк
в книге: В. В. Воровский, Сочинения, т. I, Паргиздат, М., 1933, стр. XXVIIL
7 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 297.
8 Там же, стр. 302.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

153

изданиями, были обнаружены рукописи в тетрадях, приготовленные к пе­
чати, свидетельствующие о том, что автор их занят изучением социализма^
хорошо знаком с произведениями видных социалистических писателей,
владеет иностранными языками и занимается издательством и переводом,
иностранных произведений на русский язык».1 Летом 1912 года Воровский
был выслан в Вологду.
В начале первой мировой войны Воровский вел партийную работу
в Петрограде, а в 1915 году переехал в Швецию. В 1917 году по поруче­
нию Ленина он вошел в состав Заграничного бюро ЦК РСДРП.
После Октябрьской революции Воровский был назначен представите­
лем Советского государства в скандинавские страны. По возвращении
в Москву, в 1919 году, он возглавлял Государственное Издательство (был
его директором и председателем редакционной коллегии). Выехав
в 1921 году в Италию в качестве советского полпреда, Воровский участво­
вал в Генуэзской конференции, а затем был делегирован на международ­
ную конференцию в Лозанне (Швейцария), где и погиб от руки фашист­
ского убийцы 10 мая 1923 года.
В своих произведениях Воровский пропагандировал революционный
марксизм, боролся с извращениями марксистской теории. В 1906 году
издательством «Знание» был издан «Манифест Коммунистической пар­
тии» в новом переводе, принадлежавшем Воровскому и очищенном от
искажений и ошибок, допущенных в прежнем переводе. В специальной
статье «„Коммунистический манифест“ и его судьба в России» Воров­
ский подверг критике все имевшиеся тогда переводы на русский язык
великого труда Маркса и Энгельса. В 1907—1908 годах Воровским был
написан ряд статей по вопросам истории и теории марксизма: «Письма
из Берлина», «Карл Маркс перед судом присяжных», «„Коммунистический
манифест“. По поводу 60-й годовщины», «„Коммунистический манифест“
о буржуазной революции», «К истории марксизма в России». В 1917 году
отдельной брошюрой в Москве была выпущена работа Воровского «Карл
Маркс», представлявшая собой популярный очерк жизни и деятельности
К. Маркса. Работы Воровского внесли свой вклад в дело пропаганды и
распространения идей научного социализма.
Несколько выступлений Воровского в печати было посвящено вопро­
сам тактики революционной борьбы, защите организационных принципов
большевизма, борьбе с меньшевиками, бундовцами и другими врагами пар­
тии. Среди этих работ особую ценность представляет брошюра «Совет
против партии», выпущенная в 1904 году в Женеве. Брошюра эта разоб­
лачала тактику меньшевистского «Совета партии», направленную против
созыва III съезда РСДРП. В. И. Ленин придавал этому труду большое
политическое значение. «Совет прямо срывает съезд: кто не убедился еще
в этом из чтения его последних постановлений в приложении к №№ 73—74
„Искры“, тот увидит это из нашей (вышедшей на днях) брошюры Орлов­
ского: „Совет против партии“», — писал Ленин.2 На эту брошюру
В. И. Ленин сослался также в статьях «Пора кончить», «Кого они хотят
обмануть?», «Изобличенный Совет».
Литературно-критическая деятельность Воровского составляла органи­
ческую часть его большевистской литературной работы. Она также была
1 В. В. Воровский, Сочинения, т. 1, 1933, стр. XIX. Далее цитаты из произ­
ведений Воровского приводятся по этому изданию. В круглых скобках указываются том
(римская цифра) и страница (арабская цифра).
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 7, стр. 487.

П54

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

'посвящена пропаганде революционных марксистских идей, борьбе с реак­
цией и ее прислужниками в лагере буржуазной интеллигенции.
Деятельность Воровского-критика началась во время пребывания его
в вятской ссылке и была продолжена в эмиграции. Его ранние работы на
литературные темы, относящиеся к 1899—1901 годам (реферат о Горь­
ком, неоконченный очерк о Чехове), не сохранились; написанные же
в 1902—1903 годах работы дошли-до нас в рукописях и были опублико­
ваны лишь в советской печати после смерти автора.1
Среди них обращает на себя внимание написанная в конце 1902 года
большая статья «О М. Горьком», в которой, полемизируя с выступлением
Е. Ляцкого в «Вестнике Европы» (1901, № 11), Воровский дал свое тол­
кование горьковского реализма.
Буржуазный критик Е. Ляцкий с позиций интеллигентского эстетизма
«осуждал» Горького за «упоение» жизнью деклассированных людей, за
«подрыв» моральных устоев существования общества и т. д. Отвергая все
эти ложные толкования, Воровский пишет: «Отношение автора к босякам,
как живым личностям, не оставляет ни малейшего сомнения, и нужно
удивляться только беззастенчивости некоторых господ, приписывающих
ему не только взгляды и мораль, но и поступки бродяг и воров» (И, 189).
Полемика с Е. Ляцким служила Воровскому не столько средством
опровержения домыслов критика, сколько поводом для обстоятельного
разбора основных идей и образов горьковского творчества. В произведе­
ниях писателя — в романтизме его песен и сказок, в глубине порывов изо­
браженных им людей — Воровский видит выражение протеста против
установившегося общественного уклада. «Та сила личности, хотя бы на
практике и дурно направленная, — пишет Воровский, — та вечная неудов­
летворенность серой посредственностью, ненасытная жажда чего-то луч­
шего, сосущая тоска по необыденном, по „безумству храбрых", — все эти
симптомы протеста против установившегося склада общественных отноше­
ний — разве это не есть живое воплощение тех идеальных порывов, к кото­
рым тянутся лучшие силы современного общества, котрых они не находят
в своей среде?» (II, 188).
Особая же ценность статьи Воровского состоит в том, что задолго до
повести «Мать» и пьесы «Враги», т. е. до тех произведений, которые прочно
связали творчество Горького с пролетарским революционным движением,
критик указывал, что пролетариат является носителем тех высоких социаль­
ных и нравственных качеств, которых ищет писатель. Напоминая, что
«Горький не нашел, или, по крайней мере, не изобразил в своих рассказах
такой общественной силы», Воровский подчеркивает, что в самой действи­
тельности эта сила уже растет: «Из пор общества медленно, но неуклонно
выделяются элементы со своеобразной психологией, с недовольством сущим,
с тоской по будущему и с культом силы, необходимой для этого будущего».
И далее: «... в недрах общества нарождаются элементы будущего, на долю
которых выпадает реорганизовать жизнь так, чтобы она больше не была
„ямой"» (II, 189). Эта великая социальная сила, способная преобразовать
мир, и должна стать, по мысли критика, в центре творчества Горького.
Вторая из ранних статей Воровского, относящаяся к 1902—1903 годам,
называется «Раскол в „темном царстве"». На материале драмы Найденова
«Дети Ванюшина» и пьесы Горького «Мещане» статья эта прослеживает
«исторический процесс разложения старосветской мещанско-купеческой
1 Напечатаны в журнале «Красная новь» (1929, № 4) и вошли в «Сочинения»
В. В. Воровского, т. II. В дальнейшем цитаты приведены по этому изданию.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

155

среды» (II, 171)—конфликт отцов и детей в «темном царстве». Работа эта
также могла бы удивить читателей оригинальностью и новизной критиче­
ского анализа, если бы она в свое время увидела свет. Главное в этой
работе то, что в «процессе разрушения» старого общества автор видит
великое освободительное начало; наиболее ярким его выразителем является
Нил из «Мещан»: «Как призыв обновления, звучит этот жизнерадост­
ный > гимн в устах Нила, неся всем благовест возрождения из душных,
пропитанных плесенью и деревянным маслом домов Бессеменовых и Ваню­
шиных, призывая всех на свет, на воздух, на простор» (II, 169).
Для обеих статей характерно стремление связать литературу с обще­
ственным движением, найти в творчестве писателя то, что отражает ростки
будущего в самой жизни. Социально-политическая проблематика занимала
в этих статьях ведущее место.
Та же черта присуща статьям о судьбах русской интеллигенции, с ко­
торыми Воровский выступил в 1904—1906 годах.1 Напоминая в них, что
передовую русскую интеллигенцию в прошлом отличало «беспокойное
искательство истины, редкая чуткость и отзывчивость на человеческое горе
и страдание, горячая любовь к угнетенным и обездоленным, страстная
вера в лучшее будущее, дух мятежа и протеста против всякой неправды,
всякой несправедливости» (II, 20), Воровский отмечает, что для этой
«мятущейся» интеллигенции было, однако, недоступно практическое еди­
нение с широкими массами борющегося народа. Но теперь, когда на арену
борьбы выступил пролетариат, буржуазная интеллигенция совершенно
утратила благородные традиции прошлого: первое же соприкосновение
с «классовыми интересами в обществе» отбросило ее в лагерь реакции.
«„Мятущаяся“ интеллигенция, — заключает Воровский, — сыграла когда-то
блестящую, величественную роль в истории русского общества. Великий
трагизм ее „мятущегося“ духа, трагизм ее гибели ярким пятном выступает
на фоне нашей бледной общественности. Но, чтобы резче отметить все
величие этого прошлого, история повторила его в каррикатурном виде,
создав маленьких людей, бесполезно „мечущихся“ между „вечными кри­
териями истины, красоты и справедливости“ и привлечением голосов
в пользу конституционно-демократической партии, между культом „иска­
ния истины“ и боязнью „человеческого устроения“, предпринятого проле­
тариатом» (II, 29).
В статьях последующих лет («Отцы и дети», 1908; «Базаров и Санин.
Два нигилизма», 1909) Воровский перешел к прямому обличению идеоло­
гической реакции в литературе, к обличению той проповеди тунеядства
и праздности, порнографии и ренегатства, которая нашла себе место в писа­
ниях буржуазных литераторов в годы после поражения революции.
«Растерявши. . . весь свой поношеный багаж, интеллигенция вдруг захотела
зажить полной жизнью, вкусить от наслаждений мира сето. Обязательному
альтруизму предшествовавших поколений противопоставили „естественный “
эгоизм; их социализму — индивидуализм; их понятию долга—„свободу“
личности; их идее общественного блага — личное счастье. В этой атмосфере
реакции против служения обездоленным классам возникли те взгляды,
запросы, понятия, которые положены в основу санинского типа» (II,
96—97). Некоторые сопоставления и оценки в статьях Воровского о рус­
ской интеллигенции являются ошибочными. Так, например, неверно утвер­
ждение критика, будто социальная позиция Санина есть некая форма
1 «Представляет ли интеллигенция общественный класс?» («Правда», 1904, № 5);
«Лишние люди» (журнал «Правда», 1904, № 7); «„Мятущиеся“ и „мечущиеся“»
•(«Образование», 1906, № 4).

156

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

возрождения старого интеллигентского нигилизма. После Базарова, по сло­
вам Воровского, «нигилизм надолго сходит со сцены, пока наконец не воз­
рождается через полстолетия в совершенно другой обстановке и на совер­
шенно другой социально-психологической подпочве. Этот новый нигилизм^
ярче всего сказался в романе „Санин“ Арцыбашева» (II, 75—76).
Вместе с тем статьи Воровского сыграли неоспоримую роль в борьбе
с ренегатством буржуазной интеллигенции, с упадочничеством и пессимиз­
мом в искусстве реакционной поры.
Наиболее широко литературно-критическая деятельность Воровскогоразвернулась в одесский период его партийной работы. В эти годы (1907—
1912) Воровский опубликовал в «Одесском обозрении» и в других местных
легальных изданиях («Одесские новости», «Черноморский портовый вест­
ник») несколько десятков статей, посвященных современным писателям,
классикам русской и западноевропейских литератур. В эти же годы Воров­
ским написан ряд больших критических обзоров и статей для коллектив­
ных сборников и толстых журналов. Так, большая работа о современном
романе, охватывающая творчество М. Горького, А. Куприна и Л. Андреева,,
была напечатана им в сборнике «Из истории русской новейшей литера­
туры», выпущенном издательством «Звено» в 1910 году. Одна из статей
о Л. Андрееве («В ночь после битвы») была опубликована в марксистском,
сборнике «О веяниях времени» (СПб., 1908), конфискованном властями.
В 1910 году в большевистской «Звезде» Воровский выступил со статьей
«Две матери» (о Горьком). Статья о повести И. Бунина «Деревня» и еще
один этюд о Горьком были помещены в марксистском журнале «Мысль»
в 1911 году; статья о С. Юшкевиче — в журнале «Современный мир»
в том же году; очерк о Добролюбове опубликован в марксистском ежеме­
сячнике «Просвещение» в 1912 году.
Как видно из этого перечня, круг литературных интересов Воровского^
был весьма широк. Критик продолжал начатую им в предыдущий период,
борьбу с идеологической реакцией в литературе и наряду с этим пропаган­
дировал традиции передовой русской литературы, в особенности наследие
революционных демократов.
Из работ, посвященных новейшей литературе, большое значение
имела статья «О буржуазности модернистов», появившаяся в 1908 году
в «Одесском обозрении». В ней содержится резкая характеристика литера­
туры буржуазного декаданса, проповедьгвавшей субъективизм, пошлость и
плотские наслаждения. Но Воровский в этой статье не ограничился тем,,
что заклеймил грубый аморализм и дешевое эстетство писателей-модерни ­
стов. Он стремился объяснить социальную природу декаданса и политиче­
скую обстановку в момент его появления. Он доказывал прежде всего, что
декаданс — это «доподлинный плод буржуазного общества, его гнилой
плод, порожденный им и нужный ему для самоуслаждения» (II, 352) ичто явление это неразрывно связано с политической реакцией, господ­
ствующей в стране. «Литературная реакция умеет только вторить идеям*
общественной реакции» (II, 355), — замечал Воровский. Наконец, он нахо­
дил, что новейшая буржуазная литература антихудожественна, грубо тен­
денциозна, противна самой природе искусства.
«Отвернувшись с презрением от общественной тенденции предшество­
вавшего периода, — писал Воровский,—эта литература не обрела покоя
художественного творчества, хотя бы и объятого антиобщественной тенден­
цией. Она навязчиво начала пропагандировать эту свою тенденцию, под­
гоняя к целям пропаганды образы, типы, положения. Наивное признание
г. Сологуба, что он творит легенду, ибо он поэт, можно отнести ко всему'

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

157

этому направлению. Оно все творит легенду, а не претворяет действитель­
ную жизнь, и притом легенду злостную и вредную. Ибо в основе его
настроения лежит скверная тенденция побороть и уничтожить обществен­
ные стремления ближайшего прошлого. Под впечатлением этого настроения
новейшая литература вся пропиталась худшего вида тенденциозностью —
антиобщественной и в то же время нехудожественной» (II, 356).
Этим словам Воровский предпослал очень важное рассуждение о роли
тенденции в художественном творчестве, показывая, что когда «художник
претворяет в своем произведении кусок жизни», тогда тенденция выступает
не в виде голой, навязчивой идеи, а как проявление жизненной закономер­
ности (II, 355—356). Такое произведение обладает неоспоримой художе­
ственностью и оно тенденциозно в лучшем смысле этого слова. С этих
позиций Воровский и обрушился на «грубую, кричащую, навязчивую» тен­
денциозность писателей-модернистов, за которой едва можно разглядеть
какие-либо проблески действительных талантов.
Против декадентского вырождения и упадка искусства был направлен
также ряд критических фельетонов Воровского, печатавшихся под псевдо­
нимом «Фавн» в одесских газетах. В образе «литературной елки» автор
представил «изящную литературу» эпохи безвременья, потрафлявшую обы­
вательским вкусам.
Особенно интересен фельетон, раскрывающий союз упадочнического
буржуазного искусства с торгово-промышленным капиталом. Характеризуя
русское декадентство, Воровский писал: «Возникшее на почве подражания
Западу, чуждое русскому обществу, даже наиболее интеллигентной его
части, отвергнутое и осмеянное им за претенциозность и бездарность, оно
быстро погибло бы голодной смертью, если бы... если бы не купец» (II,
476). Автор раскрыл в своем фельетоне суть пресловутого меценатства
фабриканта и купца Рябушинского.
Анализируя творчество современных писателей, Воровский отмечал
черты реализма в произведениях И. Бунина и А. Куприна, противоречия
Л. Андреева, его эволюцию от реализма ранних рассказов к реакцион­
ности, анархизму и мистике последних вещей; критиковал С. Юшкевича
за пессимизм его драмы «Miserere» и т. д. Говоря о Куприне, критик
обращал внимание на то, что в своих общественных устремлениях писатель
не шел далее сентиментальных мещанских утопий. Он писал, что «быть
в эпоху массового героизма эстетом индивидуальных героических усилий
самопожертвования — значит разойтись с действительностью..., стать
старосветским помещиком литературы, утратить чутье самого животрепе­
щущего, что сейчас происходит». В этом критик видел объективизм Ку­
прина, основанный на «известной художественной бесстрастности», в ко­
нечном счете на бесстрастности в вопросах политики, когда «превыше всей
этой борьбы, раздирающей народы и классы, он готов поставить единое
вечное—женскую любовь» (II, 290).
В значительной мере аналогичен и подход Воровского к И. Бунину.
Не отрицая ни художественного таланта писателя, ни его тонкой наблю­
дательности, Воровский отмечает, что коренные пороки мировоззрения
помешали писателю раскрыть истинную картину жизни и противоречий
русской деревни, которая уже пережила революционные потрясения 1905—
1907 годов.
«... приходится признать, — заключает Воровский, — что
Бунин,
давая нам неполную картину, а тем самым одностороннюю картину жизни
деревни. . ., дал свидетельство узости своей собственной психики, неспособ­
ности воспринимать наблюдаемое явление в формах его движения, его

158

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

развития. Благодаря укладу его психики он смог воспринять и художе­
ственно переработать лишь часть процесса, лишь его первую половину —
именно разложение старого, в то время, как нарождение нового, т. е.
неразрывно связанная вторая половина процесса, ускользала из поля его
художественного зрения» (II, 299—300).
Подлинный реализм для Воровского заключался в целостном, глубо­
ком и всестороннем отображении действительности, в умении подмечать
диалектическое переплетение старых и новых сторон жизни, видеть движе­
ние вперед. До такой идейной высоты не смогли подняться ни Куприн,
ни Бунин, хотя творчеству каждого из них были присущи черты реализма.
Борясь за реализм в современной литературе, Воровский в то же
время разоблачал попытки буржуазной фальсификации великих традиций
русского художественного реализма. И в лагере охранительно-черносотен­
ной прессы, и в лагере либеральных говорунов наблюдалось стремление
дискредитировать прогрессивный характер великой русской литературы,
очернить ее прошлое, а лучшие ее художественные достижения объявить
якобы принадлежащими правящей буржуазно-дворянской верхушке. По­
ползновения подобного рода вызывали гневный протест в статьях и пам­
флетах Воровского. В них разоблачались кадетские публицисты из «Поляр­
ной звезды», которые тщились присвоить себе классическое наследие
русской культуры, буржуазный критик из «Вестника Европы», который
клеветал на Горького, противопоставляя его великим русским реалистам.
Воровский подчеркивал, что в основе развития русской литературы
лежали свободолюбивые устремления лучших представителей общества, их
широкий демократизм, любовь к народу. Говоря о тех социальных пластах,,
из которых вербовались эти представители передовой русской интеллиген­
ции, он писал: «С одной стороны, из рядов господствующего класса, дво­
рянства, бежали лучшие умы, задыхавшиеся в тесном кругу пошлости,
ограниченности и грубого классового эгоизма рабовладельцев, бежали, ища.
путей к лучшему строю, неся сострадание и помощь угнетенным массам.
С другой стороны, из недр непривилегированных, „податных“ сословий
выделялись люди, не способные примириться с Грошевыми интересами
мещанской среды, рвущиеся на широкий простор, бегущие от „рыбацких
малых парусов“ к „кораблям“». Воровский утверждал далее, что оба «эти
течения — и „кающееся“ дворянство и революционное разночинство — схо­
дились на отрицании существующего строя, на сознании необходимости
перестроить нелепые, несправедливые общественные отношения. Бороться
против социального зла и неправды, нести свет знания и сознания в угне­
тенные народные массы, поднять эти массы до высоты просвещения и
культуры и дать им возможность самим свободно создавать лучший строй
отношений — вот те мечты, которые наполняли головы „мятущейся“ интел­
лигенции» (II, 21).
Эти передовые социальные устремления создавали идейную основу
русской литературы.
Воровский показал, какая глубочайшая пропасть пролегает между
«новейшей литературой», т. е. между творчеством буржуазных модерни­
стов-декадентов, мистиков, проповедников социального эгоизма, с одной
стороны, и великими русскими классиками, — с другой. В связи с этим
критик снова напоминает о лучших идейных традициях русской литера­
туры: «... она сыграла большую прогрессивную роль; она ознаменовала
несомненный шаг вперед в развитии общественного самосознания».
И далее: «Наша литература всегда была реалистична, она всегда имела
внутреннюю свободу развития» (II, 353).

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

159

Воровский глубоко чтил «мятежного Пушкина», «могучего, стихийного
Л. Толстого», «непримиримого общественника Салтыкова», Гоголя^ Остров­
ского, Гл. Успенского, Короленко. Много раз критик рассматривал в своих
трудах произведения Тургенева и посвятил ему помимо уже упомянутой
статьи «Базаров и Санин» специальный очерк «И. С. Тургенев как обще­
ственный деятель».
Особый интерес представляют статьи Воровского о революционных
демократах; статьи эти были решительно направлены против декадентской^
либеральной и меньшевистской критики, стремившейся извратить деятель­
ность представителей разночинного поколения русских революционеров.
В оценке Белинского Воровский стоял целиком на позициях
В. И. Ленина, охарактеризовавшего великого критика как выразителя инте­
ресов крепостного крестьянства, как одного из предшественников русской
социал-демократии.
Белинскому были посвящены статьи Воровского «Памяти „неистового
Виссариона“» (1908), «В. Г. Белинский» (1911) и ряд замечаний в статьях
о русской интеллигенции.
В Белинском критик видел «могучую фигуру, так ярко отражавшую
все чаяния и надежды, все горести и страдания подраставшей „безымян­
ной Руси“..., он явился как бы представителем и выразителем той неве­
домой еще в то время массы, которую отделяли от „общества“ ее „черная
кость“, ее бесправие, ее социально-политическое небытие» (II, 111).
Вопреки установившейся в либеральной науке (и имевшей хождение
до недавнего времени) версии о том, что основной водораздел в обще­
ственно-политической борьбе 40-х годов прошлого века проходил между
славянофилами и западниками и что Белинский якобы принадлежал к про­
светителям западнического толка, Воровский доказывал, что Белинский не
только не разделял либеральных позиций западнического кружка, но и
решительно им противостоял. Пафос статей Воровского о Белинском и со­
стоял в том, чтобы подчеркнуть революционно-демократическую основу
деятельности великого критика, непримиримо боровшегося с либерализмом.
«Они (либералы, — Ред.),— писал Воровский, — несли из своей привиле­
гированной среды протест против устарелой государственности, желание
самим участвовать в судьбах страны, он (Белинский, — Ред.) нес крест
тысячелетнего рабства, жажду вырваться на волю и вздохнуть свободной
грудью».
И в заключение статьи Воровский, подхватывая мысль В. И. Ленина,
писал, что Белинский «явился духовным отцом всего громадного движе­
ния, которое... встретилось с желанной массой в новейшее время в тече­
нии, объединившем мыслящего и трудящегося пролетария» (II, 114, 115).
Та же мысль подчеркнута во второй статье Воровского («В. Г. Белин­
ский»). Взгляды Белинского, по его словам, «были прекрасно поняты и
оценены преемниками Белинского, деятелями 60-х гг. — Добролюбовым,
Чернышевским и др. Они первые установили духовное родство Белинского
с „безымянной Русью“, с народолюбивой разночинной интеллигенцией,
показали, что у Белинского была только внешняя связь с либеральными
дворянами 40-х гг., внутренне же он был предтечей того интеллигентского
пролетарского движения, которое заполняет общественную жизнь России
с 60-х по 80-е годы» (II, 118).
Весьма важной была также характеристика идейно-философских иска­
ний Белинского, данная в статьях Воровского. Ни в Фихте, ни в Шеллинге,
ни в Гегеле Воровский в противоположность Плеханову не признавал
идейных учителей великого демократа. Философские учения, которыми

160

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

в определенный период своей жизни увлекался Белинский, нужны были
ему, чтобы «приложить их к исканию истины». Искание же истины было
продиктовано социально-историческими условиями русской жизни, настоя­
тельно требовавшей активной борьбы за интересы народа.
«Белинский, как и следовавшее за ним поколение, был до мозга костей
„земным“, он был детищем той черной земли, которая рождала столько
действительного горя. И надолго никакая система не могла заставить его
уверовать в призрачность этого горя. И героизм Белинского — а в нем
было много героического — был героизм не отвлеченного мыслителя,
а борца, был по существу не „абстрактным“, а политическим героизмом»
(И, 113).
Заканчивая обзор философских исканий Белинского, Воровский писал:
«Белинский тяжелой внутренней борьбой завоевал себе то мировоззрение,
которое сделало его учителем таких людей, как Добролюбов или Черны­
шевский. Он проделал полный цикл диалектического развития и наконец
обрел самого себя» (II, 114).
Итак, характеристика идейной эволюции Белинского также была на­
правлена против либеральной легенды о том, что он являлся якобы учени­
ком европейских мыслителей. Мировоззрение Белинского возникло на
реальной почве русской общественной жизни и питалось глубокой нена­
вистью народа к самодержавно-крепостническому режиму, — доказательст­
вом этого тезиса (выраженного вследствие цензурных условий в несколько
завуалированной форме) Воровский внес несомненный вклад в марксист­
ско-ленинскую разработку наследия революционных демократов. Отметим
кстати, что аналогична была оценка Белинского, данная С. М. Кировым,
который также исходил из ленинского понимания революционно-демократи­
ческого наследия.
Статья о Добролюбове была написана Воровским спустя полгода после
второй статьи о Белинском, а опубликована была в феврале 1912 года.
Здесь Воровский продолжил анализ деятельности революционных демо­
кратов, развернув его на материале философских, социально-исторических,
политических и художественных взглядов Н. А. Добролюбова. В отличие
от статей о Белинском, написанных для газет, очерк о Добролюбове
появился в толстом журнале и содержит, естественно, более обстоятельную
характеристику его деятельности.
Говоря о месте Добролюбова в истории освободительного движения,
Воровский прежде всего характеризует то поколение революционеров, кото­
рое Добролюбов повел за собой:
«С ним вместе в русскую общественность и в русскую литературу
хлынула целая рать „молодых людей“, полных энергии, жажды дела, веры
в светлое будущее, любви ко всем угнетенным и обездоленным. Это были
выходцы из низов общества — дети мещан, мелкого духовенства, маленьких
чиновников, а подчас и крестьян, — все люди, с детства приученные к ли­
шениям и труду, к нужде и борьбе за жизнь. Отсюда характеры их были
закалены и суровы, полны настойчивости и упорства в начатом деле,
чужды барского фразерства и либеральной болтовни, вечно стремящиеся
от слов перейти к делу, — одним словом, полная противоположность „пере­
довым людям“ дворянского происхождения» (II, 119).
Социальное мировоззрение Добролюбова, как и Белинского, питали
«новые обстоятельства русской действительности», «новые потребности
крестьянства», т. е. идеи крестьянской революции, которые не могли быть
названы своим именем в подцензурной печати. Но если пафос статей Воров­
ского о Белинском состоял в том, чтобы подчеркнуть враждебность Белин­

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

161

ского дворянскому либерализму 40-х годов, то пафос статьи о Добролю­
бове состоял в стремлении показать пропасть, отделявшую револю­
ционного демократа от либеральных народников 70—80-х годов. И здесь
Воровский следовал за В. И. Лениным, который проводил четкую грань
между Чернышевским и Добролюбовым, с одной стороны, и жалкими эпи­
гонами крестьянского социализма, проповедниками народнической социо­
логии — с другой.
Наличие этой грани Воровский подчеркивал прежде всего в отноше­
нии Добролюбова к крестьянству: «Он очень далек от идеализации кре­
стьянства, он, напротив, приветствует „мужественное, прямое и строгое
воззрение на простой народ" в противовес „приторному любезничанию и
насильной идеализации"» (II, 125). Наличие этой грани Воровский видел
также в философских материалистических воззрениях Добролюбова и в по­
нимании им закономерностей исторического процесса. Он писал: «... только
Марксу и Энгельсу, ушедшим с головой в изучение экономических отно­
шений на Западе, да и то благодаря их близкому участию в рабочем дви"
жении того времени, удалось открыть законы движения капиталистического
общества. Уже по этому можно судить, каким умом и талантом обладал
Добролюбов, если при столь неблагоприятных условиях сумел верно нащу­
пать хотя бы верхушки исторического процесса. Мало того, он не только
постиг суть истории Запада, как борьбы классов, но понял, что и России
предстоит та же судьба» (II, 124).
Доказав, таким образом, принципиальное отличие мировоззрения
Добролюбова от идеологии либеральных народников, Воровский отметил,
что «по духу своего учения, по методу мышления, по глубине анализа
Добролюбов ближе к современному марксизму, чем к своим якобы преем­
никам 70-х и 80-х годов» (II, 132). Этот вывод был подсказан Воровскому
ленинским пониманием революционных демократов как ближайших пред­
шественников марксизма.
Значительную ценность представила и статья Воровского о Писареве,
написанная почти одновременно с первой статьей о Белинском. Стремясь
«отвести Писареву надлежащее место в истории нашей общественности»
(II, 133) и отмечая прогрессивное значение его деятельности, Воровский
в то же время отметил разницу между Писаревым и представителями
революционно-демократической мысли: «Руководители „Современника"...
были на целую голову выше современного им поколения. Писарев же пе
был выше его: он был только умнее и талантливее Базарова» (II, 139).
При этом Воровский решительно отвергал попытки отнести Писарева
к либералам-просветителям.

Изучая наследие революционных демократов, Воровский большое
внимание уделил их эстетическим взглядам. Суждения Воровского по
этому вопросу высказаны в различных его статьях и особенно развернуты
в статье «Н. А. Добролюбов».
Исключительно важными в эстетических воззрениях Добролюбова
Воровский считал тезис о служебной роли искусства в общественной
жизни и требование народности литературы. Воровский цитировал при
этом слова Добролюбова о том, что «мерою достоинства писателя или
отдельного произведения мы принимаем то, насколько служат они выра­
жением естественных стремлений известного времени и народа». В связи
с этим Добролюбов, по словам Воровского, «очень невысоко ставит поэта,
воспевающего листочки и ручейки, предпочитая ему художника, изучаю­
щего человеческую душу» (II, 139).
11

Ист. русск. лит., X

162

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Обращаясь к статьям самого Воровского, посвященным русской интел­
лигенции, к его критическим этюдам о творчестве современных писателей,
к его борьбе с декадентством, мы видим, что он пользовался тем же кри­
терием достоинства писателя, оценивая прежде всего меру близости его
творчества к интересам народа, к передовым общественным движениям
своего времени. И подобно Добролюбову он вел непримиримую борьбу
с идеализмом и эстетством в литературе.
Революционные демократы требовали от художников правдивого изо­
бражения действительности, они пропагандировали реализм как наиболее
передовой, наиболее действенный метод литературного творчества. Этот
важнейший пункт эстетической программы революционных демократов
также усиленно подчеркивал Воровский. Излагая мысли Добролюбова, он
приводит его положение о том, что в сущности истинный талант есть
«уменье чувствовать и изображать жизненную правду явлений» (II, 127).
Что же следует понимать под жизненной правдой явлений — не подой­
дет ли под это понятие слепое натуралистическое копирование жизни?
Нет: «И поэт, и мыслитель должны при взгляде на предмет суметь сразу
отличить его существенные, характерные черты от случайных, правильно
организовать их в сознании и овладеть ими так, чтобы быть в состоянии
свободно вызывать их для всевозможных комбинаций». Это определение
приводит критиков к раскрытию понятия типического в искусстве. Излагая
мысли Добролюбова, Воровский пишет, что художник, наблюдая в жизни
примечательный факт, «носит этот факт в себе, лелеет его, потом подходит
с ним к другим аналогичным фактам и создает, таким образом, типичный
факт или типичный образ, соединяющий в себе все существенные черты
всех частных явлений» (II, 128).
В своей деятельности критика Воровский постоянно сопоставлял лите­
ратуру с действительностью, применяя критерий правдивости и типич­
ности к явлениям художественного порядка. В Островском он видел зна­
тока быта и нравов русского купечества, обличителя «темного царства»,
в Тургеневе он ценил «изображение среды, в которой он вырос, которую
он знал». В творчестве Горького, как мы увидим ниже, Воровский улавли­
вал сочетание правды реальной жизни с благородными устремлениями
в будущее. Одновременно Воровский указывал, что расхождение худож­
ника с жизненной правдой лишает его творчество познавательного и эсте­
тического значения. Леониду Андрееву, по словам Воровского, «приходилось
подгонять реальный материал жизни к своим целям, уродовать живую
жизнь по нужному ему шаблону, а этим насилием над жизненной правдой
губил он художественную правду своих произведений» (II, 225). Искаже­
ние правды жизни заставляет произведение служить интересам реакции,
оно разрушает искусство.
Неотделимо от требований народности и реализма также требование
идейности, выдвигавшееся революционными демократами. Воровский при­
водил слова Добролюбова о том, что достоинство произведения опреде­
ляется широтой взгляда автора, верностью понимания и живостью изобра­
жения им действительности.
Какое значение сам Воровский придавал мировоззрению художника —
уже было показано на примере освещения им творчества Куприна и Бу­
нина. Критик с неопровержимой ясностью показал, как объективизм, бес­
страстность, отвлеченный морализм снизили социальное и художествен­
ное значение повестей Куприна, как реакционное мировоззрение исказило
картину русской деревни в романе Бунина. «Нельзя ни разрешить, ни осве­
тить вопросов жизни, когда отрицаешь самую жизнь», — писал Воровский

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

163

по поводу творчества Л. Андреева (II, 224). Значение для искусства
передового, революционного мировоззрения было с особенной силой под- .
черкнуто в статьях Воровского о Горьком, на которых мы подробно оста­
новимся ниже.
Воровский воспринял от революционных демократов и понимание
критики как средства активного воздействия на жизнь, как оружия рево­
люционной пропаганды. Проблематику своих критических статей он ни­
когда не ограничивал вопросами искусства и литературы, — предметом
горячего обсуждения в них всегда становились актуальные вопросы обще­
ственной жизни. Фактами текущей действительности критик пользовался
не только для того, чтобы проверять ими истинность художественного
произведения, но и для того, чтобы осветить передовой мыслью те или
иные стороны самой жизни. Литературно-критическая деятельность Воров­
ского была публицистична в лучшем значении слова, и в этом сказа­
лось наследование им одной из традиций передовой русской критики
XIX века.
Наконец, Воровский придавал исключительное значение художествен­
ному анализу произведений как одной из важнейших задач материалисти­
ческой критики. Обязанностью критика, по его словам, является уста­
новление художественных достоинств (или особенностей) произведения,
а также определение того, что вносит оно в развитие художественной
культуры человечества.
«...относительно
нового художественного произведения, — писал
Воровский, — мы должны выяснить, является ли оно действительно вкла­
дом в сокровищницу человеческого духа, т. е. стоит ли оно на должной
художественной высоте, и если да, то действительно ли обогащает эту
сокровищницу, т. е. дает ли что-нибудь новое, или если не новое, то
в новом освещении, в новой форме, — одним словом, нечто способное
вызвать новый ряд художественных представлений, новый комплекс эсте­
тических эмоций» (II, 397).
На критику, по словам Воровского, возлагается также задача эстети­
ческого отбора, т. е. отделения истинно-художественных творений от
безвкусной подделки; критик должен пропагандировать подлинные произ­
ведения искусства. «Истинно-художественное произведение, — писал Воров­
ский, — обладает большой живучестью и силой внушения. Они переживают
все мимолетные настроения и веяния данной исторической минуты и
„сквозь тьму веков“ покоряют своей силой грядущие поколения. Но такие
произведения редки и их замещают обыкновенно бесчисленные суррогаты.
При недостатке эстетического, а нередко даже и общего, образования
нашего общества задача критики выделять жемчужные зерна из массы
суррогатов и отсылать читателя, слушателя, зрителя от преходящего,
суррогатного к вечному и подлинному» (II, 397).
Разбор художественных особенностей произведения Воровский никогда
не отделял от анализа заключенных в этом произведении социальных идей.
Статьи Воровского о М. Горьком, Л. Андрееве и др. содержат не только
тонкие наблюдения над деталями художественной формы принадлежащих
им пьес, рассказов, повестей, но и объясняют, какие именно достоинства
или недостатки содержания этих произведений определили характер их
эстетической формы.
В этом пристальном внимании к вопросам художественной формы,
в понимании органического единства содержания и формы художественных
произведений также сказалось наследование Воровским традиций рево­
люционно-демократической критики.
11*

164

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Разумеется, ни один из принципов эстетики революционных демокра­
тов не принимался Воровским механически. Осваивая наследие великих
критиков, Воровский развивал его дальше. Философской основой всей его
литературной деятельности было мировоззрение марксистско-ленинской
партии. Оно поднимало на новую высоту философское и эстетическое на­
следие революционных демократов. Требования народности, идейности и
реализма приобретали в свете марксистской теории новый, более глубокий
и законченный смысл. Критик-большевик не ограничивался определением
социальной значимости того или иного литературного факта, а давал
марксистский анализ классовых противоречий, нашедших свое отражение
в этом факте. В оценке литературных произведений он твердо стоял на
позициях большевистской партийности; помимо выяснения социально­
исторических условий возникновения и развития данного явления (образа,
стиля, произведения и т. п.) он определял ту конкретную роль, которую
может сыграть это явление в революционной борьбе рабочего класса,
в борьбе за социализм.
Особого внимания в этом свете заслуживают статьи Воровского
о Горьком. К творчеству Горького критик подходил с учетом задач нового,
социалистического искусства, призванного отразить процессы революцион­
ного преобразования мира. Основываясь на ленинской оценке Горького как
художника пролетариата, Воровский изучал идейную эволюцию Горького
в связи с ростом революционного движения рабочего класса.
Уже в одной из ранних статей (опубликованной лишь в советское
время) критик предсказывал путь Горького к революционному проле­
тариату. Статья эта была проникнута горячей любовью к писателю и верой
в его творческое будущее.
В последующие годы Воровский выступил страстным пропагандистом
творчества Горького. В статье о Бунине он противопоставил бунин­
ской деревне, полной ограниченности и суеверия, новую, подымающуюся
на борьбу деревню, которую изобразил Горький в повести «Лето». Что же
касается повести «Мать», то она нашла в лице Воровского активного попу­
ляризатора. В статье «Две матери» критик дал развернутую характери­
стику образа Ниловны, сопоставляя ее с героиней драмы Горького «Васса
Железнова». Как и многие другие статьи Воровского, эта работа насы­
щена высоким общественным пафосом; главное внимание в ней отведено
не литературному анализу обоих персонажей, а их противопоставлению
в социально-политическом плане. Статья эта пронизана идеей неприми­
римой классовой борьбы, вытекающей из самого сравнения двух образов,
двух социальных типов. Воровский пишет: «Две матери, вышедшие из
той же среды, вынесшие сходные душевные задатки, проникнутые тем же
чувством материнской любви, попав в различные общественные обста­
новки, стали противоположностями друг к другу, вечными и неумоли­
мыми врагами. Они стоят, как добрый и злой гений, — что строит одна,
разрушает другая, что любит одна, ненавидит другая, чему поклоняется
одна, низвергает другая. И нет мира между ними, и нет конца их беспо­
щадной борьбе, пока существуют те общественные условия, которые с же­
лезной неумолимостью делают матерей либо мученицами, либо грешни­
цами» (II, 213).
Воровский говорил о Горьком и в работе, посвященной новейшему
роману. Он назвал Горького «вестником назревавшей бури», отметил, что
«быстрое развитие пролетариата коренным образом изменило содержание
творчества М. Горького (по сравнению с первыми рассказами, — Ред.),
превратив его в открытого идеолога рабочего класса» (II, 191, 192).

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

165

Воровский оценивал в этой работе пьесы Горького («На дне», «Ме­
щане», «Дачники», «Варвары», «Дети солнца»), снова остановился на
повести «Мать» и осудил «Исповедь», усматривая в ней «новое направле­
ние мысли автора, сочувственное богостроительству», свидетельствующее
об «удалении М. Горького с идейной позиции рабочего класса». При этом
критик выражал глубокую надежду на то, что «удаление» это временное
и что «М. Горький, столько лет искавший человека и обретший его было
в творце будущей жизни — сознательном рабочем, отбросит богоискатель­
скую схоластику и от гипотетического творца вернется к действительному
творцу» (II, 207). Подытоживая творчество Горького за семнадцать лет
(статья была опубликована в 1910 году), Воровский писал: «Гуманное,
нежное отношение к человеку..., потребность понять другого человека,
войти в его положение и мышление, глубокая вера в конечное торжество
правды, а потому упорное искание этой правды, хотя бы и менялось
содержание ее, неизменная преданность всем угнетенным и непримиримая
ненависть ко всем угнетателям — все эти черты красной нитью проходят
через многолетнюю деятельность М. Горького, и от этого его художествен­
ный облик становится близким и родным самым широким кругам. Таким
выступил он в своих первых рассказах, таким остался и по сей день»
(II, 209).
Наконец, в заметке «Еще о Горьком» (1911) Воровский выступил
в защиту писателя от нападок декадентской критики, разоблачая злостную
буржуазную легенду о «конце» Горького, об «упадке» его художественного
таланта.1 Воровский подчеркивал могучий социальный оптимизм Горького,
силу положительных образов его творчества, устремленность писателя
в будущее. Он указывал: «Действительным (реальная «правда») и воз­
можным (идеальная «правда») для М. Горького является не все то, что
в самом деле имеется в современной ему жизни и современных ему пред­
ставлениях, а только сумма тех положительных черт, которые способ­
ствуют развитию общества в сторону „человечности“. А если такова жиз­
ненная правда, то неудивительно, что художественная правда заключается
в том, чтобы из этих положительных черт строить идеальный образ
той жизни, которая должна быть и будет, ибо нужно, чтобы она была»
(II, 216).
И все же Воровский не был до конца последователен в оценке Горь­
кого. .Отдавая должное политическому значению образа Ниловны, он
в то же время сомневался в реальности этого образа, считая его «идеали­
зированным» (II, 209).2 Развивая эту ошибочную мысль в статье о новей­
шем романе, Воровский дошел до утверждения, что «благодаря своей
идеализированной односторонности (некогда говорили: тенденциозности),
повесть является хорошим материалом для пропаганды; но пропагандист­
ские достоинства не могут еще служить аттестатом художественному
произведению» (II, 203). Тем самым Воровский отходил от той правиль­
ной трактовки проблемы тенденциозности, которую он давал в 1908 году
в статье «О буржуазности модернистов», указывая в ней, что тенденциоз­
ность истинного и передового художника не только не противоречит
реализму, но и является необходимой основой его. Сам того не замечая,
1 Имеются в виду статья Д. Философова «Конец Горького» («Русская мысль»,
1907, № 4) и подобные ей выступления в буржуазной печати.
2 Это суждение Воровского вызвало серьезные возражения со стороны Горького;
см. его письмо к Н. Иорданскому в книге: В. Д е с н и ц к и й. М. Горький. Очерки
жизни и творчества. Гослитиздат, Л., 1935, стр. 153, 204.

166

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Воровский, резко выступавший против буржуазных критиков, которые
видели в социально направленных произведениях Горького «упадок» его
таланта, допустил такие ошибочные утверждения, которые явились
известным отголоском буржуазной легенды.
Неверна также почти вся теоретическая часть этюда Воровского «Еще
о Горьком», где утверждается, что «в ходе общественного развития рост
творческой психики отстает от умственного прогресса» и что ввиду этого
искусство неизбежно отстает от жизни (II, 217). Неверно и противо­
поставление
художественного
мышления научному, сопровождаемое
утверждением о том, что процесс типизации жизненных явлений проходит
якобы «вне сферы сознания художника» (II, 218).
Некоторые конкретные оценки литературных явлений, даваемые
Воровским, основаны на теории социального детерминизма. Они ограни­
чивают творчество художника рамками «социальной психологии» его
общественной среды. Этим объясняется ошибочная трактовка Воровским
творчества Чехова и поэзии Кольцова (сведенной к выражению психики
богатого мещанина) и утверждение о роковом, неизбежном «классовом
дальтонизме» писателей, мешающем правдивому изображению представи­
телей другого класса (в статье о Тургеневе).
Все эти ошибки не были, однако, органически связаны с тем понима­
нием искусства и его задач, которое было выражено в основных литера­
турно-критических трудах Воровского и которое правильно ориентировало
современных читателей в важнейших вопросах литературы. Взгляды
Воровского были основаны на признании за литературой роли важнейшего
оружия в классовой борьбе, которое воздействует на читателей правдивым
и целенаправленным изображением жизни в присущих ей революционных
закономерностях. Ошибки Воровского были, таким образом, не пороками
его общей концепции, а неверными утверждениями, касающимися отдель­
ных вопросов эстетики или отдельных фактов литературы.
Круг интересов Воровского-критика включал в себя не только явления
русской литературы, но и творчество ряда зарубежных писателей. Статью
«Дух мятежный» (1909) Воровский посвятил Генриху Гейне, памятнику
которого не нашлось места в промышленно-милитаристской Германии.
«В Германии нет места для певца свободной души немецкого на­
рода, — писал критик. — Это место он найдет только в самой народной
душе» (И, 384).
Перу Воровского принадлежат также статьи о польских писателях
XIX века — С. Красинском, И. Крашевском и др.1
Значение Воровского как критика-большевика, непримиримо боров­
шегося с идеологической реакцией, пропагандировавшего революционнодемократические традиции русской литературы и утверждавшего принципы
партийности, демократизма и реализма, весьма велико.
«. . . на нас, на всех тогдашних марксистов, — вспоминал А. В. Луна­
чарский, — статьи Воровского сразу произвели впечатление каких-то ярко
развернувшихся красных цветов на фоне довольно чахлой литературной
критики. Пришел человек с сильной волей, с крепкой мыслью, человек,
который, исходя из в высшей степени определенной и могучей теории,
сумел по-своему, по-новому, как никто из нас, работать в специальной

1 Статьи Воровского о Красинском (написанные в 1912 году), «Сигизмунд Красинский» и «Польский Данте», не были опубликованы при жизни автора. Они сохра­
нились в рукописях и вошли в т. II его «Сочинений».

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

167

«области научного и общественного анализа явлений литературной кри­
тики».1
Творчество Воровского составляет ценную часть наследства марксист­
ской критики всего дооктябрьского периода.2

III. Луначарский
Анатолий Васильевич Луначарский родился 24 ноября 1875 года
в Полтаве, в семье чиновника. Уже в годы учения в киевской гимназии
Луначарский изучал «Капитал» Маркса, увлекался философией Спенсера,
читал произведения Добролюбова, Писарева, Лаврова. С седьмого класса
Луначарский был уже членом революционной организации железнодорож­
ников в одном из предместий Киева. Вынужденный закончить образование
за границей, он уехал в 1893 году в Швейцарию и два года слушал в Цю­
рихском университете лекции философа-эмпириокритика Авенариуса. За
границей молодой Луначарский познакомился с Г. В. Плехановым, беседы
о которым превращались в горячие споры по вопросам философии и
искусства; в спорах этих Луначарский пытался отстаивать теоретические
построения Авенариуса, против которых резко выступал Плеханов. По
возвращении в Россию Луначарский работал в Московской организации
социал-демократической партии, несколько раз подвергался аресту, сидел
в тюрьмах, затем был выслан на север России (в Вологду, Тотьму). Там
он подпал под влияние эмпириомониста А. А. Богданова, обратился
к книгам Маха, Ницше, к идеалистической эстетике Фехнера. Таким обра­
зом, ко времени знакомства с В. И. Лениным, происшедшего в 1904 году,
Луначарский был отягощен тяжелым грузом чуждых марксизму влияний;
в мировоззрении его шла борьба материалистических и идеалистических
начал; в оценке явлений искусства сказывался ярко выраженный эстетизм.
Встреча с В. И. Лениным ознаменовала собой поворот во всем его идейно­
политическом и философском развитии.
1
Литературно-критическая
деятельность
Луначарского
началась
в 1902 году в журнале «Образование». «Опыт литературной характери­
стики» — таков подзаголовок его первой литературно-критической статьи
«Морис Метерлинк». Луначарский проявил в ней увлечение мнимым
новаторством Метерлинка. В первом опыте «литературной характеристики»
не трудно увидеть целый ряд ошибок и заблуждений, от которых двумя
годами позже так настойчиво будет предостерегать его В. И. Ленин.
В оценке творчества Метерлинка Луначарский резко разошелся с Горь­
ким, непримиримым врагом декадентства, заявившим еще в 1896 году:
«Верлены и Метерлинки культивировали... разрушительный яд».3 Совер­
шенно ошибочно различая в творчестве Метерлинка первый, декадентский
период и период «перехода к новому реализму», Луначарский приветство­
вал Метерлинка второго периода как нового «борца за реальное счастье
людей на земле». Порицая декадентство за гипертрофию личности, за не­
1 А. В. Луначарский. В. В. Воровский как литературный критик. В изда­
нии: В. В. Воровский, Сочинения, т. II, ;1931, стр. XIII.
2 Из работ Воровского, опубликованных при жизни автора в советские годы,
'известна лишь статья «Был ли Герцен социалистом?», появившаяся в журнале «Твор­
чество» (1920, № 1).
3 М. Г орький. Собрание сочинений в 30 томах, т.. 23. Гослитиздат, М., 1953,
•стр. 135.

168

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

лепые экстравагантности, чахлый идеализм, пустую мечтательность, критик
в то же время пытался доказать, что искусство этого направления якобы
выигрывает в отношении «чисто эстетическом», что сам по себе ложный
принцип «искусства для искусства» благотворен в отношении художествен­
ном, так как «дает огромную свободу творчеству» и внушает писателю
«сознание высоты своего призвания». Противоречивая оценка Луначарским
декадентства находилась в прямой связи с противоречиями его философскоэстетических взглядов. Высказанная в конце статьи мысль о том, что
художник должен стремиться к выражению идей «общественной гармонии,
к роскошному и разумному счастью», заимствована из субъективистской
философии Богданова.
К статье о Метерлинке тесно примыкают опубликованные Луначар­
ским в 1902 году статьи «Русский Фауст», «Трагизм науки и белая
магия», посвященные полемике с реакционерами-идеалистами Н. Бердяевым
и С. Булгаковым. Выступая со своих шатких эклектических позиций, Луна­
чарский не мог быть для них серьезным противником.
К этим же годам относится и работа Луначарского над большим
трудом по общим вопросам искусства, который вышел, из печати
в 1904 году под названием «Основы позитивной эстетики». В этой книге
резко выразились идеалистические шатания автора. Действительность,
взятая внеисторически, сведена в ней к переживаниям, эмоциям абстракт­
ного человека—«идеала вида»; диалектика общественного развития под­
менена отвлеченными биологическими законами; понятие прекрасного
трактуется вне всякой связи с социальными условиями.
Главной особенностью человека, утверждает автор, является его
стремление к наслаждению. Наслаждение же дает среда. Поэтому
«идеальным» человеком будет тот, кто обладает наилучшей способностью
приспособляться к среде. За такого человека должно бороться искусство,
добиваясь гармонических отношений между личностью и средой.
Отсюда целый ряд определений искусства, ничего общего не имею­
щих с материалистической эстетикой, в частности, с эстетикой Чернышев­
ского, сторонником и защитником которой объявлял себя Луначарский.
Провозглашая человека «мерою всех вещей», Луначарский впадает
в абстрактный биологизм, а следовательно, и в идеализм.
Заметим, однако, что в конкретных оценках, относящихся к произве­
дениям русской литературы, Луначарский уже в эти годы придерживался
иных воззрений, и это ярко характеризует противоречивость его идейных
позиций.
«. . . пойте нам про бодрость, про надежду, возбуждайте в нас не
жалость, а гордость и гордый гнев за попранное право на счастье», —
призывал Луначарский писателей в рецензии на книгу Новополина
о Глебе Успенском, 1 выступая против утверждения, что Глеб Успенский
у нас забыт, горячо возражая сторонникам мнения, что Мережковский —
«вождь русской молодежи». И в другой рецензии — на книгу А. Бенуа
«История русской живописи» — Луначарский резко возразил против
тезиса автора: жалкое и приниженное типично для России.2
«Наши симпатии на стороне иных идей, не таких, которые выразились
в последних произведениях Гоголя, религиозной философии Достоевского,
в картинах Иванова», — писал он.3
1 «Образование», 1903, № 8, отд. Ill, стр. 89.
2 Там же, № 2, отд. III, стр. 99.
3 Там же, стр. 98

А. В. Луначарский.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

1691

В обзорной статье 1903 года «О художнике вообще и некоторых:
художниках в частности»1 Луначарский высоко оценил Чехова, заявив,
что «не знает, есть ли сейчас в Европе талант, равный Антону Павловичу
Чехову, если исключить, конечно, Л. Толстого, доказавшего своим гениаль­
ным „Воскресением“, что он все еще стоит вне всякой конкуренции». Кри­
тик звал Чехова к более активному вмешательству в жизнь, к созданию*
образа героя, «который может прорвать тину и вынырнуть из омута на
свежий воздух». Здесь же Луначарский гневно обрушился на Леонида
Андреева за его мрачный, пессимистический рассказ «Стена». Но особенно
ценна в этой обзорной статье горячая поддержка новой пьесы Горького
«Мещане», высокая оценка Луначарским Нила — первого художественного
образа русского пролетария-революционера. «... он гордо вступает в жизнь,,
гордо предъявляет свои требования и намерен произвести в бессеменовском:
мире изменения, бесконечно более глубокие, чем те, о которых мечтает
Петр», — писал Луначарский. Также одобрительно отозвался Луначарский
и об «Отрывке из жизни Сережи» Серафимовича. Но, разумеется, не*
будучи вооружен марксистской теорией, Луначарский не смог дать глубо­
кое и правильное истолкование творчества передовых русских художников.
Приблизиться к решению этой задачи критик смог лишь в последующие
годы своей деятельности, когда он под влиянием В. И. Ленина, под воз­
действием опыта партийной работы освобождался от груза идеалистических,
воззрений.
2
С конца 1904 года, когда В. И. Ленин вызвал Луначарского в Швей­
царию на совещание 22-х большевиков, начинается плодотворный период
работы Луначарского.
До знакомства с В. И. Лениным Луначарский колебался не только
в идейно-философских вопросах. Его отношение к расколу на II съезде
РСДРП показывает, что принципиальная и напряженная борьба больше­
виков за подлинно революционную партию не была им понята.
Неуклонной большевистской партийности требовали Ленин и Сталинот всех членов партии. Заканчивая свою знаменитую работу 1905 года
«Коротко о партийных разногласиях», И. В. Сталин писал: «...в нашей
партии выявились две тенденции: тенденция пролетарской стойкости и
тенденция интеллигентской шаткости».2
Эволюция Луначарского-критика является ярким примером борьбы
между тенденцией пролетарской стойкости и тенденцией интеллигентской
шаткости в его мировоззрении. В этой борьбе воспитательная роль партии
большевиков имела решающее значение.
Влияние В. И. Ленина, дружба с профессиональным революционером
И. Ф. Дубровинским («товарищем Иннокентием»), горячим сторонником^
Ленина, помогло Луначарскому освободиться от ошибок в трактовке важ­
нейших вопросов политики и эстетики.
Характерна в этом отношении правка В. И. Лениным статей Луна­
чарского, свидетельствующая о высоких требованиях, которые Ленин-ре­
дактор предъявлял к Луначарскому-автору. Правка статьи Луначарского
«Банкротство полицейского режима»3 показывает, как перо Ленина сни­
мает выспренность стиля, придает статье политическую четкость и остроту.
1 А. В. Луначарский. Критические этюды. (Русская литература). Л., 1925,
стр. 21—50.
2 И. В. Сталин, Сочинения, т. 1, стр. 130.
3 «Вперед», 1905, № 10, 15/2 марта. Правку В. И. Ленина см.: Ленинский
сборник, XXVI, стр. 336.

170

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

«Пока этот светлый богатырь не построит храм общечеловеческого
•счастья», — писал Луначарский, а Ленин исправлял: «нового социалисти­
ческого здания».
«Это — смешение „музыки будущего“ с организационными формами
настоящего», — указывает В. И. Ленин,1 предупреждая Луначарского
(Воинова) против неточностей и ошибок в рукописи его брошюры «Об
отношении партии к профессиональным союзам». Замечание Ленина харак­
теризовало тенденцию Луначарского игнорировать задачи настоящего,
конкретно-историческую обстановку, тенденцию, так неоднократно про­
являвшуюся и в его литературно-критических работах.
По статьям и письмам В. И. Ленина можно судить о том, какое зна­
чение придавали Ленин и партия участию Луначарского в партийной
печати. В письме из Женевы от 1 августа 1905 года В. И. Ленин писал
Луначарскому:
«Из России есть письма Ц. К., уповающие на Вашу литературную
работу. Трудно нам очень без Вашего постоянного и близкого сотрудни­
чества».2 В письме от конца августа 1905 года В. И. Ленин одобряет
присланный Луначарским план брошюры «Три революции» и советует ему
«во-всю работать для с.-д.».3
Луначарский становится докладчиком, референтом, агитатором пар­
тии, одним из редакторов и постоянных сотрудников большевистских газет
«Вперед» и «Пролетарий». Он с большим успехом выступал в этот период
на многочисленных диспутах в колониях политических эмигрантов, защи­
щал позиции большевиков от наскоков Мартова, Дана и других меньше­
виков, проводил интенсивную кампанию за созыв третьего съезда партии.
Однако чтение лекций о «новой религии» продолжало свидетельствовать
о том, что Луначарский не преодолел своих идеалистических воззрений.
После январских дней 1905 года Луначарский принял, активное уча­
стие в большевистской печати. Луначарский следовал Ленину в его непри­
миримой борьбе с буржуазным либерализмом, помогая разоблачению
предательской тактики и идеологии блока либералов с самодержавием
и реакцией, отстаивая большевистскую идею гегемонии пролетариата
в революции.
Но и в статьях этого времени Луначарский сохраняет свое неверное
понимание философских основ марксистской теории. В предисловии к сбор­
нику «Отклики жизни» он называет себя активным марксистом, подчер­
кивает, что поддерживает все основы марксизма, но тут же рекомендует
философские работы Богданова, восхваляет Маха и Авенариуса, которым
посвятил статью «Основные идеи эмпириокритицизма», публикует в своем
изложении «„Критику чистого опыта“ Авенариуса» (1905).
Проблема «искусство и революция», всегда волновавшая Луначар­
ского, становится в годы первой русской революции центральной пробле­
мой его выступлений в качестве литературного критика. В подавляющем
большинстве статей этого периода он вдохновенно писал о великом значе­
нии революции для искусства. В редкой из них нет призыва к борьбе,
к воспитанию революционных чувств в массах. Возможность расцвета
искусства он видел в революции: «Я ждал этого и верил в то, что расцвет
искусства будет ею вызван».4
1
т. 34,
2
3
4

Ленинский сборник, XXV,
стр. 321—322.
Ленинский сборник, XXVI,
В. И. Ленин, Сочинения,
«Вестник жизни», 1907, №

стр. 119; см. также:
стр. 21.
т. 34, стр. 287.
3, стр. 101.

В. И. Ленин,

Сочинения,

171

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

В обзоре художественных выставок он утверждает, что буржуазия
извратила искусство, загнала его в тупик безидейности. Здесь же он
бичевал эклектизм, беспредметные искания художников в области «чистой
формы». «.. . повторяю, — писал он, — безидейность... полонила боль­
шинство как западных, так и наших отечественных художников».1
Талант Луначарского-полемиста отлично проявился в «Диалоге об
искусстве»,2 где декадентство разоблачено в образе мистика Эрлиха,
«траурного юноши», проповедника «искусства печальности». Прогрессивную
точку зрения выражает в «Диалоге» женщина, сторонница «диалектиче­
ского метода развития искусства», утверждающая, что пролетариат, под­
нимаясь на борьбу, уже начинает сознавать ценность искусства. Творчество
Некрасова она выдвигает на первое место.
Статья Луначарского «Задачи социал-демократического художествен­
ного творчества» (1906),3 содержащая отдельные ошибочные положения,
общей своей направленностью свидетельствовала о том, что критик при­
стально изучает статьи В. И. Ленина. Пропагандируя выдвинутую в исто­
рической работе «Партийная организация и партийная литература» идею
Ленина о создании открыто связанной с интересами и задачами рабочего
класса партийной литературы, Луначарский резко выступил против
поборников «чистого искусства». «... социал-демократическое художествен­
ное творчество должно существовать и будет существовать, и... оно уже
имеет свои задачи», — писал Луначарский, подчеркивая не только классо­
вый, но и партийный характер искусства, приводя примеры рабской зави­
симости буржуазных художников от капитала, указывая на гибель лучших
представителей искусства в условиях капиталистического строя.
Отстаивая ленинскую идею союза художников с пролетариатом,
Луначарский указывал, что художник пролетариата должен тесно срастись
с ним; предметом и содержанием искусства должна быть жизнь и револю­
ционная борьба пролетариата. «Борьба... будет занимать центральное
место среди тем нового художника», — писал Луначарский.4
В статье 1906 года «Социальная психология и социальная мистика»
Луначарский развил эти мысли, указывая, что задачей нового искусства
является правдивое изображение героев-борцов, анализ и художественное
освещение жизни народа. Оценивая передовую роль русской литературы,
Луначарский отмечал, что русские художники уже стремятся выразить
тенденции новой действительности, что они «уже подошли к тому океану
социально-психологических задач и загадок, который волнуется теперь по
всему лицу земли русской».5
Поняв враждебную революции сущность индивидуалистического твор­
чества Леонида Андреева, пишущего для «самовлюбленных пигмеев»
(поводом для написания статьи послужило опубликование двух рас­
сказов Л. Андреева, «Губернатор» и «Так было»), Луначарский
противопоставил ему реалистическое творчество Горького. Считая главным
началом горьковского реализма его жизнеутверждающий пафос, Луначар­
ский указал на Горького как на противоположный Андрееву полюс
русской литературы, как на вестника новых идей. Именно в статьях
о Горьком Луначарский выступил пропагандистом новых явлений в литера­
1 «Вестник жизни», 1907, № 2, стр. 103.
2 А. В. Луначарский. Отклики жизни. Изд. О. Поповой,
стр. 116—163.
3А. В. Луначарский. Критические этюды, стр. 5—20.
4 «Вестник жизни», 1907, № 1, стр. 125, 134.
5 А. В. Луначарский. Критические этюды, стр. 51—101.

СПб.,

1906,

172

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

туре, решительно выдвигая интересы широкого демократического читателя,,
«участника настраивающегося оркестра», давая бой театральному дека­
дансу, пессимизму и мистике символистов.
Творчество Горького способствовало преодолению эстетских настроений
Луначарского-критика. И хотя с некоторыми положениями статей Луначар­
ского о Горьком нельзя согласиться (например с недооценкой Нила,
которого он трактовал как представителя левой части мещанства), однако
в целом они содержали верное понимание творчества Горького как великого
художника революции. При этом боевыми статьями о Горьком Луначар­
ский не только вступал в борьбу с буржуазной критикой, но и резкопротиворечил собственному абстрактному «эстетическому кодексу».
Написанная в 1905 году статья Луначарского «Жизнь и литература» 1
была первым словом передовой русской критики о драматургии Горького.
Анализируя в статье пьесу «Дачники», Луначарский назвал ее «первой
ласточкой настоящей весны», дающей реалистическую картину настроений
русской интеллигенции в революционные годы. Критик отмечает, что все
симпатии автора на стороне той части интеллигенции, которая находится
в решительной и непримиримой вражде с буржуазно-мещанским миром и:
вполне ясно понимает, что ее жизненная роль — в служении революцион­
ному народу, в слиянии с народом.
В связи с освещаемыми в пьесе Горького социальными проблемами
Луначарский выступил в своей статье и как публицист, ставя и решал
актуальные вопросы общественной жизни. «Придется ломать жизнь»,—
писал он и утверждал, что, ломая жизнь, надо «ломать себя», что в этой
трудной работе «много захватывающего счастья». Отмечена Луначарским)
и тесная связь пьесы «Дачники» с драмами Горького «Мещане» и «Hæ
дне». На примере основных персонажей творчества Горького Луначар­
ский показал, кто является истинным героем общества, отважным бор­
цом за интересы народа и кого политическая борьба сметает с пути.
Гневное выступление критика против «бесовского болота» с большой:
силой клеймило буржуазную интеллигенцию, отшатнувшуюся от рево­
люции.
На пьесу «Варвары» Луначарский также быстро отозвался одноимен­
ной статьей.2 Он приветствовал ее как новое разоблачение буржуазно­
мещанского мира, талантливый показ «всеобщей неудовлетворенности» и
в то же время как реалистическую картину столкновения «России дере­
вянной» с «Россией железной».
Горький, писал Луначарский, «помогает нам понять и оценить это*
колоссальное явление варварской войны варваров двух типов в непосред­
ственных переживаниях живых личностей, в их эфемерном или пустом
торжестве, в их жалкой или трагической гибели».
Но сила пьесы Горького, отмечает далее критик, не только в этом:
в ней Горький дает почувствовать читателю, что «железная Россия»
является той почвой, на которой вырастает новый класс, и что его исто­
рическое назначение состоит в том, чтобы покончить с варварами обоих
типов.
По поводу пьесы «Враги» Луначарский высказал суждение о Горькомкак первом русском художнике, который взялся за социалистическую тему
и социалистически ее обработал. 3 Этой пьесе Луначарский-критик придавал.
1 А. В. Луначарский. Критические этюды, стр. 293—320.
2 Там же, стр. 286—292.
3 Там же, стр. 17.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

173

«огромное значение как показателю роста революционных настроений Горь­
кого, поставившего в центре своей пьесы образ пролетарского револю­
ционера. Важно, что именно в связи с пьесой «Враги» Луначарский писал
в 1907 году о русской литературе как «наиболее обещающей».
3

Отход Луначарского от большевизма в годы реакции самым отрица­
тельным образом сказался на его эстетических взглядах. С особой энер­
гией отстаивал он в эту пору реакционную идею о совместимости религии
и социализма.
Участие в сборнике символистов «О театре» (1908), где была поме­
щена эклектическая в своей основе статья «Социализм и искусство», ряд
ошибочных статей по вопросам философии, литературной и художествен­
ной критики, выпуск реакционной книги «Религия и социализм» показы­
вают, к каким глубоким ошибкам привел Луначарского философский
ревизионизм. Хвалебная рецензия на реакционный роман Богданова
«Красная звезда» (1908) усугубляла эти идеалистические ошибки.
Непоследовательность Луначарского, ставшего к тому же вместе
с Богдановым на антипартийные позиции отзовизма, вызвала резкую
критику со стороны В. И. Ленина. Уже в апреле 1908 года В. И. Ленин
писал Луначарскому: «...не забывайте, что Вы — сотрудник партийной
газеты, и окружающим не давайте забывать». Письмо это содержит много­
значительную приписку:
«Насчет философии приватно: не могу Вам вернуть комплиментов и
думаю, что Вы их скоро назад возьмете. А у меня дороги разошлись (и
должно быть, надолго) с проповедниками „соединения научного социа­
лизма с религией“ да и со всеми махистами».1
Уничтожающая критика антимарксистских взглядов русских махистов
и их западных учителей дана В. И. Лениным в книге «Материализм и
эмпириокритицизм». Ленин показывал в ней со всей наглядностью, в какой
непримиримой борьбе с буржуазной философией развивался марксизм
в России. Удары Ленина обрушивались на пышные субъективистские вы­
ступления Луначарского и схоластические измышления эмпириокритика
Богданова. В главе VI своей работы В. И. Ленин обращался к Луначар­
скому: «Не вы ищете, а вас ищут, вот в чем беда!».2
Ленин доказывал, что никакие добрые цели не могут оправдать реак­
ционных теорий «религиозного атеизма», «обожествления высших человече­
ских потенций», что эти домыслы проистекают из следования эмпириокри­
тицизму и приносят громадный общественный вред.
«Позорные вещи, до которых опустился Луначарский, — не исключение,
а порождение эмпириокритицизма, и русского, и немецкого. Нельзя защи­
щать их „хорошими намерениями“ автора, „особым смыслом“ его слов:
будь это прямой и обычный, т. е. непосредственно фидеистический смысл,
мы не стали бы и разговаривать с автором... Если этого нет (а этого
еще нет), то исключительно потому, что мы видим „особый“ смысл и
воюем, пока еще есть почва для товарищеской войны».3
«Надо быть слепым, — продолжает В. И. Ленин, — чтобы не видеть
идейного родства между „обожествлением высших человеческих потенций“
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 342.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 14, стр. 328.
3 Там же, стр. 330.

174

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Луначарского и „всеобщей подстановкой“ психического под всю физиче­
скую природу Богданова».1
Ленин на голову разбил реакционные филистерские теории бого­
строительства и богоискательства. В 1909 году совещание расширенной
редакции большевистской газеты «Пролетарий» вынесло резолюцию,
в которой, богостроительство было квалифицировано как течение, поры­
вающее с марксизмом, осудило отзовистов и исключило их из больше­
вистской организации.
Тяжело сказалось отступление от большевизма на литературно-крити­
ческой деятельности Луначарского. Живя за границей, он систематически
сотрудничал в газетах «Киевская мысль», «День». В 1909 году опублико­
вано одиннадцать его писем из Италии об изобразительном искусстве под
общим названием «Философские поэмы в красках и мраморе». Тема эта
была продолжена в 1910 году циклом «Античные портреты». В основе этих
очерков не трудно разглядеть философско-эстетические позиции махизма.
Пятое письмо из Италии подчеркивало «положительную роль» религии
в развитии искусства, якобы давшей искусству «огромные космические
образы». Представитель французского символизма Поль Верлен, — по от­
зыву Горького, «поэт-декадент и основатель этой болезненно-извращенной
литературной школы»,2 — прославлялся Луначарским как поэт, который
выразил возрождение идеализма и веры.3
Наиболее разительно отход Луначарского от марксизма сказался
в статье, посвященной повести Горького «Исповедь». Позиции «интелли­
гентской шаткости» проявились в этой статье с особенной силой. Отступая
от реалистического метода, он выдвигал перед писателем задачу «психоло­
гического исследования», предлагал не требовать, чтобы писатель создавал
образы, непременно взятые из реальной жизни.
«По художественному своему значению „Исповедь“ гораздо выше
„Матери“»,—утверждал Луначарский. «Одиссея богоискателя» — назвал
он главу повести, рисующую надуманный, фальшивый образ богоискателя
Матвея.4
Статью Воровского, резко критиковавшую «Исповедь» как «удаление
Горького с идейной позиции рабочего класса», Луначарский обошел молча­
нием. Не переубедило его и остроумное выступление против «Исповеди»
Плеханова, иронически назвавшего Луначарского «толкователем» горьков­
ской повести.
Сравнивая эту статью Луначарского с его же статьями о пьесах Горь­
кого, нельзя обнаружить в них ни прежней страсти революционного
критика-публициста, ни связи со жгучими проблемами современности.
В статьях о Горьком 1905—1907 годов Луначарский поднимался до боль­
ших социально-политических обобщений, гневно обличал самодержавие,
бюрократизм, обывательщину, говорил о новом, положительном герое рус­
ской литературы — «разрушителе» вековых устоев. Критик горячо призы­
вал поддержать этого героя, который должен помочь «Геркулесу в его
колыбели».
Совсем иной характер носят статьи периода реакции. Они необычайно­
созерцательны, расплывчаты, изобилуют обширнейшими отступлениями,
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 14, стр. 330—331.
2 М. Горький, Собрание сочинений, т. 23, стр. 124.
3 А. Луначарский. Памятник Верлену. — «Киевская мысль», 1911, № 175т
27 июня.
4 А. В. Луначарский. Критические этюды, стр. 109, 110

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

175

нередко затушевывающими тему ложными теоретическими установками,,
ссылками на буржуазные «авторитеты».
Не был в эти годы Луначарский последователен и в оценке творчества
Андреева. Расхвалив драму «Жизнь человека», он охарактеризовал ее как.
«сильный удар по иллюзиям индивидуального счастья». В напыщенной,
статье об этой драме, статье растянутой и противоречивой, Луначарский,
ставил перед искусством задачу «гармонизировать воли людей», «сделать. . .
разумный коллектив определителем всех событий мира, законодателем
мира», повторяя основной тезис социальной философии идеалиста Бог­
данова.
В. И. Ленин, внимательно следивший за деятельностью Луначарского^
отчетливо видел весь вред идейного влияния на него махиста Богданова.
В нескольких словах, адресованных Горькому, В. И. Ленин дал ключ к по­
ниманию противоречий Луначарского: «Ежели бы Луначарского так же
отделить от Богданова на эстетике, как Алексинский начал от него отде­
ляться на политике.. . ежели бы да кабы.. .»?
От губительного влияния Богданова Луначарский освобождался мед­
ленно и с огромным трудом. Но, по мере освобождения от этого груза, он
находил все более правильные и глубокие оценки литературных явлений.
Об этом можно судить по опубликованной Луначарским в начале 910-х го­
дов серии статей, посвященных драматургии Андреева (как правило, статьи
эти носили названия пьес драматурга). Хотя и с большими оговорками^
нередко противореча собственным выводам, Луначарский порицал творче­
ство Андреева за мистическую окраску, за клеветническое изображение
русской действительности. В статье «Тьма» он заявляет декадентам, что
вся «их» литература пронизана упадочническим духом, отделена от жизни,,
но что в самой жизни строится новое и оно будет расти «вопреки всем
Андреевым мира». «Спиноза, — писал Луначарский, — вдавил бы клеймотрусливого раба в лбы гг. Мережковских, Бердяевых и... самого могиль­
ного могильщика — Андреева».1
2
Резко критиковал Луначарский пьесу Андреева «Царь-голод», «убо­
гую по замыслу», искажающую революцию и образы революционеров.
В критическом разборе пьесы Андреева «К звездам» Луначарский
выдвигал перед литературой большие общественные задачи, подчеркивал
роль содержания в искусстве, возражал против декадентского кривлянья.
Подмечена Луначарским творческая связь Андреева с Метерлинком:
«Следуя Метерлинку и другим мистикам, Андреев видит в женщине...
истолковательниц „мистического, чернокрылого, темного“». Правильноустановлена и философская основа творчества Андреева: это художник
«в любезном Шопенгауэру роде».3 Но, несмотря на все это, Луначарский
продолжал увлекаться произведениями Метерлинка. В. И. Ленин в письме
Горькому высмеивал заявление Луначарского: «У Метерлинка-де „научный
мистицизм“».4
Критика Луначарского вызвала отклик Л. Андреева. «Партийные
критики, — писал он, — обвиняют меня за „Царь-голод“ в безверии
в победу социализма. Луначарский.. . обвиняет меня в почти клеветниче­
ском изображении рабочего класса».5
1
2
3
4
5

В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр.
А. В. Луначарский. Критические
Там же, стр. 72, 84.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр.
«Литературное наследство», кн. 2, М.,

58.
этюды, стр. 208, 207.

66.
1932, стр. 116.

176

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

«... согласен ли ты с товарищем по сборнику Луначарским в его рез­
аком отношении ко мне?...»,1 — спрашивал Андреев Горького.
Горький поддержал Луначарского. В ответном письме к Леониду
Андрееву он писал: «... как ты видишь, я с Луначарским согласен, обру­
гал он тебя правильно, что хочешь говори: факт остается фактом — в об­
щей пляске над могилами и ты принял некое участие, в общей „путанице“
и ты запутался.. .».2
Много раз Луначарский выступал с разоблачением реакционной идео­
логии, с критикой декадентской литературы (Вяч. Иванова, Сологуба
и других). Все же критика Луначарским декадентства ценна только своими
частностями. Философских и политических корней декаданса Луначарский
вскрыть не мог, поскольку сам еще не изжил полностью своих ошибочных
философских взглядов.

4

«Письма о пролетарской литературе»3 характеризуют позиции Луна­
чарского-критика в годы подъема русского революционного движения, вы­
звавшего новые сдвиги в его мировоззрении. С декабря 1912 года его имя
уже значится в списке сотрудников большевистской «Правды».
Для «Писем» характерен революционный пафос, уверенность в духов­
ных силах пролетариата. Автор «Писем» выступил против разглагольство­
ваний меньшевиков-ликвидаторов, в частности Потресова, об искусстве как
«подлинном безделье, в котором рабочий класс не нуждается», горячо опро­
вергал утверждение Потресова о полной «незаинтересованности» пролета­
риата в литературе и искусстве. «Письма» явились ответом на статью
Потресова, опубликованную в «Нашей заре» (1911, № 9—10). Луначар­
ский писал: «В высшей степени не правы те, как, например, Потресов,
которые стремятся доказать, что литература, беллетристика для рабочего
есть роскошь, для которой он, во-первых, не находит времени и которая,
во-вторых, — вещь относительно излишняя в его борьбе: ему-де нужно
оружие, а не цветы».4
Считая такое мнение неверным и вредным, Луначарский приводил
-факты выхода первых сборников пролетарских произведений («Пробужде­
ние», «Наши песни»), сообщал о подготовке редакцией «Правды» сборника
стихов пролетарских поэтов, указывал на сплочение молодых пролетарских
литературных сил вокруг большевистских изданий.
Восхищаясь свежими ростками пролетарской литературы, доказывая,
что интерес рабочих к художественному творчеству огромен, Луначарский
отмечал факты появления крупных дарований из среды пролетариата и
примкнувшей к нему интеллигенции. В частности, он указывал на внуши­
тельную фигуру копенгагенского сапожника Андерсена Нексе, которого, по
его словам, «даже буржуазная критика сравнивает с великим Диккенсом».
В «Письмах» Луначарский возвращается к вопросу о природе и зада­
чах искусства. «Искусство есть оружие, и оружие огромной ценности»,—
писал Луначарский. Пролетарское искусство объединяет массы, ведет пла­
менную агитацию за новые идеалы.
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. I. Изд. Акад. Наук СССР, Л.,
1934, стр. 142.
2 Там же. стр. 149.
3 А. В. Луначарский. Этюды критические. «Земля и фабрика», М.; 1925
стр. 15—33.
4 Там же, стр. 18.

МАРКСИСТСКАЯ КРИТИКА

177

Любопытен приведенный здесь миф о спартанцах, высмеивавших своих
союзников-афинян, приславших им вместо военной помощи хромого певца
Тиртея. Напоминая, что Тиртей оказался вдохновенным певцом и под его
марши спартанцы сражались с утроенным мужеством, Луначарский давал
политическую характеристику пролетарского искусства, которое «всегда
будет объединять, как песня, всегда будет вести пламенную агитацию».1
Увлекаясь идеей создания пролетарской культуры, Луначарский
несколько преувеличивал возможности ее роста в недрах буржуазного
общества, переоценивал художественные достоинства отдельных произведе­
ний (называя их «роскошными украшениями» и т. п.); кое-где в его «Пись­
мах» сказались и отголоски теории интуитивного творчества. При всем том
«Письма» Луначарского сыграли немалую роль в пропаганде идей передо­
вой художественной культуры, теснейшим образом связанной с мировоззре­
нием революционного пролетариата.
С большой чуткостью относился Луначарский к прогрессивным, демо­
кратическим явлениям западноевропейской литературы. Первым в России
он заговорил о Ромэне Роллане, Бернарде Шоу, Андерсене Нексе2 как
писателях, вносящих большой вклад в дело создания реалистической лите­
ратуры. Первым из русских критиков Луначарский выступил за границей
с докладами о Горьком.
В эти годы (1912—1915) Луначарский успешно действует и как раз­
облачитель упадочнических и реакционных явлений западноевропейского
буржуазного искусства. «Распад! Развал!» — этими словами охарактеризо­
вал Луначарский буржуазную живопись и театры Парижа, поражавшие
«пустотой содержания».
Смело и резко выступал он против традиционных декадентских моти­
вов в искусстве, громя «одичалый индивидуализм», виртуозную «сногсши­
бательную» погоню французских художников-формалистов за оригиналь­
ностью, называл французскую буржуазную скульптуру «дочерью рынка».
Примечательна остро публицистическая статья Луначарского «Страш­
ная книга»,3 направленная против махрово декадентского романа Даниэля
Галеви, с позиций мелкобуржуазного анархизма и пессимизма рисовавшего
будущее человечества.
В годы первой мировой войны Луначарский занимал интернациона ­
листскую позицию, разоблачал в печати и в публичных речах несправед­
ливый, захватнический характер войны.4 Шовинистические настроения Верхарна глубоко возмутили его. В статье «Верхарн в Швейцарии» он писал
о целом клубке лжи в реферате Верхарна, который был прочитан в Ло­
занне. В отзыве о сборнике статей Метерлинка, посвященных войне, Луна­
чарский осудил националистическую позицию Метерлинка.
Решительно и гневно выступил Луначарский против военно-патриоти­
ческих заказов искусству, против охваченных шовинистическим угаром рус­
ских буржуазных писателей, провозгласивших лживую, демагогическую
идею «освежения застоявшегося искусства войной», — против Андреева,
Арцыбашева, Гумилева, Кузмина, Сологуба. Осудил Луначарский и
социал-шовинизм Плеханова, выступая против него на собраниях и в печати.
«Письма о пролетарской литературе», как и «Задачи социал-демокра­
тического художественного творчества», статьи о Горьком 1905—1907 годов
и выступления против буржуазно-шовинистической литературы в 1914—
1
2
3
4

А. В. Луначарский. Этюды критические, стр. 20.
Корреспонденции в киевских газетах 1912—1915 годов.
«Киевская мысль», 1912, № 320, 20 октября.
Статьи в газете «День» (1915, №№ 57, 99, 207 и др.).
12

Ист. русск. лит.. X

178

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

1916 годах, являясь крупными вехами на пути Луначарского-критика,
с исчерпывающей ясностью показывают, какую роль в его литературной
деятельности сыграл процесс преодоления философских и идейных ошибок.
Под воздействием ленинской критики Луначарский, все более отда­
ляясь от Богданова, пересматривал свои политические и философско-эсте­
тические взгляды.
В конце марта 1917 года, в ответ на предложение Луначарского обсу­
дить создавшееся в России положение, В. И. Ленин писал из Парижа:
«Просто переговорить нам с Вами, без всяких формальных совещаний,
я был бы очень рад и считал бы это для себя лично (и для дела)
полезным».1
На VI партийном съезде Луначарский был снова принят в большевист­
скую партию. Сразу же после Октябрьской революции партия поставила
его на ответственный пост народного комиссара просвещения. В деятельно­
сти наркома развернулись блестящие способности Луначарского: его орга­
низаторский талант, редкая эрудиция, острое чувство нового.
«... нашей культуре должна быть свойственна ширь мировых горизон­
тов, огненный энтузиазм, который зажигается от соприкосновения с вели­
кими идеями социализма...», — писал Луначарский в статье «Новый рус­
ский человек».2
По мере овладения марксистско-ленинской методологией все более раз­
вертывались способности Луначарского как критика. Наиболее ценные
работы в области истории литературы и литературной критики созданы им
в годы советской власти. К ним относятся его статьи и этюды, посвящен­
ные русским классикам (Радищеву, Пушкину, Гоголю, Лермонтову, Гер­
цену, Некрасову, Тургеневу, Достоевскому, Салтыкову-Щедрину, Льву
Толстому, Чехову, Короленко), основоположнику социалистического реа­
лизма Горькому, советским писателям Фурманову, Маяковскому, Серафи­
мовичу и другим. Часто обращался Луначарский и к трудам «наших могу­
чих эстетических критиков» — Белинского, Чернышевского, Добролюбова,
горячо пропагандировал их творческое наследие. Примером глубокого про­
никновения в задачи марксистско-ленинской эстетики, выражением суро­
вого осуждения своих прежних ошибок явилась работа Луначарского
1932 года «Ленин и литературоведение» — первый опыт систематизации
высказываний В. И. Ленина по вопросам литературы.
Революционная деятельность Луначарского, его напряженная работа
по строительству социалистической культуры были отмечены партией. В из­
вещении о смерти А. В. Луначарского ЦК ВКП(б) характеризовал его как
«старого заслуженного революционера-большевика, одного из видных
строителей советской социалистической культуры».3

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 244
2 «Известия», 1923, № 53, 9 марта.
3 «Правда», 1933, № 357, 28 декабря.

ГЛАВА III

Буржуазная критика
1
бострение идеологической борьбы в конце XIX—начале
XX века, обусловленное, с одной стороны, ростом революцион­
ного движения рабочего класса и, с другой стороны, началом
упадка и загнивания буржуазного мира, нашло яркое отраже­
ние в литературе и в особенности в литературной критике. В этот период
формируется революционная марксистская критика, сыгравшая большую
роль в развитии революционной литературы.
Оружие критики широко использует и буржуазная печать. Буржуаз­
ные журналы конца XIX—начала XX века изобилуют критическими
статьями и рецензиями, в роли критиков выступают и писатели, и исто­
рики литературы, без критического фельетона не обходятся не только
«солидные» газеты, но и откровенно бульварные листки, растущая популяр­
ность которых свидетельствует о быстрой перестройке русской печати на
капиталистических основах. Однако, при таком явном количественном
росте и широком распространении, идейный и эстетический уровень бур­
жуазной критики резко снижается, наглядно иллюстрируя все возрастаю­
щую политическую реакционность русской буржуазии, все усиливающийся
упадок ее культуры. На фоне этого философского и эстетического выро­
ждения особенно наглядно вырисовывается огромное значение марксист­
ской критики, рост которой был неразывно связан с борьбой и победами
рабочего класса.
Появление работ Г. В. Плеханова, идейный разгром народничества,
осуществленный В. И. Лениным, оказывают значительное влияние на рус­
скую интеллигенцию. Однако многие представители этой интеллигенции,
разочаровавшись в народничестве, не пошли дальше усвоения марксистской
фразеологии, прикрывавшей их буржуазно-либеральную программу.
«Как всегда бывает в истории, к большому общественному движению
обычно примазываются временные „попутчики“. Такими „попутчиками“
были и так называемые „легальные марксисты“. Марксизм стал широко
распространяться в России. И вот буржуазные интеллигенты начали
рядиться в марксистские одежды...
Они по-своему вели борьбу с народничеством. Но эту борьбу и знамя
марксизма они пытались использовать для того, чтобы рабочее движение
подчинить и приспособить к интересам буржуазного общества, к интересам
буржуазии».1
Подмена подлинной марксистской теории марксистской фразеологией,
расплывчатым либеральным социологизмом наблюдается в деятельности

О

1 История ВКП(б). Краткий курс, стр. 22.
12*

180

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

некоторых представителей русской буржуазной критики, вышедших из
народнического лагеря.
Так, Е. А. Соловьев-Андреевич (1866—1905), воспитанный в тради­
циях народнической критики, развивавший их в своих ранних биографиче­
ских очерках о русских писателях-классиках, в конце 90-х годов становится
постоянным сотрудником журнала легального марксизма «Жизнь».
Соловьев пытается преодолеть народнический субъективизм, отбросить
теорию «критически мыслящей личности», на основе которой возникали
историко-литературные концепции народнической критики. Прошлое рус­
ской литературы он рассматривает в своих основных трудах — «Очерки из
истории русской литературы XIX века» (1902) и «Опыт философии рус­
ской литературы» (1905).
В работах Соловьева содержатся отдельные правильные оценки. Так,
он вскрывает социальную подпочву русского славянофильства («классовое
самосознание барства»), указывает на крестьянские волнения 30—40-х го­
дов как на основную причину усиленного внимания к «мужику» в литера­
туре периода подготовки крестьянской реформы, связывает литературное
движение 60-х годов с изменениями в социальной структуре русского обще­
ства. Необходимо отметить также правильное понимание Соловьевым
мещанско-буржуазной сущности декадентства 90-х годов.
Критик сумел почувствовать значение творчества Горького как под­
линно революционного и художественно новаторского явления современной
литературы. В противовес декадентской и меньшевистской критике Соловьев
дает свою характеристику Горького: «В Горьком... пролетариат впервые
заявил о себе, о своем праве на жизнь и счастье, а не только на жалость
со стороны привилегированных... в этом огромное значение Горького,
делающее его появление гранью двух исторических эпох».1
В ряде случаев Соловьев выступает против свойственного академиче­
ской буржуазной науке «наивного биографизма» и «культа царьков лите­
ратурного мира».2 Но в основном в своей методологии он остался буржуаз­
ным социологом-эклектиком. В его работах отдельные материалистические
положения и верные наблюдения эклектически сочетаются с многочислен­
ными пережитками народнических воззрений. Народническими являются
данное им определение «господствующей идеи» нашей литературы как идеи
борьбы во имя освобождения личности3 и характеристика классической
русской литературы как проникнутой «общинно-земледельческим миросо­
зерцанием» и т. д.4 В духе народнической публицистической критики,
следуя за работами Скабичевского и Михайловского, Соловьев-Андреевич
совершенно обходит вопросы художественной формы.
Противоречивость и непоследовательность воззрений Соловьева про­
является и в том, что, полемизируя с буржуазным литературоведением, он
в то же время оказывается на поводу у компаративистов. Вслед за ними
критик подменяет борьбу общественных течений филиацией идей, вслед за
ними повторяет порочную мысль об «огромности и постоянстве» западного
влияния в нашей литературе.
Выступления Соловьева против наиболее слабых и отживших положе­
ний народнической критики и наивно-биографического метода буржуазной
1 Андреевич (Е. А. Соловьев). Опыт философии русской литературы.
СПб., 1909, стр. 364—365.
2 Евг. Соловьев (Андреевич). Очерки из истории русской литературы
XIX века. Изд. 3-е, СПб., 1907, стр. XXVIII.
3 Там же, стр. XIX.
4 Там же, стр. 41.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

181

науки имели известное положительное значение и в свое время обеспечили
успех его крупнейших работ. Однако он не сумел порвать с народническими
взглядами и в своем понимании историко-литературного процесса не под­
нялся выше буржуазного социологизма.
Переход от народничества на позиции «легального марксизма» опре­
деляет деятельность критика и публициста А. И. Богдановича (1860—
1907).
Вначале сотрудник «Русского богатства», А. И. Богданович с 1894 по
1907 год редактировал журнал «Мир божий». В отличие от Соловьева
Богданович обращается не столько к историко-литературному материалу,
сколько к оценке текущих литературных событий.
В серии своих критических откликов на литературную современность
он подчеркивает общественный характер искусства. «... искусство выраба­
тывалось веками и не под влиянием той или иной теории.. ., а явилось
созданием всех условий, при которых жило и развивалось человеческое
общество». Богданович иногда указывает и на связь искусства с идеоло­
гией общественных классов: «всенародное» искусство, о котором мечтает
Толстой, возможно только в обществе, не расчлененном на классы.1 Но
понятие классовой природы искусства выступает у Богдановича в очень
расплывчатой форме и не выходит за рамки буржуазной социологии.
Критик сочувственно встречает первые выступления писателей-знаньевцев — Куприна, Вересаева, Серафимовича, Телешова, в успехе которых
видит признаки роста нового демократического читателя. Он высоко оце­
нивает «первоклассный талант» Чехова и общественное значение таких его
произведений, как «Человек в футляре», а также «Мужики», сыгравшие
немалую роль в разоблачении народнических иллюзий. Мировоззрение
народников и их эстетический кодекс Богданович подвергает резкой кри­
тике в целом ряде своих отзывов о представителях сентиментально-этно­
графической беллетристики и публицистики позднего народничества
(Энгельгардт, Златовратский, Елпатьевский). Богданович считает главной
художественной заслугой Глеба Успенского преодоление народнического
утопизма.
Богданович ведет активную борьбу также со многими проявлениями
литературной реакции, начиная с таких «юродствующих» прислужников
самодержавия, как Розанов или Меньшиков, кончая «утонченными» мисти­
ками и символистами.
Однако против эпигонов народничества и против декадентского мисти­
цизма Богданович выступает, оставаясь на позициях философского позити­
визма и расплывчатого просветительства. Поэтому его работы лишены
подлинно боевого, обличительного характера, а в целом ряде случаев кри­
тик прямо скатывается к буржуазному объективизму. Такова оценка рас­
сказов будущего кумира мещанской публики эпохи реакции Арцыбашева.
Богданович квалифицирует творчество Арцыбашева как поиски «правды
жизни» выдающимся «художником-психологом».
Идеи легального марксизма, стремившегося обезвредить и притупить
боевое оружие марксистской теории, приспособить ее к нуждам русской
буржуазии, особенно отчетливо выступили в работах критика и историка
литературы Н. И. Коробки (род. в 1872 г.). Как и Богданович, он пытается
показать социальный характер литературных явлений, но в отличие от
него по существу сводит задачу литературоведа лишь к объяснению фак­
тов и совершенно отказывается от борьбы с реакционными, общественно­
вредными тенденциями в искусстве. В своих критических откликах на
1 А. И. Богданович. Годы перелома. (1895--1906). СПб., 1908, стр. 151, 152.

182

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

современную литературу конца 90-х—начала 900-х годов он противопостав­
ляет друг другу два основных течения: декадентство и прогрессивную демо­
кратическую литературу и показывает их социальную обусловленность.
Характеризуя эстетический индивидуализм Бальмонта, пессимистические
настроения Апухтина — предшественника декадентов, «мистический бред»
Мережковского, Коробка объясняет явления упадка в современной литера­
туре социальным кризисом «праздного человечества». Останавливаясь на
общественном значении творчества Горького, критик выдвигает на первый
план гуманизм писателя, его призыв к освобождению человека.1 Позднее
Коробка пытается применить принцип социальной обусловленности к исто­
рико-литературному процессу и создать на этой основе новый учебник «для
школ и самообразования».
Связывая литературные явления с общественной средой, Коробка не
идет в этом направлении дальше обычной буржуазной социологии, узако­
ненной академической наукой еще со времен Тэна. Хотя он и выступал
против отдельных крайностей идеалистического субъективизма и писал
о «психологическом методе» Н. Д. Овсянико-Куликовского, что «изучение
психики писателя вне связи со средой всегда останется в значительной сте­
пени беспочвенным и ненаучным», 2 в его собственных работах эта «среда»
лишена четкой социальной характеристики, а литературный процесс пред­
стает в виде традиционной плоской эволюции.
Воззрения Коробки имеют откровенно эклектический характер: отдель­
ные марксистские термины, применяемые в духе выхолощенного, легального
марксизма, сочетаются у него с народническими концепциями и позити­
вистскими установками. Сплошь и рядом он одновременно ссылается на
Бельтова (Г. В. Плеханова) и на Стороженко, на Добролюбова и на Овся­
нико-Куликовского.
Не менее наглядно выступает в его работах буржуазный объективизм,
сглаживающий сущность реакционных явлений прошлого («Политика и
публицистика Достоевского... легко отделяется от художественного содер­
жания его произведений и почти их не портит»)3 и делающий весьма
благодушной его критику современного декадентства.
Подобно политическим лидерам легального марксизма, о которых
в «Кратком курсе» говорится: «Многие из этих „попутчиков “ стали потом
кадетами (главная партия русской буржуазии)»,4 Коробка после революции
1905 года превращается в постоянного сотрудника кадетской прессы.
Стремление преодолеть народнические установки, сильное воздействие
легального марксизма, эклектизм в вопросах методологии объединяют пере­
численных выше литературоведов в группу, представляющую собой одну
из разновидностей либерально-буржуазной критики.
В период подготовки первой русской революции выступил один из
последних представителей культурно-исторической школы — П. С. Коган
(1872—1932).
В «Очерках по истории западно-европейской литературы» (1903—
1905) Коган прямо декларировал свою преемственность от «классических
трудов» Геттнера, Веселовского, Стороженко, свое понимание литературного
процесса как истории идей, выражающих эволюцию мировоззрения обще­
1 Н. Коробка. Очерки литературных настроений. СПб., 1903, стр. 4—6.
2 Н. И. Коробка. Итоги гоголевской юбилейной литературы. «Журнал Мини­
стерства народного просвещения», 1904, № 5, стр. 174.
3 Опыт обзора русской литературы для школы и самообразования. Составил
Н. И. Коробка. Ч. III, стр. 216.~
4 История ВКП(б). Краткий курс, стр. 22.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

183

ства, а литературного произведения как культурно-исторического памят­
ника.
Культурно-исторический метод лежит в основе второй крупной работы
Когана «Очерки по истории новейшей русской литературы» (1908—1912)
и других позднейших его выступлений.
Произведения Тургенева для него лишь «великий культурно-историче­
ский памятник, увековечивший важный период в истории нашей обществен­
ности»,1 творчество Куприна — «богатое собрание документов о современ­
ной жизни».2 В духе буржуазного социологизма, очень легко обнаруживаю­
щего свою идеалистическую философскую основу, решает Коган вопрос
о русском революционном йросветительстве.
Этот вопрос в годы реакции приобрел исключительную актуальность.
Ренегатствующая либеральная и символистская печать откровенно поры­
вала с традициями революционных демократов, всячески пытаясь прини­
зить значение их деятельности, что особенно ярко сказалось в контррево­
люционном сборнике «Вехи». Протестуя против веховщины, критик не
смог, однако, защитить передовые традиции русских демократов. Для него
Белинский — лишь «великое сердце, судорожно и больно сжимавшееся от
каждого стона русского общества».3 Подобно другим представителям
либерального литературоведения Коган считал интеллигенцию надклас­
совой группой, а русских революционных демократов — ее трибунами и
вождями.
В дореволюционной буржуазной науке элементы социологизма обычно
сочетались с объективизмом, считавшимся признаком подлинной «науч­
ности». Как и его предшественники—столпы академического литературо­
ведения XIX века, Коган считал, что поэты «чистого искусства» действи­
тельно занимают некую надклассовую позицию: «Фет, Майков, Тютчев
свято охраняют неприкосновенность искусства, стоят в стороне от обще­
ственной и политической борьбы».4
Из подобного понимания литературного процесса неизбежно выте­
кало оправдание вырождающегося буржуазного искусства эпохи импе­
риализма, что вполне отчетливо проявилось в высказываниях Когана
в период реакции, когда «властителями дум» буржуазной публики стали
Л. Андреев, Ф. Сологуб, М. Арцыбашев.
В борьбе с воинствующим эстетизмом и реакционной мистикой Коган
иногда примыкал к марксистской критике. Однако, обличая порнографию,
мистицизм и пессимизм в . творчестве наиболее цинических певцов буржу­
азного ренегатства, Коган в то же время поддерживает концепцию некоего
обновленного реализма, куда войдут элементы декадентской изысканности
и утонченности. Выдвигая концепцию «неореализма» в своих «Очерках
по истории новейшей русской литературы», Коган тем самым присоеди­
нился к символистской и акмеистской критике, против которой хотел
бороться. Непоследовательность, к которой неизбежно приводил академи­
ческий объективизм, часто наблюдается в его работах. Не только защита
«неореализма», но и полное непонимание новаторского значения твор­
чества Горького и особенно повести «Мать»; недооценка Брюсова, в отно­
шении к которому Коган прямо солидаризируется с «чутким и тон­
1 П. С. Коган. Очерки по истории новейшей русской литературы, т. I, вып. 2,
М., 1909, стр. 17.
2 Там же, т. III, вып. 1, М., 1910, стр. 27.
3 Там же, т. I, вып. 1, 1908, стр. 64.
4 Там же, т. I, вып. 2, 1909, стр. 10.

184

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

ким», по его определению, представителем эстетской критики Ю. Айхенвальдом; двойственная оценка ренегатских произведений Андреева и
порнографического романа Арцыбашева «Санин», 1 — все это свидетель­
ствовало о том, что бороться с идеалистической критикой, оставаясь на
платформе буржуазного социологизма, невозможно.
В послеоктябрьские годы П. С. Коган вел преподавательскую и лите­
ратурно-критическую работу. Но и в этот период, декларативно признавая
марксистский метод в литературоведении единственным, который отвечает
требованиям подлинной научности, Коган все же не смог овладеть этим
методом и окончательно преодолеть традиции культурно-исторической
школы.
В 90-е годы наметилась серьезная опасность вульгаризации марксист­
ского метода,
особенно
наглядно
выразившаяся в деятельности
В. М. Шулятикова (1872—1912).
В своих статьях и критических фельетонах Шулятиков развивал
систему взглядов, в основе которой лежало признание классового харак-»
тера идеологии. «Понять литературное течение — значит, установить его
зависимость от определенной общественной группы»,2 — писал Шуляти­
ков. Однако понятие класса как общественной группы, а следовательно, и
представление о классовой борьбе приобретало у него крайне односторон­
ний, упрощенный вид. Борьба классов сводится Шулятиковым исключи­
тельно к экономической борьбе, причем последняя примитивно понимается
как борьба за существование, за потребление материальных благ.
Все явления идеологии, в частности искусство и литературу, Шуляти­
ков трактовал как «идеологические приспособления», выработанные
в процессе экономической борьбы. Он заявлял, что устами художника,
независимо от его воли и взглядов, непосредственно выражаются эконо­
мические интересы класса. Это вульгарное понимание зависимости лите­
ратуры от классовой борьбы порождало целый ряд совершенно нелепых
оценок. Рационализм и просветительство русской культуры XVIII века
оказывались
выражением «оптимизма разночинной интеллигенции»;
модернизм — отражением «бешеной конкуренции» и «новой техники»
современного капиталистического строя; Чехов — идеологом «интелли­
гентного пролетариата», вырабатывающего культ своих профессио­
нальных способностей, необходимых ему в процессе борьбы за суще­
ствование.
Изучение взглядов писателя, его общественных позиций оказывалось,
по утверждению Шулятикова, совершенно излишним, так как любой писа­
тель лишь механически отражает экономические интересы своего класса.
Полная несостоятельность этой антимарксистской концепции особенно
наглядно проявляется в том, что Шулятиков не смог понять ни новатор­
ства Горького, ни реакционности декадентства.
Грубо механистический, вульгарный характер воззрений Шулятикова
еще более отчетливо выступает в его работах по философии и искусству
(«Оправдание капитализма в западно-европейской философии» и «Новая
сцена и новая драма»), написанных в период приближения Шулятикова
к философии эмпириомониста Богданова.
1 П. С. Коган. Очерки по истории новейшей русской литературы, т. III, вып. 1
(о Горьком — стр. 19; об Арцыбашеве — стр. 66); вып. 2, М., 1910 (о рассказах
Андреева — стр. 90; о Брюсове — стр. 109).
2 В. Шулятиков, Избранные литературно-критические статьи. М., 1929,
стр. 28.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

185

В более ранний период своей деятельности — в начале 900-х годов —
Шулятиков пытался выступать совместно с представителями марксистской
критики Луначарским и Воровским против культурно-исторической школы
и психологического метода буржуазной науки. Но его выступления,
в которых опошлялись основные положения исторического материализма,
объективно помогали лишь врагам марксизма. Буржуазная критика под­
хватывала вульгаризаторские ошибки Шулятикова и на их основании
старалась доказать несостоятельность марксистского метода в литературо­
ведении.
Беспощадную критику
философских ошибок
Шулятикова дал
Г. В. Плеханов, порочность его взглядов на искусство и литературу пока­
зал А. В. Луначарский. «Я не могу брать на себя ответственность за
такую марксистскую эстетику, которая дает, по моему мнению, возмож­
ность нашим противникам праздновать легкие победы над марксизмом», —
писал Луначарский, указывая на «поразительную упрощенность» приемов
Шулятикова.1
Но наиболее решительное и последовательное разоблачение взглядов
Шулятикова как опошления марксизма, которое способно принести лишь
вред делу настоящей борьбы марксистов против буржуазной идеологии,
было произведено В. И. Лениным. В своих заметках по поводу книги
Шулятикова «Оправдание капитализма в западно^-европейской философии»
В. И. Ленин решительно осудил все выдвинутые автором исходные положе­
ния и показал полную научную несостоятельность его выводов. В итоге
В. И. Ленин указывал:
«Вся книга — пример безмерного опошления мат[ериали]зма. Вместо
конкретного анализа периодов, формаций, идеологий голая фраза об „орга­
низаторах" и до смешного натянутые, до нелепости неверные сопоставления.
«Каррикатура на материализм в истории.
«А жаль, ибо есть стремление к мат[ериали]зму».2
Ленинская оценка, относящаяся к 1908 году, сохранила свое актуаль­
ное значение и до наших дней, она указывает на необходимость постоян­
ной борьбы со всеми вульгарно-социологическими извращениями марк­
сизма.
Вульгаризаторские тенденции, воздействие меньшевистского объекти­
визма в вопросах эстетики сказались на деятельности В. М. Фриче
(1870—1929),
исследователя
зарубежных
литератур
и
критика.
С 1895 года Фриче выступает в периодической печати с заметками
о новинках западноевропейской литературы и статьями о современных
русских писателях. В своих трудах «Художественная литература и капи­
тализм» и «Очерк развития западных литератур» Фриче пытался дока­
зывать социально-экономическую обусловленность явлений искусства.
В предисловии к «Очерку» автор писал: «... мы держимся того убежде­
ния, что литературные произведения и течения теснейшим образом свя­
заны с социально-экономической жизнью народов, что они переводят эту
социально-экономическую жизнь на язык художественных образов».3
В годы реакции Фриче посвящает ряд своих книг и статей актуаль­
ным проблемам русской литературы. Его работы о модернистской поэзии,.
J А. Луначарский. Театр и революция. ГИЗ, М., 1924, стр. 264.
2 Заметки В. И. Ленина на книгу Шулятикова. — «Литературный критик», 1937,
№ 8, стр. 31.
3 Цитируется предисловие автора к первому изданию «Очерка развития западных
литератур» (М., 1908) по изданию: В. М. Фриче, Сочинения, т. II, изд. Коммуни­
стической академии, М., 1931, стр. 42.

186

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

Леониде Андрееве, современном театре и драматургии направлены против
декадентской литературы.
Но, испытав в своих методологических посылках сильнейшее воздей­
ствие ошибочных взглядов Плеханова, Фриче не только полностью
воспринял объективистские и механистические тенденции своего учителя,
но и значительно их усугубил. Фриче сосредоточивает свое внимание на
проблеме социально-экономической обусловленности генезиса художествен­
ного произведения, оставляя в стороне вопрос о роли произведения, писа­
теля, школы в борьбе классов и идеологий. В его работах этот меньше©истски-объективистский подход к явлениям идеологии применяется
значительное шире, нежели у Плеханова, и приводит к полному игнориро­
ванию биографии писателя, его общественно-политических позиций и
публицистических высказываний. Характеризуя русских «разночинцевшестидесятников», Фриче не находит нужным привести ни одного кон­
кретного факта их революционной деятельности; 1 посвятив целую
монографию Леониду Андрееву, он ни одним словом не упоминает в ней
о реакционных политических воззрениях писателя. Останавливаясь на
пьесах Горького, изображающих появление на общественной арене проле­
тариата, Фриче извращает их идейный смысл, обходит молчанием участие
самого Горького в революционной борьбе.
Упростительский социологизм Фриче, зачеркивание им проблемы
мировоззрения художника, игнорирование специфики художественной
-формы в искусстве сближают его с вульгаризаторами типа Богданова или
Шулятикова, фальсифицировавшими марксизм.
Подобно Шулятикову Фриче ставил искусство в прямую зависимость
•от развития техники. «Под влиянием машинной техники, характерной для
капиталистического общества, линия развития театрального искусства шла,
таким образом, по направлению к „механизации“ сценического представле­
ния»,— писал Фриче, объясняя появление формалистических декадентских
теорий условного театра.2 Вокруг этих теорий, создателями которых явля­
лись такие махровые идеалисты-декаденты, как Сологуб, Ремизов, разверну­
лась ожесточенная борьба во второй половине 900-х годов. Выступление
Фриче не только не раскрывало реакционного значения нападок на реали­
стические традиции русского театра, но даже звучало как признание зако­
номерности «условного театра», «театра марионеток», «соборного действа»,
за которое ратовали декаденты.
Явная вульгаризация марксизма проявилась и в периодизации исто­
рико-литературного процесса непосредственно по способу производства,
примененной Фриче еще в первом издании «Очерка развития западных
литератур» и сохраненной им в последних советских изданиях. В своей
периодизации Фриче допускал грубые извращения марксистско-ленинского
учения об обществе. Принимая антинаучные, осужденные партией измыш­
ления школы Покровского, Фриче выделяет эпоху торгового капитализма.
Вопреки учению Ленина и Сталина об империализме, последний этап раз­
вития капиталистического общества рассматривается не как его неизбеж­
ное загнивание и полный кризис, а как высший расцвет буржуазных
отношений. Поэтому, характеризуя искусство эпохи империализма, Фриче
не мог раскрыть его реакционную сущность.
Ученик Стороженко, одного из крупнейших представителей культурно­
исторической школы, Фриче сохранил многие несовместимые с марксизм
1 В. М. Фриче. От Чернышевского к «Вехам». М., 1910, стр. 75.
2 В. М. Фриче. Эволюция театра и драмы. Сб. «Из истории новейшей русской
литературы», М., 1910, стр. 127.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

187

.mom традиции буржуазно-либеральной науки, особенно в области так
называемых «влияний» и «заимствований».
Свойственное вульгарному социологизму пренебрежение к проблеме
художественной формы наблюдается во всех работах Фриче. Он совер­
шенно не затрагивает вопросов жанра, стихотворной техники, литератур­
ного языка.
Правда, проблемы образа и стиля затрагивались в работах Фриче,
но неизменно решались им механистически, вне связи с идеей произведе­
ния и мировоззрением писателя. Проблема литературного стиля рассматри­
валась Фриче как вопрос о «стиле эпохи», выражающем «настроение
общества» на данном этапе развития. Понятие стиля эпохи, выдвинутое
Фриче, противоречит ленинскому учению о двух культурах в рамках одной
нации, не имеет ничего общего с марксизмом и является несомненным
рецидивом культурно-исторической школы.
В работах, относящихся уже к советскому периоду, Фриче сохранил
как антиленинскую концепцию единого стиля эпохи, так и механистическое
представление о переходе от одной эпохи к другой лишь путем простой
эволюции. Он продолжал изучать лишь возникновение произведений,
игнорируя проблему воспитательного значения искусства.
Порочной методологии Шулятикова и Фриче следовали вульгарные
социологи, а также пролеткультовцы и рапповцы, нигилистически отно­
сившиеся к культурному наследию и мешавшие плодотворному развитию
советской литературы.

2
Появление марксистской критики и рост ее идейного влияния
в 90-х годах вызвали определенную активизацию в рядах буржуазных
историков литературы, обращение их не только к проблемам истории лите­
ратуры, но и к актуальным вопросам художественной современности,
вокруг которых шло идейно-политическое размежевание. В борьбе с мате­
риалистическим мировоззрением представители академической официальной
науки и буржуазные критики поспешно реставрируют старые идеалисти­
ческие концепции литературного процесса или выдвигают новые, отличаю­
щиеся главным образом более откровенной реакционностью.
Одним из путей идеологической реставрации было применение в исто­
рии литературы и критики 90—900-х годов народнической программы
в эпигонски-выхолощенном виде. Подобную линию проводил известный
библиограф, историк литературы и критик С. А. Венгеров (1855—1921),
деятельный сотрудник «Русского богатства», «убежденный народник», по
собственному признанию.1
Венгеров собрал огромное количество фактического материала
в библиографических указателях и сводах, до сих пор сохраняющих значе­
ние в качестве справочников. Но его историко-литературные работы и
критические высказывания отмечены печатью явного народнического эпи­
гонства. Все очарование русской литературы, с точки зрения Венгерова,
состоит в том, что ее создал «кающийся дворянин».
С идеалистических позиций Венгеров выступил против марксистской
теории отражения классовой борьбы в русской литературе, доказывая,
что «живой силой исторического процесса» является «смена именно идей».
Эпигонский характер методологии Венгерова проявляется не только
в упрощенном применении народнических традиций, но и в духе прими­
1 С. А. Венгеров, Собрание сочинений, т. I, СПб., 1911, стр. 25.

188

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

ренчества, которым он их пропитывает, тем самым отражая политическое
перерождение позднего народничества. «Из политической программы, рас­
считанной на то, чтобы поднять крестьянство на социалистическую рево­
люцию против основ современного общества — выросла программа, рас­
считанная на то, чтобы заштопать, „улучшить“ положение крестьянства
при сохранении основ современного общества», — писал В. И. Ленин.1
Выражением этого политического либерализма позднего народничества
является либеральная беспринципность Венгерова-критика, для которого все
русские писатели без различия их общественных позиций — подвижники^
трибуны, проповедники подвига и самоотречения. Даже такой позорный
факт идейного ренегатства, как пресловутые «Вехи», Венгеров ухитряется
рассматривать как новую форму исконного интеллигентского устремления
русской души к подвигу.2
В период подготовки первой русской революции последыши народни­
чества объединяются в партию социалистов-революционеров и оконча­
тельно определяют свою политическую ориентацию на кулацкие слои
деревни. «Неонародничество» активно выступает против марксизма, про­
тив большевистской тактики в революции. Выразителем неонароднических
настроений в критике предоктябрьского периода стал историк литературы,
публицист и критик Р. В. Иванов-Разумник. Воинствующий идеалист,,
в философских взглядах которого неокантианство сочетается с махизмом,
Иванов-Разумник выдвигает теорию «имманентного субъективизма», пол­
ностью отрицая наличие объективных закономерностей в истории. Метод,
«имманентного субъективизма» лежит в основе его двухтомной «Истории
русской общественной мысли» (1906), пользовавшейся в свое время попу­
лярностью в кругах буржуазной интеллигенции. Историко-литературный
процесс от XVIII века до современности предстает здесь как борьба,
идей, борьба этического индивидуализма с мещанством. Носителями этих
«вечных» идей являются надклассовые, столь же «вечные» группы —
интеллигенция и мещанство. Вершиной развития русской культуры стано­
вится народничество, в качестве его предтеч изображаются и Белинский, и
Герцен, и Добролюбов, и Чернышевский, в качестве художественных выра­
зителей — все величайшие русские писатели. Фальсификация истории
Ивановым-Разумником привела к тому, что Лермонтов оказался предше­
ственником символистов, Гоголь и Гончаров—носителями мещанских
настроений, классицизм XVIII века — литературным мещанством, и т. д.
В период политического и идейного размежевания русской интеллиген­
ции под влиянием событий 1905 года эсеровский критик доказывал над­
классовость интеллигенции, изображал ее как единственную активную
силу истории, обливая потоками грязной клеветы марксизм и революционг
ное движение пролетариата.
Недаром книгу Иванова-Разумника приветствовал журнал «Русская
мысль», которому, по словам В. И. Ленина, больше пристало бы название
«Черносотенная Мысль». Этот журнал был органом либерализма, ставшегов то время, по определению В. И. Ленина, безвольным и подлым пособни­
ком абсолютизма.3
Теория надклассовости интеллигенции вообще усиленно пропаганди­
ровалась кадетской прессой, в противовес той борьбе за политическое
размежевание интеллигенции, которую вела партия большевиков. Поэтому
1
2
также:
3

В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 246—247.
С. А. Венгеров, Собрание сочинений, т. I, стр. 94, 96, 98, 197, 201. См.,
С. А. Венгеров. Писатель-гражданин. СПб., 1902.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 13, стр. 444, 445.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

189

с такой явной враждебностью были встречены кадетской и во многом
к ней близкой символистской печатью пьесы Горького об интеллигенции,
вскрывавшие тунеядство и разложение ее обуржуазившейся верхушки,
показывавшие необходимость перехода трудовой интеллигенции на сторону
народа. На страницах той же «Русской мысли» пьеса Горького «Дачники»
была в 1906 году объявлена «пристрастным судом» над интеллигенцией,
историческая роль которой рассматривалась с тех же «имманентных» пози­
ций, что и в «трудах»' Иванова-Разумника.
Политический смысл литературных выступлений Иванова-Разумника
был вскрыт марксистской критикой того времени, Плехановым и Луначар­
ским. Теперь, когда рабочее движение выросло, писал Плеханов, воскре­
шать теорию «мыслящих личностей» могут только защитники эксплуата­
ции, «мещане нашего времени». Современная буржуазная интеллигенция
ищет предлога, чтобы повернуться спиной к освободительному движению
пролетариата. «Антимещанство» Иванова-Разумника обнаруживает себя
как идеология «образованного и критически-мыслящего мещанина нашего
времени».1
Многочисленные отклики Иванова-Разумника на литературную совре­
менность также определяются его реакционными позициями воинствующего
мелкобуржуазного идеолога. Он выдвигает на первый план в литературе
1908—1918 годов носителей наиболее реакционных черт декаданса —
Андреева, Ремизова, Сологуба. В период Октябрьской революции, окон­
чательно обнажившей контрреволюционную сущность эсерства, ИвановРазумник воспевает как «истинных поэтов» революции, вышедших «из
глубин духа народного», представителей кулацкой поэзии—Клюева и
Клычкова.
Наряду с эпигонами народничества в критике конца XIX—начала
XX века подвизаются эпигоны культурно-исторической и сравнительноисторической (компаративистской) школ буржуазного литературоведе­
ния. Их выступления характеризуются расплывчатым политическим либе­
рализмом, философским воздействием неокантианства,
эклектизмом
в области литературоведческой методологии. Таким эпигоном культурно­
исторической школы является Е. А. Ляцкий, сотрудник «Вестника
Европы», «Современника» и других либеральных периодических изданий.
В трудах Ляцкого окончательно выветриваются элементы буржуазного со­
циологизма, свойственные его учителям — Пыпину и Тихонравову. Его
историко-литературные работы о Гончарове, Чернышевском, подчас заклю­
чающие ценный фактический материал из архива Пыпина, не выходят за
пределы узко биографического метода. Критические выступления Ляцкого
весьма беспринципны: он одинаково восторгается Андреевым и Горьким,
Толстым и декадентами, проповедуя «терпимость», «человечность», искание
новых путей в искусстве.
Под тем же флагом терпимости и поисков новых путей выступают
в критике 90-х годов ученики Веселовского—Ф. Д. Батюшков, лингвист
и историк западных литератур, и Е. В. Аничков, фольклорист, публицист
и критик. Анализируя явления русской литературы начала XX века, они
применяют тот же метод искусственных сближений, «международных парал­
лелей», раболепной оценки западных «влияний и связей», который был
разработан компаративистами в области истории литературы. Батюшков
«сопоставляет» мольеровского Альцеста и героя повести Потапенко, ста­
1 Г. В. Плеханов. Идеология мещанина нашего времени. — «Современный мир».
1908, № 6, стр. 130, 135, 138.

190

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

руху Изергиль и Алатиель — героиню одной из новелл Боккачио, самогоГорького и итальянских рассказчиков эпохи Возрождения, стирая полити­
ческую злободневность, живую связь с эпохой в произведениях современ­
ных ему русских писателей. То же самое делает Аничков, соотнося пьесу
Горького «На дне» с драматургией Ибсена и Гауптмана, но отнюдь не
с русской действительностью. В своих работах, посвященных обрядовому
фольклору, Аничков проповедует реакционную теорию религиозно-культо­
вого происхождения искусства.
При наличии известных оттенков во взглядах всех этих представите­
лей буржуазной науки о литературе их объединяет откровенный поворот
к идеализму в теории познания, в определении искусства и его задач.
Эстетика, противопоставляющая творчество социальной действительности^
понадобилась буржуазным либералам для того, чтобы в обстановке нара­
стающего революционного подъема 900-х годов, когда возросла социально­
обличительная направленность в творчестве критических реалистов, усили­
лось влияние Горького на передовую литературу и ноты протеста зазву­
чали даже в произведениях некоторых символистов (Блок, Брюсов),,
потребовать от современного искусства разрыва с демократическими тра­
дициями, вызвать пренебрежение ко все обостряющейся борьбе классов.
«... цель истинного искусства — сближать людей между собою, вносить,
в их смятенные души свет и тепло любви и мира, а не сеять среди них
ненависть и вражду», — поучает Ляцкий.1
С особенной наглядностью эти реакционные тенденции либерально­
буржуазной науки в период предсмертной агонии русского капитализма
вскрываются в оценках творчества Горького. Признавая могучее худо­
жественное дарование Горького в начале 900-х годов, до того как были
написаны «Враги» и «Мать», либеральная критика всячески стремилась
оторвать его от рабочего класса, от партии, превратить в художникаэстета, глашатая «чистого искусства». Так, Е. Ляцкий, рассматривая ран­
ние рассказы Горького, уверяет, что в них проявилось истинное призвание
Горького — «мирный пейзаж».
Те же реакционные тенденции нашли выражение в пропаганде сим­
волизма и декадентства, которая активно велась критиками «академиче­
ского» типа.
Усиление антидемократических настроений ясно проявилось и в отно­
шении либеральной критики к наследству революционных демократов. Под
прикрытием красивых и громких фраз о «стремлении к правде», «объектив­
ности», «эстетической оценке» осуществлялась атака на материалистическую
и демократическую систему воззрений классической русской критики
XIX века, которой противопоставлялись задачи создания критики чисто
«творческой», объясняющей не жизнь, а лишь «законы художественного
восприятия».
После победы пролетарской революции и умеренный либерал-прогрес­
сист Ляцкий, и пытавшийся в молодости заигрывать с социализмом Анич­
ков оказываются в рядах белоэмигрантов. Это — закономерное завершение
эволюции буржуазного либерализма.
Разновидностью того же либерализма в политике и идеализма в науке
был и психологический метод, довольно широко применявшийся академи­
ческим литературоведением. Основным создателем этого метода был
Д. Н. Овсянико-Куликовский (1853—1920). Начиная с 90-х годов он
1 Е. А. Ляцкий. Максим Горький и его рассказы. — «Вестйик Европы», 1901,
№ 11, стр. 300.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

191

пытался при помощи психологического метода объяснить творчество рус­
ских классиков. В критике современной литературы психологическим!
методом пользовался А. Г. Горнфельд (1867—1941), ученик Потебни и
воспитанник Михайловского; под руководством последнего он начал
в конце 90-х годов на страницах «Русского богатства» свою критическую,
деятельность. Возникновение психологического метода свидетельствует об
отталкивании буржуазной науки даже от тех ограниченных элементов
социологического анализа, которые были свойственны культурно-историче­
ской школе и народнической критике. Социально-исторические проблемы
либо совершенно снимаются, либо вытесняются на второй план, внимание
исследователя сосредоточивается на психологии творчества, на субъективных
особенностях творческого процесса. Философской основой подобных,
построений служат учение Потебни о слове-образе, эстетика неокантианства^
теория субъективных ощущений Маха и Авенариуса, т. е. различные
формы субъективного идеализма, к которым так упорно тяготеет буржуаз­
ная мысль эпохи упадка капиталистической культуры.
В ряде монографий Овсянико-Куликовского — о Гоголе, Пушкине,.
Тургеневе, Лермонтове, Толстом — содержится детальный анализ психоло­
гии основных образов, созданных тем или иным художником. Анализ*
образа становится ключом к исследованию психологии самого писателя.
Личность писателя при этом изолируется от исторической обстановки, от
социальных отношений и общественной борьбы эпохи. Моментом, опреде­
ляющим проблематику и образы каждого художника, оказываются:
внутренне присущий ему психологический склад, индивидуальные особен­
ности ума, характера, творческого процесса.
Творческие стимулы, вызывающие к жизни то или иное произведение,.
Овсянико-Куликовский ищет, в соответствии со своим методом, не в зада­
чах, встающих перед обществом и классом, а во «внутренней потребности»
художника. Картины из жизни дворянства у Толстого, с точки зрения
критика, являются «попыткою вытравить из своей души известные черты,
великосветской психологии, отделаться от них с помощью их претворения
в художественные образы».1
В применении к историко-литературному процессу этот метод, по самой
своей сущности антиисторический, выливается в описание эволюции
общественно-психологических типов, причем вопрос о причинах подобной’
эволюции заранее снимается исследователем: «Чем вызывалось это разли­
чие, почему на смену поколения с известным укладом душевных сил
выступало поколение с совершенно другим укладом, это — трудный вопрос
общественной психологии, для решения которого не всегда мы найдем до­
статочно сведений... Для нашей цели, в этом труде, важно не столько*
раскрыть причины, сколько установить и описать самый факт коренного
различия в духовном облике двух поколений эпохи, о которой идет речь».2
Все оговорки Овсянико-Куликовского, ограничивающего свою задачу лишь
историей русской интеллигенции, изучаемой «по данным... художественной
литературы» как «последовательное развитие и смена наших общественнопсихологических типов»,3 не оправдывают явной несостоятельности создан­
ной им картины развития русской литературы, в которой отсутствует и вся
1 Д. Н. Овсянико-Куликовский. Л. Н. Толстой как художник. Изд. 2-е,.
СПб., 1905, стр. 166.
2 Д. Н. Овсянико-Куликовский. История русской интеллигенции. Итоги
русской художественной литературы XIX века, ч. 1. Изд. 2-е, М., 1907, стр. 46.
3 Там же, стр. V.

192

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

русская лирика (за исключением Некрасова), и вся революционно-демокра­
тическая критика и беллетристика.1
Метод Овсянико-Куликовского как подлинно «научный» и «объектив­
ный» 2 всецело приемлет и широко применяет Горнфельд. Несмотря на
долголетнее сотрудничество в «Русском богатстве», Горнфельд был далек
от народнических традиций и самый факт этого сотрудничества — свиде­
тельство беспринципности и расплывчатости поздней народнической жур­
налистики, теряющей всякую определенность программы. В своем понима­
нии искусства Горнфельд исходит из идеалистического учения Потебни
о слове как средстве для человека объяснить себе самому мир явлений.
Искусство слова — выражение с помощью слова внутреннего состояния
художника, в результате которого рождается многозначный поэтический
образ. Восприятие искусства так же субъективно, как и процесс творчества:
идею вкладывает тот, кто воспринимает художественное произведение.
В соответствии с этой сугубо идеалистической эстетикой формулируются и
задачи критики. На проблемах психологии творчества и сосредоточивается
в большинстве случаев критический анализ Горнфельда. Таковы его очерки
о Тютчеве, Аксакове, драматургии Пушкина, его работы по вопросам
теории литературы — «Муки слова», «О толковании художественного про­
изведения» и т. д.
Метод исследования психологии творческих процессов, изолированных
от социальной действительности, приводит Горнфельда в критике к тому же
антиисторизму, что и Овсянико-Куликовского в истории литературы. Мель­
кают фигуры писателей, чередуются произведения при полном отсутствии
социально-исторического фона, идейной и художественной преемственности.
Критические выступления Горнфельда по вопросам современной лите­
ратуры3 носят чисто эстетский характер и смыкаются с выступлениями
символистов. Особенно наглядно это проявилось в эпоху реакции, когда
оплевывание марксизма в политике и реализма в литературе стало «лите­
ратурной модой». Своими оценками Горнфельд пропагандирует «модную»,
упадочническую литературу: ренегатская «Тьма» Андреева для него «бле­
стящий этический парадокс», низкопробные порнографы Каменский и
Арцыбашев — «интересные дарования». Горнфельд последовательно высту­
пает против произведений демократической литературы.
Как и другие разновидности либерально-буржуазного литературоведе­
ния (Венгеров, Ляцкий, Батюшков и др.), психологическая критика при­
няла участие в развертывавшейся схватке двух идеологий: выступления
Горнфельда против изучения литературы с точки зрения классовой борьбы
указывают на политическое единство всех «методов» и оттенков в лагере
буржуазной критики перед лицом приближающейся пролетарской рево­
люции.

3
Значительная часть критиков либерально-буржуазного лагеря произ­
водила ревизию демократических тенденций русской культуры под флагом
поисков объективной научной закономерности, под прикрытием пышных
1 Анализу романа «Что делать?» уделены всего две странички, так как ОвсяникоКуликовский считает его не художественным произведением, а лишь «литературным
документом». Главный герой романа «Кто виноват?» Герцена — Бельтов рассматривается
только в приложении ко второму изданию, и т. д.
2 А. Г. Горнфельд. Боевые отклики на мирные темы. Л., 1924.
3 А. Г. Горнфельд. Книги и люди, I. СПб., 1908.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

193

фраз о литературе как выражении общественного сознания, носительнице
передовых идей, форме познания мира.
Вырождение буржуазно-демократических идей в период империализма
сочетается с наступательным движением буржуазной реакции, откровенно
провозглашавшей необходимость разрыва с прошлым, цеплявшейся за
всевозможные формы философского идеализма, противопоставлявшей науч­
ному познанию «мистическое откровение». Таким законченным выражением
загнивания буржуазной культуры была теория и практика русского симво­
лизма. Воздействие эстетики символизма наблюдалось не только в литера­
турных кругах, непосредственно создававших «Новый путь», «Весы» и
«Золотое руно». Нападки на реализм и пропаганда «мистического открове­
ния» в теории и практике творчества звучали не только в выступлениях
Гиппиус, А. Белого, Эллиса и других представителей символизма.
В 900-х годах и особенно в период реакции эстетические воззрения, свой­
ственные символистам, ложатся в основу деятельности целого ряда крити­
ков, не принимавших непосредственного участия в формировании симво­
лизма, но оказавшихся его союзниками и пропагандистами. К их числу
можно отнести Ю. И. Айхенвальда, Н. Я. Абрамовича-Арского,
А. А. Измайлова, К. И. Чуковского, которых, при всех разнообразных
оттенках их воззрений и различии литературных связей, объединяет
импрессионистический метод анализа художественного произведения.
В годы реакции, когда в среде буржуазной интеллигенции господствовали
аполитизм и культ эстетики, критический импрессионизм стал модой, кото­
рая была с готовностью подхвачена третьестепенными, полубульварными и
бульварными критиками.
Исходным пунктом программы импрессионистической критики является
отказ от объективного научного познания мира. Поворот к субъективному
идеализму, отчетливо наметившийся в буржуазной философии и культуре
периода империализма, сопровождался отказом от «позитивной», вернее,
стихийно-материалистической науки XIX века. Утверждение о бессилии
научных методов критики и истории литературы, об отсутствии каких бы то
ни было объективных закономерностей в сфере искусства — одна из излюб­
ленных тем критиков-импрессионистов. Айхенвальд прямо провозглашает
бесполезность всяких попыток «объяснить писателя», Чуковский считает,
что критик ничего не может знать о писателе, «если он сам, например, хоть
на час не становился Толстым или Чеховым».1 Критике научной противо­
поставляется критика интуитивная, не изучающая писателя, а «проникаю­
щая» в него. Об этом писал Айхенвальд в своем «Предисловии» к первому
выпуску «Литературных силуэтов», подлинном манифесте импрессионист­
ской критики, обрушиваясь и на последователей Тэна, и на психологиче­
скую и культурно-историческую школы, но прежде всего, разумеется, на
материалистическое истолкование литературных процессов.
Признание интуиции, «сопричащения», по терминологии Айхенвальда,
основным методом критики опиралось и на соответствующее, сугубо идеали­
стическое и даже мистическое понимание творческого акта. Творчество
стихийно, иррационально, это «игра духа», «цветение душевных сил»
(Айхенвальд), экстаз, близкий к религиозному, допускающий сравнение
с молитвой (Абрамович).
Неизбежным выводом из подобной эстетической мистики становились
подчеркнутый антиисторизм и крайняя субъективность анализа. Писатель
или произведение абсолютно изолировались от среды, эпохи, общества, все
1 К. Чуковский. Лица и маски. СПб., стр. 104.
13

Ист. русск. лит., X

194

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

многосторонние связи литературы с жизнью искусственно разрывались.
Галерею таких «портретов» вне времени и пространства представляют собой
пресловутые «Силуэты» Айхенвальда; узкий круг чисто бытовых, интим­
ных деталей подменяет общественную атмосферу в беллетризованных кри­
тических интервью Измайлова, составивших сборник «Литературный
Олимп» (М., 1911). Оторвав литературу от исторической действитель­
ности, каждый критик-импрессионист мог толковать «имманентный» мир
творчества на свой лад. Выдвижение принципа «творческой» критики
в противовес научной и публицистической, какой признавалась классиче­
ская критика 60-х годов, отразилось и на самих жанрах: появляются
«силуэты» писателей, беллетризованные очерки и фельетоны при полном
отсутствии обобщающих и документированных работ.
Критики-импрессионисты выступали в качестве активных сторонников
теории «чистого искусства», имевшей в обстановке назревавшего рево­
люционного движения 900-х и 910-х годов особенно реакционное полити­
ческое значение. Теория «чистого искусства», а также призывы к писа­
телям и критикам не выходить за пределы эстетики культивировались не
только символистской группой, не только соприкасавшейся с ней импрес­
сионистической критикой, но и политической публицистикой кадетов. На
страницах «Полярной звезды», «Свободы и культуры», «Русской мысли»
Струве, Изгоев, Галич и др. изо всех сил кричали о «великих», «вечных»
задачах поэзии, в область которой не должна вторгаться «узкая», «догма­
тическая» политика, и требовали от критика разрыва с публицистикой и
моралью, так долго мешавшими, по их мнению, свободному развитию рус­
ской культуры.
Проповедники «чистого искусства» произвели грубо тенденциозный
пересмотр всего классического наследства, настойчиво выступая против
писателей-демократов и общественных деятелей, всячески снижая худо­
жественное значение их творчества. С особенной страстностью апологеты
«чистого искусства» выступали против революционно-демократической
критики, обвиняя ее в ограниченности, пренебрежении к эстетике и т. д.
Достойным «увенчанием» этого критического ренегатства явилась клевета
на Белинского, учиненная Айхенвальдом в третьем выпуске «Силуэтов» и
вызвавшая в 1912—1914 годах шумный «спор о Белинском». Откровенное
злопыхательство Айхенвальда вызвало возмущение даже со стороны мягко­
телой либерально-академической критики.
Сторонники «чистого искусства» фальсифицировали классическое лите­
ратурное наследство произвольным толкованием содержания и формы
произведений писателя. Например, Салтыков-Щедрин из сатирика превра­
щался в тонкого психолога, писателя-идеалиста (Айхенвальд), Пушкин —
в поэта мистических прозрений и порывов (Абрамович), Некрасов —
в художника, не понятого демократами и воскрешенного декадентами
(Чуковский). И здесь отчетливо выступала близость импрессионистической
критики к лагерю символистов и к кадетским кругам. Фарисеи от либера­
лизма в разгар революционных событий выступили с фальсификацией
литературного наследия, превратив на страницах кадетской «Полярной
звезды» декабриста Рылеева в простого либерала, идеалиста-мечтателя.
Ту же операцию в 900-е годы кадетские историки проделали над Герценом.
Прогрессивному наследию классической литературы импрессионисты
противопоставляли творчество поэтов «чистого искусства», непомерно
раздувая его значение. Под представителя «чистого искусства» усиленно
гримировали Чехова. На пьедестал «пророка» возводился Достоевский,
«злой гений» русской литературы, как его называл М. Горький. Явно

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

19$

реакционные стороны творчества Достоевского выдвигались на первый
план, искусно прикрашивались выспренными фразами.
С теми же эстетическими критериями подходила импрессионистическая
критика и к современности, ведя упорную борьбу с демократической лите­
ратурой, откликавшейся на рост революционного движения, разоблачавшей
самодержавие и его прислужников. Вслед за символистскими «Весами»
импрессионисты обрушивались на беллетристику «Знания», якобы насквозь
тенденциозную. Особенно злобные нападки вызывало творчество Горького,
воодушевлявшего своим влиянием и примером весь фронт демократической
литературы, воплощавшего в своих произведениях идею неизбежной гибели
капиталистического мира и победы пролетариата.
Когда после появления «Матери» и «Города Желтого Дьявола» симво­
листская критика завопила о «конце Горького», ее подпевалы из импрес­
сионистического «прихода» немедленно присоединились к Гиппиуе и
Философову, уверяя, что «Горький, собственно, и не начинался». За всеми
этими злобными упреками и лицемерными сокрушениями скрывался страх
перед возраставшим влиянием большевистской партии, стремление во
что бы то ни стало опорочить такую художественную силу, как Горький.
Всячески снижая значение Горького и руководимых им писателейреалистов, импрессионистическая критика вела активную пропаганду
символизма.
Вся эта группа критиков рассматривала символизм, столь близкий им
по своей эстетической платформе, как средство обновления русской лите­
ратуры, кризис которой они объясняли ограниченностью, исчерпанностью
реализма. На этот реакционный и губительный путь полного разрыва
с действительностью они ориентировали русскую литературу тех лет.
Характерной чертой деятельности этой группы буржуазных критиков
является также восторженное раболепство перед декадентской культурой
Европы.
Если либерально-буржуазная критика топила своеобразие
русской литературной современности в море космополитических литератур­
ных параллелей, то импрессионисты, сбросившие фиговый листок академи­
ческого объективизма, оболгавшие чуть ли не все выдающиеся явления
классической и современной им русской литературы, вместе с близкими им
по духу символистами и акмеистами тянулись прежде всего к растленной
европейской литературе конца века, призывая учиться у нее искусству
открывать новые «бездны души». Порывая связь с прогрессивным класси­
ческим наследием, критики этой группы искали критерий эстетического
совершенства на Западе, игнорируя огромные художественные завоевания
русской литературы.
И здесь импрессионистическая критика исходила из политических
установок идеологии контрреволюционного либерализма, откровенно обна­
жавшихся в ренегатской веховской кадетской печати.
Октябрьская революция прекратила критическую деятельность развяз­
ного фельетониста «Биржевых ведомостей» Измайлова и декадентствовавшего Абрамовича-Арского. Обнажилось истинное лицо «утонченного»
эстета, «врага всякой политики» Айхенвальда, оказавшегося в болоте бело­
гвардейской эмиграции.
Более сложными и противоречивыми были критические воззрения
К. Чуковского. Наряду с эстетизмом и культом «чистого искусства» в его
работах проскальзывала неудовлетворенность методом психологической
и импрессионистической критики, ощущение антинаучности ее крайнего
субъективизма. Эта критика кажется ему «апофеозом случайности», он
желает «хоть бы куда-нибудь уйти от этих случайных тем, по случайным
13*

196

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

поводам, со случайными методами и случайными критериями». Ему не
чужды и демократические настроения: он пропагандирует бодрую поэзию
Уитмэна, одним из первых отмечает талант Маяковского, выступает против
порнографии Арцыбашева и Каменского, против низкопробной буль­
варной литературы, широко распространенной в годы реакции. Подобные
расхождения с лагерем буржуазных эстетов облегчили впоследствии для
Чуковского переход в ряды работников советской литературы.

4
Вопросами литературы и искусства, вокруг которых в предоктябрьский
период шла ожесточенная схватка двух идеологий — отживающей буржуаз­
ной и зарождающейся пролетарской, — активно занимались и представи­
тели оппортунистического течения русской социал-демократии. В легаль­
ных журналах и литературных альманахах 900-х и 910-х годов выступали
критики, исходившие из реформистского, «обезвреженного» понимания клас­
совости искусства. К их числу относятся В. П. Кранихфельд, В. Л. ЛьвовРогачевский, М. П. Неведомский, Л. Н. Войтоловский. В отдельных слу­
чаях со статьями по литературным вопросам выступали также политические
«лидеры» меньшевизма: À. Потресов, Н. Иорданский, Л. Мартов и др.
Ревизионизм в политике, характеризовавший все этапы существования
меньшевизма, неизбежно приводил к ревизионизму и в эстетике. Если
в политике меньшевики выбрасывали из учения Маркса учение о диктатуре
пролетариата, то в области эстетики подвергалась пересмотру в такой же
мере основополагающая ленинская теория партийности литературы, кото­
рую меньшевистская критика всячески пыталась нейтрализовать. Отсюда
эклектический, беззубо-примиренческий характер этой критики, фактически
оказывавшейся на поводу у буржуазного литературоведения. Неизбежность
отступления меньшевистской критики на позиции буржуазного либерализма
неоднократно подчеркивал В. И. Ленин: «Взгляды господ Неведомских и
Горнов, которые возбуждают такое отвращение, когда эти взгляды пре­
подносят якобы-социал-демократы, — являются, несомненно, высокотипич­
ными и естественными взглядами широких кругов нашей буржуазной интел­
лигенции, либеральничающего „общества“, фрондирующих чиновников
и т. п.».1
Декларируя принцип классовой природы искусства, критики мень­
шевистского лагеря применяли его только для определения социальной
почвы, на крторой вырастают те или иные явления искусства. Большинство
их историко-литературных суждений и критических оценок ограничивается
установлением так называемого «социологического эквивалента». Проблема
социальной направленности произведения, его значения как идеологиче­
ского оружия в классовой борьбе современного ему общества даже не
поднималась; это и приводило к типичному для меньшевистской критики
объективизму. Сам по себе «социологический эквивалент» определялся
механистически, на основании показателей, взятых вне связи с конкретно­
исторической обстановкой.
Объективизм и статичность в понимании классовой природы искусства
сочетаются в литературной методологии меньшевизма с эклектической бес­
принципностью. Теоретически признавая классовую обусловленность идеоВ. И. Ленин, Сочинения, т. 13, стр. 51—52.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

197

логии, критики-меньшевики на деле постоянно отступают от этого руко­
водящего положения марксизма, смыкаясь в своих расплывчатых социо­
логических представлениях с буржуазным литературоведением. Таким
отступлением на либеральные позиции являлось проходящее красной
нитью через работы крупнейших представителей меньшевистского лагеря
признание интеллигенции надклассовой общественной группой, которой при­
надлежит исключительная, ведущая роль в процессе общественного развития.
В соответствии с утверждением внеклассовой природы интеллигенции и
вопреки марксистскому пониманию классовой обусловленности художествен­
ного творчества многие писатели прошлого и настоящего изображались
певцами единой и вечной, взыскующей правды русской интеллигенции.
Львов-Рогачевский зачислил в ряды певцов интеллигенции и Горького,
Неведомский — всех представителей русской революционно-демократиче­
ской критики. Меньшевики, скатившиеся к роли прислужников буржуазии,
в полном согласии с авторами кадетского сборника «Вехи», объявляют
Белинского типичнейшим русским интеллигентом, представителем траги­
чески одинокой горсточки идеалистов, не чувствовавшей под ногами опре­
деленной социальной почвы (М. Неведомский). Тот же Неведомский высту­
пил против публицистической критики Чернышевского и Добролюбова,
якобы использовавшей художественные произведения лишь как материал
для публицистики. Критик противопоставил «поколению Добролюбовых
и Писаревых» дворянский либерализм 40-х годов как гораздо более близ­
кий современности. Ренегатский смысл подобного «истолкования» и типич­
ность его для меньшевизма разоблачил В. И. Ленин, писавший в разгар
борьбы с меньшевистским ликвидаторством: «... ту же песенку поют... и
Неведомские с их новым „пересмотром“ идей Добролюбова задом наперед,
от демократизма к либерализму.. .»J
Лакейская роль меньшевизма по отношению к буржуазной идеологии
нашла в писаниях критиков этой группы непосредственное выражение. Как
в области политики, так и в области культуры буржуазия провозглашалась
основной движущей силой. А. Потресов доказывал, что культура создается
только господствующими классами, а в условиях капиталистического
строя тем более все возможности творчества сосредоточены на «полюсе
богатства». Кранихфельд полемизировал с Горьким, назвавшим в статье
«Разрушение личности» (1909) народ основным создателем всей материаль­
ной и духовной культуры. Кранихфельд доказывал, что Горький «вопреки
марксизму» не желает признавать «исторические заслуги класса буржуа­
зии» и совершенно напрасно убеждает писателей «в гнилостности буржуаз­
ного строя и в близкой гибели буржуазии», так как создание развитого
капиталистического строя в России — еще дело будущего.12
Меньшевистская критика целиком принимала политический идеал рус­
ской буржуазии: раболепное преклонение перед западным буржуазным
парламентаризмом, противопоставление русской «отсталости и некультур­
ности недосягаемым образцам европейской культуры». М. Неведомский
считает основным направлением всей русской жизни, от 80-х до 900-х го­
дов, путь от «сентиментального самобытничества» до приобщения к «духу
европейской культуры».
Исходя из того же низкопоклонства перед буржуазной культурой
Запада, Львов-Рогачевский3 прославлял «полное торжество» свободного
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 4.
2 В. П. Кранихфельд. В мире идей и образов, т. III. Пгр., 1917.
3 В. Львов-Рогачевский. Печать и цензура. М., 1906.

198

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

слова в Западной Европе, забывая о классовой сущности этого «свобод­
ного слова», о продажности европейской печати.
Смыкаясь в своем понимании хода исторического и культурного раз­
вития России с либеральной буржуазией, меньшевистская критика не могла
проявить подлинно критического отношения к буржуазной науке о литера­
туре. Сплошь и рядом меньшевистская критика слепо принимала идеали­
стические концепции буржуазного литературоведения, окончательно превра­
щаясь в эклектическую мешанину «марксистскообразных» фраз и компара­
тивистских или психологических выводов.
Выдвинутый В. И. Лениным в эпоху революции 1905 года большевист­
ский принцип партийности литературы был одинаково неприемлем и для
буржуазной, и для меньшевистской критики. Меньшевики вступили
в борьбу с подлинно марксистской теорией партийности литературы, оппор­
тунистически искажая учение о классовом характере литературных явлений,
и сплошь и рядом оказывались защитниками «чистого искусства», столь
активно проповедывавшегося в то время идеологами буржуазии, начиная
от лидера кадетов Струве и кончая символистами. В качестве глашатаев
освобождения искусства от «стеснительных оков» политики и морали
выступают почти все видные критики меньшевистского лагеря. Так,
Львов-Рогачевский высоко ставит творчество Бунина как образец далекого
от современности и именно поэтому внутренне свободного искусства.
С точки зрения «чистого искусства» Кранихфельд («В мире идей и обра­
зов») заявляет, что чем меньше гражданского чувства проявлялось в на­
строениях Некрасова, тем лучше поэт овладевал формой стиха, что Успен­
ский принес свой громадный художественный талант в жертву публици­
стике, это его и погубило, и т. д.
Особенно настойчиво и прямолинейно, отказываясь даже от марксист­
ской терминологии, за которую еще цепляются его более «стыдливые»
соратники, отстаивает теорию «чистого искусства» Неведомский.
Принимая эстетические основы теории «чистого искусства», меньше­
вистская критика, естественно, не могла вести серьезной и последователь­
ной борьбы с упадочническими реакционными течениями современной лите­
ратуры. Линия меньшевистских выступлений по поводу успехов декадент­
ства и символизма отличается тем же примиренчеством, той же политиче­
ской и эстетической бесхребетностью, что и вся их литературная программа.
Представители критики меньшевистского лагеря как будто и выступают про­
тив декаданса, особенно в эпоху реакции, когда его идейно-художественный
маразм определился с полной отчетливостью, но эти выступления касаются
только отдельных, наиболее резких крайностей и наиболее очевидных реак­
ционных элементов программы декадентства.
Соглашательская настроенность по отношению к буржуазии, боязнь
революции приводили меньшевистскую критику в конце концов к апологии
реакционного буржуазного искусства, не только к признанию, но и к непо­
мерному преувеличению роли символистов в современной литературе.
Неведомский считал наиболее серьезными и глубокими художниками совре­
менности символистов. К нему присоединялся Львов-Рогачевский, неодно­
кратно указывавший на историко-литературное значение «декадентства как
школы», на заслуги символистов в области техники стиха, на глубокое
влияние их на реалистов.1 В. Кранихфельд прямо договаривается до при­
знания за символистами прогрессивной общественной роли. Так «герои
1 В. Львов-Рогачевский. Из жизни литературы. — «Современник», 1914,
№ 2, стр. 104.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

199

„оговорочки*», по определению В. И. Ленина,1 и здесь продемонстрировали
свою полную солидарность с либеральной буржуазией и полный отказ от
марксизма.
Не менее характерно для их позиций отношение к величайшему писа­
телю русского пролетариата, зачинателю социалистического реализма —
Горькому. Меньшевистская критика не могла и не хотела увидеть в твор­
честве Горького выражение идеологии рабочего класса и объявляла писа­
теля то певцом мещанства (Р. Григорьев), то внутренне раздвоенным
«интеллигентом из народа» (Львов-Рогачевский). Вслед за эпигонами
Веселовского и Пыпина меныпевиствующие критики доказывали идейно­
художественную близость Горького к декадентам, искажая революционное
содержание горьковской романтики (Кранихфельд, Неведомский). Вслед
за «рыцарями» «чистого искусства» из стана символистов и импрессиони­
стов критика обрушилась на «тенденциозность» Горького и, когда писа­
тель связал свой путь с партией большевиков, употребила все усилия,
чтобы оторвать его от Ленина, от партии, помешать изображению борьбы
рабочего класса. Ликвидатор Потресов заявил, что самые неудачные стра­
ницы в творчестве Горького — те, которые посвящены пролетариату.
О «губительном» влиянии Горького-публициста на Горького-художника
писал Львов-Рогачевский.2 Ему вторил Неведомский, писавший о превраще­
нии Горького из талантливого импровизатора в проповедника.3 Всячески
снижая значение Горького, меньшевистская критика пыталась сделать цен­
тральной фигурой современной литературы Леонида Андреева, которому
приписывала исключительную философскую глубину и не менее исключи­
тельную отзывчивость на «подлинные духовные искания общества». Неве­
домский ухитрился «обелить» даже столь явно реакционные вещи
Андреева, как «Тьма» и «Иуда», увидав в них смелое разоблачение бур­
жуазного «морализма».4 С другой стороны, Горькому противопоставляли
меньшевиствующего «рабочего самородка» А. Бибика, никогда не подни­
мавшегося выше эпигонского натурализма. Бибик якобы, действительно,
не в пример Горькому, досконально знает быт рабочего класса и его
настроения. Зачеркивая новаторство Горького, восхваляя буржуазно-дво­
рянское декадентское искусство, меньшевистская критика исказила подлин­
ную картину расстановки литературных сил в предоктябрьский период. Не
менее искаженной оказалась в меньшевистском представлении и перспек­
тива развития русской литературы. Политическая платформа ликвидаторов,
призывавших к мирному сотрудничеству с буржуазией, пытавшихся поли­
тически разоружить пролетариат, оставив его без своей, закаленной в боях,
руководящей партии, непосредственно выразилась во взглядах меньше­
вистской критики на судьбы русской литературы. В развернутой форме
эги взгляды были высказаны на страницах органа меньшевиков-ликвида ­
торов «Наша заря» в 1913—1914 годах.
Вопрос о путях развития русской литературы в это время был чрез­
вычайно актуален. Идейно-художественное разложение буржуазной лите­
ратуры выступило со всей очевидностью. Вокруг вернувшегося в Россию
Горького, вокруг большевистских газет «Звезда» и «Правда» собирались
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 338.
2 В. Львов-Рогачевский. Снова накануне. М., 1913, стр. 175. См. также:
В. Львов-Рогачевский. Максим Горький. Сб. «На рубеже», СПб., 1909,
стр. 167.
3 М. Неведомский. О современном художестве. — «Мир божий», 1904, № 10,
СТр. 137—138.
4 М. Неведомский. Об искусстве наших дней и искусстве будущего. —
«Современный мир», 1909, № 3, стр. 180—183.

200

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

молодые силы пролетарской литературы, объединялись демократически
настроенные писатели. Большевистская печать возглавляла новый подъем
революционных настроений трудящихся. Группа меньшевиков-ликвидато­
ров, давно потерявшая связь с массами, исходила из характерного для
реформистов — прислужников империалистической буржуазии — представле­
ния о долговечности и непоколебимости капиталистического строя. Переход
к социализму рисовался им в очень отдаленной перспективе. « Социалисти­
ческий строй придет не завтра, не послезавтра, нас отделяет от него гро­
мадное пространство во времени», — писала «Наша заря» в 1913 году
(№ 10—11), за четыре года до Октябрьской революции. Идеализация
капитализма переносилась меньшевиками и в область культуры. Потресов,
вопреки суждениям Маркса и Энгельса о капиталистической формации как
враждебной для художественного творчества, слагал дифирамбы буржуаз­
ной цивилизации, создавшей культуру «такой мощности и такой. . . силы,
каких никогда не бывало ни в одну из предшествующих цивилизаций».1
Преувеличение достоинств буржуазной культуры закономерно сочета­
лось у критиков-ликвидаторов с умалением политических и культурных
сил пролетариата. Тот же Потресов клеветал на русский пролетариат, при­
писывая ему мещанские вкусы в искусстве и литературе, утилитарность
мышления, результатом которой будто бы явилась неспособность рабочего
класса создать свои произведения искусства. И. Кубиков категорически
заявлял, что все попытки рабочего творчества настоящего времени беспо­
мощны. При этом с характерной для оппортунизма «оглядкой на Европу»
в качестве решающего аргумента выдвигался «огромный опыт» немецкой
социал-демократии, где при наличии широкого культурно-просветительного
движения рабочие не создали своего искусства.
Проблема пролетарского искусства ставилась ликвидаторами на основе
свойственного меньшевикам механистического и объективистского представ­
ления о социальной природе искусства. Пролетарское искусство мыслилось
не как искусство,, активно борющееся за воплощение в жизнь идей проле­
тариата, а как некое пассивное отражательство, восприятие мира «проле­
тарским нутром». Отсюда провозглашение невозможности для выходцев
из других классов принять участие в деле строительства пролетарской
культуры, смыкавшееся с «теориями» эмпириомониста Богданова. Впослед­
ствии это нашло свое практическое отражение в деятельности выпестован­
ного Богдановым Пролеткульта, с его лабораторными экспериментами по
выращиванию оранжерейной псевдопролетарской культуры. Вульгаризатор­
скую сущность теорий пролеткультовцев, связанных несомненной преем­
ственностью с
теориями
меньшевизма,
окончательно
разоблачил
И. В. Сталин в своей работе «Марксизм и вопросы языкознания».
Столь же механистически и антимарксистски решалась и проблема
культурного наследия, целиком объявлявшегося достоянием буржуазии,
вредным для пролетариата. Могучая сила русского классического искус­
ства рассматривалась ликвидаторами как фактор, тормозящий создание
пролетарской культуры, что опять-таки перекликается с последующей
практикой Пролеткульта, сурово осужденной партией и Лениным
в 1920 году.
Не случайно усердие меньшевиков в политике и литературе оценила
либерально-буржуазная общественность. Пресловутая «Русская мысль»
метала громы и молнии по адресу революционной социал-демократии, но
делала реверансы по адресу меньшевиков. Ренегат-веховец Изгоев называл
1 «Наша заря», 1913, № 6, стр. 71.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

201

меньшевиков «культурными», в отличие от явно «невоспитанных» и невы­
носимых для буржуазии большевиков. Журнальный обозреватель «Рус­
ской мысли» Ф. Арнольд весьма одобрял рассуждения Неведомского
о «свободном искусстве». «Сам» Струве сочувственно отозвался о книге
Потресова «Этюды о русской интеллигенции». Эти оценки — немаловаж­
ная деталь для понимания истинной сущности оппортунистического тече­
ния, пытавшегося действовать в литературе 90—900-х годов под флагом
марксистской критики, а на деле смыкавшегося с реакционной буржуазной
идеологией.

5
Русская буржуазная литературная критика эпохи империализма пред­
ставляла собой, таким образом, картину довольно пеструю и причудливую
на первый взгляд. В ней существовал целый ряд течений, связанных с раз­
личными взглядами на литературное творчество, обновлялись старые
народнические концепции, создавались новые историко-литературные
методы и школы. Но расхождения между отдельными группами буржуаз­
ных критиков не имели принципиального характера. Споры между сторон­
никами психологической и имманентной, сравнительно-исторической и мень­
шевистской критики являлись лишь различными оттенками программы,
единой в своих реакционных выводах и предпосылках. Подобные оттенки
легко стирались, когда дело шло о борьбе против общих врагов, о завое­
вании общих литературных позиций.
Под внешней пестротой оттенков критической мысли и ее беспринцип­
ностью можно и нужно увидеть единство основного направления, опреде­
лявшегося конкретной социально-исторической обстановкой. Народник Вен­
геров умиляется «Вехами», «марксист» Неведомский слагает гимны «Иуди­
ной беллетристике», кадет Струве братски лобызает ликвидаторов, —
все эти характерные факты литературной жизни эпохи одинаково свиде­
тельствуют об усилении реакционных, антидемократических настроений
буржуазной интеллигенции. Политический смысл процесса объединения
разных групп и течений либеральной буржуазии, особенно отчетливо
наметившегося после 1905 года, вскрывает В. И. Ленин: «. . . преобладаю­
щей чертой политической литературы стало уныние, покаяние, ренегатство.
Начиная с г. Струве, продолжая „Товарищем“, кончая рядом писателей,
примыкающих к с.-д. — мы видим отречение от революции, ее традиций, ее
приемов борьбы, стремление приладиться так или иначе поправее».1
Процесс «поправения», о котором говорит В. И. Ленин, объединил
различные течения буржуазной критики на платформе борьбы с марксиз­
мом в литературоведении и социалистическим реализмом в творчестве,
защиты «надклассового» искусства в теории и декадентства в практике. Все
эти течения, каждое на свой лад, проводили ревизию наследства револю­
ционных демократов, выдвигали на первый план в истории русской лите­
ратуры поэтов «чистого искусства», искажали значение творчества вели­
кого новатора — Горького. Внутреннее единство буржуазной критики обна­
ружилось и в том, как она реагировала на важнейшие выступления мар­
ксистов в области литературы.
Появившиеся в период революционного подъема на страницах «Новой
жизни» статья В. И. Ленина «Партийная организация и партийная лите­
ратура» и статьи Горького «Заметки о мещанстве» были встречены злоб­
В. И. Ленин, Сочинения, т. 13, стр. 47.

202

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

ными выпадами и в символистском, и в кадетском, и в меньшевистском
стане. Брюсов возражал Ленину с позиций «чистого эстетизма» в «Весах»,
Д. Философов, Н. Бердяев, Д. Мережковский в «Полярной звезде» злобно
шипели об «унижении литературы». На страницах той же кадетской
«Полярной звезды» был открыт поход против автора «Заметок о мещан­
стве». К истерическому крику Н. Бердяева и Д. Мережковского о «противокультурности» Горького присоединился жрец «чистой науки» Овсянико*
Куликовский. С тех же позиций защитника «русской культуры» от Горь­
кого позднее выступил и меныпевиствующий Львов-Рогачевский.
Не менее наглядно обнажилась истинная сущность всех оттенков бур­
жуазной критики эпохи империализма в связи с выдающимися литератур­
ными событиями, какими были столетие со дня рождения Пушкина
(1899), пятидесятилетие со дня смерти и столетие со дня рождения Гоголя
(1902, 1909), восьмидесятилетие Толстого (1908) и его кончина (1910).
В связи с юбилеями крупнейших представителей русского критического
реализма вставал вопрос об особенностях творческого метода и политиче­
ского миросозерцания писателей. В попытках разрешить эти вопросы весьма
характерно проявлялось полное умственное оскудение всех разновидностей
буржуазного либерализма в критике. Уже пушкинские дни 1899 года, при
исключительной внешней помпезности и размахе, показали стремление пре­
вратить Пушкина либо в аристократа духа, далекого от жизни эстета (сим­
волисты, импрессионисты и народническая критика), либо в благонамерен­
ного либерала, юношеские «резкости» которого были лишь временным увле­
чением (либерально-академическая критика). Отсутствие подлинно истори­
ческого подхода к творчеству Пушкина выразилось и в крайней расплыв­
чатости характеристики поэта («певец гуманной красоты» — П. Ф. Якубович-Мельшин; «подвижником мысли, неустанно искавшей путей к свету и
истине» называет его Е. Ляцкий),1 и в попытках ограничиться преимуще­
ственно анализом психологии творчества Пушкина (Горнфельд, ОвсяникоКуликовский).2 Одним из немногих исключений оказалась работа Е. Со­
ловьева-Андреевича, пытавшегося поставить вопрос о значении Пушкина
для потомства на конкретно-историческую почву.3
Еще отчетливее выступили ревизионистские устремления буржуазной
критики по отношению к Гоголю, писателю-сатирику, в творчестве которого
критический реализм приобрел яркое обличительное направление. Уже
в работах 1902 года критики буржуазного лагеря пытались замолчать
социально-обличительное направление творчества Гоголя, сосредоточив
основное внимание на последнем этапе жизни писателя, который тракто­
вался в плане личной психологической драмы (Котляревский связывает
ее с национальностью Гоголя, Каллаш объясняет наследственностью, Овся­
нико-Куликовский— особенностями его творческой работы). С другой сто­
роны, намечается либеральная линия приглаживания Гоголя, реабилита­
ции его реакционных воззрений, затушевывания политического характера
столкновения между Гоголем и Белинским. Все это наиболее ярко вырази­
лось у Венгерова. Тенденции «поправения» особенно пышно расцвели
в юбилейные гоголевские дни 1909 года, в обстановке политической реак­
ции и уже явного и откровенного ренегатства буржуазной интеллигенции.
1 См.: «СбЬрник журнала „Русское богатство“», СПб., 1899, отд. II, стр. 40, 112.
2 См. статью Горнфельда «Муки слова» в том же сборнике или в книге Горнфельда: Пути творчества. Пгр., 1922; статью Овсянико-Куликовского «Пушкин как
художественный гений» («Жизнь», 1899, № 5, стр. 6—42).
3 Евг. Соловьев. А. С. Пушкин в потомстве. — «Жизнь», 1899, № 5,
стр. 45—107.

БУРЖУАЗНАЯ КРИТИКА

203

Вожди контрреволюционной кадетской печати ухватились за реакционные
элементы воззрений Гоголя и превратили его, по своему образу и подобию,
в проповедника пагубности всех «внешних преобразований» (читай: револю­
ции!) при отсутствии внутреннего самоусовершенствования и культуры
личности.1
Психологическая и эстетствующая критика выступила против сатири­
ческой струи критического реализма, провозгласив Гоголя вовсе не реали­
стом. Еще Овсянико-Куликовский в своей работе о Гоголе 1902—1903 го­
дов характеризовал его как «художника-экспериментатора», в произведе­
ниях которого «мы имеем не широкую и разностороннюю картину жизни,
а нарочитый подбор известных черт»,2 т. е. вывел творческий метод Гоголя
за пределы реализма. По этому пути направилась впоследствии буржуаз­
ная критика. Закономерным завершением этой линии, вершиной критиче­
ского ренегатства явилась статья «веховца» Гершензона, прямо реабилити­
рующая «Переписку с друзьями», противопоставляющая «типично-радикальную», «узкую и устаревшую» точку зрения Белинского, его «грубые
заблуждения», «глубокой истине» об индивидуальном духе, впервые выска­
занной в России Гоголем, художником-психологом, а вовсе не сатириком
общественной жизни.3
Наиболее слабые, наиболее реакционные стороны восхваляла буржуаз­
ная критика и в творчестве Толстого. Со свойственным ей антиисториз­
мом она изолировала могучую фигуру Толстого от социальной действи­
тельности. Замазывая «вопиющие»,, по словам В. И. Ленина, противоречия
в творчестве и миросозерцании художника с помощью громких и лицемер­
ных фраз, она пыталась превратить Толстого в учителя жизни, в символ
неких общечеловеческих моральных и эстетических ценностей, использо­
вать авторитет Толстого для борьбы против марксизма и революционного
движения. «Мораль, основанная на жалости, на сострадании, не ищет
догмы и не нуждается в санкции, — писал о мировоззрении Толстого
Овсянико-Куликовский. — Один из новых и высших продуктов нравствен­
ной эволюции человечества, она, повидимому, имеет все шансы стать
моралью будущего. Она призвана смягчать резкие формы социальной
борьбы. Она содействует установлению взаимного понимания и сочувствия
между народами, расами, классами, партиями».4 Струве в связи с 80-летием
Толстого заявлял, что проповедь Толстого о «„внутренней“ реформе» чело­
вечества более плодотворна и научна, чем «противоположное» «„позитив­
ное“ воззрение» (читай: революционный марксизм).5 Маневры либералов
изобличил В. И. Ленин в своих выступлениях. Он писал: «Это — ложь,
которую сознательно распространяют либералы, желающие использовать
противореволюционную сторону учения Толстого. Эту ложь о Толстом,
как „учителе жизни“, повторяют за либералами и некоторые бывшие
социал-демократы».6 В. Кранихфельд объявил Толстого «неутомимым иска­
телем правды», М. Неведомский — воплощением «общечеловеческого начала
совести», В. Базаров — «совестью русской интеллигенции». В статье «Герои
1 См. речи С. А. Муромцева и Е. Н. Трубецкого в сборнике «Гоголевские дни
в Москве» (М., 1910).
2 Д. Н. Овсянико-Куликовский. Гоголь. Изд. 2-е, СПб., 1907, стр. 46.
3М. Гершензон. Завещание Гоголя. — «Русская мысль», 1909, № 5,
стр. 159—177.
4 Д. Н. Овс янико-Куликовский. Л. Н. Толстой как художник. Изд. 2-е,
СПб., 1905, стр. 273.
6 П. Струве. Лев Толстой. — «Русская мысль», 1908, № 8, стр. 229.
6 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 324.

204

ЖУРНАЛИСТИКА И КРИТИКА ЭПОХИ

„оговорочки“» 1 В. И. Ленин вскрыл подлинный ренегатский смысл идеа­
лизации Толстого меньшевиками, выступившими в обычной для них роли
подпевал либерализма.
Так, и в полемике с марксистской критикой, и в оценке литературной
современности, и в фальсификации литературного наследства обнажалась
классовая сущность русской буржуазной критики эпохи империализма.
Во всех своих течениях и оттенках буржуазная критика этого периода шла по
пути все более усиливавшегося эстетического оскудения и вырождения,
отражая характерное для эпохи империализма загнивание буржуазной
культуры. Страх перед надвигающейся пролетарской революцией, перед ее
могучим идеологическим оружием — философией марксизма заставлял
буржуазную критику забыть о частных разногласиях и объединиться
в защите теории внепартийного искусства и надклассовой интеллигенции.
Подлинная общественная роль этих теорий раскрывается в свете марксист­
ского учения о служебной роли надстройки, об активной защите ею своего
базиса. Являясь неотъемлемой частью идеологической надстройки капитали­
стического базиса, буржуазная критика 90—900-х годов активно боролась
за его сохранение и всячески стремилась затормозить, остановить угрожав­
шее ему революционно-освободительное движение народных масс.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 338—343.

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

ГЛАВА I

Начальный период жизни Горького
(1868 — 1892)
лексей Максимович Пешков
(Максим Горький) родился
16/28 марта 1868 года в Нижнем Новгороде. Его отец Максим
Савватиевич Пешков был столяром мастерских Волжского паро­
ходства, а мать Варвара Васильевна — дочерью мелкого ремесленника-красилыцика Василия Васильевича Каширина. М. С. Пешков был
человеком способным и хорошо грамотным; через четыре года после же­
нитьбы он получает должность управляющего пароходной конторой Волж­
ского пароходства в Астрахани. Но в этом городе Пешковы прожили
недолго. В июле 1871 года Максим Савватиевич умирает от холеры, и
вдова с маленьким сыном возвращается на родину, в Нижний, в дом Ка­
ширина.
Здесь началась для мальчика новая жизнь. Грубое озорство, истяза­
ния, издевательства над слабыми, бессмысленная, пьяная жестокость,—та­
кие черты носил быт мещанства того времени. Эти нравы царили и в семей­
стве Каширина, хозяина красильного предприятия, в котором работали и
два его взрослых сына. В домостроевском быту и в дикой борьбе собствен­
ников попадало нередко и ему, сыну нелюбимого в доме Кашириных Ма­
ксима Пешкова, но он не покорялся этому быту, и, как мог, сопротив­
лялся ему.
Только одно лицо в семье Каширина выделялось как светлое явление
на общем мрачном фоне. Это была бабушка Горького, Акулина Ивановна
Каширина, эпический, незабываемый образ которой он дал в своей авто­
биографической повести «Детство».
А. И. Каширина в молодости была балахнинской кружевницей; кру­
жевницы эти славились в равной мере и своим ремеслом, и своими
песнями. Память ее удерживала огромное количество стихов, и мальчик
любил слушать ее песни, сказки и были. Бабушка сроднила его с истоками
народного творчества, его поэтическими образами и глубокими мыслями.
Горький вспоминал: «... я был наполнен стихами бабушки, как улей
медом; кажется, я и думал в формах ее стихов» (XIII, 266).1
Мать не имела большого влияния на жизнь сына. Она подолгу ухо­
дила из семьи Кашириных, оставляя его на попечении деда. Горький

А

1 Здесь и в дальнейшем тексты из художественных произведений писателя цити­
руются по изданию: М. Горький, Собрание сочинений, тт. 1—27, Гослитиздат, М.,
1949—1952. Римскими цифрами обозначен том, арабскими — страницы. Случаи цити­
рования по другим изданиям оговариваются особо.

208

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

обучался у него церковно-славянской грамоте по Псалтырю и Часослову.
Дед был доволен успехами внука, находя, что «память у него — камен­
ная, коли что высечено на ней, так уж крепко!». Однако и мать прило­
жила руку к его обучению: купила «Родное слово», и по этой книге Горь­
кий «одолел в несколько дней премудрость чтения гражданской печати».
Но мать стала требовать, чтобы он все больше заучивал стихов на память,
и с этого начались их взаимные огорчения. «. . . память моя все хуже вос­
принимала эти ровные строки, и все более росло, все злее становилось
непобедимое желание переиначить, исказить стихи, подобрать к ним дру­
гие слова. . . — ненужные слова являлись целыми роями и быстро спу­
тывали обязательное, книжное» (XIII, 134).
Так проявлялось в этой «борьбе» с книжными стихами первое сло­
весное творчество Горького. Но словесность не книжную, народную, ту,
что он слышал от бабушки, Горький запоминал легко и в очень большом
объеме. Когда в 1878 году нижегородский епископ Хрисанф приехал на
урок в Слободско-Кунавинское начальное училище, он с удивлением отме­
тил ученика Пешкова Алексея, который мог на память читать народные
сказания и былины.
Слободско-Кунавинское училище, в котором учился Горький в тече­
ние зимы 1877/1878 года, было типичной для того времени «приходской»
школой для городской бедноты, последним, низшим звеном в сословной
образовательной системе буржуазно-дворянской России. Но и эта, первая
для Горького ступень обламывалась. Дед Горького, когда-то зажиточный
красильщик, разорился к тому времени окончательно. По окончании года
учения Горький получил в награду Евангелие, басни Крылова в пере­
плете, книжку без переплета с «непонятным» названием «Фата-Моргана»
и похвальный лист «за отличные успехи в науках».
На этом Горький и расстался с училищем, «курса в оном по бедности
не окончил», как значилось в документах о нем. Дед ему заявил:
«. . . ты — не медаль, на шее у меня — не место тебе, а иди-ка ты
в люди» (XIII, 202). Так и случилось, что он с детства пошел в длинный
путь бездомной жизни, жестокой эксплуатации, тяжелого физического
труда и скитаний.
Сперва его отдают в «мальчики» при магазине обуви купца Порхунова, потом учеником к чертежнику Сергееву. Ремеслу чертежника его,
однако, не учили, и вместо того он исполнял обязанности горничной,
судомойки и мальчика на посылках у двух сварливых баб-хозяек. Он жил
«в тумане отупляющей тоски», «застывшее однообразие речей, понятий,
событий вызывало только тяжкую и злую скуку» (XIII, 316, 319). Ему
хотелось убежать из дому, и, дождавшись весны, он убежал и стал жить
на набережной Волги, питаясь около крючников и ночуя с ними на при­
станях. Там же он нашел себе новое место — «младшего посудника» на
пароходе, делавшем рейсы между Нижним и Пермью. На его обязан­
ности лежало: мыть посуду, чистить ножи и вилки с шести часов утра
до полуночи.
Однако здесь Горькому посчастливилось: его непосредственный
начальник, пароходный повар, стал его «первым учителем».
Горький не раз указывал на ту благотворную роль, которую сыграл
в его жизни повар парохода «Доброго», гвардии отставной унтер-офицер
Михаил Акимович Смурый. Он возил с собой сундук, полный разнооб­
разных книг. Страстный любитель книги, Смурый, однако, плохо разби­
рался в ней. В его сундуке преобладали книги XVIII века, «уже никому
ненужные, устарелые, книги, которые подсовывали малограмотному

НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД ЖИЗНИ ГОРЬКОГО (1868-1892)

209

читателю жуликоватые буки­
нисты»,— по замечанию В. А.
Десницкого. 1
Все это без особого выбора
Смурый заставлял Горького чи­
тать ему вслух. И столь беско­
рыстна была его воодушевлен­
ная приверженность к книге,
что он и у Горького возбудил
сильнейший интерес к чтению,
заставил его «убедиться в вели­
ком значении книги и полюбить
ее».2 Среди книг Смурого попа­
дались и произведения класси­
ческой литературы. Так, потря­
сающее впечатление на чтеца и
слушателя произвела повесть
Гоголя «Тарас Бульба».
Страсть к чтению с тех пор
не оставляла Горького. Вернув­
шись на службу к Сергееву, он
стал читать все, что попадалось
под руку. Эта страсть принесла
ему и небывалые наслаждения,
и много тяжких обид. В доме
Сергеева чтение преследовалось
как вредное занятие. С боль­
М. Горький. Фотография. 1886 г.
шим риском доставая книги,
Горький забирался на чердак, в сарай, пытался читать ночью при свете
луны или самодельного светильника — свечи были для него недоступной
роскошью.
Что же читал Горький? В ту пору общественные библиотеки были
завалены особой литературой, имевшей огромный успех: то были «аван­
тюрные» романы преимущественно французских писателей, ведущих свое
начало от романов Дюма. Естественно, что когда Горький-подросток
дорвался до книги, то первой же книгой, полученной им из общественной
библиотеки Нижнего, был один из романов этой литературы—«Трагедии
Парижа» Ксавье де Монтепена.
Романы такого рода пленили мальчика несходством изображенной
там жизни с жизнью окружавшей его среды. Он вспоминал: «Горшки,
самовары, морковь, курицы, блины, обедни, именины, похороны, сытость
до ушей и выпивка до свинства, до рвоты, — вот что было содержанием
жизни людей, среди которых я начал жить» (XXIV, 479). А романы, пле­
нившие Горького неукротимой энергией своих героев, превратностью их су­
деб и стремительным движением событий, показывали иную жизнь, жизнь
больших желаний и чувств. Разумеется, эти «герои» были надуманы и «по­
двиги» совершали фантастические. Но эти романы говорили впечатлитель­
ному мальчику, задыхавшемуся в атмосфере «свинцовых мерзостей» жизни,
о каких-то других людях, сильных и смелых. И Горький вспоминал впо­
следствии:
1 В. Десницкий. М. Горький. Гослитиздат, М., 1935, стр. 215.
2 Русская литература XX века, т. I. М., «Мир», 1914, стр. 191.
14

Ист. русск. лит., X

210

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

«Рокамболь учил меня быть стойким, не поддаваться силе обстоя­
тельств, герои Дюма внушали желание отдать себя какому-то важному,
великому делу», «И, мальчишка, задерганный дурацкой работой, обижае­
мый дурацкой руганью, я давал сам себе торжественные обещания помочь
людям, честно послужить им, когда вырасту» (XIII,, 378; XIV, 235).
Горький-писатель сложился как великий продолжатель лучших тра­
диций русской классической литературы, литературы Пушкина и Лермон­
това, Гоголя и Некрасова, Щедрина и Л. Толстого. По условиям же
жизни и быта, в отрочестве своем, он был поглощен чтением обильной
литературы, качество которой было часто весьма невысоким. Но в силу
своей пытливости и богатого воображения он извлекал пользу и от чте­
ния «авантюрных» романов полуремесленного типа и иллюстрированных
журналов для «семейного» чтения.
Впрочем, техника построения «авантюрных» романов скоро стала
ясна Горькому.
«Бывало, уже с первых страниц (романа, — Ред-) начинаешь дога­
дываться, кто победит, кто будет побежден, и как только станет ясен узел
событий, стараешься развязать его силою своей фантазии». Это однооб­
разие романов с выдуманными героями и выдуманными злодеями «стано­
вилось не только скучным, но и возбуждало смутные подозрения»
(XIII, 340).
Горькому было тринадцать лет, когда он находился в таком состоя­
нии читательского кризиса и когда ему в груде низкопробного чтива попа­
лись книги Бальзака, произведшие на него «впечатление чуда». Здесь «не
было злодеев, не было добряков, были просто люди, чудесно живые»
(XIII, 342), — это поразило его художественной правдой. Столь же
сильное впечатление Горький испытал при знакомстве с произведениями
Флобера и Стендаля.
Но неизмеримо большее влияние оказали на него чудесные впечатле­
ния от русской классической литературы. Вот в руках у него поэмы Пуш­
кина. «Я прочитал их все сразу, охваченный тем жадным чувством, кото­
рое испытываешь, попадая в невиданное красивое место, — всегда стре­
мишься обежать его сразу» (XIII, 348—349). Пушкин вернул его к зна­
комым ему с детства истокам народного творчества. «Пролог к „Руслану*1
напоминал мне лучшие сказки бабушки, чудесно сжав их в одну.. . Пол­
нозвучные строки стихов запоминались удивительно легко, украшая
празднично все, о чем говорили они... стихи звучали, как благовест новой
жизни» (XIII, 349).
Ряд других прочитанных им книг русских классиков укрепил его уве­
ренность: «...я не один на земле и — не пропаду!» (XIII, 358).
Однако и очень пылкой должна была быть эта надежда «не пропасть»,,
чтобы молодой Горький мог противостоять окружавшему его враждебному
миру.
«Скука, холодная и нудная, дышит отовсюду. . . Она имеет свой
запах — тяжелый и тупой запах пота, жира, конопляного масла, подовых
пирогов и дыма; этот запах жмет голову, как теплая, тесная шапка, и,
просачиваясь в грудь, вызывает странное опьянение, темное желание
закрыть глаза, отчаянно заорать, и бежать куда-то, и удариться голо­
вой с разбега о первую стену» (XIII, 393).
Такую тяжелую память оставил у Горького нижегородский Гостиный
двор, где, после трехлетней жизни у Сергеева, он служил продавцом
в иконной лавке купца Салабанова. Немногим лучше было и в иконопис­
ной мастерской того же хозяина, — Горький работал там вечерами. Однако*

НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД ЖИЗНИ ГОРЬКОГО (1868-1892)

211

новым было то., что здесь Горький впервые почувствовал себя в трудовом
коллективе и, еще подростком, ощутил потребность быть нужным людям,
нести им свои знания.
Тягостная скука царила в мастерской. Работа иконописцев была раз­
делена на ряд отдельных механических действий, «не способных возбудить
любовь к делу, интерес к нему» (XIII, 404). Иногда Горькому удавалось
разрядить несколько эту скуку своими рассказами. Как рассказчика и
чтеца его ценили. Он читал мастерам все, что попадалось под руку: рас­
сказы Голицынского, романы Булгарина, барона Брамбеуса, Рафаила
Зотова, — все, что нашлось в сундучке одного из иконописцев. Со сто­
роны достали Лермонтова, и Горький вспоминает, как он, читая иконо­
писцам «Демона», почувствовал силу поэзии, ее могучее влияние на людей.
Горького удручал и отталкивал темный быт мастерской, тягучее
пьянство, злые ссоры и драки.
«Вокруг меня вскипала какая-то грязная каша, и я чувствовал, что
потихоньку развариваюсь в ней.
«Думалось:
«„Неужели вся жизнь — такая? И я буду жить так, как эти
люди...?“» (XIII, 439).
Горький поступает в ярмарочный театр статистом. Театр снова вско­
лыхнул его книжные увлечения. «Недели три я жил в тумане великих
восторгов и волнений» (XIV, 184).
Весь этот большой, пестрый запас жизненных впечатлений, подлин­
ная жизнь Нижнего с его удушьем купеческо-мещанского быта, с его
порабощенным трудом и жизнь книжная, вымышленная, романтическая,
зовущая к высоким деяниям, — все это спуталось, переплелось в созна­
нии Горького, внушая ему сильные, хотя и противоречивые порывы. Он
искал какой-то ясной правды — «твердой и прямой, как шпага»: воору­
житься бы ею и уверенно идти сквозь хаос противоречий! Но противоре­
чия казались неодолимыми и все чаще ему думалось: «Надобно чтонибудь делать с собой, а то — пропаду» (XIII, 510).
К шестнадцати годам у Горького созрело отчаянное решение поехать
в Казань, пробиться к учению, в университет. Но по приезде в Казань
Горькому стало ясно, что об университете нечего и думать. Началась
отчаянная борьба за существование. В поисках заработка Горький ходит
на Волгу, к пристаням, пилит дрова, таскает грузы и живет среди бося­
ков. То было время тягчайшего экономического кризиса. Масса рабочих,
безземельных крестьян, обнищавших голяков бродила из конца в конец
страны в поисках работы и хлеба.
В Казани, большом портовом городе, в эти годы на сто двадцать
тысяч населения приходилось до двадцати тысяч людей, обреченных на
ожесточенную борьбу за жизнь. В их среде и оказался Горький, когда
обнаружилось, что его мечты об учении обернулись химерой; место
запретного для него университета заняли открытые и широко доступные
казанские трущобы и пристани. Волевое напряжение и силы молодости
помогли Горькому преодолеть отчаяние. «... я уже прочитал немало
серьезных книг, — вспоминал он. — они возбудили у меня стремление
к чему-то неясному, но более значительному, чем все, что я видел»
(XIII, 519).
Случайные знакомства дали ему доступ в бакалейную лавочку казан­
ского мещанина Андрея Степановича Деренкова. Лавочка эта была
необычная. В квартире ее хозяина, тут же при лавочке, в сокровенном
чулане, хранилась «нелегальная» библиотека, постепенно, годами собирав14*

512

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

-шаяся казанской молодежью. Деренков, распропагандированный студен­
тами, охотно предоставлял свою квартиру для шумных собраний и споров
^народнически настроенной молодежи. И вот Горький присутствует на
собраниях студентов, когда они по вечерам сбегались в лавочку Дерен­
кова для страстных споров и тихого шопота по углам.
Впечатления Горького были тем сильнее, что не только речи, но и
самый тип людей был им невиданный. «... впервые, — вспоминал он впо­
следствии, — увидел я людей, жизненные интересы которых простирались
дальше забот о личной сытости, об устройстве личной, спокойной жизни,—
людей, которые прекрасно, с полным знанием каторжной жизни трудового
народа, говорили о необходимости и верили в возможность изменить эту
жизнь» (XXIV, 437).
Весь личный жизненный опыт Горького, казалось ему, совпадал
с этими усилиями. «Задачи, которые они пытались решать, были ясны
мне, и я чувствовал себя лично заинтересованным в удачном решении
этих задач. Часто мне казалось, что в словах студентов звучат мои немые
думы, и я относился к этим людям почти восторженно, как пленник,
которому обещают свободу» (XIII, 536).
О чем же спорила казанская молодежь в лавочке Деренкова? Это
были споры между разными толками народнического движения, беспоч­
венные по большей части споры людей, революционно настроенных, но не
видевших главного в жизни, того, что основной силой революции является
пролетариат. Это были остатки народнического и народовольческого дви­
жения, все более и более распылявшегося. Народники свято хранили и
отстаивали веру в то, что укрепление крестьянской общины и «общинных
идеалов» явится прямым переходом к социализму в силу высоких этиче­
ских свойств русского мужика, «прирожденного социалиста». Эта
абстрактная догма народников казалась Горькому резко противоречащей
его реальному жизненному опыту.
Но зато теперь, после кружковых бесед и споров, Горький знал, что
давно и повсеместно делались попытки изменить порядок жизни, что и
теперь кое-кто пробует на этом свои силы. Применить собственные силы
на этом деле ему представилось возможным, когда он, после года жизни
в Казани, проведенного в скитаниях по ночлежным домам и пристаням,
после жизни в трущобе «Марусовка» нашел, наконец, себе постоянное
«место». Это было место крендельщика в булочной казанского купца
Семенова.
Темный, закоптелый подвал крендельной мастерской словно глухой
стеной заслонил от Горького шумный мир горячих речей, к которым он
так жадно прислушивался. Отголоском этих речей была и та «пропа­
ганда», с которой он обращался к своим товарищам по работе. Но пропа­
ганда эта, впрочем, мало приводила к цели. Одни из крендельщиков
отнеслись к нему дружески и сердечно, не придавая, впрочем, значения
его «пропаганде»; другие смотрели на него как на блаженного и чудака,
в лучшем случае как на забавного рассказчика.
Крендельщики дали Горькому точное понятие о его новом хозяине:
«Он — озорник, любит издеваться над людьми для забавы и чтобы пока­
зать свою власть; он жаден, харчи дает скверные, только по праздникам
щи с солониной, а в будни требуха. . . А работы требует семь мешков
каждый день, — в тесте это сорок девять пудов, и на обработку мешка
уходит два с половиной часа».1
1 «Современник», 1913. № 3 стр. 8. Журнальная публикация повести «Хозяин».

НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД ЖИЗНИ ГОРЬКОГО (1868-1892)

213

Но и при такой изнуряющей эксплуатации еще не изжиты были
у закабаленного полукрестьянина-полурабочего представления о том, что
«хозяин» — «свой брат», только более удачливый, что хозяин «кормит»,
что «надобно стараться..., чей хлеб едим?».
Горький впоследствии вспоминал, что упрямо терпеливые люди,
с которыми он работал, вызывали в нем негодование. «Меня особенно воз­
мущала их способность терпеть, покорная безнадежность, с которой они
подчинялись полубезумным издевательствам пьяного хозяина» (XIII,
543). Вместе с рабочими Семенова Горький побывал и в других крен­
дельных города, так как «хозяева»,, получив большой и срочный заказ,
занимали пекарей друг у друга. Он наблюдал жизнь сотни крендельщи­
ков и всюду видел ту же печать бесправия, тяжкой эксплуатации трудя­
щихся. Чтением и беседой Горький стремился внушить товарищам по
работе «надежду на возможность иной, более легкой и осмысленной
жизни» (XIII, 540).
Однако действительная надежда на возможность иной жизни кова­
лась историей другими путями, не «просвещением» по народнической про­
грамме. Жизнь в подвале Семенова, хозяина со всеми приемами чудовищ­
ной эксплуатации, своей остротой кричащих социальных противоречий
толкала Горького на эти другие пути, и недаром впоследствии, в поле­
мике с народническим пониманием политической работы, он писал:
«Вы скажете — марксист! Да, но марксист не по Марксу, а потому,
что гак выдублена кожа. Меня марксизму обучал лучше и больше книг
казанский булочник Семенов...».1 Горький подчеркивал этим, что он в это
время шел к марксизму не столько и не только потому, что читал Маркса,
а потому, что сама жизнь, борьба рабочих со своими классовыми врагами
привела его к марксизму, указав ему одно из средств действенной
борьбы — стачку.
Работа Горького в мастерской Семенова и для самого Горького и для
нас должна быть особенно памятна потому, что здесь он выступил инициа­
тором и организатором стачки пекарей, после того как хозяин накинул
еще один мешок работы.
Пример был у Горького перед глазами. Незадолго до того прогремела
знаменитая Морозовская стачка 1885 года, положившая начало широким
массовым выступлениям русских рабочих против хозяев и царского пра­
вительства. Стачка эта настолько напугала правительство, что для подав­
ления ее оно прибегло к силе оружия. В истории русского обществен­
ного движения Морозовская стачка сыграла громадную роль и послужила
как бы введением к третьему, пролетарскому периоду русского освободи­
тельного движения.
Однако такой революционный способ борьбы за интересы эксплуати­
руемых противоречил мировоззрению поздних народников, уже соскольз­
нувших к этому времени, в своем большинстве, на позиции буржуазного
либерализма и «постепеновщины», теории и практики малых дел.
И Горький пришел к работе организатора стачки вопреки своим казан­
ским учителям, потому что действительно уже так к тому времени у него
была «выдублена кожа». Сцена стачки в повести «Хозяин», когда забитые,
еще связанные всеми предрассудками деревни рабочие поднимаются на свою
защиту, является исключительной силы и единственной в русской лите­
ратуре художественной иллюстрацией к этому раннему периоду зарожде­
ния пролетарской борьбы.
1 М. Гооький. Материалы и исследования, т. III, Изд. Акад. Наук СССР. Л.

1941, стр. 87.

214

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Конец этой автобиографической повести известен: хозяин, заинтере­
сованный в том, чтобы удержать у себя рабочих на прежних условиях,
встречается с ними в трактире, «ставит» пиво и обходит их примиряю­
щими речами об их якобы общей близости:
«Мы — свои люди— Мы тут, почитай, все — одной земли, одной
волости». И от этой мнимой близости «хозяина — своего брата» «оконча­
тельно размякли, растаяли жадные на ласку, обворованные жизнью чело­
вечьи сердца» (XIV, 97, 96).
Дело в том, конечно, что классовое сознание товарищей Горького
было еще не развито.
Характеризуя «средневековые формы эксплуатации», В. И. Ленин
писал о том, что они «... были прикрыты личными отношениями господина
к его подданному, местного кулака и скупщика к местным крестьянам и
кустарям, патриархального „скромного и бородатого миллионера“ к его
-„ребятам".. .».1
Когда выяснилось, что Горькому больше не место в мастерской Семе­
нова, он уходит оттуда, служит дворником и садовником, потом хористом
в местной опере, был бы вынужден искать и другие занятия, если бы не
помогли старые связи. Андрей Деренков, попрежнему искренно сочув­
ствовавший радикально настроенной молодежи, придумал открыть
в помощь ей булочную. Эта странная, на первый взгляд, затея вполне
удалась. Номинальным хозяином булочной числился Деренков, а факти­
ческими хозяевами, ведавшими распределением дохода, были представи­
тели студенческих кружков. Горькому, как имевшему уже известный
профессиональный опыт, было предложено занять место «подручного»
пекаря. Эта была тяжелая физическая работа.
«Работая от шести часов вечера почти до полудня, днем я спал и мог
читать только между работой, замесив тесто, ожидая, когда закиснет
другое, и посадив хлеб в печь» (XIII, 555).
Горький вновь сближается со студенческой средой, ему становится
доступной библиотека, источник знаний, он снова «бросился на книги,
как голодный на хлеб» (XXV, 339).
В эти годы Горьким был освоен обширный круг просветительной и
научной литературы 60—70-х годов. Среди книг, читанных Горьким, были
«Рефлексы головного мозга» Сеченова и «Капитал» Маркса.
А в те редкие дни, когда ему выпадало больше свободного времени,
он завязывает знакомства среди рабочих фабрик Крестовникова и Алафузова. Двух из них, Никиту Рубцова и Якова Шапошникова, он изобра­
зил в «Моих университетах». Избитые жизнью, изуродованные «азиат­
ской» эксплуатацией, умирающий от чахотки слесарь и слепнущий ткач,
один с яростной ненавистью к богу, другой еще с некоторыми упованиями
на царя, который даст «управу на хозяина», — оба они были представи­
телями того смутного и еще не оформившегося брожения в пролетариате,
которое было характерно для времени первого пробуждения его классо­
вого сознания.
В среде казанских студентов Горький чувствовал себя неуютно, как
человек, «который, имея уже довольно пестрый и угловатый запас впечат­
лений, случайно попал в окружение людей отлично, а все же несколько
однообразно выутюженных тяжкими идеями народопоклонничества».2
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 383.
5 И. Груздев. Горький и его время, т. I.
стр. 137.

«Советский писатель», Л.,

1948,

НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД ЖИЗНИ ГОРЬКОГО (1868-1892)

215

А в этой среде весьма цепки были еще эти «тяжкие идеи», несмотря на
то, что жизнь уже до основания расшатала их устои. И народники все еще
«анафематствовали», проклиная всех инакомыслящих или сомневающихся;
иллюстрацией к этому может служить в «Моих университетах» сцена чтения книги Плеханова «Наши разногласия», с фанатическими нападками
ортодоксальных народников на автора книги. Чтение это происходило
в августе 1887 года в конспиративных условиях за городом. Здесь, на
собрании «правоверных» — народников Горький впервые встретился и
с «еретиком» — марксистом.
Это был H. Е. Федосеев, один из первых марксистов в России, о ко­
тором В. И. Ленин писал впоследствии: «...для Поволжья и для некото­
рых местностей Центральной России роль, сыгранная Федосеевым, была
в то время замечательно высока, и тогдашняя публика в своем повороте
к марксизму несомненно испытала на себе в очень и очень больших раз­
мерах влияние этого необыкновенно талантливого и необыкновенно пре­
данного своему делу революционера».1
Горький так вспоминает о своем знакомстве с Федосеевым в день
чтения книги Плеханова:
«Идя со мной полем, он спрашивал, есть ли у меня знакомства среди
рабочих, что я читаю, много ли имею свободного времени, и, между про­
чим, сказал:
«— Слышал я об этой булочной вашей, — странно, что вы занимае­
тесь чепухой. Зачем это вам?
«С некоторой поры я и сам чувствовал, что мне это не нужно, о чем
и сказал ему. Его обрадовали мои слова; крепко пожав мне руку, ясно
улыбаясь, он сообщил, что через день уезжает недели на три, а возвра­
тясь, даст мне знать, как и где мы встретимся»(XIII, 566).
Встретиться с Федосеевым на общей работе Горькому не пришлось.
Вскоре Горький уехал из Казани в село Красновидово, где под видом
сельского лавочника обосновался революционер М. А. Ромась. К тому
времени как Горький приехал в Красновидово, Ромась уже около года
работал в селе, с величайшей осторожностью изучая обстановку и людей.
Окруженный недоверием и подозрительностью, он, однако, сумел подо­
брать несколько преданных ему сельчан, оценивших твердый характер и
благожелательность пришельца.
О своих отношениях с Ромасем и об их совместной работе в Красновидове чудесно рассказал Горький на страницах автобиографической пове­
сти «Мои университеты». Эти же страницы являются для нас источником,
по которому мы можем судить о характере революционной деятельности
Ромася. В своей пропаганде Ромась исходил совсем не из того положения,
что крестьянская община является преддверием социалистического устрой­
ства, что коллективизм мужика уже воспитан общиной и прочее, как думали
и говорили народники. Ромась хотел «будить разум деревни», это означало
у него организацию сил, протестующих против полицейского произвола,
против крепостнического строя администрации, против союза ее с кулац­
кой верхушкой, — союз этот был в деревне прямым и верным оплотом
нового крепостничества.
Ромася не пугало то, что пропаганда сопротивления гнету абсолютизма
и полицейского произвола — дело огромной трудности. Он не скрывал
этих трудностей от своего помощника. Обострение классовой борьбы
в деревне не могло не отражаться на положении городских пришельцев —
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 33, стр. 415.

216

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Ромася и Горького. И если рядовой «хозяйственный мужик» относился
к ним с настороженным недоверием, то со стороны кулачества к ним было
проявлено действительно «волчье» отношение. На Ромася и Горького
ночью нападали с кольями, в Ромася дважды стреляли из ружья, взор­
вали порохом печь у него в избе, надеясь, что от взрыва погибнет и сам
Ромась и его помощник; крестьянина Изота, приверженца Ромася, убили
топором и сунули под баржу. Все это не останавливало Ромася. «Когда
беретесь за революционное дело, — говорил он; — го уже не можно брез­
говать никаким тяжелым трудом, и надо помнить: корень слова — дело»
(XXIV, 437).
В «Моих университетах» сообщается, что Ромась «почти наладил»
артель крестьян-садовладельцев для совместного сбыта в городе яблок,
помимо наживавшихся на этом деле скупщиков-богатеев села. Это был пря­
мой вызов соединенной силе лавочников, старосты и урядника.
В августе 1888 года, перед сбором урожая яблок, жарким утром лавка
Ромася была подожжена и сгорела со всем товаром. «Едва не сгорел и я, —
пишет Горький, — захваченный огнем на чердаке, стаскивая оттуда ящик
книг. Выбросился из окна, завернувшись в тулуп».1
Приезд Горького в Красновидово был для него возрождением к новой
жизни и работе. Первая встреча с деревней дала Горькому новые, большие
знания о крестьянстве, о кулаках; село Красновидово, как и булочная
Семенова, тоже стало одним из его «университетов».
Когда Ромась уехал из Красновидова и оборвалась его налаженная
в труднейших условиях деятельность, Горький снова остался на распутье
и в одиночестве. С красновидовским крестьянином Бариновым он «спу­
стился» на Каспий и работал там в рыболовной артели, потом ушел
в Моздок, и после скитаний в Моздокской степи он, уже поздней осенью,
очутился в Царицыне.
В этом городе Горький задержался. Ему удалось поступить на место
ночного сторожа на глухой станции Добринка Грязе-Царицынской желез­
ной дороги. Зимой 1889 года он был переведен весовщиком на станцию
Крутая. Здесь Горькому удалось самому организовать рабочий кружок.
В кружок этот входило пять человек: кроме самого Горького, телеграфист
станции Крутой Юрин, телеграфист с Кривой Музги Ярославцев, слесарь
Верин, наборщик и переплетчик Лахметка. Состав кружка резко отличался
от интеллигентских кружков Казани. Это был кружок служилой и рабочей
молодежи, людей явно «подозрительных» с точки зрения жандармов.
«Шпионов к нам на станцию присылали из Калача, — вспоминал Горь­
кий. — Следили за мною, телеграфистом Юриным, казанским переплетчи­
ком Лахметкой и поручиком Матвеевым, бывшим ссыльным».2
Слежка жандармов, самодурство начальства заставили Горького, нако­
нец, оставить службу на железной дороге. Он отправляется частью пеш­
ком, частью на площадках товарных вагонов по пути: Царицын—Борисоглебск—Тамбов—Рязань—Тула—Москва.
На Тулу и Москву его
путь лежал потому, что он хотел видеть Льва Толстого, поговорить о жизни
и попросить земли для того, чтобы поселиться на ней с товарищами.
«Более тысячи верст нес я мечту о независимой жизни с людьмидрузьями, о земле, которую я сам вспашу, засею и своими руками соберу
ее плоды, о жизни без начальства, без хозяина, без унижений, я уже был
пресыщен ими» (X, 293).
1 «Былое», 1921, № 16, стр. 185—186.
2 Там же, стр. 185.

НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД ЖИЗНИ ГОРЬКОГО (1868-1892)

217

Но настроение Горького не было пассивным. О Желании его выйти
в широкий мир и принять посильное участие в его перестройке свидетель­
ствует один очень значительный факт его предлитературной биографии.
Уходя со станции Крутой, он засунул в свою котомку тетрадь стихов и
поэму в прозе и стихах — «Песнь старого дуба». В очерке «О том, как я
учился писать» Горький вспоминал впоследствии, что поэма была «огром­
ная» и что написана она была ритмической прозой. Поводом к ее возникно­
вению послужила статья «Исторический круговорот», напечатанная в жур­
нале «Слово». Горький писал: «...статья говорила о теории эволюции.
Из нее (поэмы, — Ред.) в памяти моей осталась только одна фраза:
„Я в мир пришел, чтобы не соглашаться..."» (XXIV, 489).
Против чего спорил и с чем не соглашался в своей поэме Горький —
против ли постепенности благоразумного прогрессивного развития, за кото­
рое стоял автор статьи, против ли дьявольского «круговорота жизни»,при котором один «социальный и трудовой гнет» сменяется другим, — не­
известно. Но можно с уверенностью сказать, что пафос этой «поэмы»
требовал от людей подвигов для возрождения земли, «пропитанной сле­
зами и кровью».
«. . .я искренно верил, — вспоминал Горький, — что мною написана
замечательная вещь: я затискал в нее все, о чем думал на протяжении
десяти лет пестрой, нелегкой жизни. И был убежден, что грамотное челове­
чество, прочитав мою поэму, благотворно изумится пред новизною всего,
что я поведал ему, правда повести моей сотрясет сердца всех живущих на
земле, и тотчас же после этого взыграет честная, чистая, веселая жизнь, —
кроме и больше этого я ничего не желал» (XV, 6).
С такими настроениями Горький шел к новому этапу жизни — шел
с намерением «временно отойти в тихий угол жизни и там продумать пере­
житое мною» (XV, 9). Но Лев Толстой не обнаружил бы в нем своего
последователя. Нельзя было бы найти для принципов «непротивления
злу» более неудачный материал, чем боевой и страстный темперамент моло­
дого рабочего Пешкова. Он шел через жизнь, еще с детства «сцепив зубы,
сжав кулаки», «готовый на всякий спор и бой», защищая и себя, и то, что счи­
тал дорогим и ценным в мире (XIII, 502). Толстого Горький пытался уви­
деть и в Ясной Поляне и в Москве, в Хамовниках, — в обоих случаях не­
удачно. «София Андреевна, — вспоминает Горький, — сказала мне, что он
ушел в Троице-Сергиевскую лавру» (XV, 5). После этой неудачи Горький
решил вернуться в Нижний.
В Нижнем проживала большая колония «политиков», как тогда гово­
рили. Она усилилась в 1888—1889 годах высланными из Казани после
университетских волнений 1887 года. Между ними были знакомые Горь­
кого по Казани, и с двумя из них — Чекиным, бывшим учителем город­
ского училища, уволенным за неблагонадежность, и Сомовым, бывшим
ссыльным, он поселился вместе.
И Чекин и Сомов были «поднадзорными», вследствие чего квартира
их, естественно, была под «негласным наблюдением». Данные этого наблю­
дения показались жандармам тем более интересными, что в поле их зрения
среди привычных неблагонадежных интеллигентов обнаружена была фигура
молодого рабочего. Поэтому вскоре же по приезде Горького в Нижний о за­
гадочном «цеховом малярного цеха», как он именовался в паспорте, были
посланы запросы в Царицын, в Казань и почему-то в Саратов.
Начальник казанских . жандармов, полковник Гангардт, сообщил
в Нижний, что «маляр Алексей Максимов Пешков» занимался не маляр­
ным мастерством, а служил в хорошо известной жандармам булочной

218

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Деренкова. Это подтвердило предположение начальника нижегородских
жандармов генерал-майора Познанского о молодом рабочем как о связую­
щем звене между казанскими и нижегородскими неблагонадежными эле­
ментами.
Подоспел и случай, который помог жандармам ближе ознакомиться
с Пешковым: пришла из департамента полиции телеграмма с приказом об
аресте Сомова, — его разыскивали в связи с провалом подпольной типо­
графии Федосеева в Казани. Тотчас же был произведен обыск, Горький
был арестован и заключен в Нижегородский тюремный замок.
Однако никакого «дела» не получилось. Забранные у Горького бумаги,
книги и фотографии «не дали ничего существенного». Горький был освобо­
жден, но Познанский сообщал губернатору, что «полагал бы справедливым
дело о мещанине Пешкове дальнейшим производством прекратить, приня­
тую относительно него меру пресечения — гласный надзор полиции —
отменить и отдать его лишь под секретный негласный надзор».1
Такого же порядка донесение было послано и в департамент полиции.
Оба адресата согласились с необходимостью учредить над Пешковым
секретный надзор, и с этих пор он уже постоянно оставался в сфере
наблюдения жандармского управления, департамента полиции и губерн­
ских полицейских властей. Эта «незримая нить» опутала его плотно, он,
по его выражению, «скоро научился всюду ощущать крепкие петельки этой
нити» (XIII, 563).
В один из дней декабря 1889 года Горький решился пойти к писателю
Короленко, жившему в то время в Нижнем, и показать ему свою поэму,
свой первый большой творческий труд. Короленко, перелистывая рукопись
у себя на коленях, кратко и образно сообщал смущенному автору свои
впечатления.
«В юности мы все немножко пессимисты, — сказал он, между про­
чим, — не знаю, право, почему. Но кажется — потому, что хотим многого,
а достигаем — мало...» (XIV, 243).
Горького поразило тонкое понимание настроения, побудившего его
написать поэму. А потом дело дошло до многочисленных курьезов стиля.
И здесь мягкая и ласковая по форме, но суровая по существу критика
Короленко подействовала на Горького оглушительно. Он «уже ничего не
слушал и не понимал, желая только одного — бежать от срама...».
«Я решил не писать больше ни стихов, ни прозы и действительно все
время жизни в Нижнем — почти два года — ничего не писал.. .
«С великим огорчением принес я мудрость мою в жертву все очи­
щающему огню» (XV, 15, 17).
В течение двух лет жизни в Нижнем Горький поддерживал широкие
знакомства в кружках молодежи и «политиков», но среди всех этих «народ­
ников» и «радикалов», как называли себя местные группы интеллиген­
тов, слушая их искусные и замысловатые. речи, Горький, по его словам,
чувствовал себя, «как чиж в семье мудрых воронов» (XV, 17).
Горький обладал закалкой человека пролетарского сознания, несокру­
шимой страстью в поисках своего места в жизни и неиссякаемой душевной
энергией. Он упорно и настойчиво вглядывался в окружающее, ища силы,
которые могли бы преобразовать жизнь. Мучимый хаосом противоречий,
он решил пойти по стране, посмотреть, что за народ живет на Руси, не
книжный «народ», о котором говорили народники, а настоящий народ.
Так начались его знаменитые странствования.
1 Революционный путь Горького. ГИХЛ, М., 1933, стр. 26.

НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД ЖИЗНИ ГОРЬКОГО (1868-1892)

219

Это было в апреле 1891 года. Горький вышел из Нижнего, когда на
тюлях еще стояли лужи талого снега и не совсем просохли дороги. Он
«пел по берегу Волги, потом плыл на пароходе до Царицына и по очень
знакомой ему Грязе-Царицынской железной дороге доехал до станции Фи
лоново.
С этих мест два года тому назад отправился Горький на север, на
Тулу и Москву. Здесь еще работал телеграфист Юрин, друг его моло­
дости. Здесь был тот кружок демократической молодежи, настроения кото­
рого поддерживали Горького в его поисках социальной правды. И теперь
Филоново стало первым этапом его странствований после двух лет жизни
в Нижнем, когда он, как глухо сказано в его автобиографической заметке
1897 года, «почувствовал себя не на своем месте среди интеллигенции».1 Но,
имея представление о его душевном состоянии в эти дни, мы располагаем
лишь немногими сведениями о работе кружка его старых друзей.
Жандарм станции Филоново 29 мая 1891 года направил своему
начальству следующее донесение о кружке: «... у надсмотрщика станции
Филоново, техника из мещан города Борисоглебска, Андрея Тимофеевича
Чичагова очень часто собираются преимущественно молодые люди, а именно:
телеграфист техник из крестьян... Юрин, техник при вагонной мастерской...
Хлебников, учитель хутора Березовского. . . Фролов и временно проживаю­
щий, приехавший из Нижнего Новгорода цеховой малярного цеха Алексей
Максимов Пешков. Все вышеназванные лица собираются в помещении
Чичагова, и собрания эти продолжаются большей частью за полночь и
более и всегда при занавешенных окнах и затворенных дверях, так что
•неожиданно для них попасть к ним нельзя.. . Ввиду скрытности вышена­
званных лиц и подозрительного поведения есть основания предположить,
что они при этих собраниях обдумывают злонамеренные цели противу
начальства, что у означенных лиц имеются вредные и запрещенные книги,
так как вообще книги они имеют, но стараются, чтобы их никто не читал
из лиц не их кружка».2
Нет сомнения в том, что в этом кружке революционно настроенной
молодежи главенствовал Горький,, имевший все преимущества широкого
запаса наблюдений и необычайной силы пытливости.
Принятое Горьким решение соответствовало его натуре еще не осознан­
ного им в себе писателя, — «решено было мною самому пойти посмотреть,
как живет „народ“» (XXV, 348). И несомненно, что через донские степи,
по полям Украины, по знойной Новороссии и по всем исхоженным им про­
странствам родины Горький шел уже, в сущности, как писатель, пытливо
решавший для себя вопрос: «чем люди живы».
Он шел многолюдными станциями, проходил через степные города и
■села, работал в шумных речных и приморских портах, очагах отчаянной
эксплуатации и нищеты. Он вступал в разнообразные отношения с сотнями
людей, являясь пред ними рабочим, батраком, просто «прохожим». Со стан­
ции Филоново его путь лежал через Донскую область. Он работал в порту
Ростова-на-Дону, побывал в Воронеже, Задонске, Курске, Харькове, Лубнах, Екатеринославе. От Днепровщины он шел по Херсонской области рав­
нинами Сагайдака и Ингула и через Николаев и Очаков на Бессарабию.
Пройдя южной частью Бессарабии до берегов Дуная, он через Аккерман
«прибыл в Одессу. Затем через Херсон, Перекоп, Симферополь, Фео­

1 Русская литература XX века, т. I, стр. 192.
J И. Груздев. Горький и его время, т. I, стр. 341.

220

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

досию, Керчь, Кубанскую и Терскую области по Военно-Грузинской дороге
пришел в ноябре 1891 года в Тифлис.
Позднее, в 1931 году, Горький сказал о Тифлисе и своем пребывании
в Грузии:
«Я никогда не забываю, что именно в этом городе сделан мною первый:
неуверенный шаг по тому пути, которым я иду вот уже четыре десятка лет..
Можно думать, что именно величественная природа страны и романтиче­
ская мягкость ее народа — именно эти две силы — дали мне толчок, кото­
рый сделал из бродяги — литератора» (XXV, 414).
Действительно,, в Тифлисе Горький пережил «неисчислимо много»,,
здесь он подвел итоги огромному запасу впечатлений, здесь ему яснее стал,
его путь.
В Тифлисе Горький поступил на работу в железнодорожные мастер­
ские.
«Сначала, — писал Горький, — месяц с лишком работал в кузнечном,,
молотобойцем, затем — в счетоводном отделе мастерских записывал рас­
ходы материалов по „малому ремонту“ паровозов».1
В течение 1892 года Горький исходил Грузию, насыщаясь впечатле­
ниями новой для него и пленившей его страны. Во время этих странствийон побывал в Ахалкалаки, Батуме, Ахалцихе, Кутаисе, Озургетах, Телаве
и Гори.
В Гори ему пришлось увидеть казнь двух грузин. Власти хотели при­
дать ей демонстративное значение. Во время казни Горький стоял на пло­
щади. В этот же день и час, одновременно с ним, стоял на Горийской пло­
щади и молодой Сталин, в то время ученик местного духовного училища.
«Преподаватели считали, — рассказывает учившийся тогда в горийском
духовном училище П. Капанадзе, — что это внушит молодежи чувство
страха и покорность. Но картина казни еще более укрепила в нас недо­
вольство тем режимом, который царил в духовном училище. Мы были
страшно подавлены сценой казни, глаза застилали слезы. С нами вместе
был юный Иосиф Джугашвили. Мы горячо обсуждали события этого дня.
Проповеди учителей духовного училища, заповедь „не убий“ и все подобное
никак не увязывалось в нашем представлении с публичной казнью двух
крестьян, прозванных разбойниками, с фигурой священника, сопровождав­
шего осужденных».2
Летом 1892 года Горький прошел на Черноморье и работал вместе
с голодающими на постройке шоссе Сухум—Новороссийск. Побывал еще до
этого похода и в другой, восточной части Кавказа — в Баку. Здесь он
был вместе со своим другом, рабочим-механиком Федором Афанасьевым.
Это страшное в то время «черное царство» мучительного труда рабочих и
колоссальной наживы нефтепромышленников произвело на обоих путников
угнетающее впечатление.
«Нефтяные промысла, — писал впоследствии Горький, — осталисьв памяти моей гениально сделанной картиной мрачного ада. Эта картина
подавляла все знакомые мне фантастические выдумки устрашенного*
разума, все попытки проповедников терпения и кротости ужаснуть человека
жизнью с чертями, в котлах кипящей смолы, в неугасимом пламени адо­
вом. . . И во всем этом было нечто жуткое, нереальное или уже слишкомт
реальное, обессмысливающее. Федя Афанасьев, плюнув, сказал:
«—Трижды с голода подохну, а работать сюда — не пойдуI».3
1 И. Груздев. Горький и его время, т. I, стр. 371—372.
2 «Правда», 1939, № 344. 14 декабря.
3 «Наши достижения», 1929, № 1, стр. 11, 12.

НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД ЖИЗНИ ГОРЬКОГО (1868-1892)

221

Вернувшись в Тифлис, Горький поселился с Афанасьевым на одной
квартире. К ним присоединился их общий знакомый Рохлин, а также уче­
ник старшего класса землемерного училища Самет, семинарист Виланов и
(студент учительского института Вартаньянц. Оказавшись в центре группы
:живой и общественно-активной молодежи, Горький развернул свои организагорские способности.
Таким образом и случилось, что в полуподвале по Ново-Арсенальной
улице образовалась «коммуна», члены которой были увлечены Горьким на
путь пропагандистской работы среди учащейся молодежи и рабочего
.актива. Помогли здесь установившиеся связи Горького с рабочей моло­
дежью железнодорожных мастерских и связи других членов этого содруже­
ства в среде тифлисской учащейся молодежи.
Жизнь здесь протекала довольно оживленно и шумно. Почти еже­
дневно устраивались чтения, беседы, обсуждения и споры. Семинаристы,
воспитанники землемерного училища, учительского института, учительницы,
«слушательницы акушерского института и рабочие сближались на общих
занятиях в этом неожиданно возникшем и расцветшем политическом
«клубе».
К этим дням относится сообщение Горького в письме к И. А. Картижовскому, своему товарищу по отроческим годам нижегородской жизни,
впоследствии профессору Казанского университета:
«В коротких словах вот моя внешняя жизнь: с 9 ч. до 4-х — работа,
с 4-х до 5-ти — отдых, с 5-ти до 9 ч. чтения (он читал лекции для рабо­
чих,— Ред.), с 9 до 12 — споры, раздоры и проч. С 12 до 4-х пишу
для себя».1
А своему казанскому другу, Гурию Плетневу, Горький писал с уверен­
ной и бодрой радостью: «Читаю с учениками института и семинарами.
Ничему не учу, но советую понимать друг друга. С рабочими'в депо желез­
ной дороги читаю и разговариваю. Есть тут один рабочий Богатырович —
хорошая фигура, с ним мы душа в душу живем. Он говорит, что в жизни
ничего нет хорошего, а я говорю — есть, только спрятано, чтобы не каждая
дрянь руками хватала».2
Возникали и другие связи рабочей солидарности. Из жандармских
документов теперь известно, что в том же 1892 году, при обыске в Ростовена-Дону по «делу распространения преступных изданий», были найдены
письма Пешкова, в одном из которых он писал так: «... поливаю из
ведрушка просвещения доброкачественными идейками, и таковые приносят
известные результаты»,, причем добавлял, что «работы пока нет, и работ­
ников, способных к чему нибудь, всего 6—8 человек». В другом письме он
просит достать место двум парням, рекомендуя их, как лиц, «способных на
всякие преступления», и уведомляет, что он и его товарищи ожидают
«визита „блестящих пуговиц“».3
Нашлись письма Пешкова и у другого обвиняемого по этому делу.
Теперь мы знаем, что Горький был в переписке со своим сожителем и това­
рищем по работе в ростовском порту «матросом Петром», был в переписке
и с маркировщиком Тросткиным, а отрывки найденных писем лучше всего
говорят о том, какими мыслями делились товарищи по работе в ростов­
ском порту, что их связывало на далеком расстоянии,, после того как они
разлучились.
1 Революционный путь Горького, стр. 26, 28.
2 «Красная Татария», 1928, № 73, 29 марта, стр-. 4.
3 «Былое», 1917, .’№ 1, хтр. 84.

222

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

«Себя я вижу в ту пору фантазером, стихотворцем, — вспоминал Горь­
кий, — пропагандист я был, вероятно, плохой».1
Горький по своей скромности преуменьшил значение собственной рево­
люционной работы. Нет никакого сомнения в том, что он был органи­
затором всей деятельности «коммуны», и когда через шесть лет Ф. Афа­
насьев был привлечен по серьезному политическому делу, жандармы, обра­
тившись к прошлому Афанасьева, безошибочным нюхом определили сте­
пень влияния Горького на тифлисскую молодежь в период существования
организованного им содружества. Недаром с тех пор во все жандармские
«справки на Горького» входила формула, с которой выступил перед жан­
дармами один из свидетелей, давший «откровенные показания»: «Пешков,
несомненно, был причастен к рабочей пропаганде, так как часто, много и
резко говорил об эксплуатации рабочих».2
Что же касается другой стороны его внутренней работы, того, что опре­
деляло его как «фантазера-стихотворца», то и здесь у нас есть свидетель­
ства современников. По словам лиц, знавших в ту пору Горького, у него
были целые тетради, исписанные стихами, и сам он был полон каких-то*
замыслов. Хождение по дорогам родины укрепило его и рассеяло мрачное
состояние духа, а огромный опыт, богатства виденного переполняли его,,
требовали исхода.
Здесь на пути его встретился человек, влияние которого имело для
Горького в ту пору решающее значение. Это был Александр Мефодиевич
Калюжный, тифлисский знакомый Горького из группы ссыльно-поселенцев.
О том, что произошло между этими двумя людьми, рассказал в письме
к Калюжному сам Горький, и рассказал с такой сердечной теплотой, кото­
рая всегда означала у него и глубокое волнение:
«Вы первый с памятным мне хорошим взглядом мягких ваших глаз
взглянули на- меня не только как на парня со странной биографией, бес­
цельного бродягу и как на что-то забавное. Помню ваши глаза, когда вы
слушали мои рассказы о том, что я видел, и о самом себе. Я тогда же
понял, что перед вами нельзя хвастаться ничем, и мне кажется, что бла­
годаря вам я всю жизнь не хвастался собой, не преувеличивал моей само­
оценки, не преувеличивал и горя, которым щедро напоила меня жизнь.
«Вы первый, говорю я, заставили меня взглянуть на себя серьезно.
Вашему толчку я обязан тем, что вот уже слишком тридцать лет честно
служу русскому искусству».3
А первым, шагом на этом пути был рассказ «Макар Чудра», написан­
ный Горьким в квартире Калюжного, в пору их наиболее тесного сближе­
ния. Калюжный же содействовал и тому, что рассказ был напечатан
в местной газете «Кавказ» 12/24 сентября 1892 года. Этот день Горький
считал началом своей литературной работы, — тогда же, сидя в редакции,
он придумал и свой псевдоним.
Нужно вспомнить все условия жизни Горького до этого периода, его
метания и сомнения, его хождения, как он выразился, «вокруг да около
самого себя», чтобы понять, как велик был для его сознания переход от
«бродяги» к «литератору», при его высоком представлении о назначении
писателя.
«Быть писателем, — вспоминал он, — об этом я тогда еще не мечтал.
Писатель в моем представлении — чародей, которому открыты все тайны
жизни, все сердца. Хорошая книга, точно смычок великого артиста,
1 И. Груздев. Горький и его время, т. I, стр. 383.
2 Там же.
3 «Известия». 1925. № 259, 13 ноября, стр. 4.

НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД ЖИЗНИ ГОРЬКОГО (1868-1892)

223

касается моего сердца, и оно поет, стонет от гнева и скорби, радуется, —
если этого хочет писатель» (XI, 310).
Рассказ «Макар Чудра» Горький назвал своим «первым, неуверенным
шагом» на пути литератора. И все же великая объективная правда была
в том, что этим рассказом стали открываться собрания сочинений прослав­
ленного писателя, что этот полусказочный очерк стал рубежом в русской
литературе, и целое поколение читателей запомнило его знаменитое начало:
«С моря дул влажный, холодный ветер, разнося по степи задумчивую
мелодию плеска набегавшей на берег волны и шелеста прибрежных
кустов» (I, 9).
Пафос этого рассказа был так же непосредствен, как непосред­
ственны были его горячие метафоры, как многочисленны были как бы
переполняющие его образы. Пафос его был в отрицании всякого гнета
и в преодолении всех пут, которые могли бы поработить человека.
И как необычно было появление этой романтически-пылкой легенды, этого
гимна свободному человеку во времена мертвой полосы реакции.
Откуда же этот пафос, какие силы страны вызвали это первое вопло­
щение в литературе начинавшегося подъема, выраженное пока еще в леген­
дарных, сказочных, полуфантастических очертаниях?
Жадное желание узнать, самому увидеть, как и чем живет народ,
какие он таит в себе силы, что думает о своей жизни, — это желание не раз
заставляло Горького бросать все и идти из конца в конец страны. Он шел
по деревням, еще зажатым крепостническим гнетом помещиков, кулаков и
урядников, шел через монастыри, где корыстные люди сделали своей про­
фессией— примирять овцу с волком и утешением, обещаниями радостей за­
гробной жизни смирять обобранного и обездоленного человека. Он работал
в среде людей, еще рабски приниженных и забитых, но работал и в среде
тех, кто уже радостно откликался на зовы новой, рабочей правды. Он видел
несокрушимые силы народа, силы сопротивления, которых не могли зада­
вить ни самодержавный сапог Александра III, ни старания Победоносцева,
усердно насаждавшего духовное растление.
И в самом деле, не очень спокойно чувствовало себя царское прави­
тельство, если не переставало издавать все новые и новые крепостнические
установления и держало полстраны на положении «усиленной охраны» и
на режиме военных судов. При такой напряженности было естественно, что
каждый человек становился властям подозрительным. Горький рассказывал,
как его допрашивали, арестовав в Майкопе в качестве «проходящего»:
«Допрашивали: почему хожу? „Хочу знать Россию“. Жандармский
офицер с двойной фамилией, забытой мною, и с лицом обиженного чело­
века сказал: „Это — не Россия, а — свинство“».12
Об этом эпизоде «Правда» писала:
«Чем-то обиженный жандарм „с двойной фамилией“ отлично выразил
мнение тех, кто господствовал тогда над Россией, кто держал народ
в тисках. Сами насаждая всяческое свинство в стране, они не любили ее,
потому что народ их ненавидел. Они, как вампиры, высасывая соки страны,
нещадно обворовывая и грабя страну, в то же время и презирали ее. А Горь­
кий, униженный и гонимый, претерпевавший огромные лишения, хорошо
видевший и знавший горе народное, все-таки безгранично любил свою
страну и гордился ею, как гордился и любил ее наш вождь и учитель Ленин,
как гордится, любит и работает во славу своей родины великий Сталин».5
1 И. Груздев. Горький и его время, т. I, стр. 359.
2 «Правда», 1936, № 168, 20 июня, стр. 1.

524

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Замечательные странствия Горького умножили его силы и внушили
тот оптимизм борьбы, который нашел свое отражение уже в первых его рас­
сказах. Унижаемая эксплуататорами, но могучая в своих силах родина
помогла ему найти самого себя. «Мне нужно было найти в жизни, в людях
нечто, способное уравновесить тяжесть на сердце, нужно было выпрямить
себя» (XI, 311). Он нашел это в своих странствиях, он нашел это в рабо­
чей среде Тифлиса, в тех знаменитых железнодорожных мастерских,
в которых через несколько лет начинает широкую революционную деятель­
ность товарищ Сталин.
Народная стихия, фольклорные источники которой с детства питали
Горького, определила и первые шаги его писательского пути. Не слу­
чайным было то, что в котомке Пешкова вместе с тетрадями его стихов
были и тетради его записей народных песен и сказаний.
«Мною в 90-х годах,, — писал Горький, — были записаны десятки песен
несомненно подлинно народных, они погибли в Жандармском Управлении,
а раньше — я утопил целую тетрадь записей в Керченском проливе. По сей
день жалею: песен этих нет нигде у собирателей».1
Народные легенды легли и в основу его первых эпических произведе­
ний. Фольклорного происхождения была легенда о Радде и Лойко, пре­
вращенная Горьким в рассказ о людях с органическим и несокрушимым
чувством свободы. В Тифлисе был сделан первый набросок легенды
о Данко, этом прообразе героических деятелей революции, человеке, кото­
рый вырвал из своей груди горящее сердце, чтобы светить людям, изнемо­
гающим во мраке, и указать им путь к жизни и свободе.2
И, наконец, здесь же была написана наиболее замечательная вещь
этого ряда — сказка «Девушка и Смерть», которую по праву можно назвать
поэмой всепобеждающей жизни.

1 И. Груздев. Горький и его время, т. I, стр. 416.
2 В одной из статей 910-х годов Горький, упоминая об этой легенде, сообщает,
что слышал ее в молодости на Дунае.

ГЛАВА II

Творчество Горького 90-х годов
1
ступление в литературу и вместе в революционную борьбу
художника пролетариата, основоположника социалистической ли­
тературы Горького совпало с началом третьего, пролетарского
периода освободительного движения в России, периода «движе­
ния самих масс», с началом деятельности гениального вождя пролетариата
и создателя его партии В. И. Ленина.
«Появление Горького в русской литературе, — писала «Правда» в пер­
вую годовщину смерти великого писателя, — совпало с первыми литера­
турными трудами Ленина, с образованием первых революционных органи­
заций рабочего класса в России. Горький возвестил в русской художествен­
ной литературе приход рабочего класса. Он был буревестником пролетар­
ской революции».1
Творчество молодого Горького было проникнуто высокой идейностью,
насыщено принципиальной и острой социальной проблематикой, в которой
сочетались и гневное обличение, и страстный призыв к героическим
подвигам. Горький создал образы, исполненные силы и мужества, страст­
ного негодования и большой самоотверженной любви, жажды борьбы и
гордого призыва к свободе.
Горький начал свою литературную деятельность как поэт.
О боевой, оптимистической, гражданской направленности ранней поэ­
зии Горького говорит одно из немногих дошедших до нас стихотворений,
в котором писатель декларирует свою позицию:
Не браните вы музу
Я другой и не знал,
Не минувшему песнь
А грядущему гимны

мою,
и не знаю,
я слагаю,
пою.2

В ранней поэзии Горького звучали порой нотки горечи и разочарова­
ния. Однако они не имели ничего общего с бескрылой поэзией 80-х годов,
поэзией безволия и пессимизма; они возникали вследствие действенной
непримиримости юноши-поэта с окружавшими его ложью и злом, вслед­
ствие вражды его с буржуазно-мещанской средой.
Мотивы разочарования в стихах молодого Горького не занимали
сколько-нибудь значительного места, они были преходящим и кратковре­
1 «Правда», 1937, № 166, 18 июня.
2 Н. Пиксанов. Горький-поэт. Гослитиздат, Л., 194U, стр. ?1.

226

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

менным явлением. Определяющим началом горьковского творчества той
поры был наступательный пафос, пафос радости жизни, борьбы.
Программные заявления поэта: «Я в мир пришел, чтобы не согла­
шаться», «Я грядущему гимны пою» — получили свое идейное и художе­
ственное развитие в его творчестве первой половины 90-х годов.
В таких произведениях, как «Песня о Соколе», «О чиже, который лгал,
и о дятле — любителе истины», а также в «Весенних мелодиях» (заключи­
тельной частью последних была знаменитая «Песня о Буревестнике»)
Горький прибегает также и к жанровой специфике, намеченной в поэме
«Песнь старого дуба», — к сочетанию прозы и стихов. Характерно и
закрепление Горьким в названиях своих боевых, революционных стихотво­
рений слова «песня».
Ранние произведения — «Девушка и Смерть», «Старуха Изергиль»,
«Песня о Соколе» — идейно близки друг другу. Каждое из них является
гимном героическому настоящему и светлому грядущему. Все они* проник­
нуты идеей утверждения жизни, достойной человека, наполнены призывом
к действенной, мужественной борьбе за нее. Эти произведения — манифесты
истинного гуманизма и демократизма.
«Девушка и Смерть» была отослана Горьким в 1892 году в казанскую
газету «Волжский вестник», но редактор газеты Рейнгардт, боясь цензуры,
отказался напечатать поэму.
Горький опубликовал это произведение лишь в 1917 году, незадолго
до Великой Октябрьской социалистической революции. Он предполагал,
что «Девушка и Смерть» вызовет отклики критики, но буржуазная кри­
тика предпочла обойти молчанием поэму, утверждающую победу жизни
над смертью.
Идея поэмы раскрыта И. В. Сталиным. 11 октября 1931 года он напи­
сал на тексте книги Горького: «Эта штука сильнее, чем „Фауст“ Гете
(Любовь побеждает смерть)»}
Девушка, ведущая себя безбоязненно перед деспотом-царем, девушка,
которая «стоит пред Смертью смело», — это символ жизни. В этом образе
был воплощен тот исторический оптимизм, который являлся органическим
качеством Горького как художника пролетариата.
В поэме «Девушка и Смерть» отчетливо обозначился горьковский под­
ход к освоению богатств русского народного творчества. Горький развивает
передовые традиции русской литературы XIX века — Пушкина, Лермон­
това, Некрасова, — решительно выступая и против фольклорной экзо­
тики — распространенного в реакционной литературе эстетского любова­
ния фольклором, и против этнографизма, т. е. использования фольклора
с целью придать произведению местный колорит. Творчески перерабаты­
вая фольклор, Горький усиливает и обогащает народнопоэтические мотивы
и образы, заостряя их против враждебных народу социальных форм
жизни, против реакционной эстетики. Борясь с реакционной фольклорной
романтикой, Горький совершенно по-новому дает образ Смерти — он сни­
жает, опрощает традиционный образ, переводя его в бытовой, житейский
план. Горький изображает Смерть в виде ворчливой, грубоватой старухи,
одетой в лапти и простую деревенскую одежду; старуха-смерть любит под­
ремать, грея на солнце старые кости. Рассказ о Каине и Иуде, вставлен­
ный в сказку в виде сна Смерти, представляет собою вариант духовного
стиха, апокрифического сказания-легенды, близкого к тем сказам горьков­
ской бабушки Акулины Ивановны про Иону, Ивана-воина, дьякона Евсти1 «Комсомольская правда», 1937, № 242, 20 октября.

227

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 99-х ГОДОВ

ЛЮ, а остшгъ ля»етъ БЪ USO W CI*
sb sell Ничего по веял» яе *»*
нечего оиъ ne зидвтъ съ
<«**
Съ норл дуль влажный и голодный гх'ярзеть, 530 рода/Чтожъ. ОЙЪ
BtTejTK рмноса по степи ‘ .задумчивую
йблсд^ю плеска наб^хзяшей hä берегъ ТГОбЪ ÖOSOH*'
* >•
твы и шелеста прнбрёжныхъ кустовъ. !
УСО1*
Звр1дка его порывы ариносидл сь со- нВУбей оза&ше/ сморшейые л жеатр*.’.
листья н бросав 8хь въ жостерз
Ä.
**
дуааз пламя, отчего окружа»'1
йгжё осенней ноям Бздраг•
во отодвагзись, отв**
^^01 w
bJB ■,/Х.'/ WO лицо заШВ
-fâ—бозграийм^
*
хь капали частые, холе,
жоаяшов
^аруПНЫЯ СЛеЗЫ.,
Maec*»шЬ.
\ж.
’ /садавался дождь, я море рздТ»ва<
L
Iflk ^НВ
мрачный и торжественный гамкъ шрд<
"о
Ä 'ЖЖ
° ‘’ызъ пзрь йрасшщевь иыганъ—Лойко Зоба*
[W?*
СОТ0!ГЬ в гаддЪ, дочери стара го солдата Данилы
А они оба кружились во тьм£ ао
^Pî я сунуд.ъ
кань рт> прогивг алэвяо в оешто, а нилагь as мо
6ылъ ?ады старый Kpacaseirb-ateyub ЛоШ поравняться •
кД'^йкло!
гордой Раддой...
fit Topbaüi
Чагръ!*) зоверяусшась къ-ДаоШ,

МАКАРЪ ЧУДРА.

tSQ

'■' • * черйытъ кудрей

К

*1

_____
*) ßark

X

тЛ} m> и

Номер газеты «Кавказ», в котором был опубликован первый рассказ М. Горького
«Макар Чудра». 12 сентября 1892 г.

гнея, которые в творчески переработанном виде введены в повесть «Дет­
ство».
В духе народной сатирической сказки дан Горьким образ царя; в лице
его разоблачаются жестокость, произвол, насилие.
В поэме «Девушка и Смерть» ярко выразился основной принцип всего
горьковского творчества: воспевание смелых и сильных духом борцов во
имя жизни и разоблачение тех, кто исковеркал жизнь, поработил человека
и продолжает убивать его физическую и духовную силу.
Общим для ранних произведений Горького («Девушка и Смерть»,
«Песня о Соколе», «Старуха Изергиль», «Макар Чудра», «О чиже, кото­
рый лгал, и о дятле — любителе истины», «О маленькой фее и молодом
чабане») является воспевание сильной воли и страстного стремления
к свободе, противопоставленных обывательской морали, рабьей «филосо­
фии» мещанства, с его инертностью, пошлостью, трусостью, боязнью
нового. В «Макаре Чудре» и «Валашской сказке» воспроизведен один и
тот же пейзаж — бескрайняя степь и необъятный купол неба, показаны
сильные волей, крепкие духом, бесстрашные свободолюбивые люди —
Лойко, Радда, Чабан. В настроении Чабана, во всем его поведении в бурю
и в самом характере изображенной бури-грозы есть нечто созвучное герои­
ческим Соколу и Буревестнику.
Жизнеутверждающей идеей, пафосом борьбы света с тьмой, передового,
свободолюбивого с инертным, реакционным проникнута песня Чижа в про­
изведении «О чиже, который лгал. . .». Чиж зовет птиц лететь «туда —
в страну счастья! .. Туда — в это чудное „вперед“!», где «вечный неисся­
каемый свет», где жизнь исполнена достойных человека деяний (I, 129).
В этом произведении Горький использует традицию сатирических сказок
Салтыкова-Щедрина. Однако путем сочетания сатиры с гимнами грядущей
15*

228

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

светлой жизни, с ярким выражением революционного пафоса он создает
свой особый жанр.
В рассказе «Старуха Изергиль», содержащем в себе знаменитую
легенду о мужественном Данко, и в «Песне о Соколе» Горький наиболее
ярко выразил в начальный период своей деятельности свои революционные
настроения, свои не вполне еще осознанные предчувствия революции. Писа­
тель противопоставил в них революционно-гуманистические идеи культу
крайнего индивидуализма и антигуманизма в буржуазной литературе и
философии, одним из представителей которой был Ф. Ницше.
В «Старухе Изергиль» противопоставлены друг другу две сильные
личности: Ларра и Данко. Ларра — это и есть «сверхчеловек» Ницше,
эгоист, деспот, насильник; он проклят людьми, наказан вечным одиноче­
ством, отчуждением. Данко — натура героическая, бесстрашная, самоотвер­
женная. Он не пожалел своей жизни для спасения людей, вырвал свое
сердце и, освещая им, как горящим факелом, дорогу, вывел людей из
мрака лесной трущобы к свету, к свободе. От образа Данко идут прямые
нити к героям «Матери», к образу большевика Павла Власова, которому
в такой же степени свойствен высокий подвиг служения народу, как и
Данко. В повести «Мать» о Павле Власове говорится, что его охватило
необоримое желание «бросить людям свое сердце, зажженное огнем мечты
о правде» (VII, 246).
«„Сердце Данко“ было встречено нами с восторгом, — рассказывает
П. А. Заломов, послуживший прообразом Павла Власова, в своих воспо­
минаниях о том, как восприняли революционные рабочие 90-х годов рас­
сказ «Старуха Изергиль», — оно в унисон билось с нашими сердцами. . .
Каждый из нас знал, что его сердце также сгорит в борьбе за победу
социализма и видел и чувствовал в этой борьбе единственный смысл, един­
ственное счастье своей жизни».1
Такую же роль сыграл и образ Сокола.
В «Песне о Соколе», как и в легендах-рассказах старухи Изергиль,
Горький использовал принцип идейного контраста: гордый, мужественный,
самоотверженный Сокол противопоставлен низменно эгоистическому и мало­
душному Ужу. Горький сочетает здесь сатиру с гимном мужеству и бес­
страшию.
«Песня о Соколе» проникнута страстным революционным пафосом
борьбы с врагом, она — пламенный призыв к свободе, к свету, к героиче­
ским подвигам. В ней отразились настроения пробуждающегося к револю­
ции рабочего класса. П. А. Заломов, вспоминая 90-е годы, годы своего
вступления на путь революционной деятельности, так определил револю­
ционную значимость «Песни»:
«Песня о Соколе была для нас ценнее десятков прокламаций. Мы
изумлялись глупости царской цензуры, пропустившей ее. Разве только
мертвый, или неизмеримо низкий и трусливый раб, мог от нее не про­
снуться, не загореться гневом и жаждой борьбы».2 «Она была созвучна
нашим настроениям, она доводила нас до слез восторга».3
Для программных, революционных произведений Горького 90-х годов
характерен аллегоризм, иносказательность. Аллегорию Горький считал
наиболее сильным средством поэтического обобщения революционных дум
1 П. А Заломов. Наш бессмертный Горький. — «Молодая гвардия», Курск,
1938, № 43, 28 марта.
2 Там же.
3 П. Заломов. Мои встречи с А. М. Горьким. — «Правда», -1936, № 172,
24 июня.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

229

и настроений, действенной формой пропаганды их. Недаром «Песня
о Соколе» и «Песня о Буревестнике» распространялись как прокламации.
Вот что в те годы писал Горький по поводу аллегории как поэтиче­
ского средства: «... в форме аллегории можно удобнее и проще сказать то,
что хочешь. .. , в рамки аллегории можно уложить. . . грандиозную тему...
Под аллегорией можно ловко скрыть сатиру, колкость, смелую речь, в нее
можно вложить огромное идейное содержание».1
В аллегорических произведениях и легендах Горький сделал первые
попытки создания образов положительных героев.

2
В статье «О том, как я учился писать» (1928) Горький заметил:
«...на вопрос: почему я стал писать?—отвечаю: по силе давления на меня
„томительно бедной жизни“ и потому, что у меня было так много впечат­
лений, что „не писать я не мог“. Первая причина заставила меня попы­
таться внести в „бедную“ жизнь такие вымыслы, „выдумки“, как „Сказка
о соколе и уже“, „Легенда о горящем сердце“, „Буревестник“, а по силе
второй причины я стал писать рассказы „реалистического“ характера —
„Двадцать шесть и одна“, „Супруги Орловы“, „Озорник“» (XXIV, 473).
Раннее творчество красноречиво свидетельствует о богатстве жизнен­
ных впечатлений молодого Горького.
Создав героические образы Девушки, Данко, Сокола, Горький в своих
рассказах, повестях, очерках и фельетонах коснулся также множества дру­
гих, социальных тем. Он писал о рабочих людях и об их эксплуатации
в условиях капитализма, о жертвах капитализма — босяках, об интеллиген­
ции, мещанстве и т. д.
Главный герой большинства рассказов Горького — это человек из
народа, представитель трудовых слоев города и деревни.
Горький хорошо знал русский народ, любил его за высокие духовные,
моральные качества, восхищался его изумительной талантливостью, пред­
сказывал ему великое и светлое будущее и неустанно боролся за это
будущее.
Горький видел и понимал, что русский народ поставлен в невыноси­
мые условия жизни. Молодой Горький пишет о том, как голод и безземелье
снимают крестьян с насиженных мест, как они попадают на промыслы, где
господствует жестокая эксплуатация («На соли», «Мой спутник», «Челкаш»), как многие из них превращаются в нищих, бродяг, босяков («Дед
Архип и Ленька», «Емельян Пиляй», «Два босяка»), как разрастается
в городах нищенство, проституция («Нищенка», «Однажды осенью»).
Со всей суровой правдивостью Горький пишет о том, как собственни­
чество заражает своим ядом людей из народа, разобщает их, порождает
эгоизм, индивидуализм, как они становятся рабами собственничества.
Жаждой накопления одержим босяк Емельян Пиляй. Мечта Емельяна —
добыть денег и стать кабатчиком и тем самым «независимым». Для дости­
жения этой цели Пиляй оправдывает даже такое средство, как убийство.
Из-за денег готов убить Челкаша крестьянин-бедняк Гаврила.
Рассказ «Челкаш» свидетельствует о том, как правильно и глубоко
оценивал молодой Горький всю враждебность, губительность для челове­
чества капиталистической системы, в условиях которой рабочий народ,
1 М. Горький. Несобранные литературно-критические статьи. Гослитиздат, М.,
1941. стр. 34, 35.

230

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

создающий все материальные и духовные ценности, сам лишен их; больше
того, эти ценности, например машины, в руках капиталистов являются
средством еще большего порабощения народа. В картине порта, которой
начинается рассказ, Горький показывает, с одной стороны, гиганты-паро­
ходы, могучие машины, созданные человеком, а с другой, — отупевших
от усталости, оборванных, потных, грязных рабочих. «В этом сопоставле­
нии, — пишет Горький, — была целая поэма жестокой иронии» (I, 359).
Внешне эта картина не связана с идущим вслед за ней повествова­
нием «о маленькой драме, разыгравшейся между двумя людьми» (I, 390),
но она является ключом к пониманию идейного смысла происходящего,
того, что описано далее. Картина порта говорит о капитализме и его
волчьих законах, о порабощении одних другими во имя собственности. Эти
волчьи законы выбросили Челкаша и Гаврилу из мирной трудовой жизни
и поставили их во враждебные отношения друг к другу. Знаменательные
слова автора: «. . . и все кругом — казалось напряженным, теряющим терпе­
ние, готовым разразиться какой-то грандиозной катастрофой, взрывом, за
которым в освеженном им воздухе будет дышаться свободно и легко»
(I, 359)—ярко говорят о революционном устремлении писателя, о пред­
чувствии им надвигающегося революционного взрыва. Следует отметить,
однако, что Горький в ту пору еще не представлял себе, как произойдет
революционный переворот.

3
Развитию и углублению социально-политических взглядов Горького,
расширению его кругозора, выработке большей остроты и принципиаль­
ности в постановке новых тем и проблем содействовала работа Горького
как публициста в «Самарской газете», «Нижегородском листке» и «Одес­
ских новостях» в 1895—1896 годах.
Весной 1895 года Горький, по рекомендации В. Г. Короленко, был
приглашен «Самарской газетой» в качестве постоянного обозревателя газет­
ных известий и автора воскресных беллетристических фельетонов. Вскоре
ему был поручен и фельетон на местные темы. Литературная работа захва­
тила Горького, и он в исключительно короткий срок стал основным и даже
ведущим работником газеты, руководя ее наиболее боевыми участками.
Сотрудничество в газете в качестве постоянного фельетониста, публициста
и беллетриста развило в Горьком навыки писателя-профессионала.
Создавая под псевдонимом Иегудиил Хламида серию фельетонов
«Между прочим»,1 Горький целиком вошел в интересы самарской жизни;
он не пропускал ничего примечательного, на чем мог бы задержать свое
внимание острый глаз газетчика. В то же время типичность явлений обще­
ственной и бытовой жизни города Самары, так сказать, выверялась Горь­
ким путем систематического ежедневного знакомства с провинциальной
печатью России, что он делал для обзорной серии «Очерки и наброски».
Перед Горьким-газетчиком раскинулось огромное море житейских фак­
тов и явлений. Горький — внимательный наблюдатель текущих явлений
действительности и острый их аналитик; он пытливо всматривался
во все углы жизни и, обобщая явления, естественно, приходил к мысли
об общих законах, на которых строилась социальная жизнь тогдашней
России.
1 М. Горький. Между прочим. (Мелочи, наброски и т. п.). Фельетоны в «Са­
марской газете» 1895—1896 гг., Куйбышев, 1941.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

231

Самара была воспринята Горьким как «показательный» город, как
город-символ, характеризующий буржуазный строй и быт русской провин­
ции 90-х годов.
«Духовный» облик города, в котором в ту пору на сто тысяч жителей
приходилось грамотных около восьми тысяч, Горький очень удачно очер­
тил в своем сатирическом четверостишии, помещенном в одном (1895,
№ 226, 20 октября) из фельетонов «Между прочим»:
Смертный, входящий в Самару с
Вспять возвратися, зане город сей
Ценят здесь только скотов, знают
Но не умеют ценить к высшему в

надеждой в ней встретить культуру,
груб и убог.
цены на сало и шкуру,
жизни дорог.

Обобщающую сатирическую характеристику купеческого
города
'Самары, этого «российского Чикаго», Горький дал в фельетоне «Самара во
всех отношениях», основную мысль которого можно сформулировать так:
Самара — типичный уголок буржуазного мира, поскольку в нем хозяйни­
чают «млекопитающие из породы хищников». Горький обличал представи­
телей городского самоуправления Самары как людей нерадивых, мало забо­
тящихся об интересах города; они подменяли полезную деятельность шуми­
хой — организацией бесчисленных и бездеятельных комиссий, стряпней
отчетов, которые Горький остроумно назвал «балалайками». Истинные
управители города — это «денежные тузы», толстосумы, люди своекорыст­
ные, равнодушные к городу, настоящие «самоуправцы». В результате такого
«самоуправления» в городе царил потрясающий контраст: город миллионе­
ров в то же время был городом нищих. В этом городе, с низким мате­
риальным уровнем жизни преобладающего населения и бескультурьем,
жили «дикие» люди и господствовали «дикие» нравы. Обывательская масса,
ее нравы, развлечения — постоянная тема фельетонов Горького.
Много места в своих фельетонах Горький уделил демократическим
группам населения. В «Между прочим» мы найдем сочувственные зари­
совки жизни и быта окраин, городской бедноты, для которой «грош —
большая сумма». С особой теплотой Горький писал о детях-труже­
никах, о беззащитных, тяжко эксплуатируемых на производстве подро­
стках.
Внимание Горького привлекла и демократическая интеллигенция,
в частности, учителя низшей школы; об этих «скромных и бескорыстных
тружениках, тихо творящих великое дело воспитания будущего человека»,1
Горький всегда писал с глубоким уважением.
Конкретные факты самарской действительности Горький использовал
как повод к обобщающей характеристике коренных особенностей русской
жизни.
В жанре фельетона, проникнутого едким сарказмом и негодованием,
Горький по существу создал острый памфлет против современности и
вынес суровый приговор «застоявшейся и бедной событиями русской
жизни».
Одновременно с серией фельетонов на местные темы Горький вел
в той же «Самарской газете» серию обозрений провинциальной печати —
«Очерки и наброски».
До прихода Горького в газету «Очерки и наброски» обычно состояли
из набора газетных цитат, скрепленных краткими пояснениями самого
•обозревателя. Горький коренным образом изменил характер этой серии.
«Очерки и наброски» вскоре стали вторым фельетоном газеты.
1 М. Гчэ’ръкий. Между прочим, стр. 17.

232

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Горьковский фельетон обычно включал несколько разнородных тем,,
выделенных заглавием; сначала давалась обширная выдержка из газетного
сообщения (чаще всего из поволжской и южной провинциальной печати)
и затем оценка этого сообщения фельетонистом. Порой фельетон превра­
щался в статью, лишь косвенно связанную с газетной хроникой. Это давало
Горькому возможность писать о том, что казалось ему наиболее значитель­
ным. Во многих фельетонах Горький останавливал свое внимание на прессе,,
на роли печати в провинциальных условиях, на отношении читателя
к газете и к газетчику-корреспонденту. По утверждению Горького, задача
«газетчиков» заключалась в том, чтобы вызвать «горячей кровью сердца
и неподдельным соком нервов» уважение к печатному слову, внимание
к нему и веру в его «просветительную деятельность для нашей страны».
В свете этих высоких задач Горький с большой горячностью то
открыто изобличает, то вдумчиво и скорбно обсуждает большой круг вопро­
сов, подсказанных фактами провинциальной жизни.
Основные темы «Очерков и набросков» совпадают с темами «Между
прочим». Горький показывает жуткие проявления невежества обывателей,
хищничества и морального разложения буржуазии. Новым для Горькогогазетчика был показ деревенской России.
Газетная работа одновременно в двух планах — на материале местном,
самарском, и на материале общепровинциальном (кроме того, в ряде ста­
тей освещались факты, заимствованные из столичной печати)—позволила
Горькому увереннее суммировать свои наблюдения и давать обобщающие
оценки. В сознании Горького явления городской жизни Самары расширя­
лись до значения явлений общероссийских и в то же время социальнобытовые явления необъятной российской провинции конкретизировались«
на примерах жизни Самары.
Работа Горького в газете, совершенно исключительная как по количе­
ству его выступлений, так и по разнообразию их тематики, протекала
в условиях строгой цензуры, «самоуправского» недружелюбия и обыва­
тельского зубоскальства. В ней были, да и не могли не быть у начинаю­
щего фельетониста, стилистические погрешности, обусловленные спешной
работой, жизнью «в непрерывной тревоге». Горький так объяснял при­
чины появления в своих газетных статьях резкого, грубоватого тона:
«Если мы, газетные волки, вечно всеми травимые, иногда слишком
зверски и резко огрызаемся, — нам это простительно.
«Мы утомляемся до бешенства и мы слишком много говорим для
того, чтобы не ошибаться, а говорить меньше нам нельзя, потому что нас
мало».1
Горький не закрывал глаза на недостатки своих статей и чутко прислу­
шивался к дружеской, доброжелательной критике таких писателей, как
Гарин-Михайловский и Короленко.
Фельетонно-публицистическая и беллетристическая работа Горького
была замечена читателями и высоко оценена его товарищами по перу.
В 1896 году Горький был привлечен к сотрудничеству в «Нижегород­
ском листке» и в «Одесских новостях». Эта работа явилась для Горькогопублициста новой ступенью развития.
Центральной темой публицистики Горького в 1896 году была ниже­
городская Всероссийская художественно-промышленная выставка («Беглые
заметки», «С Всероссийской выставки»).
Главная задача выставки, по определению Горького, была в том, чтобы
«представить стране возможно полное собрание продуктов ее труда, воз1 «Самарская газета», 1896, № 14, 18 января.

М. Горький.
1895 г.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

233

можно яркое изображение хода ее промышленной жизни».1 Но эта задача
в целом не удалась. Экспоненты отнеслись к выставке как к рекламе своих
фирм, как к громадной ярмарке. Выставка превратилась в «универсальную
лавочку», в которой были собраны образцы разных товаров «на показ».
С точки зрения Горького, одним из самых существенных недостатков
выставки, снижающим ее культурное и общеобразовательное значение, яви­
лось отсутствие на ней демонстрации самих процессов производства.
Буржуазные фельетонисты А. Амфитеатров, В. Дорошевич и другие
изо всех сил старались расхваливать «успехи», «достижения», «победы»
русского капитала. Народническая пресса (Н. Ф. Анненский и др.) стара­
лась использовать непопулярность выставки для доказательства правоты
своей доктрины. Горький использовал выставку для разоблачения наглого*
невежественного,, разбойничьего капитализма, поднял голос в защиту тру­
дового народа, рассказал об изумительной талантливости и трудолюбии
русского человека.
Обозревая отделы выставки, Горький не ограничивается рассказом
о значении представленной отрасли труда, но, отправляясь от частного
материала, подводит к общим выводам, накапливает отдельные наблюдения
для цельной картины. Со свойственной ему страстностью он заклеймил
основную черту капитализма — его наглое хищничество.
Снимая с капитализма внешний покров благоприличия, писатель обна­
жал всю преступную деятельность королей промышленности (Нобеля
и др.). Горький писал о страшных, нечеловеческих условиях жизни рабо­
чих-нефтяников в Баку, о грязи, нищете, о поражающей смертности. Писал
он и о невероятно тяжелых условиях жизни и труда рабочих на заводах
Алафузова, братьев Крестовниковых и других. Отмечая прогрессивный
характер техники, которая могла бы облегчать труд рабочих и улучшать
их быт, Горький с возмущением указывает на социальные условия, кото­
рые превращают человека-творца в «придаток к машине». Таким образом*
уже тогда, разоблачая «культуру» «века меркантилизма», писатель с осо­
бой силой выступал против тех сторон капиталистического строя, которые
наиболее полное свое выражение нашли в американской жизни, как это
показано позднее в памфлете «Город Желтого Дьявола». Интересуясь при
обзоре отделов выставки данными о размерах и характере производства,
о местах закупки сырья, о развитии обрабатывающей техники, Горький
неизменно ставил вопрос о роли и положении производителей всех ценно­
стей — рабочих.
Настойчиво возвращаясь к этому, он приковывал внимание посетите­
лей выставки к вопросу об эксплуатации рабочих, об изнурительных усло­
виях труда, о положении российского пролетариата, подводил их к мысли
о необходимости борьбы за интересы трудового русского народа. И перед
сознанием Горького-публициста возникал обобщенный образ родной
страны и русского человека. Выставка рождала у Горького яркое пред­
ставление о неисчерпаемых богатствах страны, и в то же время ее экспо­
наты он рассматривал с «чувством гордости», как образцы «работы чело­
веческого ума и рук», как свидетельство об огромных талантах русского
человека.
И поэтому Горький со всей страстностью разоблачает в своих очерках
всю гибельность для трудового народа системы капитализма. Он вскрывает
пагубную роль этой системы и для искусства и литературы. В специаль­
ных статьях о буржуазных художниках-декадентах — Врубеле, Галлене
1 «Одесские новости», 1896, № 3651, 5 июня.

234

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

и других писатель выступил против тлетворного буржуазного искусства,
противопоставив ему здоровое, мужественное искусство народа. С восхище­
нием и -любовью он писал об «истинной русской поэтессе» — сказительнице
Ирине Федосовой, об ансамбле «владимирских рожечников» с их истинно
русскими мелодиями, заунывными и веселыми, разухабистыми и тоскли­
выми.1
В серии статей 1896 года Горький выступил уже как опытный публи­
цист. Он прибегает к распространенному, аналитическому изложению
с широким привлечением разнообразного фактического материала, стати­
стических цифровых выкладок, сравнительных данных. Усилилась художе­
ственность повествования. Тоньше и выразительнее стал юмор Горького,
высмеивающего «хозяев жизни», завсегдатаев кафе-шантанов, никчемных и
•опустошенных представителей «общества». Явственно ощущается близость
горьковских очерков 1896 года к очеркам В. А. Слепцова и Гл. Успен­
ского, лучшие традиции которых он развивал в своем творчестве. Горький
высоко ценил и называл «умными очерками» циклы Слепцова — «Влади­
мирка и Клязьма», «Письма об Осташкове», в которых разоблачалось
хищничество русской буржуазии на раннем этапе ее развития. Высоко
•ценил Горький и Глеба Успенского.
Горький впоследствии так определил очерк как литературную форму:
«Очерк равносилен и равноценен „эскизу“ — наброску для памяти каран­
дашом, пером». Говоря об очерке некоторых писателей, таких, как Мопас­
сан, он замечает: «У них очерк — результат перенасыщения впечатлениями
бытия, запись того, что впоследствии войдет или отразится в их новеллах,
•рассказах, романах — в чисто художественном творчестве».2
В известной степени это определение можно отнести и к горьковским
фельетонам в «Самарской газете», и к очеркам «С Всероссийской вы­
ставки». Публицистические статьи Горького, выполняющие функцию
разоблачения капитализма, в то же время содержали в себе материал для
дальнейших крупных художественных произведений.
«Окуровский» цикл повестей писателя во многом восходит к самар­
скому периоду фельетонно-публицистической работы Горького. Так, в созда­
нии яркого художественного образа Вавилы Бурмистрова («Городок Окуров») Горький не мог не воспользоваться чертами пресловутых самарских
озорников-«горчишников», изображению которых он уделял столько места
в фельетонах «Между прочим». Еще более щедро использован им материал
фельетонов самарского периода в широкой картине окуровских нравов и
быта в книге «Жизнь Матвея Кожемякина».
Богатейшие наблюдения Горького этого времени были использованы
им и в «Жизни Клима Самгина», особенно в главах, посвященных Всерос­
сийской выставке. Скупые публицистические заметки Горького преврати­
лись в «Жизни Клима Самгина» в яркие художественное картины. Таковы
сцена посещения выставки китайским послом Ли Хунг-чаном и зарисовка
выступления Ирины Федосовой.

4
Публицистическая работа Горького органически связана с его художе­
ственным творчеством. Тема буржуазии заняла большое место и в его рас­
сказах 90-х годов. Стремясь к всестороннему разоблачению капита-лизма как хищнической, эксплуататорской системы, Горький изображает
1 «Нижегородский листск», 1896, № 209, 31 июля, стр. 3.
2 М. Горький. Несобранные литературно-критические статьи, стр. 489.'

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

235

в своих рассказах разные стадии формирования буржуазии — от кулака
(«Тоска») до купца-миллионера («Навождение»). Горький показывает, что
в деревне и в городе хищник действует одними и теми же приемами закаба­
ления людей. В рассказе «Тоска» идет речь о Тихоне Павлыче, богатом
мельнике, который зажал в кулак целую округу, лишил мужиков земли.
В рассказе с ироническим заглавием «Идиллия» изображен хищник-меща­
нин, от которого зависит судьба многих бедных горожан. Горький первым
в русской литературе показал, как надо распознавать вредного и очень
опасного мелкого хищника под елейной внешностью тихих, кротких на вид
горожан, живущих скромно, в маленькой, по-мещански обставленной ком­
натке, среди икон и нравоучительных картинок. Таковы, например, два ста­
ричка, муж и жена — герои «Идиллии». На первый взгляд это «старосвет­
ские помещики», перенесенные в городскую обстановку. Тихие разговоры
о детях, пение вполголоса церковных песнопений, но вот один штрих, и
обнажается скрытый лик хищника — торгаша, ростовщика, который дер­
жит в своих руках судьбы, жизнь многих людей: «...ежели я захочу
прытко действовать, — говорит старик, — пол-улицы как после пожара очу­
тится. По миру пойдет!..» (II, 370).
Углубляя, усиливая зарисовки мещан-хищников, сделанные в фельето­
нах «Между прочим», Горький показывает в рассказах жестокость купцов,
доходящую до садизма. Один из них изображен в рассказе «Вор». Впо­
следствии типы таких и еще более злых истязателей Горький нарисовал
в книге «Жизнь Матвея Кожемякина».
В рассказах 1896 года выступает образ купца-миллионера, который
хочет стать полновластным хозяином страны. Таков герой рассказа «Тро­
нуло», богатый волжский купец Иван Петров, представляющий собой
один из «эскизов» колоритного образа Маякина («Фома Гордеев»).
В рассказе «Навождение» отразился ранний горьковский замысел раз­
работать тему о трех поколениях русской буржуазии, замысел, так замеча­
тельно реализованный позднее в романе «Дело Артамоновых». В «Навождении» эти три поколения предстают в размышлениях купца-миллио­
нера Фомы Мосолова. Старшее поколение — это отец Фомы, Мирон Мосо­
лов. Среднее поколение — это сам Фома Мосолов. Он стал миллионером,
но порядка в его доме мало, уважения к главе дома нет, дети родите­
лей не почитают. Фома Мосолов объясняет это так: «Пестрота и пута­
ница, страху нет в людях» (II, 463). Младшее поколение — это Яшка,
сын Фомы. Этот имеет намерение проводить коммерцию по-цивилизованному. Он пожертвовал пять тысяч на училище и получил за это пуб­
личную благодарность. Теперь ему легче забрать в свои руки поставку
муки в интендантство, он вернет свои пять тысяч в удесятеренном
размере.
Уже в произведениях 1896 года Горький предсказывает грядущую и
неизбежную гибель капитализма. В рассказе «Колокол» бытовой факт так
художественно интерпретирован Горьким, что приобретает характер
символа.
Купец вылил для городской церкви небывалый по огромному весу —
шестьсот пудов — колокол. Колокол, перекрывающий своим голосом все
другие колокола города, по замыслу купца, должен был говорить о его
купеческой силе. Пять лет гудел колокол, а затем треснул, и треснул
в пасху. Купец был этим очень обескуражен, встревожен. Еще когда коло­
кол поднимали на колокольню, кто-то в толпе сказал: «А должен бы этот
•самый колокол треснуть» (II, 228). Этот голос звучит как приговор народа
•^буржуазии.

236

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Горький показывает, что капиталисты охвачены смутной тревогой..
Причина тревоги ими еще не осознана, но она несомненно порождена тем,,
что развивающаяся буржуазия в то время уже вступала в войну с народом.
Купец в рассказе «Колокол» знает, что народ его не любит, и это очень
раздражает его. Про мельника Тихона Павлыча в рассказе «Тоска» прямо*
сказано, что у него война с мужиками, и учитель-демократ выступает
с обличением этого мироеда. Это обвинительное слово еще более озлоб­
ляет мельника, который, конечно, не утихомирится и будет еще решитель­
нее наступать на народ, но оно же и порождает тревогу, забвения от кото­
рой купец ищет в разгуле. В смятении находится миллионер Мосолов, напу­
ганный тем, что «страху нет в людях».
Большое место в ранних рассказах Горького занимает изображение
буржуазной интеллигенции. В разработке этой темы у Горького много
точек соприкосновения с Чеховым. В горьковских рассказах мы встречаема
того же ничтожного, пошлого человека с его скукой, духовной опустошен­
ностью, мелким развратом, пошлыми семейными ссорами («Несколько
испорченных минут», «Свободные дни», «Открытие», «Свадьба»). Неодно­
кратно встречаемся в рассказах Горького этих лет и с типом одинокого
человека, не заметившего, как прошла его жизнь, и только в старости уви­
девшего, что прошла она бесцельно, бесполезно («Одинокий», «За бор­
том» и др.).
Но в рассказах Горького об интеллигенции мы находим и особенную,
горьковскую трактовку темы буржуазной интеллигенции. В рассказе
«Отомстил» выведен черствый, холодный эгоист, который жестоко изде­
вается над несчастной женщиной-хористкой, над самым святым чув­
ством материнства. Эгоист-интеллигент, думающий только о себе, спа­
сающий свою жизнь за счет гибели другого, изображен и в рассказе
«Сон».
Типичная для рассказов Чехова тема скуки, бездельной и бесцельной?
жизни, заполняемой глупыми и грубыми, пошлыми развлечениями, полу­
чает в горьковском рассказе «Скуки ради» (1898) острое драматическое
развитие, трагическую развязку. Так называемые образованные люди,
пошляки-обыватели, развлекаясь от скуки, довели работницу Арину досамоубийства — убили человека. Рассказ вызывает в читателе протест, него­
дование против бездушного отношения «образованных» людей к простому
народу.
Люди труда, выходцы из трудового народа, обездоленные, босяки
находятся в центре внимания Горького. Писатель подчеркивает, чтов характере этих людей самое основное — человечность: уважение к чело­
веку, сердечное, доброе без оскорбительной жалости отношение. Если и
жалеют эти люди, то просто, задушевно, дружески. Как большой, добройь
души человек, показана нищая бабушка Акулина в рассказе того же
названия. «Филантропка Задней Мокрой улицы», она была матерью для
бродяг, босяков; собирала милостыню и кормила их (II, 148). Поистинесамоотверженным можно назвать поступок бабушки Акулины, когда она,
умирая, отдает своим «деткам», обитателям ночлежки, последние три рубля,
приготовленные ею на свои похороны.
О самоотверженности, благородстве, высокой человечности человека
из народа говорит Горький и в рассказе «Как поймали Семагу». Босяк:
Семага жертвует своей свободой ради младенца-подкидыша, которого он
подобрал зимней ночью на улице. О большом, добром сердце простогочеловека, способного на подвиг, повествуется в рассказах «Ма-аленькая! ..»,..
«Трубочист», «Ванька Мазин» и др.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

237

Развивая тему своих фельетонов и очерков, Горький отмечает про­
стоту, добродушие, веселость, находчивость, остроумие народа («Хороший
Ванькин день», «Дипломатия» и др.). В своих рассказах, так же как
в очерках «С Всероссийской выставки», Горький пишет об одаренности,
талантливости, художественном вкусе рабочих людей.
В раннем творчестве Горького уделено много внимания детям улицы,
детям городской бедноты, брошенным на произвол судьбы, рано познав­
шим жестокую, полную «свинцовых мерзостей» жизнь.
Грубовато, с солидностью взрослого поучает Мишка свою товарку
Катьку, как ей вести себя, чтобы меньше получать побоев от тетки
Анфисы; покровительственно, как старший и «взрослый», он угощает
Катьку в трактире («О мальчике и девочке, которые не замерзли»). Маль­
чик-горбун, нищий, сирота, нещадно избиваемый своей «теткой» за то, что
мало приносит ей денег, отдал половину собранной милостыни несчастному
бродяге, пожалел его («Дележ»).
Рассказ «Роман» развивает, углубляет тему фельетонов и очерков
«С Всероссийской выставки» о труде малолетних рабочих на промышлен­
ных предприятиях, о непосильной работе детей, о несчастных случаях
с ними на производстве.
Горький не включал в свои собрания сочинений многие произведения
90-х годов. Однако все эти этюды, наброски, картинки с натуры, равно
как и огромное множество фельетонов, очерков, статей сыграли большую
роль в художественно-идейном развитии писателя. Труд Горького-газет­
чика принес ему огромный опыт, обогатил знанием общественной жизни
России, содействовал расширению его художественного диапазона, помог
ему с большей идейной глубиной и принципиальностью ставить и худо­
жественно раскрывать актуальные темы. Горький учился у русской жизни,
а она все сильнее говорила о крепнущем рабочем движении, во главе
которого стоял вождь, стратег пролетариата, создатель его партии, творец
теории пролетарской революции — В. И. Ленин.

5
В 1897—1899 годах Горький в значительной мере обобщает и углуб­
ляет основные социальные темы своих ранних произведений.
Попытка обобщения своих обличительных суждений о буржуазном
строе и быте со всеми его отвратительными сторонами была сделана Горь­
ким в «святочном» рассказе-сатире «Фарфоровая свинья» (1898), напо­
минающем сказки Щедрина. Фарфоровые фигурки ведут разговор; тон
задает фарфоровая свинья, которая утверждает, что йоркширские свиньи —
соль земли, краса и гордость ее, опора жизни. Философия фарфоровой
свиньи, т. е. буржуазии, очень несложна: надо жить жизнью животного —
«обмен соков важней обмена мыслей» (III, 397). На всякий случай, когда
придется быть в обществе, надо иметь несколько идей, таких, например,
как дважды два четыре, личность должна быть свободна, но в разумных
пределах, небо — это пустота, нет пользы в нем. Эти рассуждения подкреп­
ляет своим обликом и взглядами хозяин квартиры — такое же гру­
бое животное, с такой же мещанской философией, как и фарфоровая
свинья.
Повесть «Варенька Олесова» разоблачала враждебную и чуждую
народу интеллигенцию. Эта тема получила развитие позднее, в цикле пьес
«Дачники», «Варвары», «Дети солнца». В повести представлены типиче­

238

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

ские фигуры буржуазных интеллигентов. Герои повести не просто отчу­
ждены от народа, они открыто враждебны народу. Устами Вареньки
Олесовой Горький так формулирует общую точку зрения буржуазной
интеллигенции на общественный порядок: мужик должен работать, интел­
лигенция — учить, губернатор — смотреть, все ли делают, что нужно.
Типичный буржуазный либерал Полканов открыто не поддерживает эту
точку зрения, но и не возражает, в принципе он за нее. Его пустые сен­
тенции о том, что люди достойны сожаления и сострадания, только игра
в гуманность, также играет он в материализм, споря с идеалистом Бенковским. В лице Полканова Горький тонко разоблачает наиболее опасный
среди буржуазной интеллигенции тип либералов. В лице Бенковского
выведен другой тип буржуазного интеллигента конца XIX века. Это эстет,
защитник идеализма. С тонкой, язвительной иронией Горький отмечает,,
что этот рафинированный эстет, пишущий декадентские стихи, готовится
стать прокурором и, конечно, будет исправно отправлять в тюрьмы
рабочих.
Развивая традиции сатиры Салтыкова-Щедрина, Горький показывает,
как морально, духовно падает, оскудевает, разлагается интеллигенция,
порвавшая связь с народом («О чорте» и «Еще о чорте», 1899). Произведя
операцию Ивану Ивановичу Иванову, чорт находит в нем отвратительную
смесь из мелкого честолюбия, подлости, трусости, злобы, болезненной
нервозности.
В конце 90-х годов Горький по-новому разработал тему «босячества».
В предшествовавших рассказах Горький обычно изображал босяководиночек (Емельян Пиляй, Челкаш. Семага и др.), в повести «Бывшие
люди» выведена целая компания их, нашедшая приют у бывшего рот­
мистра Кувалды в полуразрушенном доме купца Петунникова. Изображая
в ночлежке Кувалды босяцкий быт, людей «дна», выходцев из разных
общественных слоев, Горький раскрывает социальные причины, порождаю­
щие босячество. В «Бывших людях» впервые дается четкое деле­
ние босяков на две группы: на выходцев из мелкобуржуазной городской
среды и выходцев из крестьян. В «Бывших людях» босяки из крестьян по
своему моральному уровню выше босяков из горожан. Люди труда острее,
глубже чувствуют силу народа и свою связь с ним, и потому их взгляд
на жизнь отличается оптимизмом. Характерны спор Тяпы с босяками«интеллигентами» и его слово о народе, о бессмертии народа. Босяки — вы­
ходцы из городской интеллигенции, чиновничества, дворянства отчуждены
от народа, вот почему они отличаются крайним индивидуализмом и пес­
симизмом; это наиболее резкое свое выражение нашло в Кувалде, в его
апологии смерти.
Босяки ранних рассказов Горького — вольные, смелые люди, неуго­
монные перелетные птицы, зараженные удалью, поисками опасных дел.
Постояльцы Кувалды — паразиты, тунеядцы, праздный народ, человече­
ский мусор, отщепенцы. Они охвачены пессимизмом, отчаянием, желанием
ничего не делать, страстью к разрушению.
Прежние босяки действуют на просторе вольной, свободной при­
роды— в море, в степи; «бывшие люди» — в ночлежке, на грязной окраине,
среди отбросов и нечистот. Впоследствии Горький сказал о босяках: «Я очень
рано почувствовал и понял, что люди эти — неизлечимы» (XXVI, 423).
«Неизлечимость» босяков он красноречиво показал в образах своей
повести.
Горький в своих ранних рассказах никогда не идеализировал босяка,
не романтизировал его, как пыталась усердно доказать это бур­

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

2394

жуазная критика. Если Горь­
кий показывал такие черты
босяка, как желание быть не­
зависимым, свободным, пре­
небрежение к собственности
и собственникам, презрение
к буржуазным порядкам и
буржуазной морали, то это
было лишь правдивым изо­
бражением людей, выбитых
капиталистическими
поряд­
ками из колеи жизни и сти­
хийно протестующих против
общественного
строя.
Но
Горький убедительно пока­
зал, что протест босяков не
является сколько-нибудь серь­
езной угрозой для буржуа­
зии и самодержавия, что это
анархический и потому бес­
сильный бунт. К характери­
стике горьковских босяков
вполне можно отнести ленин­
ское определение анархизма.
«Анархизм, — говорит В. И.
Ленин, — вывороченный на­
изнанку буржуазный индиви*
дуализм... (Анархизм — по­
рождение отчаяния. Психоло­
гия выбитого из колеи интеллигента или босяка, а не проОбложка
отдельного
издания
рассказа.
летария)».1 В Духе ЭТОЙ
М. Горького «Емельян Пиляй». 1906 г.
ленинской оценки Г орький
впоследствии назовет анархизм босяка «анархизмом побежденных».
В Челкаше, Маслове («Два босяка») и в других образах босяков со
всей убедительностью показано, что эти жертвы капиталистического строя
вместе с тем являются носителями буржуазного индивидуализма.
Дальнейшее изучение жизни позволило писателю еще глубже, реали­
стичнее раскрыть буржуазный индивидуализм босяков как черту, опреде­
ляющую весь образ их жизни.
К концу 90-х годов пауперизация широких трудовых масс в условиях
быстро развивающегося капитализма приняла ужасающие размеры.
В городах накопилась огромная армия голодных, обездоленных людей,
босяки стали исчисляться не десятками, а сотнями тысяч.
В повести «Бывшие люди», показав сборище босяков, «навербован­
ных» из разных общественных слоев, Горький не только художественно
отразил эту историческую полосу в русской жизни, но и разоблачил всю
губительность буржуазного правопорядка.
Произведение заканчивается намеком на то, что приближается буря —
революция:

ЕМЕЛЬЯН! ПИЛЯЙ.

1 В. И. Ленин, Сочинен:!.7, т. 5, стр

300

240

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

«В серых, строгих тучах, сплошь покрывших небо, было что-то напря­
женное и неумолимое, точно они, собираясь разразиться ливнем, твердо
.решили смыть всю грязь с этой несчастной, измученной, печальной земли»
(III, 240).
Горький заставляет читателя почувствовать, что над всем этим чело­
веческим мусором возвышается образ народа, который велик и бессмертен.
Горячими словами Тяпы в честь народа автор придает повести оптими­
стический характер.
В органической связи с разоблачительной тенденцией повести «Быв­
шие люди» стоит рассказ «Проходимец» (1898). В лице Промтова изобра­
жен новый тип босяка, наиболее вредного и опасного для народа, тип так
-называемого «утешителя». Промтов — тунеядец, враг труда, наиболее
отвратительный вид паразита: обирая мужика, живя за его счет, он
в то же время нагло, цинично издевается над ним. В отличие от Кувалды
и его «постояльцев» Промтов — хищник, автор подчеркивает его «волчью
опытность и лисью сноровку». Негодяй и развратник, Промтов — вопло­
щение наиболее низменного эгоизма; его утешительство — ложь, он знает,
что ложью этой вредит народу, и продолжает вредить. Сколько он, отме­
чает автор, «разных нелепых суеверий и мечтаний ввел в духовный оборот
мужика». Для этого циника характерен крайний индивидуализм: «Нет
законов иных, разве во мне!» (III, 342, 343). Такой тип мог сформиро­
ваться только в среде эксплуататорского класса; не случайно поэтому
горьковский Промтов — дворянин.
В разработке и освещении темы городской бедноты, городского
«дна» Горький продолжал развивать прежде всего традиции шестидесят­
ников, демократов-просветителей. Горький ценил шестидесятников за то,
что они давали неприкрашенную правду о народе, и всегда противо­
поставлял их беллетристам-народникам. Из шестидесятников Горький
выделял и высоко ставил Помяловского и Слепцова, а из семидесятни­
ков— Глеба Успенского. Близка к таким произведениям шестидесятников,
как «Нравы московских девственных улиц» Левитова, «Яшка» и «Меж
-людьми» Решетникова, «Крым», «Арбузовская крепость» Воронова, пер­
вая повесть Горького «Горемыка Павел» как картинами мещанской жизни
с ее бедностью, невежеством, грубостью нравов, пьянством, так и характе­
рами героев.
В некоторых рассказах молодого Горького есть ситуации, напоминаю­
щие картины и сцены из произведений шестидесятников. Так, например,
в рассказе «Дело с застежками» эпизод с чтением евангелия старушкойхозяйкой босякам и затем попытка ее устроить назидательную беседу
очень напоминает сценку из «Нравов Растеряевой улицы» Гл. Успенского,
именно беседу Балканихи с квартирантом извозчиком Никитой на
религиозно-нравственные темы.
Литературная критика 90-х годов отмечала эту близость. Так, напри­
мер, рецензент «Русской мысли» (1897, № 9) сравнивал Коновалова и
других горьковских героев с героями Левитова и Гл. Успенского. Однако
в ранних горьковских рассказах и в повести «Горемыка Павел» отчетливо
выявилась самостоятельная идейно-творческая линия Горького. Шестиде­
сятники, рисуя городскую бедноту, чаще всего констатировали факты, ярко
описывали их, вызывали горячее сочувствие к низам. Горький же не
только изображает драму своих героев, но пытается объяснить ее социаль­
ными условиями жизни.
Уже в ранних рассказах «Емельян Пиляй» и «Два босяка» Горький
убедительно говорил о босячестве как о явлении капиталистического

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

241

Первый набросок И. Е. Репина к рассказу М. Горького «Зазубрина». 1899 г.

общества и подчеркивал в своих героях (чего не делали шестидесятники)
анархический протест, бунт против этого порядка, указывая одновременно
и на всю бесплодность
таких стихийных,
индивидуалистических
выступлений.
Ярким обобщением размышлений Горького о судьбах талантливого
русского рабочего народа, поставленного капитализмом в невыносимые
условия, являются повести «Коновалов» и «Супруги Орловы». Они рас­
сказывают о большой человеческой трагедии, о мучительных и бесполез­
ных исканиях недюжинными натурами достойного места на земле, надле­
жащего применения своих творческих сил, способностей.
Коновалов — человек большого душевного благородства, высоких гуман­
ных чувств, одаренный тонким художественным вкусом и пытливым умом.
Его подлинная гуманность ярко раскрывается в его -отношении к женщине
(Капитолине). Его тонкая художественная натура сказывается в любви
к природе, в понимании ее красоты и силы. Его пытливый ум и большое,
исполненное любви к человеку сердце со всей полнотой проявляются
в интересе к литературе. Неграмотный Коновалов очень ценил литературу
и по-своему разбирался в ней; например, он высоко оценил «Подлиповпев» Решетникова, «Тараса Бульбу» Гоголя и забраковал «Бедных людей»
Достоевского. «Телячий Макар», «не жалостно и не смешно», — так отзы­
вался он об этой повести (III, 27, 26). Рабочий человек, он был худож­
ником, артистом в труде и с восторгом любовался трудами своих рук.
Выделяя эту черту в Коновалове как истинно народную, Горький с осо­
бенной резкостью показывает и вторую, бывшую всегда органической
в народе, — гнев, протест против социального гнета. Духовное состояние
18

Ист. русск. лит.. X

242

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Коновалова в тот момент, когда он слушал чтение о Степане Разине,
страстно выражало могучую протестующую силу; образ Коновалова сим­
волизировал надвигающуюся революционную грозу. «Нечто львиное, огне­
вое,— пишет Горький, — было в его сжатой в ком мускулов фигуре...
Казалось, что какие-то узы крови, неразрывные, не остывшие за три сто­
летия, до сей поры связывают этого босяка со Стенькой и босяк со всей
силой живого, крепкого тела, со всей страстью тоскующего без „точки“
духа чувствует боль и гнев пойманного триста лет тому назад вольного
сокола» (III, 24).
Революционную тенденцию «Коновалова» сразу же отметила царская
цензура, найдя рассказ «крайне тенденциозным и вредным». Цензор
Елагин в своем донесении отмечал, что Коновалова гонят с места на место
по обширному отечеству жажда свободы и дух недовольства собою и
существующими порядками».1
«Коновалов» заканчивается «широкой картиной труда», описанием
постройки мола на берегу Черного моря. Напрашивается сравнение этой
картины с описанием порта в рассказе «Челкаш». В обеих картинах рабо­
чие люди — рабы, но есть существенная разница в их характеристике,
в определении их роли. В «Челкаше» рабочие подчеркнуто жалки, нич­
тожны, беспомощны и только, в «Коновалове» о них сказано иначе:
«Они (рабочие,—Ред.) — тоже стихия, и вот почему море не гневно,
а ласково смотрит на их труд, от которого им нет пользы. Эти серые
маленькие черви, так источившие гору, — то же самое, что и его капли,
которые первыми идут на неприступные и холодные скалы берегов в веч­
ном стремлении моря расширить свои пределы и первыми гибнут, разби­
ваясь о них. В массе эти капли тоже родственные ему, тогда они совсем
как море, — так же мощны и так же склонны к разрушению, чуть только
веяние бури пронесется над ними» (III, 46).
В «Челкаше» упомянуто о возможном взрыве, в «Коновалове» указа­
ние на взрыв как на революцию сделано более определенно.
Коновалов не босяк, хотя Горький и называет его этим именем.
С босяками ранних рассказов его роднит главным образом одна черта —
тяга к перемене мест. В этой страсти к бродяжничеству у Коновалова
отчетливо выражен протест против проклятых условий жизни, узаконяемых на земле капитализмом.
Против этих условий бунтует и Григорий Орлов («Супруги
Орловы»). Он смутно чувствует, что его одаренной натуре нужно какое-то
другое применение, ему нужно подвиги совершать, а он сапоги шьет. Мы
видим, как преображается Григорий, став санитаром во время эпидемии
холеры и получив возможность с пользой для народа употребить свои
силы. Он не хвастает, когда говорит, что мог бы вступить в поединок
с самой смертью. Но бунт Орлова еще более стихийный, чем у Конова­
лова; это типичный мелкобуржуазный бунт, анархический, слепой. Орлов
не видит подлинных своих врагов, гнев он обращает на своих друзей — на
доктора, на жену.
Григорий психологически весьма близок к таким натурам, как Мальва
(«Мальва», 1897). Мальва, как и Григорий Орлов, одержима тоской по
какой-то иной жизни, неясной ей, просторной, широкой, вольной. «Мне
всегда хочется чего-то..., — говорит она. — Иной раз села бы в лодку —
и в море!» (III, 276). Это та самая тоска по свободе, которая мучает
1 С. Д. Б а л у х а т ы й. Горьковский семинарий. Л., 1946, стр. 35.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

243

и Коновалова, и Орлова. Но
в Мальве, как и в Орлове,
в отличие от Коновалова,
многое еще от индивидуали­
стического бунтарства. «Мне
иной раз кажется, — говорит
она, — что, если бы барак
ночью поджечь, — вот сума­
тоха была бы!» (III, 276).
Это желание родственно
желаниям Орлова. Он гово­
рит: «Раздробить бы всю
землю в пыль или собрать
шайку товарищей! Или во­
обще что-нибудь этакое, что­
бы стать выше всех людей и
плюнуть на них с высоты. . .
И сказать им: „Ах вы, гады!
Зачем живете? Как живете?
Жулье вы лицемерное и
больше ничего!“. А потом
вниз тормашками с высоты
и — вдребезги! Н-да-а! А-ах
как скучно и тесно жить! . .»
(III, 176).
Изображенное Горьким
беспокойное состояние не­
уемной натуры талантливого
русского мастерового было
художественно - правдивым
изображением назревшего в
Обложка Н. Куликова для несостоявшегося
ту пору в народе стихийного
издания рассказа М. Горького «Коновалов».
протеста. Об этом же гово­
90-е годы.
рил и образ стихийного бун­
таря Артема («Каин и Артем», 1899). Артем буйствует, бессознательно
выражая в озорных выходках свой протест против связывающих его условий мещанской городской жизни, Как отмечает Горький, анархический
бунт Артема — это месть сына деревни мещанско-буржуазному миру
города.
О нарастании революционного протеста отчетливо говорили рассказы
Горького конца 90-х годов, посвященные крестьянству.
Первые зарисовки деревенской жизни Горький сделал в середине
90-х годов. В это время шла ожесточенная полемика марксистов с народ­
никами, осуществлялся полный идейный разгром народничества. В идей­
ную полемику с народничеством вступает в эти годы и Горький своим
творчеством. Отрицательное отношение его к народнической доктрине на­
чало определяться еще в 80-х годах. На это Горький указывал позднее
в «Моих университетах», в статьях «Беседы о ремесле», «О том, как
я учился писать».
Примечательно, что первые произведения Горького на крестьянскую
тему с определенной антинароднической тенденцией («Вывод», «Челкаш»
ряд фельетонов из серии «Между прочим») появляются в 1895 году, вскоре
после появления исторической работы В. И. Ленина «Что такое „друзья
16*

244

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

народа“ и как они воюют против социал-демократов?» (1894), в которой
до конца было разоблачено «истинное лицо народников, как фальшивых
„друзей народа“, идущих на деле против народа».1
Горький выступил против народнических традиций в изображении
деревни, восстал против довольно еще живучих в те годы тенденций
«сладкогласного
„обманщика“» (Г оръкий) Златовратского.
Первые
выступления Горького, еще не вполне осознанные, против Златовратского,
Засодимского, Бажина, Эртеля и других, которые «усердно и в тон дво­
рянской литературе занимались идеализацией деревни, крестьянина»
(XXIV, 476), относятся еще к 80-м годам. Вспоминая о тех временах,
Горький писал: «Знали мы и то, что рядом со святыми мужиками Злато­
вратского, Каронина и других живут вовсе не святые „подлиповцы“ Ре­
шетникова, мужики Николая Успенского» (XXV, 342).
В ту пору, когда Горький начал писать о деревне, его впечатления от
неутешительного деревенского «пейзажа и жанра», которые он наблюдал
весной 1886 года в Едильгеевской волости Казанской губернии, летом
1888 года в селе Красновидове, во время путешествия по Руси в 1891 году,
еще были слишком свежи и не могли не сказаться на первых его картинах
из жизни крестьянства. И картины эти были во многих отношениях близ­
кими к суровой правде о деревне, сказанной в свое время Слепцовым,
Николаем Успенским и другими шестидесятниками.
В первых произведениях Горького деревня предстала преимущественно
в своем негативном плане: раздираемая внутренними социальными проти­
воречиями, нищая, голодная, темная, опутанная суевериями, напуганная.
Крестьянин брошен на произвол судьбы. Его темнотой, бесправием поль­
зуются и «предержащие власти», и всякого рода жулики, проходимцы,
вроде того же Промтова. Для всех тунеядцев мужик есть «материал пита­
тельный, сиречь — съедобное животное» (III, 337).
С возмущением и горьким сожалением говорит писатель о «паразите»,
разъедающем мужицкое призрачное благосостояние. В годину стихийного
бедствия — во время голода — деревня оставлена без поддержки, больше
того, у голодного, умирающего стараются отнять последний кусок. Страш­
ная до жути и боли картина голода в деревне и циничного грабежа ее
нарисована в очерке «Голодные».
Горький показал, что в деревенской общине вместо мира, согласия,
единства царит социальный разброд, право сильного. Писатель зло изде­
вается над народнической иллюзией насчет мира-общины в рассказе
«Шабры» (1896). В деревне Сояновка миром убили конокрада, а вину
взвалили на Николая Брагина, и тот был осужден на двенадцать лет
каторги. Комов, сосед Брагина, пытается успокоить последнего тем, что
тот терпит за мир:
«— За мир ты, Никола. . . это хорошо, ежели человек за мир пропа­
дает. . . Отпущение грехов.
«—За мир! — зло передразнил Брагин, взмахнув палкой.—А что
мне он — мир? Застоял он меня перед судом? По правде я наказание
несу? Мир. . . сожрал он меня, мир-то твой» (II, 441—442).
Чиновничья бюрократия, полиция, купец и кулак, сменившие поме­
щика-крепостника, сохраняли и насаждали в деревне дикость, темноту, гру­
бость, жестокость.
В очерке «Вывод» страшная картина надругательства мужика над
женой кажется просто неправдоподобной. Горький счел нужным дать при1 История ВКП(б). Краткий курс, стр. 20.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

245

Рисунок Кучеренко к повести М. Горького «Супруги Орловы».

мечание к очерку: «. .. это бытовая картина, обычай, и это я видел
в 1891 году 15 июля, в деревне Кандыбовке, Херсонской губернии, Нико­
лаевского уезда» (II, 7).
Картины деревенской жизни в ранних произведениях Горького пере­
кликаются с творчеством шестидесятников. Но Горький внес свое, новое
в критическое изображение деревни. Он показал «власть собственни­
чества», в том числе и «власть земли» как начало, враждебное истинным
народным интересам. Горький, видевший сам свинцовые мерзости мещан­
ского быта, понимал, что именно это начало собственничества порождало
в деревне жадность и жестокость, разъединяло людей, сеяло вражду,
укрепляло в семье власть сильного над слабым, мужа над женой. Свои
впечатления и раздумья по этому поводу писатель ярко выразил в рас­
сказе «Челкаш».
Но Горький не впадал в односторонность в изображении крестьянства
и этим отличался от Чехова. В творчестве раннего Горького, несмотря на
безотрадные и подчас мрачные картины жизни деревни, звучит типичный
горьковский мотив твердой веры в живые силы народа.
В фельетонах «Между прочим» и в «Очерках и набросках», в которых
Горький писал о темной, нищей, грубой деревне, он говорил вместе с тем
и об упорстве, выносливости русского крестьянина, об его уменьи хранить

246

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

«душу живу», о его пытливом уме, тяге к культуре, о его поэтической
одаренности.
В рассказе «Ма-аленькая! ..» Горький нарисовал трогательные образы
двух стариков-крестьян, мужа и жены, идущих из Сибири за многие ты­
сячи верст по обету — помолиться за умершую у них в ссылке рево­
люционерку. Образом последней Горький по-своему интерпретировал тему
рассказа Короленко «Чудная». Его героиня, интеллигентная девушка,
совсем ребенок, оказавшись в ссылке, быстро вошла в жизнь деревни,
стала «раделицей про все, да про всех» (II, 87).
Горький сумел разглядеть в крестьянине здоровую, цельную натуру
человека. В рассказе «Шабры» есть образ Игната Комова. Это сосед
загубленного деревенским миром крестьянина Николая Брагина. Ему от­
крылся бежавший с каторги Брагин, завернувший в родную деревню
взглянуть на свою семью. Комов испытывает страх перед каторжником,
не спит ночь, хочет донести на Брагина старосте, намеревается оглушить
его камнем и связать. Но человеческое начало взяло верх. Комов сердцем
понял великое горе своего соседа, навсегда покидающего родные места,
жену и детей. Комов увидел в Брагине человека и сам стал человеком.
Расставаясь с Брагиным, он клянется шабру, что до своей смерти будет
помогать его семье. На прощанье шабры обнялись дружескими
объятиями.
Во второй половине 90-х годов Горький все настойчивее говорил о вы­
соких моральных качествах крестьянина, о новых людях деревни с их
тягой к книге, стремлением к новой, осмысленной жизни.
В 1897 году Горький пишет рассказ «Ванька Мазин». Герой его —
вятич-плотник, которого в артели считали «разгильдяем» и дураком. Ма­
зин неожиданно удивил товарищей. Первый раз он показал свою огром­
ную силу, сразив бесспорного силача Якова Матвеева. Второй раз при
катастрофе на постройке дома (упали леса) он с риском для своей жизни
спас от верной смерти подрядчика. Но особенно он проявил себя в финаль­
ной сцене этой истории, обнаружив поразительное благородство души.
Подрядчик Колобов дал Мазину трешницу за свое спасение. Этот
тупой и нечуткий человек не понял, чем вызван самоотверженный посту­
пок. Ведь Мазин пошел спасать Колобова не для того, чтобы получить
награду или прославить себя, он хотел спасти человека. Тихий, молчали­
вый Мазин произносит страстную речь, уничтожающую подрядчика
в глазах артели. Он был вне себя, он готов был избить своего хозяина.
«Дурак» Мазин преобразился на глазах товарищей в большого человека,
а подрядчик стушевался, превратился в ничтожество.
В 1899 году Горький написал рассказ «Кирилка», в котором в не­
сколько иносказательном плане со всей принципиальностью поставил
вопрос о крестьянстве перед лицом назревающих революционных событий.
На берегу реки весной, в ледоход, собрались четверо путников: зем­
ский начальник Сущов, купец Мамаев, псаломщик Исай и рассказчик,
видимо, интеллигент. Всем нужно было переправиться на другую сторону,
но река тронулась, и путникам грозила неприятность надолго задержаться
на берегу сердитой, негостеприимной реки. К тому же они проголодались,
а продуктов у них не оказалось. Виновником своего несчастья они объ­
явили ни в чем не повинного мужика Кирилку, дежурившего на реке, и ото­
брали у него единственную краюху хлеба.
Эпизод с дележом хлеба Кирилки таит в себе иносказательный смысл.
Земский Сущов отнял у Кирилки хлеб и держит такую речь: «Господа!
все мы, я вижу, являемся претендентами на обладание этим куском, и все

ТВОРЧЕСТЗО ГОРЬКОГО 90-х годов

247

мы имеем на него одинаковое
право, — право людей, кото­
рые хотят есть» (III, 443).
Мужик, хозяин хлеба, был
забыт, исключен из числа
желающих есть. Первым от­
ломил себе часть хлеба зем­
ский и передал краюху купцу
Мамаеву. «Купец прищурил
глаз, склонив голову набок,
и, измерив хлеб, откромсал
свою долю. Остатки взял
Исай и разделил со мною»,—
говорит рассказчик (III, 443).
Рассказ носил острый
полемический характер, он
говорил о политической и ли­
тературной дискуссии тех лет
о мужике, в которой прини­
мали участие критики раз­
ных идейных направлений.
Речами четырех путников
Горький удачно охарактери­
зовал господствующие в 90-е
годы точки зрения на кре­
стьянство.
Точку зрения дворян­
Обложка
отдельного
издания
рассказа
ской реакции выражал зем­
М. Горького «Кирилка». 1919 г.
ский начальник Сущов. По
его мнению, мужик — пьяница, лентяй, а, главное, он распущен, «живет
без должной опеки над ним, как несовершеннолетним, — вот в чем корень
неурядиц его жизни...» (III, 440). Наиболее действенной формой опеки
земский начальник считает бесправие мужика, а мерой воспитания —
розгу: «...а все-таки ха-аро-ошая порка воспитывает быстрее и стоит
дешевле... да-с!» (III, 438). Вообще в своих желаниях «исправить»
мужика земский дошел до мысли о необходимости реставрировать крепост­
ное право.
«. . . раса дикая.. . племя тупое. Но вот теперь будем ожидать от усер­
дия земства и распространения им школ — просвещения и образованно­
сти.. .»,— делает компромиссное заявление купец Мамаев, но быстро
отказывается от своего «либерализма» и соглашается с земским, что
с просвещением бы «... следовало подождать, потому что тяжело му­
жику по нынешним дням... недороды, болезни, слабость к вину—все
это, так сказать, под корень его сечет, а тут школы, читальни. ..»
(III, 438).
Псаломщик Исай, говоря елейным и почтительным голосом, пытался
было несколько смягчить этот суровый приговор:
«— А я, с позволения сказать, полагаю так, что он — ничего! Божия
тварь, как и все. . . Но — извините! обалдел он. . . от неустройства бытия
своего лишился надежд. . .» (III, 440).
А интеллигент, от лица которого ведется рассказ, заметил:
«.. . мужик — просто голоден и что если бы дать ему вволю хорошей пищи,
то он, наверное, исправится. . .» (III, 440).

248

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Замечание Исая прошло незамеченным, реплика рассказчика утонула
в решительных и солидных возражениях земского, доказывавшего, что при
крепостном праве мужик не знал, что такое голод.
С подобного рода диспутом о мужике мы встречаемся и в предшест­
вующей рассказу «Кирилка» повести «Варенька Олесова». Словами при­
ват-доцента Полканова Горький характеризует «народолюбчество» бур­
жуазной интеллигенции: крестьяне достойны сожаления, сострадания, ибо,
говорит Полканов, «как тяжело им живется и сколько несправедливости,
горя, мучений в их жизни!» (II, 497). Помещичья дочь Варенька Олесова
высказывается примерно так же, как земский Сущов: мужики «просто
подлые, их совсем не за что жалеть» (II, 494).
Злободневность рассказа «Кирилка» отмечена самим Горьким. Наме­
реваясь поместить рассказ в сборник «В помощь голодающим», он писал
Телешову: «Хорошо бы в этот сборник „Кирилку“ запустить, как ты
полагаешь? Только боязно, не пропустит цензура для такого сбор­
ника. . .».’
На первый взгляд Кирилка самый дюжинный, серенький мужичок.
Но в нем живет сильное, смелое, героическое начало. Когда горел паро­
ход, Кирилка «собственноручно спас шестерых пассажиров, поздней
осенью часа четыре кряду, рискуя жизнью, купался в воде, в бурю,
ночью. . . Спас людей и скрылся. ..» (III, 438).
Кирилка в присутствии господ тих, смирен, даже угодлив, подобо­
страстен, кажется бестолковым, пришибленным, в его голосе слышится
какая-то виноватость. Но этот маленький, невзрачный мужичонка может
вдруг предстать в совершенно другом виде. Так, у Кирилки оказался
«неожиданно сильный голос» и «серые, бойкие и насмешливые глаза»
(III, 445, 446).
Рассказ «Кирилка» можно сопоставить с близким по содержанию
рассказом Короленко «Река играет», чтобы яснее стало то новое, что харак­
теризует горьковский подход к вопросу о крестьянстве.
В рассказах Короленко и Горького дан поэтический параллелизм
образов русского мужика и могучей русской реки. У Короленко описан
паводок, у Горького — ледоход.
Но Горький, в отличие от Короленко, главное внимание уделяет обри­
совке социального положения крестьянина, экономической и политической
кабалы, в которой он находится, и предсказывает неизбежность народного
восстания. Об этом откровенно говорит земский Сущов, пытаясь мотиви­
ровать ревностную свою заботу о «воспитании» мужика розгой: «Он (кре­
стьянин,— Ред.)—испорченный ребенок, да! но он и — почва! Вы пони­
маете? .. Основание пирамиды государственного строя... и вдруг — колеб­
лется! Вы понимаете серьезность такого... э... э... беспорядка?»
(III, 439).
В соответствии с таким изображением крестьянина Горький художе­
ственно интерпретирует образ освобождающейся от льда реки. «Казалось,
огромное тело, пораженное накожной болезнью, все в струпьях и ранах,
лежит пред нами, а чья-то могучая, невидимая рука очищает его от гряз­
ной чешуи, и казалось — пройдет еще несколько минут — река освободится
от тяжелых оков и явится перед нами широкая, могучая, прекрасная,
сверкнут из-под снега и льда ее волны, и солнце, прорвав тучи, радостно
и ярко взглянет на нее!» (III, 441—442).
Символика этого образа весьма прозрачна.
1 Н. Телешов. Записки писателя. Гослитиздат, М., 1948, стр. 107.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

249

Юродство Кирилки — только маска, это мужицкая хитрость. Он —
«себе на уме». В разговоре с господами Кирилка прикидывается глупова­
тым, бестолковым, а про себя смеется над ними. Описывая лицо Кирилки,
Горький бросает такое замечание: «...тонкие губы сложены в улыбку,
и в ней одновременно соединялись почтительность с насмешкой и глупость
с плутовством» (III, 436—437). Как только господа отбыли, Кирилка
сбрасывает с себя личину «шута горохового», выпрямляется, обретает
сильный голос, показывает свой ум. Перед нами совсем другой человек —
умный и сильный.
В «Вареньке Олесовой» словами умного деревенского парня Григория
Шахова Горький достаточно определенно высказался против изображения
мужика в духе традиций дворянской литературы: «Про них (крестьян,—
Ред.) все с жалостью пишут, дурачками их делают... нехорошо! Люди
читают, думают — ив самом деле так, и не могут по-настоящему понять
крестьянина... потому что в книжке-то он больно уж. . . глуп да плох. . .»
(II, 528).
В лице Шахова Горький наметил новый тип мужика, представителя
передовой крестьянской демократии. В дальнейшем творчестве Горького
он получит свое развитие. Шаховы — это преимущественно молодое поко­
ление деревни. Они жадно тянутся к книге, ищут в ней ответа на насущ­
ные социальные вопросы, в них пробуждается критическое отношение
к действительности. Такие крестьяне в 90-е годы — сравнительно еще ред­
кое явление в деревне, но за ними было будущее. Либеральная барыня
Елизавета Сергеевна Вырапаева так характеризует этих людей:
«Да, нужно сознаться, что деревня начинает производить на свет
нечто новое. .. У меня тут есть очень интересные ребята — Иван и Григорий Шаховы, прочитавшие почти половину моей библиотеки, и Аким
Мозырев, человек „все понимающий“, как он заявляет. Действительно,
блестящие способности! Я проверяла его — дала ему физику — прочитай
и объясни закон рычага и равновесия, так он через неделю с таким эффек­
том сдал мне экзамен, просто я была поражена! Да еще говорит, отвечая
на мои похвалы: „Что ж? Вы это понимаете, — значит и мне никем не
заказано — книжки сочиняются для всех!“. Каков?» (II, 520).
Шаховы и Мозыревы — это будущие революционеры, союзники рабо­
чего класса, что чувствует, например, и помещица Вырапаева. Говоря
о пробуждении в молодом поколении деревни «понимания своего достоин­
ства», она откровенно признается, что на почве «этих новорожденных
свойств.. . могут расцвести такие огненные цветы. . . пожалуй, в одно пре­
красное утро проснешься только на пепле своей усадьбы» (II, 520).
В 1897 году в рассказе «Озорник» Горький делает первую попытку
показать рабочего, вступающего на путь социального протеста, идей­
ной борьбы.
У типографского наборщика Гвоздева ненависть выливается в откры­
тую форму идейного протеста. Гвоздев уже сознает классовые отношения,
отстаивает право рабочих, обличает грабительскую политику буржуазии,
вскрывает лакейскую роль буржуазной интеллигенции. Его поступок отли­
чается не только дерзостью, но и смелостью, мужеством. Вставив в редак­
ционную статью слова: «говорения глупой ерунды и чепухи» (III, 104),
Гвоздев придал всей фразе совершенно другой, обличительный смысл.
Гвоздев, чтобы не подводить своих товарищей, сознался в своем «озор­
стве», хотя знал, что за это лишится работы. Держится Гвоздев с достоин­
ством; когда метранпаж назвал его «Николкой Гвоздевым». Гвоздев за­
явил: «Зовут меня Николай Семенович Гвоздев» (III, 106).

250

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Издатель дает точное определение этому вступающему на открытый
путь сознательной борьбы рабочему — социалист.
От братьев Шаховых, Акима Мозырева и Гвоздева тянутся нити
к кружкам Рыбина и Власова в повести «Мать», к Егору Досекину и его
молодым товарищам, героям повести «Лето».

6
Через произведения Горького второй половины 90-х годов отчетливо
проходит одна объединяющая их революционная тенденция: так больше
жить нельзя, неизбежен взрыв — революция. И чем ближе к концу
XIX века, тем сильнее становилась эта тенденция.
Произведения 90-х годов говорят об идейно-политическом росте Горь­
кого под влиянием развивающегося и крепнущего революционного движе­
ния в стране.
Примечательно, что для второго издания своих «Очерков и рассказов»
(1899) писатель значительно переработал «Песню о Соколе». Во второй
редакции «Песни» образ моря стал символом революции:
«Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились.
«В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от
их ударов, дрожало небо от грозной песни» (I, 485).
Образ Сокола в новой редакции получил большую революционную
силу. Горький вставил в «Песню» такие значительные, исполненные социа­
листического пафоса слова: «О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты
кровью.. . Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры,
вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой
свободы, света!».
В этой, второй редакции «Песня о Соколе» стала популярной в народе,
среди рабочих, учащихся. Она выполняла роль революционной проклама­
ции. Призывные строки «Песни о Соколе» — «О смелый Сокол! В бою
с врагами истек ты кровью» — были взяты эпиграфом к прокламации,
выпущенной в 1903 году Бакинской организацией РСДРП в связи с убий­
ством царскими жандармами Ладо Кецховели, одного из ближайших дру­
зей и соратников И. В. Сталина.
Совершенствовался художественный талант Горького. В таких произ­
ведениях, как «Коновалов», «Супруги Орловы», «Бывшие люди», «Скуки
ради», «Кирилка», поставлены и разрешены большие общественно-полити ­
ческие темы, созданы поистине классические образы, составившие в рус­
ской литературе новую галерею социальных типов. Герои произведений
Горького являются выходцами из разных социальных групп: это крестьяне,
ремесленники, интеллигенты. Образ каждого героя, раскрывая общие, ти­
пические для данной социальной группы черты, в то же время индивидуа­
лен. Героев повести «Бывшие люди» объединяет свойственная каждому из
них ненависть к купцу Петунникову, хозяину ночлежки, к купцам вообще,
к хищникам-мещанам, к буржуазным порядкам, но каждый из босяков —
героев повести оригинален и по внешнему своему виду, и по складу харак­
тера, и по языку. Кувалда, Тяпа, Учитель — все они босяки и вместе с тем
люди разных социальных биографий: черты дворянина-офицера сквозят
в поведении Кувалды, «интеллигентщина» проявляется в поступках Учи­
теля, крепкая натура крестьянина чувствуется в Тяпё.
В Коновалове и Григории Орлове тоже много общего, свойственного
им как рабочим людям, любящим труд, но каждый из героев резко инди­
видуален и в этой своей индивидуальности в то же время типичен.

251

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

Р0СС1НСКАЯ С0Ц1АЛЪ ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ РАБОЧАЯ ПАРТ1Я.
ПР0ЛЕТАР1И ВСЬХЪ СТРАНЪ СОЕДИНЯЙТЕСЬ!

ТОВАРИЩИ.
„0 смелый СОХОЙ*. В* борьб* СЬ
врагами исгеиъ ты кроаью“...
Въ тифлиесхпй тюрьм! з*стр1лили Влади­
мира Кицхоегли
(Падо). Подробности этого
подлого уб!йства пока не известны. 8* лиц&
убитаго наша naprin потеряла одного из* са­
мых-»» зндных* и горячихь борцовъ за дЪпо ра­
бочего класса.
Владимир* вступил* в* ряды борцов* в*
самое тяжелое аремв, когда весь русски рабоч»А кя&ссъ, мазалось,спал* непробудным* сном*
к борьба с* праннтельстбомь делась лишь от­
дельными лицами ил рабочих* и интелпигеиц»и. Это было десять л1т* тому назад*. Тогда
Элзднмиръ, соесЪм* еще юцсша. был* исчлючей* из* Тифлисской Семинар»м за участ)е й*
безпоряамах*. Он* уехая* о* Pocci». гдЪ и
проверь Оаоло г'-’у .ь nir*. В* этот* пер!од*
о кочете пья о к прочно сложился умственный
уклад* Владнннра: борьба, борьба безпощадная
с* произвело^* и гнусным*, самодержавным*
лравительстеонъ. Первые стычки рабочих* с*
прэвительствоиъ я капиталистами заставили
радостно забиться его сердце. В* мнх* сиъ
слышал* раскаты йадеигающейей бури, которая
разметет* гнет* наснл!я и бозлрав!я.
Н ом* торопится на родину. гд* так*
• нужны борцы, таи* необходимо пробуждаю«
еъры еъ падеже гнета и рабских* мёлей.
Тифлис* его порадоеалг. Вместо кучки реботвющих* интеллигентов*, которую он* остаймп*. появились сотни и тысячи мужественных*
борцов* из* рабочего класса. И не робк<я мало­
численны« кружки, собмраюАщесл л* полночь по
глухим* Збксупкам* Тнфлнса. увядал* он* зд!сь,
а громадны» apM.li» рабочих.*, cutno и со знаме­
нами а* руках* мл людных* площадях* и ули­
цах* заявПх'10ш.нг* свои требоанм»« на челоейч г; ухэ жиачь. Со ьсей страстью . сео.сь благородной л боевой натуры отдался Владимир*
святому и великому ßtny борьбы.» Нс скора он*
был* эамВчеи* врагами и принужден* бы ч*
паребтм на нелегальнее положеже. жить под*
чуЖим* киенеив.
Пять лЪть он* прожил* 'таким* образом*
на Кае.казК скрыелнсь под* разными мменагн
то и* Тнфлис*, то о* Баху то в* Батун В, то
вгь кзкод ниб)дь глухой деревушиФ За это сре-

ня он* не эмаль личной жизни. Не змая уста­
лости и отдыха, Владимир* (или Дзяо. «ах* его
называли) провел* это время 6* изпурятельной
работ* и неустанной борьб* за. интересы
трудящихся, То он* рабатвет* е* иружх*
рабочих*, T« организует* сгрсмяую отде­
лу вь ТифлисК то где нмбудй
въ глушм Озургетскаго у*эда призывает* кресть­
ян* сбросить с* себя ярмо юйподсй’аго мело,
тизма и примкнуть кь борющемуся nponerspiu»
ту. то, наконец*, при самым* невозможных*
услоп1яхъ работает* дин « мочи эа -вольным*
тилографсинн* стан ко м *, печатая книжки для
рабочих* и крестьян*.
Много, товарищи, мы могли бы рззеказат*
вам* об* изумительной деятельности этого
благороакаго бойца, нс делены . отложить это
до бслЪе счастливого времени. Слишком* мно­
го .лиц* м интересов* с* ним* связана, и под­
робный рззеказ* о его жизни повредил* бы тому
ûtny, за которое Ладо отдал* свою жизнь.
Ио одно должны сказать еам*1яэь рядов*
наших* выбыл* один* мэ* сифлых* и сильных*
работнике«*, человек*. отдавшМ дорогому atny
есё, что может* отдать человек*; свое счаспе,
свою силу, свою жизнь
И лучшим* памятником* и наградой та­
ких* борцов* пвлистся отчаянная борьба СЪ
тЬм* самодержавии*, которое их* убило, сь
-гЪн* диктж* пром -йэлон*. иаторыЛ отнимает*
у нас* наших* лучших* друзей.
Мы надеемся. товарищи, что поспомииан10
об* убитом* другЬ будет* прочно в* нашей
памяти. И это еще больше укрепит* нашу в -^у
в* близкой торжество овятаго яЪка. веру, что:

СЪ КАЖДОЙ СМЕРТЬЮ ВЕЛИКОЙ БОРЦА
ПРИБЛИЖАЕМСЯ МЪ ЦЪЛИ ЖЕЛАННОЙ!..

ДОЛОЙ ПАЛАЧЕЙ И ИМКБИЗИГОРОВЫ
ДОЛОЙ САМОДЕРЖАВИЕ!

Z5 августа 1S05 г.

Бак. Комитет* Кавказе*. Соц.-Дем. Раб. Союза.

ТИПОГРАФИЯ БАКИНСКАГО КОМИТЕТА.

Прокламация Бакинского комитета Кавказского социал-демократического
рабочего союза. 25 августа 1903 г.

В неуспокоенности, неудовлетворенности Коновалова, в его скитаниях,
в стихийном протесте отчетливо чувствуются отзвуки народного гнева,
социальной ненависти. У Коновалова органичнее связь с народными мас­
сами, чем у Григория Орлова. В анархическом стихийном протесте Орлова
неизмеримо больше мещанского индивидуализма.
Образы Коновалова и Орлова ярко свидетельствуют об огромном
художественном росте молодого Горького. В этих образах в полную силу

252

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

обозначалось большое оригинальное мастерство писателя, особенно мастер­
ство портрета.
В рассказах и повестях Горького 90-х годов характер героя, как пра­
вило, дается уже готовым, сложившимся. Но, несмотря на это, Горький
всегда показывает «диалектику души» своих персонажей, мотивируя измен­
чивые состояния их психики, воздействие на уже сформировавшийся харак­
тер субъективных и объективных факторов, которые в конечном итоге
являются закономерными, порождаемыми общественно-экономическим и
политическим строем жизни. Именно так раскрываются характеры Коно­
валова и Орлова.
В своих произведениях 90-х годов Горький как художник сумел
вскрыть многие «формы антагонизма и эксплуатации»1 в русском обществе
тех лет. Он давал понять, что назревает революция, и показывал назреваю­
щий протест в широких слоях народной массы: в среде городского ремес­
ленничества, крестьянства и рабочих.
Недаром буржуазной критике 90-х годов не нравились горьковские
герои, протестующие против капиталистических порядков. Так, например,
критик народнического направления А. Скабичевский в статье «Типы
строптивых людей среди народа» («Сын отечества», 1897, 22 августа)
выступил против героев Горького, против типичной их черты — социаль­
ного протеста. С тючки зрения Скабичевского, такие протестующие натуры
или, по выражению критика, «строптивые люди», как многие герои Горь­
кого, — уродливое исключение в среде русского народа.
Горький шел в авангарде передовой общественной жизни как буревест­
ник революции.
Особое место в раннем творчестве Горького занимает образ «проходя­
щего», образ человека, от лица которого ведется рассказ («Емельян
Пиляй», «На соли», «Макар Чудра», «Песня о Соколе» и др.).
«Проходящий» Горького не пассивный созерцатель, наблюдатель и
слушатель, он — активный участник событий, и часто его судьба совпа­
дает с судьбой героев рассказов («На соли», «Два босяка» и др.). Он
испытывает те же лишения: трудом добывает себе кусок хлеба, голодает,
остается без крова. «Проходящий» Горького — это не тургеневский охот­
ник («Записки охотника»), человек, по сути дела, не вмешивающийся
в события, и не «проходящий» Короленко, только наблюдающий за собы­
тиями («Река играет»).
Образ «проходящего», своим активным отношением к действительности,
любовью к труду, к народу, обличением собственничества и собственников
весьма близок к автору.
В начале 90-х годов «проходящий» — это или слушатель красивых
легенд, сказаний, песен, действенно реагирующий на них («Макар Чудра»,
«Старуха Изергиль» и др.), или скиталец, разделяющий с народом
невзгоды его жизни («На соли», «Два босяка», «Однажды осенью»).
В рассказе «Проходимец» «проходящий» своим резко отрицатель­
ным отношением к личности Промтова, к жульническим делам его высту­
пает в роли обличителя народных обманщиков, паразитов. Подобную роль
«проходящий» мог бы выполнить и в рассказе «Мой спутник» (1894).
В обоих случаях ему выпало на долю сквитаться с тунеядцами, руковод­
ствующимися в жизни «принципом» животного эгоизма. Но в «Моем
спутнике» «проходящий» рассказывает о паразитизме Шакро в несколько
добродушном тоне. Иначе он ведет себя в «Проходимце» (1898).
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 308.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

253

Некоторые изменения в образе «проходящего» находятся в соответст­
вии с эволюцией народных образов в творчестве Горького, завершающейся
к концу 90-х годов появлением образов протестующих, вступающих на рево­
люционный путь борьбы пролетариев и пробуждающихся к этой борьбе
передовых крестьян.
Все это свидетельствовало о благотворном воздействии революционной
пролетарской теории и практики на Горького, органически вошедшего
в революционную борьбу рабочего класса.
Образ «проходящего» как образ представителя и защитника народных
интересов выполнял определенную функцию в формировании горьковского
реализма. «Проходящий» выступает как очевидец, как активный участник
изображаемых событий и тем самым как бы удостоверяет правду того,
о чем повествуется. В дальнейшем (в цикле «По Руси») Горький отводит
ему более активную роль.
Горький вводит в свое творчество речевые системы представителей
разных социальных слоев России. При помощи индивидуализации языка
Горький воспроизводит социальное лицо героя, его мировоззрение, психо­
логию.
Оттеняя своеобразие речи интеллигента, крестьянина, босяка, Горький
вместе с тем избегает нарочитой стилизации речи, подмены народного
языка жаргоном, особенно в рассказах о босяках.
В передаче крестьянской речи можно иногда встретить у Горького
диалектизмы, местные речения («Ма-аленькая! ..», «Встреча»).
В позднейших горьковских рассказах диалектные элементы выпол­
няют особую роль: убого, коряво Кирилка говорит с «господами», прики­
дываясь придурковатым; когда же «господа» уехали, мужик заговорил со
своим товарищем чистым, правильным языком («Кирилка» —1899).
В 1898—1899 годах вышло в свет первое собрание произведений Горь­
кого в трех томах — «Очерки и рассказы» (в издании С. П. Дороватовского и А. П. Чарушникова).
К моменту появления «Очерков и рассказов» Горьким было уже напи­
сано сто двадцать художественных произведений и более шестисот фелье­
тонов, статей, рецензий.
Из всего этого множества Горький отобрал тридцать рассказе» и
повесть «Фома Гордеев». Все отобранные произведения подверглись стили­
стической правке. Еще более тщательно Горький редактировал второе
издание «Очерков и рассказов» (1899). Избранные произведения ярко
показывали своеобразие Горького, богатство и разнообразие художествен­
ных приемов и языка.
В творчестве Горького 90-х годов намечается определенная манера
в использовании образных средств, которая получает затем, особенно
в повести «Мать», яркое развитие. Некоторые горьковские сравнения и
метафоры так социально заострены, что, характеризуя конкретный пред­
мет, явление, подчеркивая, в частности, его внешний вид, они одновременно
символически выражают его общественно-политическое содержание —
разоблачают капитализм, пропагандируют неизбежность революции. Так,
в «Бывших людях», говоря о строящемся здании завода купцов Петунниковых, Горький употребляет следующее сравнение: «Красное, точно кровью
обмазанное, оно походило на какую-то жестокую машину, еще не действую­
щую, но уже разинувшую ряд глубоких, жадно зияющих пастей и готовую
что-то жевать и пожирать» (III, 204—205).
Горьковские метафоры типа «море смеялось» вызывали возражения со
стороны А. Чехова и Л. Толстого. Однако Горький в те годы с их крити­

z 54

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

ческими замечаниями не согласился.1 Он неоднократно и тщательно пра­
вил язык и стиль своих произведений 90-х годов, но выражение «море
смеялось» и многие другие ему подобные («море проснулось», «горы
важно задумчивы», «горы зноем дышали в небо» и т. п.) оставил без
изменения. Эти образные выражения всегда были конкретны, отличались
четкостью, ясностью мысли, рисовали яркую реальную картину, екрашивали
ее эмоционально. В то же время при помощи такого характера олицетворе­
ний (образы моря, туч и т. д.) Горький выражал свои революционные
мысли и настроения. В этом отношении писатель был близок к народному
творчеству. В устной народной поэзии образ природы, выступая в худо­
жественной параллели с образом человека, всегда ярко подчеркивает его
судьбу, передает его душевные переживания.
В ранних произведениях Горького образы природы проникнуты острой
социальной тенденцией, чаще всего они содержат в себе символику рево­
люционной борьбы, говорят о назревающей революции. Таковы образы бури
и грозы в валашской сказке «О маленькой фее и молодом чабане», весен­
ней природы в рассказе «О чиже, который лгал.. .», моря в «Песне о Со­
коле» и «Коновалове», туч в «Бывших людях», ледохода в «Кирилке», весен­
него солнца, побеждающего темные, холодные тучи в рассказе «На плотах».
Горький много работал над языком своих произведений: он стремился
писать сжато, просто, а также избегал замысловатости, вычурности. Он
был против употребления тех слов, которые придают русскому языку
чуждую ему манерность, он устранял все лишнее, что загромождает, отя­
желяет фразу.
Редакторская работа Горького над своими произведениями для изда­
ния «Очерки и рассказы» свидетельствует о тех высоких требованиях,
какие писатель предъявлял к языку художественной литературы. Он тща­
тельно очищал язык своих рассказов от элементов натурализма. Так,
например, во второй редакции «Песни о Соколе» в речи старого татарина
слово «идошь» исправлено на «идешь»; в связи с этим Горький вычерки­
вает замечание: «И страшно коверкая русские слова». Борется Горький
и с излишним употреблением иностранных слов. В «Песне о Соколе»
в выражении «меланхолично плещут волны на песок» слово «меланхолично»
заменено словом «певуче». В повести «Супруги Орловы» Горький сделал
несколько подобных же замен: «антракты» заменил словом «промежутки»,
«герольд» — словом «вестник» и т. д.
Стремясь к большей выразительности, простоте, конкретности и ясно­
сти языка, Горький заменяет одни слова другими. Вместо «кто-то протяжно
тенорком выпевал» Горький пишет: «кто-то протяжно-жалобным голосом
выпевал» («Коновалов»). Текст ранних произведений подвергается в конце
90-х годов значительным сокращениям.
Горький устранял также риторичность и напыщенность стиля, заменял
громоздкие обороты речи более легкими. В этом же направлении, но еще
более решительно он шлифовал и совершенствовал язык своих ранних
произведений при дальнейшем пересмотре их, особенно для издания своего
собрания сочинений в 1922—1923 годах.

7
Выход в свет «Очерков и рассказов» Горького был событием огром­
ной важности. Горький становится главой передовой, революционной лите1 В 1928 г. Горький отметил: «„Море смеялось“—писал я и долго верил, что
это — хорошо» (XXIV, 489).

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

255

ратуры,
основоположником
новой, воинствующей, проти­
востоящей декадентству эсте­
тики.
Издание
«Очерков и
рассказов» было крайне свое­
временным, ибо декадентство,
открыто и беззастенчиво вы­
полнявшее волю своего хо­
зяина — буржуазии, начало
свое наступление на прин­
ципы передовой русской ли­
тамъ первый.
тературы — демократизм, гу­
манизм, высокую идейность.
1. ’{акт;
‘j 5
2. ßuw с
,7 Смум su* .
Культивированием тео­
.3. Кг жчмь
I В.
4. Т«а.
i S. Яг«тЧулра.
рийки самодовлеющего искус­
5. Wpws.
* !8. Cyfpn«
ства, безидейности, аполитич­
ности декаденты стремились
. •
ИЗД AMIE
-,
«облагораживать» лицо хищ­
С.'Дороватозсклго и А. Чарушни&ойк.
нической буржуазии и одно­
временно пытались обезору­
живать передовую русскую
------------------------------------------------•
литературу, «обезвреживать»
ее от боевых демократических
С.-ПЕТЕРБУРГ!.
идей. Характерно, что редак­
Паровой слзроосчатня И. A. Всгелманг,
14&
1898.
тор «Мира искусства» С. Дя­
гилев в программной статье
открыл поход против мате­
риалистической эстетики Чер­ Обложка первого издания сочинений М. Горького
«Очерки и рассказы». 1898 г.
нышевского. Против демокра­
тического искусства выступил
Д. Мережковский в своей книге «О причинах упадка и о новых течениях
современной русской литературы». Поход против принципов критики и
эстетики Чернышевского и Добролюбова начал в те годы и критик дека­
дент А. Волынский на страницах «Северного вестника».
Горькому пришлось с первых же лет своей литературной деятельности
вести упорную, напряженную борьбу с буржуазной реакционной литерату­
рой и искусством.
Романтические образы ранних произведений Горького содержали в себе
вызов декадентской литературе 90-х годов. Мотивам безволия, уныния,
обреченности, смерти, которыми было насыщено творчество Н. Минского,
3. Гиппиус, Ф. Сологуба и др., Горький противопоставил героические
образы людей, жертвующих собой ради жизни и счастья, людей, полных
жажды битвы, ставших «призывом гордым к свободе, к свету».
В адрес поэтов-декадентов и эстетствующих присяжных их критиков
были направлены ядовитые тирады рассказа Горького «О комарах» (1893).
Над болотом, в мутном, гнилом воздухе кружились комары, «распевая свои
бесконечно унылые мелодии», а лягушки, «слушая эти мелодии, — храбро
совершали поползновения в область эстетики — и были непрочь от потуг
по части критики, основанием и исходным пунктом которой служил дух
времени — то есть вышеупомянутый аромат гниения».1 Столь же убий-

Очерки и
разсказы.

1 Архив А. М. Горького, т. III, Гослитиздат, М., 1951, стр. 44.

256

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

ственно высмеял Горький декадентов в рассказе «О чиже, который лгал.. .»,
представив их в образах мрачно каркающих ворон.
В борьбе с упадочнической литературой Горький всегда опирался на луч­
шие традиции классической русской литературы.
«.. . когда-то среди нас жили великие мастера слова, тонкие знатоки
жизни и человеческой души, люди, одухотворенные неукротимым стремле­
нием к совершенствованию бытия, одухотворенные глубокой верой в чело­
века. Они создавали книги, которых никогда не коснется забвение. . . В тех
книгах есть и мужество, и гнев пылающий, в них звучит любовь искренняя
и свободная», — писал Горький в очерке «Читатель» (1898) (II, 200).
Слова Горького звучали как обличение по адресу декадентов с их пропо­
ведью индивидуализма, человеконенавистничества, ухода от жизни. Моло­
дой Горький выступил в защиту принципов социальной действенности и
значимости искусства против эстетизма декадентов, за которым скрывался
их антидемократизм. Горький требовал, чтобы изображаемая писателем
«картина жизни вызывала в человеке мстительный стыд и жгучее желание
создать иные формы бытия» (II, 203). «Нужны такие слова, — писал Горь­
кий,— которые бы звучали, как колокол набата» (I, 334). Он призы­
вал служить народу, «работать в пользу родной страны и нового чита­
теля ее».1
Основной чертой, определяющей деятельность Горького как художника
революционного пролетариата было, как он сам сказал, «страстное. . . жела­
ние возбудить в людях действенное отношение к жизни».2
«Действенное отношение к жизни» — это борьба за уничтожение
рабьих законов и порядков, уродующих человека, борьба за достойную
трудового человека жизнь, за дееспособного, т. е. истинно свободного чело­
века. За это Горький боролся всю свою жизнь, к этому звал и этому учил
он русских писателей.
Тем самым Горький боролся за высоко идейную реалистическую лите­
ратуру.
Горький со всей страстностью звал на бой против декадентства и эстет­
ства, против контрреволюционной клики буржуазно-дворянских космополи­
тов в литературе и искусстве, низкопоклонничавших перед реакционным
искусством Западной Европы и Америки. С первых лет своей литературной
деятельности и до конца дней Горький вел самую ожесточенную войну
с эстетами-антипатриотами.
«Декаденты и декадентство — явление вредное, антиобщественное, —
явление, с которым необходимо бороться» (XXIII, 125), — писал Горький
в 1896 году, и он боролся с ним последовательно, принципиально.
В статье «Поль Верлен и декаденты» Горький вскрывает истоки фран­
цузского декадентства как явления, порожденного в среде «жирных и раз­
нузданных купцов», «торжествующих свиней, узких, тупых, пошлых, не
признающих иного закона, кроме инстинкта жизни, и иного права, кроме
права сильного».
Декаденты, по определению Горького, — это «люди, изнемогавшие от
массы пережитых впечатлений, чувствовавшие в себе поэтические струны,
но не имевшие в душе камертонов в виде какой-либо определенной идеи, —
юноши, желавшие жизни, но истощенные еще до рождения».
Выступившие вначале как «отрицатели и анархисты», декаденты очень
скоро «превратились в проповедников морали и учителей жизни». Пропо1 «Звезда», 1947, № 6, стр. 160.
2 М. Горький. Статьи 1905—1916 гг. Изд. 2-е, «Парус», Пгр., 1918, стр. 3.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

257

ведывать они стали мораль господ: «веруй, люби и надейся!». Горький
отмечал, что Верлены и Метерлинки — дети буржуазного общества.
То, что писал Горький о французских декадентах, относилось и к рус­
скому декадентству. Слова Горького: «Эти песни разлагающейся культуры
звучат похоронным звоном зарвавшемуся, нервно-истощенному и эгоистиче­
скому обществу и все более истощают его», — пророчески звучали по
адресу прогнившего российского строя помещиков и капиталистов.
Обличая западноевропейский литературный декаданс, разоблачая
«разрушительный яд» его, Горький гневно выступил в 90-х годах с рядом
статей и против русского декадентства в литературе и живописи («Еще
поэт», «М. Врубель и „Принцесса Греза“ Ростана» и др.). В «Беглых
заметках» и очерках «С Всероссийской выставки» Горький разоблачает всю
гибельность для трудящихся капиталистической системы и все пагубное
влияние ее на искусство и литературу.
Горький, впоследствии высоко ценивший творчество Акселя Галлена,
резко выступил в своих «Беглых заметках» против экспонированных на
выставке картин финского художника. В этих произведениях молодой
А. Галлен отдал дань модному в 90-е годы импрессионистскому течению.
Горький отрицательно оценил выставленные вне территории выставки
панно Врубеля и осудил защитников художника, утверждавших, будто
искусство предназначено для избранных, и чем выше оно, «тем уже круг
понимающих его людей». Горький утверждал: «Искусство существует не
для художников, а для жизни, и не художники сделали гениями Рафаэля
и Веласкеза, Ван-Дейка и Гвидо-Рени, не художники оценили и Иванова.
Искусство ценят люди жизни, те, кто ждет от искусства откровения и
поучения».1
Представленному на выставке тлетворному буржуазному искусству,
дающему «алчущим вместо хлеба камень», Горький противопоставил здоро­
вое, мужественное реалистическое искусство народа.
В «Беглых заметках» Горький вел ожесточенную полемику с декаден­
тами в искусстве и литературе. Писатель с негодованием клеймил школу
«свободного искусства», называя декадентство «гайдамачеством в искусстве»,
ибо оно выдвигало «на место кристально-чистого и звучного пушкинского
стиха свои неритмичные стихи, без размера и без содержания, с туманными
образами и с дутыми претензиями на оригинальность темы, а на место
картин Репина, Перова, Прянишникова и других колоссов русской живо­
писи — колоссальные полотна, техника которых вполне родственна углова­
тым и растрепанным стихам m-me Гиппиус и иже с ней».2
Горький писал: «Жизнь требует света, ясности и нимало не нуждается
в туманных и некрасивых картинах и в нервозно-болезненных стихах,
лишенных всякого социологического значения и неизмеримо далеких от
истинного искусства».3
Анализируя стихи Ф. Сологуба, Горький приходит к следующему
общему заключению о творчестве декадентов: «Пессимизм и полное без­
участие к действительности..., ясно ощущаемое отсутствие крыльев у поэ­
тов, отсутствие святого духа в сердцах их — вот основные ноты и темы
нашей новой поэзии» (XXIII, 122).
Образы поэтов-упадочников, отравлявших своими пессимистическими
стихами сознание читателей, Горький нарисовал в ряде очерков и рассказов
90-х годов.
1 «Нижегородский листок», 1896, № 215, 6 августа; № 209, 31 июля.
2 «Нижегородский листок», 1896, № 250, 10 сентября.
3 Там же.

17

Ист. русск. лит., X

258

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

В «Грустной истории» (1895) Горький высмеял тех поэтов-индивидуа­
листов, которые выше всего ставят благополучие, покой своего маленького
«я», и поэтому малейшее лишение, пустяковая неприятность повергают их
в пессимизм, заставляют рассматривать себя как трагическую личность.
В рассказе говорится, что одного такого поэта кусала блоха и он разра­
зился скорбным стихотворением «Я жизнью жестоко обманут», заканчивав­
шимся словами: «Господь! Упокой мою душу! Она безнадежно больна! . .»
(II, 101).
В рассказе «Неприятность» (1895), в образе поэта-эстета Миляева
Горький разоблачил такие типические черты буржуазной действитель­
ности, как пошлость, беспринципность, безидейность, прикрывавшиеся
маской поэта «чистого искусства», страдальца, разочаровавшегося в жизни.
«Что цветы мне, что мне звезды, если в сердце жизни нет», — восклицает
Миляев (II, 129). Образ Миляева дополняется образом такого же поэта
и пошляка Крымского из рассказа «Поэт» (1896).
Против писателей-ренегатов, когда-то бывших «поборниками направ­
ления», а затем изменивших народу и ставших писателями для салонной
публики, поставщиками изящных новелл, «жрецами» искусства, направлен
горьковский рассказ «Встреча» (1896).
С неменьшим негодованием разоблачал и клеймил Горький и другого
сорта вредную литературу — пошлую, бульварную, псевдонародную лите­
ратурную стряпню, усердно преподносимую массам буржуазными изда­
телями.
Против этого пошлого мещанского чтива, развращающего ум и сердце
человека, Горький резко выступил в рассказе «Как меня отбрили...»
(1898). В нем он писал о том, о чем неоднократно говорил в фельетонах
«Между прочим», — о низком культурном уровне городского буржуазного
общества, о поощрении его низменных вкусов бульварной литературой.
Устами парикмахера, героя рассказа, Горький объясняет причину успеха
этой литературы и тем самым вскрывает всю вредоносность ее: «Первое
дело, люди (т. е. герои бульварной литературы, — Ред.) весьма ясные
господа. Этот подлец, а этот дурак, этот благороден, а этот ангел с небес.
Потом — чувства-с! Погашенные вулканы и мрачные омуты! Жесто­
кая борьба-с, свирепство поступков, одушевление, сотрясение всяких по­
рядков жизни, бури и грозы, смерти, грабежи, ужасные деяния, быстрое
вращение людей во всем этом и — трах! Добродетель превознесена, а по­
рок попран и свергнут во прах! Слез полштофа прольешь над такой
умилительной книгой-с! Волнений испытаешь сладких целый пуд-с!»
(II, 378).
Полагая, что он убедил своего клиента-писателя, парикмахер дает
совет: «Главное дело-с — вы не стесняйтесь! Валяйте во-всю, и чем меньше
на жизнь похоже, тем оно лучше. .. приятнее для сердца.. . Фантазии
больше, а она производит в человеке вознесение чувства к небесам и эта­
кое сладостное трепетание сердца-с. . .» (II, 380).
Против литературной пошлости, прививавшей читателю не только
«всевозможную дичь и глушь», но и насаждавшей православно-монар­
хические, националистские настроения, Горький написал в 90-е годы
ряд статей,1 в которых, давая убийственную характеристику этой «Вань­
киной литературе», призывал читателя уважать себя и не читать мер­
зостей.
1 «„Газетные мошки“ да „букашки“» («Самарская газета», 1895, № 205, 24 сен­
тября); «Перлы рекламы г. Бриллиантова или „бомбы и картечи торгашеской речи“»

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

259

В знаменитом рассказе «Читатель», проникнутом страстным пафосом
борьбы за высоко идейное, передовое, подлинное реалистическое искус­
ство, Горький со всей резкостью выступил против «полинявшего народни­
чества» 90-х годов. Одновременно он выступал против развившегося
в 90-х годах натурализма, разоблачал находивших себе покровительство
у народнической критики «реалистов» типа Потапенко, перо которых
«слабо ковыряет действительность, тихонько ворошит мелочи жизни»,
против тех, кто «уверен, что это полезно — рыться в мусоре буден и не
уметь находить в них ничего, кроме печальных крошечных истин, установляющих только то, что человек зол, глуп, бесчестен, что он вполне и
всегда зависит от массы внешних условий, что он бессилен и жалок, один
и сам по себе» (II, 201). Такая литература, указывал Горький, была
вредной, враждебной народу, ибо она не могла «ускорить биение пульса
жизни», «вдохнуть в нее энергию» (II, 203). Имея в виду преслову­
тых сторонников политики «малых дел», примиренцев с действитель­
ностью, Горький писал, что в творчестве таких «друзей народа» —
«все будни, будни, будничные люди, будничные мысли, события...»
(II, 202).
Недаром Михайловский так обрушился на программный рассказ Горь­
кого «Читатель». С целью дискредитировать этот манифест боевого реа­
лизма, Михайловский назвал рассказ Горького образцом пессимистиче­
ского взгляда на русскую литературу. К этому нелепому утверждению
присоединил свой голос другой критик народнического толка М. Протопо­
пов, который в своей предвзятости доходил до еще больших нелепостей.
Объявляя Горького воинствующим пессимистом, Протопопов противопо­
ставляет ему Потапенко, как пример «бодрого таланта».
Решительно выступил молодой Горький и против психологического
«реализма» Достоевского, против его философии и морали, против идеа­
лизации страдания.
Философии и эстетике Достоевского, которого в ту пору уже стара­
тельно поднимали на щит декаденты (Мережковский), объективно проти­
востояло по существу все творчество молодого Горького. В отдельных
произведениях он вступал в открытую полемику с Достоевским, страстно
разоблачая, развенчивая реакционную сущность его философии, его
эстетики.
В лирико-философском этюде «Часы» (1896), излагая основные прин­
ципы передовой реалистической литературы, Горький, обнажая основу
основ философии Достоевского — через страдание к спасению, к истине,
вскрыл весь вред для демократии, для подлинного гуманизма этой реак­
ционной проповеди. «Страдание соблазнительно, — пишет Горький, — это
опасная привилегия; обладая ею, мы обыкновенно не ищем другого, более
высокого права на звание человека» (II, 427). О социальном вреде про­
поведи страдания Горький писал и в рассказе «Первый раз я увидел эту
женщину.. .».
«Мы слишком много говорим о своем горе, — с возмущением заяв­
ляет героиня этого рассказа, — мы слишком много жалуемся. Все вокруг
нас насыщено нашими стонами. . . и, умирая, мы на всем оставляем только
отпечатки наших личных страданий. Приходят другие люди, они молоды,
сильны и смелы, но прежде чем узнать жизнь непосредственно, они отрав­
ляются нашим наследством. Мы раскрасили жизнь тусклыми, темными
красками и только язвы свои рисуем красиво» (III, 324).
(«Самарская газета», 1896, № 73, 4 апреля); «Ванькина литература» («Нижегородский
листок», 1899, № 56, 26 февраля).
17*

260

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Рабьей философии Достоевского, призывавшей к покорности, смире­
нию, Горький противопоставляет принцип борьбы. «Всего же полнее и
интереснее жизнь тогда, — писал он в рассказе «Часы», — когда человек
борется с тем, что ему мешает жить» (II, 427).
В повести «Коновалов» отрицательным отзывом своего героя о романе
Достоевского «Бедные люди» Горький подчеркивает, насколько враждебно
и чуждо рабочему человеку мировоззрение Достоевского, как претит ему
сентиментальная манера письма в «Бедных людях», каким ложным, анти­
демократичным в итоге оказывается гуманизм Достоевского.
Коновалов, сопоставляя Макара Девушкина и Вареньку с героями
повести Решетникова «Подлиповцы», замечает:
«Пила и Сысойка — это другая модель! Они люди живые, живут и
бьются. . . а эти чего? Пишут письма. . . скучно! Это даже и не люди,
а так себе, одна выдумка. .. Не жалостно и не смешно» (III, 26).
В «святочном рассказе» «Извозчик» Горький особенно открыто вы­
ступает против Достоевского.
Бедный чиновник Павел Николаевич видит сон: под влиянием соблаз­
нительных речей извозчика (вариант чорта Достоевского) он убивает куп­
чиху Заметову, забирает деньги, ценности, становится богатым, уважаемым
всеми человеком.
Пародируя Достоевского, Горький одновременно разоблачает бур­
жуазный строй, порождающий бесчеловечие, аморальность, и тем самым
обнажает всю ложь «обличительства» Достоевского, которая, в сущности
говоря, прикрывала всю мерзость буржуазной психологии.
Герой у Горького совершает не «идейное», а самое обыкновенное,
с целью грабежа, убийство, и никаких угрызений совести, страха, рас­
каяния убийца не испытывает. Все очень просто, буднично. «Я не
Раскольников, не идеалист..., — говорит герой рассказа Горького. — Неза­
висимость — вот что такое деньги. Свобода-а! Разве я не хочу свободы? . .
Мучения совести? Это пустяки, это фантазия. . . Законы во мне, а не
вне меня» (II, 156, 157).
Горький подчеркивает, что такой герой — продукт буржуазного обще­
ства, в котором убийство, уничтожение человека человеком разными спо­
собами есть закон жизни и средство утвердиться, стать «человеком»
в буржуазном понимании, т. е. разбогатеть, занять привилегированное
положение. И потому человек, который принял этот «закон», с точки зре­
ния Горького, перестает быть человеком и равнодушно смотрит на все
вокруг себя.
Горький решительно выступил против Достоевского в освещении темы
городской бедноты, городского «дна». Идеализированным образом Сони
Мармеладовой в романе «Преступление и наказание» Достоевский пере­
ключал острую социальную тему в план христианской морали и тем самым
уводил в сторону от борьбы с таким страшным злом буржуазного обще­
ства, как проституция. Рассказами («Однажды осенью», «Женщина
с голубыми глазами», «Пробуждение», «Коновалов»), в которых были
изображены проститутки, Горький настойчиво говорит, что женщину на
«дно» жизни толкают жестокие социальные законы капиталистического
строя.
Одновременно
Горький
подчеркивал,
что
выброшенной
«на
улицу» женщине свойственно не смирение и кротость, как у Достоевского,
а негодование, возмущение, даже протест, хотя протест этот всегда
носил, как и у босяков, характер стихийный, анархический («Пробу­
ждение»).

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

261

Весьма знаменательно, что, продолжая развивать в своем творчестве
традиции демократической литературы XIX века, молодой Горький
в своей эстетической программе опирается на эстетические принципы рево­
люционных демократов, в первую очередь на эстетику Чернышевского и
Добролюбова.
Молодой Горький и своими рассказами, и своими статьями призывал
литературу и общество к борьбе с буржуазным искусством, щеголявшим
своей мнимой «свободой», с искусством, оторванным от жизни, от интере­
сов народа. Он выступал за искусство действенное, вторгающееся в жизнь,
перестраивающее ее, за искусство, разоблачающее эксплуататоров, — искус­
ство реалистическое, доступное массам.
Горький поставил перед собой и перед всей передовой литературой
задачу: бороться за принципы воинствующего истинного демократизма,
за пропаганду идей гуманности, за воспитание в человеке ненависти ко
всяческому насилию, угнетению, к пошлости и подлости в жизни.
В своих произведениях молодой Горький затрагивал вопрос о социаль­
ной природе литературы, выдвигал в качестве основной ее задачи — быть
оружием борьбы с капиталистическим строем.
Горький, развивая принципы эстетики революционных демократов,
выдвигал революционное положение: «. . . одни формы жизни должны быть
разбиты и разрушены для того, чтоб создать другие, более свободные,
наместо тесных» (II, 203) и требовал, чтобы литература активно участ­
вовала в этом революционном творческом акте.
Рассказ «Об одном поэте» был своеобразной эстетической декларацией
молодого Горького, в нем выражены поиски нового, отвечающего задачам
времени искусства:
«Мечтать — это не значит жить. Нужны подвиги, подвиги I Нужны
такие слова, которые бы звучали, как колокол набата, тревожили все и,
сотрясая, толкали вперед. Пусть будет ясное сознание ошибок и стыд
за прошлое. Пусть отвращение к настоящему будет беспокойной, острой
болью и жажда будущего — страстным мучением» (I, 334).
Связь эстетических взглядов молодого Горького с эстетикой револю­
ционных демократов Чернышевского и Добролюбова, а также с боевым
гражданским пафосом поэзии Пушкина, Лермонтова и Некрасова несо­
мненна. Неслучайны у Горького неоднократные сравнения вещего голоса
писателя с колоколом набата, перекликающиеся с известным лермонтов­
ским поэтическим образом.
В «Читателе» Горький прямо ссылается на передовые идеи великих
писателей прошлого, мастеров слова, тонких знатоков жизни и человече­
ской души, в книгах которых «есть и мужество, и гнев пылающий.. .
любовь искренняя и свободная» (II, 200). Рассказ «Читатель» можно
сопоставить с программным стихотворением Некрасова «Поэт и гражда­
нин», содержащим в себе эстетические принципы поэта-демократа. В рас­
сказе Горького, как и в названном стихотворении Некрасова, происходит
разговор гражданина с писателем, и, как и там, гражданин излагает
задачи истинной, передовой литературы, цель которой — «помогать чело­
веку понимать себя самого, поднять его веру в себя и развить в нем
стремление к истине, бороться с пошлостью в людях, уметь найти хорошее
в них, возбуждать в их душах стыд, гнев, мужество, делать все для того,
чтоб люди стали благородно сильными и могли одухотворить свою жизнь
святым духом красоты» (II, 195). В этих словах выражены эстетические
воззрения Горького тех лет, проникнутые революционным отношением
к жизни.

262

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Горький придавал рассказу «Читатель» большое значение, подчерки­
вая его программный характер. Сообщая С. П. Дороватовскому
в 1898 году о составе третьего тома своих сочинений, Горький заметил
о «Читателе», что он явится «гвоздем в книжке».1
В эстетической программе Горького 90-х годов еще не было четкой
социалистической постановки вопроса о природе искусства. Эта программа
носила еще общедемократический характер. Но тем не менее эстетические
взгляды Горького были в 90-е годы самыми передовыми и воинствую­
щими.
Горький требовал реалистического отображения литературой действи­
тельности, глубокого обобщения новых явлений. Он боролся за искусство,
которое вызывало бы «жгучее желание создать иные формы бытия»
(II, 203).
Горький чувствовал нарастание боевых сил революции, и потому
его пафос обличения мерзостей жизни и пафос воспевания подвигов,
героики жизни пронизан был исключительной силы социальным оптимиз­
мом. Все в творчестве молодого Горького, и даже картины социального
«дна»,, говорило не только о необходимости, но и о неизбежности скорого и
коренного преобразования всего общественного строя.

8
Впервые к жанру повести Горький обратился в 1894 году. В газете
«Волгарь» была опубликована повесть «Горемыка Павел», которую, по
словам автора, усердно «портили в две руки» редактор А. Дробыш-Дробы­
шевский и цензор.2
Большая форма была нужна Горькому для широкой постановки
острых социальных проблем. В этой, еще художественно незрелой повести
писатель показывает, как современный социальный строй, обрекая людей
на бесправие и нужду, калечит их духовно.
В повести рассказана история тяжелого детства и не менее суровой
юности подкидыша, завершившаяся личной драмой: Павел убивает воз­
любленную, чтобы избавить ее от грязи и поругания. Трагедия героя
показана Горьким на мрачном фоне жизни низов капиталистического
общества, обитателей подвалов-трущоб.
Конфликт произведения составляет несоответствие мечты человека
о «чистой, справедливой» жизни окружающей действительности с ее цинич­
ной моралью.
Повесть «Горемыка Павел» затерялась на страницах провинциальной
газеты, и современники воспринимали Горького до конца 90-х годов
только как автора рассказов и очерков.
В конце 90-х годов Горький обращается к созданию большого полотна
русской жизни, которым он хотел возбудить «стыд в людях».3 «Фома
Гордеев» — новый этап в творчестве Горького, предопределивший его
дальнейшую работу над большой формой.
Углубленная авторская работа над первым сводом избранных сочи­
нений подводила итог пройденному литературному пути. Тщательно
отбирая произведения для двух томов «Очерков и рассказов», Горький
1 «Печать и революция», 1928, № 2, стр. 77.
2 М. Горький. Письмо А. И. Елисееву. — «Горьковская коммуна», 1939,
№ 162, 17 июля.
3 См. письма Горького к С. Дороватовскому: «Печать и революция», 1928, № 2,
стр. 75.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

263

познакомил читателя не со всем кругом разрабатываемых им вопросов,
а только с теми из них, в которых наиболее ярко проявилось его отноше­
ние к действительности. В первых томах была представлена «босяцкая»
тематика и выявлено отношение писателя к буржуазной интеллигенции.
О последней (третьей) книге «Очерков и рассказов» Горький писал
своему издателю, что «она явится переходом к новой форме» его «литера­
турного бытия»,1 т. е. к новой тематике и новому жанру. В «Фоме Гор­
дееве» дана широкая картина становления капитализма в России, показан
мир ее «хозяев». От «Фомы Гордеева» тянутся нити к «Вассе Железно­
вой», «Делу Артамоновых», «Егору Булычеву.. .».
Наиболее видными ближайшими литературными предшественниками
Горького в этой теме были П. Боборыкин и Д. Мамин-Сибиряк.
Первый из них создал значительное число образов русских капита­
листов, показал эволюцию «темного царства» Островского за последнюю
четверть века. Но в обрисовке этих героев сказалась классовая ограничен­
ность писателя. Боборыкин воспроизводил в первую очередь не социаль­
ную картину развития русского капитализма, а интимную личную жизнь
и мораль его представителей, причем последняя давалась в отрыве от
классовой психологии. Отдельные удачные картины и наблюдения тонули
в море натуралистических зарисовок и абстрактных моралистических рассуждений.
Д. Мамин-Сибиряк разрабатывал близкую Горькому тему разоблаче­
ния русского капитализма. Он создал большие полотна жизни крепостной
и пореформенной России, показал отрицательные стороны капитализма,
нарисовал яркие картины крушения создаваемого капиталистами личного
благополучия. Но писатель не сумел отразить в своем творчестве рево­
люционной деятельности пролетариата — этой силы, которая и определяет
в конечном счете крах капитализма. Он вошел в историю литературы
как певец Урала, отобразивший его особый быт и своеобразие экономиче­
ского развития.
В отличие от этих писателей Горький поставил и блестяще разрешил
задачу реалистического воспроизведения социально-исторической картины
своего времени с учетом противоречий и сложностей капиталистического
развития.
В. И. Ленин в своих работах разгромил народническую идеологию.
Писатели-демократы, принимавшие активное участие в журналах 90-х го­
дов, в которых сотрудничал В. И. Ленин, стремились в своих художе­
ственных произведениях к разоблачению народнической догмы. Среди
антинароднических произведений повести «Фома Гордеев» принадлежит
одно из первых мест. Идейное содержание нового горьковского произве­
дения, посвященного глубокому анализу философии и практической
деятельности буржуазии, было выражено с большой художественной
силой.
Материалом повести послужили богатые многолетние наблюдения
Горького над бытом и деятельностью хищников Поволжья — волжского
купечества, а также над работой Торгово-промышленного съезда и Все­
российской выставки в Нижнем Новгороде в 1896 году. Эти наблюдения
помогли ему вылепить типичные фигуры хозяев «средней величины» и
показать, как на различных стадиях экономического развития формирова­
лись их социальные и политические взгляды. Горький не стремился
к упрощению реального жизненного процесса. В «Фоме Гордееве» дана
1 Там же, стр. 84.

264

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

целая галерея представителей разнородных групп капитала, объединенных
общностью социальных взглядов, морали и быта. Горький правдиво
раскрывал типическое поведение хозяев и классовые истоки их психоло­
гии. Избранный им жанр повести-хроники позволял воспроизвести
жизнь нескольких поколений буржуазии.
В «Фоме Гордееве» выведены деятели старого торгового капитала,
хищники, рожденные экономическим развитием пореформенной России, и
дельцы новейшей формации. В повести изображены как верные хранители
классовых традиций буржуазии, так и нарушители «нормального»
порядка жизни.
Показывая становление русского капитализма, Горький говорит о не­
прочности и неизбежной гибели капиталистического мира. В столкнове­
нии энергичного, здорового человека, «ищущего дела по силам», с миром
собственников, считающих себя «солью земли», — основной конфликт
горьковской повести.
На ином жизненном материале, чем в повести «Горемыка Павел»,
художник показывает, как капитализм калечит людей, убивая в них луч­
шие человеческие качества, как социальная практика обусловливает фор­
мирование индивидуалистической личности.
В повести широко воспроизведена жизнь губернского купеческого
города, раскрыты сложные взаимоотношения людей на различных сту­
пенях социальной лестницы, показаны звериные законы капиталистиче­
ского общества. Купечество дано в его связях с интеллигенцией, дворян­
ством, чиновничеством, пролетариатом.
Типичный представитель первого поколения стяжателей пореформен­
ной Руси Игнат Гордеев имеет много родственных черт с более поздними
горьковскими образами — с Савелием Кожемякиным и с Ильей Артамо­
новым. Все они пришли снизу (Игнат проходит сложный путь от мужикаводолива до одного из крупнейших хозяев Волги), одержимы жаждой
приобретательства и неразборчивы в выборе средств для достижения
поставленной цели. Эти выходцы из народа, богато одаренные умом,
инициативой, энергией и силой воли, быстро становятся капиталистиче­
скими хищниками. С увлечением отдаваясь организации собственного
«дела», они быстро усваивают идеологию защитников узаконенного гра­
бежа и социального неравенства. Однако у этих первонакопителей азарт
наживы нередко сочетается с широтой натуры. Когда ледоход разбивает
крупную баржу Гордеева, он, забывая об убытке, любуется мощной силой
Волги, приговаривая:
«Так ее!.. Ну-ка еще... жми-дави! .. Ну, еще разок!..» (IV, 10).
Характер Игната противоречив. С одной стороны, в нем есть еще
неутраченное чувство богатырского здоровья и силы человека из народа,
с другой, в нем пробуждается неуверенность в «завтрашнем дне», в проч­
ности достигнутого благополучия. Консерватизм буржуазного быта и
морали не удовлетворял, тяготил его. Неудовлетворенность жизнью под­
черкнута у Игната Гордеева сознанием того, что он «не хозяин своего
дела, а низкий раб его» (IV, 11). Отсюда то чувство «тоски», та попытка
порвать с патриархальным бытом, которые так часто наблюдал Горький
у богачей Поволжья и которые так красочно запечатлены на страницах
его книги.
Игнату Гордееву, как представителю пореформенного хищничества,
противостоит наследник более старого купеческого рода — Яков Маякин.
«Мы, Маякины, еще при матушке Екатерине купцами были, — стало
быть, я — человек чистой крови», — часто говорит он (IV, 21). Маякины

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

265

не способны на «бунт» Гордеевых, их классовая психология выработана
и упрочена многими поколениями и потому более устойчива. Тради­
ционен их быт, их жизненный путь. Тарас Маякин уклонился от пути
отца лишь на короткий срок, возвращение его в отчий дом вполне законо­
мерно.
Обрисовка врагов никогда не была у Горького односторонней. Люди
обычно показаны им во всей сложности их взаимосвязей с окружающим,
в тесной обусловленности индивидуальных и социальных черт. «Сознание
рабочих масс не может быть истинно классовым сознанием, если рабочие
на конкретных и притом непременно злободневных (актуальных) полити­
ческих фактах и событиях не научатся наблюдать каждый из других обще­
ственных классов во всех проявлениях умственной, нравственной и поли­
тической жизни этих классов; — не научатся применять на практике мате­
риалистический анализ и материалистическую оценку всех сторон дея­
тельности и жизни всех классов, слоев и групп населения», — писал
В. И. Ленин в своей работе «Что делать?».1 Такой материалистический
анализ блестяще осуществлялся в творчестве Горького.
Яков Маякин — опасный и хитрый враг, уже мечтающий, в предви­
дении революции, о развертывании контрреволюционной борьбы буржуа­
зии за власть. Обнажая его классовую сущность, неприкрытый цинизм
его мышления, Горький в то же время наделил Маякина силой воли,
умом, работоспособностью.
В жизни Якова Маякина не могло быть неожиданных срывов, он не
сомневался в своем праве господства. Накопление для него не только
цель личной жизни, но и средство упрочить позиции своего класса. Мая­
кин чувствует себя наследником купечества, хранителем его морали
и мировоззрения.
Эта новая фигура политически мыслящего купца знаменовала новый
исторический этап развития капитализма. В русской литературе этот тип
впервые был создан Горьким.
Горьковский герой гордится экономической мощью купечества и тре­
бует предоставления ему возможности непосредственно участвовать в делах
государства. Маякин отлично понимает, что старые формы накопления
уже изживают себя, что они непригодны для реализации новых классовых
задач. Несмотря на полупатриархальный характер бытового уклада
в своем доме, родовитый купец дает образование своим детям и охотно
прислушивается к деловым высказываниям европеизированного купца
Африкана Смолина. Жизнь воспринимается Маякиным как процесс непре­
рывной деятельности, как усиление активности своего класса. «Теперь —
мы на своих ногах стоим... Ходу нам дайте!», — требует он (IV, 196).
«Хозяин средней величины» выступает в качестве идеолога буржуазии.
Горький показывает, как назревает недовольство капиталистов дворянскопомещичьей Русью. Маякин недоволен тем, что в жизни все еще коман­
дуют «дворяне, чиновники и всякие другие — не наши люди» (IV, 107),
тогда как реальные богатства, миллионы сосредоточиваются в руках дея­
телей торгово-промышленного капитала. Маякины ищут возможности как
можно шире развернуть свою деятельность и заставить правительство
признать силу новых «хозяев».
Вспоминая в «Беседах о ремесле» о своих наблюдениях над предста­
вителями крупного капитала, Горький писал, что, слушая их речи, он
почувствовал: «. . . это — женихи, они влюбились в богатую Россию, сва­
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 383.

266

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

таются к ней и знают, что ее необходимо развести с Николаем Романо­
вым» (XXV, 316). Это новое классовое самосознание ярко раскрыто
в образе Маякина.
Наряду с общественно-политическим поведением «хозяев» Горький
обнажает в «Фоме Гордееве» классовую природу их морали и хищниче­
ской философии. «Я приписал Якову Маякину кое-что от социальной
философии Фридриха Ницше», — писал Горький о своем герое (XXV,
319). Все чувства и мысли Маякина подчинены в конечном итоге власти
денег, желанию командовать. Поучая крестника, Маякин говорит о праве
сильного: «...подходя к человеку, держи в левой руке мед, а в правой —
нож... Жизнь, брат Фома, очень просто поставлена: или всех грызи, иль
лежи в грязи...» (IV, 111). Маякин знает только один, хозяйский, подход
к людям, его основное требование, чтобы каждый человек был израсхо­
дован «с пользой для дела, весь до последней своей жилочки». Столь же
расчетливы его отношения и к близким людям. Заботы о Фоме вызваны
не любовью, а желанием старика объединить два капитала, найти в лице
крестника законного преемника своего «дела». Когда Маякину сообщают,
что кутящий Фома затопил баржу, он гневно кричит дочери: «Разве
баржа разбилась?! Эх, ты! Человек разбился! Вот оно что! А ведь он —
нужен мне! Нужен он мне, черти вы тупые!» (IV, 168). Фома нужен Мая­
кину не только как продолжатель его торговых дел, но и как выполнитель
той исторической роли, которую он предназначает своему классу:
«. . .позвольте нам свободы действий! Вот куда наш брат должен курс
держать. . . Вот где задача! Фомка этого не понимает.. . Должен понять
и — продолжать. ..» (IV, 196).
Горький подчеркивает необычайную жизненную цепкость своего героя,
которая заставляет его все внимательнее вглядываться в современную
действительность, разыскивать своих союзников. «Стойкий в своих жела­
ниях старик» не теряет ни вкуса, ни интереса к жизни (IV, 201).
Не таков хищник Ананий Щуров — олицетворение отмирающего
патриархального торгового капитала. Хранитель старых сословных устоев
отвергает новые формы капиталистического развития, он напуган совре­
менной техникой и уверен, что в старину, в эпоху примитивной эксплуа­
тации лучше было. В отличие от него Маякин не боится роста индустрии:
он защищает машину, технику, новая действительность кажется ему
все более богатой и яркой. Единственное беспокойство вызывает
у него только проблема наследников, часть которых, по его словам,
лишена «живого чувства» и живет подобно нищим. Вот почему Маякин
так радостно приветствует Африкана Смолина, в нем он чувствует
нового, умного стяжателя с твердой волей и желанием упрочить свою
власть.
Игнат Гордеев, Щуров, Маякин, несмотря на различие их индиви­
дуальностей, были типичными представителями различных слоев русской
буржуазии. Но, показав становление их классовой психологии, Горький
одновременно рисует и процесс внутреннего разложения буржуазии,
ставший затем постоянной темой его творчества. Новое поколение уже не
разделяет полностью верований своих предшественников. Часть детей
восстает против отцов, против системы грабежа, насилия, угнетения чело­
веческой личности. Фома Гордеев — один из таких нарушителей буржуаз­
ного покоя. Он унаследовал от отца энергию, стихийную силу, дерзость.
«Есть у Гордеева характерец.. . есть в нем отцово дерзновение. . . Много
он может поднять на себе», — говорит о нем Маякин (IV, 198). Но удаль
Фомы не сплетена с хозяйской хваткой первых накопителей. Поучения

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

267

отца об отношении сильного к слабому, экономически зависимому чело­
веку не родили у пытливого подростка желания порабощать. Игнат Гор­
деев, Маякин, Щуров отлично знают силу денег и каждый из них
по-своему выражают уважение к ней. Для Фомы эта власть, созданная
ценой страданий и унижения людей, несправедлива. Социальное неравен­
ство волнует его, заставляет думать о смысле жизни.
В повести остро поставлена проблема труда, ставшего в условиях капи­
тализма особо тяжким бременем для трудящихся. Фома начинает пони­
мать, что тот, кто действительно много работает, бесправен и голоден,
а тот, кто командует, забирает себе все. Сильный, здоровый юноша стра­
дает от вынужденного безделья, от неумения найти приложение своей
большой энергии. «У меня силы на быка, а работы — на воробья!»,—
говорит Фома. И вместе с тем он не лишен ощущения пьянящей, творче­
ской силы работы. В повесть введена сцена подъема затонувшей баржи,
во время которой Фома впервые «испытывал такое одухотворяющее чув­
ство и всей силой голодной души своей глотал его, пьянел от него и изли­
вал свою радость в громких, ликующих криках в лад с рабочими»
(IV, 177). Право командовать, подчинять людей своим дебоширствам не
приносит удовлетворения молодому купеческому наследнику. Накопление
ради накопления кажется ему бессмысленной, ничем не оправданной игрой.
Все чаще чувствует он себя пленником своего богатства. И если бунтар­
ство Игната было признаком стихийной мощи его натуры, его временного
недовольства своей судьбой, то бунтарство младшего Гордеева вызвано
стихийно-анархическим протестом против звериных законов жизни.
У первого поколения стяжателей, захваченных погоней за миллионами,
не возникал вопрос, столь волновавший горьковского Егора Булы­
чева: на той ли улице жизнь они прожили? У их преемников вопрос этот
появлялся уже с юных лет. Стремления упрочить положение своего класса,
которым обладали купцы-интеллигенты, вроде Африкана Смолина,
у Фомы не было. Его кутежи — одна из попыток вырваться из ненавист­
ной ему купеческой среды. Фома становится отщепенцем своего класса.
Горький показывает, как чувство неумершего человеческого достоинства и
любовь к людям вступают в неизбежный конфликт с буржуазной
моралью. Младший Гордеев отлично ощущает фальшь окружаю­
щего, он только не может точно сформулировать свое отношение
к нему.
Сила Фомы была силой «без ума», его протест был протестом без
всякой программы. Фома способен на бунтарство, а не на борьбу с миром
капиталистов. Это было выполнено другим классом. Одиночество, отще­
пенство Фомы — результат противоречий исторического развития буржуа­
зии, бунт его закономерен, но социально бесплоден. «Дерзость сердца»,
не подкрепленная знаниями социальных «порядков жизни», приводила
Фому только к плутаниям и бесчисленным житейским срывам. Неприми­
римое противоречие между стремлением к свободе и положением человека
в капиталистическом обществе раздавило Фому. Встреча с рабочими типо­
графии раскрыла ему, что не буржуазия является строителем новой
жизни; но он не смог найти пути к трудовому народу.
Тема протеста сильного, но еще не освещенного знанием путей
социальной борьбы, — одна из основных тем горьковского творчества.
Отсутствие знаний, расширяющих представление о мире, связывало Фому.
«Он видел себя твердо стоящим на ногах — и немым» (IV, 193). Но Фома
понимает, какой страшной ценой преступлений и эксплуатации приобре­
тена экономическая мощь именитого купечества, он презирает его лице­

268

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

мерную мораль, он не хочет примириться с позорным для человека суще­
ствованием. Вот почему речь Маякина на освящении парохода Кононова
о всемогуществе русского купечества вызывает гневный протест его крест­
ника. Обличение волжских хозяев рождено у Фомы страстным желанием
сорвать маску благопристойности с лица буржуа. «Вы испортили жизнь!
Вы все стеснили. . . от вас удушье... от вас! И хоть слаба моя правда
против вас, а все-таки — правда! . . Я увидал много и ослеп.. .», — гневно
кричит Фома (IV, 275).
В «Фоме Гордееве» Горький впервые так отчетливо поставил про­
блему «разрушения личности» в буржуазном обществе. Духовно здоровому
человеку не нашлось места в мире собственников, капиталистическое обще­
ство сломило и опустошило человека.
Новые исторические условия требовали организованной классовой
борьбы, а не анархического, словесного обличительства.
«Брось! Ничего ты не можешь!.. — говорит Фоме разночинец
Ежов. — Ваша пора — пора сильных, но неумных, — прошла, брат!
Опоздал ты. ..» (IV, 213).
Фома — один из бунтующих сынов буржуазии, человек, «выломив­
шийся» из жизни своего класса. Горький отлично понимал, что его герой
хотя и типичен, но тем не менее раскрывает только одну из сторон явления.
Подметив зорким глазом художника острый жизненный конфликт, Горь­
кий в то же время видел, что этот новый конфликт — столкновение
в среде самой же буржуазии — не сможет приобрести массового распро­
странения, не станет ведущей тенденцией дальнейшего развития капи­
тализма. Потому-то, приступив к реализации повести о губительной
силе капитализма, Горький вынужден был сразу же поставить вопрос
о соответствии своего произведения жизненной правде, о глубоком выра­
жении в нем сущности данного социального явления, о необходимости
противопоставить своему Фоме более распространенный классовый тип.
В письме к С. Дороватовскому от 15 февраля 1899 года он писал:
«... параллельно с работой над Фомой, составляю план другой повести
„Карьера Мишки Вягина“. Это тоже история о купце, но о купце уже
типическом, о мелком, умном, энергичном жулике, который из посудников
на пароходе достигает до поста городского головы. Фома — не типичен
как купец, как представитель класса, он только здоровый человек, кото­
рый хочет свободной жизни, которому тесно в рамках современности.
Необходимо рядом с ним поставить другую фигуру, чтобы не нарушать
правды жизни».1
Фома — «блудный сын» буржуазии, Маякин — типичный предста­
витель класса, его сын Тарас и Африкан Смолин — трансформация Мая­
кина в новых исторических условиях. Это уже просвещенные дельцы,
промышленники, знакомые с более тонкими и сильными способами эксплуа­
тации человека. Помесь волка и свиньи с жабой и змеей — так характе­
ризует сущность этой европеизированной либеральной буржуазии фелье­
тонист Ежов.
Молодое поколение быстро нашло общий язык с отцами, сознающими
необходимость изменения старых форм экономического господства. Яков
Маякин внимательно присматривается к своему будущему зятю и «отрез­
вевшему» сыну. В их лице он приветствует силу, способную осуществить
его программу владычества торгово-промышленного капитала. Смолин —
! «Печать и революция», 1928, № 2, стр. 80.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

269

промышленник, который стремится упрочить свое положение не только
с помощью денег, но и путем организации общественного мнения. Он
мечтает не только о развитии своего промышленного предприятия, но и
о приобретении газеты, которая встанет на защиту интересов промышлен­
ности и торговли. Молодое поколение выживает представителей патриар­
хального капитализма, не способных, подобно Ананию Щурову, понять
новую фазу развития капитализма. На пароходе Кононова среди гостей,
представляющих цвет местного купечества, было уже не много стариков,
одетых «в старомодные сюртуки, картузы и сапоги бутылками», «преоб­
ладали цилиндры, штиблеты и модные визитки» (IV, 257). К этим-то
уже «просвещенным» купцам и обратился со своей программной речью
о политическом и экономическом господстве Яков Маякин.
Таким образом, ставя перед собой задачу — развить еще мало осве­
щенную в русской литературе XIX века тему становления и развития
капитализма, Горький вместе с тем решал и задачу типизации новых
явлений. Для решения этой задачи было необходимо, чтобы герои соот­
ветствовали типическим обстоятельствам данного исторического периода.
В связи с этим, работая над созданием новых типических характеров,
писатель вынужден был несколько видоизменить возникший первона­
чально образ Фомы Гордеева. Сообщая о начале своей работы над
повестью, Горький писал, что он хочет изобразить в ней человека, напо­
минающего Геркулеса, побежденного мелочами жизни. Однако в процессе
работы, обобщая свои богатые впечатления от бунтарства «выломившихся»
из жизни людей, Горький снизил несколько образ Фомы, придав ему более
характерный для его среды облик.
Воспроизводя жизнь в движении, а не в статике, Горький создавал
наиболее характерные для данного класса образы, показывая их в столк­
новении с отщепенцами класса, протестующими против морали и идеоло­
гии своих отцов. Это столкновение не нарушало «правды жизни».
В «Фоме Гордееве» Горький проявил себя замечательным мастером
социального портрета. Портрет создается и внешней характеристикой, и
раскрытием классово обусловленного поведения героев, и их взаимоотно­
шениями с другими персонажами, а также богатой, всегда индивидуали­
зированной речевой характеристикой.
Современная критика, воспринявшая «Фому Гордеева» как первый
горьковский опыт работы над большой формой, находила повесть растяну­
той, перегруженной эпизодическими лицами, диалогами и монологами.
(Позднее Горький несомненно учел некоторые замечания и значительно
переработал журнальный текст повести). Наряду с этим отмечалось отлич­
ное знание автором купеческого быта и типичность фигур Игната
Гордеева и Маякина. Характерно, что эта типичность была признана
и представителями самой буржуазии. В очерке о Н. А. Бугрове (1923)
Горький приводит отзыв этого крупнейшего капиталиста Поволжья
о повести:
«Не все в книге вашей верно, многое же очень строго сказано, однако
Маякин — примечательное лицо!.. Я вокруг себя подобного не видал,
а — чувствую: таков человек должен быть!» (XV, 210, 215).
Особое внимание уделялось оценке речи Маякина. Отмечая образ­
ность языка этого представителя буржуазии, критики неправильно объяс­
няли ее народными истоками. В действительности речь Маякина пере­
сыпана поговорками, далекими от фольклора, 4язык его свидетельствует
о сословной ограниченности. Кроме того, в речи Маякина использовано
много книжных перифраз (см., например, перифраз из Омар Хайяма:

270

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

«даст тебе дурак меду — плюнь; даст мудрец яду — пей!» — IV, 91 ),
а также вычитанных из книг афоризмов.
Наибольшие возражения в критике вызвал образ протестанта Фомы.
Критика, ошибочно оценив этот персонаж как попытку Горького создать
положительный тип, считала его недостаточно ясным.
Яркая реалистическая картина развития русского капитализма и его
внутреннего разложения не нашла в современной критике должной оценки,
как не было ею оценено противопоставление миру капиталистов людей
труда, твердо уверенных в том, что будущее принадлежит им (встреча
Фомы с наборщиками).
В следующей, незаконченной повести «Мужик» (1900), которую
Горький назвал «очерками», был создан новый образ интеллигента. На
смену дряблому поколению, развенчанному в ранних рассказах Горького,
шел новый герой, обладающий, подобно купцам предшествующей
повести, крепкой житейской закалкой, энергией и трезвым практическим
умом. Повесть была задумана как обличение старой народнической интел­
лигенции и в то же время как развенчание нового типа интеллигентадельца. В начале декабря 1899 года Горький писал о замысле своей
повести А. Чехову: «Буду изображать в ней мужика, — образованного,
архитектора, жулика, умницу, жадного к жизни, конечно».1 Это же отно­
шение к герою подтверждено им и в письме к П. Ф. Якубовичу, в кото­
ром он назвал героя повести архитектора Шебуева «жуликом и самохва­
лом».2 Этот-то герой выступает в повести с обвинением интеллигенции,
основную массу которой составляли либо полинявшие народники, либо
люди, давно уже разуверившиеся в народнической правде, но не имевшие
сил для поисков новых путей. Центральное место в опубликованных
«очерках» занимает речь Шебуева, в которой утверждалось, что современ­
ная интеллигенция является печальным завершением богатой духовной
культуры, исчерпавшей себя: дети уже не в силах приумножить наслед­
ства, оставленного отцами. По словам архитектора, интеллигент-дворянин
создал большие культурные ценности и отцвел, а интеллигент-разночинец
надорвался в труде; на смену им идет новое работоспособное поколение —
«мужик, рабочий-интеллигент, и в то же время растет буржуа купецинтеллигент» (IV, 332). Деятельность этих купцов-интеллигентов была
запечатлена в «Фоме Гордееве», раскрытию же характера нового интел­
лигента-мужика были посвящены новые «очерки». Однако по мере раз­
вития сюжета, они разрастались, превращаясь в большое полотно уездной
Руси; в них появились новые персонажи, образ основного героя стано­
вился все более полемичным. Читатели «Мужика» справедливо восприни­
мали эту повесть как выступление Горького против народнической лите­
ратуры.
Повесть «Мужик» должна была показать процесс созревания классо­
вого самосознания интеллигента новой формации и его борьбу за свое
место в жизни.
Практицизм, умение быстро ориентироваться в сложнейшей обста­
новке, сознание своей растущей силы и ценности своей исторической мис­
сии— характерные черты нового героя. Уверенность в том, что современ­
ная эпоха, эпоха развития крупного промышленного капитала настойчиво
1 М. Горький и А. Чехов. Переписка, статьи и высказывания. Изд. Акад. Havic
СССР, Л., 1937, ст о. 45.
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. II, Изд. Акад. Наук СССР, Л.,
1936, стр. 380.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

271

требует не соображений о том, «что делать», а реальных «крупных прак­
тических дел», руководит всеми поступками выходца из крестьян Шебуева.
Интеллигентская программа народолюбия вызывает насмешливое отноше­
ние нового дельца. Бесплотным мечтам о счастье человечества он проти­
вопоставляет свой буржуазный «деловой взгляд». Шебуев принадлежит
к поколению, которое хочет работать и строить крепкую буржуазную
жизнь, в которой он займет прочное место одного из хозяев. Задачу новой
интеллигенции Шебуев видит в расширении дороги «к свету для своего
брата мужика, — для брата по крови, оставшегося внизу и назади»
(IV, 332—333). Однако эта программа не имеет ничего общего со стрем­
лением революционного преобразования жизни. Когда слушатели страст­
ного монолога архитектора увидели в его лице «народолюбца»,, Шебуев
горячо стал протестовать против такого истолкования его слов. Дальней­
шее развитие повести показывало, что заботы об оставшихся внизу про­
диктованы ему не состраданием или любовью, а прямым деловым расче­
том. Он претендует на руководящую роль в современном обществе, он
собирается оспаривать ее у Маякиных — Чечевицыных, для того ему и
нужна тесная связь с определенным социальным слоем. Повесть Горького
развенчивала буржуазного демократа, мечтающего о реорганизации жизни
при помощи реформ и прикрывающего красивой фразой свое стремление
к мещанской сытости и буржуазному покою.
В отличие от героев Чехова, мечтающих о городах-садах прекрасного
будущего, архитектор Шебуев не предается столь высоким мечтам. Его за­
мыслы более деловиты, он сродни чеховскому Лопатину («Вишневый сад»).
Шебуев хочет купить имение и, устроив в нем завод для сухой перегонки
дерева, свести весь лес. Это необходимо ему и для коммерции, и для при­
обретения соответствующего ценза. Он не прочь поселить рабочих в деше­
вых жилищах — бараках, так как эго может создать ему популярность и
помочь скорее осуществить поставленную перед собой цель — прочно обос­
новаться в думе и земстве. Скептик Сурков правильно оценивает нового
героя, завладевшего вниманием местного общества: «Ох, это не новый
человек!. . Клянусь вам — это старый человек! Он несомненно родня
Соломину—Штольцу и другим положительным людям. . .» (IV, 333).
Публикация двух глав повести вызвала единодушную отрицательную
оценку в критике, справедливо указавшей на то, что в начале повести
«Мужик» герой в своих программных речах взял слишком высокую ноту,
которая в дальнейшем плохо сочеталась с его откровенной цинической
деятельностью. Горький наделил своего героя качествами,, придававшими
образу двойственный характер. В первой главе Шебуев — человек, про­
шедший тяжелую жизненную школу (в характеристике героя Горький
использовал автобиографические черты, отображенные им позднее в пове­
стях «Хозяин» и «В людях»), произносит страстные тирады во славу
жизни, в которых нельзя было не услышать отголосков высказываний
самого автора. «В ней (в жизни, — Ред.) не только пошлое, но и героиче­
ское, не только грязное, но и светлое, чарующее, красивое, — горорит
Шебуев. — В ней есть все, что захочет найти человек, а в нем — есть
сила создать то, чего нет в ней!» (IV, 326). Это выступление героя
невольно вызывает в памяти слова старухи Изергиль: «А когда человек
любит подвиги, он всегда умеет их сделать и найдет, где это можно.
В жизни, знаешь ли ты, всегда есть место подвигам» (Г 348). Столь же
страстны призывы Шебуева к работе, созидательному труду. Эти черты
послужили поводом к утверждению современной критики (после публи­
кации первой главы), что в лице Шебуева Горький, в противовес Фоме

272

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Гордееву, пытается создать «центральный тип современного общества».1
Это «тот же мужик, та же черноземная сила, но вышедшая на настоящую
дорогу», — писал критик «Биржевых ведомостей».2 Дальнейшее развитие
сюжета вызвало, однако, полное недоумение критики.
Полемичность образа героя, противостоящего излюбленным героям
народнической литературы, была очевидна, но непонятна была позиция
автора, развенчивавшего нового интеллигента. Превращение бунтаря
в стяжателя новой формации не было убедительно показано в опублико­
ванных главах. Помимо образа героя, отрицательную оценку критики
вызвало обилие в повести монологов.
Л. Толстой и А. Чехов дали отрицательные отзывы о повести.
Попытка сделать ее ведущим героем не столь уже характерную для данного
времени «положительно-отрицательную» фигуру мужика-архитектора без
противопоставления ему иных, более типичных характеров оказалось
неудачной. По свидетельству современников, Горький и сам признал свою
повесть неудавшейся и отказался от дальнейшей работы над нею. Третья,
уже написанная глава осталась неопубликованной. Вместо незакончен­
ного «Мужика» в журнале «Жизнь» начала печататься новая повесть
«Трое».
В июне 1900 года Горький писал К. Пятницкому: «Знаете, что надо
написать? Две повести: одну о человеке, который шел сверху вниз, дру­
гую о человеке, который шел снизу вверх».3 Второй замысел и был осу­
ществлен писателем.
Повесть «Трое» воскрешала конфликт «Горемыки Павла» — несоот­
ветствие социальной действительности стремлению «жить по-человечески
чисто, честно и весело». Три героя олицетворяли попытки осуществить это
стремление тремя различными путями — путем непротивления окружаю­
щему, анархического бунта одиночки и настойчивых поисков соратников
по борьбе с социальным злом. Вскрывая «свинцовые мерзости» бур­
жуазно-мещанского быта, повесть ставила перед читателем-демократом
вопрос о выборе своего жизненного пути.
Детство трех товарищей прошло в доме, «насквозь пропитанном
несчастьями» (V, 44). Он должен был развалиться, но новый хозяин —
кабатчик Петруха Филимонов залатал его и увеличил пристройку. И вот
гнилой изнутри этот дом продолжал жить. Уже в этом образе дома чита­
тель не мог не почувствовать символики, раскрывающей сущность совре­
менного общества. Цинизм и бесправие, ничем не прикрытая ложь в чело­
веческих взаимоотношениях, господство мелких хищников с их волчьей
моралью — вот что было характерно для жизни этого дома. Примириться
с ней для человека, наделенного пытливым умом и стремлением жить
честно, было невозможно. Горячее желание вырваться из пут филимоновского дома объединило трех юных героев повести.
Один из них, Яков Филимонов противопоставил окружающей его
грязи свою мечту о чистой спокойной жизни, изолированной от житейских
битв. Он был неспособен к борьбе, к длительному протесту, к защите, и
кабатчику Петрухе удалось очень быстро сломить хрупкую натуру своего
сына. Безволие, власть религиозно-мистических настроений, «голубых
снов» превратили Якова в забитое существо, жалкую тень человека. Стре1 «Русский листок», 1900, № 217, 8 августа.
2 А. Измайлов. Литературное обозрение. — «Биржевые
№ 128, 12 мая.
3 «Горьковская коммуна», 1937, № 5, 6 января.

ведомости»,

1900,

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

273

N4ясь только к чистоте своей личной совести, он стал одним из тех «пра­
ведников» русской жизни, которые своим непротивлением злу еще более
увеличивали социальную несправедливость. Яков — бесхребетный пассив­
ный мечтатель, человек бескрылых стремлений, которому в творчестве
Горького была объявлена решительная, беспощадная борьба.
Второй герой — Илья Лунев, выходец из деревни, резко противостоит
своему безвольному товарищу. Это человек действия, упорной воли, пыт­
ливой наблюдательности. В поисках ответа на вопрос «как жить?»,
являющегося идейным стержнем всей повести, Илья выявляет свое полное
несогласие с окружающей действительностью, в которой оплеваны и труд,
и любовь, и брак, и отцовство. Илья не может слепо подчиниться цинич­
ной морали господ, еще в детстве он обнаруживает явное желание «мыс­
лить по своему, а не по-хозяйски». Пошлости и грязи жизни горьковский
герой противопоставляет свое гневное «я еще поспорю». Раскрытию сущ­
ности этого спора и посвящена вся повесть.
Илья возмущен не только своим личным бытием, его волнуют судьбы
его товарищей, его негодование вызывают социальные законы современ­
ного общества. Но выросший в среде мещан, в среде людей, скованных
вечной погоней за куском хлеба, вечным стремлением любой ценой
«выбраться в люди» и в свою очередь получить возможность командовать,
он и свою мечту о «чистой» жизни облекает в те же мещанские формы.
Илья уже отравлен властью собственничества. От грязи филимоновского
дома он пытается отгородиться своей собственной маленькой лавочкой,
не понимая, что это только одна из разновидностей филимоновских попы­
ток залатать прогнившее. Илья мечтает лишь о некоторых изменениях
социального быта, в то время как решительной ломки требовал весь
социальный строй.
«Это тяжелое, грязное здание, — писал Горький в памфлете «О писа­
теле, который зазнался» (ноябрь 1900 года), — все пропитано кровью
людей, которых раздавило. Оно сотрясается от дряхлости, охвачено пред­
чувствием близкого разрушения и в страхе ждет толчка, чтобы с шумом
развалиться. И уже зреют силы для толчка, они нарастают, они едва
могут сдержать себя и то там, то тут вспыхивают пламенем нетерпения»
(V, 312).
Но деятельный по натуре Лунев, вместо борьбы с буржуазным
укладом жизни, стремится, в конечном итоге, подобно людям, вызываю­
щим его гнев, лишь к личному благополучию, мещанскому комфорту.
Недюжинные силы, растраченные им на создание этого сытого, «чистого»
уюта, не имели ничего общего с тем «толчком», в котором нуждалась
русская жизнь. Борьба с властью хищников и мещан оказалась бесплод­
ной у человека, который остался в пределах мелкобуржуазных представ­
лений о мире. Вот почему мечта Ильи, как и мечта Якова, потерпела
крушение.
Путь вверх, к первому же командному пункту собственника, стал для
Ильи путем преступления (воровство, убийство), а достижение мечты —
мелочная лавочка — не принесло успокоения, ясно обнаружив в верхних
этажах общества ту же социальную ложь, только более искусно прикры­
тую лицемерием. Вопрос «как жить?» сменяется у горьковского героя дру­
гим естественным вопросом: «Почему Петрушка Филимонов — хозяин
жизни?» (V, 282). Но дать ответ на него он оказался бессильным. Чув­
ство собственника, владевшее Ильей, помешало ему найти этот ответ
у других людей. Слова гимназистки Сони о роли и значении труда, об
эксплуатации работающих, убив окончательно веру Ильи в возможность
18

Ист. русск. лит., X

211

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

аккуратной, чистенькой жизни, вызвали в нем в то же время глухой про­
тест. Илья чувствовал, как растет его злоба против людской несправед­
ливости, но «врага, наносящего обиду..., налицо не было, — он был
невидим» для него (V, 210). «Дерзость сердца», не подкрепленная, как
и у Фомы Гордеева, ясным представлением о классовых основах общества,
толкнула Лунева на тот же анархический бунт одиночки.
«Кабы знал я, какой силой раздавить вас можно! Не знаю! ..», —
гневно бросает он в лицо собравшихся у Автономовых (V, 287).
Бунтарство Ильи, как и бунтарство Фомы, ограниченное рамками все
того же буржуазного мышления, оказалось бесплодным. Ни изоляция от
жизни, ни борьба с миром собственников во имя той же собственнической
мечты, не могли помочь человеку «жить по-человечески». Повесть гово­
рила о никчемности протестов, вызванных желанием не разрушить старый
мир, а только «починить» его. Современный строй нуждается в полной
реорганизации, нельзя перестроить дом, занявшись только перестановкой
в нем мебели, — гаков основной вывод повести, который был положен
также в основу драмы «Мещане», создаваемой Горьким одновременно
с повестью (работа над ней была начата летом 1900 года).
Правильный путь борьбы с миром хозяев и мещан находит третий
герой — рабочий Павел Грачев. И Илья, и Яков пытаются бороться за
свою мечту, не отрываясь от филимоновского дома, Павел еще ребен­
ком, в поисках иной, свободной и яркой жизни, дважды убегает из
него. Реальная действительность обернулась и к нему только своей
темной стороной: он измучен непосильной работой, существованием впро­
голодь, он раздавлен своей большой, оскверненной людьми любовью.
Однако, в отличие от своих товарищей, Грачев не ищет покоя и уюта.
Отсутствие собственнического начала — вот что отличает его от них. Его
не тянет к сытости мещанина, ему хочется по-настоящему быть свобод­
ным. Когда Илья предлагает товарищу стать хозяином, открыть соб­
ственную мастерскую, тот восклицает:
«Какой я хозяин? .. Нет, хозяйство и все эдакое. . . не по душе
мне...» (V, 189).
Образ рабочего поэта-самоучки, созданный Горьким, свидетельство­
вал не только о стихийном пробуждении рабочих масс, но и об их тяге
к сознательной жизни и борьбе. Новый путь героя был только намечен
в повести, в конце ее говорилось о связи Павла с социал-демократической
молодежью, но тем не менее у читателя не оставалось сомнения в том,
что Павел станет активным борцом.
В 1902 году, продолжив работу над образом Грачева, Горький привел
его новые стихи (V, 262):
«Я чувствую — нашел я друга!
И ясно вижу — кто мой враг!..»,

которые еще глубже показали рост классового самосознания героя.
Актуальность, социальная значимость повести «Трое» для демократи­
ческих читателей, в особенности для молодежи, была подчеркнута самим
Горьким. После выхода повести отдельным изданием в 1901 году он писал
К. Пятницкому: «Знаете — это хорошая книга, несмотря на длинноты,
повторения и множество других недостатков, хорошая книга! Читая ее,
я с грустью думал, что если бы такую книгу я мог прочесть пятнадцать
лет тому назад — это избавило бы меня от многих мучений мысли,
столь же тяжелых, сколько излишних. А теперь я думаю: если б можно
было продавать эту книгу по гривеннику!» (V, 478).

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-Х годов

275

«Трое» не вызвали большой критической литературы. В немногочис­
ленных отзывах либерально-буржуазных органов Горький обвинялся
в увлечении патологией, нагромождении многочисленных житейских ужа­
сов и человеческих несчастий, указать виновника которых, по мнению кри­
тика «Русских ведомостей», было невозможно.1 Социальная проблематика
горьковской повести была обойдена молчанием. Критика истолковала
яркую обличительную картину буржуазного суда в повести как подражание картине суда в «Воскресении» Л. Толстого. Однако эта общность была
вызвана родственным отношением писателей к буржуазному правосудию.
Первая попытка разоблачения современного буржуазного суда была сделана
Горьким еще в «Горемыке Павле». Вместе с тем критика совершенно не за­
тронула вопроса об идеологическом споре Горького с учением Л. Толстого
и идеями Ф. Достоевского, в частности с апологией пассивности.
Сопоставляя образ Ильи с образом Фомы Гордеева, критика стре­
милась доказать, что Горький не оригинален в новом произведении, что
повесть «Трое» повторяет мотивы его предшествующего творчества.
Постановку вопроса о бунтарстве и борьбе, их истоках и социальной зна­
чимости, развенчание мелкобуржуазного бунтаря во имя нового героя-рабо­
чего, путь которого уже намечен в повести, либерально-буржуазная кри­
тика замолчала.
Повесть не была закончена печатанием на страницах «Жизни», так
как журнал был закрыт. Она появилась полностью в том же году в пятом
томе «Рассказов» Горького, выпускаемых издательством «Знание». Помимо
повести в эту книгу была включена «Песня о Буревестнике». Ряд крити­
ков обратил на это внимание, увидев в «Песне» как бы завершение
повести.
Демократический читатель отлично понял социальную направлен­
ность нового произведения. Реалистический образ положительного героя
еще не был создан, но уже было ясно,, откуда придет он и что будет
положено в основу его борьбы.
В письме к Горькому 1932 года Н. К. Крупская вспоминала о том,
как в молодости, отбывая ссылку в Уфе, она была захвачена чтением
повести «Трое».2
«Трое» с «очень большим интересом» были прочитаны В. И. Лениным.
«И сам читал и другим давал», — сообщил он в письме к матери 7 июня
1902 года по поводу пятого тома «Рассказов» Горького.3
Весьма характерно письмо одного рабочего-правдиста, отметившего
позднее правдивость повести Горького и большую роль ее в развитии
самосознания своих товарищей: «... ваши произведения. . . — зеркало
души нашей жизни, — писал он. — В прошлом эта жизнь наша была
темна, узка и тесна и в переживаниях Лунева, Павла и других этой книги
мы в мельчайших подробностях видим и чувствуем это свое. Кому из нас
в прошлом не хотелось выбиться к чистой и честной жизни хотя бы даже
и тем, чтобы задавить менялу? После этого нашего возраста, когда наш
кругозор дошел до сознания всей своей жизни, мы изменили свои пути.
И этот период Вами отражен в „Матери“».4

1 «Русские ведомости», 1901, № 107, 20 апреля.
2 «Октябрь», 1941, № 6, стр. 25.
3 В. И. Ленин. Письма к родным. 1894—1919. Партиздат, М., 1934, стр. 284.
4 М. Горький. Материалы и исследования, т. I. Изд. Акад. Наук СССР, Л.,
1934, стр. 420.
18*

276

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

«Трое» получили высокую оценку у дружески строгих ценителей
горьковского творчества — Л. Толстого и А. Чехова.
Первые повести Горького — яркий обвинительный акт против бур­
жуазного общества. Их значение состоит в создании исторически правди­
вой картины своей эпохи и глубоком анализе характерных явлений своего
времени, а также в новой разработке тем: темы становления и загнива­
ния русского капитализма^ темы разрушения и опустошения личности
в буржуазном обществе и, наконец, в пропаганде идей борьбы с капитали­
стическим миром. В повестях созданы новые типические характеры русской
жизни конца XIX века: образ политически мыслящего купца, новый
вариант «лишнего человека», пытающегося вырваться из пут современного
общества и его мещанской морали, не порывая с миром собственничества,
образ пролетария, отражающий рост классового самосознания широчай­
ших рабочих масс.

9
Проблема положительного героя, соответствующего новому исто­
рическому этапу, была выдвинута Горьким со всей остротой на
рубеже двух столетий. Его реалистические рассказы и первые по­
вести ярко вскрывали темные стороны социального быта, говорили
о неминуемой гибели капитализма, но сила, которая призвана разрушить
старый мир, еще не была показана. Новый герой, поднявший знамя
борьбы во имя жизни, не получил в творчестве Горького 90-х годов исто­
рически конкретного, развернутого реалистического изображения. Героиче­
ская революционная тема была воплощена преимущественно в легендар­
ных образах Данко («Старуха Изергиль») и Сокола («Песня о Соколе»).
Но острый глаз художника-революционера уже подметил рост новых
сил в недрах старого общества («Озорник»). Историческая заслуга
Горького-художника состояла в том,, что он первый увидел и художе­
ственно воплотил образ положительного героя, выдвинутого передовым
революционным классом, который в 90-е годы вышел на историческую
арену. В образе Павла Грачева отражено формирование новой идеологии
среди широких рабочих масс. В лице машиниста Нила («Мещане») впер­
вые был создан художественный образ нового героя, борца. Созданию
этого реалистического образа предшествовала революционная прокла­
мация «Песня о Буревестнике». В ней был дан блестящий ответ на
вопрос о том, каким путем может быть уничтожен буржуазный строй
насилия, узаконенного грабежа и издевательства над человеческой лич­
ностью.
Художественная и публицистическая работа Горького всегда была
тесно связана с его общественной и революционной деятельностью,
«...лично я — никогда не чувствовал и не чувствую себя „исключительно
литератором“, всю жизнь занимался — в той или иной области — обще­
ственной деятельностью и до сего дня не утратил тяготения к ней»,—
писал Горький в «Беседах о ремесле» (XXV, 310).
Выступив с проповедью активного отношения к жизни с призывом
заняться немедленной перестройкой ее, Горький принялся за мобилизацию
прогрессивных сил литературы. Искусство должно было стать на службу
передового общественного сознания. В конце 90-х годов Горький принимает
ближайшее участие в организации литературного отдела журнала легаль­
ного марксизма «Жизнь», в 1900 году он становится во главе издатель­
ства «Знание» и ведет в нем большую работу по сплочению группы писа-

277

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

телей-реалистов вокруг сбор­
ников товарищества «Зна­
;
ние», получивших впослед­
ствии положительную оценку
-i;" Известнейшая _
В. И. Ленина.1 Эта работа
x'vh
русская библиотека
(
организатора литературы ха­
рактерна для всех этапов
жизни и творчества великого
М. ГОРБК1Й
писателя.
В конце 90-х—начале
900-х годов Горький — актив­
нейший участник револю­
ционной борьбы, видный рус­
ский революционер, с кото­
рым царское правительство
•. О писатель, который зазнался. ,
вело неустанную борьбу пу­
Передъ лйцомъ жизни. — ВесеннЬ? мелодж.
тем репрессий и цензурных
Ж Толстой, Царю и его ламощнинамъ.
преследований. В 1898 году
Горький был арестован по
обвинению в связи с социалдемократическим кружком и
в революционной пропаганде
среди рабочих во время сво­
его пребывания в Тифлисе
‘
в 1892 году. Писатель был
И. Gorki, Verbotenes
заключен в Метехский замок
(Тифлис), а затем отдан под
BERLIN SW. $902, HUGO STE I NITZ. v'ERtAÇ
1
особый
надзор
полиции.
В 1901 году Горький был
вновь арестован за «противоправительственную
пропа­
Обложка книги «Запрещенное»
ганду среди сормовских ра­
изданной за рубежом. 1902 г.
бочих» 2 и заключен в Нижегородскую тюрьму. Вслед за этим последовала высылка в Армазас.
В феврале 1902 года Академия Наук выбрала писателя в почетные
академики по Отделению русского языка и словесности. Доклад об
избрании Горького с приобщением сводки о его активной противоправи­
тельственной деятельности вызвал негодование Николая II. Вслед за ре­
золюцией: «Более чем оригинально!» — последовало его повеление о при­
знании выборов Горького недействительными. «Надеюсь хоть немного от­
резвить этим состояние умов в Академии», — писал разгневанный царь
министру народного просвещения. 3 Циничная отмена выборов Горького
вызвала протест со стороны А. Чехова и В. Короленко, которые возвра­
тили обратно дипломы почетных академиков.
Творчество Горького восторженно принималось читателями. Имя его
как писателя с новыми в литературе тех лет темами и типами, с волную­
щими социальными идеями и настойчивым требованием активного отно­
шения к действительности пользовалось уже широкой известностью не

1

А

О

1 О Горьком — организаторе сборников товарищества «Знание» см. в главе «Реа­
листическая проза. Горький и „Знание“».
2 «Красный архив», 1936, № 5, стр. 43.
3 Революционный путь Горького, стр. 74.

218

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

только в России, но и за рубежом. Европейски знаменитым писателем
называет его В. И. Ленин в 1901 году.1 Вместе с ростом литературной
известности все больший размах приобретала революционная и обществен­
ная работа Горького. «Пешков. . . удачно соединяет легальные занятия
(участия в редакциях, обществах и т. п.) с подпольной деятельностью
и таким образом всякое легальное дело превращает в революционное», —
записала в своих донесениях полиция.2 Все теснее становилась связь
писателя с революционной социал-демократией,
с представителями
«Искры».
«Подлинную революционность, — писал Горький в статье «„Механиче­
ским гражданам“ СССР», — я почувствовал именно в большевиках,
в статьях Ленина, в речах и в работе интеллигентов, которые шли за ним.
К ним я и „примазался“ еще в 1903 году» (XXIV, 439).
Имя Горького становится в это время синонимом революционного
протеста, революционной борьбы. Его творчество характеризуется настой­
чивыми поисками ярких художественных форм для воплощения боль­
ших социальных идей и глубокого воздействия на мысли и чувства чи­
тателей.
В 1899 году была создана вторая редакция «Песни о Соколе», даль­
нейшее развитие ее революционной идеи и образов дано в «Песне о Буре­
вестнике».
Новое стихотворение в прозе было написано Горьким в марте
1901 года непосредственно после студенческой демонстрации (4 марта)
на площади у Казанского собора в Петербурге, закончившейся зверским
избиением демонстрантов. «Весенние мелодии» — таково было заглавие
нового произведения; оно состояло из двух частей: разговора птиц о при­
ближающейся весне и песни о буревестнике, вдохновенно пропетой одним
из задорных чижей.
Первая часть «Весенних мелодий» представляла острую сатиру на
тех, кто мечтал о сохранении основ самодержавной России. Здесь Горь­
кий использовал традиции щедринской сатиры. Условные образы птиц,
а также эзоповский язык их речей были очень прозрачны и легко под­
вергались расшифровке. В образах птиц — сановной вороны, либераль­
ного воробья, взывающего к свободе «в пределах законности», и дей­
ствительного статского советника снегиря, — в их разговорах о весне —
цензура без труда усмотрела сатиру на приспешников царизма и намек
на растущее в обществе оживление.
Иной характер, резко отличный от первой части по тону и образ­
ному выражению, имела заключительная часть «Весенних мелодий».
Подобно «Песне о Соколе», «Песня о Буревестнике» была насы­
щена революционной патетикой, передающей революционное настроение
тех лет. Призыв к борьбе пронизал всю образную структуру произве­
дения.
Символика «Песни о Буревестнике» отобразила не только революцион­
ное настроение общества, но и революционную фразеологию конца XIX—
начала XX века, закрепленную в революционной публицистике и песнях
той поры. Так, в образе туя обычно олицетворялись силы реакции,
а в образе бушующего моря и волн — рост революционного дви­
жения.3
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 295.
2 «Новый мир», 1928, № 3, стр. 197.
3 См. стихотворения конца 90—900-х годов в сборнике: Пролетарские поэты, т. I.
Изд. «Советский писатель», Л., 1935.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

279

Последняя страница автографа М. Горького «Песня о Буревестнике». 1901 г.

В революционных прокламациях, в статьях В. И. Ленина, Г. В. Пле­
ханова, в революционной поэзии говорилось о приближающейся буре, т. е.
революции. Так, в «Предисловии к брошюре „Майские дни в Харькове“»
(опубликовано в январе 1901 года) В. И. Ленин, отмечая, что «масса ра­
бочих всколыхнулась уже и готова идти за социалистическими вождями»,
напоминает о словах Плеханова из статьи «О задачах социалистов в борьбе
с голодом в России»: «В эпохи же сильного общественного возбуждения,
когда политическая атмосфера насыщена электричеством и когда то здесь,
то там, по самым различным, самым непредвиденным поводам происходят
все более и более частые вспышки, свидетельствующие о приближении
революционной бури, — короче, когда надо агитировать или оставаться за
флагом, в такие эпохи только организованные революционные силы
могут иметь серьезное влияние на ход событий». Далее В. И. Ленин
пишет:
«В истории русского рабочего движения наступает именно такая эпоха
возбуждения и вспышек по самым различным поводам, и, если мы не хотим
остаться „за флагом“, мы должны направить все усилия на создание обще­
русской организации, способной руководить всеми отдельными вспышками,
и таким образом достигнуть того, чтобы приближающаяся буря (о которой
говорит также харьковский рабочий в конце брошюры) была не стихийной
бурей, а сознательным движением пролетариата, восставшего во главе
всего народа против самодержавного правительства».1
Раннее творчество Горького в свою очередь дает романтические зари­
совки бури, близкие по тону к «песням» о соколе и буревестнике.
Используя широко бытовавшую в революционной среде символику,
Горький создает художественную прокламацию.
Экономными и в то же время высоко художественными средствами
выразил Горький в «Песне о Буревестнике» глубокое идейное содержание.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 4, стр. 335, 336.

280

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Путем повторения одних и тех же слов, то в разной тональности, то в ином
смысловом значении, — сначала в прямом, а затем в метафорическом, —
писатель достиг огромной впечатляемости.
Образ горьковского Буревестника, дав высокое художественное обоб­
щение уже бытовавшим образам, окончательно закрепил новую, револю­
ционную символику в сознании рабочего класса всего мира. Характерно,
что в зарубежных странах прогрессивные издательства в первую очередь
переводили из горьковских произведений «Песню о Соколе» и «Песню
о Буревестнике», которые быстро приобретали любовь трудящихся.
В 1901 году такое образное использование слова, такая символика
были еще очень новы и не сразу были уяснены охранителями старого по­
рядка. Потому-то и произошел анекдотический случай: цензор, читавший
«Весенние мелодии», разгадал их разоблачительную силу и запретил
к печати разговор птиц. Песня же о Буревестнике с ее смелой системой
еще не знакомых цензуре символов была допущена к печати при предва­
рительном цензуровании журнала «Жизнь».
Идейная направленность «Песни о Буревестнике», ее патетика, ее
символика, ее пламенный призыв к борьбе были отлично поняты массо­
вым читателем. С этих пор Горького начинают называть буревестником
революции, а его «Песня» распространяется в качестве революционной
прокламации, боевой песни революции. «Вряд ли в нашей литературе
можно найти произведение, которое выдержало бы столько изданий, как
„Буревестник“ Горького, — писал Е. Ярославский. — Его перепечатывали
в каждом городе, он распространялся в экземплярах, отпечатанных на
гектографе и на пишущей машинке, его переписывали от руки, его читали
и перечитывали в рабочих кружках и в кружках учащихся. Вероятно,
тираж „Буревестника“ в те годы равнялся нескольким миллионам».1
Слова: «Пусть сильнее грянет буря!» использовал И. В. Сталин
в своей прокламации 1905 года «Ко всем рабочим», ими же закончил
В. И. Ленин свою статью 1906 года «Перед бурей».
Вслед за «Песней о Буревестнике» появилась драма «Мещане» (сен­
тябрь 1901 года), в которой, уже в реалистическом плане, было показано
столкновение двух миров — борющегося пролетариата и господствующего
мещанства.

10
Приход Горького в театр был подготовлен всей его разнообразной
театрально-практической деятельностью, которая позволила ему всесто­
ронне ознакомиться с театральным делом, с самого начала правильно
определить его художественную функцию и огромное общественное зна­
чение. Так, еще в ранние годы своей общественно-литературной деятель­
ности Горький выступает в качестве актера, певца, организатора театров,
театрального критика. Вспомним, что в 1883 году он был статистом
в театре на Нижегородской ярмарке, в 1885 году пел в хоре у антрепре­
нера Орлова-Соколовского в Казани, в 1892 году выступил с попыткой
организовать в Тифлисе народный передвижной театр, в летние месяцы
в 1897—1898 годах организовал народный театр в местечке Мануйловке
Полтавской губернии с труппой, состоявшей из местных крестьян. В этом
народном театре писатель был режиссером и артистом. Особо примеча­
1 Е. Ярославский. Путь пролетарского писателя в подполье. В книге: Рево­
люционный путь Горького, стр. 9.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-X годов

281

тельна для раннего Горького его деятельность в роли обозревателя теку­
щих явлений театральной жизни 1895—1896 годов. Горький считал сцену
необычайно влиятельной трибуной, живо воздействующей своими художе­
ственно-эффективными средствами на чувства и воображение массового
зрителя.
Горький решительно восставал против пьес «драмоделов» типа Сарду,
в которых занимательный и осложненный сюжет вытесняет содержание и
жизненную правду; он восставал и против трескучих мелодрам, и против
пьес с безвкусными сценическими световыми и шумовыми эффектами.
Горький стоял за пьесы, написанные просто, «как это всегда делают
гении», и в то же время страстно, «с огненными шиллеровскими сло­
вами».1 Театр, по утверждению Горького, должен вызывать лучшие чело­
веческие чувства; театр не просто развлекательное зрелище, а средство
воспитания зрителя.
Огромное влияние оказал на Горького театр Чехова. Горький был
восхищен драматургией Чехова. «Дядя Ваня» для него совершенно
«новый род драматического искусства».23 Талант художника, по признанию
Горького, здесь огромен, образы исключительно правдивы, однако писа­
тель не показывает людям ясного выхода из мрачного плена жизни. Горь­
кий внимательно изучал драматургию Чехова, глубоко осваивал ее прин­
ципы. Близки были ему гражданский пафос Чехова, его острый крити­
цизм, его новаторство в области театра.
Другим фактором., сильно воздействующим на эстетическое сознание
Горького в эту пору, явился Московский Художественный театр. Горь­
кий был в восторге от «чудесного», по его определению, молодого театра
и «великолепных» его артистов.
«Художественный театр — это также хорошо и значительно, как
Третьяковская галлерея, Василий Блаженный и все самое лучшее
в Москве. Не любить его — невозможно, не работать для него — пре­
ступление— ей богу!» — писал Горький?
Первой пьесой, написанной им для Художественного театра, была
«Мещане». Сравнение Горького-драматурга с его предшественниками
в драме, а также с выдающимися представителями современной ему
западноевропейской драматургии говорит о том, что Горький уже в своей
первой пьесе начал новую линию в драматургии: он был основоположни­
ком социально-политической драмы. Для Горького прежде всего харак­
терно непосредственное, живое и яркое отражение в драматическом
искусстве наиболее значительных общественных тем, ведущей обществен­
ной проблематики, тесно примыкающей к политическим вопросам дня
и в то же время не исключающей детальной разработки в драме но­
вых характеров, типов, лиц, порожденных описываемой драматургом
средой.
В начале 900-х годов, в разгар революционной борьбы, направленной
на подготовку к сильнейшему штурму самодержавия в 1905 году, мещан­
ство, знаменуя собой реакционнейшее течение общественной жизни и поли­
тической мысли, явилось многоликим врагом, который должен был быть
снесен с пути освободительного движения. Мещанство было актуальнейшей
политической темой дня, проблемой, тесно связанной с общими револю­
ционными задачами, разрешаемыми тогда в России.
1 М. Горький. Между прочим, стр. 117.
2 М. Горький и А. Чехов. Переписка, статьи и высказывания, стр. 14.
3 Там же, стр. 64.

282

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

В 1900 году Горький написал гневный памфлет против мещанской
интеллигенции («О писателе, который зазнался»). В нем он говорил:
«Большинство из вас рабы жизни или наглые хозяева ее, и все вы —
кроткие мещане, временно заступающие настоящих людей, то же, что
в вас есть человеческого, — только зоологическое. . ., вам хочется жить спо­
койно, уютно, потихоньку — вот ваше счастье!»
(V, 310, 311).
И Горький предвещает близкое крушение этого мещанского «счастья».
И до Горького многие русские и западноевропейские писатели гово­
рили о мещанстве, разоблачали пошлые стороны жизни, мешающие проявле­
нию человеческой мысли, поступательному движению общества. Непосред­
ственным предшественником Горького в этой теме был Чехов. Но только
Горький в момент мобилизации революционных сил подчинил задачу разо­
блачения бытового мещанства задаче политической борьбы рабочего
класса.
Тема мещанства раскрыта в пьесе Горького многообразно: и на быто­
вом жизненном материале (изображение быта дома старшины малярного
цеха), и в развернутой характеристике представителей мещанства, их вза­
имоотношений и поведения, и в прямых обличительных формулировках
отдельных персонажей. Основная тема пьесы не лежит на ее поверхности,
она усваивается нами как итог, как элемент, связующий все движение мате­
риала, всю сложную ткань пьесы. Горьким была дана не личная драма
отдельных персонажей, но психологическая и социальная характеристика
мещанской среды, уже встревоженной начавшейся борьбой пролетариата
против старого мира.
Сюжетный материал пьесы подчинен основной теме, и созданные авто­
ром персонажи по-разному участвуют в диалектическом раскрытии этой
темы. Прямые носители и выразители мещанства — это Бессеменов,, его
сын Петр, а также дочь Татьяна. Взаимоотношения Бессеменова с воспитан­
ником Нилом, Перчихиным, нахлебниками — Тетеревым и Шишкиным,
равно как характеристика Бессеменовым отношений между сыном Петром
и Еленой Николаевной Кривцовой и Нилом и Полей создают ряд быто­
вых поводов для раскрытия мещанского существа Бессеменова. Бессеменову
противостоят Перчихин с его любовным и кротким отношением к жизни
и к окружающим, Нил с его активной борьбой с господствующим строем,
Шишкин и Тетерев с их оценками окружающих людей.
Семья Бессеменовых — носительница мещанских устоев в их корен­
ных и наиболее типичных психологических и бытовых признаках для дан­
ной среды и для данного времени. Бессеменов является ярким выразите­
лем мещанских тенденций и привычек, он защитник устоев той среды, кото­
рая его породила и которая создала ему житейское благополучие. Его
дети — уже новая разновидность мещанства.
Центральным образом, суммирующим положительные идеи пьесы,
направленной против современного социального порядка и порожденного
им мещанского мира, является образ пролетария, машиниста Нила. Вот
почему так легко вскрыть в словах Нила высказывания самого Горького,
знакомые нам по его публицистике этих лет. Нил — подлинный герой новой
истории, обладающий ясным классовым сознанием и боевой настроен­
ностью. Слова Нила: «Прав не дают — права берут», «Хозяин тот, кто
трудится» — звучат как революционные лозунги (VI, 84, 47).
Своими композиционно-стилистическими особенностями пьеса Горь­
кого примыкала к реалистическому стилю драматургии, который был харак­
терен для русского репертуара начала 900-х годов, к передовой драматур­
гии этого времени, прежде всего к пьесам А. Чехова.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

283

Но на Горького оказала влияние также и передовая театральная худо­
жественная система. Сложный сценический план пьесы — детально разра­
ботанный композиционный ее рисунок, использование по ходу драматиче­
ского действия вещей, звуковых, паузных и световых эффектов, описание
групповых мизансцен — возник у Горького в результате следования прак­
тике образцового реалистического театра, каким был в эти годы Москов­
ский Художественный театр, культура которого в какой-то мере влияла
на художественные вкусы Горького-драматурга. Нельзя забывать и
того, что «Мещане» предназначались для постановки именно в этом
театре.
На сцене Художественного театра «Мещане» были поставлены
26 марта 1902 года и просуществовали лишь один, и то не полный сезон.
Спектакль не имел особенного успеха у зрителя. Руководители Художе­
ственного театра, стесненные условиями цензурных суровых зажимов (дра­
матическая цензура запретила для исполнения ряд реплик) и общей крайне
напряженной политической обстановкой этого времени, не могли пойти на
выразительную трактовку тех общественно-обличительных мотивов, кото­
рые были заложены в ткани пьесы. Свою общую художественную задачу
театр разменял на выполнение задач частных, на эффектную подачу
бытовых подробностей и реалистических деталей. Идейный материал пьесы
1еатр не вскрыл, и тем самым первая пьеса Горького не получила должного
общественного резонанса в огромной и влиятельнейшей в те годы театраль­
ной аудитории.
Вторая горьковская пьеса, «На дне», на тему о жизни обездоленных
людей, лишенных примитивных социальных прав и влачащих свое суще­
ствование без надежды на лучшее будущее, была написана Горьким
в 1902 году. Беспощадной картиной быта деклассированных элементов,
изображением «дна», являющегося изнанкой современного буржуазного
строя, Горький утверждал мысль о необходимости решительного обновления
этого строя во имя освобождения человека. Художественно-революционная
задача писателя связывала прямым образом его пьесу с освободительным
движением рабочих масс и позволяла широко использовать образы, соз­
данные художником в развертывающейся политической борьбе.
Горький по-новому показал босяка, дав строго реалистический анализ
бродяжного люда, ни разу не отрываясь от трезвого взгляда на босячество
как на явление, в основе своей антисоциальное.
Бытовой материал пьесы, как бы он ни был сам по себе показателен,
не имел для Горького решающего значения. Горький усилил и художе­
ственно обобщил одну черту босяка: его презрение к мещанским предрас­
судкам, к мещанской морали, к мещанскому фетишизму вещей и понятий.
Горький использовал эту черту и сделал ее орудием разоблачения всей той
накипи лживых понятий, фальшивых чувств, жестоких несправедливостей,
которые он видел в окружающем его буржуазном быту и полицейско-само­
державном строе, его охраняющем. Это и позволило Горькому перевести
обнаженный бытовой план пьесы в план остро социальный.
Социальная направленность пьесы вытекает не только из показа боль­
шого числа деклассированных лиц общественного «дна»., обличительным
укором противостоящего благополучию буржуазного общественного строя,
не только из наличия в пьесе намеков на возможность индивидуального
протеста против этого строя, но и в прямом или косвенном, открытом или
замаскированном суждении о человеке, о его правах и поведении в обществе,
о его истинном назначении. Основная тема пьесы — вопрос об отношении
к живому человеку во имя подлинной человечности.

284

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Вопрос этот Лука решает проповедью «спасительного обмана», «лжи
утешительной» (VI, 166). Эта проповедь служила временным утешением
для слабых, согнувшихся под ударом жизни натур, была для них, по слову
Сатина, как «мякиш для беззубых» (VI, 163), но она была бессильна
спасти людей, поднять их с мрачного «дна». Задача Горького в пьесе —
показать бессилие и вред этой проповеди, находящейся в полном противо­
речии с тенденциями реальной действительности. Она прививает примире­
ние там, где должна быть вызвана воля к борьбе. Лука указывает тот
фальшивый путь, каким якобы могли обитатели ночлежки, а с ними и все
бесправные и гонимые, преодолеть гнет действительности.
Для разрушения иллюзорного обаяния этой проповеди Горький вло­
жил в уста Сатина слова протеста против жалости, так как человека «не
жалеть... не унижать его жалостью... уважать надо», слова протеста против
лжи — этой «религии рабов и хозяев», против лжи, которая нужна лишь
тем, «кто живет чужими соками», кто «прикрывается ею» (VI, 170, 166).
Сатин требует говорить «правду» о человеке во всем ее объеме, правду
о его правах, о его достоинстве, о его творческой мощи. Слова Сатина были
направлены на обличение фальшивой буржуазной гуманистической лжи и
в то же время утверждали правду нового человека, революционного про­
летариата. Горький проводил в пьесе резкую границу между лживыми меч­
таниями, пассивно уводящими человека от жизни, примиряющими его
с окаянной действительностью, и светлыми мечтаниями, активно мобили­
зующими его силы на борьбу с тусклой и тяжелой жизнью, прививающими
ему ненависть и презрение к ней, жажду ее преодоления, страстное жела­
ние новой жизни. Вот почему философская идея пьесы о «нужной» чело­
веку правде пронизана у Горького высоким социальным пафосом, а слова
Сатина: «Человек — вот правда!», «Правда — бог свободного человека!»
(VI, 165, 166) — являются обобщенной поэтической характеристикой
философии революционного гуманизма Горького.
Пьесой «На дне» Горький прямым образом связал себя с движением
рабочих масс, включился художественным своим мастерством в политиче­
скую борьбу кануна революции 1905 года. Читатель и зритель сумели
почувствовать за образами пьесы огромное идейное ее содержание, борьбу
за нового, свободного человека, за новые социальные условия.
Отсутствие в пьесе открытого призыва к революции объяснено
в письме Горького, написанного им в 1928 год)' в ответ на вопрос курских
красноармейцев :
«Товарищи, вы спрашиваете, почему в пьесе „На дне“ нет сигнала
к восстанию?
«Сигнал этот можно услышать в словах Сатина, в его оценке чело­
века. .. Почему я взял именно „бывших44 людей и заставил именно их гово­
рить то, что они говорят в пьесе?
«Потому, что эти люди оторвались от класса своего, свободны от
мещанских предрассудков, им уже ничего не жалко, но — в этом, и все их
лучшее. К восстанию ради свободы труда они органически неспособны. . .
«Но из утешений хитрого Луки Сатин сделал свой вывод о ценности
всякого человека».1
Пьеса «На дне» впервые была поставлена на сцене Московского Худо­
жественного театра 18/31 декабря 1902 года. Художественный театр со­
здал спектакль огромной впечатляющей силы, спектакль, легший в основу
многочисленных копий в постановках других театров как русских, так и
1 «Вечерняя Москва», 1928, № 124, 30 мая.

Сцена из IV действия пьесы Горького «Мещане» в постановке Московского
Художественного театра. 1902 г.

286

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

зарубежных. Исключительная талантливость спектакля и яркое актерское
исполнение в нем считались неоспоримыми, адэкватными авторскому худо­
жественному замыслу. Однако материал критических высказываний, совре­
менных первым спектаклям пьесы, свидетельствует о другом: Художе­
ственный театр подменил ведущую тему пьесы и даже деформировал ее
идею.
Дело в том, что в толковании режиссуры театра и актера-исполнителя
(Москвин) Лука стал ведущим персонажем, главным носителем действия
драмы, выражением ее основного морального смысла, данного при этом
в положительном, а не отрицательном значении. Относительно же роли
Сатина, которую исполнял К. Станиславский, Горький писал К. Пятниц­
кому: «Речь Сатина о человеческой правде бледна. Однако, кроме Сатина,
ее некому сказать, и лучше, ярче сказать — он не может. Уж и так эта
речь чуждо звучит его языку. . .»? Станиславский признавался, насколько
ему трудна была интерпретация этой роли, насколько неуверенно и, видимо,
неубедительно для зрителя он раскрывал идейное значение этого романти­
ческого образа в его внешнем, резко натуралистическом обличье. В спек­
такле, в живом звучании слов, в оживленных действиях всех ее персона­
жей, образу Сатина противостояла полнокровная колоритная фигура Луки
и ее богатый игровой материал.
Помимо художественно-сценических причин идейной деформации пьесы
были и причины особые — вмешательство цензуры. Крайне враждебно
настороженная к творчеству Горького драматическая цензура исключила из
сценического текста пьесы огромное число обличительных фраз и сентен­
ций, сняв как ряд «лукавых» реплик странника, так и главным образом
протестующие реплики Сатина, наиболее ярко характеризовавшие идейный
облик основных персонажей пьесы. В итоге сценический текст не сохранил
то соотношение основных образов пьесы, которое было задумано Горьким.
Спектакли пьесы «На дне» Художественного театра в Москве и далее,
на гастролях в Петербурге, в первый же сезон 1902/1903 года обратили
на себя исключительное внимание общественности и вызвали огромную по
числу печатных откликов и разнообразную по своим формам критическую
литературу.
Во всей сумме высказываний буржуазной печати о пьесе нельзя не
увидеть своеобразной, необычайной, осложненной формы борьбы с основ­
ной социально-политической
направленностью
творчества
Горького.
«Борьба» буржуазной критики разных оттенков с писателем выразилась
прежде всего в стремлении понять и усвоить «На дне» по-Ьвоему, навязать
пьесе свое идейное содержание, ослабить ее глубокий обличительный
смысл.
«На дне» было трактовано в печати как пьеса широко гуманная,
с ведущей моралистической проповедью Луки как положительного персо­
нажа; как пьеса о погибших и погибающих людях, достойных любви и
сожаления даже на грани своего падения «на дно жизни»; как пьеса
о «человеческом достоинстве», сохраняемом даже на крайне низких ступе­
нях социальной лестницы и в особенности как пьеса-вариация на тему
о глубоком моральном значении «нас возвышающего обмана».
Буржуазно-гуманистическое восприятие пьесы привело к толкованию
Сатина не как идейного антипода, а как соратника и подголоска Луки.
Петербургская печать, подобно московской, признала, что пьеса рас­
крывает основной тезис христианской морали («любовь к ближнему»)
1 «На дне» М. Горького. Материалы и исследования. ВТО, М., 1940, стр. 221.

ТВОРЧЕСТВО ГОРЬКОГО 90-х годов

287

в форме: «человек остается христианином даже „на дне“». Тем не менее
петербургская буржуазная критика стала на путь борьбы с влиянием этих
гуманных идей, боясь контрабандного проникновения через них взрывного,
подлинно революционного пафоса.
В момент подготовки к схватке с самодержавием пьеса Горького «На
дне» стала той ареной, на которой столкнулись два противостоящих лагеря:
широкий — прогрессивный, объединяющий как радикально-демократические
группы, так и разнообразные оттенки собственно буржуазных классовых
сил, поступательным ходом капитализма втянутых в борьбу с реакцион­
ными сторонами абсолютистского строя, и узкий — самодержавно-охрани ­
тельный, представляющий интересы высшей бюрократии и настойчиво
борющийся за сохранение основ полицейского государства.
Горький убедился, что хотя в режиссерско-сценическом отношении
спектакль был блестящий, идея пьесы была выражена в нем слабо.
В письме к Пятницкому он сказал: «...ни публика, ни рецензята —
пьесу не раскусили. Хвалить — хвалят, а понимать не хотят. Я теперь
соображаю, — кто виноват? Талант Москвина—Луки, или же неумение
автора? И мне не очень весело».1 И Горький вину за «неудавшийся», в его
понимании, спектакль полностью взял на себя. Тогда же, в 1902 году,
Горький в печатных интервью2 признал неудачу своей пьесы, поскольку
в ней, вопреки замыслу автора, не оказалось прямого и ясного противо­
поставления Луке, отрицательному образу, Сатина, образа положительного.
И тем не менее Горький не считал нужным ни приостановить постановку,
ни создать новый вариант пьесы, ни выступить открыто в печати с раз­
вернутой характеристикой ее образов и идейной основы.
Огромный успех, который имела пьеса «На дне», говорил о том, что
несмотря на искаженные критические толкования массовый зритель верно
воспринял идейную направленность и пафос автора и что постановка все
же выполняет огромную прогрессивную общественную роль.

1 «Ленинградская правда», 1927, № 188, 20 августа
2 «Петербургские ведомости», 1903, № 99, 1 апреля; «Петербургская газета»,
1903, № 161, 15 июня. Отрицательной оценке собственной пьесы Горький остался
верен и в последующие годы. В 1932 году в статье «О пьесах» Горький, дав характе­
ристику Луки как отвратительного типа утешителя, примирителя и проповедника из
«низов», писал: «Именно таким утешителем должен был быть Лука в пьесе „На дне“,
но я, видимо, не сумел сделать его таким» (XXVI, 425).

ГЛАВА III

Горький в годы первой русской революции

1
ервая русская революция представляет целую историческую
полосу в развитии нашей страны.
Горький с самых ранних лет своей сознательной жизни шел
по одному пути с революционным рабочим классом. Если к мар­
ксизму Горький был близок уже в казанские годы, то и с партией рево­
люционного пролетариата он был связан еще с конца прошлого века,
в сущности с возникновения партии. Эти связи выражались не только
в сочувствии ее идеям и деятельности, но и в активном содействии ее
местным и центральным организациям (денежная помощь НижегородскоСормовской искровской организации, участвовавшей в подготовке II съезда
и издании партийной газеты, а также и партийным органам — газетам
«Искра» и «Вперед»). Перед II съездом партии Горький был до деталей
осведомлен о подготовительной к съезду работе будущих большевиков
(по вопросу о программе партии, по аграрному вопросу, национальному
и т. д.) и горячо приветствовал победу революционной части съезда, победу
Ленина и ленинцев.
Сам Горький в статье 1928 года «„Механическим гражданам“ СССР»
свое приобщение к деятельности коммунистической партии относил
к 1903 году, ко времени кануна первой революции: «Большевики „вла­
деют“ мною уже лет двадцать пять» (XXIV, 436). Годы первой рево­
люции явились решающими, на всю жизнь определившими линию полити­
ческой деятельности Горького. Переломными, решающими они были и
в жизни Горького как художника.
Принимая участие в «банкетной» кампании 1904 года, Горький всегда
резко противопоставлял свою последовательную линию революционных
действий трусливым словесным декларациям буржуазной либеральной
интеллигенции. Так, на собрании в зале Павловой в Петербурге Горький
произносит речь с призывом к «самым крайним и радикальным способам
борьбы с правительством». «Если 28 ноября будет демонстрация на
улице, — говорил он, — то не давать себя бить нагайками и топтать.
Пускать в ход револьверы, кинжалы и собственные зубы, лишь бы про­
извести большой переполох среди полиции, стоящей на страже современ­
ного полицейского правительства, — иначе уличные демонстрации не
имеют смысла».1
Горький давал совершенно правильную оценку выступлениям буржуа­
зии и террористической шумихе социалистов-революционеров. Его вни­
1 «Красный архив», 1936, т. 5, стр. 60.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

289

мание было направлено на рост классового сознания и организованности
в среде пролетариата, на усиление единства воли рабочего класса и рево­
люционных слоев крестьянства. Отсюда его напряженный интерес к тому
движению в среде рабочих Петербурга, которое завершилось демонстра­
цией 9 января 1905 года.
Широко известны усилия Горького предупредить избиение рабочих,
его участие в депутации общественных деятелей к министру внутренних
дел и к председателю совета министров. За несколько дней до
9 января Горький созвал у себя на квартире собрание представи­
телей левой печати и революционных партий. На этом собрании Горький
указывал на громадное значение происходящих рабочих собраний и дея­
тельности Гапона, говорил, что «поп» подозрителен, что нельзя его остав­
лять во главе нарастающего движения, что нужно, пока не поздно, идти
к рабочим, бороться с попом и провокаторами. Но только представителю
большевиков была понятна тревога Горького, только ленинская партия
заняла правильную позицию по отношению к стихийному движению рабо­
чих масс, внося в него ясность классового сознания и призывая к орга­
низованной вооруженной борьбе с самодержавием. Большинство собрания
отнеслось к выступлению Горького без понимания всей исторической зна­
чимости нарастающего движения, оценив тревогу Горького как ничем не
оправданное увлечение писателя «пустой шумихой».
«Проклятый, но поучительный день» (выражение Горького в очерке
«Н. Ф. Анненский» — XVII, 96) Горький провел вместе с рабочими на
улицах Петербурга.
Подготовка к вооруженным выступлениям рабочих, проводившаяся
после 9 января организованно только в большевистских организациях,
в Москве велась при самом активном участии Горького.
Так, вооружение рабочих фабрики Шмидта, наиболее эффективным
для того времени оружием уличного боя — винтовками Маузера — шло
при ближайшем содействии Горького. Им же было оказано максималь­
ное содействие организации мастерской по изготовлению бомб для улич­
ных боев — подбором и рекомендацией химиков-специалистов, доставкой
материалов и денежных средств и т. д. Об одном из эпизодов этой
работы он сам вспоминал позднее — о привозе на его квартиру из Петер­
бурга Д. Павловым «капсюлей гремучей ртути и ... бикфордова шнура»
(очерк «Митя Павлов» — XV, 326). Московская квартира Горького около
манежа накануне и в дни восстания была своего рода штабом вооружен­
ных дружин. Московская охранка доносила об активном участии Горь­
кого в подготовке вооруженного восстания. Черносотенцы посылали ему
многочисленные угрожающие послания. Вооруженная дружина кавказских
студентов дневала и ночевала сменами в квартире Горького, выполняя
функцию охраны писателя.
В дни московского декабрьского восстания Горький восхищается
мужеством рабочих. «Рабочие, — пишет он К. П. Пятницкому, — ведут
себя изумительно. Судите сами: на Садовой, Каретной за ночь возведено
8 баррикад, великолепные проволочные заграждения».1 Горький не оболь­
щал себя надеждой на успех восстания, но придавал ему громадное поли­
тическое значение.
Горький активно участвовал в работе по созданию органов легальной
большевистской печати, при его содействии возникли большие ежеднев­
ные газеты «Новая жизнь» в Петербурге и «Борьба» в Москве. Он уча­
1 «Красная газета», вечерний выпуск, 1928, № 160, 12 июня.
19

Ист. русск. лит., X

290

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

ствовал как автор и редактор в обоих изданиях, привлекал в сотрудники
газеты лучших писателей, добывал средства на издание.
В. И. Ленин приехал в Петербург в то время, когда уже выходила
«Новая жизнь». По его требованию из состава редакции газеты был устра­
нен поэт Н. Минский. На заседании ЦК большевиков, принявшем это
решение, присутствовал и Горький, здесь впервые встретившийся
с В. И. Лениным. Работа в газете, руководимой В. И. Лениным, оказала
непосредственное влияние
не только
на публицистику
Горького
в 1905 году, но и на его последующую литературную деятельность, офор­
мила и уточнила ее партийную направленность и целеустремленность.
При содействии Горького возникла «еженедельная общественно-поли­
тическая и литературная газета» «Молодая Россия» (вышел только № 1
от 4 января 1906 года), в которой его фельетон «По поводу московских
событий» (декабрьского вооруженного восстания) был напечатан рядом
с передовой статьей Ленина «Рабочая партия и ее задачи при современ­
ном положении». Товариществом «Знание» — по его инициативе и на его
средства — было предпринято широко задуманное издание серии марк­
систской пропагандистской литературы на основе договора с ЦК партии
и под редакцией указанных им лиц.
Революционная деятельность Горького не могла, разумеется, остаться
вне поля зрения царского правительства. Уже 11 января, после расстрела
рабочих у Зимнего дворца, Горький был арестован в Риге, привезен
в Петербург и посажен в камеру № 39 Трубецкого бастиона Петропавлов­
ской крепости. Ему было предъявлено обвинение в составлении воззва­
ния с призывом к ниспровержению существующего государственного строя
России. На допросах Горький признал, что воззвание по поводу 9 января
было написано им.
Арест Горького вызвал широкие отклики не только в России, но и
за границей. Так, например, берлинская газета «Berliner Tageblatt» напра­
вила русскому министру внутренних дел обращение с подписями много­
численных общественных деятелей и представителей литературы, науки
и искусств с просьбой об освобождении писателя. Анатоль Франс писал
в январе 1905 года по поводу ареста Горького: «От всего сердца присое­
диняюсь к великодушному движению в пользу Горького. Люди просвещен­
ные, люди науки России, Германии, Италии, Франции, соединимся. Дело
Горького — дело наше общее. Такой талант, как Горький — принадлежит
всему миру. Весь мир заинтересован в его освобождении».1 В связи с рас­
пространившимися слухами о болезни Горького в Петропавловскую кре­
пость направлялись из России и из-за границы запросы о здоровье
писателя.
Общественная кампания в защиту Горького заставила царское прави­
тельство освободить писателя. 14 февраля 1905 года он был освобожден
под залог в десять тысяч рублей с обязательством безвыездно прожи­
вать в Риге (город был выбран самим Горьким). Горький готовился
к выступлению на процессе как к ответственному акту большого полити­
ческого значения. В феврале 1905 года он писал К. П. Пятницкому:
«Об уклонении от суда не может быть и речи, напротив необходимо,
чтобы меня судили. Если же они решат кончить эту неумную историю
административным порядком, — я немедленно возобновлю ее, но уже
в более широком масштабе, более ярком свете и — добьюсь суда для
себя — позора для семейства г. г. Романовых и иже с ними.
1 «Новости дня», 1905, № 7774, 25 января.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

291

«Если же будет суд и я
буду осужден, то это даст мне
превосходное основание объяс­
нить Европе, почему именно
я „революционер“ и каковы мо­
тивы моего „преступления“ про­
тив „существующего порядка“
избиения мирных и безоружных
жителей России, включая и де­
тей».1
Судебное
преследование
против Горького на этот раз
было прекращено.
Горький придавал исклю­
чительное агитационное значе­
ние распространению по всему
миру правильных сведений о ян­
варском преступлении царского
правительства, им было заду­
мано издание сборника личных
впечатлений участников собы­
тий 9 января. Об этом он позд­
нее писал Белозерову 12 мая
1928 года: «... я собирал мате­
риалы для издания нелегаль­
ного сборника, посвященного
9-му января. Сборник этот
предполагалось печатать в Фин­
ляндии или в Швейцарии».2 Но
издание не состоялось, отдель­
ные написанные воспоминания оказались ниже поставленной цели. Соб­
ственный очерк Горького «9-е января» был опубликован за границей
в 1907 году в издательстве И. П. Ладыжникова.
После разгрома московского декабрьского восстания легальная жизнь
в России Горького как одного из виднейших возбудителей революционных
действий становится невозможной. Уже в декабре 1905 года на его петер­
бургской квартире был произведен обыск. 3 декабря на 28-м номере
закрыта «Новая жизнь»; в дни восстания на 9-м номере прекратила суще­
ствование московская «Борьба». Каждый день Горькому угрожала возмож­
ность нового ареста и уже более длительного заключения.
Январь и февраль 1906 года Горький живет преимущественно в Фин­
ляндии, где он пользуется громадной популярностью как писатель и пред­
ставитель русской революции, победа которой только и могла гарантиро­
вать свободу и национальную независимость финскому народу. 19 января
1906 года Горький выступает на литературно-музыкальном вечере в Гель­
сингфорсе, читает рассказ «Товарищ!». Аудитория восторженно привет­
ствовала Горького как «брата свободы».
Предупрежденный о неизбежности ареста, Горький уезжает 7 марта
1906 года за границу. Вынужденное пребывание за границей до конца
1913 года отрывает писателя от живого соприкосновения с русской дей­
1 «Ленинградская правда», 1927, № 61, 16 марта, стр. 5.
2 «Литературная газета», 1930, № 3, 20 января.

19*

292

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

ствительностью, но в то же время вводит его в круг непосредственных
наблюдений над жизнью капиталистических стран Западной Европы
и Америки.
Уже в эти годы пользовавшийся мировым признанием как великолеп­
ный художник мирового масштаба, Горький выполнял за пределами Рос*
-сии функции полномочного представителя русского народа и его куль­
туры, он был глашатаем революции, выразителем и пропагандистом идей
.передового отряда рабочего класса.
Из Финляндии Горький едет в Западную Европу через Швецию,
а затем, посетив Берлин и Париж, в Соединенные Штаты Америки,
выполняя поручения партии. В очерке «В. И. Ленин» Горький так вспо­
минает об этом:
«Идею поездки в Америку для сбора денег в кассу „большевиков“
дал Л. Б. Красин; ехать со мною в качестве секретаря и организатора
выступлений должен был В. В. Воровский, он хорошо знал английский
язык, но ему партия дала какое-то другое поручение, и со мною поехал
H. Е. Буренин, член боевой группы при ЦК(б); он был „без языка“,
начал изучать его в дороге и на месте», «... мне царское посольство —
устроило скандал» (XVII, 9, 10).
Постарались повредить делу Горького и бывшие в Америке эмигранты
социалисты-революционеры.
Вспоминая в очерке «В. И. Ленин» о «скандале», устроенном ему
в Америке царским правительством, Горький имеет в виду не только тре­
бование русского посольства о высылке его из Америки, но и кампанию
«морального» возмущения против русского писателя в среде ханжеского
американского общества.
Желая помешать революционным выступлениям Горького, буржуазная
пресса «возмутилась» тем, что писатель приехал в «высоконравственную»
Америку со своей невенчанной женой. Вся эта наглая кампания, льстившая
лицемерию американских ханжей-пасторов и показной стыдливости бостон­
ских классных дам, была насквозь лжива, пропитана классовым цинизмом
и не встретила сочувствия в среде трудящихся.
Светлые впечатления от американской поездки в сознании Горького
оставили только товарищеские встречи с рабочими разных национально­
стей,— не с их партийными «вождями», а с рядовыми рабочими, которые
в революционном подвиге русских рабочих видели зарю и своего освобо­
ждения.
Особенно радостны, по воспоминаниям М. Горького, были встречи
с неграми-трудящимися, которые с восторгом приветствовали великого
писателя, когда он заходил в «негритянский» ресторан, не считаясь с дикой
расовой нетерпимостью американского мещанства.
Горький ощутил всю антинародную сущность американской лжедемократии, лицемерие ее идеологов, ее классовую эксплуататорскую направ­
ленность. Он убедился, что истинные ценности культуры в капитали­
стических странах дороги только угнетенным, а не господствующим
классам.
Свое пребывание в Америке Горький широко использовал для лите­
ратурной работы. Здесь были написаны повесть «Мать», очерки «В Аме­
рике» и «Мои интервью». Американские впечатления, подкрепленные
родственными впечатлениями от посещения Берлина и Парижа, показали
Горькому всю остроту и напряженность социальных противоречий в капи­
талистических странах.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

293

Горький пишет И. П. Ладыжникову из Америки: «Знае­
те, что я вам скажу? Мы да­
леко впереди этой свободной
Америки, при всех наших не­
счастиях! Это особенно ясно
видно, когда сравниваешь здеш­
него фермера или рабочего с на­
шими мужиками и рабочими».1
Залог своей веры в творческие
силы родины он видит в опыте
и итогах первой революции,
предвестницы революции еще
более грозной и мощной. Эта
вера в будущность России и
дала ему возможность перенести
все тяготы мучительного отрыва
от родной страны. Обосновав­
шись после отъезда из Амери­
ки
в Италии на острове
Капри, он так в одном из своих
писем подводит итоги истекших
событий и переживаний: «.. . на­
ша революция изумительно глу­
бока, разностороння, она должна
быстро создавать в передовых
слоях революционной массы лю­
дей стойких, мудрых, и она
должна кончиться крупным со­
циальным завоеванием».2 Он не
скрывает от себя всей трудности
предстоящей борьбы, тяжести
понесенных потерь, усталости
«Всюду свобода». Шарж в связи с арестом
участников борьбы, — но он
М. Горького в 1905 г. (из журнала «Вам­
знает, что революция не раз­
пир», 1906, № 1).
бита, что ход ее только задер­
жан, он верит в победу и в великую историческую миссию русского
народа. И в том же письме он пишет, очевидно, отвечая на сомнения и
тревоги своего корреспондента: «... нам не надо терять веру в то, что
мы одолеем, нам не следует забывать, что мы живем в эпоху револю­
ционную, и что наша революция — начало общеевропейской».3
За границей Горький живет не как эмигрант буржуазного типа, «по­
ссорившийся» по тому или иному вопросу с правительством своей страны
или недовольный определенными социальными и культурными особенно­
стями ее быта. Горький выехал за границу как носитель идей социальной
революции, несущей смерть всему строю классового угнетения, крепко свя­
занный с партией рабочего класса и ее вождями. И эта связь с партией,
дружеское общение с ее гениальным вождем В. И. Лениным была для
него источником неиссякаемой силы, необходимой для творческой работы
1 М. Горький. Статьи и памфлеты. Изд. «Молодая гвардия», Л., 1948, стр. 37.
2 С. Касторский. «Мать» М. Горького. Л., 1940, стр. 94.
3 Там же.

294

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

по созданию нового искусства, искусства класса, борющегося за свободу
всего человечества.
Мысли о партии, заботы о В. И. Ленине как о вожде и друге, вни­
мательном и требовательном руководителе, никогда не оставляли Горь­
кого. Он беспокоится о судьбе В. И. Ленина, расспрашивает о нем в своих
письмах. Особенно ярко вошел в сознание Горького В. И. Ленин с V Лон­
донского съезда, на котором писатель мог наблюдать Ленина в сравнении
с представителями других фракций социал-демократии,, претендовавшими
на руководящую роль в партии.
Приглашенный в качестве делегата с совещательным голосом по пред­
ложению большевиков, Горький ехал на съезд как на «праздник». Встре­
тившись в Берлине с Лениным, Горький был с ним неразлучен и в пути,
и в Лондоне.
В эти дни были заложены основы крепкой дружбы пролетарского
художника и вождя мировой революции. И это послужило для Горького
большой школой, которая обобщила, завершила для него уроки живого
опыта революции, сделала его, хотя и ошибавшимся иногда, учеником
Ленина. В одном из писем Горький подводит итоги уроков, полученных им
на съезде в речах В. И. Ленина: «Съезд меня ужасно хорошо начинил!
Многое темное стало ясным, психология меньшевизма понятна и особенно
поучительна».1 И предвидя позорную контрреволюционную роль россий­
ского и европейского меньшевизма в истории мировой революции, он, буду­
щий автор «Жизни Клима Самгина», недоумевает, что до сей поры никто
не занялся очерком развития меньшевизма в русской социал-демократии.
Пророческое предвидение позорной роли российского и европейского
«мещанства», пытавшегося обмануть массы крикливой «революционной»
фразеологией, а потом — в самые тяжелые моменты революции — пре­
давшего и рабочий класс, и революцию, — внесло в творческое сознание
пролетарского художника ту непримиримость и беспощадность ко всем
ложным друзьям рабочего класса, русского народа, которая была так
ненавистна и грозна в нем для всех врагов и предателей революции.

2
Для всего жизненного пути великого пролетарского художника веду­
щим началом его творческой деятельности было неизменное гармониче­
ское единство в ней художника и общественного деятеля. Между словом
и делом у него никогда не было расхождения. И писательская деятельность
не была для него частным делом, а всегда понималась им как выполнение
общественной функции первостепенной важности. На собственном жизнен­
ном опыте убедившись в исключительной значимости книги, и прежде
всего художественной, Горький считал литературу одним из важнейших
участков борьбы за социализм, за культурного свободного человека.
В годы первой революции он выступал как общественный деятель, худож­
ник, организатор литературы.
Идеологи буржуазии уже накануне 1905 года, еще до появления
«Матери» и «Врагов», чувствовали в Горьком-художнике своего опасного
врага. Антон Крайний (литературно-критический псевдоним 3. Гиппиус)
в начале 1904 года спешит заявить: «...писатель Горький для нас давно
заслонен деятелем Горьким».2
1 С. Касторский. «Мать» М. Горького, стр. 94.
2 «Новый путь», 1904, № 1. стр. 256.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

295

На литературном фронте неприемлемым для буржуазной интеллиген­
ции был Горький не только как автор «Песни о Буревестнике» и «На дне»,
но и как организатор писателей реалистического направления. Эта органи­
зационная деятельность Горького, ставшего в начале 900-х годов во главе
издательства «Знание», являлась для него одним из видов борьбы с суще­
ствующим строем. В апреле 1904 года вышла первая книжка литератур­
ных сборников «Знание».1
За годы 1904—1907 издательство «Знание» выпустило 19 сборников
в 701000 экземпляров, из которых разошлось 650000. Этот неслыханный
для дореволюционной печати тираж сам по себе говорит о степени важ­
ности литературного предприятия Горького и о размерах его успеха среди
читателей. В сборниках Горький объединил лучших, уже создавших себе
имя писателей реалистического направления. За революционные годы
в сборниках, кроме произведений самого Горького, печатались произведе­
ния Л. Андреева, И. Бунина, В. Вересаева, Н. Гарина, С. Гусева-Оренбургского, А. Серафимовича, Н. Телешова, А. Куприна, Е. Чирикова,
Скитальца; во втором сборнике был напечатан «Вишневый сад» А. Чехова.
Борьба за реализм, проводившаяся Горьким в сборниках, была борь­
бой против упадочнических настроений в литературе, против символизма
и всех его декадентских ответвлений, против эстетской вычурности и утон­
ченности формальных исканий. Горький, внимательно проводивший редак­
ционную работу по сборникам, не стеснялся дать суровую отповедь и писа­
телям с именем и отказывал в приеме вещей, которые не соответствовали
общему направлению сборников. Так, ознакомившись с рукописью пред­
ложенного к изданию «Знанием» романа А. Ремизова «Пруд», Горький
писал автору в 1905 году: «...ваш „Пруд“—как ваш почерк,2 — нечто
искусственное, вычурное и манерное. Порою — прямо противно читать —
так это грубо, нездорово, уродливо и — намеренно уродливо, вот что хуже
всего. А вы, видимо талантливый человек и, право, жаль, что входите
в литературу точно в цирк, — с фокусами, а не как на трибуну с упреком,
местью. Ведь обработай вы ваш великолепный материал в эпически-спокойном тоне — все бы люди вздрогнули от ужаса, стыда и негодования.. .
Извините за непрошенный и дерзкий, — может быть, — отзыв, но красоту
я люблю и силу люблю, — мне обидно, когда человек со вкусом делает
бураки из бересты и фольги, будучи способен создать крупное и важ­
ное».3
Направляя старых и молодых писателей на путь реалистического изо­
бражения действительности, Горький в то же время толкал их и на путь
революции, поскольку честное изображение реальной жизни в годы русскояпонской войны, кануна революции, побед и поражений революции
1905 года могли быть только отрицанием самодержавной государственно­
сти и феодально-капиталистического строя. Это прекрасно сознавали и
руководимые Горьким участники сборников товарищества «Знание». Об
этом многократно писали Горькому Л. Андреев, Куприн, Бунин и другие.
Сборники товарищества «Знание» устанавливали живую преемствен­
ность лучших традиций классической литературы XIX века. Тематиче­
ская и идеологическая направленность сборников времени первой револю­
ции (война и армия, распад идеологии господствующих классов, картины
1 О роли «Знания» в литературной борьбе см. главу «Реалистическая проза.
Горький и „Знание“».
2 А. М. Ремизов писал вычурным почерком, стилизованным под вязь древних
русских рукописей.
3 «Литературный современник». 1933, № 1, стр. 151, 152.

296

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

эксплуатации трудящихся, выявление классовой сущности самодержавия,
проповедь гражданских свобод, равноправия национальностей и т. п.),
последовательно проводимая их редактором, оказала большое влияние на
сознание большого количества читателей.
Правда, позднее большинство спутников Горького по сборникам това­
рищества «Знание» отошли от него, как в большинстве отошли они и от
реализма. Если на путях Горького остались Серафимович, отчасти Вере­
саев, то Л. Андреев, Бунин, Чириков и др. отошли от него так далеко,
что после революции 1917 года оказались даже за пределами родины.
Но это было неизбежно, поскольку они были «попутчиками» только
буржуазно-демократической революции и не могли до конца идти за
Горьким по его пути от критического реализма к реализму социалисти­
ческому.
Литературная деятельность самого Горького за годы 1904—1906
многообразна. В эти годы, как бы возобновляя практику середины
90-х годов, Горький много внимания посвящает публицистике. Но публи*
цистика периода первой русской революции резко отличается от ранней
публицистики Горького как по содержанию, так и в жанровом отношении.
Если в 90-е годы Горький в фельетонах «Самарской газеты», «Нижегород­
ского листка» и «Одесских новостей», сообразно с общими условиями
печати и тоном тогдашней застойной русской «общественности», исходил из
частных, бытовых явлений русской провинциальной жизни, лишь в фелье­
тонах о Всероссийской выставке 1896 года оперируя более широким разно­
образным материалом, — то в годы первой революции публицистика Горь­
кого посвящена явлениям не только русской, но и мировой действитель­
ности. Если в ранней публицистике Горького на первое место выступает
сам факт в его публицистической действенности, а выводы социальнополитического порядка делаются только в меру цензурных возможностей
и редко выходят за пределы изображаемых фактов, то публицистика
1905—1907 годов — прежде всего публицистика широчайших обобщений и
полного голоса, так как она является прямым выражением социальнополитических убеждений автора, открыто ставшего на службу революции.
Горький-публицист 90-х годов в работе фельетониста исторически
связан с развитием русской повременной печати второй половины
XIX века, ежедневной (газетной, провинциальной преимущественно) и
месячно-недельной (журнальной). Разумеется, Горький в своих фельето­
нах на темы дня — гораздо шире, острее по тону, демократичнее по на­
правленности и, конечно, несравненно талантливее, чем многочисленные
газетные и журнальные «обозреватели», его предшественники и современ­
ники, с которыми он разделил и склонность к многообразию и некоторой
причудливости авторских псевдонимов (Иегудиил Хламида, Антином Исхо­
дящий, Паскарелло и др.).
В публицистике начала нашего века Горький мог опираться на свой
опыт провинциального газетного работника только в известной мере, по­
скольку уже и молодому Горькому всегда была присуща острота художе­
ственного зрения, ясность мысли и зажигающая сила революционного
подъема. В публицистических произведениях периода первой русской рево­
люции Горький идет от опыта классической литературы, примыкает к тра­
дициям публицистических выступлений первоклассных художников про­
шлого— русских и западноевропейских. И, что еще более важно, публици­
стика Горького становится глубоко партийной.
Публицистические выступления Горького этих лет очень разнообразны
по содержанию и направленности, а также и по формальным жанровым

М. Горький читает Вл. Стасову свою поэму «Человек». 1904 г.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

299

признакам. Многие очерки Горького, являясь чистой публицистикой,
в то же время стоят на грани художественного произведения. В них
нередко трудно провести это формальное разграничение, как и в блестя­
щих памфлетах Герцена («С того берега» и др.), страстных документах
политической борьбы и в то же время великолепных образцах художе­
ственной прозы. Но все же мы имеем право отнести к публицистике и те
произведения Горького, так сказать, промежуточного типа, в которых лич­
ный голос писателя организует произведение в целом, где он звучит по
преимуществу. Поэма в прозе «Человек» (I сборник товарищества «Зна­
ние», 1904) и сказка «Товарищ!» (XIII сборник товарищества «Знание»,
1906) — вехи в биографии художника, являющиеся яркими показателями
политического развития Горького за годы первой русской революции.
«Человек» послужил своего рода манифестом, программным докумен­
том для той радикально-демократической интеллигенции, которая дала
Горькому участников первых сборников товарищества «Знание». Эта поэма
в прозе звучала как гимн «мятежному Человеку», который «шествует
...вперед! и — выше! все — вперед! и — выше!» (V, 368). Она появи­
лась в канун революции, когда еще многим и многим было неясно, какие
размеры и очертания примет ожидаемая буржуазно-демократическая рево­
люция, в какие отношения станут друг с другом общественные классы
России, какая политическая партия станет во главе движения против
самодержавия и иных пережитков феодального строя. Горький призывал
к борьбе, но не указывал конкретных социальных сил, участвующих в этой
борьбе. Он призывал людей вооружиться «силой Мысли», противопостав­
ляя «лучам бесстрашной, мощной Мысли» только «слабостью рожденные
три птицы» — Уныние, Отчаянье, Тоску. «Я — в будущем — пожар во
тьме вселенной!», — заявляет Человек Горького. «Бессмысленна, постыдна
и противна вся эта жизнь, в которой непосильный и рабский труд одних
бесследно весь уходит на то, чтобы другие пресыщались и хлебом, и да­
рами духа!».
Поэма Горького была глубоко гуманистична. Он заявлял в ней: «Все
в Человеке — все для Человека!». Горький пел в ней гимн свободному
человеку будущего, который трудом и борьбой, одухотворяемой бессмерт­
ной мыслью, создает себе условия неограниченного творческого развития
духа. Человек Горького хочет, чтобы «каждый из людей был Человеком!».
Отношение к поэме «Человек» демократически настроенной интелли­
генции выразила газета «Русь»: «Есть у Максима Горького какой-то осо­
бый дар находить „общее слово времени“,—которое всегда просто, как
постанов Колумбова яйца на острый конец, и которое — как счастливая
формула века — само вырывается из вещей души нашего поэта-публи­
циста; ведь он—как и Шиллер — поэт больше всего, когда он публицист,
и публицист — больше всего, когда он поэт». И, называя Горького «вож­
дем молодого русского общества», газета утверждает, что это общество
«никого не любит так горячо, как Горького, ни от кого не ждет так много,
ни за кого не боится более ревниво».1
Как своего вождя в развертывающихся сложных событиях русской
жизни воспринимали Горького, автора «Человека», и его соратники по
сборникам товарищества «Знание». Для них «Человек» был манифестом
буржуазно-демократической революции, своего рода символом веры,
поскольку всей глубины социальных противоречий русской действительно­
сти они в полной мере не ощущали. И отзвуки идей и образов «Человека»
1 «Русь», 1904, № 146, 9 мая, стр. 3.

300

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

мы найдем во многих произведениях, печатавшихся в первых сборниках
товарищества «Знание» (у Куприна, Л. Андреева и др.).
В кругах буржуазной либеральной интеллигенции, уже оформившейся
политически во враждебную революционному пролетариату кадетскую
партию, а также и в реакционной прессе, поэма Горького была встречена
воплями возмущения. Так, в реакционном «Русском вестнике» произведе­
ние Горького гневно характеризуется как революционное воззвание.1 Поэма
Горького, действительно, была революционным воззванием, страстно про­
звучавшим в «прологе» к революции. И сам Горький смотрел на это свое
произведение как на прямой призыв людей к восстанию, к бунту — во имя
присущего всякому честно мыслящему стремления стать «Человеком».
В русской литературе предвестника «Человека» мы имеем в «Вакхи­
ческой песне» Пушкина. Их роднит единство тона, радостного приятия
жизни, глубокой веры в освобождающую силу Разума и Мысли и нена­
висти к порождениям Тьмы и человеческой Слабости.
Сказка «Товарищ!» (1906) создана Горьким тогда, когда полностью
обнажились глубокие социальные противоречия общественных классов,
выступавших в революции, когда явственно выразились тенденции пере­
растания буржуазно-демократической революции в революцию социали­
стическую, гениально предвосхищенные В. И. Лениным и настойчиво про­
водимые в жизнь руководимой им партией пролетариата.
Различие между «Человеком», оставленным Горьким без жанрового
определения, и между «сказкой» «Товарищ!» можно, конечно, искать и
в художественном плане; для нас более важна объединяющая их публици­
стичность, но публицистичность различного конкретного идейного напол­
нения при общем высоком патетическом тоне.
Человек в поэме взят в несколько абстрактном плане, его гордое дви­
жение «вперед и выше» не локализовано, в то время как жизнь и борьба
людей — «товарищей» в «сказке» — даны в конкретных очертаниях совре­
менной действительности. Более того, Горький в художественной, образной
форме говорит о необходимости партийного объединения труfl я щ и х с я, говорит, что без этого объединения, символическим выраже­
нием которого является слово «товарищ», и не может человек стать Чело­
веком, не может быть создано царство Разума. Вот что пишет Горький
в своей «сказке» о слове «товарищ»:
«Среди мрачной суеты горя и несчастия, в судорожной схватке жад­
ности и нужды, в тине жалкого себялюбия, по подвалам домов, где жила
беднота, создававшая богатство города, невидимо ходили одинокие мечта­
тели, полные веры в человека, всем чужие и далекие, проповедники воз­
мущения, мятежные искры далекого огня правды.. . и то сурово, с холод­
ным блеском в глазах, то мягко и любовно сеяли эту ясную, жгучую
правду в темных сердцах людей — рабов, людей, обращенных силою жад­
ных, волею жестоких в слепые и немые орудия наживы...
«В их жизнь... было брошено простое, светлое слово:—Товарищ! ..
«На лицах тех, которые носили это слово в сердцах своих, вложили
в него плоть и кровь и медный, гулкий звук призыва к единению, — на
их лицах сверкало гордое чувство юных творцов, и было ясно,, что та
сила, которую они так щедро влагают в это живое слово, — неистребима,
неиссякаема...
«И чувствовали, что это слово пришло объединить весь мир, поднять
всех людей его на высоту свободы и связать их новыми узами, крепкими
Русский вестник», 1904, № 6, стр. 761.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

301

узами, крепкими узами уважения
Utwa 50 пф
preiS jq pt
друг к другу, уважения к свободе
человека, ради свободы его» (VII,
Genosse !
Ein Märchen von Мяк im Gorki,
162—163, 166).
yНе указанный в «Человеке»
путь в царство Разума здесь кон­
кретизирован: он в единении угне­
Максимъ Горькш.
тенных, в «товарищеском» брат­
стве трудящихся для борьбы за
•свое и всех людей счастье. Горь­
кий говорит, что это объединяю­
щее слово уже вошло в жизнь, что
•оно залог и условие побед; он
вспоминает славный год первых
Сказка.
.побед пролетариата, руководимого
партией революционеров, партией
.Ленина, 1905 год. Картина силы
«товарищеского» объединения тру­
дящихся, проявленной в победные
дни забастовки 1905 года, пред­
вещает образы и тон уже тогда
задуманной
Горьким
повести
«Мать». В «Товарище!» отчетливо
звучит призыв к революционной
STUTTGART
борьбе за свободу Человека.
Verlag von J. H. W. Dietz Nachfolger
1906.
«Товарищ!» представляет со­
бой как бы художественное вопло­
щение следующей мысли из зна­
менитого труда В. И. Ленина
Обложка отдельного издания сказки
«Что делать?»:
М. Горького «Товарищ!». 1906 г.
«Мы идем тесной кучкой по
обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки. Мы окружены
со всех сторон врагами, и нам приходится почти всегда идти под их огнем.
Мы соединились, по свободно принятому решению, именно для того, чтобы
бороться с врагами и не оступаться в соседнее болото, обитатели которого
с самого начала порицали нас за то, что мы выделились в особую группу
и выбрали путь борьбы, а не путь примирения».1
Новый тип публицистики Горького, обращенной уже по прямому
•адресу к рабочему классу, призывающей к партийному объединению тру­
дящихся, естественно, был резко отрицательно встречен буржуазной кри­
тикой. Вот что писал о «Товарище!» П. Иванов в журнале «Перевал»:
«. . . М. Горький ... совсем, совсем другой. . ., горьковский герой был всегда
свободен, равенства не понимал, а братства терпеть не мог. Теперь — про­
читайте последний очерк в 13-м сборнике „Товарищ«, где восхваляется
равенство». И критик далее писал о «риторичности» и «вялых красках»
•очерка.2
От очерка «Товарищ!» прямой путь к «Матери», к чудесным «Сказ•кам об Италии». Этот очерк—документ художественного творчества Горь­
кого как партийного писателя, товарища и ученика Ленина. В этих двух
■произведениях («Человек» и «Товарищ!») можно видеть своего рода

ТОВАРИЩЪ!

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 328.
? «Перевал», 1907, № 3, стр. 59.

302

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

музыкальный «ключ» ко всей литературной деятельности Горького за годы
первой революции, в этом «ключе» построены все его и художественные,
и публицистические произведения. Ими предуказан мажорный тон, тон
радостного приятия побед и мужества при неизбежных временных пора­
жениях. В них же, в нераскрытом виде, предуказана и тематика горьков­
ского творчества на все последующие годы, тематика борьбы за свободу
Человека, за Разум в отношениях людей, тематика призывов к «товари­
щескому» объединению трудящихся, к суровому сплочению в революцион­
ную партию.

3
К публицистическим произведениям Горького периода революции
1905 года прежде всего нужно отнести его обращения к русскому и за­
падноевропейскому обществу. Эти «воззвания» Горького написаны по
важнейшим вопросам современной действительности и направлены в за­
щиту русского народа и революции. По своему политическому содержанию
они могут быть сближены с партийными прокламациями.
Ленин высоко ценил эти произведения Горького. В 1912 году, при­
влекая писателя к литературной партийной работе, Ленин вспоминает его
«воззвания» и политические памфлеты периода первой русской революции.
Он пишет Горькому:
«Не напишете ли майский листок? Или листовочку в таком же май­
ском духе? Коротенькую, „духоподъемную«, а? Тряхните стариной —
помните 1905-ый год...»?
Свои «воззвания» Горький посвятил важнейшим политическим собы­
тиям. Так, 9 января, вернувшись домой с улицы, «потрясенный видом
раненых и общим возбуждением обезумевшей от страха толпы»,123он пишет
воззвание «Ко всем русским гражданам и общественному мнению евро­
пейских государств» с призывом к немедленной и дружной борьбе с само­
державием. В воззвании «К рабочим всех стран» (1906) Горький писал:
«В России началась революция... Я обращаюсь к вам, как беспри­
страстный свидетель борьбы русского пролетариата за политическую сво­
боду. .. Манифест 17 октября был вырван у правительства силою проле­
тариата. ..
«„Пролетариат побежден. Революция подавлена«, — с радостью кри­
чала реакционная пресса. Но радость преждевременная: пролетариат не
побежден, хотя и понес потери. Революция укреплена новыми надеждами,
кадры ее увеличились колоссально» (XXIII, 377, 379).
В ряде «воззваний», напечатанных в европейских газетах, Горький
выступает против займа, полученного царским правительством и пред­
назначенного, по существу, на борьбу с революцией.
Насколько в действительности своевременны и важны были с пар­
тийной точки зрения выступления Горького против займа в годы на­
пряженной борьбы с контрреволюцией, засвидетельствовал В. И. Ленин.
В статье начала 1907 года «Первый важный шаг», отмечая ту роль, кото­
рую сыграли в деле получения займа во Франции русские либералы,
поставив на нем свою «печать», Ленин писал: «Россию расстреливали не
только треповские пулеметы, но и кадетско-французские миллионы».5
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 1.
2 «Красный архив», 1936, № 5, стр. 61.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 12, стр. 138.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

303

Особенно значимы были не только в политическом, но и в культурно­
историческом плане «воззвания» Горького, направленные к французскому
пролетариату и к французским писателям и политическим деятелям («Гос­
подину Анатолю Франсу», «Воззвание к французским рабочим», «Откры­
тое письмо г-ну Олару», «Открытое письмо гг. Ж. Ришар, Жюль Кларти,
Рене Вивиани и другим журналистам Франции»). Эти воззвания Горь­
кого— партийного публициста первой русской революции — перекликаются
со статьями Горького — борца за коммунизм в период Октябрьской социа­
листической революции. Язык воззваний революции 1905 года в сущности
тот же, что и язык, каким Горький говорил с «мастерами культуры»
после революции 1917 года. Так, в «Открытом письме гг. Ж. Ришар. . .»,
опубликованном в социалистической газете «L’Humanité» от 11 декабря
1906 года, Горький заявлял французским буржуазным и социалистическим,
по выражению Ленина, «независимым от социализма», журналистам:
«...мы враги, и — непримиримые... Честный писатель всегда — враг
общества (Горький говорит здесь о буржуазном обществе, — Ред.)... Мне,
социалисту, глубоко оскорбительна любовь буржуа!» (XXIII, 409). Иным
языком говорит Горький с французскими рабочими: «В России близок день
общего восстания, — неужели вы допустите, чтобы ваши товарищи пошли
в бой с голыми руками? .. вы должны показать старому миру ханжей и
лицемеров, что именно в сердце рабочего горит истинный огонь любви
к человеку, в нем пылает пламень веры в братство людей» (XXIII, 395).
По обнаженности политической направленности, по четкости социальнополитических формулировок к «воззваниям» непосредственно примыкают
художественные сатирические памфлеты Горького, объединенные им под
общим заголовком «Мои интервью». В эту серию вошли очерки «Король,
который высоко держит свое знамя», «Один из королей республики»,
«Жрец морали», «Хозяева жизни», «Русский царь», «Прекрасная Фран­
ция». Три очерка были опубликованы в России: «Король, который. ..»,
«Один из королей республики» и «Прекрасная Франция» в XIII сборнике
товарищества «Знание» (1906) и один очерк — «Жрец морали» —
в XV сборнике (1907); остальные были опубликованы за границей.
Горький, писавший «интервью» в Америке, предполагал вначале напи­
сать значительно большее количество очерков; так, он называет интервью
с Мертвецом, Грешником, Прометеем, Агасфером. К очеркам, печатаемым
под общим заголовком «Мои интервью», близок по тону очерк «И еще
о Чорте».1 Образ чорта, согласно литературной традиции (Гете, Байрон,
Лермонтов и др.), пользовался большими симпатиями Горького как сим­
волический образ здорового скептицизма и едкого отрицания благонаме­
ренной буржуазной пошлости.
Наибольшее значение сам Горький придавал тем из своих «интервью»,
которые имели непосредственную политическую актуальность, и прежде
всего, очеркам «Русский царь» и «Прекрасная Франция». В очерке «Рус­
ский царь» Горький дал в сатирической форме выражение тем чувствам
гнева и возмущения народных масс против последнего представителя
династии Романовых, которые особой силы достигли после 9 января
1905 года. «Купцы, дворяне, духовенство, рабочие и мужики в моей демо­
кратической стране, — говорит в очерке Николай II, последний русский
царь, — все равные права имеют пред законом на штык и петлю».

1 Первоначально напечатан в большевистской газете «Борьба» (М., 1905, № 1,
10 декабря).

304

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Но «Русский царь» не получил того актуального значения, на которое
рассчитывал автор, так как очерк в 1906 году не мог уже быть напечатан
в России (в сборнике товарищества «Знание» было дано только одно
название «интервью» — «Царь» — без его текста), он был опубликован
в 1906 году в Париже в русском журнале «Красное знамя».
Иное дело очерк «Прекрасная Франция», судьбой которого Горький
наиболее интересовался. Обусловлено это было тем, что «Прекрасная
•Франция» являлась важнейшим документом горьковской борьбы против
предоставления Францией займа царскому правительству. С другой сто­
роны, этот очерк и для самого Горького, как и для многих русских людей
его поколения, являлся наиболее «лирическим», выражавшим их личные
болезненные и тяжелые ощущения и переживания.
В очерке Горький нашел прекрасные слова для выражения тех чувств
ряда поколений передовой русской интеллигенции, которые вызывала
в них Франция, страна вековой борьбы против деспотизма, насилия и не­
вежества.
«В годы юности, — с горечью вспоминает Горький, — когда душа чело­
века преклоняет колена перед богинями Красоты и Свободы, — светлым
храмом этих богинь сердцу казалась лишь ты, о великая Франция!
«Франция! это милое слово звучало для всех, кто честен и смел, как
родное имя страстно любимой невесты. Сколько великих дней в прошлом
твоем! Твои битвы — лучшие праздники народов, и страдания твои —
великие уроки для них. ..
«Франция! Ты была колокольней мира, с высоты которой по всей
земле разнеслись однажды три удара колокола справедливости, раздались
три крика, разбудившие вековой сон народов — Свобода, Равенство, Брат­
ство!» (VII, 70).
И вот нынешняя Франция, «содержанка банкиров». Ей посылает
•Горький «плевок крови и желчи», ей говорит с гневом и возмущением:
«Жадность к золоту опозорила тебя, связь с банкирами развратила чест­
ную душу твою, залила грязью и пошлостью огонь ее». От этой презрен­
ной буржуазной Франции, говорит писатель, отказались бы и ее лучшие
сыны. Вольтер «теперь дал бы тебе пощечину», Гюго «живой, он не про­
стил бы подлости даже Франции, которую любил, как юноша, даже тогда,
когда его волосы стали белыми», и даже Флобер, «для которого правда
была в красоте и красота в правде, не простил бы тебе твоей жадности,
отвернулся бы от тебя с презрением!» (VII, 71, 70).
Страстный памфлет Горького был встречен бурей негодования и воз­
мущения в буржуазной и «социалистической» прессе Франции. Буржуаз­
ные журналисты пытались ослабить моральную силу удара, нанесенного
Горьким буржуазии Франции, лицемерно обвиняя Горького в том, что он
оскорбил французский народ, оскорбил Францию, якобы всему народу,
всем классам Франции бросив свои гневные упреки. В «Открытом письме
г-ну Олару», который в большей мере, чем другие представители француз­
ской интеллигенции, проявил готовность правильно понять Горького и
в известной мере признать справедливость его гневных упреков, Горький
дал справедливую отповедь «возмущенным» буржуазным «патриотам».
«Вы ошибаетесь, — писал он Олару, книга которого по истории француз­
ской революции 1789 года была популярна в России,—видимо, полагая,
что я бросил мой упрек в лицо всей Франции. Зачем считать меня наив­
ным. Я знаю, что народ никогда не ответствен за политику командую­
щих классов и правительства, послушного лакея их..., я плюнул в лицо
той Франции, которая плевала на Э. Золя...» (XXIII, 407).

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

305

Своеобразие памфлету «Прекрасная Франция» придает лиризм. Поли­
тическим пафосом, гневным выступлением против «пошлости» очерк Горь­
кого включается в традицию русского политического памфлета. В пере­
довой русской литературе еще задолго до Горького было создано такое
великолепное произведение этого жанра, как зальцбруннское письмо Белин­
ского к Гоголю. Но прежде всего очерк Горького заставляет вспомнить
своей глубиной и искренностью знаменитый, непревзойденный в европей­
ской литературе гневный и скорбный памфлет Герцена «С того берега»,
также посвященный любви к революционной Франции и презрению
к Франции буржуазной, что и у Горького. Перекликается Горький с Гер­
ценом и заглавием своего памфлета; и у Герцена имеется «La belle France»
(в «Былом и думах»).
Очерки «Король, который высоко держит свое знамя» и «Русский
царь», будучи соотнесены с тем широким потоком обнаженной политиче­
ской сатиры 1905 года, которая процветала в многочисленных сатириче­
ских журналах, неизмеримо более высоки по ясности и четкости полити­
ческих формулировок.
«Интервью» Горького напоминают щедринский гротеск (персонажи
«Истории одного города»).
«Интервью», основанные на американских впечатлениях Горького
(«Один из королей республики», «Жрец морали», «Хозяева жизни»),
в жанровом плане однородные с другими очерками из серии «Мои
интервью», могут и должны быть сближены в большей мере с очер­
ками из цикла «В Америке» («Город Желтого Дьявола», «Царство
скуки», «Mob»), чем с «Русским царем» и тем более с «Прекрасной Фран­
цией».
В американских «интервью» Горький художественно обобщил свои
впечатления, полученные в стране наиболее развитого капитализма, в стране
обнаженных классовых противоречий. Именно в Америке Горький особенно
остро ощутил всю подлость классовой лживой морали, лицемерия буржуаз­
ного кодекса правил «культурного» поведения, неизмеримые возможности
купли-продажи человеческих «добродетелей» — совести, чести.
Путем заострения наиболее характерных черт американского капита­
лизма Горький раскрывает сущность американской «демократии» и пред­
указывает путь дальнейшего развития империалистической политики моно­
полистов Уолл-стрита.
В едкой критике социальных отношений капиталистического общества
сатира Горького поднимается до тех высоких тонов бичующего и неотра­
зимого сарказма, которые присущи его публицистическим выступлениям
против врагов Советского Союза. В словах Дьявола из очерка «Хозяева
жизни» Горький великолепно формулирует пролетарское отношение к бур­
жуазному гуманизму: «На фабриках, на площадях и улицах городов,
в тюрьмах и шахтах, среди живых людей — гуманизм смешон и даже
может возбудить злобу» (VII, 115). Дьявол предсказывает буржуа:
«Страшный Суд будет! Он будет на земле, и день его — лучший день ее!»
(VII, 117). И он же характеризует культуру буржуазии: «Тонкий и сухой
прах мертвых мыслей свободно проникает в мозг живых, и вот почему
ваши проповедники мудрости — всегда проповедники смерти духа!»
(VII, 123).
«Интервью» и рассказы Горького на американские темы разобла­
чают сущность американского капитализма более глубоко и полити­
чески заостренно, чем это могли в свое время сделать Диккенс и Теккерей.
20

Ист. русск. лит., X

306

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

4
Особое место в публицистике Горького занимают его газетные фелье­
тоны, посвященные вопросам литературы. Они являются как бы возоб­
новлением и продолжением той литературно-критической работы Горького,
которой он посвящал так много внимания и времени в 90-е годы.
Публицистические выступления Горького по вопросам литературы
в годы первой революции немногочисленны. В партийной большевистской
газете «Новая жизнь» он напечатал «Заметки о мещанстве» и «По
поводу».
Значение этих, скромных по размеру статей исключительно велико,
особенно «Заметок о мещанстве», высоко оцененных В. И. Лениным.
«Заметки о мещанстве» написаны зрелым художником, освоившим
богатейшее культурное наследие прошлого, написаны партийным публици­
стом-большевиком, активным участником классовых боев пролетариата,
притом выступающим с передовых идеологических позиций. И напеча­
таны они были в партийном органе, непосредственно руководимом
В. И. Лениным. Статьи эти занимают исключительное место в публици­
стике Горького—по их «программности» для самого автора, и по глубо­
кой и принципиальной партийной постановке и решению ряда вопросов
теории и истории литературы.
«Заметки о мещанстве» — открытое выражение художником своего
credo, осознанное и четко сформулированное выражение партийности
своей общественной, т. е. литературной деятельности, поскольку для писа­
теля прежде всего творчество является его общественной деятельностью.
В этом смысле «Заметки о мещанстве» звучали в полной принципиальной
согласованности со статьей Ленина «Партийная организация и партийная
литература», напечатанной в той же газете и в те же дни, когда публи­
ковался фельетон Горького. Мысли Ленина находят отражение в самом
характере очерков Горького. Вождь революционного пролетариата, теоре­
тик партии говорит: «Жить в обществе и быть свободным от общества
нельзя. Свобода буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь
замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного
мешка, от подкупа, от содержания». Открыто связанная с пролетариатом
литература, продолжает В. И. Ленин, «будет свободная литература,
потому что не корысть и не карьера, а идея социализма и сочувствие
трудящимся будут вербовать новые и новые силы в ее ряды. .. Это будет
свободная литература, оплодотворяющая последнее слово революционной
мысли человечества опытом и живой работой социалистического пролета­
риата, создающая постоянное взаимодействие между опытом прошлого
(научный социализм, завершивший развитие социализма от его примитив­
ных, утопических форм) и опытом настоящего (настоящая борьба това­
рищей рабочих)».1 Горький, претворяя в своем творчестве идеи Ленина,
пишет: «Противоречия между народом и командующими классами —
непримиримы. Каждый человек, искренно желающий видеть на земле
торжество истины, свободы, красоты, должен бы, по мере сил своих, рабо­
тать в пользу быстрейшего и нормального развития этих противоречий до
конца...
«Жизнь ставит дело просто и ясно: общее благо невозможно, пока
существует хозяин и работник, подчиненный и командующий, имущий и
неимущий. ..
В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 30—31.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

307

«Наши дни не только дни борьбы, но и дни суда, не только для
слияния всех работников правды, свободы и чести в одну дружину непо­
бедимых, но и дни разъединения со всеми, кто еще недавно шел в тылу
армии пролетариата, а теперь, когда она одержала победу, выбегает вперед
и кричит:
«— Это мы победили!.. Мы продаем русский рабочий народ —
сколько дадите?» (XXIII, 343, 362, 366—367).
Исходя из основ марксистской теории и своего богатого жизненного*
опыта, Горький определяет наиболее опасного, с его точки зрения, врага,
который стоит на путях рабочего класса к освобождению. Этот враг —
мещанство, которое Горький понимает в нескольких планах, всегда в то же
время видя в нем выражение эгоистической классовой сущности буржуаз­
ного общества.
«Мещанство — это строй души современного представителя командую­
щих классов. Основные ноты мещанства — уродливо развитое чувство
собственности, всегда напряженное желание покоя внутри и вне себя...
Современное государство создано мещанами для защиты своего имуще­
ства» (XXIII, 341).
В то же время «мещанство» — это та социальная прослойка, которая
социально-историческими условиями поставлена между буржуазией и про­
летариатом, между эксплуататорами и эксплуатируемыми.
«Между этими двумя силами растерянно суетятся мещане, — они ви­
дят: примирение невозможно, им стыдно итти направо, страшно — налево,
а полоса, на которой они толкутся, становится все теснее, враги все ближе
друг к другу, уже начинается бой» (XXIII, 345).
«Мещане» — это и интеллигенция буржуазного общества, те ее пред­
ставители, которые не смеют и не могут порвать своих связей с мыслями
и чувствами эксплуататоров.
«Что им делать в битве жизни? И вот мы видим, как они тревожно
и жалко прячутся от нее, кто куда может — в темные уголки мистицизма,
в красивенькие беседки эстетики, построенные ими на скорую руку из
краденого материала; печально и безнадежно бродят в лабиринтах мета­
физики и снова возвращаются на узкие, засоренные хламом вековой лжи
тропинки религии, всюду внося свою клейкую пошлость» (XXIII, 346).
«...для мещан капитал — идол, сила и необоримая власть, и они рабо­
лепно служат ему, довольные теми объедками, которые пресыщенное живот­
ное бросает им под стол, как собакам» (XXIII, 365).
«Мещанин» выступает в истории человечества в разных ролях: он и
«утешитель» обездоленных, он и «примиритель» борющихся, и он же
всегда готов славить победителя, чтобы и самому «урвать кусок власти».
«Мещанин» тем гадок, тем опасен, что он «вечный пленник внутреннего
раздвоения» (XXIII, 366).
В своей гневной ненависти к «мещанству», тугой и косной массой
сопротивляющемуся росту освободительных сил, в своем презрении к «ме­
щанам», наиболее выразительно соединяющим в себе отвратительнейшие
черты буржуазной пошлости, человеконенавистничества и предательства,
Горький подымается до социально-психологических обобщений такой все­
объемлющей широты, что его «Заметки о мещанстве» и в наши дни,
дни побед трудящихся, в великую эпоху строительства коммунизма
звучат как злободневный, страстный призыв к бдительности, ибо «ме­
щанство» живуче и не знает предела не только в рабьей трусости, но и
во лжи и клевете, в ненависти к трудящимся, во всегдашней готовности
к предательству.
?
20

308

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Художественному изображению «мещанства» во всех его социально­
психологических проявлениях, неустанной борьбе с ним как с темной
•силой, унаследованной от прошлого, Горький в дальнейшем посвящает
всю свою жизнь.
Отдавая все свои силы партии, выражавшей интересы и волю тру­
дящихся, Горький-художник говорит о значении литературы в борьбе
за счастье человечества. Он определяет ту роль, которую предшествующая
литература играла в этой борьбе, намечает пути развития новой литера­
туры, литературы борьбы против векового угнетения, пути развития
искусства свободного, радостного человечества.
В «Заметках о мещанстве» Горький уже формулирует ряд тех поло­
жений, которые потом легли в основу его понимания социалистиче­
ского реализма как литературного направления эпохи строительства комму­
низма.
В то же время Горький отмечает в прошлом русской литературы, им
высоко ценимой, и те начала, от которых мы должны отказаться, которые
должны быть подвергнуты критике.
Со всей страстностью борца Горький выступал против «мещанства»
в литературе, против призывов Достоевского к терпению, покорности и
смирению, против толстовской проповеди «непротивления злу насилием».
Горький прекрасно знал, что «мещанство» ни в коей мере не определяет
содержания русской литературы, что деятельность Л. Толстого выразилась
не только и не столько в проповеди смирения и покорности, но Горький
не считал возможным замалчивать реакционные стороны его мировоззре­
ния, которые использовались идеологами буржуазии и воинствующего
мещанства в борьбе против революции. «Смысл двадцатипятилетней обще­
ственной работы моей, как я понимаю ее,—писал позднее Горький,—
сводится к страстному моему желанию возбудить в людях действенное
отношение к жизни».
Особое место среди произведений Горького на литературные темы
занимает очерк «Отрывки из воспоминаний» о А. П. Чехове, напечатан­
ный первоначально в «Нижегородском сборнике» (СПб., изд. товари­
щества «Знание», 1905). Это один из первых горьковских очерков
мемуарного жанра, в котором Горький достиг высочайшего мастерства.
В этих очерках о писателях (Л. Толстом, Л. Андрееве и др.) Горький
на основе личных впечатлений, восприятия творчества данного писателя
создает лирические «биографии» писателей, резко отличающиеся от обыч­
ных «воспоминаний» и «мемуаров». «Мемуарный» материал в них вклю­
чен, он даже является основным их содержанием, но все «воспоминания»
Горького ориентированы не на документальную точность; сплошь и рядом
они даны без указания точных дат, «встречи» не локализованы. Однако
всем им присуща точность более высокая, чем точность сухого документа.
В них всегда дана правда показаний гениального писателя, в частных
фактах — в улыбке, жесте, фразе и даже отдельном слове, сохраненном
памятью художника, — раскрывающая целостный облик вспоминаемого
лица, его индивидуальное своеобразие. Эти очерки всегда публицистичны.
Горький раскрывает в них значимость личности и творчества писателя
для его современников, для кулътуры страны, определяет его место
в истории литературы.
Очерк о Чехове Горькому дался не сразу — он слишком тяжело пере­
живал понесенную русской литературой утрату и был раздражен отно­
шением буржуазной публики и прессы к умершему писателю. Так,
в письме Горького к Куприну по поводу издания сборника, посвящен­

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

309

ного памяти А. П. Чехова (III сборник товарищества «Знание», 1905),
мы читаем:
«А что вы отложили работу над воспоминаниями об Антоне Павло­
виче— это хорошо. Меня постигла та же участь, что и вас: начал писать,
но, вижу, получается сплошной ряд нелестных комплиментов газетчикам и
публике, жестокая ругань, грубая и неясная.
«Нужно дать устояться впечатлениям, пускай все мутное осядет».1
Эта «жестокая ругань» по адресу «публики» была им дана не прямо
от имени автора, а косвенно, при осмыслении творчества Чехова.
Показательно для Горького этих лет, что и в очерке о Чехове раскры­
вается основная направленность его литературной деятельности, он бичует
здесь те же явления русской жизни, что и в своих публицистических
очерках. Так, в том же письме Куприну, сообщая ему, что Л. Андреев
«напишет и рассказ и лично об Антоне Павловиче», Горький продол­
жает: «У него должно выйти хорошо: он понимает силу пошлости и нена­
видит ее всей душой».2 Эту же мысль о «пошлости» он кладет в основу
своего очерка о Чехове. Горький выдвигает на первый план в творчестве
Чехова те мотивы, которые ему кажутся созвучными объявленной им войне
«мещанству». Горький считал, что Чехов изумительно изобразил «мещан­
скую» Россию: «...никто до него (Чехова,—Ръд.) не умел так беспо­
щадно правдиво нарисовать людям позорную и тоскливую картину их
жизни в тусклом хаосе мещанской обыденщины.
«Его врагом была пошлость; он всю жизнь боролся с ней, ее он
осмеивал и ее изображал бесстрастным, острым пером, умея найти плесень
пошлости даже там, где с первого взгляда, казалось, все устроено очень
хорошо, удобно, даже — с блеском» (V, 428).

5
В непосредственной идейно-тематической жанровой связи с рас­
смотренными выше памфлетами и очерками Горького стоят очерки,
объединенные писателем в цикл под общим заголовком «В Америке».
В трех очерках этого цикла («Город Желтого Дьявола», «Царство
скуки», «Mob») Горький дал яркое выражение своим впечатлениям от
жизни города-гиганта, города страны наивысшего развития техники,
города кричащих социальных противоречий, резких контрастов богатства
и бедности. Все три очерка насыщены чувством возмущения и ненависти
к слугам золота, «Желтого Дьявола», хозяевам жизни, создавшим ад на
земле, насыщены и чувством жалости, не свободным от презрения,
к людям, которые покорно, как рабы, несут цепи угнетения и духовной
нищеты, считая их неизбежными, необходимыми для «нормального» суще­
ствования.
«Я впервые вижу такой чудовищный город, и никогда еще люди не
казались мне так ничтожны, так порабощены», — резюмирует Горький
свои первые впечатления от Нью-Йорка (VII, 11). Познакомившись
с теми «механизированными», одуряющими, утомительными физически и
отупляющими духовно развлечениями, которые капитализм дает по
воскресным дням американским трудящимся на Куни Айланд, Горький
пишет: «Только одно хорошо в светлом городе — в нем можно на всю
жизнь напоить душу свою ненавистью к силе глупости» (VII, 33).
1 «Горьковская коммуна», 1946, № 151, 27 июня.
2 Там же.

310

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Ужас и гневное презрение вызывает в нем мещанская уличная толпа
(«Mob») большого капиталистического города, это «страшное животное»,
которое всегда готово встать «на колени» перед полицейским, «представи­
телем закона»; встретившись с чем-либо необычным, выходящим за узкие
пределы разума, «оскорбляющего» ее нормы лицемерной морали и кодекса
приличий, она всегда готова к расправе над «оскорбителями» судом Линча.
«Mob» (толпа) только ощущает, только видит. Она не может претворить
своих впечатлений в мысли, душа ее нема и сердце слепо. Но даже и
в неистовствах бессмысленного самосуда толпа города «Желтого Дьявола»
остается жалкой толпой рабов.
Очерки Горького выдержали «испытание времени», они звучат так,
будто написаны в наши дни. И нужно отметить как характерную черту
гениального художника ту пророческую прозорливость, с которой он под­
метил и показал основные свойства «цивилизации» капиталистической
Америки, которые с такой обнаженной наглостью провозглашаются теперь
рыцарями американского империализма как характерные особенности
«демократии» высшего типа.
На русском материале за эти годы Горьким написаны и изданы
(в России и за границей) следующие рассказы: «Тюрьма» (1905), «Рас­
сказ Филиппа Васильевича» (1905), «Букоемов, Карп Иванович» (1905),
«Девочка» (1905), «Солдаты», а также ряд мелких произведений, напеча­
танных в сатирических журналах 1906 года, и миниатюра «Старик».
Под общим заголовком «Солдаты» объединено два рассказа «Патруль»
и «Из повести» (в таком составе они впервые напечатаны в 1908 году за
границей). Для Горького невозможность опубликования «Солдат» в Рос­
сии, несомненно, была огорчительна, так как оба рассказа посвящены
тематике, актуальной для открытой революционной борьбы. Вопрос о по­
становке агитационно-пропагандистской партийной работы среди солдат
царской армии получил особую остроту после 9 января 1905 года и после
разгрома московского вооруженного восстания. Переход армии на сторону
восставших рабочих и крестьян, подготовка солдат к этому переходу были
одним из необходимых условий успешности вооруженного восстания. Пар­
тийная работа среди солдат, которая организованно велась исключительно
большевиками, затруднена была не только условиями казарменной жизни,
но и осложнялась настойчиво вбиваемыми в сознание переодетых в шинели
рабочих и крестьян понятиями профессиональной воинской чести, служеб­
ного долга, нерушимости освященной церковью присяги «царю и оте­
честву».
Если рабочие легко сбрасывали с себя путы казарменной дисцип­
лины и армейского катехизиса (борьба с «внутренним врагом», долг
«честного солдата»), то солдаты из крестьян, вопреки своим кровным
классовым интересам, с трудом высвобождались из плена враждебной
народу идеологии. Поэтому рассказы Горького, основанные на глубоком
проникновении в психологию ослепленных рабочих и крестьян, а также на
превосходном знакомстве с бытовыми условиями дореволюционной армии,
как высоко художественные произведения революционной направленности
имели вплоть до 1917 года и практическое значение, прежде всего для
агитаторов и пропагандистов большевистской партии.
Нужно отметить, что рассказ «Патруль» явился прямым отражением
личных впечатлений Горького, оставшихся у него от дней московского
декабрьского вооруженного восстания. В нем дана исторически точная
картина Москвы в первые дни восстания: темные улицы ночью, непрестан ­
ная уличная стрельба, костры на скрещениях улиц, дрожащие руки сол­

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

311

дат, испуганных, не понимающих того, что происходит. Словами Семена,
его сомнениями, «видит ли бог все то», что происходит, Горький подчер­
кивает значение религии как последней опоры царизма, так как Семен уже
знает, что не только бунтующие крестьяне и рабочие, но и «студенты
хороший народ» (VII, 133).
В рассказе «Из повести» превосходно изображена молодая девушкапропагандистка, интеллигентка, которая «несколько недель агитировала
среди рабочих в городе» (VII, 140) и уже считала себя «опытной», но
ей впервые приходилось говорить с солдатами и она боялась, не чувство­
вала уверенности в себе. Горький любовно проводит Веру через все ее
сомнения в своих силах, знаниях, в своем умении подойти к людям неве­
домой дотоле среды, показывает, как ее «ученики» являются и ее учите­
лями. Солдаты слушают ее с вниманием, довольны собраниями, ценят
«смелость» пропагандистки. Но суровый Авдеев считает нужным в лице
Веры дать урок пропагандистам, которые упрекают солдат за их «звер­
ства». «Звери, — говорит он. — Это легко сказать о всяком человеке...
Но если мы и звери — почему?..» (VII, 159).
Тема рассказа «Тюрьма» актуальна для кануна революции 1905 года.
Рассказ вводит нас в общественную психологию первых лет нашего столе­
тия, когда предстоящую революцию буржуазная интеллигенция мыслила
как революцию буржуазно-демократическую, «всенародную». Эту «рево­
люцию» и «делали» с молчаливого одобрения отцов дети буржуазной
интеллигенции, студенты, каждую весну устраивавшие забастовки, демон­
страции. Выступления студентов вызывали общее сочувствие, и моло­
дые студенты, не вовлеченные еще в социально-политическую партий­
ную борьбу, чувствовали себя «героями», призванными решать судьбы
страны.
Вот такого студента первого курса Мишу Малинина, «добродушного
здоровяка», юношу с «наивными голубыми глазами», и изображает Горь­
кий в рассказе «Тюрьма» (V, 370). Прямо со сходки или демонстрации,
надо полагать, бывшей первым политическим действием первокурсника,
юноша попадает в тюрьму. Горький отказывается от нимба революцион­
ной святости, героизма и подвижничества, которыми буржуазная литера­
тура и публицистика обязательно снабжали каждого студента. Тюрьма,
разговоры с тюремным надзирателем, ночное одиночество, перестукивание
с соседями, наблюдение жизни уголовных, новые арестованные политиче­
ские, иного порядка, чем он («мастеровые» и все же «ваши» для Миши,
по определению надзирателя Офицерова), — быстро поставили юношу
перед такими вопросами, о которых он раньше и не думал. Горький не
обольщает себя и читателей. Зная неизбежность колебаний интеллиген ­
ции, заранее предвидя ее отход от дела народа, он не делает своего героя
сознательным революционером. Но он дает понять читателю, что не от
решения Миши зависят судьбы революции — «и камни говорят за
нас! ..». Еще более убедительно говорит о том же ироническая концовка
рассказа: вдоль тюремной ограды «задумчиво ходил часовой, а на стене
сидела ворона и, склонив голову набок, любопытно следила за ним круг­
лым, черным глазом...» (V, 398).
Тема «Рассказа Филиппа Васильевича» — история «молодого чело­
века» из народа. Герой рассказа Платон Багров, крестьянин, пытающийся
подняться на высоты культуры и войти в жизнь верхних слоев общества.
Трагедия Платона разрешается неудачной любовью к дочери профессора,
у которого Платон служил дворником. Осмеянная любовь привела Платона
к смерти, — он кончает жизнь самоубийством.

312

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

«Рассказ Филиппа Васильевича» примыкает к тем произведениям
Горького, в которых в той или иной мере нашли выражение его личные
переживания. В этом отношении -особенно значимы «книги», которые
Филипп Васильевич просит переслать своему другу — столяру, «тетрадки
со стихами», их Платон «сжег в печи», и, наконец, «перечеркнутый листок
почтовой бумаги» со следующими строками: «Медленно и долго подни­
мался я с низу жизни к вам, на вершину ее, и на все в пути моем
я смотрел жадными глазами соглядатая, идущего в землю обетованную...»
(V, 413).
Стиль листка — это стиль дум Горького казанских «универси­
тетских» лет и тех настроений его, в каких он писал в 1893 году «Изло­
жение фактов и дум, от взаимодействия которых отсохли лучшие куски
моего сердца». Да и сам автор наталкивает читателя на мысль об авто­
биографичности рассказа своим сообщением об истории его возникновения:
«...недавно, роясь в столе, нашел его (листок, — Ръд-) и вспомнил
о юноше... и — вот рассказал о нем» (V, 413).
Горький «подарил» Платону свои собственные стихи: тетрадка юно­
шеских стихов Горького еще не была сожжена, когда писался «Рассказ
Филиппа Васильевича». Наградил он Платона и своими стихами о дубе,
забракованными В. Г. Короленко. В стихах, которые писал Платон Лидочке
и ее двум подругам, «шла речь о молодом, крепком дубе, — одна из его
веток коснулась лица королевы, и королева приказала срубить дуб. Стихи
были неуклюжие; барышни, слушая их, улыбались» (V, 411).
В предреволюционные годы трагедия Платона Багрова воспринималась
как трагедия многих и многих молодых людей из народа, попытки кото­
рых подняться «наверх» стали заметны и для мало внимательного наблю­
дателя в условиях все более усиливающейся активности народных масс.

6
Самым значительным произведением Горького данного периода
является повесть «Мать». По своему историческому значению и для на­
шего времени, и для будущих поколений она остается ценнейшим худо­
жественным документом в ряду всех прекрасных произведений, созданных
великим пролетарским писателем. Эта повесть, написанная Горьким уже
в дни поражения революции 1905 года, прозвучала как торжественный
гимн грядущей победы трудящихся России. Горький был певцом, буре­
вестником грядущей социалистической революции.
Знаменитое произведение Ленина «Что делать?» было прочитано и
осмыслено Горьким до написания «Матери». И его повесть в своей на­
правленности нес-омненно организована идеями ленинского труда. «Мать»
Горького явилась книгой, повествующей на языке искусства слова о победе
сознательности над стихийностью.
Именно на эту исторической важности черту книги Горького указал
в своей высокой оценке повести «Мать» В. И. Ленин. «Книга — нужная, —
сказал он Горькому, — много рабочих участвовало в революционном дви­
жении несознательно, стихийно, и теперь они прочитают „Мать" с боль­
шой пользой для себя...» (XVII, 7).
Горький написал повесть во время своего пребывания в Америке, во
второй половине 1906 года. Впервые повесть напечатана в Америке, сна­
чала в журнале, а потом отдельным изданием в 1907 году; в том же году,
под заглавием «Camarades» («Товарищи») она печатается в Англии.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

313

В 1908 году «Мать» издается в переводе на французский, итальянский,
немецкий, болгарский, испанский, шведский и другие языки. В России
повесть появляется в 1907—1908 годах в сборниках товарищества «Зна­
ние» (XVI—XXI).
Горький как художник был удовлетворен повестью «Мать» в гораздо
большей мере, чем другими своими крупными произведениями. Внимание
к повести никогда не угасало у автора. Он многократно возвращался к ней,
исправлял ее текст, поднимая повесть на более высокую степень совершен­
ства. Горького весьма интересовали переводы «Матери» на иностранные
языки, в своей переписке он часто просит сообщать сведения о них.
Наследник и продолжатель лучших традиций русской классической
литературы XIX века, прекрасно постигший силу и прелесть устного на­
родного творчества, Горький выступает в повести как основоположник
метода социалистического реализма в искусстве слова. И это прежде всего
находит выражение в отношении автора к человеку, к изображаемым
в произведении отдельным личностям. Все персонажи повести Горького,
включая даже эпизодические (например крестьянка Татьяна), четко инди­
видуализированы, все они — рабочие, крестьяне и интеллигенты, судьи,
жандармы и полицейские, — все и каждый в отдельности художественно
портретны. И в то же время читатель прекрасно понимает, что в повести
идет речь не только и не столько об отдельных значительных или мало­
значительных личностях, сколько о народе, о классах общества, тенден­
циях их развития, их взаимоотношениях. Писатель дает понять читателю
повести, что действуют, создают историю не отдельные личности, а массы,
представителями, выразителями чувств и мыслей которых являются изо­
браженные художником персонажи. Об этом прекрасно сказал К. Е. Воро­
шилов, поздравляя Горького в день сорокалетия его литературной
деятельности: «Замечательная повесть „Мать“ поистине является авто­
биографией рабочего класса, настолько много в ней чрезвычайно близкого,
пережитого каждым пролетарием, прошедшим суровую школу старой про­
клятой русской жизни».1
Для Горького повесть «Мать» была программно-жизненным произве­
дением и в эстетическом, и в социально-педагогическом, и в политическом
плане. Пафос жизнеутверждения, звучащий во всех произведениях Горь­
кого, поднимается в «Матери» на высоту принципа, обусловленного и
оправданного закономерным ходом исторического развития. Предвосхи­
щение неизбежной победы разума, смелости, свободы в ранних произве­
дениях Горького заменяется в «Матери» научным, партийным утвержде­
нием действительности завтрашнего дня. Поднятие горьковского реализма
на эту ступень является историческим моментом зарождения социалисти­
ческого реализма.
Занять в истории мирового искусства место родоначальника и осново­
положника искусства социалистического Горький смог только потому, что
был художником, слившим свою волю с волей революционного пролета­
риата, призванного положить конец классовому обществу.
Мысль о большом произведении из жизни рабочих у Горького воз­
никает как раз тогда, когда он окончательно определил свое отношение
к рабочему классу, к Ленину и большевистской партии, когда он увидел,
что русский рабочий стал действительным творцом истории, что он реши­
тельно заявил свою волю к борьбе и победе.
1 К. Ворошилов. Статьи и речи. М., Партиздат, 1937, стр. 472.

314

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Историю возникновения и создания «Матери» Горький так рассказал
в письме В. А. Десницкому: «Мысль написать книгу о рабочих явилась
у меня еще в Нижнем, после Сормовской демонстрации (1902 год, — Ред.).
В то же время начал собирать материал и делать разные заметки. Савва
Морозов дал мне десятка два любопытнейших писем рабочих к нему и
рассказал много интересного о своих наблюдениях фабричной жизни...
Собранный мною материал после 9 января 1905 года куда-то исчез, может
быть, жандармы не возвратили. .. „Мать“ я писал в Америке, летом
6-го года, не имея материала, „по памяти“, отчего и вышло плохо. Пред­
полагалось после „Матери“ написать „Сын“; у меня были письма Зало­
мова из ссылки, его литературные опыты, знакомства с рабочими обеих
партий и с крупнейшими гапоновцами: Петровым, Инковым, Черемохиным,
Карелиным, впечатления лондонского съезда, но всего этого оказалось
мало. „Лето“, „Мордовка“, „Романтик“, „Сашка“—можно считать на­
бросками к „Сыну“...».1
Письмо это датировано 10 апреля 1933 года. Но есть и более ранние
свидетельства о том, что для Горького повесть являлась своего рода «про­
логом» к трилогии из жизни революционных рабочих. Так, в феврале
1907 года он писал И. П. Ладыжникову:
«Составил план романа „Павел Власов“,—в трех частях: Ссылка.
В работе. Революция. Это буду писать с удовольствием! И, кажется, на­
пишу приличную вещь».2
Замысел романа «Павел Власов» остался неосуществленным, хотя
Горький к нему возвращался неоднократно.
Материал, указанный Горьким в письме 1933 года, явился, разумеется,
только малой частью того громадного запаса фактов и впечатлений, кото­
рым располагал писатель ко времени создания «Матери». Прежде всего
не может быть преуменьшено значение знакомства Горького с деятель­
ностью и бытом нижегородско-сормовской партийной организации. Быт
Сормова, сормовские рабочие, нижегородские впечатления вошли в повесть
в гораздо большей мере, чем это обычно принято думать.
Хорошо известно, что прообразами большевика Павла Власова и его
матери Ниловны были сормовский рабочий-большевик Петр Андреевич
Заломов и его мать Анна Кирилловна.
Помимо этого общеизвестного факта могут быть названы и другие
возможные сближения и сопоставления фактов и образов повести с ниже­
городско-сормовской действительностью конца прошлого и самых первых
лет нашего века.
Отражением местной жизни являются такие эпизоды повести, как
убийство табельщика (убийство шпиона в Сормове), похороны Егора
Ивановича (похороны члена нижегородской организации Яровицкого).
Рыбин и пропаганда в деревне заставляют вспомнить рабочего Гришу
Козина, женатого на сестре Заломова, выездного агитатора и пропаган­
диста Нижегородской организации.
Но как бы ни были значительны бытовые явления нижегородской
жизни, все же не они явились решающими для Горького, не они опреде­
лили композицию и идейную направленность повести. Местный материал
вошел в «Мать» как типический для показа новой действительности, сла­
гающейся во всей России.
В повести и по замыслу, и по социально-политической направленности
нашли выражения гигантские изменения в жизни России конца XIX—
1 В. А. Десницкий. М. Горький. Л., 1940, стр. 263.
2 С. В. Касторский. «Мать» М. Горького, стр. 187.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

315

начала XX века: рост сознания рабочего класса и крестьянства, руково­
димых могучей партией революционного пролетариата, переход партии
к широкой, открытой агитации, к массовым выступлениям.
Возможность построения фабулы в значительной мере на конкретных
фактах и людях родного для Горького города создала предпосылки для
максимально реалистического изображения и лиц, и событий, так как
Нижний Новгород с Сормовым на рубеже двух столетий был одним из
крупнейших, передовых центров рабочего движения. Это дало возможность
пролетарскому художнику воплотить свой революционный пафос в живых,
убедительных образах, дать изображение действительности не только
завтрашнего «возможного» дня, но уже и дня наступившего, радостного
для друзей рабочего класса и грозного для его врагов.
«Мать» Горького — героическая повесть о людях нашей страны на­
чала XX века. На гуманизме Находки, на героизме Павла Власова, на
анархизме Рыбина лежит печать своеобразия того исторического момента,
когда перед русским рабочим классом стояла непосредственная задача
свержения самодержавия и ближайшая задача — уничтожение капита­
лизма. Перед трудящимися нашей страны теперь стоят другие задачи, но
повесть Горького не утратила своей великой социально-педагогической
значимости. Она заражает нас пафосом героизма для решения новых
задач. Глубочайший патриотизм, вера в творческие силы и единство воли
трудящихся всего мира, порыв к светлой радостной жизни, красота и ве­
личие борьбы коллектива и личного подвига, — все это страстно прозву­
чало в прекрасной повести Горького, в первом произведении искусства
новой исторической эпохи. При всем своем историческом своеобразии
«Мать» как первое яркое художественное произведение социалистического
реализма, и в наши дни организует расцветшую советскую литературу,
продолжает вдохновлять ее творцов.
С каждым днем растет мировое значение повести «Мать», поскольку
в борьбу за освобождение вступают все новые и новые отряды трудящихся
капиталистических и колониальных стран, а для них то, о чем рассказано
в повести, — первые шаги новой жизни. У Горького немало учеников
и последователей в различных странах мира. «„Мать“ Горького — символ
всех пролетарских матерей мира, всех матерей революционеров», — ска­
зала Долорес Ибаррури.
Повесть Горького можно назвать поэмой радостного, боевого утвер­
ждения жизни. Всей тональностью повести в новой исторической обста­
новке Горький, как и Пушкин, призывает людей к разуму, знанию,
свободе, солнцу. Горький прекрасно знал врага разума и свободы, знал,
в каких тягчайших условиях капиталистической действительности живет
российский пролетариат. Этим сторонам капиталистической действитель­
ности, противопоставленной грядущему социализму, Горький, ломая ста­
рые нормы композиций, отводит в повести скромное место, всего несколько
страниц. Но эти немногие страницы первых двух глав повести необычайно
значительны и в познавательном отношении, и по силе эмоционально­
эстетической действенности.
Вот начало повести: «Каждый день над рабочей слободкой в дымном,
масляном воздухе, дрожал и ревел фабричный гудок, и, послушные зову,
из маленьких серых домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы,
угрюмые люди, не успевшие освежить сном свои мускулы. В холодном
сумраке они шли по немощеной улице к высоким каменным клеткам фаб­
рики, она с равнодушной уверенностью ждала их, освещая грязную дорогу
десятками жирных, квадратных глаз. Грязь чмокала под ногами. Разда­

316

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

вались хриплые восклицания сонных голосов, грубая ругань зло рвала
воздух, а встречу людям плыли иные звуки — тяжелая возня машин, вор­
чание пара. Угрюмо и строго маячили высокие черные трубы, поднимаясь
над слободкой, как толстые палки.
«Вечером, когда садилось солнце и на стеклах домов устало блестели
его красные лучи — фабрика выкидывала людей из своих каменных недр,
словно отработанный шлак, и они снова шли по улицам, закопченные,
с черными лицами, распространяя в воздухе липкий запах машинного
масла, блестя голодными зубами» (VII, 193).
Точными и резкими словами нарисована картина жизни людей в усло­
виях капиталистического рабства.
«Истомленные трудом люди пьянели быстро. .. Возникали кровавые
драки... Ссорились с женами и часто били их... Ругали и били детей
тяжело» (VII, 194—195). «Одинокие искры неумелой, бессильной мысли
едва мерцали в скучном однообразии дней...» (VII, 194). «Пожив такой
жизнью лет пятьдесят — человек умирал» (VII, 196).
И далее вся повесть посвящена изображению борьбы со старым
миром, показу радостного процесса сплочения трудящихся, роста партии,
развития сознания в среде рабочих и крестьян. Главными героями «Ма­
тери», проходящими через всю книгу от начала и до конца и объеди­
няющими вокруг себя других персонажей, Горький сделал рабочего рево­
люционера Павла Власова и его мать, пожилую женщину, вступившую на
путь революционной борьбы. «Максим Горький, — говорил М. И. Кали­
нин, — первый в романе „Мать“ дал художественные образы революционе­
ров из рабочего класса и тем самым положил начало пролетарской худо­
жественной литературе, знающей свои „ближайшие“ и „отдаленные“ цели
и почерпающей в них свою силу».1
Тем же принципом руководился Горький и в изображении крестьян.
Героями «Матери» являются не представители темной, забитой крестьян­
ской массы, а представители новой деревни, поднимающейся на револю­
ционную борьбу под руководством пролетариата. Таков прежде всего
Рыбин, таковы молодые парни Ефим и Игнат, пожилые крестьяне Петр и
Степан, жена Степана, Татьяна, — все они причастны к революционной
работе. Конечно, в ту пору не они составляли большинство в деревне, но
они, подобно тому, как и Ниловна среди рабочих женщин, отражали харак­
терные для своего времени явления—пробуждение революционного
сознания в массах.
Положительные герои «Матери» были даны как типические характеры
в типических обстоятельствах. Ниловна, Павел, Рыбин и другие герои —
революционеры из рабочих и крестьян — составляли еще меньшинство, но
они были яркими, реальными социальными типами. В них запечатлены
новые, самые передовые, революционные черты рабочего класса и кресть­
янства.
Повесть «Мать» не только показывала новое, но и страстно говорила
о закономерности этого нового, об исторической неизбежности дальней­
шего победного его развития. Поэтому Горький так резко выступал против
всяческих истолкований его произведения как не соответствующего реаль­
ной действительности.
Так, В. В. Воровский, подойдя к образу Ниловны с традиционной
меркой типического, нашел этот образ нетипичным в том смысле, что
в жизни такие личности в ту пору встречались редко, существовали
М. И. Калинин. О задачах советской интеллигенции. М., 1939, стр. 54.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

317

только «как индивидуальные явления» и в своей статье «Две матери»
охарактеризовал тип Ниловны в повести Горького как «надуманный»,
«маловероятный».
Горький в письме Н. И. Иорданскому решительно протестовал против
оценки В. Воровским образа Ниловны: «.. . суждение это неверно:
Ниловна. . . работала в организации, развозила литературу, переодетая
странницей, в Иваново-Вознесенском районе и т. д. Она — не исключе­
ние. Я мог бы назвать с десяток имен матерей, судившихся вместе
с детьми и частью лично мне известных».1 Больше того, Горький в том же
письме расценивал суждение Воровского как ошибку политическую.
Герои романа «Мать» свидетельствовали о новом этапе развития
революционного движения, привнесении социалистического сознания в сти­
хийное движение масс. В лице Павла Власова Горький отобразил форми­
рование профессионального революционера. Превращение рядового рабо­
чего парня в стойкого революционера-большевика, организатора трудя­
щихся — таков путь Павла Власова. Преданность делу рабочего класса,
широта кругозора, бесстрашие и отвага, высокие моральные принципы
характеризуют Павла. Образ нового героя, пролетария, служил вдохно­
венным примером для многих поколений.
Особенно высоко, ценил Горький образ Ниловны, так как повести
«Мать» он придавал исключительно важное пропагандистское значение.
Рост сознания Ниловны, познавшей всю тяжесть «свинцовых мерзостей
жизни», признание ею дела своего сына и своим делом, целостность и
красота ее морального облика,—все это для Горького и читателей его
повести превращало образ Ниловны в обобщающий образ новой русской
женщины, нового русского человека, решительно вступившего на путь
борьбы за человеческие условия жизни для всех трудящихся, борьбы за
социализм. Достижением творческой зрелости и художественного мастер­
ства Горького является то, что Ниловна изображена в изумительной
широте человеческих чувств и мыслей, что дает ей возможность находить
общий язык с людьми различной психики — с рабочими, интеллигентами,
крестьянами.
Как уже отмечалось выше, громадное значение «Матери» великолепно
определил В. И. Ленин. Он прочитал повесть еще в рукописи, когда по
пути на V съезд партии на несколько дней задержался в Берлине.
«Я сказал, — вспоминал позднее Горький, — что торопился написать
книгу, но — не успел объяснить, почему торопился, — Ленин, утверди­
тельно кивнув головой, сам объяснил это». Ленин указал Горькому на то,
что «Мать» многим прояснит сознание.
«Очень своевременная книга»,—сказал Владимир Ильич в заключе­
ние. «Это был,—вспоминает Горький, — единственный, но крайне ценный
для меня его комплимент. Затем он деловито осведомился, переводится ли
„Мать“ на иностранные языки, насколько испортила книгу русская и аме­
риканская цензура» (XVII, 7).
Об огромном общественно-политическом, революционном значении
образов Павла и Ниловны как новых социальных типов, выражающих
самые передовые революционные тенденции в жизни и борьбе пролета­
риата, в его идеологии, писала в «Открытом письме М. Горькому» группа
рабочих-большевиков сразу после выхода в свет повести.
Опасения В. И. Ленина относительно цензуры были совершенно есте­
ственны, так как прямой документ социально-политической борьбы, каким
1 В. Д е с н и ц к и й. М. Горький, стр. 310.

318

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

была «Мать», неизбежно должен был вызвать внимание цензурного
ведомства. После выхода XVIII сборника товарищества «Знание» (1907)
аресту и конфискации были подвергнуты все три сборника (XVI, XVII,
XVIII), в которых печаталась первая часть «Матери». Правда, помешать
распространению сборников цензура на этот раз не смогла, так как боль­
шинство их ко времени наложения ареста и объявления о конфискации уже
было распродано. Но для второй части, для продолжения «Матери»
создалась угрожающая обстановка. Член цензурного комитета Федоров,
которому даны были на заключение заарестованные три книжки сборни­
ков товарищества «Знание», подверг внимательному обследованию повесть
«Мать» и, почувствовав ее громадное революционизирующее, воспитатель­
ное значение, указал ряд мест в повести, имеющих, по его мнению, «пре­
ступный» характер. Его указание концентрировало внимание наблюдающих
органов на те места повести, в которых наиболее прямо и резко были
вскрыты социальные противоречия капиталистического общества, а также
и на те, где содержится одобрение враждебных действий против агентов
правительства, где высказываются надежды на близкое и неизбежное вос­
стание не только рабочих, но и крестьян и солдат. В общем же своем
суждении о повести цензор указывал на «полное, ясно выраженное сочув­
ствие автора идеям социалистического учения и выведенным в повести
пропагандистам этого учения».1
Ввиду неизбежного цензурного запрета, нависшего над второй частью
«Матери», Горький, хотевший во что бы то ни стало довести повесть до
широкого читателя, пошел на жестокую операцию: уже набранный текст
второй части был подвергнут придирчивой авторской цензуре. Горький
наметил к изъятию наиболее «опасные» места в повести, предоставив
окончательное приведение текста в удобоприемлемый для цензуры вид
юристу О. Грузенбергу, который и проделал эту операцию с усердием,
может быть, даже и вышедшим за пределы необходимости. В результате
была исключена приблизительно девятая часть печатного текста повести,
причем в литературном отношении операция по изъятию «опасных» мест
была проведена настолько неуклюже, что кое-где нарушена была связность
изложения и утерян смысл некоторых мест.
Это старательно проведенное «самообезвреживание» повести было
болезненно воспринято Горьким, всегда сурово требовательным к себе как
художнику. Он писал К. П. Пятницкому в марте 1908 года: «ХХ-ый сбор­
ник производит тяжкое впечатление своими точками. „Мать“, разбитая
на куски, окончательно пропала.. .».2
Разумеется, в своем законном и естественном огорчении Горький
шел слишком далеко. Ведь убийственное для старого классового общества
действие «Матери» обусловлено было не столько резкими и ясными фор­
мулировками «опасных мыслей», сколько всем ее содержанием и тем рево­
люционно действенным пафосом, которым насыщено каждое ее слово.
В этом изуродованном виде повесть и дошла в годы реакции до рус­
ского читателя и несмотря на «обезвреживание» оказала на читателей и
в России, и за ее пределами именно то влияние, которого ожидал от этой
книги В. И. Ленин. В тяжелые годы реакции между двумя революциями
«духоподъемная» повесть была для русских рабочих наилучшим и люби­
мым источником побуждения к той «действенности» трудящихся, которая
привела к победе Великой Октябрьской социалистической революции.
1 С. Касторский. «Мать» М. Горького, стр. 18.
2 Там же, стр. 25.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

319

Свидание Ниловны с Павлом. Илл. художников
Кукрыниксы к роману «Мать». 1952 г.

Повесть «Мать» — книга патетическая, она — песнь человеку, хвала
«безумству храбрых». Песнь эта, возникшая в творчестве Горького еще
до 1905 года, теперь зазвучала по-новому. В революции 1905 года Горький
увидел в движении массы, миллионы трудящихся, борцов за свободу и
счастье человека. Уже не одинокий буревестник звал бурю, а пришла сама
буря. И пафосом бури пронизана повесть — героическая поэма Горького.
Победа неизбежна, будут еще поражения, но победа близка. Уже социа­
листическое сознание, научная теория партии большевиков-коммунистов,
а не стихийный порыв, не утопическая мечта организуют действия масс
пролетариата.
Вера в победу звучит во всей повести. Вот слова Софьи: «Мы победим
потому, что мы — с рабочим народом.. . Надо только разбудить его созна­
ние, которому не дают свободы расти» (VII, 364). Говорит мать о новых
людях: «.. . они не сложат рук, покуда весь народ не сольется в одну
душу, пока он в один голос не скажет — я владыка, я сам построю законы
для всех равные!» (VII, 441); «...морями крови не угасят правды...»
(VII, 516). И с гордой уверенностью произносит Николай Иванович зна­
менитые слова: «Россия будет самой яркой демократией земли!» (VII, 451).

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

320

Сюжет повести, вся логика
его
развития, процесс формиро­
Книгоиздательство „ЖИЗНЬ и 3HAHIE“.
вания
характеров
Ниловны,
Петербурга, Поварской пер.. Д-№2, кв 9 и 10. Тел. 227-42.
Павла и других героев — ре­
волюционеров из рабочих и
крестьян,
идейно-политическая
М. ГОРЬКВЙ.
функция этих образов вполне
соответствует тому марксистсколенинскому пониманию проб­
лемы партийности литературы,
которое нашло свое выраже­
ние в статье В. И. Ленина
1905 года «Партийная организа­
ция и партийная литература».
Художественная
практика
Горького была прямым ответом
томъ
на призыв великого вождя ми­
рового
пролетариата; ее партий­
Книга 1-ая.
ная заостренность послужила в
то же время основанием для об­
винений писателя в измене делу
«общечеловеческой» культуры,
в отказе от «истинной свободы»
творчества.
Буржуазные критики, кле­
ПЕТЕРЬУРГЪ.
19V.
ветнически
утверждали, что
после создания «Матери», «То­
варища»,
«Врагов»
Горький
«кончился», перестал быть ху­
Титульный лист первого русского издания
дожником. Критика социалисти ­
повести «Мать». 1917 г.
ческого произведения Горького
шла в двух направлениях. С од­
ной стороны, защитники «свободного» искусства без конца и на разные
лады упрекали автора «Матери» в чрезмерной публицистичности. С другой
стороны, буржуазные критики и критики из лагеря меньшевиков утвер­
ждали, что в своих картинах рабочего быта, в портретных зарисовках и
образах рабочих Горький — не художник-реалист, а художник-романтик,
мечтами о жизни, политической выдумкой заменяющий показ реальной дей­
ствительности. Все эти враждебные нападки на Горького свидетельствовали
лишь об огромной революционизирующей силе созданного им произведения.
Повесть «Мать» явилась художественным выражением того пафоса револю­
ции, которым был охвачен русский рабочий класс в 1905 году и который
достиг наивысшего победного напряжения в 1917 году.
Разумеется, повесть была не простым отображением жизни во всей ее
эмпирической точности и конкретности: Горький не только изображал дей­
ствительность, но и призывал к ее изменению. Своими образами, взятыми
из живой действительности, Горький соединял настоящее с будущим,
создавал новый метод — социалистический реализм.
Все персонажи «Матери» прошли перед нашими глазами как реальные
исторические деятели в годы великой пролетарской революции, в боях
с белогвардейцами, интервентами, в годы победоносного социалистического
строительства, в тягчайших и славных битвах с немецкими фашистами,
покушавшимися на свободу и независимость нашей родины. Тысячи,

М R Т Ь.
№

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

321

десятки и сотни тысяч Власовых, Находок, Весовщиковых, Рыбиных
жертвовали жизнью за дело своего класса, за дело родного народа. Горь­
ковские рабочие, крестьяне, интеллигенты «Матери» были предтечами,
прообразами миллионов реальных советских людей, борцов за коммунизм.
Вот что писал Горький о героях повести «Мать» в одном из писем
советских лет: «Именно вот такие парни (речь идет о Павле Власове, —
Ред.) создали партию большевиков. Многие из них уцелели в тюрьмах,
ссылке, в гражданской войне и теперь стали во главе партии, например,
К. Ворошилов и другие, такие же талантливые люди.
«Много было и Наташ, те из них, которые живы, тоже в партии. ..
«Рыбиных очень много перевешал министр Столыпин в 1907—08 годах,
из Рыбиных вышли партизаны гражданской войны.
«Все остальные люди, о которых Вы прочитали в книге „Мать“, тоже
частью—погибли до революции, частью выжили и работают в пар­
тии. . .»J

7
В годы первой русской революции, на опыте постановок «Мещан» и
«На дне» еще раз убедившись в громадной пропагандистской действен­
ности театра, Горький много времени и труда посвящает драматургической
деятельности. В течение 1904—1906 годов он написал четыре пьесы «Дач­
ники» (1904), трагикомедию «Дети солнца» (написана в 1905 году во
время тюремного заключения в Петропавловской крепости), «Варвары»
(закончена в августе 1905 года) и «Враги» (написана в Америке
в 1906 году).
Следует отметить, что по материалу, по жизненным впечатлениям,
легшим в основу содержания пьес этого времени, пьесы Горького 1904—
1906 годов в той или иной мере связаны с Нижним Новгородом. Так,
«Дачники», нет сомнения, навеяны Горькому воспоминаниями о его
«дачной» жизни на Моховых горах под Нижним, где в сосновом лесу
вдоль Волжского затона была создана целая дачная интеллигентская
колония.
В «Варварах» нашли отражение арзамасские впечатления Горького и
его встречи со строителями железной дороги от Нижнего на Арзамас. Во
«Врагах», как и в «Матери», бытовой материал дала жизнь Сормова
периода создания в нем революционной социал-демократической организа­
ции. Даже в «Детях солнца» нашли место если не нижегородские, то
поволжские воспоминания Горького (о холерных бунтах).
Три пьесы—«Дачники», «Варвары», «Дети солнца»—ставят и раз­
решают в основном одну и ту же тему, волновавшую Горького накануне и
в период революции 1905 года: о роли буржуазной интеллигенции в рево­
люции и ее судьбах. В «Детях солнца» эта тема осложнена постановкой
проблемы о взаимоотношении науки и искусства с жизнью.
Ключ к пониманию «трагедии» буржуазной интеллигенции в «Дачни­
ках» мы находим в пародии Власа на декадентские стихи Калерии:
Маленькие, нудные людишки
Ходят по земле моей отчизны,
Ходят и — уныло ищут места,
Где бы можно спрятаться от жизни.
Всё хотят дешевенького счастья,
Сытости, удобств и тишины. . .

1 «Звезда», .1946, № 5—6, стр. 162.
21

Ист. русск. лит., X

322

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Еще злее выражает те же мысли дачный сторож Пустобайка ьо время
ночного обхода дачного участка: «Сору-то сколько. .. черти! Вроде гуляю­
щих, эти дачники. .. появятся, насорят на земле — и нет их. . . А ты после
ихнего житья разбирай, подметай...».
В «Варварах» Редозубов, голова глухого городка арзамасского типа,
в наезжих инженерах видит разрушителей устойчивого мещанского быта;
«Эти фармазоны... они варвары, они — нарушители! Они все опрокиды­
вают, все валится от них. . .». И один из «варваров», инженер Черкун, и
сам склонен так понимать свое место в жизни: «Надо строить новые
дороги.. . железные дороги.. . Железо — сила, которая разрушит эту глу­
пую, деревянную жизнь. ..». Но тут же получает суровую отповедь от
студента Лукина, который, критически подходя к себе, говорит: «И сами
люди должны быть как железные, если они хотят перестроить жизнь. ..
Мы не- сделаем этого, мы не можем даже разрушить отжившее, помочь
разложиться мертвому — оно нам близко и дорого. . . Не мы, как видно,
создадим новое,—нет, не мы!».
В «Детях солнца» ученый Протасов убежден, что он и художник
Вагин делают «большое и важное дело». Он (Вагин, — Ред.) «обогащает
жизнь красотой, — я исследую ее тайны» (VI, 325). С ним соглашается
и Вагин:
Мы дружно служим в светлом храме
Свободы, правды, красоты —
Затем, чтоб гордыми орлами
Слепые выросли кроты...

Но Вагин, надо полагать, и не пойдет дальше творческих замыслов,
пьеса заканчивается тем, что он «задумчиво» перепевает скорбный мотив
сумасшедшей Лизы:
Один... среди пустыни...
В знойном море красного песка. ..

А ученому химику Протасову, который верит, что он «дитя солнца»,
что он призван освободить людей от «страха смерти», сообразительный
сын домовладельца-кулака Миша предлагает составить смету на оборудо­
вание химического завода и принять должность управляющего этим заво­
дом. «Общение» Протасова с народом на почве совместной работы для
науки завершается покушением слесаря Егора на его жизнь. Для Егора
ученый химик прежде всего «барин», с которым у него нет общего языка.
На вопрос, кто сломает старый мир классовой эксплуатации и
построит новую жизнь, Горький дает в трех пьесах один ответ: только не
буржуазная интеллигенция, для этого нужны другие люди, люди «желез­
ные», как говорит студент Лукин в «Варварах».
Людей этой иной породы Горький выводит в пьесе «Враги», создан­
ной им одновременно с повестью «Мать». Эти люди — рабочие, уже на­
чинающие понимать единство своих классовых интересов и необходимость
борьбы за их осуществление. В пьесе «Враги» изображен еще более ран­
ний период революционного рабочего движения, чем в «Матери». В пьесе
нашли отражение настроения и события конца XIX века, когда движение
носило еще полустихийный характер и когда только закладывались
основы будущей мощной революционной большевистской организации.
В пьесе с убедительностью показано, что уже выросла в России сила,
противопоставляющая себя всему укладу классового общества, всему строю
полицейского государства, государства помещиков, купцов и фабрикантов.
Эта сила — рабочий класс, вступивший в борьбу с «хозяевами жизни»,

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

323

капиталистами и их приспешниками — жандармами, полицейскими пред­
ставителями царского суда. Эта сила в процессе борьбы, начавшейся
с борьбы за малые цели («болотная копейка»), растет и зреет. Пусть
борьба еще носит стихийный характер, пусть ясным пониманием задач и
путей борьбы охвачена только часть рабочих, но рабочие, как и хозяева,
понимают, что они — враги друг другу, что не может быть мира между
ними. Вырастающий в ходе действия пьесы в сознательного революционера
Левшин понимает, что дело не в отдельных представителях капитализма.
Он замечает по поводу убийства директора: «Что сделаешь убийством?
Ничего не сделаешь! Одного пса убить — хозяину другого купить... вот
и вся сказка! ..». И другой рабочий, Ягодин, говорит о хозяевах: «Для
нас все одинаковы. И строгие и добрые...» (VI, 514, 496).
Ряды рабочих типа Левшина и Ягодина растут. Один из строителей
революционной рабочей организации, революционер-профессионал, кон­
торщик (в прошлом — слесарь) Синцов в ответ на слова жандармского
вахмистра Квача: «Мало вас все-таки!», не споря с ним, просто, но уве­
ренно говорит: «Будет много... подождите!» (VI, 536).
«Дачники», «Дети солнца», «Варвары» были поставлены в годы пер­
вой революции на сцене столичных и провинциальных театров и имели
большой успех.
Царская цензура прекрасно понимала революционный смысл горьков­
ских пьес об интеллигенции. Один из цензоров писал о «Детях солнца»:
«Основной мыслью пьесы является рознь, существующая между народом...
и богатыми классами, т. е. интеллигенцией, против которой в народе давно
уже растет ненависть... Свидетельствуя, что народная ненависть уже
вырвалась на улицу, и люди, дикие, озлобленные, „с наслаждением
истребляли друг друга“, автор предвещает, что „их злоба обрушится
когда-либо на слепую, опьяненную не делом, а только красивыми словами
и мыслями интеллигенцию за невнимание к тяжелой, нечеловеческой
жизни низшего класса, за то, что она сыта и хорошо одета“. Пророчество
о народном мщении сбывается в последнем действии, где изображены
беспорядки по случаю холеры.. .»J
С особенным вниманием цензура отнеслась к пьесе Горького «Враги»,
так как здесь писатель коснулся острейшей проблемы русской жизни
в годы первой революции, рабочего вопроса, вопроса о взаимоотношениях
класса собственников и класса пролетариев, а также и об отношениях рабо­
чего класса к царскому правительству.
Наряду с холодным и жестоким эксплуататором, капиталистом
Михаилом Скроботовым в пьесе показан капиталист либерального толка
Захар Бардин. В его лице Горький разоблачает попытки направить рабо­
чее движение по оппортунистическому пути «социальных реформ». Бардин
пытается выступить в роли примирителя, но при ближайшем столкновении
с рабочим движением обнажается классовая сущность Бардиных как вра­
гов пролетариата. Царская цензура отметила это. Вот какая характеристика
была дана пьесе в цензорском докладе 13 февраля 1907 года: «В этих
сценах ярко подчеркивается непримиримая вражда между рабочими и
работодателями, причем первые изображены стойкими борцами, созна­
тельно идущими к намеченной цели — уничтожению капитала, послед­
ние же изображены узкими эгоистами. Впрочем, по словам одного из
действующих лиц, совершенно безразлично, каковы качества хозяина, —
достаточно того, что он „хозяин“, чтобы для рабочих он являлся врагом.
1 Революционный путь Горького, стр. 92, 93.
21*

324

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Автор устами жены директора фабрики, Татьяны, предсказывает победу
рабочих.
«Сцены эти являются сплошной проповедью против имущих классов,
вследствие чего не могут быть дозволены к представлению».1 До революции
1917 года постановка «Врагов» официально была запрещена цензурой.
Буржуазная критика встретила пьесы Горького, в особенности пьесу
«Враги», резким неодобрением: Горький якобы «клевещет» на интеллиген­
цию, забывает ее «заслуги» перед русским народом, не указывает ей
нового пути. Так, например, Н. Негорев (А. Р. Кугель) в 1906 году,
в связи с постановкой на сцене «Варваров», спрашивает Горького: «Все
гнило, все фальшиво, все мещанисто, лживо. . . Ну, так покажите в худо­
жественной форме идеалы грядущего освобождения, формы освеженной,
омоложенной жизни! Где они? в чем живительное прикосновенье варвар­
ства? Как рассекается гордиев узел мещанских трагедий?».2
Разумеется, тот путь, «грядущего освобождения», который указан
Горьким в «Матери» и «Врагах», был неприемлем для буржуазной кадет­
ской и меныпевиствующей интеллигенции. И буржуазные публицисты и
критики предпочитали говорить о «конце» Горького как художника.
Резкую и справедливую отповедь буржуазным критикам дал
Г. В. Плеханов. В очерке «К психологии рабочего движения» он называет
пьесу «Враги» «замечательным художественным произведением».3 Плеха­
нов прекрасно понимает, что «хорошо изображенный босяк (Lumpenprole­
tarier) может заинтересовать буржуазного любителя искусства; хорошо
изображенный сознательный рабочий должен вызвать в нем целый ряд
самых неприятных представлений». Он убежден, что «у художника Горь­
кого. . . может многому научиться самый ученый социолог».4
Но в своей высокой оценке драмы Горького все свои похвалы Пле­
ханов расточает только художнику, иначе он говорит с Горькимпублицистом. «Художник — не публицист. Он не рассуждает,
а изображает», — разъясняет Плеханов Горькому.5 Плеханов не призывает
Горького к безидейности, но он возражает против той идейности, той
публицистической направленности Горького, которая нашла яркое выра­
жение в «Матери» и «Врагах».
В действительности же сила Горького в том и состоит, что в его
творчестве глубина и правдивость реалистического изображения жизни
гармонически сочеталась со страстной революционной публицистичностью.

8
Горький верил в победу правды жизни, и эта вера, основанная на
познании законов исторического развития, на убеждении в неизбежности
победы рабочего класса сообщала его произведениям тот высокий патети­
ческий тон, который составлял одну из художественных особенностей
социалистического реализма.
В очерке «К психологии рабочего движения» Г. В. Плеханов так ска­
зал о языке произведений Горького:
«А каким языком говорят все эти пролетарии Горького! Тут все
хорошо, потому что тут нет ничего придуманного, а все „настоящее“. ..
1
2
3
4
5

Революционный путь Горького, стр. 110.
«Театр и искусство», 1906, № 15, стр. 235.
Г. В. Плеханов, Сочинения, т. XXIV. М.—Л., 1927, стр. 276.
Там же, стр. 276.
Там же, стр. 257.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

325

Максим Горький, художник-про­
летарий. .. прекрасно владеет ве­
ликим, богатым и могучим рус­
ским языком».1
По существу, в «Матери»,
«Врагах», в очерках «В Аме­
м. Г0РБК1Й.
рике» и других произведениях
Г орького периода революции
1905 года ощущается новая
реалистическая система с чет­
кой идеологической направлен­
ностью, с новыми
требова­
ниями к стилю и языку. С од­
ной стороны, она ориентировала
на борьбу с эстетическими «нор­
мами» в языке, стиле бур­
жуазного декаданса, с другой, —
на предельную ясность, про­
стоту, точность, максимальную
идейную содержательность и
художественную
выразитель­
ность языковой ткани произве­
дения.
«Со времени смерти Пуш­
кина, — говорит И. В. Сталин
в своей работе «Марксизм и boпросы языкознания», — прошло
свыше ста лет». И на вопрос:
Корректура пьесы «Враги» с запрещением
«Что изменилось за это время
цензуры. 13 февраля 1907 г.
в русском языке?» — отвечает:
«Серьёзно пополнился за это время словарный состав русского языка;
выпало из словарного состава большое количество устаревших слов; изме­
нилось смысловое значение значительного количества слов; улучшился
грамматический строй языка. Что касается структуры пушкинского языка
с его грамматическим строем и основным словарным фондом, то она
сохранилась во всём существенном, как основа современного русского
языка».2
Горький в своем отношении к языку народа как средству общения и
к языку литературы как искусства слова традиционен постольку, по­
скольку он всю жизнь был последовательным хранителем и продолжателем
дела Пушкина и лучших представителей русской классической литературы.
Эпоха 60-х годов, нашедшая свое выражение в идеях революционных демо­
кратов, отразилась и в языке литературы. В литературу пришли люди
новых социальных кругов — разночинцы, крестьяне, создались новые лите­
ратурные центры за пределами Петербурга и Москвы, в словарный состав
русского языка вошло большое количество новых слов, дворянский налет
на языке литературы тускнел и стирался, многие слова отмирали. В то же
время возникла потребность отбора из потока новых слов, часто местных,
диалектных, профессиональных, тех слов, которые наиболее соответствуют

ВРАГИ.

1 Там же, стр. 276.
2 И. Сталин. Марксизм
стр. 9—10.

и

вопросы

языкознания.

Госполитиздат,

1950,

326

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

общему духу и строю русского языка. Отбор этот, в духе пушкинских
традиций, проводился революционными демократами-критиками — Добро­
любовым, Чернышевским и художниками слова — Некрасовым, Щедриным,
Помяловским, Глебом Успенским, А. Островским.
Их работу продолжил Горький, в ранние свои годы получивший
«университетское образование» в школе русского просветительства
60-х годов, в школе революционных демократов.
Но родоначальнику литературы социалистического реализма суждено
было выступить в иных исторических условиях сравнительно и с револю­
ционными демократами, поскольку его литературная деятельность проте­
кает уже в третий, пролетарский период русского освободительного дви­
жения.
В повести «Мать», в драме «Враги» и в других произведениях данного
периода нашли яркое выражение особенности языка Горького. Принципом
реализма, принципом правды жизни руководствовался Горький в работе
над своими произведениями. В языке повести «Мать» Горький стремится
к достижению наибольшей простоты, ясности, конкретности каждой худо­
жественной детали, чтобы сделать наиболее воспринимаемой, доходчивой
«теоретическую правду века», правду революционного пролетариата, правду
большевистских, ленинских идей. Но при всей строгости и даже скупости
в отборе и использовании образных богатств русского языка язык «Ма­
тери» эмоционален, что обусловлено величием пронизывающей весь строй
произведения идеи социализма, убеждения в неизбежности победы рево­
люционного пролетариата, правда которого ясна и проста.
Горький не пользуется для показа своеобразия характеров словами
областными, диалектными, профессиональными. Лишь в речь Находки он
вносит украинские слова «ненько», «хата», притом не столько затем, чтобы
подчеркнуть национальность «хохла», сколько затем, чтобы использова­
нием сугубо нежных, уменьшительно-ласкательных слов противопоставить
тип такого рабочего, редкого в ту суровую эпоху, всем остальным рабочим,
изображенным в повести сдержанными в выражении своих чувств, даже
внешне суровыми в личных отношениях друг к другу. С таким стилем
речи Находка проходит по всем страницам повести, хотя Горький при
последующих изданиях и пытался несколько огрубить, опростить речь
«хохла». И даже на суде он все тот же. Вот на вопрос о «виновности»
отвечает Павел: «Здесь нет преступников, нет судей, —... здесь только
пленные и победители...» (VII, 476). «Не хочу!—ясно сказал Федя
(Мазин, — Ред.), —... Я отказался от защиты, я ничего не буду говорить,
суд ваш считаю незаконным! Кто вы? Народ ли дал вам право судить
нас? Нет, он не давал! Я вас не знаю!» (VII, 476). А вот ответ Находки:
«Да в чем же я могу признать себя виновным? — певуче и неторопливо,
как всегда, заговорил хохол, пожав плечами. — Я не убил, не украл,
я просто не согласен с таким порядком жизни, в котором люди прину­
ждены грабить и убивать друг друга...» (VII, 476).
Вся повесть — гимн растущему сознанию рабочих. Автор рассказы­
вает нам, как постепенно в процессе борьбы они становятся сознатель­
ными революционерами, членами партии, суровыми борцами. Их речи зву­
чат по-иному, в них появляются новые сочетания слов. И уже более общ­
ности, единства, чем индивидуального различия. Своеобразие, конечно,
остается и в речи Ниловны, и в речи Рыбина, и всех других революцион­
ных рабочих, партийцев, но основное в другом — в единстве агитационно­
пропагандистского стиля речи, в единстве пафоса, обусловленного разви­
тием сознания в ходе классовой борьбы.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

327

Рост Ниловны показан не только в ее действиях, но и в изменении
стиля речи. Мать начинает понимать сына и уже не решается отговаривать
его от новой, непонятной ей жизни. Она говорит ему: «Бог с тобой! Живи
как хочешь, не буду я тебе мешать. Только об одном прошу — не говори
с людьми без страха!» (VII, 206). Ниловна уже не видит ничего «опас­
ного, запрещенного» в том, что делает Наташа, но боится тюрьмы для
сына. И мечтает: «А может быть, — бог даст, как нибудь обойдется?». Но
сын разуверяет ее: «Я тебя обманывать не могу. Не обойдется!». И у ма­
тери нет других слов, как «Иисусе Христе, помилуй нас!», «Господи —
помилуй!..» (VII, 217).
Но после суда, когда ее арестовывают на вокзале с прокламациями, она
выхватывая из чемодана пачки бумаги и разбрасывая их налево и направо
в чьи-то быстрые, жадные руки, говорит: «За что судили сына моего и
всех, кто с ним, — вы знаете? . . Бедность, голод и болезни — вот что дает
людям их работа. Все против нас...» (VII, 514). Это уже ораторская
речь, речь партийного агитатора эпохи революции 1905 года.
Четко индивидуализирована колючая
мужицко-бунтарская речь
Рыбина его первых выступлений, а вот как он, избитый, скованный, гово­
рит с крестьянами: «Крестьяне.. . Разве вы не видите жизни своей, не
понимаете, как вас грабят, как обманывают, кровь вашу пьют?»
(VII, 425). К этому стилю агитационной речи приходят все герои по­
вести— рабочие, крестьяне, осознавшие единство своих мыслей и чувств
со своим классом, ставшие членами партии. В языке и стиле речи всех
интеллигентов повести нет подобных изменений, ибо они пришли к рабо­
чим уже как члены партии. В резкой «профессиональной» индивидуа­
лизации речи, но без ее развития даны все враждебные революции пер­
сонажи повести — полицейские, жандармы, судьи, члены администрации
завода.
Авторская речь, уже в силу своего повествовательного характера и
назначения, обособлена от языка всех положительных персонажей повести,
но не противопоставлена их речи, поскольку и у автора и у положитель­
ных героев повести одно и то же «сознание» только на различном уровне
его развития.
Особенную наглядность и выразительность прием речевой характери­
стики героя получает у Горького в драматических произведениях. И это
вполне закономерно. В показе индивидуальности и своеобразия отдельных
персонажей автор драмы лишен многих возможностей раскрытия характера
героя, которые имеются у создателя повествовательного произведения.
В драме авторская речь дается только в ремарках. Этим правом Горький
пользуется довольно широко в драме «Враги», предназначая ремарки для
актеров. Но эти указания актерам в их словесной форме не доходят до
зрителя. Другое дело при чтении пьесы. Например ремарки во «Врагах»
до читателя доходят во всей своей изобразительной содержательности:
«говорит, нелепо жестикулируя», «прижимая руку к сердцу» (Пологий),
«ворчливо», «усмехаясь» (Конь), «сел, качается на стуле», «мягко» (Яков),
«разводит руками» (Михаил) и т. д. Но на сцене звучит только речь пер­
сонажей пьесы. Тщательная, мастерская индивидуализация языка каждого
персонажа пьесы Горького дает актеру неизмеримо большие возможности
проявить свой талант, чем самые подробные авторские ремарки. Приведем
несколько примеров. Вот Конь, отставной солдат, на послугах у глупого
самодура-генерала: «Закона — нет. Есть — команда. Налево кругом марш!
И — ступай! Скажут — стой! Значит — стой». И он же: «Стар я для
цирка... ну, а терпеть надо, когда есть нужно...» (VI, 469, 481).

328

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Синцов, революционер, подпольный работник, по служебному поло­
жению — конторщик, говорит с Михаилом Скроботовым, директором
фабрики.
«Синцов. Михаил Васильевич! В контору пришли депутаты рабочих
требуют хозяина.
«Михаил. Требуют? Пошлите вы их ко всем чертям! .. Да вот, все
этот пролетариат!.. Он там — требует!.. Раньше он у меня смиренно
просил. . .
«Синцов. Что же сказать депутатам?
«Михаил. Пусть подождут... Идите!» (VI, 472).
Одна эта краткая беседа с разным социальным звучанием для собе­
седников таких слов, как требуют, депутаты, смиренно ясно говорит и зри­
телю, и читателю, что здесь друг против друга стоят враги. И тот же
Синцов говорит Татьяне: «Добрый день! Как чувствуете себя? Не
устали, нет?» (VI, 477).
Насколько речевая характеристика персонажей у Горького является
органически подчиненной общей идейной направленности произведения,
показывает работа автора над последней заключительной сценой пьесы.
В первоначальной редакции последние слова Левшина являлись ответом
на реплику Нади:
«Надя. Послушайте... разве это вы убили? Это — они всех уби­
вают. .. это они убивают всю жизнь своей жадностью, своей трусостью! ..
(Ко всем) Это — вы, вы преступники!
«Левшин (горячо). Верно, барышня! Не тот убил, кто ударил, а тот,
кто злобу родил!.. Верно, милая!» (VI, 557).
Эти слова только завершали характеристику Левшина как носителя
идей расплывчатой гуманности.
В окончательной редакции последние слова Левшина (и в то же
время последние слова в пьесе) являются ответом на выкрик Николая:
«Вышвырните его!». Левшин смело и гордо заявляет: «Нас — не вышвыр­
нешь, нет! Будет, швыряли! Пожили мы в темноте беззаконья, довольно!
Теперь сами загорелись — не погасишь! Не погасите нас никаким страхом,
не погасите» (VI, 540).
Этот ответ не только иначе завершает изображение роста сознания
старого рабочего, понявшего, кто его враг, но и ярче раскрывает, весь
социальный смысл пьесы как произведения, утверждающего идею неиз­
бежной победы грядущей пролетарской революции. Зритель уходит
из театра с ясным сознанием, что в пьесе показан пролог к величайшей
в истории человечества борьбе двух непримиримых врагов — трудящихся
и эксплуататоров — и что победит в этой борьбе рабочий класс.

ГЛАВА IV

Горький в годы реакции
1
ехав за границу 7/20 марта 1906 года, Горький остается там на
положении политического эмигранта до конца 1911 года.
Этот период жизни Горького обычно называют каприйским,
ибо с конца 1906 года Горький жил вИталии на острове Капри.
Начало пребывания Горького на Капри совпало с поражением первой
русской революции, а конец — с началом нового подъема рабочего движе­
ния в России, середина же каприйского периода — годы 1908—1910 —
была временем политической реакции в России: «...три года черной
Думы, разгула насилия и бесправия, натиска капиталистов на рабочих,
отнятия тех завоеваний, которые рабочими были сделаны».1
«Поражение революции 1905 года породило распад и разложение
в среде попутчиков революции».2 Упадочничеством и неверием была зара­
жена и часть интеллигентов (Богданов, Базаров и др.), примыкавших
в 1905 году к большевикам. Оплевывание революции, «разнос» марксизма
стали модой. Горький впоследствии отзывался об этих годах как о самом
позорном и самом бездарном периоде в истории русской интеллигенции.
Но, несмотря на тягчайшие условия для революционной работы, основ­
ное ядро большевиков во главе с В. И. Лениным отстояло партию и ее
революционные принципы от натиска реакции. В условиях реакции «боль­
шевики неустанно собирали силы для нового подъема революционного
движения».3 И самое деятельное и плодотворное участие в собирании сил
для социалистической революции принимал Горький, руководимый и
направляемый большевистской партией и Лениным.
Ученик и последователь Ленина, Горький в каприйские годы нахо­
дился в тесном общении со своим учителем. В. И. Ленин своей принци­
пиальной критикой ошибок Горького, своими советами, указаниями направ­
лял его по верному пути, помогал его художественному развитию на новом
этапе смелых творческих исканий. К каприйскому периоду в основном
относится переписка Ленина с Горьким, представляющая собой классиче­
ский пример большевистского, партийного воспитания пролетарского писа­
теля вождем пролетариата. В эти годы Горький неоднократно встречался
с Лениным, и каждая встреча оставляла в сознании Горького неизглади­
мый след.
Мы знаем из очерка Горького «В. И. Ленин», какое решающее зна­
чение для него имела встреча с Лениным в 1907 году на V Лондонском
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 325
2 История ВКП(б). Краткий курс, стр. 96.
3 Там же, стр. 138.

330

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

съезде партии. С новой энергией принимается Горький за работу для дела
революции.
Но в своей деятельности в эти годы Горький допускал и серьезные
ошибки. Ошибкой было сближение его с отзовистами — с Богдановым и его
группой (Базаров, Луначарский, Покровский и др.). Отзовисты решили
превратить свою группу в антиленинскую фракцию, использовав для этого
так называемую Каприйскую школу, которую Горький хотел сделать
своего рода рабочим университетом для русских рабочих.
Богданов и его группа начали «ревизию» теоретических основ мар­
ксизма-ленинизма и в своей «философии» дошли до проповеди новой рели­
гии, до богостроительства.
Горький на первых порах сближения с отзовистами-богостроите ­
лями не разобрался в антибольшевистской, в антиленинской линии
Богданова и его группы. Он ошибочно считал возможным примирить
группу Богданова с Лениным. Ленин решительно осудил и отверг эту
попытку Горького. В письме от 24 марта 1908 года Ленин писал Горь­
кому:
«Какое же тут „примирение“ может быть, милый А. М.? Помилуйте,
об этом смешно и заикаться. Бой абсолютно неизбежен».1
Как в этом, так и в других своих письмах, Ленин обстоятельно разъ­
ясняет Горькому ошибочность пути, на который вступил писатель. В этой
принципиальной критике неправильных взглядов Горького и указании пра­
вильного пути заключался один из наиболее действенных и благотворных
ленинских методов партийного воспитания писателя.
Ленину было ясно, как тяжело переживал Горький борьбу и раскол
в партии. 16 ноября 1909 года Ленин пишет Горькому ободряющее письмо,
в котором поясняет ему, что все эти расколы и споры и драки кружков
говорят не о внутренней слабости рабочего движения, чего так опасался
Горький, а о том, что слишком разнородны те элементы, из которых при­
ходится рабочему классу выковывать себе свою партию, и что рабочий
класс «выкует превосходную революционную социал-демократию в Рос­
сии».2
Ленин помог Горькому понять всю враждебность большевизму взгля­
дов Богданова и его группы, равно как и всю вредоносность их философии
для дела революции.
Горький не разобрался вначале в реакционной идеалистической
основе философии Богданова, не сразу понял, что в основе ревизионист­
ской философской «теории» Богданова лежит отрицание объективности мира
и объективности познания, в результате чего Богданов, Луначарский и
другие отзовисты пришли к оправданию религии как одного из средств
и форм «коллективного опыта», социальной «связи» людей. «Идеализм
философский есть... дорога к поповщине», — писал Ленин.3
Влияние идеалистической философии Богданова сказалось в повести
Горького «Исповедь», проникнутой идеями богостроительства.
Горький написал «Исповедь» в 1908 году. Он намеревался этой
повестью укрепить дух бодрости, мужества в народе и тем самым противо­
борствовать наступлению реакции. В частности, Горький хотел показать,
что официальная религия — одно из мощных идеологических средств
в руках самодержавия и капитализма в деле порабощения народа.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 338.
2 Там же, стр. 354.
3 В. И. Ленин. Философские тетради, 1947, стр. 330.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

331

Горький гневно разоблачает церковь. Духовенство и монахи — это
«мирские захребетники», шпионы, полицейские в рясах. Эксплуататоры
находятся в тесном союзе с церковью; богач-заводчик, купец, трактирщик
рассматривают церковь как крепкую узду для народа: «Зверь он (народ,—
Ред.), церковь укрощать его должна» (VIII, 304). Но, отрицая церковь,
Горький не выступил в повести последовательно против религии вообще.
Не смог также Горький показать духовную творческую силу народа.
В основе повести лежит ложная идея. Народ в повести изображен бого­
искателем, богостроителем. Горький специально останавливается на при­
чинах давно интересовавшего его явления — российского «пилигримажа»,
т. е. хождения по монастырям. Горький делит всю армию паломников на
две антагонистические группы: на «пыль едкую—паразитов», которые
«ночами. . . ползают перед богом своим, а днем безжалостно ходят по гру­
дям людей» (VIII, 302), и на трудовой народ, гонимый религиозным неду­
гом, от страшной, тяжелой жизни ищущий спасения в боге. Эти послед­
ние — в большинстве своем крестьянский люд. Изображению их и уделено
главное внимание в повести. В отличие от повести «Мать» Горький не
показывает в народе активных сил и устремлений, приобщения к револю­
ции. Тем самым он дает неполное и потому неверное изображение кре­
стьянства. Глубоко неправильной и порочной была попытка Горького
найти выход из тяжкого положения народа в его слиянии воедино на
почве богостроительства.
Такая постановка вопроса ничего общего не имела с революционной
точкой зрения.
Горький так пояснял задачу, которую он поставил перед собой при
создании «Исповеди»: «Я, — писал Горький, — атеист. В „Исповеди“ мне
нужно было показать, какими путями человек может придти от индиви­
дуализма к коллективистическому пониманию мира. . . Герой „Исповеди“
понимает под „богостроительством“ устроение народного бытия в духе
коллективистическом, в духе единения всех по пути к единой цели—осво­
бождению человека от рабства внутреннего и внешнего».1 Но целей своих
Горький не достиг — вопрос этот им решен неверно, поскольку он постав­
лен не только в отвлеченном этическом плане, но и в идеалистическом, что
дало повод меныпевиствующему критику В. Кранихфельду и другим сбли­
жать идейное содержание повести и характеры героев с учением Льва
Толстого, с «каратаевщиной».
Ложная идея помешала Горькому нарисовать правдивые образы рабо­
чих. Рабочие, изображенные в повести, занимаются революционной про­
пагандой среди окрестного населения, но революционную правду они
«сочетают» с пропагандой богостроительских идей.
Заводский учитель, из рабочих, Михайло знакомит Матвея с учением
«социализма», которое не имеет ничего общего с марксизмом. Михайло
исповедует и проповедует «социализм» как откровение, как абсолютную
истину вне всякой социально-политической обстановки. Такая интерпрета­
ция идей социализма нисколько не расходится с религиозными исканиями
Матвея. Наиболее сознательный пролетарий Петр Васильев, который даже
осуждает своего молодого брата Михайла за его богостроительство,
является другом странника Ионы, главного носителя богостроительского
учения, и считает деятельность его весьма полезной. В рассуждениях Ионы
о народе-богостроителе много взято от философии Богданова—Луначар­
ского.
1 Б. Бялик. О Горьком. Статьи. «Советский писатель», М., 1947, стр. 45.

332

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

В своей знаменитой работе «Материализм и эмпириокритицизм»
В. И. Ленин дал резкую, принципиальную критику философии Богданова
как разновидности субъективного идеализма.
С этой философией, маскирующейся под марксизм, В. И. Ленин свя­
зывал и ошибки Горького в области художественного творчества.
В. И. Ленин сурово осудил «Исповедь» Горького. Он писал Горькому
о том, как опасна «тонкая, духовная, приодетая в самые нарядные „идей­
ные“ костюмы идея боженьки».1
«Неверно, — писал Ленин Горькому, — что бог есть комплекс идей,
будящих и организующих социальные чувства. Это — богдановский
идеализм, затушевывающий материальное происхождение идей».2
В. И. Ленин учитывал, что пропаганда богостроительства таким зна­
менитым революционным писателем, как Горький, могла принести революци­
онному делу большой вред. Враги, действительно, не преминули воспользо­
ваться ошибками Горького, представить их как положительное явление
в творчестве писателя. В частности, одобрили «Исповедь» символисты. Вот
почему так сурово критиковал Ленин Горького за богостроительство.
В своих письмах В. И. Ленин настойчиво разъясняет Горькому поли­
тику и тактику большевистской партии, соглашаясь с Горьким в одних
случаях (насчет необходимости борьбы с упадочничеством, национализмом
и др.), решительно возражая в других, указывая Горькому на неправиль­
ность его суждений по тем или иным вопросам, на ошибочность его неко­
торых поступков.
Для Ленина Горький всегда был и оставался пролетарским худож­
ником.
«Напрасно стараются буржуазные газеты. Товарищ Горький слишком
крепко связал себя своими великими художественными произведениями
с рабочим движением России и всего мира, чтобы ответить им иначе, как
презрением», — писал Ленин.3 Он решительно отделял Горького от «интел­
лигентских маловеров», которые приходили «к отчаянию в рабочем дви­
жении и в социал-демократии».4 Ленин был уверен, что с Горьким ничего
подобного не произойдет. Он писал Горькому: «Своим талантом худож­
ника Вы принесли рабочему движению России — да и не одной России —
такую громадную пользу, Вы принесете еще столько пользы, что ни в ка­
ком случае непозволительно для Вас давать себя во власть тяжелым на­
строениям, вызванным эпизодами заграничной борьбы».5
В. И- Ленин очень ценил писательский авторитет Горького, дорожил
его участием в партийной прессе, крайне бережно относился к художе­
ственному таланту пролетарского писателя.
Весьма знаменательно, что после окончания работы Пражской конфе­
ренции, которая, по определению И. В. Сталина, «положила межу между
большевиками и меньшевиками и объединила большевистские организации
по всей стране в единую большевистскую партию»,6 В. И. Ленин писал
Горькому следующее:
«Дорогой А. М.!
«В скором времени пришлем Вам решения конференции. Наконец
удалось — вопреки ликвидаторской сволочи — возродить партию и ее
1
*
3
4
5
6

В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 90.
Там же, стр. 93.
Там же, т. 16, стр. 89.
Там же, т. 34, стр. 353—354.
Там же, стр. 354.
И. В. Сталин, Сочинения, т. 10, стр. 360.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

333

Центральный Комитет. Надеюсь,
Вы порадуетесь этому вместе
с нами».1
Последовательно и принципиально критикуя ошибки Горького, Ленин
и партия боролись за Горького, своего пролетарского художника, всемерно
старались помочь Горькому освободиться от временных заблуждений,
чтобы тем самым сделать более действенным его участие в общепролетар­
ском деле. Признавая свои ошибки каприйского периода, как и ошибки
1917—1918 годов, и справедливость критики Ленина, Горький очень высоко
ценил большевистское руководство со стороны своего учителя и друга.
В своей общественно-литературной деятельности он руководствовался
решениями большевистской партии, критикой, советами Ленина и Сталина,
неуклонно следуя их наставлениям.
Под влиянием Ленина Горький порывает с Богдановым. В письме
к H. Е. Вилонову от 27 марта 1910 года Ленин сообщал: «Слышали, что
он (Горький, — Ред.) разочаровался в Богданове и понял фальшь его
поведения».2 Горький осудил свою «Исповедь» (см. письмо В. И. Ленина
к Горькому от середины ноября 1913 года).
Из переписки Ленина с Горьким видно, как в каприйские годы вели­
кий писатель постоянно делится с Лениным своими намерениями, пла­
нами, замыслами (например насчет борьбы с национализмом, с философией
Л. Толстого и т. п.), как отношением В. И. Ленина к этим замыслам
Горький проверял правильность своей линии.
Это были годы напряженной литературной и общественно-политиче­
ской деятельности Горького, целиком и со всей страстью направленной на
защиту идейных завоеваний революции, на борьбу с темными силами
реакции. Находясь вдали от родины, Горький тем не менее был в курсе всех
политических и литературных событий русской жизни. Помимо столичных
газет, журналов и альманахов, он получал также и провинциальную перио­
дику. Эта газетно-журнальная литературная информация дополнялась
обильной, разнообразной корреспонденцией из России. Горькому писали,
отвечая на его запросы, рабочие, крестьяне, солдаты, писатели-самоучки,
учителя, врачи, художники, литераторы, ученые. Письма горьковских кор­
респондентов довольно часто были развернутыми очерками, статьями по
интересующим Горького вопросам.
Живая связь Горького с родиной осуществлялась через многочислен­
ных «паломников» на Капри. К Горькому приезжали из России рабочие,
интеллигенты, писатели, артисты, матросы, офицеры, купцы и пр. Многие
из них, особенно литераторы (М. Коцюбинский, Бунин, Вересаев и др.),
подолгу гостили на Капри. Маленький живописный остров стал в те годы
средоточием передовой литературной мысли. Горький имел все основания
заявлять, что он, живя на Капри, великолепно знал жизнь своей страны
и знал ее лучше многих живущих на родине, что он «чувствует себя, при­
мерно, как бы в уездном русском городке».

2
После «третьеиюньского переворота» Горький немедленно решает орга­
низовать систематическую борьбу со столыпинской реакцией и обращается
к В. И. Ленину за советами и указаниями. Ленин одобряет план Горь­
кого. В ответном письме Горькому (7 февраля 1908 года) он писал:
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 1.
2 Там же, т. 34, стр. 363.

331

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

«Я тысячу раз согласен с Вами насчет необходимости системати­
ческой борьбы с политическим упадочничеством, ренегатством, нытьем
и проч.».1
На основе ленинских указаний Горький развертывает борьбу с лите­
ратурным распадом, с ренегатством интеллигенции. Он стремится объеди­
нить все здоровые силы в литературе через «Знание». Именно «Знание»,
с точки зрения Горького, должно было «выступить против всей этой шайки
дряни — вроде Ивановых-Разумников, Мережковских, Струве, Сологубов,
Кузьминых и т. д.». Горький замышлял реорганизацию сборников — пред­
лагал Пятницкому ввести в них литературно-критические и философ­
ские статьи, дабы «дать отпор гг. идеалистам, мистикам и всякой всячине,
ютящейся в „Русской мысли“, „Живой жизни“, „Факелах“ и других щелях
литературных».2 Не найдя поддержки у своего компаньона по издатель­
ству, Горький тем не менее пытался использовать «Знание» для борьбы
с реакцией. Несмотря на то, что «Знанию» изменили многие писатели
(Л. Андреев, Чириков, Юшкевич, Айзман и др.), что свирепствовал цен­
зурный террор, сборники товарищества «Знание» попрежнему выходили
большим тиражом, так как попрежнему содержали в себе самые передовые
реалистические произведения.
Статьи «Разрушение личности» и «О цинизме» близки публицистике
1905 года («Заметки о мещанстве»). В означенных статьях 1908 года,
в отдельных формулировках, есть отголоски богдановской философии, но
основа их правильная и отвечала целям и задачам борьбы пролетариата.
Статьи Горького были проникнуты пафосом пролетарского гуманизма,
идеей утверждения живых сил революции; они выражали веру в трудовой
народ, в его неизбежную победу.
«Народ — не только сила, создающая все материальные ценности,
он — единственный и неиссякаемый источник ценностей духовных», — так
начиналась статья «Разрушение личности» (XXIV, 26).
Вместе с тем в статьях Горького обличалось современное общество —
«тюрьма человеческого духа». Статьи были направлены против той зна­
чительной части буржуазной интеллигенции, которая в годы реакции
перешла на контрреволюционную платформу «Вех» — этой, по выражению
Ленина, энциклопедии либерального ренегатства.3
В. И. Ленин призывал к самой решительной борьбе с влиянием этой
буржуазной интеллигенции. «Тут, и только тут, — писал Ленин в июне
1907 года, — есть налицо заражение широких масс, способное принести
действительный вред, требующее напряжения всех сил социализма для
борьбы с этой отравой».4
В статьях «Разрушение личности» и «О цинизме» Горький разобла­
чал предательскую роль, мещанскую природу, полный моральный распад
и так называемую «свободу» духа этой, мнившей себя «внеклассовой»
группы буржуазной интеллигенции. В «Разрушении личности» Горький
стремился вскрыть процесс неизбежного обезличивания, распада личности
в буржуазном обществе, построенном на животном эгоизме, на разобщаю­
щем индивидуалистическом начале. Буржуазная личность, отравленная
ядом «нигилистического индивидуализма», превращается «в хулигана —
существо бессвязное в самом себе, с раздробленным мозгом, изорванными
нервами» (XXIV, 78).
1
2
3
4

В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 330.
Горьковские чтения, кн. I, 1940, стр. 198.
В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 107.
Там же, т. 13, стр. 37.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

335

«Благодаря мещанству, мы пришли от Прометея до хулигана»,—так
подытоживал Горький свои критические суждения о ренегатстве интелли­
генции (XXIV, 78).
Антигуманистическому закону жизни Горький противопоставлял кол­
лективистическое трудовое начало, народ как созидающую силу.
Только связью с народом сильна личность, отрыв от него грозит ей
разрушением.
Эта мысль развивается Горьким и в высказываниях о русской лите­
ратуре.
В статье «Разрушение личности» Горький дал философское обобще­
ние русской литературы XIX и начала XX века. Литература рассматри­
вается писателем как арена идейной, социальной борьбы. Она должна
выражать духовные силы народа, его лучшие качества, должна быть голо­
сом народа. Задачи ее — поднимать дух народа, вести народ за собой.
Именно с этой точки зрения всегда, и особенно в эти годы, оценивал
Горький русскую классическую литературу и опирался на нее как на мощ­
ное средство борьбы с реакционными силами.
В основе лекций Горького по русской литературе, читанных им в Каприйской школе, лежит принципиально та же самая мысль: все в истории
общественной мысли имеет свою ценность в соответствии с тем, на­
сколько оно выражает интересы народа, его стремления к полному осво­
бождению.
В статье «Разрушение личности» Горький, обличая писателей-ренега ­
тов, декадентов и модернистов, противопоставлял им писателя XIX века
и прежде всего писателя-демократа. «Это был честный боец, — писал
Горький, — великомученик правды ради», он «стоял освещенный ярким
светом беззаветной и страстной любви к великому делу жизни, литера­
туре, к усталому в труде народу, грустной своей земле» (XXIV, 66).
Горький был всегда непримирим, а в те годы особенно, по отношению
к реакционным идеям философии Достоевского и Толстого, которые вся­
чески использовались декадентами, философами-мистиками, публицистамивеховцами.
В своих лекциях Горький резко критиковал философию «Авторской
исповеди» и «Выбранных мест» Гоголя, но он сузил диапазон критики
писателя. В его творчестве Горький выделял только два произведения —
«Ревизор» и «Мертвые души», «...они — наши, — говорил Горький в лек­
циях,— ибо они здоровы, правдивы, революционны».1
Горький выделял в русской литературе XIX века все передовое, гума­
нистическое, служившее целям и задачам освободительного движения.
Литературе упадка, которая, как заметил Горький, «с таким шумом ныне
поднимается на первые позиции»,2 он противопоставил прежде всего Пуш­
кина — родоначальника великой русской литературы», «строгого судью,
беспристрастного свидетеля русской пошлости, невежества и рабства, жесто­
кости и холопства пред силою власти» (103, 102). Горький требовал отде­
лить в творчестве Пушкина и отбросить в сторону все, что было в нем
случайного, что объяснялось «условиями времени и личными, унаследован­
ными качествами, — все дворянское, все временное» (103).
Лекции Горького по истории русской литературы необходимо рассма­
тривать как одно из важных и действенных средств его идейно-политиче­
ской борьбы с реакцией.
1 М. Горький. История русской литературы. Гослитиздат, М., 1939, стр. 136.
Далее цитируется это издание (в скобках указаны номера страниц).
2 «Звезда», 1947, № 6, стр. 167.

336

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

В своих лекциях, в своих статьях, письмах тех лет Горький страстно
пропагандировал демократические идеи русской литературы XIX века.
Особое значение в годы реакции в глазах Горького имели великие револю­
ционные демократы: Белинский, Добролюбов, Чернышевский, СалтыковЩедрин. Говоря в своих лекциях о литературе 40—50-х годов, Горький
отметил:
«В переходные эпохи всегда особенно ярки два типа людей — одни
полностью воплощают в себе все отмирающее, все отжитое — мы видим
таких в лице Измайлова внизу, а наверху в лице славянофилов; другой
тип живет исключительно стремлением к будущему, совершенно чужд ста­
рине и враждебен ей — это для нас Белинский, Добролюбов, Чернышев­
ский» (153).
По определению Горького, «гордые сознанием своей силы Добролю­
бовы и Чернышевские, сознательно обрекавшие себя на смерть и на ка­
торгу, ради торжества своих идей, люди, обладавшие изумительной
трудоспособностью и жарким стремлением к знанию», отличались «не­
уклонной прямотой мысли» и стойкостью чувств (154).
Дворянским писателям Горький противопоставлял великого украин­
ского поэта Т. Г. Шевченко. Шевченко «первый и воистину народный поэт,
не искажавший субъективными добавлениями народных дум и чувств»
(189).
Горький выделил Герцена как писателя и общественного деятеля,
который в революционном духе решал насущные вопросы своего времени.
Высоко оценил Горький демократическую поэзию и литературу («Искра»,
беллетристы-шестидесятники). С большой симпатией, с глубоким чувством
уважения говорил Горький о Слепцове, Помяловском и других писателяхдемократах, противопоставляя их суровую, честную правду сусальной
правде-лжи Златовратского и других писателей-народников.
Очень высоко оценил Горький Салтыкова-Щедрина за его «оглуши­
тельную правду» обличения «помпадуров», «господ ташкентцев», «потом­
ков Хлестакова, Молчалина, Митрофана Простакова», Колупаевых и
Разуваевых, за его «почти пророческое предвидение тех путей, по коим
должно было итти и шло русское общество на протяжении от 60-х годов»
XIX века до 10-х годов XX века (273).
Сопоставляя русскую литературу XIX века с зарубежной литерату­
рой, Горький с законной патриотической гордостью говорил об отечествен­
ной литературе как о самой могучей и высокой в идейно-этическом и худо­
жественном отношении, как о самой гуманистической и демократической
литературе мира, «...я не преувеличу правды, сказав, — писал Горький
в «Разрушении личности», — что ни одна из литератур Запада не воз­
никала к жизни с такою силою и быстротой, в таком мощном, ослепитель­
ном блеске таланта. Никто в Европе не создавал столь крупных, всем
миром признанных книг, никто не творил столь дивных красот, при таких
неописуемо тяжких условиях. . . Она сумела показать Западу изумительное,
неизвестное ему явление — русскую женщину, и только она умеет расска­
зать о человеке с такою неисчерпаемою, мягкою и страстною любовью
матери» (XXIV, 64, 65).
Разумеется, в этой характеристике Горький не объединял всю литера­
туру XIX века в «единый поток». В своих лекциях он давал отчетливую
классовую характеристику писателей, на многих примерах показывал оже­
сточенную идейно-классовую борьбу в литературе XIX века. Так, в рома­
нах «Бесы», «Взбаламученное море», «Обрыв», «Дым», «Некуда» и «На
ножах» Горький отмечает «совершенно открытое, пылкое и сильное чувство

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

337

ненависти» к демократам, к таким типам, как Рахметов, Рябинин, Стожа­
ров, Светлов и другие (XXIV, 62).
Осмысляя своеобразие русской литературы XIX века, обусловленное
особенностями исторического процесса в России, Горький давал новое и
глубоко принципиальное объяснение прогрессивному характеру русской
литературы: «...храм русского искусства строен нами при молчаливой
помощи народа, — писал Горький, — народ вдохновлял нас, любите его!»
(XXIV, 65).
Не все в каприйских лекциях, однако, было правильным. Иногда
Горький несколько односторонне, схематично рассматривал писателя, без
учета всей сложности его деятельности и конкретной исторической обста­
новки, преувеличивая в его деятельности одни моменты, недоучитывая
другие.
Так, например, не имея возможности в ту пору по-настоящему озна­
комиться с литературным наследством Радищева, Горький недооценивал
Радищева, характеризовал его как дворянского либерала. В системе фило­
софских и политических убеждений Чернышевского Горький преувеличивал
место и роль его утопических взглядов на общину и не показал других
сторон мировоззрения и деятельности Чернышевского как революционного
демократа.
В лекциях Горького, в отдельных его формулировках содержатся от­
звуки философии Богданова, например определение социализма как идеи,
«организующей известный опыт».
Но литературу Горький рассматривал- как выражение в образной,
художественной системе социальной классовой идеологии, как активное
средство идейно-политической борьбы.
«Литература, —по определению Горького, — образное выражение идео­
логий— чувств, мнений, намерений и надежд — общественных классов и
групп». «... литература. .., — говорил Горький, — является и наиболее рас­
пространенным, удобным, простым и победоносным способом пропаганды
классовых тенденций».
В то же время он отмечал способность писателей-реалистов преодоле­
вать ограниченность идеологии своей среды и отражать настроения, чув­
ства широких народных масс. Такова, например, горьковская характери­
стика Пушкина.
Поразительно кипучая творческая деятельность Горького в годы реак­
ции характеризовала его как писателя-революционера, в «ночь после
битвы» не ослабившего подобно многим писателям, в том числе и недав­
ним его союзникам (Скиталец, Айзман и др.), а усилившего свою борьбу
с реакцией.
3
Идейные принципы, определившие гуманистический пафос статей
«Разрушение личности», «О цинизме», лежали и в основе художественного
творчества Горького тех лет. Это, с одной стороны, страстное обличение
всего деспотического, реакционного, косного, начиная от общественно-поли­
тического строя и кончая бытом темной мещанской уездной стихии, а с дру­
гой, — оптимистическое повествование о народе, его труде и революцион­
ной борьбе, о его физическом и нравственном здоровье, о его крепнущих
силах, о передовых людях России.
Повесть «Жизнь ненужного человека», пьесы «Последние», «Васса
Железнова», «Чудаки» можно назвать произведениями о ненужных людях,
22

Ист. русск. лит., X

338

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

о тех общественных слоях, которые стоят, как преграда, на пути револю­
ционного развития жизни. Они враждебны всему передовому и историей
обречены на гибель.
«Жизнь ненужного человека» и «Последние» написаны и опублико­
ваны в 1908 году. Оба эти произведения—своевременное, принципиально­
политическое выступление Горького против реакции.
Горький обнажил истинное лицо «варварской власти Романовых». Эти
произведения красноречиво говорили о том, как «бездарное, выродившееся
семейство Романовых.. ., обезумевшее от страха потерять эту власть, окру­
жает себя всем, что есть в России подлого, зверского, позорного» (XXIII,
391, 388), как русские министры, «собирая вокруг трона все наиболее
циничное, животное и наглое..., прикрываясь этой грязью», стоят «в ней
по уши» (XXIII, 405).
Таким скопищем подлого и преступного элемента была царская
«охранка», изображенная Горьким в повести «Жизнь ненужного чело­
века», которую он первоначально назвал «Шпион».1
Корпорация развращенной, больной, продажной агентуры «охранки»
свидетельствовала о гнилостности, шаткости всего механизма царского
самодержавия. Все, оказывается, построено в нем на продажности и пре­
дательстве, а посему, подобно хозяевам, и слуги их — недужные и ненуж­
ные люди. Жертва и порождение этого политического порядка — жалкая
фигура Евсея Климкова. В этом образе Горький показал полный мораль­
ный распад человеческой личности, духовное растление ее; бесславная
смерть — самоубийство — Климкова явилась естественным и неизбежным
завершением этого процесса.
В одном из писем Горький сообщает, что повесть была написана «по
рассказу героя, служившего в одном охранном отделении, и автобиогра­
фической записке его товарища» (VIII, 502). Указание на это есть и
в самой повести: шпион Маклаков, решивший порвать со службой
в охранке, передает через своего товарища Евсея Климкова писателю
Миронову рукопись — свой дневник, а Евсей рассказывает писателю свою
жизнь. «Тема моя, — писал Горький о «Жизни ненужного человека»,—
психология шпиона, обычная психология запуганного, живущего страхом
русского человека».2
В те годы, когда декадентская литература воспевала предательство и
смерть, Горький образами своих персонажей — предателей и самоубийц —
развенчивал, разоблачал этот «культ».
В «Жизни ненужного человека» Горький разоблачал «достоевщину»,
субъективно-психологический метод Достоевского, вскрывая конкретную
социально-историческую основу «психологии» героев из мира персонажей
Достоевского, их абстрактных, существующих вне времени и социальных
условий характеров. Образом Евсея и других Горький показал, что инди­
видуалистические, упадочнические натуры — порождение продажного про­
гнившего полицейски-самодержавного режима, явление классового строя,
где человек человеку волк, где сильный давит слабого, превращая его
в раба, в жалкого эгоиста, всего боящегося и желающего как-то сохранить
свое низменное бытие.
Полная внутренняя опустошенность, моральный распад таких изобра­
женных в повести «охранителей» самодержавия, как Саша, трусость, без­
волие таких, как Евсей, красноречиво говорили о распаде, конце самодер­
1 Под этим названием повесть вышла за границей на английском
языках.
2 Б. Бялик. О Горьком, стр. 36.

и

немецком

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

339

жавия. В этом был исторический оптимизм повести. Недаром буржуазная
критика пыталась всячески ослабить, снизить политическую актуальность
произведения, его критическую силу.
Царская цензура запретила повесть. Окончание повести не было напе­
чатано. В 1914 году цензурой был арестован и уничтожен V том сочинений
Горького (изд. «Жизнь и знание»), в котором была напечатана «Жизнь
ненужного человека».
Царской цензурой были приняты все меры против распространения
в России заграничных изданий «Жизни ненужного человека». Однако
повесть Горького, вышедшая отдельной книгой в берлинском издании
И. П. Ладыжникова, проскальзывала сквозь цензурные рогатки.
Близка по содержанию к повести «Жизнь ненужного человека» пьеса
«Последние»; в повести изображена охранка, d пьесе — полиция; время
действия в обоих произведениях — конец революции и начало реакции.
Цензор, по докладу которого от 10 июня 1908 года пьеса была запре­
щена, очень точно выразил обличительный характер ее: «Перед зрите­
лем, — писал цензор, — проходит целый ряд служащих в полиции лиц,
представленных автором отъявленными мерзавцами».1
Пьеса «Последние» близка к «оглушительной правде» сатиры Салты­
кова-Щедрина. В центре пьесы дворянская семья Коломийцевых. Как и
в дворянском гнезде Головлевых, в доме Коломийцевых нет ничего нрав­
ственно и физически здорового. Убийственным сарказмом звучат в пьесе
имена героинь: Вера, Надежда, Любовь, София. Семья Коломийцевых —
сборище моральных и физических уродов, дегенератов, развратников, пре­
ступников.
Источником всего этого морального распада в семье является глава
ее Иван Коломийцев, столбовой дворянин, ставший полицмейстером, он
творит беззакония и преступления и на своем служебном посту, и в семье.
Его действия как охранителя самодержавия — жестокое насилие, доходя­
щее до разнузданного зверства. Подобно агентам из «Жизни ненужного
человека», Коломийцев — трус и предатель.
Через пьесу проходит мысль о революции как неодолимой силе. Коло­
мийцев находится в состоянии беспокойства, растерянности, страха.
Столкновение с Соколовой, матерью юного революционера, олицетворяю­
щей собой правду революции, ее героику, мужество, непоколебимость,
показывает бессилие, моральное поражение Коломийцева.
Судьей Коломийцевых выступает старая нянька Федосья. Подобный
образ народа-судьи дан в дальнейшем Горьким в «Жизни Матвея Коже­
мякина»— в лице Пушкаря, в «Деле Артамоновых» — в лице Тихона
Вялого.
Федосья называет Коломийцевых последними. В этом заложен боль­
шой политический смысл. В Коломийцевых — охране и опоре самодержав­
ной власти — раскрывалась моральная сущность всего строя царского само­
державия, которое опиралось, как писал Горький, «на свору жадных псов,
готовых растерзать даже младенца, лишь бы удовлетворить свою сладо­
страстную, болезненную жажду власти над людьми» (XXIII, 388—389).
Развал семьи Коломийцевых символизировал развал, и крах россий­
ской монархии. Старый, прогнивший царский режим обречен, доживает
последние дни.
Пьеса «Васса Железнова», написанная в 1910 году и напечатанная
в XXIII сборнике товарищества «Знание», по своему идейному заданию
1 Театральное наследие, сб. 1. Л., 1934, стр. 224.

22*

34û

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

была близка к «Последним». Она также носила резко обличительный
характер.
Пьеса «Васса Железнова» имеет подзаголовок «Мать», пьесу «Послед­
ние» Горький первоначально хотел назвать «Отец». Горький показывает,
что в среде собственников отцовство и материнство являются не источни­
ками жизни, созидания, а началами разрушения, гибели. Очень верно
писал по этому поводу Воровский, сравнивавший пролетарскую мать
Ниловну с буржуазною матерью Вассою Железновой. «Первая — своими
руками разрушает тихий уют узенького семейного очага и тем самым
способствует созиданию большого, необъятного человеческого счастья. Вто­
рая — всю жизнь строит и строит хоромы благополучия для своей семьи,
а в результате является жестокой разрушительницей, разлагающим фер­
ментом и своей семьи и своего общества».1
У собственников все, и в том числе семья, построено на хищническом
принципе. Буржуазная семья Железновых подобна дворянской семье
Коломийцевых. Это мир разврата, преступлений, сборище нравственных и
физических уродов, хищников, врагов друг другу, объединенных внешне
деспотизмом Вассы Железновой и ожиданием получить после смерти
Захара — хозяина дома — свою долю наследства. Побеждает Васса Желез­
нова. Она не останавливается ни перед какими преступными средствами,
чтобы устранить с дороги противников. Но «для чего все? Для кого?» —
спрашивает себя Васса (XII, 183). Сыновья — «бездельники», «никудыш­
ники». Она приближает к себе невестку Людмилу и дочь Анну, видя в них
родственных себе людей, рассчитывая на то, что ее богатство пойдет
впрок, на пользу внукам. Но Васса чувствует, что надежды ее шатки: «Не
знавать мне покоя... не знавать... никогда!», — говорит она в заключение
(XII, 222). И действительно, Людмила с Анной сделаются подобными ей
хищницами, будут думать только о себе, о своих детях, внесут новый, еще
более острый разлад в распадающуюся семью.
Но есть и другая причина беспокойства Железновых, это тревога за
прочность своего классового бытия. По условиям цензуры Горький не мог
сказать об этом полным голосом, но весьма прозрачный намек им сделан.
Прохор Железнов откровенно признается в том, что испытывает страх,
боязнь перед народом. «Бывало — идешь по селу, — вспоминает он про­
шлые времена, — барином себя чувствуешь... а теперь хоть и попрежнему
низко кланяются люди, но это они для того, чтобы злые глаза свои
спрятать» (XII, 197). В новом варианте этой пьесы, переработанной
Горьким после Октября, центральное место занимает мотив революции:
параллельно образу Вассы, жестокой, деспотичной и преступной купчихи,
в пьесе выводится образ революционерки Рашели, жены сына Желез­
новой, «больного» революционными идеями. Пьеса во втором варианте
заканчивается смертью Вассы Железновой. Торжествует идея революции,
побеждает жизнь. Но и в первом варианте пьесы Горький со всей убеди­
тельностью сказал об исторической бесперспективности буржуазии, неиз­
бежности ее гибели. Как и в пьесе «Последние», обличительный, критиче­
ский пафос пьесы «Васса Железнова» содержит в себе оптимистическую,
жизнеутверждающую идею, и в этом огромное революционизирующее
значение пьесы.
В том же 1910 году была написана пьеса «Чудаки», в которой Горь­
кий поставил всегда волновавшую его, а в эти годы особенно, тему русской
интеллигенции. В пьесе идет речь о буржуазной интеллигенции эпохи
1 В. В. Воровский, Сочинения, т. II, 1931, стр. 213.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

341

реакции, и поэтому своим характером, образами героев пьеса имеет точки
соприкосновения с предшествующими пьесами об интеллигенции («Дач­
ники» и «Дети солнца»). Писатель Мастаков — образ, родственный уче­
ному Протасову; отец и сын Потехины, землемер и врач — сродни инже­
неру Суслову, писателю Шалимову, адвокату Басову. «Чудаки» — пьеса
обличительная, вот почему буржуазные журналисты пытались, обходя
в пьесе все острое, критическое, свести содержание «Чудаков» к образу
Мастакова.
В рецензии журнала «Современный мир» так определялось идейное
содержание пьесы: «„Чудаки“ — это люди, не столько живущие согласно
велениям и требованиям своей внутренней природы, сколько играющие
в жизни ту или иную роль, навязанную им внешними обстоятельствами.
Словом, чудаки — это люди вообще и каждый из нас в частности».1 Так
буржуазные критики пытались обезоружить эту острую социально-полити­
ческую пьесу.
Герои пьесы, действительно, играют роли. Горький дал авторское
пояснение к характеристикам персонажей, из которых большинство имеет
как бы два лица: одно подлинное, но спрятанное, а другое наружное. Это,
однако, говорит не о сложности их натур, а о специфичности психологии
буржуазного интеллигента, который стремится казаться не тем, кем он на
самом деле является. Такого интеллигента Горький впоследствии особенно
всесторонне раскрыл в образе Клима Самгина. В пьесе «Чудаки» таковы
отец и сын Потехины. Оба они — представители ренегатской интеллиген ­
ции, пришедшей в годы реакции к платформе «Вех».
Образом Турицына Горький зло высмеивал декадентскую «смертяшкинскую» литературу, воспевавшую разложение и смерть. Осуждение
декадентства Горький вложил и в уста писателя Мастакова: «Я столько
прочитал ужасов о смерти, — говорит он, — все они так плохо написаны,
что у меня нет уважения, нет интереса к этой теме» (XII, 135).
В лице Мастакова Горький изобразил «аристократа духа», буржуаз­
ного писателя-идеалиста. Под влиянием революционных событий ему
хочется говорить и писать о светлом, радостном, красивом и мужествен­
ном. Но Мастаков — индивидуалист, эстет, художник-импрессионист. Эго
типичный либеральный буржуазный писатель, руководствующийся прин­
ципом буржуазно-анархического индивидуализма, отстаивающий так на­
зываемую свободу творчества. В отличие от других буржуазных индиви­
дуалистов, людей безвольных, с «параличом души», черствых и жестоких
скептиков и пессимистов, без любви к людям и к родине, Мастаков —
явление, свидетельствующее о благотворном воздействии революции на
наиболее честных представителей буржуазной интеллигенции. Мастаков
охвачен не осознанным еще, но явным стремлением вперед, к новой,
рождающейся в стране жизни: «Я ужасно рад, — говорит он, — что живу
и что вот — вокруг меня гудит, волнуется Россия, такая милая, славная
страна. .. Догорают огни, но уже вспыхнули другие. .. хочется писать
стихи, поэмы, хочется говорить светлые, задушевные слова... и
подмигивать людям глазом—„ничего, братья! живем!“» (XII, 128).
Именно за эти живые силы художника любит Мастакова жена, обе­
регает его, прощает ему многое. Его выделяют из среды подлинно
черствых и низких эгоистов, простые люди — Саша и Медведева, которые,
как чаще всего бывает у Горького, и являются судьями всего реакцион­
ного, враждебного передовой жизни.
1 «Современный мир», 1911, № 1, стр. 362.

342

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Подобно дачному сторожу Пустобайке («Дачники»), Медведева, про­
стая женщина, делает такое заключение: «Эх, вы, чудаки! Поглядишь на
вас — так станет жалко всех! Туда же, шутки шутят, будто им весело...
притворяются умными да будто гордыми.. . нечего роли-то играть...
публика-то разошлась уж... одни вы остались... одни!» (XII, 134).
Итак, повестью «Жизнь ненужного человека» и своими пьесами
Горький вынес приговор реакционным силам. Правящие круги с их охра­
нителями, политической полицией, — не только враждебные и ненужные,
но 11 последние люди; русская буржуазия — класс без перспектив, со всеми
признаками разложения, распада; буржуазная интеллигенция — одинокие
«актеры» без публики. Обличительный, критический пафос этих произве­
дений заключал в себе пафос наступления, пафос борьбы. В страстном
отрицании того, что, как сознавал Горький, историей осуждено на гибель,
была заложена оптимистическая идея, идея утверждения новой жизни. Убе­
дительное изображение гнилости основ самодержавия и капитализма,
даваемое Горьким в эпоху, когда на арену истории выступил пролетариат
и дал почувствовать свою революционную силу, помогало пролетариату
в его борьбе. Горький провозглашал правду пролетариата — «могильщика
капитализма», раскрывал правду будущего, которая победит.

4
В 1909 году Горьким была написана злободневная повесть «Городок
Оку ров», тематически связанная с эпохой 1905 года. Книгу «Жизнь
Матвея Кожемякина», содержащую в себе хронику города Окурова за
пятьдесят лет; Горький писал уже в 1910—1911 годах.
В эти годы Горький хотел создать ряд хроник из русской жизни. Об
одном из таких замыслов — истории купеческой семьи на протяжении ста
лет, с 1813 года и до начала 900-х годов, — Горький говорил В. И. Ленину
на Капри.
О замысле создать деревенскую хронику он писал Пятницкому
в феврале 1908 года:
«К осенним сборникам я дам повесть: „История Кузнечихи“. Это —
деревня, с ее охотниками, артистами, изобретателями, историками, лавоч­
никами, святыми и кликушами, мечтателями и дельцами. В рамки этой
истории я вложу все, что знаю о деревне, все, о чем догадываюсь и что
могу выдумать, не нарушая внутренней правды. Беру все это с внутренней
стороны, как процесс культуры, и освещаю на протяжении 50 лет. Такая
книга необходима, мне кажется, но, чтобы написать ее, мне нужно
страшно много читать и главным образом по фольклору. Мне хочется
сделать эту вещь эпически простой, немногословной, стройной. И вы
должны помочь мне».1
Повести «Городок Окуров» и «Жизнь Матвея Кожемякина» перекли­
каются с этими замыслами писателя.
Постановка вопроса об уездной России была весьма актуальной
в годы реакции. Россия в ту пору была не только страной промышленных
центров, но и страной бесчисленных деревень и многочисленных уездных
городков.
«Что ж — Россия? Государство она, бессомненно, уездное, — заявлял
герой повести «Городок Окуров» Яков Тиунов. — Губернских-то городов —
1 «Ученые записки Ленинградского Государственного педагогического института
им. А. И. Герцена», т. XLIII, Кафедра русской литературы, 1947, стр. 156.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

343

считай — десятка четыре, а уездных — тысячи, поди-ка! Тут тебе и Рос­
сия» (IX, 17).
Мелкобуржуазной страной назвал В. И. Ленин Россию тех лет.1
В статье «Заметки публициста» (1907) В. И. Ленин писал: «Настоя­
щее, окончательное и массовое обособление пролетариата в класс, проти­
вопоставление его всем буржуазным партиям может произойти только
тогда, когда история своей страны покажет пролетариату весь облик бур­
жуазии, как класса, как политического целого, — весь облик мещанства,
как слоя, как известной идейной и политической величины, обнаружи­
вавшей себя в таких-то открытых широко-политических действиях».2
«Городок Окуров» и можно назвать книгой о мещанстве как обще­
ственном слое, взятом во всей его сложности и пестроте, со всеми его
противоречиями: здесь и зажиточное мещанство, преимущественно тор­
гаши, и беднота слободская, главным образом мастеровые, ремесленники.
Тема городского мещанства широко освещена в творчестве Горького
90—900-х годов: в фельетонах «Между прочим», повестях «ГоремыкаПавел» и «Трое», пьесах «Мещане» и «Варвары».
В «Городке Окурове» Горький развил прежние мотивы и темы,
касающиеся жизни и быта провинции, но в новой повести они приобрели
иное звучание, иную направленность.
В «Городке Окурове» Горький как бы перевел на язык художествен­
ных образов ту характеристику мещанства, которую он дал в одной
из лекций курса литературы, читанного им в Каприйской школе. В лекции
Горьким вскрыта особенность социально-правового и экономического по­
ложения мещанства и его психики. Горький писал:
«Неопределенность прав, неустойчивость социальной позиции, суще­
ствование где-то на задворках истории, постоянное стремление мещанина
прососаться в ряды других классов — лишило это сословие возможности
создать какие-либо свои мещанские, сословные задачи, поставить сослов­
ные цели. В этом сословии нет и не может быть единства целей...: сей
тянет в канцелярию, оный—в гильдию, тот пробивается в университет,
этот—уходит в ряды пролетариата».
Мещанин «ловок, умеет быстро примениться ко всякой обстановке,
всюду может занять скромное да сытное место, . . . его психика чудодей­
ственно изменчива, гибка. . . Вообще мещанин может быть назван мелким
хищником, которому все — все равно и который, будучи по необходимости
строгим индивидуалистом, кроме себя и своих целей — ничего в жизни
не видит».3
В разговоре с заречными Тиунов излагает примерно такие же мысли
о неопределенности прав и социальной позиции мещанина, о неустойчи­
вости его психики.
По определению Тиунова, мещанин—человек, не имеющий «соответ­
ственного званию места», и оттого, что мещанин — «человек ни к чему не
прилепленный», он неустойчив, сердце его, «подобно маятнику, качается
туда-сюда, обманывая всех, да и себя самого». «Надо бы говорить —
мешанин, — замечает Тиунов, — потому — все в человеке есть, а все —
смешано, переболтано. . .» (IX, 29, 35).
Характеристика, данная Горьким мещанству, находится в соответствии
с неоднократными ленинскими оценками этого общественного слоя.
В статье «Мелкобуржуазная тактика», написанной 8 марта 1907 года,
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 13, стр. 96.
2 Там же, стр. 57.
3 М. Горький. История русской литературы, стр. 138, 139.

344

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

В. И. Ленин характеризовал мелкую буржуазию как «слишком раздроб­
ленную, неразвитую, нерешительную, чтобы стать самостоятельной, — и
слишком по-хозяйски настроенную, чтобы идти за пролетариатом».1
Каламбуром Тиунова «мещанин — мешанин» Горький дал очень мет­
кое и верное определение мещанству. В массе мещанства, наряду с такими
отрицательными чертами, как шаткость и неустойчивость, заложены и
дремлют добротные силы, которые ждут своего разумного применения.
Это обстоятельно раскрыто в характеристике одного из главных героев
повести — Вавилы Бурмистрова, «человека без стержня», в котором все
до крайности анархично, стихийно. Представитель слободской голытьбы,
Вавило способен подняться до протеста, выступить против властей, при­
ветствовать свободу, но легко может и предать своих, донести на них:
в октябрьские дни 1905 года он во главе шайки черносотенцев на смерть
избивал слобожан. Родственной Вавиле натурой является его подруга
Лодка.
В этой природе мещанства заключены истоки его трагедии, таилась
серьезная опасность для общенародного дела. На Вавиле и Лодке, этих
психологически близких друг другу натурах, Горький показал всю губи­
тельность окуровщины — порожденного самодержавием и капитализмом
царства застоя, косности, разобщенности, мелкого эгоизма. Общественный
строй и быт самодержавно-буржуазной России морально калечил человека,
порождал новый тип «лишних», ненужных и даже вредных для народа
людей.
В «Городке Окурове» показано уездное мещанство конкретно, диф­
ференцированно.
«Между городом и слободою издревле жила вражда: сытое мещанство
Шихана смотрело на заречан, как на людей никчемных, пьяниц и воров,
заречные усердно поддерживали этот взгляд и называли горожан
„грошелюбами“, „пятакоедами“» (IX, 11). Противоречия между окуровскими «верхами» и «низами», их антагонизм сказывались даже в кулач­
ных боях, этом своеобразном старинном спорте.
Настоящими окуровцами, т. е. элементами, не только косными, но и
враждебными всему передовому, было «сытое», зажиточное мещанство.
В этой среде горожан особенно процветали грубый мещанский эгоизм,
жадность и жестокость.
Как раз среди зажиточного городского мещанства известная его
часть была сознательным проводником реакционных мероприятий царского
правительства, особенно в годы политической реакции. В те годы в среде
лавочников, скупщиков и деревенского кулачества расцвело черносо­
тенство.
В Окурове организаторами погрома были «сытые» городские мещане,
во главе их — бондарь Кулугуров и церковный староста Базунов. Мысли,
суждения, взгляды Кулугуровых—Базуновых получили особенно четкое,
законченное выражение в написанной несколько позднее повести Горького
«Все то же» (1915), в образе мещанина Коптева — подлинного идеолога
«окуровщины».
О Кулугуровых—Коптевых Горький писал и в советский период,
в частности, в «Жизни Клима Самгина».
В повести Горького в одно целое с Кулугуровыми—Базуновыми сли­
вается и так называемая образованная часть окуровского общества: чинов­
ники и некоторые интеллигенты.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 12, стр. 143.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

345

Доктор Ряхин, казначей Матушкин, податной инспектор Жуков, попав
в Окуров, быстро растратили свои незначительные нравственные и
умственные силы и опустились до уровня мещанской публики. Они не
только жертвы окуровщины, но и создатели ее. Доктор Ряхин превра­
щается в циника, окуровского нигилиста, проповедника философии «окуровщины»: сидеть смирно, плодиться и населять землю.
В незавершенной повести Горького «Доктор Ряхин» окуровская психо­
логия обрисована подробнее и дополнена новыми, яркими чертами.
Разновидностью образа Ряхина можно признать уездного циника и
нигилиста землемера Вукола Потехина из пьесы «Чудаки».
Дальнейшее свое развитие этот тип получил в повести «Все то же»
(1915) в образе интеллигента Смагина: последний с наступлением реакции
сбежал от революции в уездную глушь — в городок Мямлин, где очень
скоро начал усваивать реакционные взгляды.
Представителей истинно демократической интеллигенции, идущей
вместе с революционным народом, Горький изобразил в «Жизни Матвея
Кожемякина» в лице дяди Марка и Любы Матушкиной.
Образы «Городка Окурова», равно как и вся проблематика повести,
своей глубиной и многозначительностью делали ее произведением исклю­
чительной общественной и литературной значимости. После обломовщины,
растеряевщины было найдено новое, обобщающее явления общественной
русской жизни слово — «окуровщина».
Однако, правильно подчеркивая опасность, которую таило в себе
уездное мещанство разных слоев, Горький несколько преувеличивал кос­
ную, реакционную силу мещанства в общественном развитии страны. Это
вело к недооценке им силы и роли пролетариата. Подобная ошибка была
допущена Горьким в 1917 году и послужила одной из причин политиче­
ских ошибок Горького. В журнале «Летопись» (№ 2—4), в первой статье,
написанной после февральской революции, Горький писал:
«Не нужно забывать, что мы живем в дебрях многомиллионной
массы обывателя, политически безграмотного, социально невоспитанного»,
а реакция, по мнению Горького, «обессилила и обезглавила нас на целое
десятилетие».
В «Городке Окурове» подобное восприятие сил реакции сказалось
в сгущении красок негативного плана повести; свое отражение нашло оно
и в финальной картине «Городка Окурова».
В повести отчетливо выступают две противоречивые, борющиеся
между собой тенденции: опасение, как бы эта уездная мещанская Русь не
затянула, не потопила молодую демократическую революционную Россию,
и большая, крепкая вера в живые силы русского народа, разбуженного
революцией. Горький призывал внимательнее, глубже всматриваться
в жизнь своей страны, чтобы по-настоящему понять, постичь и полю­
бить ее.
Большое значение в этом плане имеет образ Тиунова. Яков Захарыч
Тиунов — «первая голова Заречья»—вышел из среды бедного мещанства
(IX, 14). Сурово обошлись с ним родной город и чужедальняя сторона,
но духа его не сломили.
В Тиунове резко выделяются такие черты, как пытливый ум,
жажда знаний, человечность, любовь к своей стране и народу. Вслед
за своими предшественниками в русской литературе — героями Остров­
ского (Кулигин), П. Зарубина (Николай Бобров из хроники «Темные и
светлые стороны русской жизни»)—Тиунов выступает как суровый
обличитель мещанства.

346

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Появление Тиуновых — симптоматично и радостно: трещинка появи­
лась в «окуровском царстве», блеснул робкий «луч света». Слобожане
стали проникаться идеями Тиунова: на Соборной площади на демонстра­
ции вместе с ним шли слободские жители — Стрельцов, Ключников,
Зосима Пушкарев и др.
В уста Тиунова Горький вложил поэтичные, полные патриотизма
слова о русском народе. «И скажу тебе от сердца слово — хорош есть на
земле русский народ!—говорит Тиунов Симе, поучая его. — Дикий он,
конечно, замордованный и весьма несчастен, а—хорош, добротный, даро­
витый народ! Вот — ты погляди на него пристально и будешь любить!
Ну, тогда, брат, запоешь!» (IX, 57).
Среди слобожан были и другие люди, резко отличные от Бурмистроеых. Таков, например, привратник в «Фелицатином раишке». В угрюмом,
внешне уродливом и грубом Четыхере Горький показал человека с боль­
шим, добрым сердцем, с бескорыстной, чистой любовью к обиженным
жизнью людям.
В окуровских дебрях, где человек человеку — волк, рождается талант­
ливый поэт Сима Девушкин. Трагическая судьба Симы — его одиночество,
отчужденность от окуровцев, преследование и гибель — это скорбный путь
сотен поэтов-самоучек в условиях царской России.
Вводя в литературу новые темы и образы, Горький обычно шел от
конкретных фактов, лиц, событий, явлений, которые он хорошо знал. За
годы своих странствий Горький видел немало губернских и уездных горо­
дов: Казань, Самару, Тверь, Ростов-на-Дону, Смоленск, Борисоглебск,
Васильсурск, Торжок и другие. Но особенно всесторонне познакомился
писатель с жизнью уездного города в Арзамасе в 1902 году, во время
своей ссылки. Арзамас бесспорно отразился разными своими сторонами
в характеристике городка Окурова.
Окуров, в котором, как в фокусе, собраны были самые существенные
стороны жизни российских городов, превратился в типичный общероссий­
ский город. Примечательно в этом отношении несколько полемическое
высказывание Горького в письме к П. X. Максимову: «Вы говорите: „не
видал Окурова. У нас на юге таких городов нет“. Знаю, что ваши Окуровы поживее наших, но больше таких, как наши, их свыше 800. Да
к ним же отнесите и города, подобные Симбирску, Пензе, Рязани,
Калуге — много их. И заключены в них великие миллионы русских
людей».1
Никто из писателей в те годы не показал российской провинции так
всесторонне, глубоко и политически заостренно и при этом без излюблен­
ного в этих случаях бытовизма, как Горький в «Городке Окурове». Много
писали на эту тему «знаньевцы». Юшкевич, Айзман, Шолом Аш и другие
рисовали быт городков юго-западных окраин. Гусев-Оренбургский, Тре­
нев, Чириков изображали города средней части России. Но эти писатели
описывали только томительную скуку, сонную одурь и пошлость жизни
заштатных палестин Российского государства.
«Городок Окуров» — это не только повествование о быте и нравах
уездного города, но произведение большого обобщающего значения типа
«Истории села Горюхина» Пушкина или «Истории одного города» Салты­
кова-Щедрина. Уездный «городок Окуров» отражал типические явления
российской действительности периода политической реакции. В нем немало
картин, символизирующих общее государственное состояние царской Рос­
1 П. Максимов. О Горьком. Ростов-на-Дону, 1939, стр. 29.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

347

Вся цепь эпизодов, изображающих, как реагировал Окуров на всеоб­
забастовку, на манифест 17 октября, отражает общую картину собы­
происходивших не только в большинстве уездных и губернских горо­
но и в столице.
В окуровской «державе» мы видим деление на два этажа: вверху —
власти, богатая и чистая публика, внизу — обглоданное заречное
мещанство.
Взаимоотношения окуровских властей и массы особенно выпукло пред­
ставлены в сценке объяснения исправника с Бурмистровым. Окрик
Вормса, его откровенно и цинично выраженное презрение к мещанским
низам — содержание всей самодержавной политики. Даже такая деталь,
как немецкие фамилии администрации Окурова (Вормс, Фогель, Штрехель), напоминает о высших правительственных сферах, где людей с рус­
скими фамилиями было «очень мало.
Горький сумел включить огромное социальное содержание в неболь­
шое по размерам произведение.
Повесть написана языком точным, четким, ясным и потому глубоким,
емким по смыслу. Возьмем, например, общее описание городка Окурова:
«Город имеет форму намогильного креста: в комле—женский мона­
стырь и кладбище, вершину — Заречье — отрезала Путаница, на левом
крыле — серая от старости тюрьма, а на правом — ветхая усадьба господ
Бубновых, большой облупленный и оборванный дом: стропила на крыше
его обнажены, точно ребра коня, задранного волками, окна забиты досками,
и сквозь щели их смотрит изнутри дома тьма и пустота» (IX, 8).
Это описание предельно лаконично и вместе с тем глубоко по смыслу.
Панорама Окурова, характерная для уездных городков былого времени,
может быть воспринята и как образ-символ самодержавно-помещичьей
России, говорящий о дряхлости, приближающемся конце этого варварского
общественного строя.
Путаница — название окуровской речки, отличавшейся большой изви­
листостью. Но это название перекликается с каламбуром «мещанин-мешанин»: все здесь смешано, спутано, перепутано.
О художественном совершенстве языка Горького ярко свидетельствует
речь героев повести. Иной из них произносит всего несколько слов, но
в них с исчерпывающей полнотой раскрывается весь его духовный мир.
Плавная, спокойная, образная речь Тиунова богата оригинальными,
красочными словами, пестрит афоризмами.
Полную противоположность представляет язык Вавилы Бурмистрова,
темного, невежественного мещанина. Речи Вавилы отрывочны, бессвязны,
бедны мыслью, Вавило большей частью не говорит, а кричит, выдавая
этим свое бессилие перед умом Тиунова.

сии.
щую
тий,
дов,

Повесть «Жизнь Матвея Кожемякина» представляет художественную
хронику окуровской жизни на протяжении полувека. Начало хроники —
эпоха реформ, конец — эпоха 1905 года.
Помимо коренных обывателей Окурова, в книге показаны люди из
других городов, по тем или иным причинам на разное время оседавшие
в Окурове. Средоточием их был дом Матвея Кожемякина. В итоге история
жизни Кожемякина и городка Окурова превратилась в историю общерус­
ской уездной жизни. Перед читателем длинной вереницей проходят десятки
русских характеров: люди разных сословий, званий, профессий, занятий,
городские и деревенские, местные окуровские старожилы и бывалые земле­

348

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

проходцы. Богато представлены в книге типы трудового люда города и
деревни, а также типы революционно-демократической интеллигенции.
Каждый из них — яркий, большой и сложный характер, в целом ряде
случаев отражающий процесс русской общественной жизни. Это солдат
Пушкарь, правдоискатель Тиунов, Палага, жена Савелия Кожемякина,
философ и поборник знания дьячок Коренев, рабочий парень Максим,
татарин Шакир, народница Мансурова, революционер дядя Марк (Марк
Васильевич), юная революционерка Люба Матушкина. Вместе взятые, они
создают конкретное представление о людях России.
Каждая из четырех частей книги имеет свою тему — новую страницу
в жизни городка, в общественной жизни России, имеет своих центральных
героев, даже свой стиль. Вторая часть первоначально печаталась с под­
заголовком «Постоялка», третья вначале называлась «Дядя Марк».
Повесть «Жизнь Матвея Кожемякина» обобщала огромный жизнен­
ный опыт и знания Горького. Так, например, первая часть книги пока­
зывает те «свинцовые мерзости» мещанской жизни, сквозь которые про­
шел. сам Горький и которые он затем показал в автобиографических
повестях. Книга Горького впитала, вобрала в себя богатейший мате­
риал предшествующего его творчества. Она насыщена материалом, заим­
ствованным из народного творчества, летописей и других древне­
русских памятников, из исторических сочинений, литературы Востока
и т. д.
Горький неоднократно заявлял ö значительности и сложности постав­
ленной им в «Жизни Матвея Кожемякина» задачи. 21 ноября 1910 года
он писал Коцюбинскому:
«„Кожемякина“ осторожненько пишу. Тема — строгая и становится
все строже, требует все более обдуманного и осторожного отношения. Как
по канату ходишь».1
Освещая историю уездной Руси за пятьдесят лет, Горький ставил
и решал в книге весьма важные и злободневные для 900—910-х годов
проблемы — «лишних людей», «утешителей» и «утешительства», интелли­
генции и народа и другие, — которые все сводились к основному и кар­
динальному вопросу о борьбе живого, здорового, действенного начала
в истории русской жизни с косным, мертвым, реакционным. Горький
освещал жизнь с революционной материалистической точки зрения, видя,
что конечная победа передовых сил над реакционными несомненна.
Первую часть книги можно назвать художественной энциклопедией
уездного мещанского быта. Плеханов не без основания соотносил ее
с первой частью «Мертвых душ» Гоголя. У Горького в этой части тоже
дана Русь с одного бока, изображена мертвая жизнь, полная страшных,
уродливых явлений. Эти мрачные картины уездной жизни дополняет
летопись Кожемякина, которая хотя и помещена во второй части, но
хронологически относится к первой.
В образе Матвея Кожемякина Горький показал своеобразный тип
«лишнего» человека — мещанского Обломова. Матвей — жертва «окуровщины», он — отщепенец, но он и защитник, охранитель ее, ибо в основе
его психологии лежит психология хозяина, которую остро чувствуют и
разоблачают рабочие люди.
Окружают Матвея, наводняют Окуров многочисленные представители
разного сорта выбившихся из колеи людей, которых можно объединить
одним общим названием «бродячая Русь». Эту категорию составляют
1 «Новый мир», 1928, № 1, стр. 186.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

349

бродяги, мнимые юродивые, «святые», скрытые и откровенные обманщики,
так называемые «утешители».
В книге «Жизнь Матвея Кожемякина» наиболее значительными обра­
зами «утешителей» являются бродяга, странник Маркуша и слывущий за
святого, бывший дворянин и офицер, монах старец Иоанн.
В своей повести Горький разоблачает реакционную философию фата­
лизма, проповедь непротивленчества, покорности, страдания. Но, говоря
о принципиальной и систематической борьбе Горького с реакционной фило­
софией Достоевского и Л. Толстого, необходимо указать и на принци­
пиальное различие, которое всегда существовало в отношениях Горького
к тому и другому писателю.
С Достоевским Горький вел упорную, непримиримую борьбу на про­
тяжении всего своего творческого пути. Горький показывает, что такие
уездные «безобразники», «озорники», как Вавило или Митя Карамазов —
категория не национально-психологическая с извечными своими чертами,
как мыслил Достоевский, а конкретно-социальная, обусловленная в своей
идеологии, в характере, в поведении классовой структурой общества, всем
сложным ходом развития общественно-исторических факторов. При одних
условиях исторической жизни духовные силы таких натур, как Вавило,
выливаются в дикое озорство, а при других, после уничтожения классов
эксплуататоров, могут быть направлены на созидательную работу.
Борясь с толстовской философией «утешительства», «непротивлен­
чества», с проповедью «нравственного самоусовершенствования», Горький
в то же время высоко ценил Л. Толстого — великого художника слова,
страстного обличителя самодержавия, капитализма, официальной религии.
В своих каприйских лекциях Горький определил с поразительной
силой все величие Л. Толстого как писателя-реалиста:
«60 лет звучал суровый и правдивый голос, обличавший всех и все;
он рассказал нам о русской жизни почти столько же, как вся остальная
наша литература».1
Многочисленная группа «лишних» людей, бесполезных и вредных, от
мещанских Обломовых до «утешителей» разных рангов, которых изобра­
жает Горький в «Жизни Матвея Кожемякина», составляла одну из харак­
терных сторон русской жизни второй половины XIX века. Одновременно
с официальными «крепями» самодержавия и хищнического капитализма
эти явления были тоже тяжкими духовными «крепями» для народа. Эти
явления русской жизни не были достаточно вскрыты литературой
XIX века. Этим вредоносным явлениям — наследию векового деспотизма —
Горький противопоставил в своей книге истинно народное, жизнеутвер­
ждающее, действенное начало. Утешителю Маркуше противопоставлен
революционер Марк Васильевич (дядя Марк). Маркуша со своим учением
о долях выступает символом косности, пассивности, безволия. В основе
этой проповеди у самого проповедника лежит начало животного эгоизма.
В «учении» Маркуши выражена рабья философия, которая воспиты­
валась веками в народе системой политического, экономического, духовного
гнета. В эпоху пятого года «вера» народа в неизбывность своего рабьего
положения была сильно поколеблена, а у многих представителей его
окончательно разрушена, поэтому на утверждение «Маркушиной филосо­
фии» в годы реакции были мобилизованы все силы и особенно литера­
тура. В этом была политическая злободневность и значимость образа
Маркуши.
1 М. Горький. История русской литературы, стр. 295.

35ü

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Революционер-профессионал Марк Васильевич воплощал в себе подлинные ведущие духовные черты русского народа, начало действенное,
оптимистическое.
Оптимизм Марка имел в своей основе прочную веру в правильность
исторического пути России, ведущего к неизбежной победе народа. «Не
робь, ребята, выкарабкивайся! — говорит Марк, обращаясь к своему уче­
нику, крестьянскому парню Максиму. — Встанет Русь, только верь в это,
верою все доброе создано, будем верить — и все сумеем сделать»
(IX, 419).
Марк мыслил полную свободу своей страны как братское содружество
всех ее народов и предсказывал возрождение вместе с русским народом
всех угнетенных царизмом национальностей. Образы Марка и Маркуши
даны Горьким по принципу сходства—различия. Героев зовут: Марк и
Маркуша. Но Марк — настоящее имя революционера, а Маркуша —
прозвище, кличка; настоящее же имя Маркуши—Елисей Петров Марков.
Во внешности героев было что-то простонародное, мужицкое: лица их
грубоватые, некрасивые, густо заросли бородой. Но если у Марка —
«законно-русская борода», «некрасивое лицо, а — приятное», то у Мар­
куши — «шерстяная масса» на лице, а некрасивое лицо его было «хитрое»
неверное, нечестное» (IX, 403, 292). Смех Маркуши — неприятный, судо­
рожный, сиплый, рыдающий. Смех Марка — задорный, веселый, светлый;
всегда на его лице загорались, блестели «молодые, веселые глаза». Марк
был «несообразно возрасту суетлив», живой, непоседа (IX, 404, 403).
Маркуша был ленив, работал плохо и с неохотой. Весьма примечательно,
что с любовью он делал только клетки для птиц. Жизнелюб Марк умел
все делать и притом не во вред, а на пользу живущему.
Маркуша и Марк — странники по лицу земли, люди бывалые. Оба
активно поучают народ, как надо жить. Маркуша странствовал, движимый
чувством бродяжничества и паразитизма, а Марк изъездил, изведал Русь
по воле начальства (постоянные ссылки за революционную деятельность).
Тяга, любовь Марка к «бродяжничеству» — умная, горьковская любовь;
это стремление узнать, изучить жизнь и научить людей уму-разуму. Веле­
речивый Маркуша сеял плевелы, затемнял сознание людей, брал их в плен,
усыплял их бдение. «Ловец человеков», Марк освобождал людей из плена,
из косного быта, пробуждал к действенности. Энциклопедичность знаний
Марка символизировала красоту и мощь человеческого разума, наследую­
щего культуру предков и передающего ее в обогащенном виде потомкам.
Высказывания Марка направлены против Маркушиного «утешения» —
проповеди пассивности, фатализма. Учению о непротивлении злу, терпении
и смирении, покорности перед судьбой-долей Марк противопоставлял
категорическое революционное положение: «Снимите цепи с человека, сни­
мите их все и навсегда». «Утешительную» «философию» Маркуш Марк
определяет как оправдание паразитизма: «Всех больше лицемерят, — гово­
рит он, — и лгут лентяи, ибо всего труднее в мире оправдать лень» (IX,
404, 407).
Марк был ревностным пропагандистом идеи жизнестроительства, па­
фоса труда. Он утверждает: «жизнь по существу своему —деяние»;
«Создана жизнь, но надо досоздать ее до совершенства»; «надо научиться
находить удовольствие в труде» (IX, 407).
Марк противопоставлен народнице Мансуровой, в лице которой Горь­
кий изобразил народничество 80-х годов с его оторванностью от народа,
отказом от революционной борьбы и переходом к «политике малых дел».
Не зная своего народа, Мансурова ошибочно приняла лжеправду Мар­

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

351

куши за народную правду, растерялась и бежала из Окурова, т. е. с поля
битвы. После отъезда ее из города прибыл дядя Марк, который и стал
центром живой революционной мысли в Окурове.
Политическую программу Марка в смысле ее партийной направлен­
ности установить трудно. Ясно, что он — не народник. Марк резко отгра­
ничил себя от Мансуровой и осудил ее. Исторические взгляды Марка,
равно как и восприятие им народа, не имеют ничего общего с народниче­
ской доктриной.
Основным качеством своего мировоззрения — оптимизмом Марк
вполне подходит под то определение, какое В. И. Ленин дает «просвети­
телям» в своей работе «От какого наследства мы отказываемся?».
Последовательницей, заочной ученицей Марка является Люба Матуш­
кина — центральное лицо четвертой части книги, изображающей канун
революции и события 1905 года. Люба — представительница новой рево­
люционной интеллигенции — союзницы пролетариата; многое в ней напо­
минает героиню повести «Мать» Наташу. Страшной летописи Матвея
Кожемякина, где собрано только одно темное, она собирается противопо­
ставить свою, где будут обозначены светлые явления. Горький рассматри­
вал Любу как образ, противостоящий образу Ряхина, и замышлял напи­
сать повесть, где образу Любы, по всем данным, должна была
принадлежать ведущая роль. В 1909 году Горький сообщал, что повесть
«Городок Окуров»—первая часть из задуманного им произведения об
уездной России, второй частью которого будет «Кожемякин» и третьей —
«Большая любовь» (IX, 633).
В одном из писем конца 1909 года Горький говорит о своем замысле
написать повесть о русской девушке — носительнице «большой любви».
В письме 1910 года он уже уведомляет о своей работе над этой повестью
и указывает, что в ней главными героями будут мать и дочь. В этом же
письме Горький говорил о необходимости воспитания в детях «большой
любви». Большая любовь с точки зрения Горького—это любовь к ро­
дине, к своему народу, ко всем трудящимся людям. Такой любви «при­
сущи вера в силу человеческого разума, искреннее удивление перед кра­
сотой души человека» (IX, 637).
Однако в образах Марка и Любы отчасти проступает и ложная тен­
денция Горького в разработке им положительной программы. В проповеди
любви ко всякому человеку, о которой говорила Люба, в манере Марка
примирять спорящих в его кружке, чтобы не обидеть, например, того же
Матвея Кожемякина, высказывавшего собственническую точку зрения,
можно усматривать противоречащие общему идейному облику героев черты
абстрактного гуманизма, отражающего имевшую место в выступлениях
Горького тех лет тенденцию — «согнуться до точки зрения общедемо­
кратической вместо точки зрения пролетарской».*
«Жизнь Матвея Кожемякина» показывает историческое развитие рус­
ской жизни: с одной стороны — становление русской буржуазии с ее
стремлением к гегемонии — смена купца старой дореформенной формации
новым промышленным типом; с другой стороны — непрекращающееся дей­
ствие революционных сил и благотворные результаты этого. Под влиянием
двух борющихся антагонистических сил изменяется городок Окуров, дру­
гими становятся люди в нем. Перелом в жизни Окурова четко обозна­
чился в четвертой части книги, в которой идет речь о конце 90-х—начале
900-х годов. На старый Окуров наступают, с одной стороны, капиталист
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 91,

352

МАКСИМ ГОРЬКИМ

Сухобаев, с другой — революция. Характерами своих героев и событиями
окуровской жизни, которыми заканчивается книга, Горький красноречиво
убеждает читателя в том, что победит революция. Даже типичного оку*
ровца Матвея Кожемякина революционные события пятого года заставили
услышать правду революции или, по его выражению, благовест «о новой
жизни», сущность которой он, конечно, так и не понял.
В годы, когда создавалась книга Горького, в русской литературе
обозначились крайне вредные декадентские извращения языка художествен­
ной литературы. «Модернизм» в области языка выливался в литературное
кривлянье, в уродование, коверканье великого русского языка. Декаденты
стремились увести русскую литературу все дальше и дальше от классиче­
ских традиций XIX века.
Особенно усердствовали в поисках «оригинального» слова ученики и
последователи А. Белого, такие, как А. Ремизов, Е. Замятин. «Ремизовщина» была особенно соблазнительной и пагубной для начинающих писа­
телей. Дань модернизму отдали в ту пору многие из талантливых молодых
беллетристов: А. Чапыгин, Сергеев-Ценский и другие. Горький вел упор­
ную борьбу за чистоту языка, его простоту и ясность. В своей повести
Горький поставил задачу писать чисто русским языком, под
которым он разумел язык миллионов, народную речь, свободную от вуль­
гаризмов, диалектизмов, местных речений. За малым исключением, герои
«Жизни Матвея Кожемякина» говорят именно таким языком, сохраняя при
этом свое речевое своеобразие, отвечающее духовному облику говорящего,
его психологии.
Следует особенно выделить язык Маркуши. Маркуша— выходец из
народа, знает фольклор, но его речь отличается от речи представителей
народа. Всем строем речи Маркуши Горький подчеркивает антинародность
его мировоззрения и мироощущения. В фольклорных историях Маркуши
нет поэтичности, напевности, свободного течения речи. В его языке резко
выделяются областнические элементы, особенно в произношении: глаголы
в третьем лице он произносит с мягким окончанием: толкнеть, баить,
живеть, помирають, запишуть, ходять и т. д. Этим подчеркивается консер­
ватизм Маркуши.
Речь Матвея — одно из ярких свидетельств исключительного худо­
жественного мастерства Горького. Язык кожемякинских летописей, напи­
санных в разное время, претерпевает эволюцию в отношении словаря,
синтаксиса, стиля, что, в строгом соответствии с жизненной правдой,
оттеняет интеллектуальный, духовный рост героя, степень влияний на
него интеллигентных людей и книг.
В «Жизни Матвея Кожемякина» афористичность речей героев, харак­
терная для всего творчества Горького, получила яркую индивидуализацию.
У Тиунова собственные афоризмы перемежаются народными поговорками,
и те и другие остры и носят преимущественно учительный характер, про­
никнуты резкой обличительной тенденцией. Вот некоторые из них: «Не
туда, сударь, не в ту сторону направляем ум — не за серебро и злато
держаться надобно бы, ой, нет, а вот — за грамоту бы, да! Серебра-злата
надо мно-го иметь, чтобы его не отняли и давало бы оно силу-власть;
а ум-разум — не отнимешь, это входит в самую кость души!»; «Умная
жадность делу не помеха». Про темное мещанство, участие его в револю­
ции Тиунов говорит: «слепой, вокруг себя щупая, обязательно что-нибудь
зря разобьет, изломает» (IX, 473, 471, 600).
Афоризмы Марка носят философский характер и в значительной части
являются сентенциями: «Жизнь по существу своему — деяние»; «Кладби­

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

353

щенское это чувство — жалость»; «Поговорка — большая вещь, в ней
народная мысль, как масло, густо сбита» (IX, 407, 415, 412). Кроме того,
Марк любит пользоваться мудрыми книжными изречениями, приводит,
например, арабские пословицы («Глупость честной молодости поучитель­
нее деяний злой старости» (IX, 409).
«Поучения» Маркуши насыщены пословицами и поговорками по
форме народными, фольклорными, а по содержанию — антинарод­
ными: «бог говорить — доля, а дьявол — воля»; «вольные-то коротко
живуть»; «против ветра — не стой, мало ли что по ветру пущено» (IX,
291, 292).
Господствующим художественным средством в «Жизни Матвея Коже­
мякина» становятся сравнения, при помощи которых Горький достигал
особой конкретизации изображаемых предметов и явлений. В своих срав­
нениях Горький избегает какой-либо изысканности, замысловатости,
вычурности, столь характерных для литературы декаданса. Горький срав­
нивает изображаемое с простыми предметами воспроизводимого быта. При
всей простоте эти сравнения отличаются красочностью, яркостью, они
свежи, необычны, смелы.
Вот несколько примеров: «его (пушкаря, — Ред.) красное лицо в седой
щетине подобно углю, покрытому пеплом», «зубцы елей напоминали лезвие
огромной пилы» (IX, 133, 480).
Сравнения, а также и другие художественные средства Горького
отчетливо говорили об отношении автора к изображаемому. Таково,
например, сравнение-характеристика мещан: «Мужики были коренастые,
бородатые, точно пенья, обросшие мохом; мещанство рядом с ними
казалось мелким и суетливым, подобно крысам у конуры цепного пса»
(IX, 223).
В «Жизни Матвея Кожемякина» отсутствуют сравнения с абстракт­
ными категориями; наоборот, все отвлеченные понятия через сопоставление
с предметным миром получают большую наглядность. Например: «Новые
мысли появлялись все чаще, и было в них что-то трогательное. Точно
цыплята, они проклевывали серую скорлупу окуровской жизни и, жел­
тенькие, легкие, пуховые, исчезали куда-то»; «В памяти спутанно кружи­
лись отрывки прочитанного и, расплываясь, изменяясь, точно облака на
закате, ускользали, таяли» (IX, 554, 557).
Очень хорошо сказал о характерности сравнений книги Горького
М. М. Коцюбинский: «Неподражаемо хороши сравнения. Я считал боль­
шим мастером в этом отношении Аннунцио. Но теперь вижу, что у него
сравнения часто слишком искусственны, деланны, вычурны, тогда как
у Вас они так же непринужденны, свободны и красивы, как прыжок дикой
степной лошади (простите за сравнение). О красоте языка нечего и
говорить: это школа для русских беллетристов». 1
Отличительными чертами авторских описаний в «Жизни Матвея
Кожемякина» являются их динамичность и монументальность. Особенно
ярко они сказались в пейзаже Волги и в классической картине, изобра­
жающей кулачный бой на речке Путанице.
Книга Горького написана красочным, музыкальным языком. Все в ней
ярко, полно динамики цветов, звуков, жестов. Такой художественный язык
как нельзя более соответствовал большим национальным темам книги,
выведенным в ней широким русским натурам.

1 М. Коцюбиньский, Твори, т. VIII, 1931. стр. 144.
23

Ист. русск. лит., X

354

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

5
Крестьянский вопрос в годы реакции стоял в центре общественнополитической и литературной жизни, ибо было ясно, что на новом этапе
борьбы рабочего класса с самодержавием и буржуазией крестьянству
принадлежала огромная роль. В. И. Ленин в своих статьях тех лет
заявлял категорически: «Без этой революционности, без упорной и беспо­
щадной борьбы крестьянских масс безнадежно „утопичны“ и конфискация,
и республика, и всеобщее, прямое, равное и тайное избирательное право».1
В статье «Разгон Думы и задачи пролетариата» (20 июня 1907 года)
И. В. Сталин писал: «Не менее ясно и то, что только в союзе с кресть­
янством против царской власти и либеральной буржуазии можно будет
разрешить коренные вопросы революции».2
По мере усиления реакции крестьянская тема становилась все более
и более острой и в публицистике и в художественной литературе, ибо раз­
вертывалась борьба крестьянства против помещиков.
В реакционной литературе эта тема нашла свое наиболее полное и
яркое выражение в «вехизме», в философии ренегатства, которую Горький
назвал «позорнейшим отщепенством русской интеллигенции в сторону
идеологии должностных лиц».3
То, что «веховцы» говорили о народе на языке «высоких материй»,
грубо откровенно и прямолинейно выражали такие реакционные белле­
тристы, как И. Родионов, в книге которого «Наше преступление» была
собрана самая дикая клевета на деревню. У Родионова, как и у «вехов­
цев», во всем, оказывается, виновата «смута», т. е. революция.
Беллетристы буржуазных журналов («Русская мысль», «Вестник
Европы» и др.) обычно изображали 1905 год в деревне в картинах диких
погромов, бессмысленных поджогов усадеб и экономий и т. д., чем как бы
оправдывалась жестокая расправа царизма с крестьянами.
В 1908 году почти одновременно вышли в свет такие произведения
о деревне, как «Дача» Муйжеля, «Печаль полей» Сергеева-Ценского,
«Непримиримые» В. Дмитриевой. Через два года появляется повесть
И. Бунина «Деревня».
Горький не замедлил активно вмешаться в развернувшуюся политиче­
скую и литературную дискуссию о деревне. Первый сборник «Знания» за
1909 год он целиком посвятил деревне. В нем напечатаны: «Лето» Горь­
кого, стихотворение «Сенокос» и рассказ «Беден бес» — Ив. Бунина,
«Зыбь» — Ф. Крюкова и др.
«Лето» Горький упоминал в числе эскизов к роману «Сын», задуман­
ному им после «Матери». Однако из эскиза к роману «Лето» выросло
в самостоятельную повесть со специфическим художественным и политиче­
ским заданием. Сам автор назвал ее «повестью на тему о революционной
работе в деревне в наше время».4
Ленин, беседуя с Горьким на Капри по поводу горьковского замысла
написать хронику одной семьи за сто лет, заметил: «Нет, это надо писать
после революции, а теперь что-нибудь вроде „Матери“ надо бы».5 Повесть
«Лето» в известной мере можно считать произведением «вроде „Матери“».
«Лето» проникнуто революционной целеустремленностью, что не за­
медлила отметить враждебная Горькому критика. И символисты
1
2
3
4
5

В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 156.
И. В. Сталин, Сочинения, т. 2, стр. 45.
«Звезда», 1938, № 3, стр. 91.
Там же.
«Правда», 1936, № 167, 19 июня.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

355

(М. Кузмин), и критики из «Русского богатства», и меньшевики (В. Кра­
нихфельд), и многие другие поспешили объявить «Лето», как это они
делали после выхода «Матери», тоже неудавшимся произведением.
Идеологическую близость «Лета» и «Матери» подчеркивала и царская
цензура. Цензор писал:
«В прилагаемом повествовании автор, по своему обыкновению, пре­
подносит читателям свои пересказы на освободительные темы, причем
в книжке, конечно, нет недостатка в суждениях социалистических, бунтов­
ских и антимилитарных. ..
«На стр. 77, 82, 83, 87, 116, 122 автор выражает свое сочувствие
революционерству, отрицает законы, даже восхваляет Стеньку Разина и
Емельяна Пугачева, духовных праотцев русской революции.
«Полагал бы, что книжка должна быть запрещена ввиду ее совер­
шенно определенного направления».1
Отдельное издание повести было запрещено.
«Лето» близко к «Матери» революционностью своего идейного содер­
жания. Это — произведение о деревне, разбуженной 1905 годом. «Лето»
написано вскоре после «Исповеди», которую сурово осудил Ленин.
«Лето» — одно из красноречивых свидетельств того, как Горький ценил
указания Ленина, как в результате ленинской критики он исправлял
свои ошибки.
Главное в повести — это картины жизни народа в его стремлении
освободиться от социально-политического гнета, показ того, как передовая
часть деревни, состоящая из крестьянской бедноты, начинает сознавать,
что путь к освобождению лежит через революционную борьбу.
За год до выхода повести В. И. Ленин писал, что «полицейски-кулацкий поход на деревенскую массу обостряет борьбу внутри нее и делает
эту борьбу политически сознательной, приближает, так сказать, борьбу
с самодержавием к обыденным и насущным вопросам каждой деревни».2
Изображение этой борьбы в деревне в годы столыпинской реакции
составляет основное содержание повести «Лето».
В собственничестве Горький видит причину вечной неустойчивости,
шатания крестьянина. Ущемить собственность—сразу мужик полевеет.
Крестьянин Кузин, например, от черной сотни и кружка богатеев перемет­
нулся к деревенским революционерам. И наоборот, молодой парень, батрак
Авдей Никин соблазнился предложением кулака Кузьмы Астахова, пошел
в зятья к нему.
Горький критикует пассивную «революционность», «толстовщину»
деревни. Пропагандист Трофимов высмеивает Кузина, который хвастается
«лежачим бунтом», тем, что в «восемьдесят пятом году.. . пороли —
десятого, в девяносто третьем — пятого» (VIII, 429).
Но основная тенденция повести состоит в выявлении правды новой
деревни, деревни будущего.
В литературу о деревне Горький внес своей повестью «Лето» бодрый,
жизнеутверждающий тон. Она засверкала ярким пятном на фоне мрачной
и убого-пошлой литературы.
В появлении новых людей, сознательных революционеров, деревенских
Павлов Власовых Горький увидел подлинно новое, революционное начало
в русском крестьянстве.
«Пора понять, что в стране, которая еще так недавно столь вели­
чественно всколыхнулась — в этой стране должны быть и есть свободные,
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. III, стр. 429—430.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр; 254.
23*

356

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

новорожденные люди»,—писал Горький в одном из писем каприйских
лет.1
Таким человеком в повести «Лето» является Егор Досекин. В нем
Горький скупо, но ярко наметил характер деревенского революционера.
Егор Досекин — новый образ в литературе. Он тверд характером,
решителен, смел, мужественен и прост. Такие деревенские революционеры,
как Егор Досекин, в ту пору русской жизни были явлением редким. Про
Досекина так и сказано в повести — «птица редкая». Но тем не менее
в его образе представлены новые, наиболее типичные явления в деревне,
в нем типизировано русское крестьянство, вступившее в эпоху 1905 года
на путь открытой революционной борьбы с самодержавием, помещиками и
капиталистами. Сущность крестьянства эпохи первой революции — это его
революционные устремления, которые под воздействием пролетариата и
его партии росли, крепли и привели трудящиеся массы крестьянства
в эпоху Великой Октябрьской социалистической революции под знамена
большевистской партии как союзника пролетариата. Егор Досекин и дру­
гие деревенские революционеры воплощали самые передовые стремления
народа. Именно про таких Досекиных писал в 1908 году В. И. Ленин
в статье «Л. Толстой, как зеркало русской революции»: «Под молотом
столыпинских уроков, при неуклонной, выдержанной агитации револю­
ционных социал-демократов, не только социалистический пролетариат, но
и демократические массы крестьянства будут неизбежно выдвигать все
более закаленных борцов, все менее способных впадать в наш исторический
грех толстовщины!».2
Именно такие деревенские революционеры в октябрьские дни были
застрельщиками социалистической революции в деревне, а затем стали
верной, прочной опорой советской власти.
Другой главный герой «Лета», от лица которого ведется рассказ, —
пропагандист Трофимов. В деревню Высокие Гнезда он был направлен со
специальным заданием — помочь деревенскому революционному кружку
поднять свою работу, и Трофимов сделал свое дело. Из Высоких Гнезд
пропаганда проникла в окрестные деревни. В начале лета на тайных сход­
ках мы видим пять-шесть человек, а к концу — более сорока. К револю­
ционному делу была привлечена сельская интеллигенция—учителя; укре­
пилась связь с подпольной революционной организацией города.
В «Лете» Горький показал роль пролетарского руководства в рево­
люционизировании деревни, в организации крестьянского движения.
В Высоких Гнездах и до появления Трофимова бывали пропагандистыорганизаторы, и, по всем данным, это были представители революционного
пролетариата. Так, например, сын лесника Василий Косяков был вовлечен
в революционную работу машинистом из Константиновской экономии.
В скором времени и сам Василий стал устраивать стачки, «книжки,
листочки сеял», затем он был сослан в Сибирь, откуда бежал через два
года вместе с Филиппом Ивановичем. Вернувшись в свои края, Василий
уехал в губернию, к рабочим. Образ мыслей стоявшего во главе револю­
ционной деревенской ячейки Егора Досекина убедительно говорит о том,
что крестьянин растет под влиянием революционных пролетарских идей.
В противовес Родионовым, объявившим деревню темной силой русской
жизни, Горький показал настоящую темную силу в деревне. Это кулакмироед, черная сотня Астаховых, Скорняковых, Мозжухиных, во власти
которых находится деревня. Богатеи давят народ кабалой, полицией, жан1 «Пропаганда и агитация», 1946, № 11, стр. 33.
2 В. И. Ленин. Сочинения, т. 15, стр. 186.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕАКЦИИ

357

да>мами, они налаживают сыск за революционерами. По их доносу раз­
громлена революционная ячейка в деревне, арестованы Гнедой с Трофи­
мовым.
Типической фигурой царского слуги, слепым орудием черной сотни
в повести выступает стражник Семен, который повторил путь предателя
Евсея Климкова.
Характерны особые приемы художественной зарисовки этого образа.
Горький окружает его своего рода постоянными тропами, например, эпите­
тами темный, угрюмый, туманный, жуткий, тяжелый (смотрит «темными гла­
зами», «туманными глазами», «весь он какой-то темный, всегда угнетен угрю­
мым молчанием», «глаза у него жуткие», «темное лицо стражника» и др.).
Семен олицетворяет собой произвол реакции, но вместе с тем и не­
прочность, шаткость ее. Он «ненавистью ненавидит» революционеров, но
и боится их, боится потому, что Егор Трофимов и его товарищи—люди
бесстрашные, а «коли страху нету больше, — говорит стражник, — все
кончено! Все рушится, все нарушено!» (VIII, 474, 475).
«Лето», так же как и «Мать», заканчивается победой реакции: рево­
люционная ячейка разгромлена, Трофимов и Гнедой арестованы. Но эта
повесть проникнута тем же историческим оптимизмом, что и книга
«Мать». Она заканчивается восклицанием: «С праздником, великий рус­
ский народ! С воскресением близким, милый!» (VIII, 497). Эти слова
произносит идущий в тюрьму под конвоем «сквозь снежную тяжелую
муть» революционер Егор Петрович Трофимов. Языком художественных
образов Горький утверждал идею неодолимости социалистической револю­
ции; он убедительно показал, как несмотря на бешенство реакции
вливаются новые и свежие силы в ряды революционных элементов кресть­
янской массы — союзника революционного пролетариата.
Эта идея неодолимости нового подчеркнута репликой солдат-кон­
воиров: «Водим мы вас, водим, — говорит один из них, — конца нет этому
маршу!». Сами солдаты поддаются революционной пропаганде: «И уже
нет между нами солдат и арестантов, — говорит Трофимов, — а просто
идут семеро русских людей» (VIII, 494, 497).
В рассказе «Федор Дядин» (1910) Горький развил тему политиче­
ского пробуждения солдат. Солдат Дядин отпустил конвоируемого им рево­
люционера, хотя он знал, что за это его ждет смертная казнь. Правда
революции оказалась сильнее смерти.
Так после повести «Мать» художник пролетариата на новом мате­
риале решал проблемы социалистического реализма, утверждал светлую
правду социалистического будущего.
Федор Дядин и герой «Лета» Егор Трофимов стоят в одном ряду
с героями таких произведений, как «Романтик» и «Мордовка», которые
Горький считал эскизами к роману «Сын». Во всех этих произведениях
принципиально одна задача: показать, как приходят к революционной
правде рядовые люди из народа и тем самым сказать о благотворных
результатах «уроков революции», о том, что революция пошла вширь и
вглубь. О своеобразии нового героя хорошо говорит самохарактеристика
Егора Трофимова, «...я человек, образованный разгромом народного вос­
стания, взявшийся за дело объединения людей по непобедимому влечению
сердца и по ясно видимой мною невозможности жить старым, пагубным
для человека порядком.. . Считаю себя рядовым делателем жизни»
(VIII, 451).
В «Романтике» Горький показывает, как становится на революцион­
ный путь молодой, политически неразвитый, малограмотный рабочий парень

358

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Фома Вараксин. Просвещенный революционным учением, он горит уже
желанием произнести «горячие, призывные речи. . . тем людям, которые
еще не понимают торжества понятия жить и знать» (X, 181).
Фома Вараксин еще не умеет сказать эти речи, но всем характером
героя Горький убеждает нас в том, что пройдет еще немного времени, и
Фома, подобно Ниловне, произнесет горячие слова революционной
правды, станет мужественным революционером, который до конца будет
предан идее революции. Недаром лозунг его жизни: вперед, «до полного!»
(X, 190).
В рассказе «Мордовка» (1911) Горький затронул острую тему —
жизнь и быт рабочих в годы реакции. В образе Павла Макова, рабочегометаллиста, выведен один из рядовых рабочих-революционеров, которому
после разгрома революции пришлось столкнуться с целым рядом трудно­
стей и прежде всего с противником в лице жены Даши, требующей, чтобы
Павел бросил революционную работу. Случай сводит Павла с девушкой —
мордовкой Лизой, которая всем своим существом тянется к революции.
Образом этой простой девушки из народа Горький говорил о глубоких
сдвигах, произведенных революцией в сознании широких народных масс.
Лиза стоит в ряду с такими образами пробуждающихся к революции
горьковских героев из народа, как крестьянка Татьяна в повести «Мать»,
солдатка Варвара в повести «Лето». Образ мордовки Лизы, подобно
образу Шакира из «Жизни Матвея Кожемякина», примечателен и как
одна из попыток художественного разрешения Горьким волновавшей его,
а в те годы особенно, национальной проблемы.
В «Мордовке» Горький снова после «Матери» описывает фабрику и
рабочий поселок. В настроениях рабочих чувствуется возбужденность и
бодрость. Горький подчеркивает, что несмотря на гнет реакции револю­
ционная жизнь продолжается, назревает новый революционный подъем.
В цикле «Жалобы» Горький нарисовал четыре портрета «старой
Руси» — это дворянин-офицер, купец, интеллигент и урядник, которые
жалуются на свою судьбу. Им противопоставлен народ как обезоруживаю­
щая, отвергающая их сила.
Органическая связь с революционной борьбой пролетариата и друже­
ская помощь В. И. Ленина помогли Горькому создать и в годы реакции
выдающиеся произведения пролетарской литературы.
Через все эти произведения лейтмотивом проходит вера писателя
в свой народ, в его творческие силы. Чувствуется она и в горьковском
пафосе страстного обличения царского самодержавия и капитализма
(«Жизнь ненужного человека», «Последние», «Васса Железнова») и в опти­
мистических речах Тиунова, дяди Марка и других героев «окуровского»
цикла, а также повести «Лето» и рассказа «Федор Дядин».

ГЛАВА V

Горький в годы революционного подъема
и первой мировой воины
1

Г

орький очень внимательно следил за литературой и газетно-жур­
нальной прессой России. Сведения о литературной жизни он полу­
чал также от многочисленных своих корреспондентов. Современная

беллетристика с ее суженным кругом проблем, так же как и тип
буржуазного литератора, который подверг себя «самовольному заключе­
нию» и ограничил поле своего наблюдения «Москвой, Петербургом, улич­
ной прессой, редакционными кружками», вызывали протест Горького.
Предъявив к искусству требование возбуждать действенное отношение
к жизни, показывать лучшее, что есть в человеке, Горький возглавил
борьбу с реакционной литературой, возвращаясь, как и в первые годы своей
деятельности, к публицистической статье, рецензии, хронике, очерку и от­
крытому письму. Вопросам литературы посвящена большая часть статей
«О современности» и «Издалека». В них Горький говорил о понижении
тона русской литературы, об утрате ею своего былого значения, о распаде
личности самого писателя.
«Несомненно, что даже и крупные литераторы находятся в сильном
подчинении подленьким интересам все растущей уличной прессы и вольно
или невольно служат ей, непоправимо компрометируя себя в глазах чита­
теля-демократа — самого ценного читателя в стране. . .
«И несомненно также, что в утрате русской литературою ее социаль­
но-педагогического значения современные писатели сами повинны. В погоне
за славою и вниманием они перешли границу допустимого и утратили тот
этический аристократизм, который еще недавно резко отделял их от
улицы», — писал Горький в статье «О современности».1 Антидемократи­
ческие идеи в литературе, отказ писателей от широких социальных обоб­
щений, отсутствие героики, клеветническое изображение революционеров
заставили Горького так характеризовать содержание произведений ряда
современников: «Еще одно доказательство бессмысленности человеческого
бытия», «К вопросу о неизлечимой порочности природы человека». Бур­
жуазная литература, естественно, не показывала самоогверженной борьбы
пролетариата, проходила мимо новых, рожденных революцией, типов рабо­
чего и крестьянина. По словам Горького, современного литератора весьма
трудно заподозрить в том, «что его интересуют судьбы страны». Произ­
ведения многих «признанных» талантов не отображали чаяний и жизни
народа, не отражали сдвигов, которые произошли в ней, и Горький про­
1 М. Горький. Статьи 1905—1916 гг., стр. 89, 90.

360

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

тивопоставил этой литературе творчество писателей из народа. В статье
«О писателях-самоучках» он писал: «...в литературе
печатной —
настроение покаянное, подавленное, анализирующее и пассивное, в лите­
ратуре писанной — настроение активно и бодро» (XXIV, 114).
В статьях 1911—1912 годов Горький, высоко оценив русскую лите­
ратуру— «лучшее, что создано нами, как нацией», — отмечал отказ совре­
менного писателя от традиций классической литературы, его измель­
чание. Литературные статьи Горького были направлены в первую очередь
в адрес этого измельчавшего писателя. Однако, предъявив буржуазным
литераторам обвинение в измене демократии, разрыве с народом, усердном
служении мещанину, Горький почти не коснулся социальных причин,
породивших эти явления. Ограничив задачу разоблачения ренегатствую­
щей интеллигенции только областью художественной литературы, писа­
тель не поднялся в своих новых статьях до уровня «Заметок о мещан­
стве».
Новые статьи Горького до известной степени шли в разрез с ука­
заниями,, выдвинутыми В. И. Лениным в письме к нему: «Ох, несть добра
в особых, длинных литературно-критических статьях — рассыпающихся
по разным полупартийным и внепартийным журналам! Лучше бы нам
попробовать сделать шаг дальше от этой интеллигентской старой, барской
замашки, сиречь связать и литературную критику теснее с партийной
работой, с руководством партией».1 Критические статьи Горького
1911—1912 годов, несмотря на их разоблачительный пафос, все же носили
известный налет профессионализма, это
был разговор писателя
с собратьями по перу, забывшими «о месте, куда они пришли». Горький
широко использовал понятия «реализм, демократия, активность», не
противопоставляя отчетливо демократии пролетариата буржуазную демо­
кратию. В. И. Ленин отрицательно оценил ряд статей Горького 1912 года,
он писал Горькому:
«А в „Запросах Жизни“ неудачные Ваши статьи».2
Значительное место в публицистике Горького занимал вопрос
о Достоевском. Творчество Достоевского рассматривалось в связи с основ­
ными проблемами, волновавшими Горького в это время: взаимоотноше­
ния личности и коллектива, вопрос о творческой деятельности человека.
Горький учитывал, что реакционные идеи Достоевского широко использо­
вались реакционной частью интеллигенции. В февральской статье «Изда­
лека» (1912), советуя молодежи вернуться от «холодных риторов сегод­
няшнего дня» к великой русской литературе, Горький, наряду с именами
Пушкина, Тургенева, Чехова и Лескова, упомянул «младших богаты­
рей»— Левитова, Помяловского и Слепцова, не назвав, таким образом,
имен Л. Толстого и Ф. Достоевского. Это было тотчас же замечено
буржуазной критикой, отметившей «новый поход» Горького против этих
писателей.
Влияние идей Достоевского Горький видел в общем понижении обще­
ственной морали, в цинизме слуг самодержавно-бюрократической России,
в утрате буржуазной личностью чувства собственного достоинства,,
в культе страдания. Проповедью идей Достоевского ренегаты пытались
оправдать свою измену революционным идеям и демократии. Анализу
«карамазовщины» и ее проявлению в русской жизни была посвящена одна

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 332.
2 Там же, т. 35, стр. 30; см. также: т. 34, стр. 383—385; т. 35, стр. 89—91.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

361

из статей Горького «Издалека» (1912), запрещенная царской цензурой.1
Беззаботное отношение большинства современных писателей к судьбам
родины, к насущным вопросам, выдвигаемым современностью, было свя­
зано, по его твердому убеждению, с их безразличным отношением
к процессу культурного творчества, утерей ими сознания своей органиче­
ской связи с народом, с коллективной работой всего человечества.
Проповедь последователей карамазовского «неприятия мира» расце­
нивалась Горьким как «словесный бунт лентяя»,2 как желание найти
оправдание своей бездеятельности. Находя особенно вредной пропаганду
творчества Достоевского в годы идейных шатаний, в канун новых великих
событий, Горький выступал против проявления «достоевщины» во всех
ее видах. Инсценировка романа «Бесы» на сцене Московского Художе­
ственного театра в 1913 году послужила поводом для обращения Горького
ко «всем духовно здоровым людям» с призывом протестовать против этой
постановки.3
Протест Горького («О „карамазовщине«») вызвал большое коли­
чество откликов писателей, публицистов и читателей. Споры вокруг
Достоевского, перераставшие в вопрос о праве отдельных лиц выступать
«против тенденций и явлений, враждебных росту человечности в обще­
стве»,4 разделили критику на два враждебных лагеря. Противники Горь­
кого организовали «защиту» наследия Достоевского.5
Протест Горького был горячо поддержан рабочей прессой.6 «...на
вопросе о Достоевском столкнулись два мира: пролетарский мир, в лице
М. Горького, выступил против соглашения с реакцией, против антисеми­
тизма, против неблагородства человеческой души. И против него — другой
мир, готовый обниматься и с реакцией, и с антисемитизмом, готовый про­
дать свое „благородство души« первому, кто пожелает выступить покупа­
телем»,— писал М. Ольминский в газете «За правду».7
Выпады против выступления Горького вызвали новую статью писа­
теля «Еще о „карамазовщине“»,8 в которой, разоблачая реакционность
защиты идей Достоевского буржуазно-либеральной прессой, он вновь
подчеркнул социальный вред сценической пропаганды творчества этого
писателя.
В. И. Ленин, приветствуя этот «ответ на „вой« за Достоевского»,9
в то же время сурово осудил рецидивы богостроительства, сказавшиеся
в заключительном абзаце горьковской статьи. Критике старой ошибки
Горького, связанной с теориями Богданова и Луначарского, Ленин посвя­
тил два больших ноябрьских письма 1913 года.
«Теперь и в Европе и в России, — писал Ленин Горькому, — всякая,
даже самая утонченная, самая благонамеренная защита или оправдание
идеи бога есть оправдание реакции.
«Все ваше определение насквозь реакционно и буржуазно. Бог = ком­
плекс идей, которые „будят и организуют социальные чувства, имея
1 Статья опубликована в журнале «Ленинград» (1931, № 6, стр. 65—67).
2 М. Горький. Статьи 1905—1916 гг., стр. 158.
3 Там же, стр. 153.
4 Там же, стр. 155.
5 Отзывы писателей были опубликованы в газете «Биржевые ведомости» (вечер­
ний выпуск, 1913, №№ 13792 и 13793, 8 и 9 октября).
6 Письмо рабочих-учащихся и резолюция собрания членов Общества образова­
ния за Московской заставой («За правду», 1913, № 23, 30 октября).
7 «За правду», 1913, № 3, 4 октября.
8 «Русское слово», 1913, № 248, 9 ноября.
9 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 89.

362

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

целью связать личность с обществом, обуздать зоологический индивидуа­
лизм
«Почему это реакционно? Потому, что подкрашивает поповско-кре­
постническую идею „обуздания“ зоологии. В действительности „зоологи­
ческий индивидуализм“ обуздала не идея бога, обуздало его и первобыт­
ное стадо и первобытная коммуна. Идея бога всегда усыпляла и притуп­
ляла „социальные чувства“, подменяя живое мертвечиной, будучи всегда
идеей рабства (худшего, безысходного рабства). Никогда идея бога не
„связывала личность с обществом“,, а всегда связывала угнетенные классы
верой в божественность угнетателей.
«Буржуазно ваше определение (и не научно, неисторично), ибо оно
оперирует огульными, общими, „робинзоновскими“ понятиями вообще —
а не определенными классами определенной исторической эпохи».1
Благодаря принципиальной критике В. И. Ленина, Горькому стала
ясна ошибочность его высказывания. При перепечатке своего ответа в сбор­
нике «Статьи 1905—1916 гг.» (Пгр., 1916) он вычеркнул отмеченное
В. И. Лениным место.
Но не только вопросы литературы и проблемы культуры волновали
Горького в эти годы. Показывая нарастание революционных настроений
в широких кругах народа, Горький уделил значительное внимание в своей
публицистике национальному вопросу.
«Разгул черносотенного национализма, рост националистических тен­
денций среди либеральной буржуазии, усиление националистических тен­
денций среди верхних слоев угнетенных национальностей — выдвигают
в настоящий момент национальный вопрос на видное место», — отмечало
августовское совещание ЦК РСДРП в 1913 году.2
Горький очень внимательно следил за статьями В. И. Ленина по
национальному вопросу. Ему хорошо была известна и работа И. В. Сталина
«Национальный вопрос и социал-демократия», опубликованная в 1913 году
в журнале «Просвещение».3
Гневные выступления Горького-публициста были направлены как про­
тив великодержавной политики самодержавия, так и против реакционной
и либерально-буржуазной
печати,
поддерживавшей
эту политику.
В 1912 году, публикуя статьи о деятельности русского правительства в Пер­
сии и на Дальнем Востоке, Горький выступил в статье «О русской интел­
лигенции и национальном вопросе» с резкой критикой воинствующего
национализма «вехистов».
Усиленное раздувание национальной вражды в годы реакции справед­
ливо расценивалось Горьким как попытка правящих кругов отвлечь внима­
ние демократии от непосредственного решения революционных задач, как
серьезная угроза делу сплочения рабочих различных национальностей.
В своих публицистических статьях Горький, верный друг всех народов Рос­
сии, неоднократно говорил о том, что любовь к родине выражается не
в стремлении к покорению и угнетению малых народностей, а в желании
видеть свою родину освобожденной от ее внутренних врагов (самодержа­
вия и буржуазии), что для борьбы за свободу необходимо единение всех
революционных и демократических сил страны. Призывом: «Карфаген
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 93—94.
2 Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов,
конференции и пленумов ЦК, ч. I, 1898—1925, Госполитиздат, М., 1953, стр. 314—315.
3 Под заглавием «Марксизм и национальный вопрос»
в «Сочинениях»
И. В. Сталина, т. 2.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

363

самодержавия должен быть разрушен» — заканчивалась статья Горького
«В пространство.. ,».1
В период ожесточенной дискуссии по национальному вопросу в РСДРП
в 1912—1913 годах Горький всецело присоединился к программе больше­
виков.
Публицистические выступления писателя сочетались с усиленным изу­
чением экономики, истории и быта отдельных областей России. Горький
решил выступить в эти годы с широкой пропагандой культуры народов
России. Задумав издание серии сборников национальных литератур, он
обратился в августе 1912 года к В. Вересаеву, стоявшему во главе Москов­
ского товарищества писателей, с предложением реализовать свой план:
«... хотел бы знать, как отнесетесь вы и ваши товарищи к изданию
сборников иноплеменной и областной литературы? — спрашивал Горь­
кий. — Можно очень быстро сорганизовать сборники произведений сибир­
ских, белорусских и украинских писателей, латышский и татарский —
казанских татар. Затем, нетрудно составить сборники грузинский, армян­
ский, польский, финский и т. д.
«Думаю, что это вполне своевременно в наши националистические дни,
и было бы крайне важно, если бы за это дело ознакомления России
с самою собой взялись не издательская фирма, из соображений коммерче­
ских, а товарищество великорусских писателей».2
Горький предлагал более подробно развить этот проект, а также сооб­
щить имена лиц, которые могли бы взяться за осуществление подобных
сборников. Идея издания сборников национальных литератур была позднее
осуществлена Горьким в организованном им издательстве «Парус».
В ряде художественных произведений («Жизнь Матвея Кожемякина»,
«Мордовка» и др.) Горький создает яркие образы представителей различ­
ных национальностей, а в «Русских сказках» сатирически остро разобла­
чает самодержавную политику угнетения и травли народов.
Одновременно с критикой шовинистической политики царского прави­
тельства Горький дал не менее суровую оценку национальной политики
стран Западной Европы и Соединенных Штатов Америки. В «Хронике
заграничной жизни» (1912) Горький говорит о бесчеловечных колонизатор­
ских методах порабощения народов, которые привели к огромному росту
смертности в Индии, «опекаемой» Англией, и к вымиранию индейцев
в Америке.
Писатель широко пропагандировал в эти годы идеи интернационализма.
Обращаясь в 1912 году к Сун Ят-сену с просьбой написать для жур­
нала «Современник» статью о возрождении Китая, Горький говорил:
«Нам, социалистам, необходимо как можно чаще говорить о том, что
в мире существует вражда правительств и не должно быть вражды наро­
дов, вызываемой жадностью командующих классов».3
Идеи интернационализма нашли также яркое воплощение в горьков­
ском очерке «Вездесущее».

2
Еще в первый период своей литературной деятельности Горький высту­
пил как организатор демократической литературы. Внимательно следя за
творческой работой своих товарищей по перу и молодых начинающих авто­
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. II, стр. 99.
2 «Литературная газета», 1941, № 24, 15 июня, стр. 3.
3 «Известия», 1937, № 142, 18 июня, стр. 3.

364

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

ров, Горький часто приходил им на помощь. Он издавал их книги, указы­
вал на сделанные ими идеологические и художественные ошибки, поддер­
живал их творческие удачи.
Также внимательно следил Горький и за современной прессой. Он писал
о неумелом руководстве журналами и равнодушии их редакций к запросам
читателей-демократов. О попытках самого Горького создать для этого чита­
теля новый толстый журнал и дешевую газету мы узнаем из письма
В. И. Ленина, в котором излагается рассказ Лещенко о посещении им писа­
теля. «Планы же, — говорил Лещенко, — на Капри прежние: и толстый
журнал, и большая газета, и еще, кажись, газета-копейка.
«Да, да, теперь бы как раз кстати. Ликвидаторы покупают (так гово­
рят в Питере, откуда мы сегодня получили письмо) Киевскую Копейку и
переводят в Питер. Крайне важно было сорганизовать им отпор».1
Отсутствие средств не дало возможности осуществить этот проект
издания социал-демократического журнала и газеты, и потому Горький
принял весной 1912 года предложение о реорганизации общественного поли­
тического и литературного ежемесячника «Современник».2 Деятельность
этого журнала, возглавляемого вначале А. Амфитеатровым, подверглась
критике со стороны В. И. Ленина. Однако Горький надеялся на то, что,
став редактором, он сумеет изменить программу «Современника» и сделать
его центром объединения широких демократических сил России.
Распад группы «Знание» заставил Горького вновь начать работу по
объединению демократических писателей. Творчеству уже известных лите­
раторов, изменивших демократии, были противопоставлены произведения
новых, молодых писателей, посвященные жизнеутверждающей, актуальной
проблематике. Горький хотел сделать «Современник» средоточием моло­
дых литературных сил. Сам Горький принял активнейшее участие в жур­
нале не только в качестве беллетриста, но и как публицист и критик.
Редактирование журнала Горький продолжал недолгое время, ибо
скоро убедился в ошибочности своих попыток создать в эти годы единый
блок пролетарской и буржуазной демократии. Намеченная писателем
реорганизация всех отделов журнала, вплоть до критики и библиографии,
не была доведена до конца, так как петербургская редакция, отказавшаяся
ввести в редакционный совет публицистов-большевиков, тем самым отка­
залась от внутренней перестройки ежемесячника и придания ему идейного
единства, на котором настаивал Горький. В связи с этим в начале 1913 года
он покинул «Современник».
Но Горький не захотел отказаться от своих литературно-издательских
замыслов и вскоре выступил с новым планом организации двух книгоизда­
тельств. Одно из них было задумано с целью ознакомить русского чита­
теля с бытом, экономикой и культурой областей России (Горький предпо­
лагал заинтересовать этим планом И. Д. Сытина), другое должно было
осуществить горьковскую идею международного культурного сотрудни­
чества путем организации русско-итальянского книгоиздательства, кото­
рое бы ставило своей задачей ознакомление итальянцев с жизнью и лите­
ратурой России и русских с историей, бытом и литературой Италии.
К участию в создании этого издательства Горький привлек Общество
итальянских писателей. Вопрос о культурной связи двух стран, по инициа­
тиве Горького, обсуждался на первом съезде русских культурных и эконо1 В. И. Ленин, Сочинения, т. XXIX, изд. 3-е, стр. 17.
2 Историю журналов «Современник» и «Просвещение» см. выше, в главе «Жур­
налистика».

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

365

мических общественных орга­
низаций в Италии в марте
1913 года. Но и эти планы
также
остались
неосуще­
/Л*
ствленными.
Горький постоянно де­
лился с В. И. Лениным
своими издательскими пла­
)
нами.
В начале 1913 года
В. И. Ленин писал в ответ
на письмо Горького, активно
сотрудничавшего в больше­
/7
X*"
вистских газетах «Звезда» и
«Правда»: «С нелегального и
/0^7 А
с „Правды“ мы должны
были начать. Но останавли­
ваться на этом мы не хотим.
А посему, раз Вы сказали,
/г гы
-■
что „нам пора иметь свой
журнал“, то позвольте Вас за
сии слова притянуть к от­
вету: либо наметить сейчас
план поисков денег для тол­
стого журнала такой-то про­
граммы такой-то редакции та­
кого-то состава сотрудников,
либо начать по сему же плану
расширять „Просвещение“.
«А вернее: не либо —
либо, а и—и»}
Согласие Горького об­
Автограф письма В. И. Ленина к М. Горькому.
радовало В. И. Ленина. Он
Последняя страница.
одобрил желание Горького
содействовать появлению духоподъемных произведений молодых писателей.
«Читатель новый, пролетарский, — сделаем журнал дешевым, — беллетри­
стику станете Вы пускать только демократическую без нытья, без ренегат­
ства», — писал он.2
С февральского номера в «Просвещении» был введен, под редакцией
Горького, литературно-художественный отдел. Близкое участие, по предло­
жению В. И. Ленина, принял писатель и в руководстве литературным отде­
лом газеты «Правда».
За творческой помощью к Горькому обращались многочисленные писа­
тели-самоучки и начинающие литераторы. В течение 1906—1910 годов им
было прочитано свыше четырехсот рукописей писателей из народа. Многие
из них получили ответные письма с оценкой их творчества, с советами
начать упорную учебу, со списками рекомендуемых для чтения книг. Работа
с молодыми авторами поставила перед Горьким вопрос о необходимости
планомерного руководства пролетарскими писателями. Последние, обладая
большим жизненным материалом, свежими наблюдениями над настроениями
крестьян и рабочих, в то же время в своем большинстве не владели необ1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 47—48.
2 Там же, стр. 57.

366

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

ходимой культурой слова. В письмах к начинающим писателям Горький
настойчиво подчеркивал огромное значение языка, художественной формы
для воплощения творческих замыслов. В 1914 году Горький задумал орга­
низовать для начинающих писателей специальный журнал, который позна­
комил бы их с «тайнами» художественного мастерства. Осуществить такой
журнал Горькому удалось только в советские годы («Литературная
учеба»).
Творчество писателей-рабочих служило ярким показателем культурного
роста русского пролетариата. Горький отмечал бодрый тон этой литературы,
говорившей о новом типе человека, новых процессах жизни, о готовности
народа к активной революционной борьбе.
В редакционной статье «Правды» И. В. Сталин писал: «Пусть не гово­
рят рабочие, что писательство для них „непривычная“ работа: рабочиелитераторы не падают готовыми с неба, они вырабатываются лишь испод­
воль, в ходе литературной работы. Нужно только смелее браться за дело:
раза два споткнешься, а там и научишься писать.. .»J Горький внушал писа­
телям-рабочим, присылавшим ему свои литературные опыты, такие же
мысли.
Твердо веря в творческие силы рабочего класса, Горький организовал
в 1914 году издание «Сборника пролетарских писателей». Издание это
должно было положить начало серии сборников, объединяющих вокруг
себя молодых писателей, главным образом сотрудников большевистской
печати.
«Я крепко убежден, что пролетариат может создать свою художествен­
ную литературу, как он создал — с великим трудом и огромными жерт­
вами— свою ежедневную прессу.
«Это убеждение выросло на почве долголетних наблюдений моих за
усилиями, которые сотни и сотни рабочих, ремесленников, крестьян
упрямо тратят в попытках изложить на бумаге свои думы о жизни, свои
наблюдения и чувства», — писал Горький в предисловии к «Сборнику»
(XXIV, 169).
Эта не прекращавшаяся и в дальнейшем борьба за молодую револю­
ционную литературу преследовала все ту же основную цель писателя —
«возбудить в людях действенное отношение к жизни».12

3
В каприйский период жизни Горький возвратился к жанру автобиогра­
фического рассказа, занимавшему большое место в его раннем творчестве.
Повесть «Хозяин», рассказы «Случай из жизни Макара» и «Писа­
тель» показывали становление мировоззрения юноши Макара — Пешкова,
формирование его личности. Воспоминания 1911—1912 годов явились
своеобразной подготовкой к работе над автобиографической трилогией,
начатой в 1913 году. В публицистических статьях этого периода Горький
говорил об ответственности каждого гражданина «за те мерзости, которые
творятся в его доме, его городе, его стране».3 Обращение Горького к авто­
биографическому жанру и было вызвано желанием изобразить уродующую
человека социальную среду, показать честного свидетеля всего происходя­
1 И. В. Сталин, Сочинения, т. 2, стр. 249.
2 М. Горький. Статьи 1905—1916 гг., стр. 3.
3 Там же, стр. 195.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

367

щего, который находит и
среди диких мерзостей то,
«чему следует расти».1
Значение большинства
новых рассказов выходит за
пределы автобиографичности,
их тематика тесно связана
с современностью, с вопро­
сами,
поставленными
в
статьях
Горького. Острая
публицистичность — харак­
тернейшая черта этих воспо­
минаний-очерков. Их злобо­
дневность и полемичность по­
зволяют говорить об услов­
ности горьковского автобио­
графизма. Это отмечено и са­
мим • автором, указывавшим
в своих письмах на «сенса­
ционность» ряда тем. Публи­
цистичность особенно ярко
сказалась в рассказе «Клад­
бище» (1913) и в очерке
о Каронине-Петропавловском
(1911), родственном по своей
идейной направленности пуб­
лицистике того же времени.
Распад буржуазного созна­
ния, понижение ответствен­
ности писателя перед своим
читателем, стремление интеллигенции «возвратиться на круги своя» — от
разрешения проблем социальных к проблеме индивидуальной — наиболее
частые темы критических статей Горького о современной литературе.
Эпоха реакции 1907—1909 годов часто сопоставлялась в них с 80-ми го­
дами, среди характерных признаков которых писатель отмечал: разруше­
ние социально-этических норм, своеобразный цинизм литературы и
пессимизм настроения. Новая эпоха еще более углубила эти черты.
«. .. наше „сегодня“ решительно хуже вчерашнего дня, ибо ко всем пре­
лестям накопленного ныне присоединен еще и возродившийся грубый,
уличный нигилизм, переходящий уже в явное хулиганство», — писал Горь­
кий в статье «Разрушение личности» (XXIV, 60—61). Современному
литератору, равнодушному к социально-педагогическим задачам искусства,
он противопоставил «старого» писателя, высоко ценившего свое литера­
турное дело.
Воспоминания о Каронине-Петропавловском говорили о том, каким
должен быть писатель, служащий своим творчеством народу. Характерен
внешний повод к написанию очерка. В 1911 году Общество любителей
российской словесности обратилось к Горькому с просьбой прислать рассказ
или статью для чтения на столетнем юбилее Общества. В ответ на просьбу
Горький прислал очерк «Писатель». Само заглавие, замененное позднее
обычным для мемуарных очерков Горького заглавием-именем, уже говорило
С. Д. Бал у хатый. Великий сын великого народа. Облгиз, Саратов, 1942, стр. 6.

368

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

об основной задаче воспоминаний — создать образ русского писателя конца
XIX века, продолжателя великих традиций классической литературы.
«Хорош, чист и светел — был русский писатель», — так заканчивал свои
воспоминания Горький.1
Горький требовал от писателей умения оценивать текущие события
с позиций будущего. Высшая оценка, даваемая Горьким его современникам,
исходила из анализа того, в какой мере они сумели не только убедительно
показать жизнь своего времени, но и подняться над ее буднями, увидеть
творческие возможности, в ней заложенные, и внушить читателю веру
в близкую победу новых начал жизни.
Отметив в своих публицистических статьях родственность психики
человека 80-х годов психике людей эпохи реакции, Горький неслучайно
извлек из своей памяти образ писателя-восьмидесятника. На фоне времени,
для которого было характерно «отвращение ко всем иллюзиям,, смех над
всем, чему еще недавно верили, холод и душевная пустота» (X, 297),
Горький показал фигуру человека, поднявшегося над «мелкой правдой» дня
и запечатлевшего в своих книгах идейные искания своей эпохи. Изложение
своих бесед с Карониным, писателем-демократом, о русской литературе,, рус­
ском литераторе, философии и психологии русского человека явилось в то же
время и своеобразным ответом Горького на антиобщественные выступления
писателей-современников.2
Не менее публицистичен был и рассказ «Случай из жизни Макара»,
появившийся в момент обострения полемики по вопросу о современной
молодежи и упадочнических настроениях в ее среде. Юноша-самоучка, остро
чувствующий разлад между мечтой о хорошей и чистой жизни и жесто«
кой и неприглядной действительностью, мучительно искал объяснения ее
неустройства. Он оторвался от рабочей среды, в которой вырос, и не
нашел общего языка с либеральной интеллигенцией,, далекой от реальной
жизни. Участие товарищей, проявленное к Макару, покушавшемуся на
самоубийство, заставило его почувствовать свою связь с коллективом
и выздороветь «на долгую, упрямую жизнь».
Рассказ был воспринят критикой как злободневное произведение,
противостоящее пессимизму реакционной литературы; многие увидели
в нем также суровую отповедь интеллигенции, утерявшей свою связь
с народом. «Случай из жизни Макара» был посвящен основным пробле­
мам творчества Горького этих лет: требованию бережного отношения
к человеку, вопросу о взаимодействии личности и коллектива, победе
реальной правды жизни над книжным отвлеченным представлением о ней.
Ценность этого автобиографического произведения Горький видел
в преодолении узкой, личной правды факта (см. оценку рассказа в «Моих
университетах»). «Частный» случай послужил поводом к постановке живо­
трепещущих вопросов, к типизации характернейших явлений действитель­
ности.

4

После завершения повестей «Городок Окуров» и «Жизнь Матвея
Кожемякина» Горький приступил к работе над циклом рассказов «По
1 «Современник», 1911. № 10, стр. 19.
2 В воспоминаниях «Время Короленко» (1923) Горький дал несколько дополни­
тельных штрихов к портрету Каронина. Здесь Каронин показан больным, полузамученным человеком, вызвавшим у юного Пешкова чувство острого сострадания. Юноша
ждал от литератора каких-то утверждающих, точных ответов на свои вопросы и был
глубоко поражен его неопределенными высказываниями о том, что это «может быть
и так», а «может быть и не так» (XV, 6).

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

369

Руси», который должен был, по замыслу автора, дать большое полотно
русской жизни.1 Горький ставил перед собой задачу раскрыть психологию
русского человека, показать огромную творческую силу, таящуюся в нем,
и страшную российскую действительность, убивающую и уродующую эту
силу.
О своих новых рассказах Горький писал Д. Н. Овсянико-Куликов­
скому: «... мне хотелось бы очертить ими некоторые свойства русской
психики и наиболее типичные настроения русских людей, как я
понял их».2
Уверенность в духовной мощи народа, которая еще ждет своего про­
буждения, никогда не покидала писателя. Все его творчество — вдохно­
венная песнь о России и ее людях. Показывая, какие уродливые формы
принимала подчас русская жизнь, Горький особенно настойчиво оттенял
основные качества русского человека: свободолюбие, мужество, способ­
ность к самопожертвованию, стремление к поискам «лучшего», вечную
мечту о «хорошей», правдивой жизни, его сердечность.
Оригинальный склад русского ума, широта размаха русской натуры,
не знающей предела своим силам, вселяли в художника веру в великое
будущее русского народа. «Очень люблю я российский народ в будущем
его. Люблю и любуюсь... Хороши, талантливы наши люди!», — писал
Горький в годы создания цикла «По Руси».3
Писатель ясно видел перелом в сознании русских людей, вызванный
революцией 1905 года. В публицистических выступлениях и в частных
письмах к писателям Горький говорил о том, что влияние революции
1905 года сказалось самым освежающим образом на духе нации и что
задача современных литераторов — раскрыть как можно шире и глубже
этот процесс.
Об обогащении характера русского человека ярко говорилось в про­
кламации И. В. Сталина «Ко всем рабочим и работницам России!», напи­
санной в декабре 1912 года.
«... Россия уже не та забитая и покорная Россия, которая долгие
годы, молча, стонала под игом Романовых, — писал И. В. Сталин. —
И прежде всего — не тот наш русский рабочий класс, идущий во главе
всех борцов за свободу. И 9 января 1913 года мы встретим не согбен­
ными, унижёнными рабами, а с поднятой головой, — сплочённой армией
бойцов, которые чуют, которые знают, что вновь просыпается народная
Россия.. .».4
В повестях «Мать» и «Лего» и пьесе «Враги» Горький показал ярчай­
шие образы этих новых людей, этих рядовых борцов за коренную
социальную перестройку русской жизни. Но одновременно с изображением
революционного пробуждения народа Горький не оставил вне своего худо­
жественного зрения и инертную, отсталую массу, старую «Русь». В ней еще
преобладают явления, с которыми предстоит большая и упорная борьба,
но и в этой Руси уже слышатся ноты протеста, отчетливо вырисовывается
стремление преодолеть уродства социального быта.
Цикл «По Руси» был посвящен событиям 80—90-х годов, но в воспо­
минаниях о недавнем прошлом ясно звучал голос писателя — современ1 Первоначально цикл «По Руси» состоял из рассказов: «Рождение человека»,
«Ледоход», «Губин», «Нилушка», «Кладбище», «На пароходе», «Женщина», «В ущелье»,
«Калинин», «Едут», «Покойник».
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. III, стр. 152.
3 «Пропаганда и агитация», 1946, № 11, стр. 32.
4 И. В. Сталин, Сочинения, т. 2, стр. 267.
24

Ист. русск. лит., X

370

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

ника и участника нового революционного подъема в России. В произве­
дениях Горького сказана жестокая правда о недавнем прошлом, но это
была правда, высказанная другом народа. «То, что должно звучать во
всех этих вещах, есть только чувство возмущения и обиды за чело­
века»,— так характеризовал сам Горький свое творчество.1 Цикл «По
Руси» раскрывал и положительные черты русских людей, и те качества,
которые им предстояло изжить.
Все рассказы связаны воедино образом рассказчика, «проходящего».
Это человек, странствующий по России с целью понять сущность людей
своей родины. Многочисленные встречи с «пестрыми» и нескладными
людьми, которых «надобно починить или — лучше — переделать заново»,
наблюдения над жизнью, которую люди не сумели сделать свободной и
радостной, и раздумья над судьбой русского человека — вот основное
содержание этих рассказов-воспоминаний. Особое внимание в них уделено
образу «проходящего», от лица которого ведется повествование. Горьков­
ский рассказчик — человек творческой мысли, старающийся разбудить
мысль тех, с кем ему приходится сталкиваться на пути.
В 1912 году, посылая свои первые очерки в журнал «Вестник Европы»,
Горький писал Д. Овсянико-Куликовскому:
«Не знаю, как озаглавить мне очерки, посланные вам. Я имел дерзкое
намерение дать общий заголовок „Русь. Впечатления проходящего“, — но
это будет, пожалуй, слишком громко.
«Я намеренно говорю „проходящий“, а не „прохожий“: мне кажется,
что прохожий не оставляет по себе следов, тогда как проходящий — до
некоторой степени лицо деятельное и не только почерпающее впечатления
бытия, но и сознательно творящее нечто определенное.
«Может быть вы согласитесь дать заголовок „Впечатления проходя­
щего“,— откинув слишком широкое и требовательное слово „Русь“?».2
Д. Овсянико-Куликовский предложил свое заглавие «По Руси (Из
впечатлений проходящего)». Это заглавие («По Руси») и было сохранено
писателем в дальнейшем.
Первым из цикла «По Руси» был опубликован программный рассказ
«Рождение человека» («Заветы», 1912, № 1). Яркими красками рисует
Горький природу юга, приветствующую рождение человека неизвестной
судьбы. Праздничны краски осени, празднична пена моря, сияние солнца
и радостен возглас: «Превосходная должность — быть на земле человеком»!
(XI, 8>В цикле «По Руси» Горький пишет о том, как чудесна земля и какой
творческой могла бы стать жизнь на ней, если бы человек нашел песни и
слова, зазвучавшие в лад с этой прекрасной природой, если бы он сумел
«оплодотворить ее». Но жизнь человека исковеркана социальными усло­
виями. Горький спрашивает: «Неужели небо и звезды для того;, чтоб при­
крыть эту жизнь? Такую? .. Разве для этих людей дана прекрасная
земля?» (XI, 42).
Завет, данный автором в рассказе «Рождение человека» юному жителю
русской земли: «Шуми орловский! Кричи во весь дух... Утверждайся брат
крепче, а то ближние немедленно голову оторвут» (XI, 13), — был вос­
принят читателем-современником как призыв к социальному протесту.
Весьма характерна первая, как бы «устная» публикация этого рас­
сказа. В апреле 1912 года в Париже состоялся митинг, посвященный лен­
1 Горький об искусстве. Изд. «Искусство», М.—Л., 1940. стр. 123.
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. III, стр. 152.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

371

ским событиям. После речи Жореса слово было предоставлено Горькому.
Вместо публицистического обращения к многочисленной аудитории писа­
тель прочел «Рождение человека». Чтение было встречено овацией.1
Большую роль в литературной борьбе Горького сыграл и второй рас­
сказ цикла — «Ледоход», написанный под явным влиянием рассказа «Река
играет». Однако проблема, поставленная В. Короленко, разрешена Горьким
в ином, характерном для него плане. Герой Короленко Тюлин, по словам
Горького, изумительно верно понятый и великолепно изображенный тип
крестьянина, «героя на час» (XIV, 242), энергия которого пробуждается
в момент «опасности, кризиса, перелома»; в герое Горького мы узнаем
того же Тюлина, но уже в творческом взаимодействии с коллективом.
Герой «Ледохода», плотник Осип — отличный работник, но он «не
любит утруждать себя и постоянно рассказывает волшебные истории»
(XI, 19). Так же неохотно работают и другие члены артели, не чувствую­
щие поэзии труда. Что делает этих людей такими серыми, равнодушными
к работе?—как бы спрашивает автор и находит ответ в условиях жизни,
которая способствует тому, чтоб «работник в тебе подох, а хозяин —
не родился» (XI, 21). Однако эта инертность — не органическое свойство
человека. Ответственность за жизнь товарищей во время перехода через
тронувшуюся реку совершенно изменяет Осипа, превращая его в умного
руководителя. Но как только распадается коллектив, исчезает и творческое
начало. Фигура плотника вновь приобретает свои будничные очертания.
Типичные картинки русской действительности, воспроизводимые
в цикле «По Руси», раскрывали социальные противоречия жизни, показы­
вая, как настойчиво проникают в застойную, косную жизнь новые веяния,
новые явления. Горький стремился в своих рассказах выявить рост пробу­
ждающегося сознания. Образ Осипа заставлял задуматься над вопросом
о раскрепощении человеческой воли, над тем, как много могут сделать люди,
когда получат, наконец, возможность сорваться «с крепких цепей мертвой
старины» (XIV, 245).
Бодростью и жизнерадостностью веяло от рассказа Горького, герой
которого был воспринят читателем эпохи подъема как символ русского
человека, пробуждавшегося к активной борьбе за свое будущее. В соот­
ветствии с революционной направленностью рассказа идиллическая кар­
тина «взыгравшейся» реки, созданная Короленко, заменена Горьким, как
и в «Кирилке», картиной «Ледохода», напоминающей о пробуждении
народа. Эта картина была выражением революционно-поэтической симво­
лики, которая служила в партийной печати тех лет синонимом революцион­
ного движения.
Классическое истолкование образа ледохода как образа революции дано
было в ту пору (в 1912 году) И. В. Сталиным в статье «Тронулась! ..»,
опубликованной в газете «Звезда».
«Ленские выстрелы разбили лёд молчания, — писал И. В. Сталин, —
и — тронулась река народного движения.
«Тронулась! . .».2
О силе народа говорил и рассказ «Едут. ..», представляющий зари­
совку людей-богатырей, возвращающихся с рыбных промыслов Каспия
домой. Не даром эта зарисовка мощной природы и могучих рыбаков, один
из которых заявляет: «Всю Россию выкормим!», была перепечатана боль­
шевистским журналом «Просвещение» под заглавием «По душе».
1 В. Финк. Рождение человека. — «Известия», 1938, № 73, 23 марта.
2 И. В. Сталин, Сочинения, т. 2, стр. 238.

24*

372

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Двупланность произведений — характерная черта цикла «По Руси».
Рассказы о юношеских встречах, воссоздавая бытовые картины русской
жизни, в то же время символизировали рост творческих сил народа.

5
Вопросы культуры и ее преемственности стояли в центре внимания
Горького — художника и публициста. С наибольшей остротой эти темы
были разработаны в статьях «Издалека» и в частной переписке писателя.
Резкую отповедь Горького встречали попытки его корреспондентов утвер­
ждать свою самоценность, свою изолированность от коллектива.
«Кладбшценством»1 назвал Горький пренебрежительное отношение
к работе предшественников, проповедь пассивного отношения к жизни и
индивидуализма. Это «кладбищенство» особенно ярко проявлялось в отри­
цательной оценке событий 1905 года, в отказе от революционного наслед­
ства. Господство этого «кладбищенства» Горький наблюдал в современной
литературе^ в реакционной публицистике, в среде интеллигенции, занятой
«переоценкой» идей революционной демократии. Реакционным индивидуа­
листическим идеям буржуазных литераторов и публицистов Горький про­
тивопоставил утверждение великой ценности работы маленьких, обыкновен­
ных людей, необходимость изучения прошлого народа, требование глубокого
уважения к человеку и его труду. Цикл статей, адресованных в первую
очередь писателям, начиная с «Разрушения личности» и кончая статьей
«О современности», в значительной степени был посвящен этим вопросам.
Борьбе с «кладбищенством», принимавшим самые разнообразные
формы в литературе и быту, Горький отдал немало сил, считая одной из
основных задач своей жизни «борьбу с косностью, умственной ленью».
Этим же вопросам были посвящены рассказ «Кладбище», который самим
писателем был назван весьма сенсационным по теме, и одна из итальян­
ских «сказок» (сказка XVII).
К «Кладбищу» близки рассказы «Покойник» и «Нилушка». В первом
из них создан образ, свидетельствующий о силе сопротивления человека
окружающей среде, о его вере в победу лучшего; другой рассказ повествует
о людях, нищенски прозябающих в бесчисленных городках Дремовых,
о людях, не знакомых с красотой и силой творчества. Герой рассказа
«Нилушка» — «пестрый и неуловимый» мещанин, создатель легенд во имя
оправдания серого, нудного существования без ярких желаний; герой рас­
сказа «Покойник» — рядовой русский человек, с неискоренимой волей
к борьбе с окружающим злом, герой на всю жизнь, а не только на час.
Горького всегда раздражало стремление людей к самоутешению, полу­
чившее в годы реакции столь широкое выражение в публицистике, литера­
туре, искусстве. Особенно ярко Горький почувствовал это в год смерти
Л. Толстого. Смерть гениального художника потрясла Горького, только
что писавшего В. Короленко по поводу «бегства Толстого»:
«Не хуже других известно мне, что нет человека более достойного
имени гения, более сложного, противоречивого и во всем прекрасного,, да,
да, во всем. . .
«Но меня всегда отталкивало от него это упорное, деспотическое стрем­
ление превратить жизнь графа Льва Николаевича Толстого в „житие иже
во святых отца нашего блаженного болярина Льва“» (XIV, 278).
1 Термин «кладбищенство»
речь Череванина).

заимствован Горьким у Помяловского

(«Молотов»,

горький в годы революционного подъема

373

Первые же газетные известия после смерти Толстого ошеломили Горь­
кого. Газеты различных направлений стремились уверить читателя в отказе
Толстого от «борьбы мирских страстей», о возвращении писателя к церкви,
о его примирении с действительностью. Газетные столбцы были заполнены
выспренными статьями о Толстом как «учителе жизни», как воплощении
«мировой совести», как проповеднике любви и мира. Восхваляя учение
о непротивлении злу насилием, критики различных лагерей в то же время
замалчивали противоречивость социальных взглядов Толстого и сильные
стороны его критики современного общества.
Проповедь пассивности, подкрепляемая ссылками на учение великого
художника, а также фальсификация образа Толстого сильно взволновали
Горького. «Вот — пришли газеты, и уже ясно: у вас там начинают „тво­
рить легенду0, — жили-были лентяи да бездельники, а нажили — свя­
того»,— писал Горький в том же неотправленном письме к Короленко
(XIV, 283), а в письме к М. Коцюбинскому говорил: «Возмущают меня
начавшиеся попытки сделать из него „легенду0, чтобы положить ее в осно­
вание „религии“—религии фатализма...».1
Горький решил как можно быстрее организовать отпор всем попыткам
возвеличить учение Толстого. Об этом он писал В. И. Ленину в конце
191U года, предполагая организовать борьбу с «легендой о Толстом» в но-,
вом журнале «Современник». 3 января 1911 года В. И. Ленин ответил:
«Насчет Толстого вполне разделяю Ваше мнение, что лицемеры и
жулики из него святого будут делать. Плеханов тоже взбесился враньем
и холопством перед Толстым, и мы тут сошлись. . . Толстому ни „пассивизма°, ни анархизма, ни народничества, ни религии спускать нельзя».2
Борьба с пропагандой философии Толстого, служившей средством
отвлечения от «конкретных историко-экономических и политических вопрог,
сов» 3 и раскрытия подлинного значения его творчества, стала в центре
литературно-политической борьбы эпохи подъема. В 1910—1911 годах
В. И. Ленин посвятил оценке роли и значения публицистического и худо-:
жественного наследия писателя ряд статей; он разоблачил фальсификацию
облика Толстого правительственной и меньшевистской прессой, выдвиже­
ние ею на первый план слабых сторон его мировоззрения.
Горький посвящает разоблачению проповеди «непротивления злу»
одну из своих сатирических «Русских сказок» и пишет рассказ о том, как
мещанские мудрецы ищут «в отвратительных условиях» и среди плохих
людей «хорошего», «душевного», «праведного» человека с целью оправдать
эту отвратительную жизнь.
Анализируя причины увлечения проповедью идей Толстого и создания,
«легенды» о его житии, имевших большой политический резонанс, Горький
в то же время искал аналогичных случаев в обыденной жизни. Тема борьбы
с толстовством была решена Горьким в реально-бытовом плане рассказа
о поисках праведника. Сближение культа «учения» Толстого с процессом
создания бытовой легенды самоутешения в типичных условиях русской
действительности позволило Горькому перенести вопрос большой обще­
ственной значимости в иную область. Рассказ «Нилушка» не только вос­
создавал бытовую картину жизни одной из окраин бесчисленных окуровских городов, но и говорил о стремлении определенной части общества
к оправданию своей пассивности.
1 «Новый мир», 1928, № 1, стр. 186.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 383, 384.
3 Там же, т. 16, стр. 340.

374

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

«Сила настоящего искусства, — писал Горький, — в том, что оно,
взяв простейшее, обыденное явление., вскрывает его глубокий социально­
драматический смысл, показывает его крепкую зависимость от общих усло­
вий жизни, от ее коренных основ» (XXV, 207). Это и было сделано
Горьким в рассказе.
«Нилушка», высоко оцененный современной критикой, был художе­
ственным ответом Горького на споры вокруг наследия Толстого в 1909—
1913 годах. Характерно, что объяснение, данное Антипою Вологоновым
своему стремлению создать легенду («Это, все-таки, утешеньишко людишкам-то.. . иной раз — жалко их, очень маятно живут, очень горько!
А тут — жили-были стервцы-подлецы, а нажили праведника!»), перекли­
кается со словами самого Горького по поводу легенды о Толстом в цитиро­
ванном выше письме к Короленко.
Не менее полемически звучали и другие рассказы горьковского цикла
«По Руси» («Калинин», «Губин», «Женщина»). Они говорили о ценности
человека и об искажении основных черт характера русских людей капи­
талистической действительностью.
В 1915—1917 годах Горький, работая над повестью «В людях», про­
должал писать рассказы-воспоминания, собранные им в 1918 году в сбор­
нике «Ералаш и другие рассказы». Эти произведения уже не носили
характера полемических выступлений. Они были подступами к «Моим
университетам». В них наряду с картинами хождения по Руси («На Чангуле», «Весельчак», «Ералаш») Горький дал зарисовки быта интеллиген­
тов («Вечер у Шамова», «Вечер у Панашкина», «Вечер у Сухомяткина»)
и воспоминания о встречах, формировавших его характер в детстве и
юности («Книга», «Гривенник», «Герой» и др.). Позднее, в 1923 году,
подготовляя издание собрания сочинений, Горький объединил «Ералаш» со
своим полемическим циклом, сохранив его наименование «По Руси».
Цикл «По Руси» получил положительную оценку современной кри­
тики. Было отмечено высокое мастерство горьковских пейзажей и характе­
ристик встречных людей.
Как и в раннем творчестве, пейзаж в рассказах 1912—1913 годов пора­
жает разнообразием своих красок. Горький выступает как непревзойденный
в литературе певец моря и солнца.
Яркость и щедрость пейзажных красок придает рассказам о русских
людях своеобразную окраску. Романтические картины природы тесно пере­
плетены в цикле «По Руси» с реалистическими зарисовками действитель­
ности, с целью подчеркнуть ее неустроенность, несоответствие мечтам чело­
века о свободной и радостной жизни. Достаточно вспомнить рассказ
«/Кенщина», где космический образ земли, летящей в бездонном простран­
стве, и ветра, бьющего в стену кавказских гор, сочетаются с реалисти­
ческим воспроизведением сытой казачьей станицы, из каждого угла которой
выглядывало тупое довольство, презрительное отношение к неимущим.
Этот романтический пейзаж хорошо гармонирует с приподнятостью
тона лирико-философских размышлений «проходящего». Лирические отступ­
ления и красочная природа, вплетаясь в рассказ о тяжелых человеческих
судьбах, еще сильнее оттеняли мысль о поруганной жизни, об осквернении
ее в современных социальных условиях.
«... есть хочется, а в котомке с утра — ни кусочка, это мешает думать
и несколько обидно. Такая богатая земля и так много сработал на ней
человек, а кто-то голоден» (XI, 213).
Отмечая художественные достоинства рассказов, современная критика
не вскрыла, однако, их социальную значимость, обошла молчанием их поле­

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

375

мическую заостренность. Признавая, что в утверждении жизни — главная
сила таланта М. Горького, критика рассматривала «По Руси» только как
воспоминания писателя, надолго оторванного от своей родины.
В то же время, говоря о художественной манере Горького эпохи
подъема (циклы «По Руси» и «Сказки об Италии»), буржуазная критика
в качестве слабых сторон писателя усердно подчеркивала его «морализм»
и «обнаженную тенденциозность». Эти упреки были продиктованы враж­
дебным отношением к революционной направленности горьковского твор­
чества. Либерально-буржуазная и реакционная критика обвиняла писателя
в публицистичности. Но в органическом включении публицистики в худо­
жественную ткань произведений, в их идейной насыщенности, в отчетли­
вости идейной позиции, занятой самим автором, и заключались сила и
своеобразие Горького-художника. Публицистичность Горького — выражение
его революционного, пролетарского мировоззрения: она вызвана желанием
писателя раскрыть всю сложность социальной действительности, сильнее
и глубже оттенить классовые противоречия своего времени. Эта публици­
стичность— органическая черта горьковского творчества, один из наиболее
характерных признаков его художественного метода.

6
Одновременно с рассказами «По Руси» Горький создает «Сказки»,
получившие в 1923 году наименование «Сказок об Италии». Часть этих
«Сказок», печатавшихся в большевистской прессе, была высоко оценена
В. И. Лениным как отличный пропагандистский материал.
Оба цикла рассказов до известной степени перекликались между
собой, часто затрагивая близкие темы и показывая преломление однород­
ных явлений в различной социальной среде. О близости замыслов говорила
идейная целеустремленность циклов, философская насыщенность произведе­
ний, их романтический приподнятый тон и лиризм повествования; эта бли­
зость подчеркивалась также однородным фоном рассказов. Прекрасной и
щедрой показана Горьким природа и России и Италии; красота и богатство
земли сильнее оттеняли лучшие качества человека-труженика.
«Сказки об Италии» говорили о творческой энергии человека в обще­
ственной жизни и быту, рассказы о России — о талантливости народа и
о его жизнедеятельности, подавляемой, однако, тяжелыми социальными
условиями русской жизни.
Эпиграф «Нет сказок лучше тех, которые создает сама жизнь» (впер­
вой редакции «творит сама жизнь»), предпосланный «Сказкам об Италии»,
является ключом, раскрывающим как замысел, так и идейную целеустрем­
ленность горьковского цикла о простых людях, чувства и дела которых так
ярки, просты и героичны. Этот же эпиграф предопределил и выбор
заглавия.
Материал сказок о человеке — организаторе мира был почерпнут Горь­
ким из самой действительности. В основу большинства его сказок легли
реальные факты.1 Многие сюжеты были взяты из материалов рабочего
движения Италии, из непосредственных наблюдений писателя над жизнью
итальянцев, из газетных отчетов, сообщавших о судебных процессах. Ука­
зания некоторых критиков на то, что в рассказах об Италии якобы вновь
повторены темы и образы ранних сказок и песен Горького, лишены
основания.
> Так, реальные факты легли в основу рассказов о забастовках в Неаполе и
Парме, реальные факты использованы также в сказках о Нунче и жителях Калабрии.

376

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

В эпоху подъема русского рабочего движения Горький поставил перед
собой задачу показать,, «как идеи социализма просачиваются в быт» 1
и формируют новую психику людей. Для этого необходимо было большое
количество фактов, картин, характеров, так как, по словам Горького, это
лучше запоминалось, глубже действовало. Нереализованная повесть «Сын»
должна была показать рост социалистического сознания рядовых русских
людей. С той же целью — помочь воспитанию новых кадров революцион­
ных борцов, верных идеям социализма, возбудить в них горячее стремле­
ние к борьбе за новую, свободную, духовно богатую жизнь были созданы
и горьковские рассказы.
Герои «Сказок» Горького — «маленькие» люди, рабочие, рыбаки и кре­
стьяне Италии. Эти люди показаны в борьбе с суровыми условиями жизни.
Проблема «маленького» человека была разрешена Горьким по-новому. Его
«маленький» человек, в отличие от созданных литературой XIX века
«маленьких людей», покорно подчиняющихся гнету среды, — огромная,
созидательная сила.
Основные темы «Сказок об Италии» — труд, классовая солидарность
людей труда, творческая радость созидания, осознание человеком своей
тесной связи с наследием прошлого, любовь простых людей к родине и сво­
боде. Изображая различные стороны общественной и бытовой жизни
итальянского народа, Горький усиленно подчеркивал здоровье, свежесть
и силу его мировоззрения.
«Мы — простые, рабочие люди, синьор, у нас — своя жизнь, свои по­
нятия и мнения, мы имеем право строить жизнь, как хотим и как лучше
для нас.
«Социалисты? О, друг мой, рабочий человек родится социалистом, как
я думаю, и хотя мы не читаем книг, но правду слышим по запаху, — ведь
правда крепко пахнет и всегда одинаково — трудовым потом!», — говорит
извозчик Луиджи Мэта (X, 69).
Горький не ставил перед собой задачу воспроизвести быт итальянцев,
его рассказы лишены налета этнографизма, хотя в них ярко отражены
отдельные характерные черты экономической и общественно-политической
жизни страны. Горький дал красочные зарисовки итальянского пейзажа и
создал лирический образ итальянца, влюбленного в щедрую природу своей
родины. Таковы герои «Сказок» — старые и юные рыбаки и мальчик Пепе,
веселый озорник и мечтатель. Но, сохраняя в рассказах специфику итальян­
ской жизни, Горький отказался от традиционного экзотического показа
красочности итальянского быта и воссоздания прошлого страны.
В современной Горькому литературе Италия воспевалась как храни­
тельница великих шедевров искусства, как страна-музей. Сравнивая Ита­
лию эпохи Возрождения с Италией эпохи капитализма, искусствоведы,
писатели и очеркисты нередко выступали с клеветническими рассужде­
ниями о вырождении итальянской нации, об иссякающей творческой энер­
гии народа.
В отличие от них Горький показал своему читателю, как русскому, так
и зарубежному, не старый мир «прекрасной», но уже отжившей Италии,
а нового человека, причудливо сочетавшего наследие прошлого с чертами,
привнесенными новой эпохой. Жизнь не стоит на месте, творчество народа
неиссякаемо, он творит новые сказки, заставляя вновь восхищаться собою;
«жива Италия!»,—вот утверждение Горького, резко выделившее его рас­
сказы из обширного потока литературы об этой стране.
1 М. Горький. Сказки об Италии. Детгиз, Л., 1948, стр. 3.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

377

Вместе с тем новые черты, подмеченные Горьким в характере италь­
янца-труженика, выходили за пределы национальных границ. Факты про­
никновения «социализма в быт» были характерны и для других стран.
Сохранение местного колорита в рассказах о жизни итальянских бедняков
не помешало Горькому сделать эти произведения гимном во славу человекатруженика и его борьбы. В характере современного итальянца читатель
различных стран узнавал черты, родственные и его народу.
Интернационализм тем «Сказок» был подчеркнут и самим Горьким.
В 1913 году в журнале «Просвещение» им был опубликован рассказ
с характерным заглавием «Вездесущее», отражающий широкое распростра­
нение идеи социализма среди трудящихся всех стран.
В рассказе давались зарисовки Берлина, Нью-Йорка, Парижа, Генуэз­
ского порта и всюду звучали неизменные слова: «...социализм! Он —
везде: на Гаити, в Глазгоу, Буэнос-Айресе — везде!» (X, 173). В конце
рассказа говорилось о пролетарской солидарности, о том, что «нет и не
будет сил, которые могли бы убить молодое сердце мира!». Заключитель­
ная часть рассказа была затем включена Горьким в виде самостоятельной
«сказки» в итальянский цикл (сказка XXIV).
Человек «Сказок» изображен Горьким в его тесной связи с коллекти­
вом, в тесной спаянности с работой и чувствами своих товарищей. О непо­
бедимости коллективной воли говорит сказка о забастовке трамвайщиков,
вызвавшей единение народа с бастующими (сказка I); о пролетарской
солидарности свидетельствуют «сказка» о встрече рабочими Генуи детей
забастовщиков Пармы (сказка II) и рассказ о том, как слесарь Джиованни
стал социалистом (сказка XIV). Великой работе «маленьких» людей, их
победе над природой, радостному ощущению огромной, всепобеждающей
силы труда посвящена сказка, рисующая прорытие Симплонского туннеля
(сказка IV).
Большое место в рассказах занял вопрос о ценности человеческой лич­
ности, об отношении коллектива к своим членам.
«Синьоры! Это дьявольски хорошо иметь право назвать людей —
наши! И еще более хорошо чувствовать их своими, близкими тебе, родными
людьми, для которых твоя жизнь — не шутка, твое счастье — не игра!»,—
утверждает старик-итальянец (X, 31).
Горький говорит в своих рассказах о силе и чистоте человеческих отно­
шений: о чувстве материнства, о любви к человеку и к родине, о ненависти
к поработителю. В человеке сегодняшнего дня Горький подмечал черты,
свойственные «новому человеку», человеку будущего. Эта устремленность
в будущее подчеркнута и образами «веселых владык земли» — детей.
Цикл итальянских сказок представляет собой сложное единство. Рас­
сказы о рабочих-социалистах, впервые опубликованные в большевистской
прессе России1 1911—1912 годов, чередовались в «Сказках об Италии»
с лирическими зарисовками бытовых картин и сказками-легендами. Сказки
о встрече детей в Генуе и постройке Симплонского туннеля помещены
рядом с рассказом об обеде мостовщиков. Различен и стиль этих сказок.
Предельно сжаты и реалистичны рассказы на социальные гемы, лиризмом
проникнуты рассказы о духовном богатстве итальянских тружеников, ро­
мантически приподнят тон легенд о матерях. Это сочетание разнородного
сюжетного и стилистического материала создавало в целом яркую картину
народной жизни, воссоздавало ее героику, глубокую непосредственность
1 В «Звезде» опубликованы сказки I, II, IV, VIII, XIII, XVII; в «Правде» —
сказка XI; в «Просвещении»—сказка XXIV.

378

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

человеческих чувств, тонкое ощущение красоты природы и человеческих
взаимоотношений.
Горький воспроизвел в итальянских сказках сценки веселых народных
празднеств, устраиваемых бедняками, которые умели не только работать, но
и веселиться. Любовь к красоте, к ярким краскам рождала желание укра­
сить жизнь. Горький высоко ценил эту черту итальянского народа. «Вчера
каприйцы устроили какой-то праздник..., — писал он в 1907 году,— была
хорошая погода, и люди сочли это достаточно серьезной причиной для без­
делья и радости. Какой они устроили фейерверк изумительный! Ничего
подобного я никогда не видел. На горе, темной ночью огонь играл целые
симфонии... Целый день гремела музыка.. .»J
Особое место в итальянских «сказках» занимают легенды о матерях.
Образ матери в «Сказках» Горького — олицетворение всего живого. Но,
слагая гимн во славу женщины, Горький воспевает не инстинкт материн­
ства, а творческую силу, заложенную в любви матери, подарившей миру
«великих» и «малых» ее героев. Сила любви матери для него не в слепой
любви к своему ребенку, а в желании воспитать человека, который украсит
жизнь.
Все три сказки, рисующие образы матерей, говорят не только о силе
созидательной материнской любви, но и о глубокой любви к своей родине.
Две матери — героини сказок — убивают своих сыновей, когда убеждаются,
что их дети не украшают жизнь, а обедняют ее. Сказки объединены общей
идеей. Поставленный в легенде о Марианне вопрос о бесплодности воли,
направленной только на дело разрушения, и героизме того, «кто творит
жизнь вопреки смерти», был разрешен в легенде о Тамерлане, преклонив­
шемся перед силой материнской любви. Творческое начало победило,
жизнь восторжествовала над смертью.
Горький называл свои сказки «не дурным материалом для чтения
русских рабочих» (X, 514), и очень тщательно работал над их текстом.
Отличительным признаком демократической литературы Горький счи­
тал ее пафос, выраженный в любви к жизни, в умении отображать силу
труда, в способности возбуждать у читателя бодрое настроение, органиче­
ское желание вмешаться в гущу социальной борьбы.
В «Сказках об Италии» реалистические зарисовки жизни рабочих и
крестьян сочетались с утверждением героики революционной борьбы, неодо­
лимой победы нового над старым. Созданные в годы нового подъема рабо­
чего движения сказки «о социалистах и социализме в будни» ярко отобра­
зили революционный пафос борьбы русского пролетариата за новый мир.
Цикл Горького вскрывал «повышенное, боевое настроение пролетария,
вытекающее из сознания им своих сил, из все более усваиваемого им
взгляда на себя, как на хозяина мира и на освободителя человечества».12
В простой, ясной, реалистической форме Горький выразил прогрессивные
идеи своего времени. Изображая победу людей над темными силами капи­
тализма, он показал богатство духовного мира человека-труженика, силу
его сопротивления, глубокое проявление пролетарского гуманизма. Бодрый
тон «Сказок», их социалистический оптимизм и устремленность в будущее
мобилизовали волю человека.
«Великолепными „Сказками“ Вы очень и очень помогали „Звезде“
и это меня радовало чрезвычайно», — писал В. И. Ленин Горькому в фев1 М. Горький. Материалы и исследования, т. IV. Изд. Акад. Наук СССР,
Л., 1951, стр. 135.
2 М. Горький. История русской литературы, стр. 70.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

379

рале—марте 1912 года.1 Эти
«Сказки», ярко показываю­
м. ГОРЬЮЙ.
щие современность в ее ре­
волюционном развитии, были
новым свидетельством утвер­
ждения в творчестве Горь­
кого метода социалистиче­
ского реализма.
«Сказки об Италии»
получили распространение в
Италии, Германии, Франции.
Итальянский народ высоко
„Н-ЬТЪ СКАЗОК!» ЛУЧШЕ
оценил творчество русского
ТЬХЪ. КОТОРЫЙ ТВОПГГЬ
писателя. В 1912 году «Об­
сама жизнь*.
Андерсен ъ.
щество взаимопомощи рабо­
чих» итальянского городка
Сан-Мауро обратилось не к
итальянским писателям, а к
русскому литератору с прось­
бой написать текст для от­
крываемого
памятника
в
честь поэта-гуманиста Джиованни Пасколи. Слова Горь­
кого, характеризующие дея­
тельность итальянского поэта:
„КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО ПИСАТЕЛЕЙ“
МОСКВА.
«Умирает человек — Народ
бессмертен
и
бессмертен
Поэт, чьи
песни — трепет
сердца его Народа»,2 — мо­
гут быть прекрасной харак­
Титульный лист первого издания «Сказок об
теристикой и собственного
Италии» в России. 1912 г.
творчества великого русского
пролетарского писателя.
Называя свои рассказы сказками, Горький наполнял старое понятие
новым смыслом. Он поэтизировал новые формы жизни, прославлял твор­
ческую энергию человека. В очерке «Утро» (1910) основным лейтмотивом
звучит утверждение радости «работы для красоты земли»:
«Ах, они превосходно работали, наши предки, есть за что любить и
уважать великую работу, сделанную ими всюду вокруг нас1
«Над этим не мешает подумать, дети, — сказка о том, как люди рабо­
тали на земле — самая интересная сказка мира!» (X, 209).
Раскрытие нового понятия «сказка» дано и в самом тексте рассказов
об Италии. Так, строитель Симплонского туннеля говорит о победе людей
над природой: «Была работа, моя работа, святая работа, синьор, говорю
я вам! И когда мы вышли из-под земли на солнце, то многие, ложась на
землю грудью, целовали ее, плакали — и это было так хорошо, как
сказка1» (X, 21).
Отличный знаток русского фольклора, Горький познакомился на Капри
и с фольклором Италии, но это не нашло отражения в его цикле. Писатель
намеренно избегал как традиционных сказочных приемов, так и вообще
значительного внедрения элементов фольклора в свои новые рассказы.

„СКАЗКИ“.

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 2.
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. I, стр. 73.

380

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Поиски традиционной жар-птицы заменились борьбой за социалисти­
ческие формы жизни, скатерть-самобранка — заботой коллектива о своих
членах. К числу художественных особенностей «Сказок» относится их афо­
ристичность. Создавая рассказы о героическом поведении «маленьких» лю­
дей, Горький много поработал над их речью. Афоризмы, вложенные в уста
героев, знаменуют новую народную мудрость, итог новых социальных
наблюдений. Эти афоризмы ярко противостоят пословицам и поговоркам,
основанным на старом жизненном опыте.
Характерно, что в цикле «По Руси», создаваемом параллельно со
«Сказками», Горький только изредка прибегает к афоризму, заменяя его
лирическими отступлениями и размышлениями по поводу судеб одиночек —
русских людей. Здесь афоризм о радости бытия, о преодолении его невз­
год, вложенный в уста героев, сломанных жизнью, звучал бы фальшиво.
В «Сказках» афоризмы пронизывают речь людей активного действия.
Немногие афоризмы цикла «По Руси» также принадлежат людям волевого
начала («Покойник», «Кладбище», «Калинин»).
Ту же роль, что и афоризмы, выполняют в «Сказках» образы-сим­
волы, сопутствующие развитию сюжетной жизни рассказа (например, образ
Колумба в рассказе, рисующем встречу детей в Генуе).
Буржуазная критика враждебно встретила «Сказки об Италии».
Нападкам подверглась тематика рассказов, их заглавие. Страстная партий­
ная целеустремленность писателя вызывала обычные упреки в «публици­
стичности».
В отличие от буржуазной прессы, рабочая печать дала высокую оценку
«Сказок об Италии», подчеркнув, что Горький ищет сказок в самой жизни
народа в противовес поэтам-декадентам, бегущим от «грубой» действи­
тельности в область «творимых» легенд. В отзывах рабочей печати было
отмечено, что рабочим России близки переживания и социальная борьба
трудящихся Италии.
Яркая характеристика художественной манеры Горького и идейной
насыщенности его «Сказок» принадлежит В. И. Ленину. В феврале
1912 года он писал Горькому:
«Не напишете ли майский листок? Или листовочку в таком же май­
ском духе? Коротенькую, „духоподъемную“, а?.. Хорошо бы иметь рево­
люционную прокламацию в типе Сказок „Звезды“».1

7
В 1912 году в журнале «Современный мир» был опубликован цикл
сатирических «Сказок» Горького, получивший затем в дальнейших изда­
ниях наименование «Русские сказки».
Горький высоко ценил обличительную силу творчества СалтыковаЩедрина. В годы реакции он говорил о необходимости разоблачения ее
идеологов в духе щедринской сатиры. «Русские сказки» Горького продол­
жали традицию жанра политической сказки, созданной Щедриным.
«Сказки эти для меня — новый жанр, — писал Горький редактору
«Современного мира», — мне было бы очень полезно знать, в какой мере
они удачны. .. Мне кажется, что, если бы сказки оказались достаточно
удобными для журнала и ценными с точки зрения социально-педагогиче­
ской, их можно бы давать два раза в год, частью как фельетон на тему
современности, частью же „вообще“ на русские темы» (X, 524).

в

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 1.
декабрьском письме 1912 года (там же, стр. 40).

Оценка

«Сказок»

дана

также

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

381

Стремление к сатирической зарисовке отдельных черт современности
широко отразилось в письмах, статьях и рассказах Горького. Сатириче­
скими штрихами обрисован в «Издалека» декадентский проповедник
«раскрепощения личности», выбрасывающий в форточку солнце «ради
мгновения свободы»; в том же плане создан и образ устрашенного черно­
сотенца в рассказе «Жалобы»; близко к ним примыкает одна из итальян­
ских сказок (XVI), в которой русские интеллигенты обсуждают проект
усмирения деревенских жителей, принадлежавший автору книги «Наше
преступление» Родионову. Сатирическая характеристика эпохи реакции
дана и в цикле «Русских сказок». Темы этих сказок, нередко перекликаясь
с темами публицистических статей, свидетельствовали о единстве задач,
которые писатель обычно ставил перед своим художественным и публици­
стическим творчеством.
Общественно-политическая заостренность нового цикла, произведений
несомненна. Нельзя анализировать «Сказки» вне связи их с злободнев­
ными вопросами общественной и литературной жизни страны.
Недавние революционные события грозно напоминали о неизбежной
гибели старого мира. Одной из причин, способствующей пышному рас­
цвету ренегатства, Горький считал страх, рожденный у новых пособников
реакции сознанием, что эта гибель предрекает их собственный крах.
В письме к Л. Никифоровой Горький писал по поводу людей, не чув­
ствующих своей ответственности перед родиной: «Именует ли себя оный
Ванька Петром Струве или Федором Сологубом — все едино — в суще­
стве его нет двух основных человеческих свойств: любви к жизни, уваже­
ния к самому себе. Он всю жизнь возится с некиим мыльным пузырем,
своим „я“, надувается, пыжится, хочет создать из своей пустоты „неповто­
римую единственную индивидуальность“ и — создает жалчайшее нечто».1
Имена П. Струве, Ф. Сологуба, Д. Мережковского становятся для
Горького нарицательными понятиями, олицетворением типичных черт
представителей эпохи реакции.
«Русские сказки» ценны разоблачением идейной и политической реак­
ции. Они показывают интеллигенцию, отошедшую от народа, и ярых пособ­
ников мрачного произвола в стране.
Герои «Сказок» — типичное порождение самодержавно-бюрократиче­
ской России. Это современный либерал, потребовавший вымарать из исто­
рии «все факты, которые способны соблазнить на либерализм, а те кото­
рые нельзя вымарать, приказал наполнить новым смыслом» (X, 472);
это представитель буржуазной науки, проповедующий молодежи, что
«человек ограничен извне, ограничен изнутри, природа ему враждебна,
женщина — слепое орудие природы, и по всему этому жизнь наша совер­
шенно бессмысленна!» (X, 444); это «гуманист», заменивший активное
сопротивление политике самодержавия бумажным, ни к чему не обязы­
вающим протестом (сказка VII).
Реальная подоснова сатирических сказок, их намеки, типизация дея­
тельности отдельных лиц живо ощущалась читателями-современниками.
Рассказы, названные Горьким фельетонами на современные темы, явно
перерастали в памфлеты. Так, сказка о националисте (V), помимо общего
разоблачения национальной политики самодержавия, содержала в себе
злую сатиру на ренегата П. Струве. Об этом говорила характеристика
героя, который «стал вспоминать прошлое — как будто все в порядке: и
1 «Ученые записки Ленинградского Государственного педагогического
им. А. И. Герцена», т. XLIII, стр. 191.

института

382

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

социалистом был, и молодежь возмущал, а потом ото всего отрекся и
давно уже собственные посевы своими ногами усердно топчет. Вообще —
жил как все, сообразно настроению времени и внушениям его»
(X, 465—466). О Струве как прототипе сказки, свидетельствовала и пуб­
лицистическая деятельность героя. В сказке использованы националисти­
ческие выступления Струве, его защита идей государственности и импе­
риализма. В 1909 году Струве опубликовал националистическую статью 1
о необходимости интеллигенции выявить свое «национальное лицо», стать
сугубо русской, а не «обще-российской интеллигенцией». Эта же статья
вошла в книгу Струве «Patriotica» (1911). Сказка-памфлет о барине,
который занимался журналистикой и усердно разыскивал свое «нацио­
нальное лицо», написанная непосредственно после выхода из печати про­
граммной книги Струве, естественно вызывала в представлении читателя
образ этого типичнейшего ренегата.
Столкновение героя с окружающим миром остро разоблачало полити­
ческую деятельность Струве. Вот как показано тяготение барина к орга­
нам власти. Не найдя «национального лица», обеспокоенный журналист
пошел за советом к приставу своего участка фон-Юденфрессеру,2 знатоку
национального вопроса.
«Приставу, конечно, лестно, что вот—образованный человек, недавно
еще в нелегальностях подозревался, а ныне — доверчиво советуется, как
лицо переменить. Хохочет пристав и, в радости великой, кричит:
«— Да ничего же нет проще, милейший вы мой! Бриллиант вы мой
американский, да потритесь вы об инородца, оно сразу же и выявится,
истинное-то ваше лицо...» (X, 466).
Обрадованный барин начинает развивать свою теорию «Великой Рос­
сии» перед представителями национальных меньшинств. Сатирически
заострив его речи, Горький явно намекает на позицию кадетов в дискус­
сии о национальной культуре.
Сказка о Струве в ее обнаженной портретности не была одинока.
Как и в публицистике 1908—1912 годов, центральное место в «Рус­
ских сказках» заняли вопросы культуры, литературы, буржуазной печати.
Здесь Горький также подчеркивал служение буржуазного литератора
вкусам улицы, вкусам мещанина, его желание попасть «в тон настроению
времени» (X, 448). Как и в публицистике, Горький обращал внимание на
разлагающее влияние современной буржуазной литературы. Поэт, став­
ший профессиональным певцом смерти, написал стихи о бесцельности
жизни, о необходимости убить свои желания. «А один юноша — очень
хороший юноша, мучительно искавший смысла жизни, — прочитал эти
стихи и застрелился.
«Он, видите ли, был уверен, что автор стихов, прежде чем отвергнуть
жизнь, искал смысла в ней так же долго и мучительно, как искал сам он,
юноша, и он не знал, что эти мрачные стихи продаются по шестнадцати
копеек строка» (X, 448).
Проповедь пессимизма, литературу Смертяшкиных Горький подверг
беспощадному бичеванию. Впервые с собирательным образом Смертяшкина читатель встретился в публицистической статье «Разрушение лич­
ности», вскрывающей причины литературного упадочничества.
1 П. Струве. Интеллигенция и национальное лицо. «Слово», 1909. 10 марта.
2 Немецкая фамилия Юденфрессера (в переводе «пожиратель евреев») характери­
зует «блюстителя порядка» и как проводника беззастенчивого национализма, и как
верного слугу царского самодержавия, опирающегося, по выражению Горького, на
немецких «слуг по найму, обязанность которых держать русского человека за горло».
(М. Горький. Материалы и исследования, т. I, стр. 57).

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

383

«Проповедь смерти полезна ему (мещанину, — Ред.): она вызывает
в душе его спокойный нигилизм и — только. Острой пряностью мышления
о гибели всего сущего мещанство приправляет жирную и обильную пищу
свою, побеждая пресыщение свое, а клиенты его, певцы смерти, господа
Смертяшкины, действительно и неизлечимо отравляются страхом ее,
бледнеют, вянут и жалобно кричат:
« — Погибаем, ибо нет личного бессмертия!»1 (XXIV, 70).
Дальнейшее развитие образа Смертяшкина дано в «Русских сказ­
ках» — сказка III о Евстигнее Закивакине, сотруднике «Анонимного
бюро похоронных процессий».
Здесь широко применено пародирование тематики и стилистики сим­
волистов. Но наряду с обобщенной характеристикой литературы песси­
мизма и эта сказка содержала намеки на конкретные литературные
явления.
Индивидуальные черты типических образов, созданных Горьким, напо­
минали черты реально существующих людей, наиболее ярко концентри­
рующих идеологические устремления своей социальной группы, в этом —
одна из отличительных особенностей «Русских сказок».
Сатирически обрисованные лица легко угадывались современниками.
Так, сказка о деятельности Смергяшкиных, превративших искусство в тор­
гашество модными песнями во славу смерти и бесцельности человеческого
творчества, вызвала протест Ф. Сологуба.2 Он узнал себя в образе поэта.
И Сологуб, и Струве, и Родионов рассматривались Горьким как типич­
ные представители ренегатства в общественной жизни и литературе.
В их лице Горький заклеймил антидемократические тенденции буржуазной
интеллигенции. «Частные поводы» раскрывали сущность данного социаль­
ного явления, и потому-то Горький, сатирически заострив образы реальных
прототипов, смог создать яркие типические фигуры реакционных деятелей.
Эта идейная направленность вызвала негодование всей либеральной
и реакционной печати. «В них слишком явно предвзятое намерение либе­
рального писателя вышутить реакцию», — писал А. Измайлов о «Сказ­
ках».3
Наряду со сказкой-памфлетом и фельетоном «на современную тему»
в сатирическом цикле Горького нашел место и фельетон «на общероссий­
ские темы» — о проповеди непротивления злу насилием, о пассивном
гуманизме соотечественников, об увлечении левой фразой, позволяющей
легко сочетать либеральное краснобайство с лозунгом «не давать». Эти
сказки особенно сильно подчеркивали необходимость организации сопро­
тивления существующему строю. Сатирический показ последствий пропо­
веди терпения сочетался с обличением борьбы, ограниченной узкими
рамками легальности. Так, сказка VII разоблачает буржуазных гумани­
стов, пытавшихся в дозволенных властью дозах протестовать против про­
извола царизма. Шестнадцать гуманистов из года в год публиковали свои
протесты, к которым порой присоединялись Заторканный из Мямлина,
Раздергаев из Дремова, Самогрызов из Окурова. Менялись, однако, не
события, а только возраст протестующих, да изредка, в качестве нару­
шения привычного, присяжный поверенный Нарым выбывал в одно­
именный город. И все эти протесты служили, вопреки воле гуманистов,
1 Горький намекает в статье на публицистические выступления Д. Мережковского.
2 Переписка Горького и Сологуба по этому поводу опубликована в книге:
М. Горький. Материалы и исследования, т. I.
3 «Новое слово», 1912, № 11, стр. 128.

384

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

все той же цели—«отвода волнений и угашения страстей» жителей
(X, 475).
В этом фельетоне писатель с улыбкой отмечал и свое участие в прош­
лом в составлении подобных обращений к русскому обществу. Среди имен
протестантов (Гуманистова, Хлопотунского и др.) названо и имя Гро­
хало — прозвище юного Пешкова, введенное писателем в автобиографиче­
скую повесть «Хозяин», опубликованную в 1913 году.
Тесно сплетены с злободневными сказками Горького и рассказы,
написанные в духе гротескно-политической сказки Салтыкова-Щедрина
(воскресший писатель, встреча поэта с кнутом и др.).
Горький широко использовал в своих рассказах политико-бытовой
материал эпохи реакции. Умение показать процесс проникновения «поли­
тики в быт» Горький считал отличительной чертой творчества СалтыковаЩедрина. Этим же высоким искусством отличались и «Русские сказки».
Особенно характерна в этом отношении сказка XI, направленная про­
тив «беспартийной» интеллигенции, желавшей создать в годы обостренной
политической борьбы «независимые, высокоидейные» органы печати. Эти
беспринципные журналы печатали на своих страницах статьи предста­
вителей различных лагерей, стремясь удовлетворить требования раз­
личных социальных групп. Блестящая характеристика этой беспринцип­
ности была дана в статье И. В. Сталина «Беспартийные чудаки» (апрель
1912 года).
Политическая сказка Горького тесно связана своей идейной целе­
устремленностью со статьей И. В. Сталина, оказавшей несомненное влияние
на отказ писателя от участия в «беспартийном» журнале «Запросы
жизни».
Характерно, что горьковская сказка о создателях независимого
«мыслящего органа», замыкающая цикл сказок, посланных в «Современ­
ный мир» в феврале 1912 года, была отвергнута его редактором В. Кра­
нихфельдом. Очевидная сатирическая направленность сказки показалась
ему слишком резкой. Отвергнутая сказка была опубликована на страни­
цах большевистской газеты «Правда» (1912).
«Русские сказки» продолжают традиционное использование фольклор­
ных элементов литературной политической сказкой. Сюда относятся ска­
зочные зачины с их неизменной формулой («Жили-были», «В некотором
царстве, в некотором государстве»), сочетание сугубого реализма сказки
с фантастикой отдельных образов, широкое применение, часто совершенно
неожиданных, моралистических сентенций. Стилевые особенности народных
сказок, сказочные формулы (за исключением отмеченных зачинов), услов­
ные герои, традиционность композионного строения —все это не было
использовано Горьким. Отсутствие фольклорной стилизации,1 отказ писа­
теля от использования традиционно-сказочного жанра в рассказах, назван­
ных «Русскими сказками», ярко вскрывали стремление писателя подчерк­
нуть, что цинизм деятелей эпохи реакции достиг уже сказочной гипербо­
лизации.
В годы реакции Горький писал: «Щедрина надо бы в эти шалые
дни».2 В «Русских сказках» используется щедринская манера в новых,
более сложных политических условиях.
1 Единственный рассказ, использующий схему народной сказки, — рассказ о трех
братьях — не был включен позднее Горьким в цикл «Русских сказок».
2 «Известия Академии Наук», Отд. литературы и языка, 1949, т. VIII, вып. 2,
стр. 133.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

38Г

Близость «Русских сказок» к произведениям великого сатирика, осо­
бенно к таким, как «Пестрые письма», «Современные идиллии» и
«Сказки», — несомненна. Это сказалось на замысле дать в цикле сказок
сатирическое отображение внутренней политики бездарного царского пра­
вительства. Отсюда такой широкий охват писателем разнообразных явлений
русской жизни: науки, просвещения, журналистики, литературы, обще­
ственной деятельности и т. д.
Подобно Салтыкову-Щедрину, Горький широко использовал в своем
цикле различные виды сатиры: памфлет, сатирическую сказку, «фельетон
на современную тему».
О широком освоении традиций щедринской политической сатиры сви­
детельствует создание Горьким сатирических образов и формул обществен­
ного поведения, которые должны были в то же время подчеркнуть род­
ственность реакционных явлений конца XIX столетия явлениям новой
эпохи. Такова деятельность газеты «Туда-Сюда», напоминающий щед­
ринский орган «Чего изволите», такова формула: жил «сообразно настрое­
нию времени и внушениям его», заменившая щедринское «применительно
к подлости».
Большое внимание было уделено писателем работе над языком рас­
сказов. Скрещивание лексики различных социальных групп, характерное
для сатиры Щедрина, широко применено и в сатире Горького. В «Рус­
ских сказках» мы находим и сатирическое осмысление официальной речи,
и пародирование языка современных литераторов, и стилизацию сказовой
манеры мещанской среды. Язык сказок усиливает разоблачительные тен­
денции автора. Образцом может служить сказка о литературе, в которой
Горький наряду с пародированием стиля и лексики Смертяшкиных широко
использовал речь мещанина, речь улицы,, создающей успех таким писате­
лям. В данном случае язык повествования служит средством дополнитель­
ной характеристики героев. Определение среды, выразителем вкусов кото­
рой является Смертяшкин, сделано при помощи оценок его творчества
издателем — выходцем из рядов буржуазии — Мокеем Говорухиным,
сыном «знаменитого салотопа и мыловара Говорухина» 1 («Ваши, — гово­
рит, — вдохновения как раз то самое, еще никем не сказанное слово новой
поэзии, в поиски за которым я и снарядился, подобно аргонавту Геро­
страту. . .» — X, 450) и сатирически звучащих отзывов читателей-обыва­
телей («Верно написал, материн сын! А мы живем, стараемся кое-как, то
да се, и незаметно нам было, что в жизни-то нашей никакого смысла,
между прочим, нет! Молодец Смертяшкин!» — X, 451). Образ Смертяшкина и его супруги сатирически расцвечен соответствующим замогильным
словарем.
«Смертяшкин настолько воодушевился, что даже без особого труда
стихи сочинил и прошептал их черным шопотом в ухо будущему скелету
возлюбленной. . .
«— Как мертво! — восхищалась Нимфодора. — Как тупо-могильно!»
(X, 452).
Пародийно звучит и модернистский пейзаж рассказа.
«Так, стильно мечтая, они сидели до той поры, пока из холодной
могилы пространства, где погребены мириады погасших солнц и в мертвой
пляске кружатся замороженные планеты, — пока в этой пустыне бездон­
ного кладбища усопших миров не появился скорбный лик луны, угрюмо
1 Сказка содержит намек на буржуазных меценатов символизма — организаторов
журналов «Весы» и «Золотое руно». Курсив в приводимых цитатах наш - Ред.
25

Ист. русск. лит., X

386

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

эсветив землю, пожирающую все живое... Ах, это жуткое сияние умер­
шей луны, подобное свечению гнилушек, всегда напоминает чутким серд­
цам, что смысл бытия — тление, тление...» (X, 452).
Опубликовав сатирические «Сказки» в 1912 году, писатель прекратил
работу над этим жанром. Цикл «Русских сказок» был возобновлен им
только в 1917 году. Но пять сказок этого периода носят иной характер,
они посвящены уже не реакционной интеллигенции, а вопросам войны и
революции.

8
Первые попытки написать автобиографию были сделаны Горьким
в начале 90-х годов. Наброски — «Изложение фактов и дум, от взаимо­
действия которых отсохли лучшие куски моего сердца» (1892) и «Биогра­
фия»— носили сугубо личный характер. Горький говорил в них об оби­
дах, нанесенных ему в детстве, о безрадостности этого детства, о равно­
душии людей, не захотевших смягчить для него жестокую действитель­
ность. Факты детства переплетались в этих не предназначенных для
печати фрагментах с рядом лирических отступлений, рисующих настрое­
ния Горького начала 90-х годов.
Мысль написать свою автобиографию для печати возникла у Горь­
кого в 1906 году, но не была реализована. Произведения 1912—1913 годов
(«Хозяин», «Случай из жизни Макара», «По Руси»)—первые подступы
к автобиографической трилогии.
Повести «Детство» и «В людях» продолжают в некоторых отноше­
ниях повести об окуровщине. Они показывали страшный, тяжкий быт мно­
гих миллионов русских людей, отмечая в то же время то хорошее, бодрое,
умное, что росло и крепло в недрах этого сурового быта. Задача пове­
стей — правдиво рассказать не только о том, чему следует объявить бес­
пощадную войну, но и о том, как здоров и молод еще русский человек.
«Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы с кор­
нем же и выдрать ее из памяти, из души человека, из всей жизни нашей,
тяжкой и позорной», — писал Горький, указывая, что «не только тем
изумительна жизнь наша, что в ней так плодовит и жирен пласт всякой
скотской дряни, но тем, что сквозь этот пласт все-таки победно прора­
стает яркое, здоровое и творческое, растет доброе — человечье, возбу­
ждая несокрушимую надежду на возрождение наше к жизни светлой,
человеческой» (XIII, 185).
Повести «Детство», «В людях», «Мои университеты» показали пер­
вые этапы жизненного пути человека из народа, выковавшие в нем «непри­
миримость и революционную ненависть к капиталистическому строю».1
Автобиографическая трилогия стала «историей молодого человека» нового
зека, историей человека, который должен был осуществить перестройку
жизни на социалистических началах. Эта «история» обогащала традицию
автобиографических произведений русских классиков XIX века и совре­
менных Горькому писателей — В. Короленко,2 Гарина-Михайловского.
Характерно, что в годы работы над автобиографической трилогией
Горький всячески поощрял работу над автобиографическими произведе­
1 В. М. Молотов. Статьи и речи. 1935—1936. Партиздат ЦК ВКП(б), 1937,
стр. 238.
2 Рекомендуя издательству «Academia» издать «Историю моего современника»,
Горький писал, что ее «нельзя рассматривать как мемуары» («Советское искусство»,
1936, № 29, 23 июня, стр. 3).

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

387

ниями и других людей, вышедших из народа. Так, самим Горьким по
рассказам Ф. Шаляпина была написана и затем опубликована в «Лето­
писи» 1917 года биография этого замечательного русского таланта; при
содействии писателя была реализована в печати автобиографическая повесть
крестьянина И. Вольнова «Повесть о днях моей жизни» (1912). О позна­
вательной и воспитательной ценности подобных произведений Горький
говорил и позднее в своих беседах и письмах к советским писателям, побу­
ждая их к писанию воспоминаний (А. Чапыгин, Ф. Гладков и др.).
Горький считал необходимым, «чтоб исторически молодой,, не знакомый
с прошлым, читатель видел, какое огромное количество отрицательных
впечатлений поглощалось нами и как мы вырабатывали из них положи­
тельные выводы, из коих особенно значительна наша уверенность в ожив­
ляющей человечество силе социальной революции...»J
Личный тон первых автобиографических набросков 90-х годов, не
найдя отражения в новых произведениях («Детство», 1913; «В людях»,
1914—1916), уступил место широким социальным обобщениям. Биогра­
фические факты первых воспоминаний были использованы, но уже в дру­
гом освещении: одни из них были смягчены, другие типизированы. Жизнь
Алеши Пешкова — это типичная судьба талантливого русского самородка,
человека из народа, которому пришлось преодолеть «на пути вверх»
немало больших и малых препятствий.
В автобиографических повестях Горький ставил задачу показать не
только становление мировоззрения нового героя-пролетария, но и широко
воспроизвести «социальные горизонты и бытовой пейзаж».1
2
Все лица и события в автобиографических повестях связаны с Але­
шей Пешковым, они оказывали влияние на восприятие мира подростком,
на выработку его характера, на становление его мировоззрения. Но вместе
с тем, говоря о жестокостях и мерзостях жизни «неумного племени»,
мещанства, Горький отмечал:
«Но правда выше жалости, и ведь не про себя я рассказываю, а про
тот тесный, душный круг жутких впечатлений, в котором жил да — и по
сей день живет — простой русский человек» (XIII, 19).
«Детство» и «В людях» не только произведения о детских годах писа­
теля, не только история жизни одного подростка. Это художественная
летопись своего времени, отразившая вызванный ростом промышленного
капитализма процесс разложения мелкобуржуазной ремесленной среды.
Разорение семьи Кашириных — правдивая, реалистическая картина 70—
80-х годов.
В «Детстве» и «В людях» Горький показал себя мастером социаль­
ного портрета. Ярко очерчена фигура деда — цехового старшины, вла­
дельца красильни. Патриархальный быт ремесленного заведения, превра­
щавший рабочего в «домочадца», непомерная эксплуатация этого «домо­
чадца», которого безжалостно выбрасывали на улицу, когда он терял
свою трудоспособность, — характерные черты эпохи, воплощенные и
в социальном быту каширинского дома. Дед Горького показан в много­
образных связях с людьми. Он — выразитель господствующей в его среде
морали; это мелкий и жестокий собственник, суровый семьянин, воюющий
с детьми из-за имущества, блюститель мещанских нравов семьи, воспи­
татель ее новых членов. Суровы его отношения к людям, ко всему новому,
что проявляется в жизни.
1 «Новый мир», 1937, № 6, стр. 21.
2 М. Горький. ^Материалы и исследования, т. III, стр. 117.
25*

388

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Столь же рельефны фигуры эксплуатируемых — безропотного Григо­
рия Ивановича, истратившего свою жизнь и здоровье на создание каширинского благополучия, и Ивана Цыганка, озорного, талантливого юноши.
Повесть «В людях» выводит читателя за рамки каширинского дома,
показывая окуровщину с присущей ей жестокостью, ненавистью, пьян­
ством, мелким развратом, циничным отношением к жизни, все подавляю­
щей скукой, переходящей в злое озорство. Но в недрах этого быта уже
назревал протест против самодержавно-политического строя. Юный Пеш­
ков, все ближе общаясь с народом, жадно подмечает факты такого про­
теста в среде людей труда.
На мрачном окуровском фоне ярко выделены люди, которые свиде­
тельствовали о нравственном здоровье народа, о его мощи и непоколеби­
мой вере в лучшую, чистую жизнь; таковы бабушка, Цыганок, «Хорошее
дело», Павел Одинцов, повар Смурый и многие другие.
В конце 1916 года Горький писал в одном из своих писем: «...ни­
когда еще пред честными людьми России не стояло столь много грандиоз­
ных задач и очень своевременно было бы хорошее изображение прошлого,
в целях освещения путей к будущему».1 Такое изображение и дано в три­
логии Горького. Несмотря на обилие «страшного» и «мерзкого», показан­
ного в автобиографических повестях, они имеют глубокий жизнеутвер­
ждающий характер.
Запечатлевая картины прошлого, писатель сумел взглянуть на это
прошлое в свете задач настоящего и будущего. Его произведения прони­
заны пафосом любви к человеку и ненависти ко всему, что связывает и
уродует его, тем творческим пафосом, который сам Горький считал обяза­
тельным качеством пролетарской литературы.
Автобиографические повести — блестящий образец социалистического
реализма. Созданные в канун социалистической революции, они глубоко
раскрывали веру писателя в творческие силы народа. Эта творческая сила
выражалась в бесстрашии, в неудовлетворенности социальными условиями
жизни, в тяге к знанию, в огромном художественном даровании народа.
Повествуя о днях детства и юности, Горький всегда отмечал влияние
на свое развитие двух источников. Сознание ребенка и юноши формиро­
вали не только учеба у жизни, пристальное наблюдение за поведением
людей и их мыслями, но и восприятие действительности через фольклор
и книгу, при помощи художественного раскрытия внутреннего мира чело­
века. Рассказ о власти искусства над человеком сочетается в повестях
с изумительными рассказами о роли книги в формировании человеческой
личности.
Первыми учителями своеобразных «университетов» Горького были
простые русские люди. Огромное влияние на мальчика оказали Акулина
Каширина, научившая внука уважению к человеку, к труду, ко всему
живому, и повар Михаил Смурый, раскрывший перед пытливым посудни­
ком волжского парохода неведомый до той поры мир книг.
Светлый поэтический образ бабушки пополняет галерею женских
типов, созданную классиками русской литературы. В «Детстве» бывшая
балахнинская кружевница занимает центральное место, и первоначально
Горький даже хотел дать своей повести заглавие «Бабушка». Акулина
Каширина — носительница оптимистического начала, она полна любви
к людям и жизни, это человек живого ума и богатой души, она тонко
чувствует красоту и умеет подмечать ее всюду.
М. Горький. Материалы и исследования, т. I, стр. 298.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

389

Бабушка познакомила ребенка с народным творчеством, напитала
его стихами «как улей медом» (XIII, 266); Смурый научил искать в кни­
гах «настоящее», то, что обогащает человека, делает его сильнее, муже­
ственнее. Книги раскрыли подростку незнакомую действительность, воспро­
извели необычную, яркую жизнь, приобщили к радостям и горестям чело­
вечества.
«Они показывали мне иную жизнь — жизнь больших чувств и жела­
ний, которые приводили людей к подвигам и преступлениям. Я видел, что
люди, окружавшие меня, не способны на подвиги и преступления, они
живут где-то в стороне от всего, о чем пишут книги, и трудно понять —
что интересного в их жизни? Я не хочу жить такой жизнью. . . Это мне
ясно, — не хочу. . .» (XIII, 336).
Уроки первых учителей заставили подростка понять, что несмотря на
все уродства жизни царской России русский народ не утратил ни своих
сил, ни своей мечты о счастье.
Значительное место в повестях занимают картины природы. Русский
пейзаж, его величавая простота, образ вольной Волги нашли красочное
воплощение на их страницах. Природа, как и книги, учила мальчика
любви к жизни.
«Меня почти до слез волнует красота ночи, волнует эта баржа — она
похожа на гроб и такая лишняя на просторе широко разлившейся реки,
в задумчивой тишине теплой ночи. Неровная линия берега, то поднимаясь,
то опускаясь, приятно тревожит сердце;, — мне хочется быть добрым, нуж­
ным для людей» (XIII, 278—279).
Автобиографические повести пронизаны многочисленными авторскими
отступлениями, раскрывающими отношение писателя к изображаемому.
Повествование о детстве и юности ведется и от лица Алеши Пешкова, и от
лица М. Горького, как бы подводящего итог жизненным наблюдениям
подростка, рассказывающего о том, как они формировали его стремление
к борьбе с несправедливостью и уродствами жизни. Повести, отображая
тяжесть быта простых русских людей, тягучую скуку их буден, показы­
вают, как все более глубоко назревает чувство протеста против этой жизни
у мальчика. Автор так характеризует это чувство в конце повести
«В людях»:
«Все вокруг полуспит, все так приглушено, все движется как-то
неохотно, по тяжкой необходимости, а не по пламенной любви к движе­
нию, к жизни.
«И так хочется дать хороший пинок всей земле и себе самому, чтобы
все — и сам я — завертелось радостным вихрем, праздничной пляской
людей, влюбленных друг в друга, в эту жизнь, начатую ради другой
жизни — красивой, бодрой, честной...» (XIII, 510).
Благодаря этому художественному приему — повествованию от лица
героя и автора — Горькому удалось создать живой образ талантливого,
пытливого ребенка и подростка. Писатель не приписывает своему малень­
кому герою поступков и мыслей, которые не соответствовали бы его воз­
расту или развитию, что часто делают другие авторы автобиографических
произведений.
Изумительно богатство языка горьковских повестей. Это и мастерство
индивидуализированной речи героев, и необычайное разнообразие тональ­
ности речи самого писателя, перемежающего свой рассказ о русских
людях проникновенными зарисовками русской природы и авторскими раз­
мышлениями, то лирическими, то гневными, о родине, о русском человеке
и его судьбе.

390

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

Горький, мастер слова, писал в заметках из дневника 1924 года:
«У каждого человека свой тон речи, свои, любимые словечки».1 В своих
произведениях писатель любит давать обобщенные характеристики речи
героев, их реплики обычно соответствуют этим характеристикам.
Знакомя нас с бабушкой в «Детстве», Горький отмечает:
«Говорила она как-то особенно выпевая слова, и они легко укрепля­
лись в памяти моей, похожие на цветы, такие же ласковые, яркие, соч­
ные» (XIII, 15). Акулина Ивановна — песенница, сказительница, эго-то
и накладывает отпечаток на весь строй ее речи. «Я ведь уж старая, за
шестой десяток лета-вёсны мои перекинулись-пошли»; «Ой, Ленька,
голуба-душа, хорошо все у бога и на небе, и на земле, так хорошо...»,—
говорит она (XIII, 15).
Дед Алеши с его стремлением к собственничеству, к командованию
людьми противопоставлен бабушке. О нем сказано: «...он со всеми гово­
рит насмешливо, обидно, подзадоривая и стараясь рассердить всякого».
Речь старика подтверждает это: «Не удались дети-то, с коей стороны ни
взгляни на них. Куда сок-сила наша пошла?—говорит он бабушке.—
Мы с тобой думали в лукошко кладем, а господь-от вложил в руки нам
худое решето. . .». Дедовы поучения внуку резко отличны от бабушкиных:
«Ну, так я тебе скажу: будь хитер, это лучше, а простодушность — та же
глупость, понял? Баран простодушен. Запомни!» (XIII, 21, 72, 67).
Речь бабушки пронизана образностью народного творчества. Для
речи деда, богатой афоризмами, раскрывающими психологию мещанина,
более характерны элементы церковной книжности («Всяк, нарушающий
непослушанием законы божии, наказан будет горем и погибелью!» —
XIII, 87).
Горький затронул в своих повестях ряд социальных, моральных и
эстетических проблем. И «Детство», и «В людях» проникнуты глубокой
уверенностью в скором изменении жизни народа и страстной ненавистью
к социальному злу, выраженному в жестокости людских взаимоотношений,
в насилии над личностью, в непонимании роли и значения труда, в неве­
жестве, в рабской приниженности человека, его покорности.
Воссоздав яркий образ бабушки, твердо верившей в социальную спра­
ведливость, в победу хорошего в жизни и насытившей Алешу «крепкой
силой для трудной жизни» (XIII, 15), Горький показывает, что по мере
роста героя перед ним все острее вставал вопрос о том, как следует жить,
и все более неприемлемыми становились кротость бабушки и ее требова­
ние терпеливо сносить жизненные обиды. Познакомившись с миром
хозяев, Алеша почувствовал удовольствие нарушать их законы, он все
чаще бунтует против порядков затхлого мещанского мира.
«Встречаясь с бабушкой, я все более сознательно восхищался ее
душою, но — я уже чувствовал, что эта прекрасная душа ослеплена сказ­
ками, не способна видеть, не может понять явлений горькой действитель­
ности, и мои тревоги, мои волнения чужды ей.
« — Терпеть надо, Олеша!
«Это — все, что она могла сказать мне в ответ на мои повести о безо­
бразиях жизни, о муках людей, о тоске — обо всем, что меня возму­
щало» (XIII, 438).
Юный Пешков избрал другой жизненный путь.
«Я был плохо приспособлен к терпению, — пишет Горький, — и если
иногда проявлял эту добродетель скота, дерева, камня — я проявлял ее
1 Архив А. М. Горького, т. III, стр. 176.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

391

ради самоиспытания, ради того, чтобы знать запас своих сил, степень
устойчивости на земле.. . Ибо ничто не уродует человека так страшно,
как уродует его терпение, покорность силе внешних условий»
(XIII, 438—439).
Автобиографические повести правдиво изобразили суровую, мрачную
жизнь народных низов и становление мировоззрения пролетария. «К жизни,
к жизни! Надо растворить в ней все, что есть хорошего, человечьего
в наших сердцах и мозгах» (XIII, 504), — эти слова последней главы
«В людях» звучали как призыв к переустройству современного общества.
«Детство» и «В людях» пользовались огромным успехом у демокра­
тических читателей («каждая строчка Горького читается с большим эсте­
тическим наслаждением и интересом»,1 писал в 1916 году о повестях
С. Шаумян), но современная буржуазная критика не уделила им долж­
ного внимания и не раскрыла их революционно-воспитательного значе
ния. Однако, замалчивая борьбу Горького с капитализмом и миром поро
жденного им мещанства, эта критика все же при сопоставлении «Детства»
Горького с «Детством» Льва Толстого вынуждена была отметить творче­
ское своеобразие Горького, проявленное им в отношении к прошлому.
Бесспорной удачей писателя был признан новый поэтический образ
русской женщины (бабушки). А. Блок писал по поводу «Детства»:
«Теперь для меня ясна вся фальшь гончаровского „Обрыва“. Вот где
настоящая бабушка — Россия!».2
После выхода «Детства» отдельным изданием в 1916 году армянский
писатель А. Ширванзаде дал высокую оценку правдивому изображению
Горьким социальной жизни и человеческой души, а также захватывающей
искренности книги.3 Ширванзаде писал, что повесть Горького волнует не
только русских читателей, что она близка и другим народам.
Этот отзыв говорил о том, что повесть нашла горячий отклик среди
читателей-демократов.
«Ваша похвала глубоко тронула меня..., — ответил Горький, — Вы
сами знаете, как ценно, как радостно знать, что Ваше слово понятно на
Кавказе и в Англии, на Скандинавском полуострове и в Италии».4
Вскоре автобиографические повести Горького стали широко популярны
не только в России, но и в зарубежных странах.

9
Эпоха между двух революций нашла отражение не только в прозе,
но и в драматургии Горького. В 1913 году им была написана и тогда же
представлена в драматическую цензуру пьеса «Зыковы».
30 октября «Зыковы» были разрешены к постановке с исключением
ряда мест. Цензурные урезки ослабили социальное звучание пьесы и,
видимо, в связи с этим Горький не стал публиковать ее в России. До
1923 года полный текст пьесы был известен только в заграничном изда­
нии. Сценическая история «Зыковых» началась также после Октября,
первая постановка состоялась в июле 1918 года в Петроградском народ­
ном доме.
Сцены из семейной жизни лесопромышленника Антипы Зыкова вое«
производят типическую картину «потревоженной» русской провинции
1 С. Шаумян. Литературно-критические статьи. М., 1952, стр 82.

IV*. х upDixnn, ivia. 1 ерпалш и иселсдипаппл, i. i v , uip. 46---47.
4 «Литературный критик», 1936, № 8, стр. 42.

392

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

в годы реакции. О революции 1905 года персонажи пьесы говорят
немного, но именно эти, как бы мельком брошенные фразы свидетель­
ствуют об огромной роли, которую сыграла революция в жизни героев, и
позволяют раскрыть истинную сущность событий в доме Зыковых.
Только в последние годы, т. е. непосредственно после 1905 года,
Антипа начинает терять интерес к своему привычному делу и ищет свое
место в жизни. Годы реакции полностью раскрывают характер лесничего
Муратова. С событиями этих лет связана судьба Шохина. Чувство страха,
под влиянием которого формировался характер Павлы, также было
вызвано отзвуками событий 1905 года. Один из персонажей, Тараканов,
так характеризует свое время: «Образовалось смятение понятий и никто
не знает точно — где его место» (XII, 292).
Горький ярко изобразил быт Зыковых, но трактовка этой пьесы как
бытовой, без раскрытия ее второго, социального плана неверна. Такое
истолкование «Зыковых» обычно приводило к неудаче при постановке
в театре. Критика указывала на то, что социальный и философский план
пьесы недостаточно обнажен автором, который отлично разбирался в клас­
совой расстановке сил того времени. Чем же это было вызвано?
Помимо драматической цензуры, затруднявшей более широкое и
отчетливое раскрытие социального плана пьесы, была и другая, более
серьезная причина, обусловленная самой исторической действительностью.
В годы реакции Горький задумал написать роман о нескольких поко­
лениях русских капиталистов. Он хотел создать типы первых накопите­
лей, первых капиталистических хищников и затем их наследников. Этим
замыслом Горький поделился с В. И. Лениным в одно из своих свида­
ний с ним на Капри. Ленина заинтересовал творческий замысел — дать
художественную картину развития русского капитализма за сто лет, но он
тотчас же сказал писателю, что в настоящее время это произведение не
может быть осуществлено: такой роман должен иметь свой конец, свое
логическое завершение, а современная русская действительность такого
конца еще не создала. Иными словами, Ленин говорил о том, что роман
о русском капитализме должен показать не только его становление и
эпоху расцвета, но и гибель капитализма, его крушение. И действительно,
роман, задуманный Горьким, был осуществлен только после Октябрь­
ской революции: «Дело Артамоновых» написано в течение 1923—
1925 годов.
Русская действительность 1907—1913 годов не позволяла дать в «Зы­
ковых» подобный конец. В одной из публицистических статей этих лет
Горький писал:
«Никто не станет отрицать, что на Русь снова надвигаются тучи,
обещая великие бури и грозы...» (XXIV, 148).
Обреченность русского капитализма, неминуемая гибель «дела»
Зыковых чувствуется читателем и зрителем отчетливо, но дыхание этой
великой бури Горький еще не мог воплотить. Это было сделано на сле­
дующем этапе развития его драматургии, в пьесе «Егор Булычев
И другие».
В «Зыковых», так же как и в горьковской публицистике и прозе,
разоблачается теория пассивизма, утешительства, непротивления злу,
антидемократические тенденции русской интеллигенции.
В пьесе два центральных образа — Антипа Зыков и его сестра
Софья.
Антипа — один из первых накопителей капитала, зачинатель «дела»
Зыковых. Он имеет длинную галерею предшественников в горьковской

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

393

прозе (образы Игната Гордеева, Савелия Кожемякина и другие). Зыков
не только энергичнейший стяжатель, он купец, вступающий в конфликт
со своим классом. В прозе Горький уже показал этот тип, в драме такой
образ появился впервые.
Зыков не удовлетворен своим настоящим, недавние революционные
события поколебали его уверенность в прочность «дела», он ищет оправ­
дания своей деятельности. Однако этого оправдания не давала ни истори­
ческая обстановка, ни личная жизнь: дети уже лишены энергии отцов,
они не могут продолжить их работу. «Чужой стал я всему», — говорит
Антипа сестре (XII, 313). Зыков — хищник, но хищник, потерявший свою
устойчивость и сомневающийся в своей «правде». Потому-то он не прочь
познакомиться с новой жизненной истиной, носительницей которой ему
кажется Павла.
Антипа Зыков как бы первый набросок образа Егора Булычева. Он
еще не может, подобно Булычеву, сказать, что прожил жизнь не на той
улице, но он стоит накануне этого открытия, этого признания.
Выходец из народа, Антипа силен, энергичен и ценит только жизне­
стойкое, деятельное, здоровое. Именно этой любовью к работе и силе
обусловлено его отрицательное отношение к своему никчемному сыну и
другим персонажам пьесы. Мысль жениться на Павле, невесте сына, воз­
никает у Антипы мгновенно, стоило ему только сопоставить здоровую и
чистую Павлу с пьяным, развинченным сыном Михаилом. Соединение их
судеб кажется ему противоестественным; женитьба на Павле вызвана не
самодурством, а чувством протеста против того, что здоровый человек
обрекался на заведомую гибель.
Зыков показан Горьким в минуты раздумья над жизнью. Антипа
смутно догадывается, что где-то есть иная, не его правда, но не знает
путей к ней. Правда же Павлы, с ее ложным, пассивным гуманизмом не
смогла удовлетворить его. Ее философия обрекала на бездейственность,
опустошала, обезоруживала человека. Зыкову же необходимо было немед­
ленное использование его сил, его энергии. «Вас, добрых, послушать —
всякое дело перед кем-то грех», — говорит он Павле (XII, 335). Эта
жажда деяния делает образ Антипы, несмотря на отрицательный характер
самого деяния, более здоровым, более жизненно необходимым, чем образ
Павлы.
Но Горький не переоценивает сил своего героя, его социальной
ценности.
Носительницей оптимистического начала в пьесе является Софья.
Она также из породы Зыковых, но с более развитым умом, с большей
внутренней собранностью. Софья, как и Антипа, переживает личную
драму; в пьесе дано два параллельных конфликта: Антипа—Павла и
Софья—Муратов. Но в то время как Антипа мечется в поисках нового
места в жизни, Софья даже временно не сгибается. Горький подчеркивает,
что это не только женщина-делец, она не только поглощена «накопле­
нием». Он показывает ее человечность, в ней много материнского чувства
по отношению к людям, к ней стягиваются в пьесе все нити. Более умная
Софья лучше брата разбирается в современности, она сильнее его и
в поисках новых жизненных путей. Софья давно ищет новую правду. Она
не находит ее, встречая на своем пути ренегатов Муратовых и капитали­
стических хищников новой закалки Хевернов, и тем не менее не теряет
твердой уверенности в том, что где-то рядом с ними, Зыковыми и их
спутниками, существует другая Русь, живут другие энергичные люди,
которым и будет принадлежать будущее.

394

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

В пьесе «На дне» Горький вложил гордые слова о человеке в уста
Сатина, потому что, как говорил он, в пьесе их более некому было ска­
зать. В «Зыковых» горячие слова о будущем вкладываются в уста Софьи
как наиболее сильного и жизнестойкого человека.
Софья — умный разоблачитель окружающего, многие ее реплики
дают ключ к раскрытию характеров других героев, к обнажению филосо­
фии Павлы и Муратова. Эти противостоящие старшим Зыковым лица
кажутся на первый взгляд далекими друг другу. Но, постепенно раскры­
вая их характеры, Горький подчеркивает родственность их социальных
воззрений, их восприятия жизни.
В лице Павлы развенчана теория непротивления злу насилием, тео­
рия ложного гуманизма и смирения. Павла — проповедница добра и любви
к людям, но эта проповедь не только бессильна, но и лицемерна, так как
Павла не борется за осуществление своего верования. Проповедь добра
вызвана у Павлы не столько любовью к людям, сколько страхом перед
жизнью, вот почему она мечтает о примирении непримиримого, о празд­
нике на земле, в подготовке которого участия принять не хочет. Павла
стремится в сущности не к новой, чистой и светлой жизни, а к уютному
углу, ей хочется спрятаться за спину более мужественного. Антипа
выбран ею потому, что он сильный, с ним не страшно.
Субъективно Павла не лицемерна. Она действительно, в отличие от
своей матери, лишена мещанской жадности, стяжательства и не хочет
зла людям, но объективно она носительница зла. Не мир, а вражду вно­
сит Павла в дом Зыковых. Уверенность в своей непогрешимости делает ее
неправедным судьей по отношению к окружающим. Чистота и доброта
Павлы прежде всего оборачиваются к людям своей эгоистической сторо­
ной, и потому-то в пьесе ее дважды называют змеей кроткой и тихой.
Полной противоположностью Павлы и в то же время близким ей по
идейной направленности является Муратов. Лесничий дополняет образ
Павлы. Оба персонажа являются двумя сторонами одной и той же медали.
В основе их житейской философии лежит пассивизм; оба стремятся оправ­
дать свою позицию отказа от перестройки мира. Павла скрывается под
маской проповеди кроткой любви к людям, Муратов — под маской разо­
чарования, социального пессимизма.
Муратов — не новый тип в творчестве Горького. Интеллигенту, кото­
рый после поражения революции 1905 года стал хулителем всего револю­
ционного и заменил борьбу за изменение жизни воспеванием цинизма и
индивидуализма, Горький посвятил в годы реакции большое число публи­
цистических статей. Муратов — типичный представитель такой выро­
ждающейся, перепуганной революционными событиями интеллигенции.
Он мстит людям за свой страх перед жизнью. Еще несколько лет назад
он вел большую культурную работу, разводил леса, осушал болота, бо­
ролся с хищническим истреблением леса, теперь это циник-индивидуалист,
«уездный Мефистофель», не понявший великого значения революции.
Антипа спорит с правдой Павлы, Софья ведет спор с Муратовым.
Она говорит, что его правда — «это правда ленивых, самолюбивых, оби­
женных, что-то злое, гнилое. Это издыхающая правда!» (XII, 343).
Муратов в свою очередь хочет доказать Софье, что с революцией
покончено, что ее вера в другую, здоровую Россию — романтика, что жизнь
грязна, люди бесчестны и некультурны и потому проповедь цинизма есте­
ственна и необходима.
По поводу цинизма, столь пышно расцветшего в годы реакции в поли­
тике, искусстве и литературе, Горький писал в 1908 году:

395

ГОРЬКИЙ В- ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

«Средством самозащиты
против напора исторической
справедливости мещанство из­
брало
цинизм...
Человек
взбесился от страха, оголил
в себе животное и буйно рвет
социальные путы... Совре­
менный
цинизм одевается
разнообразно, — всего грубее
и наименее умно — в черный
плащ пессимизма» (XXIV,
8).
Муратов нарочито под­
черкивает свой цинизм. Он
человек с опустошенной ду­
шой, уже не способный ни на
какое большое чувство.
Громкие слова нужны
Павле, чтобы скрыть свое
равнодушие к жизни, чтобы
не обнаружить свое холодное
сердце. Муратову они нужны
для того, чтобы оправдать
свою социальную лень, свою
«плохонькую жизнь».
Так сплетаются в пьесе
Горького быт и политика, так
«семейный конфликт» перера­
стает в столкновение двух
сил — стремления быть дея­
телем жизни и стремления
спрятаться от нее.

ЖАЛОБА.
(Эпизодъ изъ японской еойнм).

ЦСЖ
сЛЛЛ)

Kt.

к-'С-СЬ/б-—

Корректура рассказа М. Горького «Жалоба»,
запрещенного цензурой для отдельного издания.
4 ноября 1914 г.

10
В начале 1913 года, в связи с объявлением амнистии по случаю
«трехсотлетия дома Романовых», были прекращены дела против лиц, осу­
жденных за выступления в печати. Горький получил возможность воз­
вратиться на родину.
«Надеюсь, Вы не смотрите так, что нельзя „принимать“ амнистии? —
писал В. И. Ленин. — Это был бы неправильный взгляд: революционер
по нынешним временам больше сделает извнутри России...»?
Обострившийся процесс туберкулеза задержал Горького за границей,
в Россию он вернулся только 31 декабря (13 января) 1913 года.
Приезд писателя вызвал ряд приветственных обращений рабочих
организаций и демократической молодежи, в которых была отмечена рево­
люционная роль его творчества. «Мы горячо приветствуем вас, писателягражданина, на заветах которого воспитывалось целое поколение демокра­
тической интеллигенции, и выражаем свою радость, зная, что вы снова
на родине», — писали слушатели университета Шанявского».1
2
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 61.
2 «Русское слово», 1914, № 19, 24 января.

396

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

По возвращении на ро­
дину Горький, как и в пред­
ЗамЪтки о м.'ЬщанствЪ.
шествующий период, сочетал
большую творческую работу
Толстой и Достоевский—два величайшихъ геН1Я, си­
с публицистическими выступ­
лою своихъ’. талантовъ они потрясли весь лпръ, они обра­
тили на Россию изумленное внимание всей Европы, и оба
лениями и обширной органи­
встали, какъ равные, въ ©елиюе .ряды людей, чьи имена—
зационно-издательской
дея­
Шекспиръ, Данте, Ссрвантесъ, Руссо и Гете. Но однажды
тельностью.
они оказали плохую услугу своей темной, несчастной
страна.
В повести «В людях»
Горький рассказал о том, как
крепло у него чувство про­
теста против покорного отно­
шения к действительности.
В 1916 году он издал сбор­
ник своих публицистических
статей
(«Статьи
1905—
Тяжелыя, сЪрыя тучи реакцш плыли надъ страной,
1916 гг.», Пгр 1916), в пре­
гасли ярюя звезды надеждъ. у выше и тоска давили юность,
дисловии к которому гово­
рил, что не может «равно­
Въ это печальное время духовные вожди общества ,
душно слушать проповедь о
должны бы сказать разумнымъ и- честнымъ силамъ его:
необходимости
терпения», что
— Нищета и невежество народа—вотъ источника
подобные проповеди органи­
вскхъ несчастий нашей жизни, вотъ трагедия, въ которой
мы не должны быть пассивными зрителями, потому что ;
чески враждебны ему. Публи­
рано или- поздно сила вещей заставить вскхъ насъ играть ;
цистические
статьи писателя
въ этой трагедии страдающая и ответственный роли. . , i
призывали к борьбе за новое,
боевое, т. е. революционное
отношение
к действитель­
ности.
Первая мировая война
не явилась для Горького не­
ожиданностью; его
письма
Страница из книги М. Горького «Статьи 1905—
1912
—
1914
годов
часто
гово­
1916 гг., с цензурными изъятиями». 1916 г.
рили о назревающей катастрофе. Так, Горький писал Плеханову в сентябре—октябре 1913 года:
«Ведь несомненно, что нас снова собираются бить,, что столкновение
с Австрией — неизбежно... Я думаю, что будущая война не принесет на­
шей демократии и той малой пользы, которая дана была японской войной,
напротив: можно ожидать, что сильно разовьется национализм и патрио­
тизм, которым ослепят очень многих».1 Но действительность превзошла
все ожидания Горького. Волна шовинизма захлестнула русскую литера­
туру и периодическую печать, грозя заглушить немногочисленные голоса
писателей демократического лагеря, выступивших против проповеди чело­
веконенавистничества и разжигания национальной вражды. Все более уве­
личивался и цензурный гнет (усиленный введением специальной военной
цензуры), обрушившийся в первую очередь на рабочую и большевистскую
печать.
Разжигание национальной вражды с целью отвлечения внимания
масс от революционной борьбы, от поисков истинных виновников массо­
вого истребления человеческих жизней вызвало гневный протест Горького.
Горький требует от русского общества внимательного отношения к нацио­
нальным культурам и издает с этой целью серию сборников национальных
Литературное наследие Г. В. Плеханова, VI, Соцэкгиз, М., 1938, стр. 404—405.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

397

Сборники национальных литератур, редактированные М. Горьким. 1916—1917 гг.

литератур (им были отредактированы и изданы сборники армянской,
латышской и финской литературы).
Горький выступает в эти годы с резким разоблачением деятельности
писателей-современников, поддерживавших политику правящих кругов.
В статье «Несвоевременное», запрещенной цензурой в декабре 1914 года,
Горький писал, говоря о шовинистических настроениях в творчестве
Л. Андреева, М. Арцыбашева, А. Куприна и Ф. Сологуба: «Мне кажется,
что во дни крушения культуры задача писателя не эта. Защитник спра­
ведливости, правды, свободы, проповедник уважения к человеку, русский
писатель должен бы взять на себя роль силы, сдерживающей бунт унизи­
тельных и позорных чувств» (XXIV, 162). Роль такой силы и была выпол­
нена самим Горьким. В качестве противодействия буржуазной печати
писатель создал новый ежемесячник, занявший интернационалистическую
позицию, и основал новое издательство, «Парус», с целью пропаганды
книг, способствующих возбуждению творческой энергии человека. «Лето­
пись», первый номер которой вышел в декабре 1915 года, была единствен­
ным легальным общественно-литературным журналом, занявшим антивоен­
ную позицию.1 Наряду с организацией в журнале обширного политикоэкономического отдела, в котором давался анализ международных отно­
шений и причин, вызвавших мировую войну, Горький уделил большое вни­
мание отделу художественной литературы, резко отличной своим тоном от
лжепатриотических произведений современников. С призывом к сотрудни­
честву в «Летописи» писатель обратился к крупнейшим литераторам
Запада, оппозиционно настроенным по отношению к войне (Б. Шоу,
Р. Роллан и другие).
Цензура пристально следила за деятельностью Горького-литератора и
неоднократно запрещала его статьи по поводу мировой войны и внутрен­
ней политики России. Так же свирепо расправлялась цензура и с журна­
лом «Летопись», часто выходившим с большим числом цензурных урезок.
Не менее напряженно следило за деятельностью Горького и охранное отде­
ление, доносившее департаменту полиции об организационной деятельности
писателя и его устных революционных выступлениях, направленных про­
1 Историю журнала см. выше, в главе «Журналистика».

398

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

тив косности, антидемократизма, пассивности общества. Так, в записке от
26 ноября 1915 года охранное отделение, сообщая о речи Горького на
собрании общества «Братский отклик» для вспомоществования жертвам
войны, доносило департаменту полиции, что писатель призывал «теперь же
совершить революцию внутри страны».1
Пораженческая позиция «Летописи» вызвала негодование всей бур­
жуазной прессы. Однако это нисколько не ослабило борьбы, проводимой
журналом. Критики буржуазного лагеря вынуждены были признать, что
«руководители журнала, однако, вовсе не посчитались с противниками
достойным образом, а предпочли, „закусив удила“, идти по раз избран­
ному пути до предельных выводов».2
Значительное место в журнале занимали публицистические статьи
Горького. Одна из них, дающая резкую оценку текущей действительности
с ее лжепатриотизмом, «опьянением громкими словами», «социальным рас­
падом и гниением», заканчивалась призывом «сделать некое усилие воли,
дабы встать на ноги и дружно взяться за дело самозащиты от врагов бли­
жайших к нам».3 Этот призыв прямо говорил об очередных задачах демо­
кратии, свидетельствуя в то же время о все усиливающейся революцион­
ной борьбе Горького с «ближайшими» врагами родины, о которых
В. И. Ленин писал: « .. .нельзя в XX веке, в Европе (хотя бы и дальне­
восточной Европе) „защищать отечество41 иначе, как борясь всеми рево­
люционными средствами против монархии, помещиков и капиталистов
своего отечества, т. е. худших врагов нашей родины.. .».4
Художественные произведения Горького говорили о том, что русский
народ уже созрел для этой борьбы. Творчество гениального художника
пролетариата с исключительной глубиной и яркостью отразило обще­
ственно-политический подъем народных масс и сыграло огромную роль
в подготовке пролетарской революции, победившей в Октябре 1917 года.
★
Вся деятельность Горького — художника и общественного деятеля
была пламенным служением родине. В центре внимания писателя стоит
человек труда и его «деяния». Творческая энергия людей, их сопротив­
ление капиталистическому строю — вот что непрестанно волновало Горь­
кого. Всякое преодоление рабского безволия и мещанского стяжательства,
всякий признак пробуждения самосознания масс всегда чутко улавлива­
лись писателем, особенно пристально следившим за тем, как идея рево­
люции становится достоянием широких народных масс, как «идеи социа­
лизма просачиваются в быт» и сознание трудящихся России.
Бесчисленными нитями был связан с народом глашатай русской рево­
люции и неутомимый искатель новых путей русской литературы. В 90-е
годы появились романтические образы Данко и Сокола, призывавшие
к борьбе за свободу. В начале XX века Горький бросил крылатый при­
зыв, подхваченный сотнями тысяч людей: «Пусть сильнее грянет буря!».
Революция 1905 года вызывает новый лозунг: «Россия будет самой яркой
демократией земли!» (VII, 451).
В начале XX века Горький, отражая рост революционного движения,
создал образ гордого, мятежного Человека, в годы первой русской рево­
люции он воплотил его в реалистическом образе сознательного рабочего.
1
2
3
4

«Красный архив», 1936, № 5, стр. 83.
«Ежемесячный журнал», 1916, № 4, стр. 301.
М. Горький. Статьи 1905—1916 гг., стр. 195.
В. И. Ленин. Сочинения, т. 21, стр. 86.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

399

В «Послании в пространство», разоблачая политику буржуазии, писатель
говорит о пролетариате как единственном, непреклонном борце за социа­
лизм. Обращаясь к рабочему, Горький писал:
«—Иди! Ты — неистощимая сила, созидающая все, неиссякаемый
источник творчества, тобою рождаются и боги и герои, что тебе, если
черви дерзко ползают по голеням твоим? Стряхни их во-время с тела
твоего, дабы не проникли, они жадные и хитрые, на грудь твою...
«Все храмы на земле созданы твоими руками — иди дальше, чтобы
создать храм истины, свободы, справедливости!
«Иди, товарищ!» (VII, 126).
В повести «Мать» рабочий, профессиональный революционер Павел
Власов гордо заявляет: «Победим мы, рабочие!». Революционный опти­
мизм характеризует людей революционной эпохи. Софья радостно воскли­
цает: «Мы победим, потому что мы — с рабочим народом! .. В нем скрыты
все возможности, и с ним —все достижимо!» (VII, 486, 364).
Всеми своими лучшими произведениями Горький убедительно говорил
о том, что русский пролетариат, руководимый большевистской партией,
неуклонно и неодолимо идет к победе. Горький утверждал жизнь как рево­
люционное деяние, как подвиг во имя торжества идей социализма.
Революционная борьба народа многообразно раскрыта в произведе­
ниях Горького, созданных в годы реакции и нового подъема рабочего дви­
жения. «Превосходная должность — быть на земле человеком», пришло
время рабочему человеку стать полновластным хозяином земли — таковы
утверждения писателя.
Активная борьба за скорейшее осуществление социалистического буду­
щего воплощалась у Горького и в творчестве, и в непосредственном уча­
стии в революционном движении России, и в неустанной заботе об идей­
ном росте рабочей интеллигенции. Неутомимым борцом и новатором
Горький был и в жизни, и в литературе. Революцонный пафос его произ­
ведений, раскрытие богатства духовного мира человека-труженика, сочетаю­
щего огромную силу сопротивления окружающему с высоким чувством
пролетарского гуманизма, крепко связывали Горького «с рабочим движе­
нием России и всего мира».1 Идеями большевистской партии пронизано
творчество Горького. В художественных произведениях и в публицистиче­
ских статьях он на ином материале — картинах современной жизни и оцен­
ках творчества русских писателей-классиков — освещал актуальные вопросы
современности,
поставленные в большевистской печати, в работах
В. И. Ленина и И. В. Сталина. Таковы «Заметки о мещанстве», повесть
«Мать», сказка «Товарищ!», очерк «Вездесущее» и многие другие. В пре­
дисловии к французскому изданию «Матери» в 1934 году Горький писал,
что эта повесть оказалась полезной «для развития революционного право­
сознания рабочего класса, а развитие этого правосознания — основное и
главное, чего требует от рабочих железная логика истории».2
Горький был не только замечательным художником и публицистом.
Он выступал в роли критика и наставника молодых писателей, в роли
страстного борца за партийное искусство, за искусство, поставленное на
службу народу.
Горький видел задачу современной литературы в правдивом и много­
образном отражении» неодолимой борьбы нового с яростно сопротивляю­
щимся, но уже обреченным на гибель старым миром. Он требовал от своих
современников внимательного изучения новых явлений жизни и показа
1 В. И. Ленин. Сочинения, т. 16, стр. 89.
2 Архив А. М. Горького, т. III, сгр. 231.

400

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

действительности в ее революционном развитии. Вот что писал Горький
по поводу повести Скитальца «Этапы» (1908), обвиняя автора в отрыве
от жизни: «Три года назад наша страна пережила великое сотрясение
своих основ, три года тому назад она вступила на путь, с коего никогда
уже не свернет, если б даже и хотела этого. Неужели этот поворот, исто­
рическое значение которого так огромно и глубоко, прошел для вашего
героя незамеченным, не оживил, не расширил, не взволновал вашей души
радостным волнением, не зажег огонь вашей любви к родине новыми,
яркими цветами? Повесть говорит — нет, Скиталец остался тем же, чем
он был до 905 г. Но — если так — бросьте перо...».1
В своих произведениях Горький показал «молодое сердце» борцов за
социализм в России и за рубежом, ту силу, которую не могло убить уже
ни одно правительство. Разоблачая античеловеческую природу капитали­
стического общества, Горький показал в то же время неуклонный рост
революционного самосознания пролетариата и крестьянства. Творчество
Горького, пронизанное революционным пафосом в изображении социаль­
ной борьбы, социальных противоречий, будило мысль читателя, укрепляло
уверенность в творческих силах народа, в справедливости борьбы рабочего
класса с самодержавием и капиталом, внушало трудовому народу созна­
ние своей непобедимости. Борьба за мир и демократию, начатая в ранних
произведениях писателя, не ослабевала до последних дней его жизни. Вот
почему его книги так быстро получили признание демократических чита­
телей всех стран.
«Нет сомнения, что Горький — громадный художественный талант,
который принес и принесет много пользы всемирному пролетарскому дви­
жению»,— такими словами охарактеризовал В. И. Ленин в марте
1917 года творческую деятельность писателя.2
Горький был продолжателем лучших традиций литературы прошлого.
Среди своих учителей он называл писателей-демократов Н. Помяловского
и Гл. Успенского, многому учился он у Салтыкова-Щедрина, Герцена и
у своих великих современников — А. Чехова и Льва Толстого. Тема «дач­
ников», появившаяся у Горького в конце 90-х годов, возникла не без влия­
ния творчества Чехова, в свою очередь чеховский «Вишневый сад» (образ
Лопахина) находится в генетической связи с горьковским «Мужиком».
Новые социальные темы, выдвинутые Горьким, вызвали поиски новых
художественных форм. Требование воплотить в литературе героику жизни,
обусловленную революционным движением рабочего класса, сказалось на
стиле и языке горьковских произведений. Раннему периоду творчества
писателя свойственны яркие краски, романтический характер образов героев
и жизненных ситуаций, широкое использование аллегорической формы,
контрастное противопоставление образов (сокол и уж, буревестник. и га­
гары, Челкаш и Гаврила). Характерное для ранних произведений богат­
ство метафор, сравнений, эпитетов принимает реалистическую окраску, но
не исчезает из творчества Горького 900-х и 910-х годов.
Создание типичных характеров в типических обстоятельствах — одна
из наиболее волнующих Горького художественных проблем. Среди теорети­
ческих высказываний о художественном мастерстве писателей и своеобра­
зии художественной литературы высказывания о типичности и типическом
занимает у него ведущее место. Весьма характерно требование, предъявлен­
ное Горьким-художником к советским литературоведам — рассматривать
историю литературы как историю организации типов. Большинство
1 Б. Бялик. О Горьком, стр. 50.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 23, стр. 325.

М. Горький.

1917 г.

ГОРЬКИЙ В ГОДЫ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

401

историко-литературных оценок самого Горького дано в соответствии с этим
требованием. Характеризуя классическую литературу и творчество писа­
телей начала XX века, он чаще всего заостряет внимание читателя на
создании мастерами слова типов «мужика», барина, интеллигента-разно­
чинца и на эволюции этих типов в русской литературе.
Широкое представление о природе типического сложилось у Горького
не сразу. Теоретические взгляды писателя формировались в процессе раз­
вития его общественно-литературных взглядов и художественного творче­
ства. Анализ этого творчества позволяет говорить о том, что Горький
всегда рассматривал типизацию жизненных явлений как наиболее яркое
выражение идейной позиции литератора, его партийности.
Образы героев, характеризующих новый период освободительной
борьбы русского народа, нашли в творчестве Горького глубокое художе­
ственное воплощение. Изображение новых типичных характеров было
многогранно. Исторически-конкретный жизненный материал (90-е годы,
революция 1905 года и т. д.) вызывал поиски новых художественных
средств, новую углубленную обрисовку как положительных, так и отрица­
тельных героев.
Основные положения Горького — художника и критика сводились
к требованию отражать действительность в ее поступательном движении,
показывать столкновение нового со старым и неизбежность победы нового.
Это требование было реализовано в собственном творчестве писателя.
Исключительное мастерство, сказавшееся в обрисовке фигур Маякина
и его наследников («Фома Гордеев»), в типизации образов новых героев
русской жизни — Нила
(«Мещане»), Власовых и их соратников
(«Мать») — позволяло писателю глубоко раскрыть революционную целе­
устремленность своих произведений.
Представление о типическом как наивысшем проявлении партийности
нашло выражение в сатирических очерках об Америке и в пьесе «Враги».
Социальный конфликт — столкновение двух антагонистических классов —
потребовал новых художественных приемов типизации. Сущность принци­
пов этой типизации хорошо раскрыта Вл. Немировичем-Данченко, который
писал Горькому:
«Вы берете кусок эпохи в крепчайшей политической установке и рас­
крываете это не цепью внешних событий, а через характерную группу
художественных портретов, расставленных, как в умной шахматной компо­
зиции. Сказал бы даже, мудрой композиции. Мудрость заключается в том,
что самая острая политическая тенденция в изображаемых столкнове­
ниях характеров становится не только художественно убедительной, но и
жизненно объективной, непреоборимой. Вместе с тем Ваша пьеса дает
материал и ставит требования особого стиля, — если можно так выра­
зиться — стиля высокого реализма. Реализма яркой простоты, большой
правды, крупных характерных черт, великолепного, строгого языка и идеи,
насыщенной пафосом».1
Работа Горького-художника была исключительно интенсивной. Его
волновали проблемы создания романа-хроники и социальной драмы, он
увлеченно работал над художественными прокламациями и разнообразными
жанрами публицистики.
В докладе на V съезде РСДРП Ленин сказал, что задача револю­
ционного публициста заключается в истребительной войне против своих
политических врагов, в возбуждении в массе ненависти, отвращения и пре­
1 В. Немирович-Данченко. Статьи, речи,
М., 1952, стр. 140 («Театральное наследие», т. I).
26

Ист. русск. лит., X

беседы,

письма.

«Искусство»,

402

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

зрения к ним.1 Выполнению этой задачи должен всемерно содействовать
как язык, так и тон публицистических статей. Эта глубокая ленинская
характеристика подчиненности литературного стиля поставленной цели
опиралась на многолетний опыт идеологической борьбы революционных
марксистов.
Произведения Горького воплощали этот принцип работы над языком.
В художественно отчеканенной форме писатель разоблачал и бил врага
так, что внушал к нему ненависть и презрение.
Горький был знаменосцем революционного искусства. К нему тянулись
писатели-демократы, с его именем связано развитие русской реалисти­
ческой литературы конца XIX—начала XX века. Вдохновенным гимном
ТРУДУ и революционной борьбе, созданием образов положительных героев,
революционеров-пролетариев Горький положил начало новой, социалисти­
ческой литературы и новой эстетики. Повести «Мать», «Лето», «Детство»
и «В людях», драма «Враги», цикл «Сказок об Италии» — все это ярчай­
шие образцы социалистического реализма.
Произведения Горького оказали огромное воздействие на развитие
советской литературы. Раскрывая богатство новых тем, многообразие жиз­
ненных конфликтов и человеческих характеров, они учили и продолжают
учить молодых писателей воплощению революционных идей в своем твор­
честве, созданию типичных образов, изображению настоящего в свете пер­
спектив будущего. Горьковские традиции обогатили новую, свободную
литературу.
В речи на траурном митинге 20 июня 1936 года В. М. Молотов дал
следующую оценку горьковского творчества: «Влияние художественного
слова Горького на судьбы нашей революции непосредственнее и сильнее,
чем влияние какого-либо другого нашего писателя. Поэтому именно Горь­
кий и является подлинным родоначальником пролетарской, социалистиче­
ской литературы в нашей стране и в глазах трудящихся всего мира».2

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 12, стр. 377—392.
2 В. М. Молотов. Статьи и речи. 1935—1936, стр. 238—239.

ПРОЗА

ГЛАВА I

Реалистическая проза. Горький и «Знание»1
1
буржуазной литературной критике конца XIX века было принято
говорить об упадке современной реалистической литературы. Де­
каденты и ранние символисты, громче всех заявлявшие о «конце»
реализма, настаивали без всяких к тому оснований на своей геге­
монии в литературе и искусстве. Буржуазное литературоведение стреми­
лось узаконить эту точку зрения, соответствующим образом строя историю
новейшей русской литературы. Именно так поступал С. А. Венгеров в пред­
принятом под его редакцией издании «Русская литература XX века»
(1890—1910), начав ее с неоромантизма, декадентства и символизма и
посвятив в основном все вышедшие семь частей этому литературному
течению. Что касается реализма, то он был освещен весьма слабо, и потому
создавалось совершенно неверное представление о кризисе реалистического
искусства в эти годы. Структурный принцип Венгерова вслед за ним
повторили многочисленные авторы учебных курсов новейшей русской лите­
ратуры (П. С. Коган и др.) и вузовские программы в первые годы советской
власти. Тем самым снижалась роль реалистической литературы, которая
являлась главной передовой силой в общественно-литературном движении
века.
Ставить вопрос о реализме на рубеже двух веков вполне законно, но
говорить при этом надо не о распаде или конце его, а о зарождении в нем
новых качеств, новых принципов, наиболее ярко раскрытых в творчестве
Г орького.
Несостоятельность народнического движения, утопичность теории на­
родников нашли свое выражение еще в литературе семидесятников. Если
для писателей-демократов, шестидесятников, характерны большая сплочен­
ность и единство идейной и художественной платформы, то в лагере демо­
кратических писателей-семидесятников налицо уже разброд, глубокие
противоречия: с одной стороны, скептик, не верящий в народническую
«правду» — талантливый Осипович-Новодворский, с другой, — Златовратский, «сладкогласный обманщик», по выражению Горького. Несостоя­
тельность народнической доктрины нашла яркое выражение в творчестве
Каронина-Петропавловского, в его бесплодных попытках примирить теорию
с жизнью, окончившихся горьким разочарованием, отрицанием этой теории.

В

1 В данной главе речь идет о тех писателях-реалистах, которые начали свою твор­
ческую деятельность в конце XIX или в начале XX века.

406

ПРОЗА

Семидесятники-народники (Златовратский, Засодимский) в своем твор­
честве значительно отошли от позиции демократов-шестидесятников.
Утопический социализм в России, или, по определению Ленина, «ста­
рый крестьянский социализм», имел революционный характер.
«Вера в особый уклад, в общинный строй русской жизни; отсюда —
вера в возможность крестьянской социалистической революции — вот что
одушевляло их, поднимало десятки и сотни людей на геройскую борьбу
с правительством».1
В 80-е и 90-е годы этот «старый крестьянский социализм» под влия­
нием роста капитализма и краха народнического движения перерождается.
«Из политической программы, рассчитанной на то, чтобы поднять кре­
стьянство на социалистическую революцию против основ современного
общества, — писал В. И. Ленин, — выросла программа, рассчитанная на
то, чтобы заштопать, „улучшить“ положение крестьянства при сохранении
основ современного общества».2
«„Радикалы“, — писал Горький о 80-х годах, — превращались в „непро­
тивленцев“, „культурники“ в „никудышников“».3 Это заметно уже в творче­
стве народников-революционеров. Нотки пессимизма, индивидуализма,
субъективизма, сосредоточенность на своем интимном мире окрашивают
творчество народовольцев: В. Фигнер, П. Ф. Якубовича-Мельшина,
С. Степняка-Кравчинского. «Бескрылый» реализм, или натурализм, ста­
новится весьма характерным для стиля многих писателей-восьмидесятников
и девятидесятников, бывших эпигонами литературного народничества.
Лозунг «полинявшего народничества» (Ленин) 80-х годов — «наше
время — не время широких задач», «теория малых дел», апология мелко­
буржуазной интеллигенции, пропаганда «личного самоусовершенствования»,
«непротивления злу» — таково идейное содержание творчества многих бел­
летристов той поры.
В силу разрыва с революционными традициями шестидесятников писа­
тели-народники перестали быть «властителями дум». В большинстве своем
они не были выразителями настроений и стремлений масс.
Типичными восьмидесятниками являются М. Альбов, К. Баранцевич,
А. Эртель,, Г. Мачтет, А. Луговой, В. Тихонов, И. Потапенко, П. Боборы­
кин. Все они — довольно известные в свое время беллетристы, авторы мно­
готомных собраний сочинений. В анализе действительности эти писатели
принцип классовой борьбы подменяли биологическим принципом, сводимым
к борьбе «видов», «борьбе за существование», к теории «приспособления»
(«Здравые понятия» Потапенко и др.). Естественно-научные закономер­
ности переносились ими на явления общественной жизни. Объективность
изобрйжения принимала характер «нейтральности» и в зарисовке повсе­
дневного быта, и в обличении обывательщины. Для творчества этих писа­
телей характерен отход от тонкого психологического анализа к бытописа­
тельству.
Отказ от принципов критического реализма и переход на позиции натуралйзй& особенно сильно проявились в творчестве П. Д. Боборыкина. Про­
изведения Боборыкина перегружены обилием натуралистических подробно­
стей, а психологический метод раскрытия характеров, сложный психологи­
ческий рисунок нередко заменены анализом физиологических процессов.
В замысле произведений и в трактовке образов Боборыкин часто исходил
1 В. И. Л ê н и н, Сочинения, т. 1, стр. 246.
2 Там же, стр. 246—247.
3М. Горький, Собрание сочинений в 30 томах, т. 24, стр. 5о.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

407

из предвзятых, нетипичных положений, искажая тем самым жизненную
правду.
Наукообразная документация, вводимая в повествование и характери­
стику героев, подмена художественного рассказа «точным», якобы научным
описанием, уснащенным специальной терминологией, этнографический эле­
мент, диалектизмы, использование жаргона стали характерным явлением
в творчестве многих реалистов 80—90-х годов. Бесстрастное коллекцио­
нирование и характерных, и случайных фактов лежит в основе кропотливых
зарисовок быта в их произведениях. Писатели, поглощенные детализи­
рованным, до крайности расчлененным изображением явлений обще­
ственной жизни, стремившиеся к максимальной «объективности», фактич­
ности изображаемого, не могли давать подлинных обобщений, типичных
образов.
Такой объективизм, выражавший буржуазное мировоззрение, вел
к снижению реализма, лишал писателя возможности вскрывать сущность
исторического процесса. Классовый характер и ограниченность метода
объективизма вскрыл В. И. Ленин. С точки зрения Ленина, это метод,
«ограничивающийся доказательством неизбежности и необходимости про­
цесса и не стремящийся вскрывать в каждой конкретной стадии этого про­
цесса присущую ему форму классового антагонизма.. .»J
«Самодействующим фотографическим аппаратом» называли современ­
ники творчество писателей 80—90-х годов типа Альбова. Типичным образ­
цом натуралистического письма М. Альбова является, например, очерк
«Сороковой бес», представляющий собой фотографию жизни.
Такой же метод, доходящий до эмпиризма, применял в своем творче­
стве и беллетрист И. Потапенко.
Игнатий Николаевич Потапенко (1856—1929) начал с очерков о де­
ревне в традиционном народническом духе. Таковы «Редкий праздник»
(«Дело», 1881), «Деревенские выборы» («Дело», 1882), «Деревенский
роман. Из хроники южно-русской деревни» («Новь», 1888). Отзвуки на­
родничества можно найти и в одной из лучших его повестей — «Генераль­
ская дочь» («Неделя», 1891).
Литературную известность Потапенко принесли повести «Здравые
понятия» и «На действительной службе», напечатанные в 1890 году
в «Вестнике Европы», в которых Потапенко перешел к изображению жизни
и быта «среднего» человека — разночинца-интеллигента и сельского духо­
венства. Быт духовенства Потапенко продолжал описывать и в последую­
щих произведениях, среди которых выделялся рассказ «Шестеро». «По­
вести и рассказы» Потапенко в двенадцати томах вышли в издании
Ф. Павленкова в 1891—1899 годах. Основная тема творчества Потапенко —
«разумное» устройство личной жизни «бодрыми» героями, по-обыватель­
ски, эгоистически воспринимающими действительность.
Таким же плодовитым, как Потапенко, бытописателем, но несколько
иной направленности, был Казимир Станиславович Баранцевич (1851—
1927). В многочисленных мелких очерках и рассказах,1
2 разбитых на
циклы, Баранцевич передавал наблюдения над жизнью «маленьких», за­
гнанных нуждой людей столицы, продолжая традицию Левитова и Воро­
нова и воскрешая левитовскую художественную манеру (психологизм и
лирическая окрашенность). Для творчества Баранцевича типичны узость и
однообразие темы (герои его рассказов — безвольные, серенькие, скучные
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 1, стр. 477.
2 К. С. Баранцевич, Собрание сочинений, изд. А. Маркса, СПб., 1909—1912.

408

ПРОЗА

люди), поверхностность изображения, бессилие поставить большие про­
блемы.
Типичными восьмидесятниками являются В. М. Михеев и Г. А. Мачтет. В их творчестве также можно проследить характерные черты упадка
народнической литературы.
«Болезнь» века—«объективизм» — можно было обнаружить в творче­
стве не только посредственных писателей. Черты натуралистического письма
можно встретить и у многих талантливых писателей, выступивших в конце
90-х—начале 900-х годов: у А. Свирского, С. Гусева-Оренбургского,
С. Юшкевича и др.
Одним из характерных представителей полинявшего литературного
народничества является С. Я. Елпатьевский.
Сергей Яковлевич Елпатьевский (1854—1933) вступил в литературу
в начале 80-х годов. Господствующий жанр его творчества — очерк. Круг
тем Елпатьевского разнообразен: деревня, городской мелкий люд, сельское
духовенство («Рассказы о прошлом»), босяки, каторжане, сибирские пере­
селенцы («Очерки Сибири»), демократическая, народнически настроенная
интеллигенция. Большое место в творчестве Елпатьевского занимает нацио­
нальная тема («Окаянный город» и др.).
Елпатьевский оставил ряд книг-воспоминаний («Близкие тени», СПб.,
1908; «Литературные воспоминания», М., 1916; «Воспоминания. За 50 лет»,
Л., «Прибой»,, 1929). «Рассказы» Елпатьевского в трех томах первона­
чально были изданы «Знанием» (СПб., 1904).
Среди рассказов Елпатьевского есть произведения, проникнутые гума­
нистическими чертами, созданные на основе традиций писателей-шестиде­
сятников (Левитов, Воронов), под влиянием Салтыкова-Щедрина,
Гл. Успенского, Короленко. Елпатьевский усмотрел в своих героях — при­
казчиках, половых, мастеровых, «полумеханиках» — пробуждающуюся лич­
ность, сознание бесправия, протест против социального неравенства.
Но при всем том творчество Елпатьевского является характерным при­
мером объективистского измельчания реализма.
Глубокую характеристику этого измельчавшего
реализма дал
В. И. Ленин в статье «Радикальный буржуа о русских рабочих». Касаясь
творчества писателя С. Я. Елпатьевского, он писал: «... не широк круго­
зор нашего народника, мелок его анализ: все то же либеральное противо­
поставление власти и общества. О классовой борьбе внутри общества,
о буржуазии и рабочих, об углубляющейся розни между либерализмом и
демократией трудненько сказать что-либо с точки зрения провинциального
обывателя».1
Однако отмеченные факты не дают основания говорить о натурализме
как о преобладающем методе в русской литературе конца XIX века, как
о системе, свидетельствовавшей о распаде реализма в том смысле, как это
было в те годы на Западе. «Золаизм» русской литературы неправомерно
утверждался в свое время буржуазными критиками, чаще всего являвши­
мися апологетами модернистского, декадентского направления (Ю. Айхенвальд, С. Андреевский и др.). Натурализм затрагивал, как правило, лишь
второразрядную литературу, таких писателей, как Потапенко.
В целом русская литература 80—90-х годов развивалась в русле луч­
ших традиций критического реализма, эстетических принципов революцион­
ных демократов Чернышевского и Добролюбова.
В конце XIX века жили и создавали свои классические произведения
великие представители критического реализма: М. Салтыков-Щедрин,
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 20, стр. 148,

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

409*

Глеб Успенский, Лев Толстой. Влияние этих писателей на молодую реали­
стическую литературу было весьма действенным и благотворным. Продол­
жателями реалистических традиций были выдающиеся писатели МаминСибиряк, Короленко, Чехов. Законным наследником этих традиций был
Горький. Опираясь на них, он внес новое в эстетику реализма — выдвинул
принцип героического в искусстве, что было уже началом новой эпохи
в истории русской литературы — эпохи пролетарской.
О значении многих очерков Гл. Успенского 80—90-х годов говорит
пристальное внимание к ним В. И. Ленина, использовавшего их («Живые
цифры», «Письма с дороги» и др.) в своих классических работах («Капи­
тализм в сельском хозяйстве», «Развитие капитализма в России» и др.)
против народничества.
Замечательный знаток русской жизни, особенно крестьянства, пре­
красный художник, истинный гуманист-демократ Гл. Успенский оказывал
большое влияние на писателей — своих современников. Под влиянием
Успенского находится молодой Короленко; ему следует в своих ранних
очерках и рассказах Серафимович. Творческое воздействие Гл. Успенского
испытывают и другие писатели-реалисты, начинавшие свой литературный
путь в 90-х годах (например Гусев-Оренбургский). Гл. Успенского относил
к числу своих учителей Горький. Он неоднократно писал об огромном про­
грессивном значении Гл. Успенского для русской литературы и обществен­
ной жизни.
В статье «Беседы о ремесле» Горький характеризует Гл. Успен­
ского как писателя, вызывавшего «свирепые споры», возбуждавшего самые
боевые чувства, стремление вести борьбу с «повсеместным душегубством»,
т. е. с капитализмом, в котором Успенский видел заклятого врага народа
и который гневно обличал в своих очерках. «Он подл, гадок», «он крово­
пийца», «он язва», «всему его существованию имени нет на человеческом
языке» — говорил Успенский о капитализме (очерк «Буржуй», 1885).
Гл. Успенский был замечательным знатоком народной речи, давшим много­
численные образцы классического художественного воплощения ее (напри­
мер, язык Ивана Босых в цикле «Власть земли»).
Огромное прогрессивное значение в 80-е годы имело творчество вели­
кого сатирика Салтыкова-Щедрина. В эти годы он создал непревзойден­
ные образцы сатиры — свои «Сказки» и монументальную хронику, «По­
шехонская старина», которые надо отнести к лучшим художественным
достижениям критического реализма. Влияние «оглушительной правды»
(так Горький называл сатиру Салтыкова) Щедрина на русскую литера­
туру было огромным. Вне влияния Щедрина нельзя понять становление
критического реализма в творчестве раннего Чехова, писавшего в 80-е годы
свои «пошехонские рассказы», создававшего в духе щедринской сатиры
такие обличительные произведения, как «Толстый и тонкий», «Унтер
Пришибеев», «Маска» и др.
Под непосредственным воздействием «Сказок» Щедрина Горький
пишет в первой половине 90-х годов сатиры-аллегории «О мудрой
редьке», «О комарах». Отзвуки традиций щедринской сатиры мы нахо­
дим в таких произведениях-аллегориях Горького, как «О чиже, который
лгал» и «Песня о Соколе» (сатирические образы дятла и ужа). Горьков­
ская сказка-сатира «Фарфоровая свинья» (1898) имеет много общего
с «Торжествующей свиньей» Щедрина: тот же гротескный образ, симво­
лизирующий буржуазный строй с его «этикой» и «моралью». Горький про­
должал развивать традиции гневной щедринской сатиры и в дальнейшем
своем творчестве («Мои интервью», «Русские сказки»).

-410

ПРОЗА

В 80-е и 90-е годы великий писатель-реалист Лев Толстой создал
яркие образцы критического реализма и в том числе такой шедевр, как
роман «Воскресение», в котором, несмотря на обозначившиеся в мировоз­
зрении гениального художника кричащие противоречия, он выступил гнев­
ным, страстным обличителем самодержавия, буржуазии, дворянства, офи­
циальной религии.
В 1901 году в статье «Аграрный вопрос и „критики Маркса“»
В. И. Ленин писал о том, что Л. Толстой остается «глубоким наблюдате­
лем и критиком буржуазного строя, несмотря на реакционную наивность
своей теории».1
Эта ленинская оценка (первая по времени в работах В. И. Ленина)
Л. Толстого убедительнее всего говорит об огромном значении деятель­
ности великого писателя для общественно-политической и литературной
жизни.
«Зеркалом русской революции» назвал В. И. Ленин Л. Толстого.
Л. Толстой поднял свой могучий голос, полный возмущения и негодования,
против самодержавно-полицейского государства, против капитализма с его
институтом частной собственности, показал всю развращающую роль бур­
жуазных отношений, обнажил духовный распад дворянского класса.
Подводя итог литературной деятельности Толстого, В. И. Ленин писал
в 1910 году, что «эпоха подготовки революции в одной из стран, придав­
ленных крепостниками, выступила, благодаря гениальному освещению Тол­
стого, как шаг вперед в художественном развитии всего человечества».2
Всем характером своего художественного творчества и прямыми пуб­
лицистическими выступлениями Л. Толстой вел борьбу с декадентской
литературой. В частности, в трактате «Об искусстве», при всех своих
заблуждениях, он со всей страстностью отстаивал принципы реализма как
искусства народного и гневно разоблачал буржуазное искусство.
Передовая реалистическая литература, особенно в лице Горького и
Чехова, высоко ценила Толстого, чувствовала в нем своего могучего союз­
ника. Горький и Чехов вели с Толстым-моралистом принципиальную
идейную полемику, выступали против «толстовщины», но восхищались и
гордились Толстым — гениальным художником слова, реалистом, пламен­
ным обличителем мерзостей самодержавно-капиталистического порядка, и,
выступая сами с разоблачением этого строя жизни, ощущали огромную
поддержку в толстовской гневной критике.
«Вот теперь Лев русской литературы могуче рычит на весь мир
о жизни и страданиях Масловой, и публика с наслаждением слушает речь
пророка», — писал Горький в 1899 году.3
Много общего есть в картинах суда у Л. Толстого в «Воскресении»
(над Катей Масловой) и у Горького в романе «Трое» (над Верой). Обви­
нитель, судья, присяжные у Горького многим напоминают таковых в ро­
мане Толстого. Комментарии одного из героев повести Горького «Трое»
по поводу суда: «Вообще, так называемое правосудие есть в большинстве
случаев легонькая комедия, комедийка... Сытые люди упражняются в ис­
правлении порочных наклонностей голодных людей», — с успехом можно
отнести и к картине суда, изображенного Л. Толстым.
На 80—90-е годы приходится расцвет эпического творчества быто­
писателя Урала Д. Н. Мамина-Сибиряка. В этот период он создает свои
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 136.
2 Там же, т. 16, стр. 293.
3 М. Горький, Собрание сочинений, т. 23, стр. 294.

Л. Н. Толстой и М. Горький в Ясной поляне. 1900 г.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

413

знаменитые романы и повести: «Приваловские миллионы», «Горное гнездо»,
«Дикое счастье», «Золото», «Хлеб», в которых правдиво нарисованы им
картины наглого хищничества и разбоя уральских капиталистов, «все эти
бастионы духа», «вся эта организационная система рабства», какая про­
цветала в России попрежнему и после отмены крепостного права.
Мамин-Сибиряк сохранял в своем творчестве принципы критического
реализма. За это его высоко ценили В. И. Ленин 1 и М. Горький. О боль­
шой силе реалистического искусства Мамина-Сибиряка, о большом позна­
вательном значении и гуманистическом характере его творчества писала
большевистская «Правда» в некрологе о писателе:
«Кто хочет познать историю существующих отношений на Урале двух
классов — горнозаводского рабочего населения и хищников У рала, посессионеров и иных, — тот найдет в сочинениях Мамина-Сибиряка яркую
иллюстрацию к сухим страницам истории». Ярким, талантливым, сердеч­
ным писателем, «под пером которого оживали страницы прошлого Урала,
целая эпоха шествия капитала, хищного, алчного, не знавшего удержу ни
в чем», — называла «Правда» Мамина-Сибиряка. 2
Горький выделял Мамина-Сибиряка и Гл. Успенского как писателей
социально зорких.3
В противовес литературе «не-героя» выступает Короленко с темой
подвига-протеста, и носителем этого начала у него оказывается чаще всего
человек из народа. В 80-е годы он пишет рассказы «Сон Макара», «Лес
шумит», «Сказание о Флоре», «В подследственном отделении» и др., веду­
щий мотив которых — протест против гнета, против деспотизма. В произ­
ведениях Короленко отчетливо сказываются традиции боевого демокра­
тизма 60-х годов. Недаром так высоко ценил Чернышевский «Сон Макара»
и другие произведения молодого Короленко.
Горький сразу выделил произведения Короленко из широкого лите­
ратурного потока народнического направления. Творчество Короленко
произвело на Горького «впечатление новое, не согласное с тем, что <он>
воспринял от литературы „народников“».4
Горький оценил правдивое изображение Короленко жизни русского
крестьянства, шедшее вразрез с литературой народнического толка.
«Лично для меня, — писал Горький в очерке «Время Короленко»,—было
очень полезно серьезное, лишенное всяческих прикрас, отношение к де­
ревне».5 Короленко 80—90-х годов остался в памяти Горького «большим
и красивым писателем», «сказавшим тихим голосом мудреца» огромную
правду о русском народе. По словам Горького, общественно-литературная
деятельность Короленко этих лет «разбудила дремавшее правосознание
огромного количества русских людей».6
Столь же высоко ценил Горький А. П. Чехова, рассматривая его как
своего союзника в борьбе с натурализмом, с декадентством.
Чехов наносил сильнейшие удары по натурализму своими рассказами.
Натуралисты писали чаще всего на так называемые будничные темы, изо­
бражали среднего человека в его быту, однако оставались только быто­
писателями. Эти-то будничные темы, быт среднего человека, обывателя
Чехов сделал предметом своего изображения, выступив в противовес нату1
2
3
4
5
6

В. И. Ленин, Сочинения, т. 3, стр. 427.
«Правда», 1912, № 159, 3 ноября.
М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 476.
Там же, т. 14, стр. 241.
Там же, т. 15, стр. 19—20.
Там же. стр. 50.

414

ПРОЗА

радистам глубоким критиком, обличителем пошлости. Чехов сумел пока­
зать, и в этом его огромная сила и заслуга, страшное, великое зло для
всего передового в жизни в самом нестрашном, обычном, повседневном,
с чем человек свыкся, что он считает несущественным.
Натуралисты создавали рыхлые, серенькие повести и рассказы,
скудные содержанием. Чехов явился большим и непревзойденным масте­
ром малого жанра — рассказа, в котором им ставились и разрешались
большие общественные вопросы (например «Маска», «Унтер Пришибеев» и др.).
Творчество Гл. Успенского и Щедрина, Л. Толстого и Чехова,
Мамина-Сибиряка и Короленко, продолжавших боевые традиции великих
революционных демократов, в той или иной мере воспитывало многочис­
ленный отряд молодых беллетристов, вступивших в литературу в основ­
ном в 90-е годы. Большинство из них в скором времени оказалось в русле
влияния Горького, ставшего во главе молодой реалистической литературы
90—900-х годов и наметившего новые пути в развитии реализма.
Щедрин и Л. Толстой, Короленко и Чехов и другие классики-реа­
листы были надежной опорой для молодого Горького в становлении и раз­
витии его творческих сил, в быстром росте его как организатора и вождя
передовой реалистической литературы.
Со второй половины 90-х годов в общественно-политической жизни
обозначились явный перелом, а в связи с этим оживление и подъем
именно реалистической литературы, несмотря на весь шум, поднятый дека­
дентами. Подавляющее большинство журналов—«Русская мысль», «Мир
божий», «Жизнь» и «Журнал для всех»—были средоточием сил писате­
лей-реалистов, в большинстве своем молодых.
В то время как декаденты не могли сохранить даже один ежемесячник
(«Северный вестник»), реалисты открывали новые журналы, чтобы удо­
влетворить запросы широких кругов читателей, требовавших здоровой,
реалистической литературы.
В 90-е годы вслед за Горьким и одновременно с ним вступает в лите­
ратуру многочисленная группа талантливых писателей-реалистов: Н. Га­
рин-Михайловский, В. Вересаев, Е. Чириков, Н. Телешов, А. Серафимо­
вич, И. Бунин, А. Куприн, А. Свирский, С. Елеонский, В. Серошевский,
B. Тан-Богораз,
С. Гусев-Оренбургский,
Л. Андреев,
С. Юшкевич,
C. Г. Петров-Скиталец. В подавляющем большинстве — это будущие
знаньевцы, творческая деятельность которых в полную меру раскрывается
в 900-е годы, в эпоху революции 1905 года.
Демократическая платформа объединяла молодых писателей, но каж­
дый из них был творчески индивидуален.
Творческая индивидуальность новых реалистов проявлялась в свое­
образии тематики, идейном содержании и жанре их произведений. Уезд­
ная жизнь, преимущественно интеллигенции — излюбленная тема Чири­
кова; усадебно-деревенская тема преобладает у Бунина; уездное духовен­
ство— область изображения Елеонского и Гусева-Оренбургского; жизнь
полупролетарской и рабочей среды привлекает внимание Серафимовича;
Сибирь с ее разноплеменным населением показана Таном и Серошевским.
Подъем реалистической литературы в 90-е годы определялся, конечно,
не количественным ростом талантливых писателей, а новым идейным каче­
ством их творчества по сравнению с натуралистами 80-х годов. «Меняются
литературные темы, типы, еще больше меняется настроение»,—писал
Соловьев-Андреевич. — Из литературы стали исчезать, констатировал он,

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

415-

«самодовлеющий мужик, скучающие барыньки, дамы бальзаковского воз­
раста, спортсмены и эстеты».1
Тематика реалистов 90-х годов формально не была новой — это
деревня, уездная интеллигенция, мещанство, духовенство, «бывшие люди».
Но раскрытие, трактовка этих и других социальных тем качественно иные,
говорящие о приближающейся революции. Заметно усиливается критиче­
ский принцип изображения. Это свидетельствует о более активном отноше­
нии писателей к действительности, где господствовали законы произвола,
эксплуатации и насилия, с которыми вела борьбу передовая русская лите­
ратура предшествовавших десятилетий. Новыми были поиски положитель­
ных явлений и образов, как правило, органически связанных с изображе­
нием жизни трудовых слоев города и деревни (Телешов, ГусевгОренбургский, Тан и др.), и нотки бодрости, оптимизма, характерные для твор­
чества писателей 900-х годов.
Можно назвать только одну тему, в трактовку которой молодые писа­
тели не внесли принципиально ничего нового. Это тема русской провин­
ции, зарисовки жизни обывателей уездных и губернских городов — мел­
кого чиновничества, учителей, врачей и прочей интеллигенции, растеряв­
шей свой небогатый идейный и культурный багаж. В разработке этой
темы писатели в той или иной мере зависели от Чехова, но снижали его
реалистический метод, заменяя бытописательством тонкий чеховский ана­
лиз пошлой, убогой жизни. Эта тема занимает значительное место в бел­
летристике тех лет, особенно в творчестве Чирикова («Gaudeamus igitur»,
«Студенты приехали», «Цензор», «Фауст», пьесы «Царь природы»,
«Марья Ивановна») и Тимковского («На разъезде», «На отдыхе»,.
«Жизнь», «Радость жизни»).
Бытописатель русской провинции Николай Иванович Тимковский
(1863—1922) начал свою литературную деятельность в 1892 году в жур­
нале «Русская мысль» очерком «Сон». В следующем году в этом же жур­
нале появилась повесть «Поэзия и проза». Большое оживление в критике
вызвала повесть Тимковского «Сергей Шумов» (1896) о средней школе
и учительстве. Первый том сочинений писателя—«Повести и рассказы» —
вышел в издании С. Дороватовского и А. Чарушникова (1900). В произ­
ведениях Тимковского всегда идет речь об обыкновенной истории обык­
новенного человека, который не смог найти выхода из тусклой обыден­
щины. Разоблачая социальное зло, Тимковский никогда, однако, не шел
дальше расплывчатого гуманизма. Правда, писатель указывал, что перво­
причиной всех зол является полицейско-бюрократический государственный
строй, который калечит человека. Но перед этим левиафаном личность »
(а человек у Тимковского абстрактен) беспомощна, ничтожна.
Однако нельзя, ссылаясь на «натурализм», «бытовизм» отдельных
писателей, отрицать известное общественное значение данного ими крити­
ческого изображения пошлой обывательской жизни. Не поднимаясь до
силы чеховских обобщений, они все же всегда выступали обличителями
«мещанского счастья».
Усиление в беллетристике критических тенденций связано с острой
идейной борьбой, которая шла между марксистами и народниками. Жур­
налы «Новое слово», «Начало» и «Жизнь» вели последовательную борьбу
с народничеством не только в общественно-политических отделах, но и
в отделе художественной литературы. Антинародническая тенденция ска­
залась прежде всего в трактовке темы деревни и в изображении мужика..
1 «Жизнь», 1900, № 1, стр. 236

416

ПРОЗА

Писатели 90-х годов освободились от сентиментально-народнического от­
ношения к мужику. Горький показал в крестьянстве власть собственниче­
ства («Челкаш»). Чехов в «Мужиках» дал яркую картину деревни, отдан­
ной «на поток и разграбление капиталу и фиску» (Ленин). Повесть
Чехова, нанеся удар иллюзиям о деревне, стала предметом острой поле­
мики между народниками и марксистами. Тема крестьянского обезземели­
вания, голода, переселенчества в Сибирь, полного трагизма, страданий и
бедствий народа, стала предметом произведений Телешова («Домой»,
«Нужда», «С богом», «На ходу», «За Урал»), И. Бунина («На краю
света»).
Поворот в освещении темы деревни наметился и в так называемой
«массовой» беллетристике. Антинародническая тенденция характерна для
многих малоизвестных и начинающих писателей: H. М. Астырев — «Дере­
венские типы и картинки» (1891), В. Брусянин — «Обыкновенное дере­
венское» («Новое слово», 1897), и т. д. Меняют свое отношение к деревне
и писатели, которые ранее изображали ее с народнических позиций,
как, например, Н. И. Дмитриева, посвятившая в основном все свое твор­
чество деревне. «Деревенские рассказы» (1892) Дмитриевой отличаются
от ее народнических произведений 80-х годов, таких, как «По душе, да
не по разуму», «От совести» и др., более критическим и объективным
подходом.
В 90-е годы обозначилась и другая тенденция в трактовке темы де­
ревни. В произведениях Короленко и Горького были показаны не только
экономическое и политическое бесправие крестьянства, но и потенциальная
сила этого будущего союзника пролетариата. Короленко в рассказе «В об­
лачный день» (1896) писал о том, как ненависть крестьян к «господишкам» грозит вылиться в форму жестокой мести, расправы. О том же гово­
рил Короленко и в рассказе «Лес шумит». Горький интерпретировал мотив
рассказа Короленко «Река играет» в «Кирилке» и «Ваньке Мазине», пока­
зав в крестьянине высокие моральные качества, рост самосознания и со­
циального протеста. Более отчетливо это выявлено в образах молодых
крестьян Шахова и Мозырева («Варенька Олесова»).
В антинародническом плане трактуется и вопрос об интеллигенции.
Чехов это делает в рассказах «Ионыч», «Дом с мезонином» и др. Вере­
саев в повестях «Без дороги», «Поветрие» и «На повороте» дает летопись
жизни интеллигенции 80—90-х годов—крушение народнических иллюзий
в ней и переход передовой ее части на марксистские позиции. О том же
пишет Чириков в своих лучших проблемных повестях «Чужестранцы» и
«Инвалиды», называя этими именами обанкротившихся, зашедших
втупик, потерявших ориентацию народников. Соловьев-Андреевич ре­
шительно заявил в декабре 1899 года: «Народнический дух исчез
в литературе. Народнические таланты или вымерли, или перестали рабо­
тать. От красивого литературного типа у нас осталось лишь забытое
слово».1
Разумеется, нельзя категорически утверждать, что в реализме
90-х годов народнические тенденции исчезли полностью. В литературном
отделе народнического журнала «Русское богатство» главные его темы —
деревня и интеллигенция — все еще разрабатывались в народническом
плане.
Народническим влиянием слегка задеты были на первом этапе твор­
чества некоторые из молодых писателей: Гусев-Оренбургский («Пастырь
1 «Жизнь», 1899, декабрь, стр. 348—349.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

417

добрый», «Самоходка»), Н. Гарин и др. Под влиянием Н. Михайлов­
ского А. Куприн, например, переделал конец «Молоха» — выбросил из
повести сцену бунта. «Посылаю Вам XI главу „Молоха“, — писал
Куприн Михайловскому. — Я ее сильно переделал, согласно Вашим ука­
заниям».1
Но вместе с тем оскудение литературного народничества, конец его
были налицо. В частности, в трактовке деревенской темы влияние шло
от Гл. Успенского и Короленко, преодолевавших в своем творчестве народ­
нические иллюзии.
Наряду с показом классового расслоения деревни большое место
в литературе 90-х годов заняла тема становления и развития русского
капитализма. Вслед за Решетниковым и Маминым-Сибиряком («Три
конца», 1890; «Братья Гордеевы», 1891; «Золото», 1892) Куприн посвя­
тил теме капитализма и буржуазии свое первое крупное произведение —
повесть «Молох» (1896), поставив в ней и вопрос о судьбе либеральной,
народолюбивой интеллигенции, оторванной от масс, беспомощной в борьбе
с Молохом — капитализмом.
Одновременно с Куприным эту тему разрабатывали другие белле­
тристы. А. Погорелов (А. С. Сигов) в повестях «Мрак» (1895) и «Перед
грозой» (в 1900 году они вышли отдельным изданием с подзаголовком
«Из жизни Приуралья») показывает «эволюцию» народнической интел­
лигенции, идущей на поклон и выучку к начальству и капиталисту. Зем­
ский агроном Толмачев кончил свою деятельность земским начальником;
мужицкий заступник Чагин, напоминающий купринского Боброва, ока­
зался бессильным против промышленного туза Смолина, похожего на
Квашина из «Молоха».
Перед нами терзающийся от своего бессилия, измученный, издер­
ганный, изнервничавшийся интеллигент. Погореловым намечен и тип новой,
будущей социал-демократической интеллигенции, предшественник вересаев­
ского Даева, «марксёнок» Талмин. Рабочей массе Погорелов уделяет
больше места, чем Куприн, и показана она более сознательной, сплоченной
и активной: рабочие, например, «подают карету» — вывозят на тачке
заводское начальство, требуют сменить Толмачева. Автор отмечает «упру­
гость» настроения рабочих, никаким гнетом не удается довести их до пол­
ной апатии. В рабочем чувствуется растущая сила. Жизнь идет вперед,
«не ждет она и требует движения, деятельности», — говорит автор, и неда­
ром его вторая повесть названа «Перед грозой».
Рабочую среду, с ее трудом и бытом показал Вересаев в повести «Два
конца». В очерках «Подземное царство» (1892) Вересаев правдиво рас­
сказал о тяжелой жизни донецких шахтеров.
О донецких шахтерах писал в 90-е годы А. Серафимович. Его рас­
сказы и очерки («Семишкура», «Маленький шахтер», «На заводе» и др.)
проникнуты сердечной болью за народ, ненавистью к эксплуататорам.
С таким же сочувствием описаны Серафимовичем железнодорожные рабо­
чие («Стрелочник», «Сцепщик» и др.).
Образ машиниста вывел Чириков в повести «Инвалиды».
Тему промышленного пролетариата затронул Чехов в рассказах
«Бабье царство», «Случай из практики»; коснулся ее на материале загра­
ничной жизни и Короленко в повести «Без языка».

1 «Ученые записки Ленинградского Государственного педагогического института
им. А. И. Герцена», т. XLIII, Кафедра русской литературы, Л., 1947, стр. 144.
27

Ист. русск. лит., X

418

ПРОЗА

Не мог пройти мимо этой темы и Лев Толстой. В романе «Воскресе­
ние» он изображает революционера Маркела Кондратьева, который руко­
водил стачкой фабричных рабочих.
В конце 90-х годов стали появляться рассказы, в которых изобража­
лась жизнь промышленного пролетариата предприятий столицы. Таков,
например, содержательный рассказ Н. Николаевича
«Отслужил»
(«Жизнь», 1899, декабрь), в котором нарисована яркая картина жизни
ткачей, показаны труд и быт рабочих, их бесправие и эксплуатация. Но
главное, писатель сумел показать, что рабочий органически ощущает труд,
хотя и подневольный, как свою стихию, вне которой он испытывает ка­
кую-то пустоту и одиночество: ткач Матвей Архипыч был уволен дирек­
тором ввиду преклонного возраста, без работы и коллектива товарищей
он захирел и скоро умер.
Чаще всего в беллетристике 90-х годов изображались рабочие мелких
и кустарных предприятий. Изображал их и Горький («Коновалов»).
Короленко в «Павловских очерках» (1890) показал жизнь ремесленниковкустарей, их быт и психологию.
Об актуальности изображения в литературе 90-х годов жизни и быта
этих полупролетарских элементов свидетельствуют работы В. И. Ленина
(«Развитие капитализма в России» и др.), его высказывания о необхо­
димости во всей конкретности представлять себе рабочую массу. Об
этом же говорит и ссылка В. И. Ленина на «Павловские очерки» Коро­
ленко.
Тема русской буржуазии накануне революции также получила широ­
кое освещение в литературе 90-х годов. Первым выдвинул ее Горький
в повести «Фома Гордеев». Изобразив в лице Маякина и Смолина пред­
ставителей буржуазии, стремящейся к политической власти, Горький
в образе Фомы — «блудного сына» буржуазии — показал начало распада
класса, предрек его- исторический конец. Горький же в одном из своих
героев — наборщике Гвоздеве («Озорник», 1897)—наметил основное
качество рабочего: сознательный протест, смелость, вызов врагу. Через
три года в повести «Трое» («Жизнь», 1900) в лице Павла Грачева, от
которого идут нити к Нилу («Мещане») и Павлу Власову («Мать»), он
изобразил рабочего, вступающего на революционный путь борьбы.
В тесной связи с темой капитализма Горький изображал людей «дна».
Эта тема была подхвачена многими беллетристами, в частности сотрудни­
ками «Жизни». А. П. Смирнов в рассказе «Бездомные и обездоленные»
(1898) писал о босяках столицы. К. Гвоздев в рассказе «Горбач» — о си­
бирских бродягах. Под влиянием Горького Скиталец написал повесть
«Октава». Тему проституции как социального зла, порождаемого законами
буржуазного общества, развивали Чириков («Марька из Ям», «Именин­
ница»), Тимковский («Травля») и др. Горьковская тенденция наглядно
выступает и в ранних рассказах Сергеева-Ценского.
Параллельно Горькому тему босячества разрабатывали Л. Кармен
(Л. О. Коренман) и писатель-самоучка А. И. Свирский.
Алексей Иванович Свирский (1865—1942) родился в семье рабочего
табачной фабрики. Десяти лет он, подобно Горькому, начал скитальче­
скую жизнь. Только двадцати с лишком лет он выучился писать. Свир­
ский дебютировал в печати в один год с Горьким: 15 октября 1892 года
в «Ростовских известиях» (Ростов н/Д.) он напечатал стихотворение, по­
священное поэту А. Кольцову. Затем Свирский стал публиковать очерки
и рассказы, по материалу близкие к рассказам Горького о босяках (см.
сборники произведений Свирского «Ростовские трущобы», Ростов н/Д.,

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

419

1893; «В стенах тюрьмы», 1894; «По тюрьмам и вертепам», М., 1895;
«Несчастные дети», СПб., 1898). В 1898 году в издании А. И. Морозова
появились три тома «Погибших людей», обратившие на себя внимание
общественности и критики. В 1909—1912 годах в издании «Освобожде­
ние» вышло пять томов сочинений Свирепого.
С 1896 года Свирский обосновался в Петербурге, сотрудничая
в «Руси» Гайдебурова и в «Биржевых ведомостях». Горький обратил вни­
мание на Свирепого, привлек его в журнал «Жизнь» и помог освободиться
от традиций литературного народничества и натурализма.
Среди произведений Свирепого для детей лучшей является повесть
«Рыжик»; она неоднократно переиздавалась после Октябрьской революции.
Свою биографию Свирский воспроизвел в книге «История моей жизни»
(1935).
Тема босяков у Свирепого соединена с темой царской тюрьмы, темой
каторги. Эта тема занимала значительное место в беллетристике 90-х го­
дов, выполняя действенную идейную функцию. Наиболее яркое политиче­
ское выражение эта тема получила в книгах П. Ф. Якубовича-Мелыпина
«В мире отверженных» (1895—1898) и А. Чехова «Остров Сахалин»
(1891—1894).
Царская тюрьма изображалась А. Свирским, Ив. Ивановичем, очерк
которого «По тюрьмам» критика относила к лучшим произведениям
1893 года, и др. Иванович рисовал жуткие картины, показывая, какими
жесточайшими мерами начальство «усмиряет» бурные, неукротимые на­
туры, но в то же время чувствуется, что автор неполным голосом говорил
правду о произволе и беззакониях в царских тюрьмах. Горький, как мы
знаем, на эту тему написал проблемный рассказ «Тюрьма» (1905).
Большое место в беллетристике 90-х годов заняла национальная тема,
органически смыкавшаяся с темой деревни и рабочего класса. Она стави­
лась писателями в том же плане резкого обличительства самодержавия и
буржуазии. Инициатива в выдвижении этой темы в конце XIX века при­
надлежала Короленко, который в 1885 году напечатал «Сон Макара».
Немаловажную роль сыграли сибирские очерки и рассказы, а также пуб­
лицистика Короленко («Мултанское жертвоприношение», 1895; «Дело мултанских вотяков», 1896). Короленко «открыл» Сибирь, и этот край с его
многонациональным населением получил в прозе 90-х годов широкое осве­
щение. Елпатьевский приобрел себе известность «Очерками Сибири»
(1894). Сибири большую часть своего творчества посвятили В. Г. ТанБогораз, а также В. Л. Серошевский, который за участие в революционном
движении был сослан в Якутскую область, где пробыл около пятнадцати
лет. В своих очерках и рассказах Серошевский описывал жизнь и быт
народов Дальнего Востока-^—чукчей, корейцев и др. («На краю лесов»,
1895; «Чукчи», 1899). В 1891 году H. М. Астырев издал книгу очерков
о Восточной Сибири — «На таежных прогалинах», которая получила
в критике высокую оценку. В том же 1891 году Г. Мачтет напечатал
очерки о Сибири — «В тундре и тайге». Сибиряк В. И. Анучин в 1899 году
издал книгу «Рассказы сибиряка». О Сибири писали Мамин-Сибиряк
(«Сибирские рассказы», М., 1895, и др.), Н. Д. Телешов (очерки «За
Урал. Из скитаний по Западной Сибири», М., 1897) и др. О башкирах
писал В. Брусянин («В лесной Башкирии»), о чувашах — Н. Телешов
(«Сухая беда»), о поволжских татарах — Н. Гарин-Михайловский («Бур­
лаки», 1895), о евреях — Н. Пружанский (роман «Новый Моисей», СПб.,
1897; сборники «Отверженный», СПб., 1897; «Герои жизни», СПб., 1898),
С. Юшкевич («Портной», 1897) и др. О евреях писал и Короленко (рас27*

420

ПРОЗА

<сказ «Иом-Кипур», 1891). Колоритные образы представителей народов
юга России — Молдавии, Бессарабии, Крыма, Кавказа — нарисовал
Горький.
Популярность национальной темы нельзя, конечно, объяснить только
фактами биографии писателей, например ссылкой в Сибирь. Внимание
писателей к национальной теме необходимо связывать с «общественным
подъемом 90-х годов—предвестием революции; это литературное явление
нужно рассматривать как выражение борьбы с самодержавно-помещичьим
и капиталистическим строем. Об этом говорит гуманистическая, подлинно
демократическая трактовка национальной темы. О жестокой эксплуатации
«самоедов»-ненцев купцами, царскими чиновниками писал Серафимович
(«В тундре»). Показывая ограбление и угнетение тунгусов и остяков,
Елпатьевский («Окаянный город», «В Туруханском крае») раскрывал
в то же время в темном, забитом «инородце» моральную чистоту, благо­
родство души, человечность, чувство большой жертвенной любви. Н. Те­
лешов в рассказе «Сухая беда» (1898) нарисовал яркий, благородный
образ черемиса Максима с его большим чувством дружбы и любви к та­
ким же угнетенным людям, как он сам: Максим встал на защиту чести
бедной девушки Фени, отомстил ее оскорбителю купцу Курганову «сухой
бедой» — самоубийством. Пробуждение личности в мордовской и чувашской
девушках, борьбу их с темнотой, невежеством, рабьими пережитками
в своей национальной среде рисовали Гусев-Оренбургский и Елеонский
(С. Н. Михайловский). Темным, но добрым и великодушным народом изо­
бражены башкиры в рассказе В. Брусянина «Былое-тяжелое», в котором
описана чума в глухой башкирской деревне.
В изображении жизни и быта «инородцев» у писателей-реалистов
90-х годов нет народнического привкуса — сентиментальной жалости и
умиления перед «меньшим братом», нет и своеобразной экзотики—чрез­
мерного увлечения этнографической стороной жизни. Беллетристы изобра­
жали жизнь народов Сибири и европейской России сурово, трезво, без
прикрас. Так, например, писал В. Тан (Владимир Германович Богораз,
1865—1936). В 1884 году, в бытность свою студентом Петербургского
университета, он был арестован и выслан на четырнадцать лет в Якут­
скую область. С середины 90-х годов в «Русской мысли», «Вестнике
Европы» и других журналах начинают печататься стихотворения и рас­
сказы Тана о быте и жизни сибирских народов и переселенцев: «Колым­
ские рассказы», «Чукотские рассказы», «Восемь -племен», «На тундре»
и др. Произведения Тана печатались также в журнале «Жизнь».
В 1904 году в «Мире божьем» он опубликовал интересные очерки о жизни
русских переселенцев в Америке: «Американские рассказы», «Духоборы
в Канаде», «Белая Арапия», «Искатели». Весьма значительными являются
одобренные в свое время В. В. Воровским очерки Тана о русской деревне
эпохи 1905 года — «Новое крестьянство» (1906). Тан известен и как уче­
ный-этнограф, исследователь племени чукчей, что наложило отпечаток на
его очерки, особенно на «Чукотские рассказы». В 1910—1912 годах из­
дательство «Просвещение» опубликовало 10-томное «Собрание сочине­
ний» Тана.
В художественно выполненных очерках Тан с присущей ему объектив­
ностью изображал драматические эпизоды из жизни народов Сибири,
в частности чукчей. Тан не идеализировал, не прикрашивал «инородцев»,
у него нет снисходительности высшего к низшему, как нет и «экзотики»
в описании «дикаря». Тан показал грубую эксплуатацию «инородцев»,
несложность, бедность их быта, но в то же время он не изображает пси­

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

421

хологию их примитивной. Мы видим суровую и буйную натуру чукчей,
их презрение к смерти, твердость духа, выносливость и энергию в борьбе
с силами природы.
Популярными были также стихотворения Тана. Некоторые его стихи
и вольные переводы становились песнями, входили в сборники стихов и
песен. Такова, например, «Песня (из Уота Уитмана)». Впервые она была
напечатана в журнале «Начало» (1899, март). Затем стихотворение это
входило во многие революционные сборники. 1 мая 1917 года оно было
опубликовано в газете «Правда». И. В. Сталин в письме к Демьяну Бед­
ному приводит следующие стихи из этой «Песни»: «Мы живы, кипит наша
алая кровь огнём неистраченных сил».1
В начале 900-х годов Тан сотрудничал в социал-демократических
изданиях; в 1905 году он принимал участие в большевистской газете
«Казарма».
С. Юшкевич (1868—1926) одним из первых ярко изобразил повсе­
дневную жизнь еврейской бедноты. Он рисовал ужасающую бедность,
потрясающие своим драматизмом картины горя в среде ремесленников
(«Портной»), страшную судьбу еврейской девушки — гибель ее в прости­
туции или в безвыходной нужде («Ита Гайне»). Юшкевич показывал
противоречия в слоях трудовой еврейской массы, находившейся под гнетом
российского самодержавия и еврейской буржуазии.
Не менее популярным в литературе 90-х годов и вполне закономерным
в плане «общего движения века» был женский вопрос. Горький и Чехов,
каждый по-своему, откликнулись на эту проблему. Горький, восстав про­
тив традиций Достоевского, против сентиментально-жалостливого отноше­
ния к проститутке, идеализации этого типа, вскрывал социально-политиче ­
ские причины женского неравноправия, коренящиеся в законах собственни­
чества— основе буржуазно-помещичьего общества. Чехов писал о порабо­
щающем влиянии мещанского уклада семейной и общественной жизни на
женщину, о пробуждении в женщине неясных стремлений к участию
в общественной деятельности. В реалистической прозе конца века опре­
деляются оба аспекта (горьковский и чеховский) в освещении женского
вопроса.
Значительное место женская тема занимала в творчестве Боборыкина,
Потапенко, Гарина-Михайловского, Чирикова, откликается на нее Куприн
и др. У большинства писательниц женская проблема стала господствую­
щей. Многие из них в женском вопросе продолжали традиции 70-х и даже
60-х годов, но снижали их до пропаганды феминизма.
О «превосходстве» женщины над мужчиной писала Татьяна Львовна
Щепкина-Куперник (1874—1952). Мужчины у нее — грубые, самодоволь­
ные, деспотичные существа (Мятлев — «Одна из них»; Торский —
«Счастье», 1895; Ветлищев—«Лишняя», 1896; Тобольцев — «Свежие чув­
ства»). Женщина у Щепкиной-Куперник энергично и разумно стремится
выйти из-под власти мужчины, она ищет труда, который обеспечит ей
самостоятельность и свободу.
Более безличной и безвольной выглядела женщина — жертва муж­
ского животного эгоизма — у А. А. Вербицкой (1861—1928). Стремления
ее героинь к осмысленной общественной жизни робки, неуверенны. В своей
первой повести «Разлад» Вербицкая затронула вопрос об освобождении
женщины от материальной зависимости. В повести «Вавочка» («Жизнь»,
1898) Вербицкая нарисовала характерный тип девушки из мещанско-бур­
1 И. В. Сталин, Сочинения, т. 6, стр. 273.

422

ПРОЗА

жуазной среды, несущей в себе все пороки и уродства этой среды, — это
неразвитая, пустая, гоняющаяся за роскошью, чувственными удоволь­
ствиями барышня. О социальном значении ранних произведений Вербицкой
писал в 1901 году Горький:
«„Сны жизни“, очевидно, оценены публикой по достоинству, ибо за
краткое время книга эта выходит уже вторым изданием. Успех этот сле­
дует объяснить талантом авторши, выдвигающим ее на первое место среди
современных писательниц, и ее горячей защитой прав женщины. „Вавочка“ — произведение не менее, а может быть и более интересное, чем
рассказы, вошедшие в книгу „Сны жизни“. В романе этом живо, умелыми
штрихами, изображается жизнь московского богатого мещанства».1
Однако Вербицкая в изображении пошлой буржуазно-мещанской среды
не поднималась до активного протеста, до разоблачения буржуазного
мира. Объективизм был характерной чертом для этих ранних и в то же
время лучших произведений писательницы, которая впоследствии, в годы
реакции, стала типичной представительницей литературы буржуазного
упадка.
В более резких обличительных тонах тип светской аристократической
барышни дан в трилогии «Мимочка» (1883—1895), автора которой В. Ми­
кулич (Л. И. Веселицкая, род. в 1857 г.) считали в свое время талант­
ливой представительницей психологического романа.
Валентина Иововна Дмитриева (род. в 1859 г.), писавшая в те годы
преимущественно о деревне, откликнулась на злободневную тему о жен­
щине повестью «Гомочка» (1894). В ней она вывела совершенно «новый,
малоизвестный», как отмечала передовая критика, тип русской женщины,
появившийся в середине 70-х годов. Эти женщины кончали Бестужевские,
Герьевские, Лубянские курсы и шли работать в провинцию. Свою родо­
словную они ведут от Марианны Тургенева («Новь»). Наброски этого
типа мы видим у Златовратского («Надо поторопиться»), Каронина
(«Учитель жизни»); в последние годы своей жизни его пыталась изобра­
жать Хвощинская. Гомочка—тип девушки, мечущейся в поисках правды
и света. Она отдает себя целиком общественному служению, совершая
подвиг, который незаметен ни для нее самой, ни для других.
Постановка женского вопроса в творчестве писательниц была своевре­
менной, ибо они выражали протест против женского неравенства, против
буржуазного брака и семьи, с их лицемерием и ложью.
К концу 90-х годов в творчестве женщин-писательниц наметился
явный перелом. Появляются более проблемные произведения. Такова по­
весть Екатерины Павловны Летковой-Султановой (1856—1937) «Мертвая
зыбь» (1897), резко направленная против декадентства, его проповеди
индивидуализма, социального индиферентизма, аморальности.
Т. Щепкина-Куперник от феминизма перешла к изображению жизни
бедных, угнетенных людей (в 1900 году вышли два сборника ее новых
рассказов — «Ничтожные мира сего», «Незаметные люди»). Актуальностью
и все расширяющимся диапазоном социальной тематики отличалось твор­
чество А. Крандиевской, В. Дмитриевой, О. Чюминой. Социально-полити­
ческая острота произведений Дмитриевой и Чюминой в эпоху 1905 года
по временам принимала революционный характер. Ольга Николаевна Чюмина (1862—1909) после романов «На жизнь и смерть» (1895) и «За
грехи отцов» (1896) стала писать в 900-е годы под псевдонимами БойКот и Оптимист политические сатиры. Известностью пользовались ее
1 «Нижегородский листок», 1901, № 24, 25 января.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

423

сборники: «Песни о четырех свободах», «На темы дней свободы» (СПб.,
1907).

★

В литературе 90-х годов популярной была тема духовенства и церкви.
Но освещалась она писателями по-разному. Потапенко в рассказе «На
действительной службе» свел тему о духовенстве к показу идеального свя­
щенника, к идиллии в жизни церкви. Елеонский и Гусев-Оренбургский
выступили не только против духовенства, но и против церкви как опреде­
ленного государственного института. Они придали этой теме социальнополитический и антирелигиозный характер, тем самым их произведения
противостояли символистской литературе с ее религиозной основой, пропо­
ведью эсхатологии, мистицизма.
Елеонский и Гусев-Оренбургский обнаружили и показали противоре­
чия в устойчивом быту духовенства: в этой среде появляются свои «блуд­
ные дети» — протестанты, бунтари и в религиозном, и в политическом
смысле.
Антицерковная тема нашла свое место и в творчестве Скитальца,
Телешова и др.
С темой церкви и духовенства тесно связана тема школы, раскры­
вавшаяся писателями в том же резко обличительном тоне, содержавшем
в себе протест против реакционной политики самодержавия в области
образования.
В рассказах Елеонского и Гусева-Оренбургского о духовенстве по­
стоянно затрагивается жизнь духовной школы как института, интеллек­
туально, нравственно уродующего молодые жизни. Примерами этого слу­
жат многочисленные герои рассказов писателей. Эпизоды семинарской
жизни дает Гусев-Оренбургский в своем рассказе «По течению». Елеон­
ский в повестях «Неизреченный свет» и «Папаша крестный» в лице
семинариста Началова и других показал образцы «культуры» духовной
школы. О загубленных душах — семинаристах — писал в ярком рассказе
«Странники» В. Успенский («Жизнь», 1901, март). Елеонский неодно­
кратно резко выступал против церковно-приходских школ как одного из
реакционных мероприятий царизма. На экзамене, например, только один
ученик отвечал бойко и верно, и оказалось, что он обучался в земской
школе ( «Огорчение» ).
В 1900 году в октябрьском номере журнала «Жизнь» Богдан Степанец
(Ф. И. Кудринский) напечатал свои «Очерки Забалдаевской семинарии»,
написанные под сильным влиянием «Очерков бурсы» Помяловского. Тра­
диция сказывается и в жанре, и в портретах учителей, выступающих под
кличками Перец, Шило (учитель догматики), Крыса (учитель латинского
языка), чувствуется она и в обличительной тенденции «Очерков», в про­
тесте против мертвечины, схоластики обучения. Неслучайно в «Очерках»
семинария сравнивается с «мертвым домом». Учителя семинарии—это
ремесленники, мечтающие о лучше оплачиваемой должности, а когда-то они
были людьми с благородными надеждами и стремлениями.
Не лучше духовной школы выглядела в беллетристике 90-х годов
гимназия. О ней писали Н. Гарин — «Гимназисты» (1892), Тимковский —
«Сергей Шумов» (1896), Евг. Март — «Хорошая минута» («Жизнь»,
1900), А. Яблоновский — «Очерки гимназической жизни» (1901), в послед­
них автор нарисовал яркую картину жизни и быта средней школы конца
века; «Очерки» выдержали несколько изданий. Много места средней школе
уделял в своем творчестве Чехов. Беллетристы 90-х годов показывали

424

ПРОЗА

уродливую казарменную систему обучения в гимназии, рисовали образы
педагогов-обывателей. Этой темы коснулся и Ф. Сологуб в романе «Тяже­
лые сны» (1895), не лишенном реалистических черт.
Затрагивалась и тема студенчества. Ей посвящены «Студенты» —
третья часть тетралогии Н. Гарина. Об университетской жизни была напи­
сана повесть П. И. Колтоновского «Первые шаги» («Жизнь», 1898).
Н. А. Лухманова (1840—1907) напечатала в 1893 году в «Русском
богатстве» воспоминания из институтской жизни — «Двадцать лет назад».
В ее очерках содержался протест против нездоровой системы воспитания
в закрытых женских учебных заведениях. Лухманова убедительно показы­
вала, как дисциплина института ломала, коверкала воспитанниц, развивала
в них черты болезненной сентиментальности, ханжества, мистицизма.
В 1899 году А. Р. Крандиевская издала повесть «То было раннею
весной»; в следующем году вышел сборник ее рассказов с тем же назва­
нием. Крандиевская писала о девушках-гимназистках и курсистках. Она
рисовала честные и страстные натуры с благородными стремлениями, в ее
произведениях резко выражены негодование и протест против стесняющих
и мертвящих юную душу оков казенной школы.
Однако нигде так наглядно не сказалась идейно-политическая огра­
ниченность некоторых реалистов 90-х годов, как в изображении школы.
Богдан Степанец, Гарин, Тимковский, Яблоновский следовали прочно
установившейся традиции шестидесятников (Помяловский, М. Воронов,
Левитов), но явно снижали ее, сосредоточивая свое внимание прежде всего
на внешней, бытовой стороне школы; они не показывали происшедших
значительных идейных сдвигов в среде учащихся и светлых, передовых
явлений в ней.

2
В общественно-литературной жизни 90-х годов есть нечто общее
с эпохой конца 50-х—начала 60-х годов. Подобно эстетической дискуссии
между сторонниками идеалистической эстетики и революционными демо­
кратами, последовательно отстаивавшими принципы критического реа­
лизма, в 90-е годы шла ожесточенная полемика между представителями
реалистического направления с Горьким во главе и декадентско-символист­
ским лагерем.
Сходное с 50—60-ми годами было и в общем характере реалистиче­
ской литературы второй половины 90-х и начала 900-х годов, в широте
и смелости трактовки насущных вопросов жизни, в глубокой вере в про­
буждающуюся силу народных масс.
Важнейшие социальные проблемы действительности, поставленные
литературой буржуазно-демократического этапа освободительного движе­
ния, выступили у реалистов конца века в своем новом историческом зна­
чении. По-новому стала решаться важнейшая для предшествующего периода
тема деревни. Изображение мужика, противоположное народнической тра­
диции, мы встречаем у Горького и Чехова. Тема демократической интел­
лигенции, тема русской провинции и городского «дна» (у шестидесятни­
ков), каторги и тюрьмы, проблемы воспитания и школы, проблема женской
эмансипации и др., как бы вновь ожили в своем новом качестве, свиде­
тельствуя об общественном подъеме и борьбе с самодержавно-помещичьим
режимом. Бодрым настроением, мечтой о будущем было проникнуто твор­
чество крупнейших реалистов 90-х годов. Эти элементы были и в произ­
ведениях Чехова («Невеста», «Дядя Ваня», «Три сестры»), сильно они

А. П. Чехов и М. Горький в Ялте. 1901 г.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

427

выражены в творчестве Короленко; бодрыми предреволюционными настрое­
ниями овеяны герои Вересаева в «Поветрии», чувствуются они и в общей
тенденции повестей Чирикова — «Чужестранцы», «Инвалиды», и в «блуд­
ных детях» духовенства в рассказах Елеонского и Гусева-Оренбургского,
в стихотворениях Тана, Якубовича-Мелыпина, Скитальца и др.
Как у революционных демократов 50—60-х годов, у реалистов конца
90-х годов оптимизм имел опору в реальной действительности. Но в конце
века на арену истории выступил подлинно революционный класс — про­
летариат. И первым, кто почувствовал эту новую силу, был Горь­
кий, поэтому в творчестве Горького ярче и сильнее других выражены
революционный оптимизм, жизнеутверждающее начало, пафос и героика
борьбы.
Горький с его «Безумству храбрых поем мы славу!», с его Данко,
страстной проповедью активности говорил о конце народнического роман­
тизма.
В реализме продолжает господствовать критическое направление, ибо
еще в полной мере оставались прежние формы политического и обще­
ственного правопорядка. Но неизменный и быстрый рост политической
активности пролетариата, решительно влиявший на весь ход и строй жизни
России, стоявшей в преддверии революции 1905 года, не замедлил ска­
заться на характере реализма. В условиях новой эпохи, в которой опре­
деляющая роль принадлежала революционному пролетариату, прежний
критический реализм уже не мог в полной мере удовлетворять передовых
общественных требований и запросов.
На веяния времени чутко реагировали большие писатели-реалисты.
Под знаком поисков новых путей развивалось творчество Чехова и Коро­
ленко.
Чехов наносил удар по «объективистскому» методу, с которым в те
годы воевал, и Горький. В очерке «Читатель» (1898) Горький резко вы­
ступил против «реалистов», перо которых «слабо ковыряет действитель­
ность, тихонько ворошит мелочи жизни», против тех, кто «уверен, что это
полезно — рыться в мусоре буден и не уметь находить в них ничего, кроме
печальных, крошечных истин, установляющих только то, что человек зол,
глуп, бесчестен, что он вполне и всегда зависит от массы внешних усло­
вий, что бессилен и жалок, один и сам по себе».
Горький острее других чувствовал необходимость новых принципов
в реализме. Он выдвинул новую эстетическую программу, на основе кото­
рой стало развиваться в эпоху 1905 года творчество молодых писателейреалистов, знаньевцев. «Право же — настало время нужды в героическом:
все хотят возбуждающего, яркого, такого, знаете, чтобы не было похоже
на жизнь, а было выше ее, лучше, красивее. Обязательно нужно, чтобы
теперешняя литература немножко начала прикрашивать жизнь и как только
она это начнет — жизнь прикрасится, т. е. люди заживут быстрее,
ярче»,1—так писал Горький Чехову в 1900 году, так он формулировал
свои эстетические взгляды, выступая одновременно и против эмпирического
реализма, и против декадентства. Требования Горького «прикрашивать
жизнь» или создавать героическое, резко противопоставленные «объекти­
визму» натуралистов и «романтизму» декадентов с их стремлениями: пер­
вых— оставаться эмпириками, вторых — прикрашивать жизнь с целью
уйти «за пределы предельного», содержали в себе принцип действенного
1 М. Горький и А. Чехов. Переписка, статьи и высказывания, Изд. Акад. Наук
СССР, М.—Л., 1937, стр. 47.

428

ПРОЗА

вмешательства литературы в жизнь. Литература должна была проник­
нуться благородной задачей борьбы за изменение мира. В этом художе­
ственном принципе Горького были уже заложены зерна метода социали­
стического реализма. Эстетическая программа Горького отвечала запросам
общественной русской жизни.
О том, насколько назрели в обществе и литературе «нужда в героиче­
ском», желание подняться над жизнью, увидеть ее с иной, светлой, опти­
мистической стороны, убедительно говорят выступления прогрессивной
критики, жадно выискивающей в текущей беллетристике бодрые нотки,
мужественные настроения.
Обобщая свои суждения о современной литературе, Соловьев-Андрее­
вич писал, что в ней «почти незаметно уныния, а чувствуется бодрость,
желание борьбы с жизнью и победы над нею. Люди стали стыдиться
говорить о своей разочарованности. .. смысл труда (а значит и смысл
человеческой жизни) и его положение — таков основной вопрос наших
дней».1

3
С 900-х годов все более и более определяется горьковское направление
в литературе. Горький становится руководителем, воспитателем многих
молодых поколений, центром, объединяющим вокруг себя все наиболее
талантливые и передовые силы реалистической литературы. Сплочение
молодых реалистов, будущих знаньевцев, начинается уже со второй поло­
вины 90-х годов. Впервые основное ядро их (Л. Андреев, И. Бунин,
B. Вересаев, Н. Гарин, С. Гусев-Оренбургский, А. Серафимович, Скита­
лец, Е. Чириков) объединилось в передовом журнале тех лет «Жизнь»
(1898—1901) и в популярном, рассчитанном на широкие читательские
круги «Журнале для всех». Уже в этих первичных объединениях со всей
отчетливостью проявилась организующая роль Горького в последователь­
ной и непримиримой борьбе с буржуазно-помещичьим строем, с реакцион­
ными литературными течениями (декадентство и пр.). А затем мы видим
Горького в центре литературного кружка «Среда», на основе литератур­
ных сил которого и выросло горьковское «Знание».
«Среда» возникла в 1899 году. Она была продолжением «Парнаса»,
литературного кружка 80-х годов, собиравшегося у Н. Д. Телешова. В со­
став «Парнаса» входили молодые писатели — братья Н. Д. и С. Д. Теле­
шовы, поэты-самоучки И. А. Белоусов, А. И. Слюзов и др. Это объеди­
нение стало расти. В него вошли братья И. А. и Ю. А. Бунины,
C. С. Голоушев (Сергей Глаголь) и др. Писатели собирались на квартире
Н. Д. Телешова по средам, отсюда и возникло название нового кружка
«Среда». К началу 900-х годов «Среда» пополнилась Е. П. Гославским,
Н. П. Ашешовым, Н. И. Тимковским, В. С. Миролюбовым и др. На «Сре­
дах» стали бывать художники А. М. Васнецов, И. Левитан, А. Я. Головин.
Скоро здесь появился Горький, он видел в «Среде» здоровое плодотворное
начало дружеской работы демократических писателей. Горький ввел
в «Среду» Скитальца и Л. Андреева. Л. Андреев в свою очередь ввел
А. Серафимовича, В. Вересаева, Б. Зайцева. Во время поездок в Москву
«Среду» посещали А. Куприн, Н. Гарин-Михайловский, А. М. Федоров,
С. Юшкевич. Членом «Среды» в 1902 году стал С. А. Найденов. Из
1 «Жизнь», 1900, январь, стр. 236.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

429

писателей старшего поколения на «Средах», кроме Короленко, бывали
Чехов, Мамин-Сибиряк, Елпатьевский, Боборыкин, Златовратский.
«Среда» не была официальным литературным обществом, с уставом,
отчетами, протоколами, не была и программным объединением писателей,
стоявших на какой-либо единой политической и литературной платформе.
Это было творческое содружество, объединяющее своих участников духом
демократизма, готовностью честно служить делу общественного прогресса.
Здесь молодые авторы впервые читали свои новые произведения. На
«Среде» были прочитаны пьеса «На дне» и другие произведения Горь­
кого, многие рассказы и стихотворения Бунина, рассказы Телешова,
Серафимовича и др.
«Среда» была наиболее значительным объединением писателей-реа­
листов, чуждых декадентским увлечениям. Состав «Среды» в смысле
социально-политических позиций ее членов был весьма пестрым. Но,
несмотря на это, «Среда» все же представляла в те годы единый фронт
реалистической литературы, противостоящей декадентству и симво­
лизму.
Революционный дух в «Среду» стремился вносить Горький. Здесь
«составлялись протесты, покрывались многими подписями именитых обще­
ственных деятелей, писались петиции, читались публично резкие доклады».1
«...отсюда (из «Среды», — Ред.) нередко исходила инициатива всемосковского протеста по поводу особо возмутительных действий тогдашнего
правительства». 2 По инициативе Горького в 1901 году «Среда» выступила
в защиту студентов, участвовавших в политических «беспорядках». Из
«Среды» вышло заявление-протест против действий полиции 5 и 6 декабря
1904 года.
«Среда» организовала издание нескольких сборников: в 1901 году
был издан сборник «Помощь евреям, пострадавшим от неурожая»,
в 1905 году под редакцией Горького был осуществлен «Нижегородский
сборник», доход с которого пошел на устройство общежития для детей
учителей Нижегородской губернии. Деньги, вырученные от продажи
«Книги рассказов и стихотворений», вышедшей в начале 1902 года в из­
дательстве Курнина, были отданы в 1905 год)' бастующим почтово-теле­
графным работникам. «Среда» при инициативном участии в ней Горького
действенно противостояла реакционным философским и литературным
организациям, таким, например, объединениям, как «Религиозно-философ­
ское общество», возникшее в конце ноября 1901 года в Петербурге. В него
входили Д. Мережковский, 3. Гиппиус, В. Розанов, Д. Философов,
М. Меньшиков и др.
Куприн в этом обществе видел только одно «мракобесие отцов
церкви», «истерические кривлянья Мережковского и ехидное смирение
Розанова».3 С точки зрения Горького, «основателями религиозных обществ
являются всегда либо прохвосты и мерзавцы, либо безличные, а то юроди­
вые людишки».4
После 1905 года «Среда» утратила свое прогрессивное общественное
значение — часть писателей повернула вправо, демократизм «Среды»
уступил место либерализму. В это время более мощным и с более четкой
демократической программой объединением писателей-реалистов стало горь­
1 Н. Телешов. Записки писателя. М., 1948, стр. 51—52.
2 Там же, стр. 51.
3 Архив А. П. Чехова. Аннотированное описание писем к А. П. Чехову, вып. 1,
Соцэкгиз, М., 1939. стр. 114 (из письма Куприна к А. Чехову).
4 В. А. Поссе. Мой жизненный путь. ЗИФ, М.—Л., 1929, стр. 274.

430

ПРОЗА

ковское издательство «Знание». «Среда» в известной мере подготовила
его. Она сыграла свою большую общественно-литературную роль в раз­
витии передового реалистического направления в русской литературе конца
90-х—начала 900-х годов, что отметил Горький в своем письме к Теле­
шову- «Ваши „Среды“,—писал он в 1924 году, — имели очень большое
значение для всех нас, литераторов той эпохи».1
В дальнейшем «Среда» превратилась в типично буржуазное литера­
турное объединение и после Октября заняла откровенно реакционную
позицию.
15 мая 1898 года членам издательской комиссии закрытого
б 1895 году правительством Комитета грамотности К. П. Пятницкому,
Г. А. Фальборку, В. И. Чарнолусскому, В. Д. Протопопову и другим было
разрешено организовать книгоиздательское товарищество «Знание». Горь­
кий приветствовал его, 4 сентября 1900 года он вошел в число членов
товарищества, а к концу 1902 года он и Пятницкий остались вдвоем как
равноправные товарищи.
Основной задачей «Знания» Горький считал собирание наиболее пере­
довых литературных сил, наиболее талантливых писателей-реалистов.
«Вот задумал я дело, и большое дело, — вспоминает Ä. Серафимович
слова Горького в беседе с ним в начале 900-х годов. — Надо собрать
писателей. У нас отличные писатели есть, а все врозь».2
Новое издательство создало хорошие материальные условия для лите­
раторов. Один за другим вступают в «Знание» видные писатели-реалисты:
Куприн, Серафимович, Вересаев, Л. Андреев, Скиталец, Бунин, Чириков,
Телешов, Гусев-Оренбургский и др. Из писателей старшего поколения
в «Знании» печатались Чехов и Гарин-Михайловский.
В первые годы «Знание» издавало главным образом научно-популяр­
ную и переводную литературу. С приходом в издательство Горького на­
чалось издание преимущественно новой русской художественной реалисти­
ческой литературы. Успех и популярность «Знанию» принесло появление
сочинений Горького.
В 1903 году «Знание» публикует сочинения Серафимовича, Андреева,
Бунина, Скитальца, Чирикова, Куприна, Гусева-Оренбургского, Телешова,
Юшкевича, Гарина-Михайловского, С. Елпатьевского, Елеонского, Найде­
нова и др.
В начале 1903 года Горький выдвинул идею издания сборников това­
рищества «Знание».3 К осени 1903 года определился состав двух сборни­
ков, а в апреле 1904 года
вышел
первый
сборник
тиражом
в 41 000 экземпляров.
Популярность, общественно-политический авторитет сборникам прида­
вало творчество Горького, который с 1903 по 1910 год печатается почти
исключительно в сборниках товарищества «Знание». Здесь были напеча­
таны «Человек», «Враги», «Мать», «Жизнь ненужного человека», «Испо­
ведь», «Городок Окуров», «Лето», «Жизнь Матвея Кожемякина» и др.
Таким образом, «Знание» как горьковское объединение демократиче­
ских
писателей-реалистов в основной
своей части
оформляется
в 1903 году, в момент начавшегося развернутого наступления символистов
на лучшие традиции русской литературы.
1 Н. Д. Т е л е ш о в. Записки писателя, стр. 68.
2 А. С. Серафимович, Собрание сочинений, т. X, Гослитиздат, М., 1948,
стр. 422.
3 Сборники товарищества «Знание» с 1904 по 1913 год вышли в количестве
сорока выпусков.

Горький среди членов кружка «Среда».
Сидят: Скиталец, Л. Андреев, М. Горький, Н. Телешов, Ф. Шаляпин, И. Бунин,
стоит Е. Чириков.

433

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

Накануне 1905 года пред­
ставители декадентства объе­
ИшМе товарищестза „3HAHIE" ((М, Невсюн. ЭД),
диняются вокруг философскомистического журнала «Новый
путь», издательств «Скорпион»
и «Гриф», организуют сеть ли­
тературных кружков, таких, как
«Пятницы»
К.
Случевского
(1898—1904), куда
входили
К. Бальмонт, 3. Гиппиус, Д. Ме­
режковский,
М.
Лохвицкая,
Ф. Сологуб и др., «Аргонавты»
ТОВАРИЩЕСТВА „3HAHIE“ ЗА 1903 годъ.
(1903—1910) А. Белого и Эл-лиса .(Л. Кобылянского) — этот
кружок объединял группу моло­
КНИГА ПЕРВАЯ
дых московских писателей из
поколения «младших символи­
стов».
Возникший
осенью
1900 года «Литературно-худо­
Вересаев к îkpeji.
жественный кружок имени Я. П.
Полонского» к 1904 году, когда
в него вошли Мережковский,
Бердяев, Философов и др., при­
обретает отчетливое антидемо­
кратическое,
антигорьковское
Ц-Ьна 1 рубль.
направление. Философов, напри­
мер, сделал в кружке доклад
С-ПЕТ ЕР Б У Р ГЪ.
«„Дачники“ М. Горького, как
проповедь
мещанства
буду­
щего». В 1905 году в Петер­
бурге возникают «Воскресения»
Ф. Сологуба, «Среды» Вяч. Титульный лист первого «Сборника товарище­
ства „Знание“». 1904 г.
Иванова, в которых участвуют
лица, тяготевшие к журналам
«Новый путь», «Вопросы жизни», «Весы», «Золотое руно», в Москве —
«Московский кружок модернистов» В. Брюсова, объединивший литерато­
ров, связанных с «Весами» и «Золотым руном».
Издательства «Скорпион» и «Гриф», открыто начавшие борьбу с мате­
риалистическим воззрением в искусстве, старались всемерно популяризо­
вать декадентско-символисткую литературу. «Скорпион» в
1900—
1903 годах издал произведения Мережковского, Гиппиус, Сологуба,
Белого, Брюсова, Бальмонта, Вяч. Иванова и др. С 1901 по 1905 год
в этом издательстве вышли четыре книги альманаха «Северные цветы»,
а с 1904 года стал издаваться журнал «Весы». «Гриф» в 1903—1905 годах
издал книги Блока, Бальмонта, Белого, Бодлера, Уайльда и др.
Приветствуя появление символистского журнала «Весы» как союзника
«Нового пути», Д. Философов призывал его к «борьбе с варварами» —
так он именовал горьковский отряд литературы.
В свете этих литературных явлений становятся очевидными своевре­
менность объединения вокруг Горького лучших сил реалистической лите­
ратуры и вся исторически огромная роль «Знания».
На правильность «знаньевской»
политики
Горького
указал
В. И. Ленин, оценивший горьковские сборники «Знание» как «сборники,

I.

СБОРНИКЪ

28

Ист. русск. лит., X

434

ПРОЗА

стремившиеся концентрировать лучшие силы художественной литера­
туры».1
По словам Серафимовича, Горький в беседе с ним так определил,
основную задачу знаньевской литературы: «Революция созревает, рабочий,
класс все более и более революционизируется, и в этой атмосфере даже
легальная (и потому охватывающая широкие массы), но честная литера­
тура сыграет большую мобилизующую роль. Рабочие умеют читать между
строк, и всякая честная мысль найдет у рабочего отклик».2
Знаньевцы в течение ряда лет представляли в литературе мощный
прогрессивно-демократический фронт борьбы с реакцией. «Знание» осуще­
ствляло литературную политику Горького; подбор авторов и их произве­
дений определялся двумя основными критериями: прогрессивно-демократи­
ческим характером их идей и реалистическим методом творчества.
Своего расцвета «Знание» и знаньевцы достигают в годы первой,
революции. В эти годы создаются и печатаются лучшие, с злободневной
и проблемной социально-политической тематикой произведения, проник­
нутые чаще всего революционным пафосом и героикой борьбы: «Поединок»
Куприна, «На войне» Вересаева, «На Пресне», «Похоронный марш» Сера­
фимовича, «К звездам» Л. Андреева, «Страна отцов» Гусев а-Оренбургского, «Полевой суд», «Лес разгорался» Скитальца, «Терновый куст»,
«Ледоход» Д. Айзмана, «В октябре» Кипена, «Евреи», «Голод» С. Юшке­
вича, «Мужики» Чирикова и циклы стихотворений И. Бунина.
Центральной, объединяющей всех знаньевцев темой была тема первой?
русской революции в городе и в деревне.
Роль знаньевцев как передового отряда в литературе 900-х годов от­
четливо выступает, например, в освещении крестьянского вопроса.
Крестьянская тема в литературе 900-х годов в связи с голодом и
крестьянскими волнениями (1901—1902) с каждым годом становилась
все более и более популярной. Крупные журналы того времени — «Мир
божий», «Русская мысль», «Вестник Европы», «Русское богатство» — все
чаще и чаще откликались на нее. С каждым годом росло количество авто­
ров— бытописателей деревни. Многие из них (например Аникин, Гославский — в «Русской мысли», Н. Никифоров, О. Рунова — в «Мире
божьем», Л. Мельшин, Ал. Новиков — в «Русском богатстве», В. Ану­
чин, И. Белоконский — в «Образовании», и т. д.) были заняты преиму­
щественно этой темой, а такие писатели, как В. Муйжель, В. И. Дмит­
риева, — исключительно. Один за другим выходили посвященные деревне
сборники известных и малоизвестных беллетристов: сборники рассказов
Муйжеля, Дмитриевой, Милициной, А. Яблоновского, Е. Гославского^
О. Руновой, А. Кирпищиковой, И. Сохина, Ф. Тищенко, сборники очер­
ков И. Белоконского, Аникина, С. Хатунского. Появляются романы ив
деревенской жизни («По закону» Ал. Новикова и др.).
В подавляющем большинстве писатели говорили правду о деревне,,
как бы она ни была неприглядна, с полным сочувствием к народу.
Горький считал такого рода литературу в принципе полезной и нуж­
ной. Об этом можно судить по его отзыву о Новикове, рассказ которого
«Раздел»3 он рекомендовал К. П. Пятницкому для народного издания
в «Знании».

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 380.
2 А. С. Серафимович, Собрание сочинений, т. X, Гослитиздат, 1948, стр. 4231
3 «Раздел» был опубликован в «Русском богатстве» (1900, № 10).

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

435

Однако в изображении деревни многие писатели следовали традиции
«Мужиков» Чехова, что явно не соответствовало задачам времени. Они
показывали почти исключительно темные стороны крестьянской жизни.
В повестях и рассказах Е. Гославского,1 А. Яблоновского,2 Е. Милициной,3
в очерках И. Белоконского,4 С. Хатунского5 встает перед нами темная,
заброшенная, бесправная, беспомощная деревня. Царят в ней, как выра­
зился Белоконский, «мужицкие господа» — кулаки, специалисты «по свиной
части» и другим статьям; вместе с волостным и уездным начальством они
измываются над односельчанами.
Такая правда о русской деревне накануне 1905 года свидетельствовала
о неумении этих авторов изображать новые явления жизни. Их произве­
дения носили характер случайного, а не типичного изображения действи­
тельности. Сплошь и рядом беллетристы изображали деревню слишком
эмпирически, поверхностно. Во многих рассказах и повестях этнографизм
и бытовизм преобладали над социальным осмыслением и обобщением
явлений крестьянской жизни. Беллетристы при всем своем сочувствии
к крестьянству не усматривали и не показывали здоровых, передовых
начал, которые всегда в нем были, а в те времена приобретали характер
революционных настроений.
Горький острее и глубже других чувствовал и понимал назревшую
необходимость, своевременность иного изображения крестьянства, выяв­
ления в нем подлинно новых, революционных стремлений. Эту принци­
пиально новую линию он наметил еще в повести «Варенька Олесова»
в образах братьев Шаховых и Акима Мозырева, в лице которых фор­
мируются будущие деревенские революционеры и от которых идут нити
к Рыбину и его кружку в повести «Мать».
В 1901 году Горький задумал пьесу, в которой предполагал показать
два лика современной деревни.
Такой пьесы Горький не написал, но поставленную перед собой
задачу он в значительной мере разрешил в повести «Мать», а еще более
в повести «Лето». Изображение новой, пробуждающейся к революции
деревни Горький считал одной из основных задач «Матери». К вопросу
о крестьянстве, его участии в революции Горький подошел как ученик
Ленина, как писатель-большевик.
Знаньевцы первыми начали изображать «искры нового» — револю­
ционное брожение в деревне. Откликнулся на это даже такой далекий от
народа писатель, как И. Бунин. Намек на назревающие революционные
события в деревне содержится в загадочных речах мужика Корнея и
в сказке о красном, белом и черном кочетах (петухах) из цикла «Черно­
зем» (I сборник товарищества «Знание», 1904), объединяющего два рас­
сказа — «Золотое дно» и «Сны». В стихотворении «Пустошь» (XXI сбор­
ник товарищества «Знание»,, 1908) дан более прямой отклик на события
1905 года. Бунин называет себя свидетелем бессмысленных зверств,
расстрелов, пыток, казней и обращается со словом участия к убитым
крестьянам: «Мир вам, неотомщенные!».
Деревня эпохи 1905 года нашла свое отражение и в творчестве стояв­
шего в стороне от деревенской темы Чирикова, в его пьесе «Мужики»
(1905). Чириков довольно верно изображает аграрное движение в де­
1
2
3
4
6

Путем-дорогою. М., 1902.
Очерки и рассказы. Харьков, 1902.
См. серию сборников ее произведений.
Деревенские впечатления, в 2 т., СПб., 1900—1903.
Около волости. М., 1910.
28*

436

ПРОЗА

ревне. Он не прикрашивает крестьян, но в то же время отмечает то новое,
революционное, что назрело в деревне к 1905 году. В лице Ключникова,
умного, революционно настроенного крестьянина, он показывает передо­
вую деревню. Предсказывая грядущую борьбу, Ключников говорит о на­
родной мести: «Может, когда-нибудь и мы их судить будем, ну тогда.. .
они плакать будут». Цензор драматических сочинений в докладе от
14 декабря 1905 года по поводу этой пьесы отметил, что в ней «аграрные
погромы выставляются чуть ли не стихийной необходимостью».1
Тема революционной деревни становится с 1904 года господствую­
щей в творчестве
бытописателя духовенства
Гусева-Оренбургского
(«В приходе»,, 1904), достигая своего эпического размаха в большой по­
вести «Страна отцов» (IV сборник товарищества «Знание»). Эта тема
проходит у Гусева-Оренбургского через «Сказки земли», «Рыцарь Ланчелот» и др. Значительное место занимает она в те годы и в творчестве
Скитальца — «Кандалы», «Полевой суд», «Лес разгорался», «Четыре»,
в рассказах Серафимовича — «Зарево» и др.
В произведениях о деревне у знаньевцев и близких к ним по демо­
кратической направленности писателей центральными фигурами стано­
вятся революционно настроенные крестьяне, чаще всего из молодежи,
ведущие за собой массу: Зосима и Назаров — у Гусева-Оренбургского,
Мирон — у Скитальца («Лес разгорался»), Антон в рассказе Н. Ники­
форова «Антон Матвеевич».2
Знаньевцы не прошли также и мимо темы революционной борьбы
пролетариата. Правда, за исключением Серафимовича («На Пресне»,
«Похоронный марш» и др.), они трактовали ее с точки зрения задач
буржуазно-демократической революции. Знаньевцы
изображали
не
столько промышленный пролетариат, сколько полупролетарские слои го­
рода, но тем не менее в произведениях многих из них политическая роль
рабочего класса очерчена остро, смело и с глубокой симпатией. Юшкевич
в драмах «Голод» и «Король» в ярких красках рисовал борьбу еврей­
ской бедноты — ремесленников,, рабочих мелких предприятий — с бур­
жуазией.
О драме Юшкевича «Король» цензор писал: «Вся пьеса проникнута
духом нетерпимости к капиталистам с оправданием освободительного дви­
жения среди рабочих».3 Пьесы «Голод» и «Король» были запрещены.
А. Кипен вслед за повестью «Бирючий остров» (VII сборник това­
рищества «Знание»), где изображение антагонизма рабочих и хозяев
ограничивалось рамками экономической борьбы, напечатал в IX сборнике
повесть «В октябре», которую по широте охвата революционных событий
в большом городе надо признать значительным литературным явлением.
В этой повести-хронике воспроизведена вооруженная борьба пролета­
риата; Кипен изображает рабочих и революционную интеллигенцию,
буржуазию и черную сотню, армию и жандармерию. Цензор усмотрел
в повести «явный призыв к свержению самодержавия». К этой повести
близки рассказы Серафимовича («На Пресне» и др.), рисующие бар­
рикадные бои в Москве и черносотенные погромы, рассказ Куприна
«Гамбринус», одобренные Горьким рассказы Телешова «Надзиратель» и
1 «Ученые записки Ленинградского Государственного педагогического института
им. А. И. Герцена», т. LVIII, Кафедра русской литературы, стр. 195.
2 «Мир божий», 1904, № 11.
3 «Ученые записки Ленинградского Государственного педагогического института
им. А. И. Герцена», т. LVIII, Кафедра русской литературы, стр. 197.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

437

«Крамола», изображающие действия черной сотни в Москве и провинции
и рост оппозиционных настроений в мелкобуржуазной среде.
В органической связи с темой революции поставлена знаньевцами
тема русско-японской войны. Изображая выносливость, смелость, храб­
рость русского солдата, знаньевцы в то же время разоблачали антинарод­
ный характер войны, которая, как писал В. И. Ленин, «вскрыла все его
(самодержавия, — Ред.) язвы, обнаружила всю его гнилость, показала
полную разъединенность его с народом».1
В известной мере такую картину войны давали напечатанные в сбор­
никах товарищества «Знание» повести «Путь» Л. Суллержицкого,
«Отступление» Г. Эрастова, а особенно записки Вересаева «На войне».
Вересаев рассматривает войну на Дальнем Востоке в тесной связи с на­
зревающей в тылу России социальной революцией. Помимо рассказа
Куприна «Штабс-капитан Рыбников», в котором содержится непосред­
ственный отклик на войну с Японией, тематически сближается с произвёдениями о войне также его повесть «Поединок». Обличительный пафос
Куприна в изображении царской армии был на уровне передовых
оппозиционно-демократических настроений эпохи. То же самое надо
сказать и о записках «На войне» Вересаева.
Произведения знаньевцев принесли немалую общественно-политиче­
скую пользу. Они противостояли реакционной литературе («Навьи чары»
Ф. Сологуба, «Мертвая зыбь» О. Миртова, «В смутные дни» С. Фонви­
зина и др.), клеветнически изображавшей рабочий класс, крестьянство и
революционную интеллигенцию. Выдвинутая знаньевцами в 1905 году
тема революционного движения среди крестьян и рабочих, будучи злобо­
дневной, была в то же время настолько исторически значимой, что про­
должала жить и развиваться как в творчестве знаньевцев второго при­
зыва (после 1907—1908 годов), так и в творчестве реалистов, высту­
пивших в основном после 1905 года.
Об огромном общественно-политическом значении горьковских сбор­
ников «Знание» хорошо сказал Серафимович:
«Зеленых книжечек сборников „Знание“ все ждали с величайшим
нетерпением. Только выйдут, их моментально расхватывают в магазинах.
«Горьковские сборники имели громадное значение. Они стали выхо­
дить, когда революционные настроения закипали все больше и больше.
Сборники „Знание“ помогали подыматься этим настроениям. Поме­
щаемые в них художественные произведения;, конечно, не были револю­
ционными в прямом значении этого слова, да это и невозможно было- при
тогдашней цензуре. Но таково удивительное действие внутренне честной,
правдивой художественной вещи, что она, не призывая прямо к револю­
ции, прокладывает к ней широкую дорогу в сердцах, в чувствах людей.
«Горький сумел сгруппировать вокруг издательства „Знание“ все
лучшее, что было среди писателей».2
Идейный подъем знаньевцев накануне 1905 года и в годы революции,
их демократический, временами приближающийся к революционному
пафос теснейшим образом связан с революционным движением масс,
а также с личностью и творчеством Горького, который в своей многогран­
ной литературной и общественной деятельности стал выразителем миро­
воззрения и настроений выступившего на борьбу под руководством
В. И. Ленина и большевиков российского пролетариата.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 8, стр. 451.
2 А. С. Серафимович, Сборник сочинений, т. X, стр. 423—424.

438

ПРОЗА

В эти годы Горький становится не только организатором, но и учи­
телем, воспитателем писателей-демократов, стремясь внести в их реалисти­
ческий метод черты активного отношения к жизни, принцип героического.
Тем самым Горький призывал писателей-реалистов отражать революцион­
ное движение трудовых масс. И можно сказать, что ни один из писате­
лей, входивших в «Знание», не остался, в той или иной степени, вне идей­
ного, творческого влияния Горького.1
Так, современники воспринимали Скитальца как «одного из писате­
лей школы Горького, как одного из самых ранних его учеников», которого
Горький «создал как писателя».
Для Скитальца Горький был не только учителем и помощником, но
и «единственным другом из литераторов». «Он один своей лаской и сове­
том ободрил и заставил меня верить в себя», — так выразился Скиталец
о Горьком в одном из писем к Миролюбову.2
Влияние Горького сказалось на идейной направленности Скитальца;
его творчество развивалось в годы первой революции в духе решения
тех задач, которые Горький настойчиво выдвигал перед демократической
литературой, призывая писателей быть гражданами своей страны, служить
народу, быть голосом народных масс, писать так,, чтобы слова «звучали,
как колокол набата» («Об одном поэте»). По словам Скитальца, Горький
призывал его быть в литературе «криком снизу, из глубины.. ., из вул­
кана, на котором они («друзья» народа, — Ред.) так легкомысленно тан­
цуют! Нужно грянуть предупреждающим набатом, который, может быть,
заставит их вздрогнуть и оглянуться».3 Именно таким набатом, пусть гру­
бым, но зовущим на борьбу, на бой, к победе, были ранние произведения
Скитальца («Колокол», «Гусляр», «Кузнец» и др.).
Некоторые стихотворения Скитальца были прямо навеяны произве­
дениями Горького. Откровенный перепев «Песни о Соколе» представляло
стихотворение «Я упал с облаков» (1902),, заканчивающееся словами:
Но не жаль мне, что к солнцу я гордо стремился.
Что на крыльях орлиных недолго парил.
Пусть о твердые скалы я в бурю разбился: —
Только миг — но я жил! 4

Идейное и творческое воздействие Горького испытал и организатор
«Среды» Н. Д. Телешов, вступивший в литературу на восемь лет раньше
Горького.
Телешов вместе с другими демократическими писателями почувство­
вал в творчестве Горького призыв создавать «возбуждающее, яркое».
Вспоминая те годы, он писал: «Как нельзя более кстати явились рассказы
Максима Горького, бодрящие и непокорные, облеченные в красивую
яркую форму, с загадочной и заманчивой перспективой, насыщенные буй­
ной волей и уверенностью, что „человек — все может“».5
В духе легенд Горького Телешов написал в 1901 году свою кав­
казскую легенду «Песнь о трех юношах»6 — «песнь о том, как поги­
1 См., например, воспоминания А. С. Серафимовича (Собрание сочинений, т. X,
стр. 424).
2 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Акад.
Наук СССР (ф. 185, оп. 1, № 1063).
3 С. Г. Скиталец. Максим Горький. (Встречи). Сб. «М. Горький на родине».
Горький, 1937, стр. 136.
4 Сб. «Литературное дело», СПб., 1902, стр. 32.
бН. Телешов. Литературные воспоминания. Изд. «Московское товарищество
писателей», М., 1931, стр. 39.
6 В новом издании рассказов Телешова — «Избранное» (Изд. «Советский писа­
тель», М., 1945)—она названа «Горная легенда».

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

439

бают лучшие люди за чужое счастье». Ее можно сблизить с «Песнью
о Соколе», с легендой о Данко. Подобно Данко герои легенды
Телешова — Селим, Шахан, Алибек — жертвуют жизнью ради спасения
народа.
«Знание» издало «Песнь о трех юношах» 20-тысячным тиражом
в серии «Дешевой библиотеки», предназначенной для народа. Этой же
-легендой открывался первый том «Рассказов» Телешова в издании «Зна­
ние» (1903). В том же духе была написана и другая легенда Телешова —
«Живой камень», о защитнике черемисского народа, богатыре Чумбулате,
»который и после своей смерти оборонял народ от врагов. Телешов так
формулирует идейный смысл этой легенды: «В народе не умирает вера
в счастливое будущее».
Горьковское чувствуется и в рассказе «Случай»
(в
издании
1945 года — «Доброе дело»). Несомненно идейно-творческое влияние
Горького и в цикле «1905 год».
Революционно-гуманистический пафос Горького, ярко выраженный
им в «Человеке», «Товарище», «Врагах», «Матери», воспринимался
гписателями-демократами как один из основных элементов его эстетиче­
ской программы.
Гуманистический принцип Горького стал основным лейтмотивом твор­
чества знаньевцев эпохи 1905 года.
Сильно
выражен он в наиболее значительном произведении
•€. Юшкевича (1868—1926)—в повести «Евреи», посвященной Горькому.
М. Неведомский, например, усматривал в главном герое повести Нахмане
«гордые и мятежные черты „Человека“ М. Горького».1
С повести «Евреи» начинается сотрудничество Юшкевича в «Зна­
нии». На ней, так же как и на последующих драматических произведе­
ниях писателя, сказалось сильное идейное влияние Горького, которого
ДОшкевич называл «учителем жизни» и с которым он, по его признанию
(1903), «переживал дивные минуты слияния в одной мечте, в одном
усилии негодования». Это горьковское влияние чувствуется в гневном
протесте и в мечте о лучшей жизни, в любви к народу и в ненависти
к его врагам.
В сравнении с ранними произведениями Юшкевича его повесть
«Евреи» можно назвать в полном смысле социальной. Юшкевич изобразил
•еврейскую бедноту со всеми ее положительными и отрицательными чер­
тами: с одной стороны — рабство, приниженность, с другой — пробуждение
к социальной борьбе.
Повесть «Евреи» подверглась цензурным сокращениям; она была
одной из причин ареста II сборника товарищества «Знание». Но именно
в этом, наиболее значительном произведении Юшкевича особенно
явственно выступали присущие ему идейные и художественные недо­
статки.
Для изображаемой Юшкевичем рабочей массы характерно типично
мелкобуржуазное отношение к революции, выражающееся в стихийности
^протеста. В тех случаях, когда Юшкевич пытался создавать образ рево­
люционера-организатора, последний получался у него бледным, схема­
тичным.
Вслед за «Евреями» в сборниках товарищества «Знание» появились
.драмы «Голод» (VIII сборник), «В городе» (XII сборник), «Король»*
•(XIV сборник).
1 «Мир божий», 1904, № 10, стр. 142.

440

ПРОЗА

В постановке темы революционного движения масс, в особенностях
жанра драмы, в структуре ее и в принципах художественного метода!
Юшкевич идет от драмы Горького, от его «Мещан» и «Врагов». Но то,,
что удавалось Горькому, — показ возвышенного, героического в людях
с обычными и даже будничными делами, не получилось у Юшкевича.
Герои «Врагов», «Матери» — полнокровные реальные люди, герои-рево­
люционеры Юшкевича — это схемы, вместилище добродетелей. За декла­
мацией его героев — Габая, Мирона и других, — временами доходящей до
истеричности, всегда виден автор.
К художественным недостаткам произведений Юшкевича следует
также отнести рыхлость композиции, обилие длиннот — чаще всего одно­
образных разговоров и рассуждений; довольно часто драматическая на­
пряженность отдельных сцен переходит в мелодраматизм, в натуралисти­
ческую крикливость. За все эти недостатки, а также за небрежность
языка Горький серьезно критиковал Юшкевича в письмах к нему. •
Идейное и художественное воздействие Горького на Юшкевича, по
сути дела, обрывается на пьесе «Король».
Наибольшей идейной высоты и художественной силы в своем твор­
честве достиг в период сближения с Горьким и Д. Я. Айзман (1869—
1923). Под непосредственным влиянием Горького и событий 1905 года.
Айзман создает ряд лучших своих произведений, среди которых самым
значительным является пьеса «Терновый куст» (1906). Это наиболее
идейное, политически и художественно сильное, проникнутое революцион­
ным пафосом произведение Айзмана. «Когда я писал мою пьесу, я чув­
ствовал, что зажег меня Максим Горький, без него „Терновый куст“
либо не был бы написан вовсе, либо вьгшел бы значительно слабее», —
писал Айзман по поводу своего посвящения пьесы Горькому.1 Пьеса
«Терновый куст», изображавшая вооруженное восстание рабочих сахар­
ного завода, не могла появиться в России и была издана за границей
берлинским отделением «Знания».
По определению А. Луначарского, «драма Айзмана есть, действи­
тельно, трагедия и притом реалистическая, социальная трагедия, в кото­
рой люди оказываются орудием необходимости, но необходимости совер­
шенно понятной — неизбежной, непреклонной борьбы старой и новой
России, и всех обусловивших ее экономических процессов».2
Тема гражданского мужества и жертвенного героизма, выдвинутая
Айзманом еще в рассказе «Ледоход», составляет основу пьесы, определяет
ее наиболее напряженные моменты, и образы простых людей вырастают
в монументальные, исполненные страсти, трагедийные фигуры.
Однако Айзман не удержался на идейно-художественной высоте»
достигнутой им в трагедии «Тернового куста».
Повесть «Кровавый разлив», в которой описаны ужасы еврейских
погромов, Горький назвал в письме к Айзману «вещью положительно
неудачной». Она насыщена «истерикой и интеллигентскими излише­
ствами», в ней «много болезненной нервности» и нет «сильного чувства».3
Повесть натуралистична: загромождена внешним описанием отвратитель­
ных и страшных картин, без глубокого социального и психологического
анализа происходящих событий. В силу этого произведение объективно
оказалось пессимистичным.
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. II, Изд. Акад. Наук СССР, Л.,
1936, стр. 328.
2 «Вестник жизни», 1907, № 5, стр. 132.
3 М. Горький. Материалы и исследования, т. II, стр. 329, 330.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

44Г

В годы реакции Айзман ушел из «Знания» к модернистам, сбли­
зился с М. Арцыбашевым.
С идейным влиянием Горького надо связывать посвященную ему
самую значительную повесть Гусева-Оренбургского — «Страна отцов»
(IV сборник товарищества «Знание», 1905)—картину русской жизни за
четверть века. В ней автор на истории городов Старомирска и Житницы
показывает процесс капитализации России, роста социальных противоре­
чий, приближающих революционный взрыв.
В написанной под влиянием событий 1905 года пьесе Чирикова
«Мужики» можно усмотреть идейное и творческое воздействие Горького.
Это отмечено и критикой тех лет. В структуре пьесы, в расстановке ее
действующих лиц, в особенностях их как героев драмы Чириков шел от
«Мещан» и «Дачников».
Даже такие талантливые знаньевцы, как Л. Андреев, Бунин, Куприн,,
не могли не испытывать влияния Горького.
Л. Андреев признавался Горькому: «Я боюсь тебя, злодей! Ты —
сильнее меня, я не хочу поддаваться тебе».1 Молодого Андреева трудно
представить вне связи с Горьким. Своему успешному вхождению в лите­
ратуру Андреев в значительной мере обязан Горькому. На фоне все
более проявляющихся в литературе настроений декаданса с его индиви­
дуализмом, антидемократичностью реалистические, проникнутые гумани­
стическим отношением к «униженным и оскорбленным» жизнью малень­
ким людям, рассказы раннего Андреева («Молодежь», 1898; «Петька
на даче», 1899; «Воля», 1899; «На реке», 1900) не могли не импони­
ровать Горькому. В 1901 году «Знание» издает первый том «Рас­
сказов» Андреева, а в разгар событий первой русской революции все
десять произведений этого сборника выходят в «Дешевой библиотеке»
«Знания».
В заметке «Из моей жизни» Андреев писал: «Сильно помог мне
в литературном отношении своими всегда дельными советами и указа­
ниями Максим Горький».2 Но влияние Горького было значительно
глубже. Под воздействием дружбы с Горьким Андреев в годы, предше­
ствовавшие первой русской революции, был проникнут пафосом освобо­
дительного движения. В июле 1904 года он писал Вересаеву: «Меня.. .
очень трогает, очень волнует, очень радует героическая, великолепная
борьба за русскую свободу. . . Последнее время я как-то особенно горячо
люблю Россию — именно Россию».3 Для Л. Андреева Горький был
воплощением социального оптимизма, знаменем эпохи общественного
подъема. Все бодрое и крепкое Андреев связывал с именем Горького.
«Наступают времена Максима Горького, бодрейшего из бодрых, и вместе
с ними замечается неудержимое падение курса на хандру и представите­
лей оной», — писал он в статье «О российском интеллигенте».4 Пафосом
социального подъема проникнуты были такие очерки Андреева, как
«Сфинкс современности», «Татьянин день», «Безумство храбрых» с эпи­
графом из «Песни о соколе» и др. В рассказах и очерках раннего
Андреева можно найти и следы влияния горьковских образов. Так,
в очерке с симптоматическим названием «Весенние обещания» (1903) куз­
1 А. Волков. М. Горький и литературное движение конца XIX и начала
XX века. Изд. «Советский писатель», М., 1951, стр. 195.
2 «Журнал для всех», 1903, № 1, стр. 4.
3 В. Вересаев. Воспоминания. Изд. 3-е, Гослитиздат, М., 1946, стр. 454.
4 Л. Андреев, Собрание сочинений, т. I, Изд. «Просвещение», СПб., 191L.
стр. 50.

442

ПРОЗА

нец Маркелов — неуемная, широкая натура с бурными подъемами и па­
дениями— несколько напоминает Григория Орлова («Супруги Орловы»)
и Артема («Каин и Артем»).
Но вместе с тем, в произведениях Андреева начала 900-х годов на­
чинают проявляться и настроения индивидуалиста — развенчивается сила
человеческого разума, мысль подчиняется стихии чувств, выдвигается при­
мат биологического начала над сознанием. Кричащие противоречия
в творчестве Андреева, усиление пессимизма привели вскоре (в 1907 году)
писателя к разрыву с Горьким.
Как мы уже отмечали, Куприн в угоду Н. Михайловскому изменил
конец «Молоха». Но, подготавливая в 1903 году первый том своих «Рас­
сказов» для издательства «Знание», писатель вернулся к первой редакции
конца «Молоха» — вставил эпизод, изображающий бунт рабочих. В этом
нельзя не видеть следования горьковскому направлению, к которому
Куприн примкнул в начале 900-х годов. Широко известно признание
Куприна в письме к Горькому (от 5 мая 1906 года) по поводу
«Поединка» — самого значительного произведения писателя: «Теперь,
наконец, когда уже все окончено, я могу сказать, что все смелое и буйное
в моей повести принадлежит Вам. Если бы Вы знали, как многому я на­
учился от Вас и как я признателен Вам за это».1
Повесть Куприна обличала самодержавие. В повести писатель пы­
тался формулировать, впрочем., не всегда удачно, свою гуманистическую
»программу, свою веру в человека, его разум и волю. «Мимо нас, — гово­
рит один из героев повести, — плывет огромная, сложная, вся кипящая
жизнь, родятся божественные, пламенные мысли, разрушаются старые
позолоченные идолища» (гл. XXI). В духе горьковских высказываний
о человеке Куприн в «Счастье» прославляет всемогущую человеческую
мысль, а в «Тосте» — тех, кто умирает «за свободную жизнь грядущего
человечества».
Реализм Бунина также окреп и достиг своего совершенства в бес­
спорно лучшем его произведении — повести «Деревня» — под непосред­
ственным воздействием Горького. В этом нас убеждает переписка писа­
телей, особенно оживившаяся с 1909 года.
Горький с первых встреч (начало 900-х годов) покорил Бунина
своей цельной, мужественной личностью. Недаром одно из лучших своих
стихотворных произведений—поэму «Листопад» (1900)—Бунин посвя­
тил Горькому. К 1905 году Бунин находился уже в сфере влияния
Горького, спутником которого он был продолжительное время. После
'блуждания по разным журналам и изданиям Бунин становится одним из
наиболее постоянных и деятельных сотрудников «Знания». Сближение
с Горьким — лучшая пора в творческой биографии Бунина. Для Бунина
910-х годов Горький был единственным авторитетом в современной лите­
ратуре., и потому он, мало считавшийся с мнением других писателей,
всегда так внимательно прислушивался к его советам и замечаниям.
В своей довольно решительной творческой перестройке, в отходе от
импрессионистской манеры письма, что особенно отчетливо выявилось
в повести «Деревня», Бунин многим обязан Горькому.
Горький воспитывал писателей-знаньевцев в революционно-демокра­
тическом направлении. Идейно художественное воздействие Горького
сильно сказывалось на творчестве знаньевцев, не нарушая, однако, специ­
фичности творческого метода каждого из них.
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. II, стр. 417.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

443

Горьковское влияние было исключительно благотворно и плодо­
творно. Оно углубляло идейную значимость произведений писателей —
«буржуазных демократов. В пору работы в «Знании» многие из них
«создали свои лучшие произведения, в которых их творческая индиви­
дуальность сказалась с особой силой и яркостью («Поединок» Куприна,
«Деревня» Бунина, «Страна отцов» Гусева-Оренбургского, «Терновый
куст» Д. Дйзмана и др.). В годы первой русской революции они внесли
в литературу элементы героического, гуманистического пафоса, пытаясь
•создать образ положительного героя из народной среды. У Чирикова,
Гусева-Оренбургского, Скитальца это образ передового!, революционно
настроенного крестьянина, у Серафимовича — образ революционного рабо­
чего. Большинство из писателей-знаньевцев (Серафимович, Скиталец,
Гусев-Оренбургский, Чириков, Кипен, Юшкевич, Айзман) в эти годы
перешло к изображению народной массы в ее революционном брожении.
‘Однако никто из них не поднялся в изображении революции до Горького.
Революция 1905 года была воспринята ими с позиции буржуазного демо­
кратизма, а Горьким — с позиции революционного пролетариата. Для
Горького основной движущей силой революции был революционный про­
мышленный пролетариат в союзе с крестьянством. И только Горький
•создал в те годы образ истинно положительного героя в лице большевика,
рабочего Павла Власова.
Знаньевцы чаще всего показывали противоречия между буржуазными
верхами и мелкобуржуазной трудовой массой (ремесленники, бедное ме­
щанство, служащие), между помещиками и крестьянами. В произведениях
знаньевцев преобладало изображение крестьянства и городской бедноты,
толу пролетарской массы, а положительным героем обычно был револю­
ционно настроенный крестьянин, городской полупролетарий-ремесленник,
служащий. Передовой революционный пролетариат, пролетариат промыш­
ленных центров в их творчестве отсутствовал, отсутствовал и подлинный
«положительный герой, революционер-пролетарий.
Сводить демократическую прогрессивность большого отряда знаньев­
цев только к влиянию личности Горького, конечно, нельзя. Идейная пози­
ция Горького, его литературная политика, его эстетические требования
•оставались по существу неизменными и после 1905 года, тогда как
знаньевцы, которые в годы революции шли за Горьким и с Горьким,
в годы реакции в большинстве своем отошли от «Знания», от Горького.
"Основным фактором «полевения» знаньевцев, повышения идейности и тем
самым реалистичности их искусства надо признать революционное движе­
ние масс. Будучи мелкобуржуазными, а в конечном итоге буржуазными
демократами, не принимая непосредственного участия в революции,
являясь скорее наблюдателями ее, знаньевцы тем самым не могли, ввиду
-быстрого наступления реакции, углубить и утвердить свои политические
взгляды и потому не сумели противостоять натиску реакции. Это же по­
дмешало им, за немногими исключениями, в годы нового революционного
подъема снова выйти на передовые позиции литературы и принять Вели­
кую Октябрьскую социалистическую революцию.
С направлением сборников товарищества «Знание» были несовместимы
и прямо враждебны ему такие пессимистические произведения, как «Царьг голод», «Тьма», «Так было» Л. Андреева или грубо натуралистическая
повесть Куприна «Морская болезнь», проникнутая упадочническими мотисвами пьеса «Miserere» и другие произведения Юшкевича, рассказы Айзмана
«Белый роман» и «Черный роман». В 1908 году Горький писал Д. Айзгману: «Я... не буду печатать в сборниках „Знания“ пессимистических

444

ПРОЗА

вещей. . . Я... не имею права предлагать своему читателю то, что мне:
кажется вредным для него, понижающим жизнедеятельность».1
Многие знаньевцы сошли с тех идейных высот, на которых стояли
в годы революции, оставили острые, боевые и принципиальные социальнополитические темы, переключались на бытовую интимно-психологическуютематику.
В какой-то мере эволюция знаньевцев после 1905 года и отход их от
революционных тем, от принципов демократизма характерны и для дру­
гих писателей-реалистов, не входивших в это объединение (Н. Олигер,.
В. Дмитриева, В. Муйжель, С. Сергеев-Ценский и др.). Своей идейной
устремленностью, своими социальными симпатиями и антипатиями, тема­
тикой своих произведений эти писатели сближались со знаньевцами. Од­
нако в отличие от последних у Н. Олигера, Муйжеля, Сергеева-Ценского
накануне 1905 года и в годы революции не было того идейного подъема,
который в значительной степени объяснялся у первых тесным общением:
с Горьким.
В годы империалистической войны Чириков и некоторые другие писа­
тели в своем шовинизме сомкнулись с символистами и акмеистами. Вместе
с ними они рисовали деревню в духе сусальных идиллий: народ охвачен
религиозным порывом — молится, девушки гадают в «крещенский вече­
рок». Клюев рассматривал войну в религиозно-мистическом плане, как
борьбу двух стихий — мужицкой православной Руси с промышленно-город­
ской. С точки зрения Ремизова война — это испытание веры, новая «Гол­
гофа». Л. Андреев в пьесе «Король, закон и свобода», возвеличивая бель­
гийцев и их короля, умалчивал об истинном характере войны и истолко­
вывал ее в плане борьбы наций, цивилизаций.
Лишь часть знаньевцев в годы войны оставалась верной демократи­
ческим традициям «Знания». Эти писатели говорили правду об ужасах
войны, о страданиях народа. Однако в большинстве своем они стояли на
пацифистских позициях: показывали ужас войны, призывали сочувство­
вать народу, но не вскрывали сущности империалистического характера
первой мировой войны («Доброволец» С. Юшкевича, «Пленный», «Навод­
чик Артюнов» Гусева-Оренбургского, «Марья Петровна» Вересаева).

4
Большевистская партия во главе с Лениным вела напряженную борьбу
с реакцией и в области политической, и в области философии, и в области
художественной литературы.
Огромную и боевую работу по борьбе с литературной реакцией за
принципы реализма, демократизма, пролетарского гуманизма выполняет
в 900—910-е годы Горький под руководством В. И. Ленина.
В годы реакции в борьбе с «ренессансом пошлости» Горький поста­
вил перед «Знанием» четкие литературно-политические задачи:
«Вообще нам—„Знанию“,—писал он Пятницкому 13 декабря
1907 года, — необходимо занять боевую позицию, необходимо определенно
встать против всей этой сволочи, которая с таким шумом ныне под­
нимается на первые позиции».2
С этой целью Горький решил реорганизовать сборники, ввести в них.
раздел литературно-критических и философских статей. Горький настоя­
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. II, стр. 342.
2 «Звезда», 1947, № 6, стр. 167.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

445

тельно советует Пятницкому не медлить с перестройкой сборников. «Выпу­
стить их необходимо осенью, — пишет он, — направлены они будут про­
тив „модернистов“, „победителей“ и всей этой мишуры во главе с осново­
положником их — Мережковским ».1
По мысли Горького, именно «Знание», уже имевшее признание среди
читателей-демократов, должно было вступить в бой с реакционной журна­
листикой и литературой.
«И я мог бы организовать отпор им по всей линии, — писал Горький
Пятницкому в начале апреля 1908 года, — для этого есть силы, есть жела­
ние, — а главное это необходимо. И мне кажется, что „Знание“, у кото­
рого уже есть традиция, должно бы выступить на бой со всей этой шай­
кой дряни — вроде Ивановых-Разумников, Мережковских, Струве, Соло­
губов, Кузминых и т. д. Именно „Знание“».2
Противники Горького, декаденты и модернисты, видя в нем и его
издательстве самого сильного своего врага, намечали разные формы борьбы
со «Знанием», готовили свои, антигорьковские предприятия. Так, Арцы­
башев, например, из альманаха «Жизнь», во главе которого он встал
в 1907 году, замышлял сделать «нечто противоположное» «запыленному»
«Знанию»; в этом он признавался в письме к Айзману и заказывал по­
следнему рассказ антизнаньевского характера: чтобы он «был не револю­
ционного, а психологического сюжета».3
Однако задумав организовать отпор литературной реакции, Горький
не встретил должного понимания и поддержки со стороны своего сотова­
рища по «Знанию» К. П. Пятницкого, который фактически ведал всеми
издательскими делами.
В мае 1908 года Горький с гневом и раздражением пишет Пятницкому
о том, что в результате его политики игнорирования горьковской про­
граммы действенной борьбы с реакцией сборники товарищества «Знание»
утратили свою боевую направленность.
«В последнее время я нахожусь в состоянии хронического бешен­
ства,— писал Горький Пятницкому, — постоянного и неукротимого раз­
дражения. Причины этой болезни — многообразны, в их числе и Ваше
странное молчание и характер последних сборников. Я осыпан упреками
за „Мать“,—за то, что она так растянута,4 за то, что сборники скучны,
за то, что „Знание“ не дает отпора клике бессовестных, совершающих
свои пляски в литературе».5
Никогда не стоявший на политической позиции Горького К. П. Пят­
ницкий в годы реакции особенно явственно обнаружил свое буржуазное
мировоззрение. Он боялся перестройки сборников, усиления революцион­
ности их. К 1911—1912 годам «Знание», с точки зрения Горького, уже
закончило свою миссию, и он изменил свое отношение к нему.
«Считаю необходимым осведомить Вас,—писал Горький Е. М. Мили­
циной в 1916 году,—что с 1912 года я не имею никакого отношения
к „Знанию“».6
Однако в эпоху реакции Горький сделал все возможное, чтобы «Зна­
ние» в должной мере выполнило свою задачу в общественно-литературной
борьбе. В эти годы главная роль в сборниках товарищества «Знание»
1
2
3
4
6
6

Там же.
Там же.
М. Горький. Материалы и исследования, т. II, стр. 317.
«Мать» печаталась в шести сборниках товарищества «Знание».
«Звезда», 1947, № 6, стр. 168.
Там же.

446

ПРОЗА

попрежнему принадлежала творчеству Горького. В 1907—1911 годах
в них были опубликованы «Мать», «Жизнь ненужного человека», «Послед­
ние», «Лето», «Городок Окуров», «Жизнь Матвея Кожемякина», «Чу­
даки» и др.
В сборниках продолжали сотрудничать «старые» знаньевцы: Бунин,.
Гусев-Оренбургский, Найденов; до 1909 года оставались в нем Куприн
(«Ученик»), Серафимович («Так было»), Скиталец («Этапы»), Чириков
(«На пороге жизни»).
В годы реакции в «Знание» пришли С. Кондурушкин (повесть
«Моисей» и др.), Ф. Крюков (повесть «Зыбь»), Е. Милицина («В ожи­
дании приговора»), И. Сургучев со своим самым значительным произве­
дением— «Губернатор». Горький привлекает к «Знанию» молодых, только
входящих в литературу писателей и поэтов (А. Золотарев, С. Карцевский,
И. Воронов и др.).
«Знание» попрежнему противостояло литературному и общественному
декадансу, ибо его литературно-политическая линия оставалась неизмен­
ной. О литературной политике Горького красноречиво говорит вышедший
в 1909 году XVII сборник товарищества «Знание», посвященный теме
деревни («Лето» Горького, «Сенокос» и «Беден бес» Бунина, «Зыбь»
Ф. Крюкова, «В уезде» И. Касаткина). Это было выступление противчерносотенной клеветы в литературе на деревню, против «родионовщины»
(«Наше наступление» И. Родионова, «В смутные дни» С. Фонвизина и др.),,
против упадочнических, пессимистических произведений о деревне, запол­
нявших в те годы журналы («Дача» Муйжеля, «На черноземе» Коваль­
ского, «Осенняя песня» Олигера, и т. п.).
В творчестве знаньевцев в годы реакции продолжали жить темы и
тенденции эпохи 1905 года. Центральной темой остается тема революцион­
ной, разбуженной пятым годом деревни. Повесть Горького «Лето» явилась
образцом правильного художественного показа новой революционной де­
ревни. Знаньевцы, писавшие на эту тему, лишь в той или иной мере при­
ближались к Горькому.
Гусев-Оренбургский в своих новых, написанных в годы реакции про­
изведениях— «Сказки земли», «В суде», «Рыцарь Ланчелот»,—продолжал
в изображении деревни тенденцию «Страны отцов», варьировал образсознательного мужика — бунтаря и книжника.
Ф. Крюков, бытописатель Дона, в повести «Зыбь» давал яркую кар­
тину расслоения казачества, антагонизма между его бедняцкой и кулацкой
частью.
Е. Милицина в повести о революционной деревне — «В ожидании
приговора» — не без влияния повести «Мать» создала образ старухи —
матери деревенского революционера. Эта обыкновенная деревенская жен­
щина— сильная мужественная натура. Накануне казни сына она пришла
проститься с ним. Сердце ее полно не только тяжким горем матери,
любовью к сыну, но и презрением, ненавистью к врагам, гордостью
за сына.
И. Сургучев в «Губернаторе» изображает губернский город в эпоху
революции 1905 года. С. Кондурушкин печатает в сборниках очерки
«В солнечную ночь» — ряд светлых, жизнерадостных картин из своего
весеннего путешествия по северу. Горький ценил Кондурушкина, считал его
«интересным писателем», издавал в «Знании» собрание его сочинений.
А. Черемнов публикует циклы стихов с гражданскими мотивами о пав­
ших в революционных боях («Молитвы»), о спасителе отчизны — пролета­
риате («Кузнец»).

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

447

В XXIV сборнике (1908) печатается пьеса А. Амфитеатрова «Кня­
гиня Настя». Отправляя ее в «Знание», Горький просил поместить пьесу
рядом с «Последними», так как она сливалась с ними по теме. Горький
считал, что эта пьеса интересна, своевременна и обнаруживает широкое
знание быта.
В творчестве буржуазного беллетриста Амфитеатрова, отличавшегося,
как правило, натуралистичностью письма, поверхностной идейностью, сле­
дует выделить некоторые произведения, критически изображающие распад
и оскудение дворянского класса. В этом плане можно отметить романы
«Княжна», «Восьмидесятники», «Девятидесятники», «Закат старого века»,'
в которых Амфитеатров стремился отразить полувековую историю русской
жизни, начиная с 40-х годов. Роман-хроника «Княжна» охватыает пре­
имущественно период 40—50-х годов. «Закат старого века» изображает
русское общество конца XIX века. Этот роман Амфитеатров посвятил
Горькому. Натуралистические образы дворян схематичны и претенциозны,
но в сумме своей они дают значительный материал для знакомства с эпо­
хой смены одного класса-гегемона (дворянства) другим (буржуазией).
Амфитеатров нарисовал серию дворянских семейств, родов: род «захуда­
лых дворян» Ратомских, дворян-помещиков Радунских, аристократов-«вырожденцев» Алябьевых, Арсеньевых, Гичовских. Галерею этих образов;
дополняют герои одобренной Горьким пьесы Амфитеатрова «Княгиня
Настя». Буржуа и аристократы в пьесе — это или уголовные преступники,
как граф Оберталь, или хищники, как сама княгиня Настя, дочь купца
Красикова, ставшая графиней Оберталь, или «лишние люди», как барин.
Алябьев.
Оправдало себя и привлечение Горьким в «Знание» молодых демокра­
тических писателей-реалистов. Идя за Горьким, иногда подражая ему, они
вносили по мере своих сил бодрые нотки в литературу. Начинающий поэт
Воронов писал в «Знании» о «буднях» революционеров — тюрьме, побеге
(«У тюрьмы», «Подкоп», «Два пути») и о самом главном, об освободи­
теле России — о рабочем:
Без меча он и кольчуги,
С непокрытой головой,
Но в руке его могучей
Тяжкий молот боевой.1

За это социально здоровое настроение Горький ценил молодую лите­
ратуру, хотя и отмечал ее художественное несовершенство.
«Мне они (стихи, — Ред.) очень нравятся и бодрым тоном, и хоро­
шей, умной улыбкой..., —писал Горький И. Воронову. —Желаю Вам вдох­
новения, твердости духа, хорошего смеха, горячих слез. И — главнейшее —
мучительной любви к несчастной родине нашей. Да исторгнет она из
сердца вашего слова кровавые, речи огненные и — добрый, любовный смех
вместе с тем».2
В борьбе с литературным распадом в годы реакции Горький опирается
на ленинские идеи, руководствуется ими.
Роль горьковского отряда писателей-реалистов в обстановке обще­
ственного и литературного декаданса была несомненно прогрессивной.
В первые годы реакции это была единственная здоровая литература.
Большие столичные журналы один за другим старались приспосо­
биться к новой политической обстановке эпохи реакции. Так, «Современный
1 XXXII сборник товарищества «Знание», 1910, стр. 11 (стихи Ив. Воронова)..
2 «Подъем», 1935, № 1, стр. 113.

448

ПРОЗА

мир», сменивший «Мир божий», открыл 1907 год «Саниным» Арцыба­
шева, «Образование» выступило с защитой романа и в свою очередь стало
печатать Арцыбашева, Ф. Сологуба, А. Рославлева с его «Иудой», упадоч­
нические произведения Н. Олигера, «Русская мысль» становится органом
кадетов — веховцев и декадентов.
Годы реакции можно назвать «царством альманахов», которые имели
тенденцию заслонить собою журналы. «В то время, как ежемесячно кон­
фискуются, лопаются, умирают или тощают благородные воспоминания
прежних лет—„толстые журналы“, — писал А. Блок, подводя литератур­
ные итоги 1907 года, — книжная витрина украшается кокетливыми альма­
нахами, более или менее в стиле „модерн“, часто до того „в стиле“, что
ни одной буквы на обложке не прочесть без долгого и внимательного изу­
чения, и предусмотрительные книгопродавцы наклеивают сверху свой соб­
ственный жирный ярлык».1
В 1907 году вышли альманахи: «Шиповник», «Свободная совесть»,
«Вопросы религии», «Корабли», «Грядущий день», «Новые веяния»,
«Проталина», «Белые ночи», «Цветник ОР», «Хризопрас», «Отзвуки»,
«Новое слово», «Жизнь», «Корона» и др.
В 1908—1909 годах они пополняются «Зарницами», «Словом», «Зем­
лей», «Природой», «Факелами», «Огнями», «Колосьями», «Любовью»,
«Смертью», «Грехом» и т. д. Альманашная эпидемия охватывает и провин­
цию— альманахи выходят во многих губернских городах и, подражая сто­
личным, обязательно с затейливыми заглавиями: в Казани—«Уклон» и
«Хмель», в Смоленске—«Порыв», в Минске — «Туманы» и т. д.
К счастью, большинство из них было недолговечно.
«Альманашным листопадом» остроумно назвал Вл. Кранихфельд обилие
этих мертворожденных книг. Альманахи были весьма удобной формой лите­
ратурного приспособленчества. Беспринципность — отличительная черта их.
Для целого ряда альманахов характерно объединение писателей-символистов
с писателями реалистического направления, перешедшими в лагерь реакции.
В такой обстановке становится очевидной историческая, революциони­
зирующая роль «Знания» и объединявшейся вокруг него и Горького реа­
листической литературы. Эта роль была понята современниками.
По замечанию Ю. Александровича, сборникам «Знания» «суждено
было сыграть в истории молодой литературы чрезвычайно важную роль,
а в истории русской общественной жизни — не менее важную роль лето­
писца тончайших и неуловимых изменений в течении ее настроений, идеа­
лов и поисков. Все, чем жило русское общество с 190.3 года, запечатлено
в них самым точным и добросовестным образом... Каждая книга
„Знания“ раскупалась нарасхват и часто выходила несколькими изда­
ниями».2
«Сборники „Знания“, — писал Н. Коробка в 1905 году, — с самого
своего появления сосредоточили в себе все наиболее талантливое в нашей
беллетристике, и выход каждой книжки сборника представляет собой лите­
ратурное событие».3
«Литературным явлением выдающегося значения» назвал сборники
В. Г. Короленко.4
1 А. Блок, Собрание сочинений, т. X, Л., 1935, стр. 139.
2 Ю. Александрович. После Чехова. Изд. «Общественная польза», М., 1908,
-стр. 89—90.
3 «Вестник и библиотека самообразования», 1905, № 14, стр. 437.
4 «Русское богатство», 1904, № 8, стр. 131.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

449

В статье «О реалистах»,
ДЕШЕВАЯ БШ10ТЕКА ТОВАРИЩЕСТВА .3 НА HIE'
написанной в 1907 году, Блок
приветствовал целеустремлен­
ность и моральную чистоту
знаньевской
литературы и
считал, что принципы этой
№ 1.
литературы получат свое над­
лежащее развитие в будущем.
Голосом угнетенных масс
назвал «Знание» в ту пору
&оръкш.
один из критиков «Образо­
вания».
В
произведениях
знаньевцев, писал он, «угне­
тенная масса выступает со
своим языком, требованиями и
борьбой... IX, X, XI и XII
книжки
„Знания“ спешат
I
угнаться за огромным пото­
I
ком, художники дают целый
ряд сцен, картин и набросков
из октябрьских, ноябрьских
и декабрьских дней. Тут и
великие надежды, и страшное
иадай
эп А П11?“
Кмтора т‘“:
отчаянье, и зарево пожаров,
товврвдтщ »0 И А й I Е . йб.г ïewflji S2_
и кровавое пятно, Марсельеза
1906.
и „Вы жертвою пали“, бар­
рикады и погромы — и над
этим царит масса».1
Оживление
декадент­
ской литературы в годы
Первая книга «Дешевой библиотеки» товарище­
реакции было одновременно
ства «Знание». 1906 г.
и началом конца декадент­
ства. Ряды декадентов увеличивались, а силы мельчали. Это чувствовали
и отмечали вожди символизма. Все дальше отходили от символизма Блок
и Брюсов. А. Белый с раздражением писал в конце 1908 года в статье
«Поэт мрамора и бронзы», что если первая фаланга русских символистов
состояла из образованнейших людей своего времени, то «среди новейших
представителей сверхсимволизма неудивительно встретить совершенней­
ших невежд». Но Белый умолчал, что все эти «совершеннейшие невежды»
и «модернистические хулиганы» во главе с такими именами, как М. Кузмин, Зиновьева-Аннибал, А. Ремизов, — духовные дети символизма. Все
они вышли из «Скорпиона» и «Грифа», из «Северного вестника» и «Но­
вого пути», «Весов» и «Золотого руна».
А. Белый, констатируя, в сущности говоря, распад символизма, вы­
нужден был признать растущую популярность и развитие реалистической
литературы горьковского направления, к которой он относился враждебно.
«Я положительно предсказываю, — писал он в той же статье, — что так
называемый символизм, рассасывается широкой массой, — пройдет не­
много дней, — утонет в „знаньевской“ литературе».

1 В. Львов. «Они идут!». — «Образование», 1907, № 1, стр. 80—81.

29

Ист. русск. лит., X

450

ПРОЗА

В годы реакции, когда особенно свирепствовал цензурный террор^
когда в противовес горьковскому направлению возникало множество дека*
дентских альманахов, сборники товарищества «Знание» попрежнему оста­
вались самым популярным изданием. Красноречивым свидетельством
поистине исторического значения «Знания» для русской культуры, обще­
ственной мысли и демократической литературы как рассадника передовых
идей являются цифровые данные о тиражах сборников. С 1904 по 1908 год
тираж сборников достигал от 30 000 до 65 000 экземпляров, в 1909 году —
от 20 000 до 25 000, в 1910 году — от 15 000 до 20 000. Даже если взять
наиболее низкие тиражи сборников 1911—1913 годов, колебавшиеся от
11 000 до 8000, и то почти не было им равных среди изданий антигорьковского лагеря. Сравним тиражи символистских органов: «Северные
цветы», выходившие по одной книге в год, не превышали 1000 экземпля­
ров, «Весы» — от 600 до 2000, «Новый путь» — от 2000 до 2500. Самыми
многотиражными среди альманахов были «Факелы» — 6000 и «Шиповник»,,
тираж которого колебался от 10000 до 22000.
Необходимо учитывать, что, помимо сборников, «Знанием» были из­
даны собрания сочинений почти всех основных знаньевцев. Весьма приме­
чательным было также издание «Дешевой библиотеки» для самых широ­
ких читательских кругов. В беллетристический цикл (от 2 до 12 копеек
книжка) было включено 156 произведений пятнадцати авторов (из твор­
чества Горького 34 рассказа). Тираж книжек Горького 51000, других
авторов 20 000. В общественно-политический цикл, по договору ЦК
большевистской партии со «Знанием», было включено 59 названий,,
в том числе «Манифест коммунистической партии» и другие работы
К. Маркса и Ф. Энгельса. Но, к сожалению, надлежащее, своевре­
менное распространение этого цикла «Дешевой библиотеки» не было осу­
ществлено.

★
Годы реакции понизили тонус общественно-политической жизни, что»
сказалось, как мы видели, и на передовом, знаньевском крыле реалистиче­
ской литературы. Однако «тлетворному духу» реакции прежде всего под­
дались второразрядные и третьеразрядные литераторы. Что же касается
большинства декадентов и символистов, то реакция только резче оттенила
и обнажила нисколько не изменившуюся сущность их эстетизма. Но под­
линная русская литература, несмотря на все усилия реакции, оставалась
здоровой. Эту литературу представляли Горький и его вольные и неволь­
ные союзники, писатели-реалисты.
Они не могли не испытывать моральной поддержки и со стороны
Л. Толстого, «непримиримого и непобежденного борца с официальной
церковностью, врага произвола и порабощения, громко возвысившего свой
голос против смертной казни, друга гонимых».1
Переписка Горького с Короленко, писавшим в те годы «Историю
моего современника», свидетельствует, что Горький продолжал оценивать
своего бывшего учителя как поборника лучших традиций русской лите­
ратуры, как силу, сдерживающую и отрезвляющую писателей от дека­
дентских и модернистских увлечений.
Оставался верным традициям критического реализма Вересаев. Здо­
ровая реалистическая основа сильного таланта Куприна противостояла!
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 428

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

451

влиянию декаданса. Любовь к жизни, к природе и органически слитому
с ней простому человеку оставалась и в этот период ведущим и опреде­
ляющим мотивом творчества Куприна.
Как раз в наиболее тяжелые годы реакции (1908—1909) Серафимович
создает революционный роман «Город в степи». Этим романом он твердо
вступил на путь, намеченный «Врагами» и «Матерью» Горького.
Союзниками Горького остаются С. Елеонский, Гусев-Оренбургский,
крестьянский писатель, ученик Горького С. Подъячев.
Ряды реалистической литературы множились и крепли за счет новых
талантливых писателей, не входивших в «Знание».
В русле лучших традиций критического реализма развернулась
деятельность А. Н. Толстого, мучительно изживавшего свое увлечение
модернизмом и завоевавшего себе популярность циклом «Заволжье»;
М. М. Пришвина — прекрасного знатока русского народного языка, рус­
ской природы, издавшего в первые годы реакции книги, одобрительно
встреченные Горьким,—«В краю непуганных птиц» (1907), «За волшеб­
ным колобком» (1908), а также К. Тренева, А. Чапыгина, И. Вольнова
и др.
В завершение всего конец 900-х и начало 910-х годов ознаменовались
ярким литературным явлением, противоречившим общепринятой характе­
ристике той эпохи, как эпохи реакции, упадка. Началось массовое литера­
турное движение, шедшее из народных глубин.
Свою статью «Уроки революции» В. И. Ленин заканчивал такими
словами: «Теперь опять восстановлено царское самодержавие, опять царят
и правят крепостники, опять повсюду насилия над рабочими и крестья­
нами, везде азиатское самодурство властей, подлое надругательство над
народом.
Но тяжелые уроки не пропадут даром. Русский народ не тот, что
был до 1905 года. Пролетариат обучил его борьбе. Пролетариат при­
ведет его к победе».1 Пробудившееся политическое самосознание народа
властно отражалось на литературе, особенно на творчестве начинающих
писателей, вышедших из народной гущи.2
В тесной связи с «уроками революции» и новым подъемом рево­
люционного рабочего движения необходимо рассматривать устойчи­
вость реализма в годы упадка и рост, набирание им силы в 1910—
1913 годах.
В начале 1914 года большевистская газета «Правда» писала в статье
«Возрождение реализма»:
«В нашей художественной литературе ныне замечается некоторый
уклон в сторону реализма. Писателей, изображающих „грубую жизнь“,
теперь гораздо больше, чем было в недавние годы. М. Горький,
гр. А. Толстой, Бунин. .., Сургучев и др. рисуют в своих произведениях
не „сказочные дали“, не таинственных „таитян“, — а подлинную русскую
жизнь со всеми ее ужасами, повседневной обыденщиной».3 Газета отме­
чала огромное общественно-политическое значение реалистической литера­
туры в те годы.
В антиреволюционной, декадентской литературе годов реакции идей­
ный распад, измельчание, оскудение содержания с неизбежностью сказы­
вались на художественном мастерстве. Рыхлость композиции, нарочитая
’В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, етр. 277.
2 См. ниже, главы «Пролетарские поэты», «Дрожжйн и поэты деревни».
3 «Путь правды», 1914, № 5, 26 января.

29*

452

ПРОЗА

орнаментальность стиля, вычурный язык с нарушением и русского син­
таксиса, и русского словаря — характерные его черты.
В реалистической литературе, возглавлявшейся Горьким, в центре
внимания были актуальные общественные вопросы, преимущественно из
жизни и борьбы рабочих, крестьян, бедного уездного мещанства, трудовой
демократической интеллигенции. Вопросы эти получали весьма широкое
освещение, сливаясь с большой актуальной для тех лет темой родины и
народа. На эту тему создаются крупные произведения, как правило, наи­
более значительные в творчестве ряда писателей. Бунин пишет «Деревню»
и «Суходол», Серафимович — «Город в степи», Муйжель — «Год», Коро­
ленко— «Историю моего современника», Сургучев — «Губернатора», Тре­
нев— «Владыку», Гусев-Оренбургский — «В глухом уезде»

5
Революция 1905 года, всколыхнувшая самые широкие массы народа,
со всей остротой поставила перед русской общественной мыслью вопрос
о познании, изучении своей страны, что и нашло свое выражение в реали­
стической литературе 910-х годов.
У писателей пробуждался интерес к родному краю; они перешли
к художественному изображению разных областей России, городов и го­
родков; представители широких слоев трудового народа города и деревни
становились все более и более популярными героями демократической
литературы.
Инициатором и вдохновителем идеи познания своей страны, выявле­
ния и освещения скрытых в ней лучших духовных сил, как бы своеобраз­
ной мобилизации их перед близкой грядущей социалистической револю­
цией, был Горький. Пропаганду этой актуальной общественно-политиче­
ской задачи он вел и своим художественным творчеством («По Руси»,
«Жизнь Матвея Кожемякина» и др.), и разного рода организационными
мероприятиями.
Свою литературную политику Горький настойчиво старался проводить
в «Современнике». Непременным условием своего вхождения в этот жур­
нал в качестве редактора он ставил организацию в первую очередь
«Областного отдела».
Редакции журнала «Заветы» Горький советовал открыть отдел
«Деревня». «В журнале следовало бы со второй же книжки открыть отдел
„Деревня“, — писал он Миролюбову, — его можно’ составлять на основа­
нии данных провинциальной прессы».1
Мечтой Горького было издание «Энциклопедии Сибири», где было бы
дано описание Сибири в гео-этнографическом, экономическом и других
отношениях.
В своих письмах-наставлениях начинающим писателям-демократам,
выходцам из народной массы Горький настойчиво рекомендовал расширять
свой диапазон, советовал им писать о деревне, об уездных городках.
«„Глушь“ представлена Вами очень сжато, узко, — писал Горький
одному начинающему писателю, — ведь, кроме педагогов, в городе, навер­
ное, живут еще купцы, мещане и т. д. У Вас эти люди забыты, или
являются мельком».2
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. III, Изд. Акад. Наук СССР, Л.,
1941, стр. 94.
2 Там же, т. I, Изд. Акад. Наук СССР, Л., 1934, стр. 323.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

453

Посылая в редакцию «Современника» повесть Б. Тимофеева «Сухие
сучки», Горький рекомендовал напечатать ее, ибо опа, по его мнению,
должна была вызвать в «уездной России» сочувственный отзвук.
«Надо, — писал Горький, — чтобы телеграфисты, дьяконы, доктора знали,
что они не забыты, о них думают, пишут и не одиноки они на обширной
русской земле. „Задача — служебная“, да, но журнал не должен укло­
няться от выполнения этой задачи».1
В письмах тех лет к писателям Горький просит сообщать ему о жизни
провинции, о разных областях России, о жизни так называемых «инород­
цев», ставит конкретные вопросы, подсказывая тем самым своим адресатам
определенные темы.
Действенное художественное разрешение национальной проблемы
Горький полагал в создании правдивых национальных образов, оправдан­
ных с точки зрения политики рабочего класса, его партии. Так в те годы
разрешал эту задачу сам Горький и к этому звал писателей. В этом отно­
шении весьма характерен один литературный совет Горького.
«А вот не улыбнется ли Вам положение инородцев на Руси? —
писал Горький в 1912 году Н. Иванову. — Состряпать бы эдакую друже­
скую беседу еврея, татарина, финна, армянина и т. д. Сидят где-нибудь,
куда заботливо посажены, и состязаются друг с другом, исчисляя, кто
сколько обид понес на своем веку. А русский слушает и молчит. Долго
молчит, все выслушал, молвил некое слово — да завязнет оно в памяти
на все годы, пока длится эта наша безурядица и бестолочь».2
В литературном совете Горького, в самой художественной постановке
им национальной темы нельзя не видеть определенной тенденции к раз­
решению в национальной проблеме наиболее важного и острого, особенно
для тех лет, вопроса о содружестве русского и других народов России,
о руководящей роли русского народа в тесной и дружественной много­
национальной семье. В рассказе «Мордовка» нарисован образ девушки
Лизы, всем своим существом тянувшейся к революции. Правду революции
открывают девушке-мордовке русские революционеры.
Писатели сообщали Горькому свои впечатления, наблюдения. Некото­
рые из них писали Горькому своего рода отчеты о жизни российской
провинции: о Костромском и Нижегородском краях (Касаткин), о Ставропольщине (И. Сургучев). Письма уральского писателя Туркина похо­
дили на очерки из жизни Оренбургского края.
Молодые писатели внимательно прислушивались к голосу Горького,
его советам и наставлениям и рассматривали его творчество как конкрет­
ное руководство в своей литературной практике. «Последнее время я вни­
мательно изучаю Ваш „Городок Окуров“, — писал Горькому молодой писа­
тель
Карцевский,
рассказ которого
«Ямкарка» был опубликован
в XXXI сборнике «Знания»,—и он меня еще большему научил, чем мои
собственные размышления над Вашими указаниями по поводу недостатков
„Ямкарки“ ».3
Следуя художественному методу Горького, Карцевский замышляет
новый рассказ, где героем должен быть самый «простой, серый, рядовой
работник (партийный). В жизни он не заметен, не интересен, отнюдь не
герой, а обыкновенный человек. Пришел момент — и он идет умирать
1 «Ученые записки Ленинградского Государственного педагогического
им. А. И. Герцена», т. XLIII, Кафедра русской литературы, стр. 208.
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. I, стр. 279.
3 «Ученые записки Ленинградского Государственного педагогического
им. А. И. Герцена», т. XLIII, Кафедра русской литературы, стр. 207.

института

института

454

ПРОЗА

рядом с товарищем. Бывало много таких во время революции. Посадил
я его в маленький городок».1
Под влиянием повести «Лето» земляк Горького, крестьянин Нижего­
родской губернии, Ив. Ганюшин написал в 1911 году рассказ о деревне
эпохи реакции—«Павел Чижов», который при содействии Горького был
напечатан в «Современнике».
По мере того как тот или иной писатель-демократ постигал суть
горьковского принципа, рождались произведения, полные протеста против
злобного уездного мещанства, и, с другой стороны, произведения, говоря­
щие о том, как хорош и добротен русский трудовой народ.
Далеко не все из писателей-реалистов, вступивших в литературу
в конце 900-х—начале 910-х годов, понимали стоявшую в те годы перед
литературой насущную задачу—отразить современность в смысле углуб­
ления и расширения темы о родине, показать в ней сдвиги, произведенные
революцией 1905 года, поставить вопрос о путях народа. Одни из них
ограничивались зарисовкой быта, другие продолжали освещать уездную
тему в духе чеховских традиций. Книгу таких рассказов, например, издал
в 1913 году Роман Кумов—«В Татьянину ночь. Рассказы и очерки».
Горький в своей рецензии («Современник», 1913, № 7) на книгу Р. Ку­
мова отмечал: «.. . подражание Чехову, не только в выборе темы, но и
в языке». Однако Горький находил, что у Кумова «несомненно есть свои
темы, свои слова» ; он выделил в сборнике Кумова несколько рассказов —
«Юбилей», «Песня», «Ученый», «Несчастье», «Проповедь» — как настоя­
щие, верные темы нашей действительности, а в заключение приветствовал
этого нового писателя, в котором «русская демократия найдет писателядруга, верного свидетеля правды, художника, умеющего писать картины
трудной ее жизни», если только «автор, — как наставительно замечал
Горький, — отнесется серьезно к своему дарованию».2
Более рабским подражанием Чехову отличались рассказы Ю. Слез­
кина (сборник рассказов «Глупое сердце», 1915). Так, например, в рас­
сказе «Глупое сердце», которым открывался сборник, были изображены
три жалкие и милые «чеховские» сестры, грубо обиженные родным братом.
Знаньевпы нового призыва, — а они почти все были молодыми и на­
чинающими в те годы писателями, — первыми начали в своем изображе­
нии народной жизни расширять географические рамки, затрагивать
окраинные области России, за что и подвергались нападкам со стороны
буржуазной критики.
Новым и характерным явлением в литературе конца 900-х—начала
910-х годов надо признать приход в литературу писателей-областников и
возникновение областных литературных гнезд.
Особенно значительной была группа писателей-сибиряков. Она
оформляется в период 1905—1917 годов под названием «Молодой сибир­
ской литературы». В группу входили писатели: Г. Гребенщиков, Порфиров
(Порфирий Алексеевич Казанский), А. Новоселов (А. Невесов),
Л. И. Шумиловский, Гольберг, Исаков и др. Этим объединением не исчер­
пывались новые литературные силы Сибири. В 910-х годах незаурядными
произведениями заявил о себе В. Шишков, Вл. Бахметьев, И. Тачалов,
Н. Матвеев, Тараканов и др.
Гребенщиков, Порфиров и Шумиловский были основными сотрудни­
ками и редакторами барнаульской газеты «Жизнь Алтая». В 1916 году
1 «Ученые записки Ленинградского Государственного педагогического
им. А. И. Герцена», т. XLIII, Кафедра русской литературы, стр. 207.
2 «Современник», 1913, № 7, стр. 371—373.

института

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

455

•в Красноярске стал выходить литературный, научный и политический
журнал «Сибирские записки». В «Летописи» Горького очень одобрительно
отозвались о выходе в свет первого номера журнала: «Тон у журнала
бодрый, весь он проникнут духом истинной общественности, и цели его
ясны», — писал рецензент С. Е.1
Горький уделял пристальное внимание группе писателей-сибиряков.
Его радовал рост областной демократической литературы. В этом Горький
видел созревание общественно-политического самосознания русского на­
рода. Об этом он писал с Капри сибиряку, этнографу и беллетристу
В. И. Анучину. Горький заказал Анучину статью о сибирском вопросе,
просил его организовать сибиряков с тем, чтобы они написали идейнотворческую программную статью о культурных запросах, желаниях и чая­
ниях Сибири, предлагал Анучину возобновить переговоры с книгоиздате­
лем И. Д. Сытиным об издании «Энциклопедии Сибири». Из писем
к В. И. Анучину видно, что Горький живо интересовался организацией
«Сибирского сборника», обещал написать к нему предисловие.
Узнав, что материал для сборника собран, что в нем участвуют
Анучин, Байкалов (Ф. Гладков), Бахметьев, Гребенщиков, Драверт, Ново­
селов, Тачалов и Шишков, Горький писал Анучину: «Да, ведь это целая
золотая россыпь! Сборник будет хорош. .. Молодцы, Сибирь! И так,
вперед!».2
Не менее интересны письма Горького Г. Гребенщикову, а также
Ив. Тачалову, Кашинцеву и некоторым другим. Горький усматривал в та­
ких литературных явлениях, как группа сибирских писателей, признаки
«духовного» собирания Руси, частицу «общечеловечьей веселой работы по
устроению на земле жизни светлой, радостной, свободной».3 «Я придаю
большое значение сибирской литературной мобилизации, — говорил Горь­
кий, — и она важна не только сама по себе, но и как толчок для всея
‘Руси».4
Горький помогает сибирякам продвигаться в печать: публикует их
произведения в «Современнике» и в журнале «Летопись». В этих журна­
лах были напечатаны наиболее значительные рассказы А. Е. Новосе­
лова— «Жабья жизнь» и «Беловодье», лучшая повесть Гребенщикова —
«Любава» и наиболее зрелое произведение раннего Шишкова — повесть
-«Тайга».
Сибиряки открывали новый мир — жизнь и быт сибирской, таежной
деревни, с ее особенным укладом, с жестокими, подчас страшными нра­
вами и обычаями, с характерными и для Сибири расслоением, внутридеревенской социальной борьбой. Они рисовали образы сибирских оригина­
лов, показывали жестокую власть и силу собственничества («Жабья
жизнь», «Любава» и др.). Писатели-сибиряки изображали также жизнь и
•быт других народностей. Однако некоторые из них в своих полуэтнограчрических рассказах оставались лишь наблюдателями. Так, в рассказах
Г. Гребенщикова о жизни киргизов, голодом и купцами выгоняемых из
•своих степей и вымирающих от болезней и пьянства, природа выступает
прекрасной в своем суровом величии, а человек жалок и несчастен. Более
яркими и глубокими по содержанию надо признать рассказы о жизни
киргизов у другого сибиряка — Тараканова (например рассказ «БаянСулу» ).
1
2
3
4

«Летопись», 1916, № 5, стр. 296.
Горький и Сибирь. Иркутск, 1949, стр. 59.
М. Горький. Материалы и исследования, т. I, стр. 268—273.
Горький и Сибирь, стр. 55.

456

ПРОЗА

Группа писателей-сибиряков по своему социальному, идейному составу
не была однородной, сказывались в ней еще и народнические традиции.
Один из активных членов этой группы Г. Гребенщиков после Октября
ушел в белую эмиграцию. Но из этой группы вышли такие замечательные
советские писатели, как Ф. Гладков, В. Шишков и В. Бахметьев.
Горький зорко следил за каждым новым писателем-демократом и ста­
рался помочь его идейному и художественному росту. Горький всячески
поддерживал в демократической литературе той поры дух протеста, борьбы
с реакцией.
«Свежи и сочны алтайские этюды Бахметьева, — писал Горький
Анучину, — хороши. Сообщите подробности и о Бахметьеве, он тоже да­
леко пойдет — далеко! »?
В. Бахметьев написал в сибирском большевистском подполье «Ал­
тайские рассказы». В отличие от Гребенщикова, в рассказах Бахметьева
была сказана другая правда о сибирском крестьянстве, правда о новых
людях Сибири, разбуженных революционной пропагандой. Такова, напри­
мер, Алена из рассказа того же названия, замечательная девушка-сиби­
рячка, самоотверженно спасающая революционера.
В 1912 году начал систематически печататься Вяч. Шишков и
сразу же был замечен Горьким. В письме к В. И. Анучину (июль
1912 года) Горький дал такую оценку первых рассказов Шишкова:
«Шишков может развернуться в крупного писателя, но до сих пор он
пишет неуверенно, оглядываясь по сторонам и чуточку под Ремизова,
словно боится быть оригинальным, самим собою. Кроме того, ему нужно
остерегаться: как бы не сбиться на дорогу сибирского Лейкина».12
Указания, наставления, советы Горького сыграли свою решающую
положительную роль в становлении реалистического таланта Вяч. Шиш­
кова. Горький внимательно следил за развитием его творчества. «Был рад
узнать, что Шишков пишет большую вещь, — заметил Горький в письме
к В. И. Анучину (4 ноября 1912 года). — Давно пора».3 В 1914 году
состоялась первая встреча Шишкова с Горьким. «Уходил я, — писал
впоследствии Шишков,—с переполненной впечатлениями головой. Голова»
моя огрузла и душа насытилась до отказа».4 Получив в апреле 1916 года
повесть Шишкова «Тайга», Горький написал ему большое письмо, в кото­
ром были такие строки: «...я поздравляю вас, — это крупная вещь. Несо­
мненно, она будет иметь успех, поставит вас на ноги, внушит и вам:
убеждение в необходимости работать, верить в свои силы».5
«Тайгу» Горький публикует в своем журнале «Летопись». Так был
выведен Горьким на большую литературную дорогу литератор-областник^
ставший впоследствии выдающимся советским писателем.
Не менее поучительна роль Горького в руководстве Ф. В. Гладковым.
По признанию Гладкова, он уже в самом начале 900-х годов почув­
ствовал новое качество горьковского реализма и по мере сил старался ему
следовать. Гладков почувствовал, что творчество Горького — это «бичую­
щее отрицание проклятой нашей жизни и мечты о счастье! Борьба за
прекрасную долю, за свободу, за новые пути к свету — „вперед и выше“».
По словам Гладкова, первый же том горьковских рассказов перевернул
всю его душу, наполнил ее «бурным волнением». «С этим бурным волне­
1
2
3
4
5

Горький
Там же,
Там же,
Там же,
Там же,

и Сибирь, стр. 59.
стр. 53.
стр. 59.
стр. 149.
стр. 79.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

457

нием и чудесной музыкой горьковских образов я,—вспоминает Глад*
ков, — как одержимый, бросился в литературу».1
Под непосредственным влиянием «Мальвы» и рассказа «Двадцать,
шесть и одна» будущий автор «Цемента» написал одно из первых своих
произведений — повесть «На ватаге, на Жилой» и послал ее Горькому.
Исключительно отзывчивый Горький не замедлил с ответом. «Ру*
копись была испещрена характерными горьковскими строчками, — пишет
Гладков. — И в этих строчках, в этих энергичных словах я почувствовал
того Горького, который вошел в меня своими легендами».2 В заключение
письма, сообщает Гладков, Горький указал ему конкретные пути продви*
жения повести в печать: «Рукопись переделайте, сообразное пометками на
полях, и пришлите мне: я ее устрою в „Мир божий“».3
В начале 1913 года Горький получил из Сибири рукописи молодых
писателей для одобренного им «Сибирского сборника». Из рукописей
Горький выделил рассказ Гл. Байкалова. Не зная, что Байкалов —
псевдоним Ф. Гладкова, Горький писал В. И. Анучину: «Рассказ
Гл. Байкалова очень хорош. Несомненно автор с большим будущим, не­
сомненно!. Пожалуйста, напишите возможно подробно — кто такой ваш
Байкалов и передайте ему мой привет».4
Ранний период творчества Гладкова в значительной мере развивался
под знаком горьковского влияния. «До 1905 года, — вспоминает он,—
я написал много рассказов, которые печатались в газетах. Это было
сплошное подражание Горькому. Несколько рукописей посылал ему, и он
отвечал аккуратно. Рукописи читал с изумительной внимательностью и
чуткостью. Поля были испещрены заметками, а письма были проникно­
венно-мудры и сердечны». «Путь от малограмотного юноши, поэта
в душе, к завоеванию места в литературе» Гладков, по его собственному
признанию, прошел «под непосредственным руководством Горького».5
Чрезвычайно ценны и поучительны также указания Гладкова на то,,
что Алексей Максимович не ограничивался в своих советах узко литера­
турными вопросами. Считая литературу и искусство делом сугубо обще­
ственным,
он
большое внимание уделял идейно-политическому и
культурному воспитанию писательской молодежи. «В это же время (пер­
вая половина девятисотых годов), — отмечает Гладков, — Горький воспи­
тывал меня и как революционера. Его письма окончательно направили
меня на путь революционной борьбы».6
В конце 900-х—начале 910 годов в литературу вступили такие та­
лантливые писатели-реалисты, как М. Пришвин, А. Чапыгин, К. Тренев,
И. Сургучев. Горький следил за каждым из них и многим приходил на
помощь советами, указаниями. Эти писатели также раздвигали географи­
ческие рамки художественного изображения России: Пришвин и Чапыгин
открывали север Европейской России, со своеобразными бытом и нравами
населявших его народов, с могучей, суровой природой; Тренев описывал
жизнь черноземной полосы и Дона («Мокрая балка» и др.), Сургучев —
Северный Кавказ, Ставропольщину, И. Вольнов — Орловскую губернию,.
С. Подъячев — Московскую область.
1
2
3
4
5
6

«Правда», 1932, № 266, 25 сентября.
«Красная новь», 1928, № 7, стр. 166.
Там же.
Горький и Сибирь, стр. 59.
«Правда», 1932, № 266, 25 сентября.
Там же.

•458

ПРОЗА

Михаил Михайлович Пришвин (1873—1954) заявил о себе как само­
бытном писателе первой своей книгой «В краю непуганных птиц» (1907).
В новой книге—«За волшебным колобком» (1908)—Пришвин нарисовал
яркие картины из жизни природы и народов нашей необъятной страны.
Он описал Белое море («Море», «Красные горы» и др.), киргизскую
степь («Черный араб»), Сибирь, Дальний Восток, Маньчжурию. Эти и
другие рассказы и очерки Пришвина связаны с фольклором, с народной
жизнью, откуда Пришвин черпал свои образы и обогащал свой ориги­
нальный, цветистый и, вместе с тем, простой, чистый русский язык.
«Я начал свое ремесло, — говорит Пришвин, — с того, что, ничего не
имея в кармане, отправился за сказками в тот край, где прошел теперь
Беломорский канал, и даже мысли у меня не было, какая мне от этих
сказок будет корысть. В то время писатели начинали терять связь с на­
родом и брали слова больше из книг, чем из уст. Я же думал, что сло­
весные богатства русского народа заключаются больше в устной словес­
ности, чем в письменной. Еще я и так думал, что интересно слово не то,
которое в книгах, а то, которое услышал сам из уст народа».1
Горький сразу заметил яркий, оригинальный талант Пришвина.
В 1912—1913 годах «Знание» издало два тома «Рассказов» М. Пришвина.
Горький очень ценил этого писателя. В письме-предисловии к собранию
сочинений Пришвина (1926) он писал: «Вы привлекли меня к себе цело­
мудренным и чистейшим русским языком Ваших книг и совершенным
уменьем придавать гибкими сочетаниями простых слов почти физическую
ощутимость всему, что Вы изображаете».2
Одновременно с Пришвиным в самобытной манере стал описывать
'Олонецкий край Алексей Павлович Чапыгин (1870—1937). В рассказах
«По звериной тропе», «Лесной пестун», «Морока» и других, завершив­
шихся большой повестью «Белый скит», Чапыгин красочно показал дев­
ственную северную природу, с ее дикой мощью и красотой, и человекаохотника в его борьбе с нею. Рассказы Чапыгина были щедро, но искусно
и тонко пропитаны фольклором.
Горький помог Чапыгину встать на настоящий путь писателя-реалиста
своей своевременной и строгой оценкой первых рассказов его, в которых
он находился еще под декадентским влиянием или, как выражался Горь­
кий, под влиянием «моды на смертенские рассказы».3 «Помню, в 1908 г.
или 9-м, — писал Чапыгин в своих воспоминаниях, — я послал ему
(Горькому, — Ред.) в Италию на Капри оттиски своих рассказов, и как
быстро и вместе обстоятельно написал он мне с указаниями, что худо
и что хорошо».4 Позднее Горький привлек Чапыгина к сотрудничеству
в «Летописи», где был напечатан рассказ «Бегун» (1916, № 6).
В 910-е годы становится известным беллетрист Илья Дмитриевич
Сургучев (род. в 1881 г.). Он родился в семье крестьянина в Ставрополе
Кавказском, получил высшее образование — окончил китайское отделение
восточного факультета Петербургского университета. Свою литературную
деятельность Сургучев начал с изображения провинции. Эта сфера жизни
так и осталась главной темой его творчества. До 1905 года Сургучев пе­
чатался преимущественно в «Журнале для всех». В первых опытах
Сургучева явно боролись две тенденции: одна — идущая от Чехова с его
1
2
3
4

М. Пришвин. Мои тетрадки. — «Огонек», 1947, № 4, январь, стр. 18.
М. Г о р ь к и й. Собрание сочинений, т. 24, стр. 264—265.
М. Горький. Материалы и исследования, т. III, стр. 63.
О Горьком — современники. Сборник воспоминаний и статей, М., 1928, стр. 22

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

459

грустной иронией, лирически
окрашенной мягкими тонами,
например рассказ «Ванькина
молитва», в котором несо­
мненны отзвуки чеховского
рассказа «Ванька», другая —
горьковская, например рас­
сказ «Следствие», где Сургу­
чев близко к горьковской ма­
нере изображает уездных
•обывателей, затрагивая и ко­
ренной уездный слой — ме­
щанство.
Определенным итогом
в развитии уездной темы
у Сургучева и большим худо­
жественным
достижением
явилась повесть «Губерна­
тор» (1912), высоко оценен­
ная Горьким и современни­
ками (Бунин и др.). Можно
высказать
предположение,
что «Губернатор» писался не
без воздействия Горького и
его книги «Жизнь Матвея
Кожемякина», которой Сур­
гучев так восхищался. Сур­
гучев писал о своевременно­
сти и нужности книги Горь­
М. М. Пришвин.
кого для русского общества,
о популярности ее в провин­
ции. В «Губернаторе» Сургучев описал свой родной город Ставрополь Се­
веро-Кавказского края. В картинах быта и нравов города, нарисованных
Сургучевым, в характерах героев много общего с изображенным в «Городке
Окурове» мещанским уездным бытом. В центре повести, выдержанной,
несмотря на всю эпичность, в резко критических, переходящих в сатири­
ческие тонах, стоит рядом с губернатором его слуга, солдат Свирин,
в котором Сургучев с глубокой симпатией изобразил русский характер.
Солдат Свирин во многом похож на солдата Пушкаря из «Жизни Матвея
Кожемякина», — это открытая, честная русская натура, поборник правдысправедливости.
Но несмотря на весь пиетет, которым Сургучев окружал Горького,
он в то же время упорно пытался отстаивать свою внутреннюю позицию,
позицию индивидуализма и философского анархизма. В переписке Горь­
кого с Сургучевым шел спор вокруг этого вопроса.1
Горький справедливо усматривал в философии Сургучева отзвуки
нигилизма, стремление к оправданию пассивности и говорил о необходи­
мости борьбы со всяческими проявлениями «социальной анестезии».
После Октября Сургучев оказался среди белоэмигрантов.
1 Отрывки писем Сургучева Горькому приведены в сборнике: М. Горький. Мате­
риалы и исследования, т. I, стр. 307—308.

460

ПРОЗА

В 910-е годы развивается талант К. А. Тренева. Константин Андрее*
вич Тренев (1877—1945) — сын крестьянина Харьковской губернии. По
окончании церковно-приходской школы он по счастливой случайности
попал в уездное училище. Позднее ему удалось получить высшее образо*
вание. В литературу Тренев вошел в качестве бытописателя уездной Рос­
сии. Сатирическая интонация в характеристике
уездных
городков:
(«В родном углу», «Заблудилась», «Два миллиона») у Тренева идет от
«Городка Окурова», по-своему им понятого. В городках Тренева подви­
заются проходимцы типа горьковских Промтова и Маркуши, безнаказаннотворят свои черные дела бандиты-черносотенцы (Смалько в рассказе «На
ярмарке»). В одном из городков предводителем черной сотни и грозой
всех обывателей оказывается Самсон Глечик (в одноименном рассказе) —
духовный потомок Беликова и Передонова, воплощающий в себе всю
отвратительную мещанскую пошлость.
Наиболее крупное произведение Тренева до Октября—повесть «Вла­
дыка»— напечатано при содействии Горького в 1912 году в «Заветах»?
В повести изображен губернский город в эпоху 1905 года и в годы реак­
ции. Это произведение близко к повести Сургучева
«Губернатор».
Архиерей, так же как и губернатор Сургучева, — охранитель старого по­
рядка, оба они в связи с общественным подъемом и с усилением реакции
переживают внутреннюю катастрофу — крушение своего мировоззрения.
Архиерей, виновник самоубийства юного, талантливого семинариста
Павла Разумова, написавшего смелое по мысли, вольнодумное сочинение,
осудил себя и кончил самоубийством — сжег себя в припадке исступления.
Губернатор Сургучева решил освободить из тюрем всех заключенных,
а сам приготовился идти за это в Сибирь. Горький в дни революции
одобрил близкий мотив в рассказах Телешова «Крамола» и «Надзира­
тель». Но общедемократический гуманизм Тренева и Сургучева выражен
более абстрактно, чем у Телешова.
Горький помог Треневу, впоследствии крупному советскому писателю,
утвердиться в литературе. Он внимательно читал его произведения, давал
советы, всячески укреплял на демократическом пути творческого раз­
вития. В своей «Автобиографии» Тренев писал: «Огромное значение
в моей литературной биографии имел М. Горький, откликнувшийся
с Капри на посланную ему вещь горячим сочувствием и с изумительной
лаской ободрявший меня в тяжкие минуты. Полагаю, что без этих ободре­
ний я едва ли начал бы серьезно писать».2 В годы мировой войны Тренев
стал соратником Горького. Он обличал самодержавие и буржуазию,
вскрывал империалистический, антинародный характер войны. Очерк
Тренева «По тихой воде»3 за правдивое изображение переживаемого
момента, за любовь и сочувствие народу, за отражение в малом большого
получил одобрение в «Летописи» Горького: «От подлинных наблюдений
идет автор, подлинная жизнь в образах его», — говорилось в рецензии.*

★
Крестьянская тема в литературе 910-х годов связана главным образом
с именами С. Подъячева и Ив. Вольнова. Оба они—крестьяне
(Подъячев — Московской губернии, Вольнов—Орловской) и писала
1
2
3
4

М. Горький.
М. Горький.
«Слово», сб.
«Летопись»,

Материалы и исследования, т. III, стр. 79.
Материалы и исследования, т. I, стр. 432
пятый, М., 1915.
1916, январь, стр. 419.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

461

исключительно о деревне. Писатели-«мужики» воскресили традиции шести­
десятников, рисуя деревню с еще более суровой, а зачастую даже жесто­
кой правдой.
В рассказах и повестях С. Подъячева встают страшные картины
«темной, грязной, покорной, битой мужичьей жизни». В раздираемой эко­
номическими противоречиями семье распри кончаются преступлениями
{«Семейное торжество», 1910): за разбитую бутылку отец уродует сына
(«Среди рабочих»); пастух убивает подпаска за кражу сапожных головок
(«Жизнь и смерть», 1911); муж зверски истязает жену в припадках рев­
ности («Зло», 1909). Рассказ «Шпитаты» (1913)—крестьянки берут
младенцев из воспитательного дома, чтобы получить деньги за их про­
корм — более мрачен, чем рассказ В. Слепцова «Питомка».
У Вольнова в «Повести о днях моей жизни» негативное изображение
деревенской жизни дано еще более сурово: бесконечной вереницей следуют
сцены драк, дикого пьянства, избиения жен, детей и т. д.
Известно, что Горький при всей своей высокой оценке повести Бунина
«Деревня» не мог в то же время не осудить ее за «густоту» красок, за
однобокость изображения. Но тот же Горький приветствовал суровую
правду о деревне Подъячева и Вольнова, она не казалась ему односто­
ронней. Дело в том, что у писателей-крестьян не было народнической
сентиментальной жалости, умиления и преклонения перед страдальцеммужиком, не было и барского высокомерия, неприязни к крестьянину, что
проскальзывает у Бунина. В их произведениях встали «миллионы, веками
жившие в неслыханной темноте, нужде, нищете, грязи, оброшенности,
забитости».1 Подъячев и Вольнов не судили, не обвиняли и не оправды­
вали мужика, не снисходили к нему, а говорили правду о нем, как бы
она ни была страшна, и тем самым обвиняли самодержавие и капитализм —
единственных виновников трагизма крестьянской жизни. Бунин, Олигер,
Вл. Светлов в разгромах усадеб в 1905 году видели только бессмысленную
стихийную страсть к разрушению. Вольнов описал более страшную кар­
тину разгрома имения князя Куракина, в котором участвовал и сам. Но
у Вольнова это не бессмыслица, а сознательный акт, свершающийся веками
накопленной местью. «Воспитана в народе великая злоба», — сказал он
Горькому. Это та ненависть и злоба, о которой говорит Рыбин в повести
Горького «Мать». Примечательно, что при разгроме усадьбы Кура­
кина никто ничего не взял. Как рассказывал Вольнов Горькому, шахтера,
который хотел было унести за пазухой щенка, в кровь избили — не
воруй.
Писатели-крестьяне убедительнее других показывали расслоение де­
ревни, эксплуатацию ее помещиками, чиновниками, кулаками («Разлад»,
«У староверов», «За грибками, за ягодками» — Подъячева, «Повесть
о днях моей жизни», «Юность».— Вольнова). Кулак у Подъячева
(«Карьера Дрыкалина») менее плакатен, чем у писателей-знаньевцев.
Елейный, велеречивый Созонт Вялых Подъячева на первый взгляд
не кажется таким страшным, как Широкозадое Гусева-Оренбург­
ского, но хитрый, прижимистый и ловкий кулак Подъячева — враг более
опасный.
is
В крестьянине Подъячева и Вольнова особенно сильно выражен чело­
век труда, человек с добротными задатками, которые в иных условиях
жизни могут развернуться в огромную творческую созидательную силу.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 329.

462

ПРОЗА

Основную причину «идиотизма» крестьянской жизни Подъячев и Вольной
видели в собственничестве.
В те годы имел распространение в литературе чисто негативный под­
ход к изображению деревни, и чаще всего это было намеренное осуждение
деревни ее врагами, клевета на нее. Писатели-крестьяне решили защи­
щать деревню, которую они отлично знали. Но они не стали ее обелять,
отбрасывать темные стороны деревенской жизни, а, взяв эту жестокуюправду, вскрыли трагическую участь крестьянства, невежественного и бес­
правного. Они не судили крестьянина, а рассказывали о нем, как честные
свидетели. «Он не берет на себя роль судьи, — писал Горький в 1926 году
о Подъячеве, — но он суровее судьи в упрямой твердости, с которой
изображает людей так, как видит и чувствует их. Он знает их, как мозоли
на своей ладони труженика, как боль своих мускулов».1 Эти слова Горького
можно отнести и к И. Вольнову.
Семен Павлович Подъячев (1865—1934) описал свой тяжелый жиз­
ненный путь в повести «Моя жизнь». Многосемейный крестьянин-бедняк
Подъячев испытал всю унизительность положения деревенского пролета­
рия, голод, нищету в деревне, все мытарства в поисках заработка
в Москве. Малограмотный, заскорузлыми пальцами пахаря при свете
огарка писал он в чулане свои первые сочинения, писал, таясь, окружен­
ный язвительными насмешками односельчан и своих семейных, смотревших
на него как на выжившего из ума. Из нужды Подъячев не выходил и
когда стал уже известным писателем; так продолжалось до Октября. Рас­
сказал Подъячев о себе в книге «Моя жизнь» просто, строго, без всякой
рисовки, без желания вызвать жалость или удивление.
Подъячев начал писать в конце 80-х годов. Первый его рассказ
«Осечка» был напечатан в журнале «Россия» (1888), но писателя
в Подъячеве признали только в 1902 году, когда в «Русском богатстве»
были опубликованы его очерки «Мытарства». В теме и манере письма
у Подъячева в этой книге есть что-то общее с шестидесятниками;
в частности с книгой Левитова и Воронова «Московские норы и тру­
щобы». В «Мытарствах» и в следующих за ними очерках «По этапу»
Подъячев показал страшное «дно» столицы, трущобы Хитровки, «работ­
ный дом» князя Юсупова и горькую участь пауперизованного крестья­
нина, которому нет пощады ни в деревне, ни в городе.
На помощь Подъячеву пришел Горький, обративший внимание на
творчество крестьянина-самоучки. Горький помог Подъячеву словом друга
в своих письмах, посылкой книг и денег; по ходатайству Горького книго­
издатель И. Д. Сытин оказал поддержку Подъячеву. «Когда я познако­
мился с С. П. Подъячевым, — писал Горький, — я увидел в нем одного из
тех талантливых русских людей, которых я на путлх моих встречал десят­
ками. Много талантливых русских людей, как известно, погибает в бес­
смысленной каторге труда, в кабаках и трущобах... У Семена Павловича
Подъячева тоже были все условия для того, чтобы погибнуть. Но он вы­
держал суровый экзамен на крупного и полезного стране своей человека
и рассказал нам о жизни деревенской много такого, чего другие не могли
рассказать».2
После первых своих книг о мытарствах безработного крестьянина
в Москве и по этапам Подъячев перешел к всестороннему изображению
жизни деревни. В своих сочинениях он дал эпопею жизни крестьянина
1 М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 239.
2 Там же, стр. 242.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

46Э

под игом власти и эксплуатации — в произведениях до Октября, а после
Октября — панораму жизни свободного труженика и хозяина своей
страны.
Рассказы Подъячева — правдивая летопись, отражающая историю
деревни эпохи 1905 года, годов реакции и империалистической войны.
Время реакции нисколько не изменило направления творчества Подъячева.
В рассказах и повестях («Семейное торжество», «Разлад», «Как Иван
провел время» и др.) Подъячев показывает результаты столыпинской
политики: активность «крепких» мужичков, гражданскую войну бедняков
с богатеями, дальнейшее расслоение деревни, нарастание в ней протеста,
появление деревенских бунтарей, связь поднимающейся деревни с пролета­
риатом. Эти рассказы свидетельствуют о политическом росте писателя.
Так, например, в рассказе «Разлад» (1908) в революционере, сыне кулака
Абрама, еще весьма сильно выражены черты стихийного бунта, анархии.
В рассказах 1912—1917 годов появляются образы «забастовщиков», рево­
люционеров-рабочих. Показан и рост активности, боевых настроений
у крестьян, убедительно вскрыт несправедливый, антинародный характер
мировой войны («Как Иван провел время», «Холуй», «За грибками, за
ягодками»).
В жанре и стиле своих рассказов-очерков Подъячев продолжал тра­
диции Гл. Успенского. У Подъячева преобладает диалог, талантливо
воспроизводящий богатый народный язык, удачно оттененный лириче­
скими картинами природы и авторскими отступлениями. О достоинствах
Подъячева-рассказчика Горький заметил: «Семен Подъячев рассказывал
о деревне подлинно русским языком Московской области, не стараясь
приукрашивать его чужими словами: рассказывал задумчиво не громко и
всегда как бы в тоне вопросов:—Разве это все можно считать человече­
ской жизнью?».1
Жизненный путь и путь в литературу Вольнова иной, чем у Подъя­
чева. Вольнов (Иван Егорович Владимиров, 1885—1931)—представи­
тель крестьянской интеллигенции. В 1900 году он поступил в Курскую
учительскую семинарию, по окончании которой был сельским учителем.
В начале 900-х годов Вольнов вступает в партию социалистов-револю­
ционеров. За покушение на мценского исправника (1908) он был посажен
в прославленную садической жестокостью орловскую каторжную тюрьму,
а потом сослан в Сибирь, откуда местные крестьяне помогли ему бежать.
В 1910 году Вольнов перебрался за границу и обосновался на Капри.
Здесь под руководством и с помощью Горького он стал писателем.
В «Современнике» Горький напечатал первые опыты Вольнова—рассказы
«Три грезы», «Как это было». По совету Горького Вольнов написал свою
первую значительную вещь «Повесть о днях моей жизни» (в двух кни­
гах— «Детство» и «Отрочество»), напечатанную в «Заветах» (1912).
В одном из писем Вольнов писал: «Мучил Горького, таскал рукописи на
просмотр. Он исправлял, заставлял переписывать и бросать в сорный
ящик. Как-то он стал расспрашивать о прошлом моем. Послушал и пред­
ложил написать это и именно так, как я рассказывал. Я год писал. Когда
окончил, принес Горькому. Понравилось. Он выбросил все лишнее, осталь­
ное же составило „Повесть о днях моей жизни“. Вплоть до отъезда в Рос­
сию в 1913 году Горький возился со мной. Заставлял читать, исправлял.
рукописи».2
1 М. Г о р ь к и й, Собрание сочинений, т. 24, стр. 239.
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. I, стр. 367—368

464

ПРОЗА

Повесть «Юность» была продолжением «Повести -о днях моей
жизни». Вместе с третьей повестью «На рубеже» они составили хронику
русской деревни 90—900-х годов и эпохи 1905 года. Вольнов показывает
рост, формирование личности крестьянского мальчика, потом юноши, про­
ходящего через ужас темной, злой, рабьей жизни с мечтой о жизни пре­
красной, с упрямым желанием вырваться из цепких лап невежества, раб­
ства, вопиющей нужды и холопского деспотизма «замордованных людей».
В своих повестях И. Вольнов избегал столь распространенного
в свое время в произведениях о народе этнографизма и бытописательства.
На переднем плане у Вольнова показ социальной стороны жизни деревни,
правового и экономического состояния ее, показ революционного броже­
ния в ней. Но в отличие от Подъячева эсеровская позиция Вольнова при­
водила его к серьезным идейным срывам, к политическому пессимизму.
Таковы у Вольнова беспросветные картины событий эпохи реакции. От­
сутствие веры в рабочий класс приводило Вольнова к неверию в будущее
революции.
Подъячев вступает в 1918 году в ряды РКП(б) и отдается целиком
партийной и советской работе, а Вольнов в первые годы советской власти
политически дезориентирован и не сразу понимает сущность совершив­
шейся Великой Октябрьской социалистической революции, оставаясь не­
которое время на прежних эсеровских позициях.
Последняя повесть Вольнова «Встреча» свидетельствует об идейно­
политической перестройке бывшего эсера. Повесть — обвинительный акт
против эсерства, его «вождей» во главе с Черновым. В предисловии
к повести Вольнов, обращаясь к себе и другим, таким же, как он, говорит:
«Надо опомниться и осознать ошибки». А герой повести Португалов
заявляет: «Ставка на демократию кончена. Мы проиграли. Но мы должны
быть с народом. Не с царской сволочью, а с мужиками и рабочими».1
Вольнов приветствовал коллективизацию и предсказывал ее успех. Он
говорил Горькому: «Годка через два-три увидите, как покажет себя мужик
в колхозах! Замечательно покажет! Он умный, он свои выгоды четко
понимает». И как заметил Горький, «он, талантливый писатель, горячо
взялся за трудную работу организации деревни на началах коллекти­
визма».2
Примечательно, что перед первой революцией и в момент ее о де­
ревне . писали почти исключительно представители демократической
интеллигенции, а накануне Октября деревня нашла своих изобразителей
преимущественно в лице писателей-крестьян, что является одним из сви­
детельств «уроков революции», пробуждения и роста политического созна­
ния в широких слоях трудящихся масс. О деревне писал в те годы кре­
стьянин И. Касаткин, очерки и рассказы которого («Лесовица») суровой
правдой изображаемого сближались с произведениями Подъячева и Воль­
нова. В 1913—1915 годах в журнале «Жизнь для всех» печатались
«Очерки деревенской жизни. (Из записок крестьянина)» Ивана Егоровича
Лаврентьева, которому Горький своими письмами много помог разобраться
в социально-политической обстановке накануне и в годы империалистиче­
ской войны.

★

В 900—910-е годы начинается творчество многих демократических
писателей, ставших затем выдающимися советскими литераторами.
1 И. Вольнов. Встреча. ЗИФ, 1928, стр. 9, 45.
2 М. Горький, Собрание сочинений, т. 15, стр. 333—334.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

465

В 900-х годах первые литературные опыты делают Н. Ляшко и А. Неве­
ров. В те же годы настойчиво пробивается в литературу «матрос Затер­
тый» (Новиков-Прибой) со свежей и актуальной темой о русских моря­
ках. В 910-е годы печатает свои первые рассказы А. Малышкин. Начал он
с бытописания уездного городка Мшанска (рассказ «Полевой праздник»).
Этот городок, до неузнаваемости изменившийся в годы пятилеток, Ма­
лышкин показал в своем последнем замечательном произведении «Люди
из захолустья». В 910-е годы приходят в литературу К. Федин, И. С. Соколов-Микитов, Всеволод Иванов и др. И почти каждый из них в той
или иной мере испытал благотворное влияние Горького, во-время получал
его дружескую помощь, поддержку. Так, например, вспоминая впослед­
ствии свое вхождение в литературу, А. С. Новиков-Прибой говорил, что
«верный путь литературной работы» указал ему Горький. Великий проле­
тарский писатель по-отечески ободрял, поддерживал, наставлял НовиковаПрибоя. Год прожил Новиков-Прибой у Горького на Капри, усиленно
занимаясь под его руководством литературной работой. Новиков-Прибой
заявлял: «Литературная учеба вблизи М. Горького поставила меня, начи­
нающего автора, на ноги».1
Подобного рода заявления делали и могут сделать многие другие
советские писатели, начинавшие в те годы свою литературную деятель­
ность.

★

Реалистическая проза конца XIX—начала XX века, возглавляв­
шаяся и направлявшаяся Горьким, по праву может быть названа ведущей
в литературной жизни тех лет. В значительной части писатели-реалисты
были писателями-демократами, с глубокими симпатиями к народу, с проч­
ными знаниями жизни и быта трудящихся масс русской и других наций
страны.
В своих романах, повестях, рассказах они изображали сложный про­
цесс русской жизни, взятой в ее социальном и политическом аспектах. Все
классы и все сословия России конца XIX—начала XX века получили
в творчестве писателей-реалистов достаточно полное художественное осве­
щение.
Среди писателей-реалистов конца XIX—начала XX века многие
посвятили свое творчество изображению одной какой-либо социальной
группы. Но в совокупности творчество этих писателей давало в перелом­
ный период русской истории всестороннее, глубокое освещение духов­
ной жизни и быта различных общественных слоев, игравших в годы
назревания революции и в дни ее определенную политическую роль.
Художественно^ разрабатывая темы из жизни общественных классов
и сословий России и продолжая в этом отношении лучшие традиции лите­
ратуры XIX века, писатели-реалисты делали эти темы социальными. Они
описывали не только быт и нравы данной социальной среды, но и стре­
мились раскрыть человеческие судьбы в связи со всей общественно-поли­
тической жизнью страны. Вопросы психологические, этические, педагогиче­
ские (вопросы любви, семьи, брака, воспитания и др.) чаще всего были
подчинены освещению социальных проблем.
Большинство из произведений писателей-реалистов сохраняет за собой
определенную познавательную ценность, они могут служить и служат
материалом и документом для изучения исчезнувшего навеки обществен­
ного строя и быта России, а вместе с ним и эксплуататорских классов.
1 «Литературная газета», 1936, № 36, 26 июня.

30

Ист. русск. лит., X

466

ПРОЗА

Творчество писателей-реалистов служило делу освободительного дви­
жения. Они показывали жизнь господствующих классов в критическом
освещении, поднимаясь иногда вслед за Горьким в своей критике до обли­
чительного пафоса (Вересаев — «На войне», Куприн—«Поединок», ГусевОренбургский— «Страна отцов»). В этом отношении они наследовали луч­
шие традиции критического реализма XIX века. Даже такие, далекие от
народа писатели, как Бунин, изображали жизнь своего класса критически.
От «Чернозема» (1903) до «Суходола» (1913) Бунин правдиво рисовал
оскудение и распад дворянства, служил по нем, как выразился Горький,
«заупокойную обедню». В этом и во многих других, более ярких фактах,
свидетельствовавших об усилении в творчестве реалистов, начиная
с 90-х годов, критического подхода к изображаемым явлениям, нельзя не
видеть благотворного воздействия революции 1905 года, всколыхнувшей
страну.
Революционный пролетариат, восставший в те годы с оружием в ру­
ках под руководством большевистской партии против самодержавия и ка­
питализма, и поднявшееся на своего исконного врага-помещика крестьян­
ство вдохновили писателей-реалистов; творчество многих из них никогда
не достигало' такой идейной высоты, как в эти годы. Именно в этой боль­
шой эпохальной теме о революционном народе и его борьбе писателиреалисты вольно или невольно заглядывали в будущее России. Именно
эта, пропагандировавшаяся и возглавлявшаяся в реалистической литера­
туре Горьким тема борьбы пролетариата и крестьянства с самодержавием,
буржуазией, помещиками, кулаками («На Пресне», «Зарева» и другие рас­
сказы Серафимовича, «Страна отцов» Гусева-Оренбургского, «Лес разго­
рался» Скитальца и т. д.) оказалась наиболее близкой к господствовавшей
в 20-х годах в молодой советской литературе теме революционной борьбы
пролетариата и крестьянства, взявших в Октябре власть в свои руки.
Реалистическая литература конца XIX—начала XX века складыва­
лась и развивалась в сложной, упорной и принципиальной борьбе с дека­
дентско-символистским течением, с так называемым модернизмом, объеди­
нившим в годы реакции разного рода антидемократическую, реакционную
беллетристику, с натуралистическим бытописательством внутри самого
реализма. Борьба велась за новое идейное содержание литературы, за но­
вые социально значимые темы, за нового героя, каковым у большинства
реалистов в годы первой революции стал представитель революционного
народа (рабочий, крестьянин, интеллигент-демократ), за простоту, чет­
кость, ясность и содержательность конструкции произведения и его языка,
за то, чтобы литература была доходчива и понятна широким народным
массам, от которых символисты и модернисты всячески отгораживались.
Эту борьбу возглавлял и направлял Горький.
Горький выступал как неустанный борец за жизнедеятельную лите­
ратуру, прививающую своему читателю активное отношение к жизни, него­
дование по поводу ее «свинцовых мерзостей» и желание вмешаться в гущу
борьбы за ее перестройку. Вот почему он так внимательно следил за всеми
прогрессивными явлениями русской литературы и принимал такое дея­
тельное участие в организации литературного процесса, в создании новых
книгоиздательств и журналов. Все наиболее яркое и наиболее ценное в реа­
листической литературе XX века в той или иной мере было связано
с творческой и организаторской деятельностью Горького. Горький был
собирателем и наставником писателей демократического направления.
Ему удалось выявить и помочь сделаться писателями-профессионалами
десяткам новых литераторов. Большую роль сыграл он в организации и

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

467

первых кадров пролетарских писателей («Сборник пролетарских писате­
лей» 1914 и 1917 годов).
Влияние горьковских идей, горьковского творчества, горьковских
призывов к работе над новыми темами, к новому осмыслению русской дей­
ствительности, к расширению творческого диапазона испытало большинство
реалистов того времени.
Многочисленные выпады реакционной и либерально-буржуазной кри­
тики против Горького и его соратников всегда носили характер выступле­
ния против нового направления, нового качества русского реализма.
Отход от литературного направления, возглавляемого Горьким, озна­
чал начало разрыва с демократией. Вот почему путь многих знаньевцев,
изменивших в годы реакции позиции, занятой ими в годы общественного
подъема 900-х годов и первой русской революции, закончился после
Октября уходом в эмиграцию.
На рубеже двух веков Горький предельно сжато, но поразительно
ярко и полно выразил сущность новых требований, предъявляемых к лите­
ратуре жизнью: «Настало время нужды в героическом», писатель должен
подмечать в русской действительности и показывать «огненные искры
стремления к новой жизни», т. е. в центре внимания писателя, истинного
реалиста, должен встать революционный народ, народ, который в те годы
поднимался на революционную борьбу. Мы знаем, что большинство после­
дователей Горького, например, многие из знаньевцев, в той или иной мере
откликнулись на этот призыв Горького. Сам Горький, претворяя в жизнь
свой революционный эстетический принцип, дал в те годы совершенные
образцы социалистического реализма—«Враги» и «Мать». С позиций
нового, революционного искусства Горький и в последующие годы, в годы
реакции и нового общественного подъема, продолжал настойчиво призы­
вать писателей встать «впереди и выше буден», учил оценивать настоящее
с точки зрения высоких задач, которые возникли перед разбуженным
революцией народом.
С идейно-политическим воспитанием писателей Горький органически
связывал задачи обучения их художественному мастерству. Горький сурово
предостерегал молодых писателей против увлечения модернизмом, дека­
дентством. Так, например, был вызволен Горьким из декадентского плена
молодой Чапыгин.
Горький настоятельно советовал начинающим и молодым AHTeparopatM
учиться писать у великих русских писателей XIX века и прежде всего
у Пушкина. Другой такой же благотворной школой для литераторов Горь­
кий считал устное народное творчество.
«Первые же обращенные ко мне строки Алексея Максимовича, —
пишет в своих воспоминаниях поэт Дм. Ник. Семеновский, — начинались
советом:
«Читайте почаще Пушкина, это — основоположник поэзии нашей и
всем нам навсегда учитель».1
Указывая Чапыгину, что в словах его героев «мало гибкости», Горь­
кий писал:
«Не мешает вам почитать народные сказки, например Афанасьева, и
вообще фольклор».2
1 Дм. С еменовский. А. М. Горький. Письма и встречи. Изд. 2-е, Изд. «Совет­
ский писатель», 1940, стр. 22, 24, 25.
2 М. Горький. Письма к рабкорам и писателям. — Библиотека «Огонек»,
№ 55—56, 1936, стр. 10.
30?

468

ПРОЗА

В письме к В. И. Анучину Горький заметил: «Писатель, не обладаю­
щий знаниями фольклора — плохой писатель. В народном творчестве со­
крыты беспредельные богатства, и добросовестный писатель должен ими
овладеть. Только тут можно изучить родной язык, а он у нас богат и
славен».1
Письма Горького к начинающим и молодым писателям содержали
всегда советы учиться языку у классиков; помимо Пушкина, Лермонтова,
Некрасова, он называет имена Тургенева, Лескова, Чехова, Короленко и
других.
Горький считал, что, учась мастерству языка у классиков и у народ гг
в его устном творчестве, писатель должен быть очень взыскательным
к себе, ибо он пишет для народа. Поэтому у Горького было такое «беско­
нечное, — как правильно заметил Вс. Иванов, — уважение к языку лите­
ратора, забота о том, чтобы говорили правильно, точно, ясно».2
Горький был ярым противником словесного фокусничества, трюкаче­
ства, всякого рода манерности, резко осуждал «спортсменов слова», у ко­
торых всегда мало мысли и смысла. Он сурово критиковал начинающих
литераторов за малейшее подражание такой манере письма.
«Писать „крылышки“ — „мокры лужки“ стыдно! —выговаривал Горь­
кий Дм. Семеновскому. — Это не поэзия, а фокусничество и ему нет места
в поэзии».3
Горький «презирал искусственность и считал, что для молодого лите­
ратора— искусственность самое опасное», — отмечает Вс. Иванов.4
Горький резко высказывался в письмах к Айзману против пристра­
стия его к языковой импрессионистичности, декламационности, которая
часто переходила у писателя в истеричность. С этой точки зрения Горький
решительно забраковал повесть Айзмана «Кровавый разлив» и его рас­
сказ «Утро Анчла». «О таких вещах, какие являются сюжетом рассказа,
нельзя, грешно писать в том истерическом тоне, который вы взяли...
Много крика и нет гнева», — писал Горький.5
Горький также резко выступал против так называемой простонарод­
ности— против диалектизмов, неправильно произносимых, искаженных
слов, каковыми уснащали речь народа буржуазные беллетристы и чему
подражали молодые писатели. Горький предостерегал и против придумыва­
ния новых слов, не оправданных жизнью.
Горький требовал, чтобы писатели не только следили за словарем,
синтаксисом, образностью своей фразы, но также и за ритмом ее, за ее
звуковой стороной.
Сибирский писатель Артемий Ершов сообщает в своих воспомина­
ниях:
«Для того, чтобы добиться некоторой приподнятости рассказа, я очень
часто начинал фразу словом „и“...
«Алексей Максимович настойчиво подчеркнул все ненужные „и“
красным карандашом. Тогда для меня совершенно отчетливо выступило
это несчастное „и“. Красный карандаш Горького заставил меня основа­
тельно покраснеть».6
1 Горький и Сибирь, стр. 46.
2 Вс. Иванов. Встречи с Максимом Горьким. Изд. «Молодая гвардия», М.
1947, стр. 36—37.
3 Дм. Семеновский. А. М. Горький. Письма и встречи, стр. 26.
4 Вс. Иванов. Встречи с Максимом Горьким, стр. 37.
5 М. Горький. Материалы и исследования, т. II, стр. 329.
6 М. Горький и сибирские писатели, стр. 140.

РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОЗА

469

Горький учил писателей писать просто и точно, ибо это дает худо­
жественному языку силу, выразительность, красоту.
«Пишите, памятуя, что простое — самое трудное и мудрое»,—сове­
товал он П. X. Максимову.1
Горький требовал, чтобы писатели показывали типическое, общезна­
чимое, чтобы избегали изображать случайное, нехарактерное.
«Типично, интересно, поучительно — простое,
обыденное, — писал
Горький одному из начинающих литераторов. —Изобразите его так, чтобы
за ним чувствовалось свойственное ему глубокое содержание — это будет
искусство».2
Руководство Горького, его литературное наставничество давало свои
положительные результаты.
Писатели-реалисты изображали жизнь и быт разных классов и сосло­
вий не только русской, но и других национальностей России; они описы­
вали жизнь русских людей разных областей и краев страны. Следуя прин­
ципу реализма — отображать правду жизни, т. е. показывать типическое,
писатели-реалисты в своем авторском языке и в языке своих героев не
уклонялись в сторону от основной магистрали — от общенационального,
народного языка. В языке писателей-реалистов мы не находим увлечений
жаргонами, диалектизмами, не встречаемся и с придумыванием искусствен­
ных, жизью не оправданных слов, что было столь распространенным в ту
пору в декадентской литературе (у символистов, модернистов и т. д.).
Писатели-реалисты сохраняли в своем художественном языке лучшие тра­
диции литературы XIX века. Особенно ярко’ проявилось это у Горького,
который и примером своего художественного творчества, и своей взыска­
тельной критикой, постоянными советами, указаниями, редакторской по­
мощью направлял писателей по пути, намеченному в свое время великим
национальным поэтом Пушкиным.

1 М. Горький. Письма к рабкорам и писателям, стр. 13.
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. I, стр. 344.

ГЛАВА II

Серафимович
истории предоктябрьской литературы Серафимович занимает вид­
ное место. Начав литературную деятельность в 80-е годы в духе
демократических традиций семидесятников, он вскоре прочно и
навсегда связал себя с социалистическим освободительным движе­
нием и явился одним из первых зачинателей пролетарской литературы.
В поколении писателей-современников Серафимович по общему направле­
нию своего творчества ближе всего стоял к Горькому, был самым ран­
ним соратником основоположника социалистического реализма. Творчество
Серафимовича зрело и совершенствовалось в связи с развитием револю­
ционной борьбы русского народа. После Октября Серафимович создал
одно из первых классических
произведений советской литературы —
«Железный поток».

В

1
Александр Серафимович Попов (Серафимович — псевдоним) родился
7 (19) января 1863 года в станице Нижне-Курмаярской Донской области,
в семье военного чиновника, занимавшего должность казначея в казачьем
полку. В гимназические годы (1874—1883), проведенные в станице УстьМедведицкой, будущему писателю пришлось пережить, как говорит он сам,
«непроходящую, незамирающую бедность», которая постигла семью после
смерти отца. Вынужденный зарабатывать гроши уроками, мальчик близко
познакомился с бедственным положением трудовых низов.
В классической гимназии эпохи реакции умственное развитие Серафи­
мовича-гимназиста формировалось главным образом под влиянием вне­
школьного чтения. Из писателей, которых читал он в эти годы, наиболее
сильное и длительное впечатление оставил Л. Толстой, в частности его
«Война и мир».
«Ни одна книга, — вспоминает Серафимович, — ни одна человеческая
встреча не оставляли такого следа, не наполняли так до краев души, как
эти первые страницы жизни, которые я вычитал у Толстого.
«Ушло далекое детство, и Толстой встал перед сознательной мыслью
колоссальным художником и настойчивым учителем».1
До станицы доходили отзвуки народовольческих террористических
выступлений против самодержавия, возбуждавшие у Серафимовича интерес
и сочувствие к народническому движению. С большим увлечением читает
1 А. Серафимович, Собрание сочинений, т. V, Гослитиздат, М., 1947, стр. 6.
В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—X, 1940—1948). В скобках римскими
цифрами обозначен том, арабскими — страницы. Случаи цитирования по другим изда­
ниям оговариваются особо.

СЕРАФИМОВИЧ

471

Серафимович произведения Белинского, Чернышевского, Добролюбова и
Писарева. Общение с передовой демократической мыслью подорвало веру
юноши в старые идеалы, которые ему ревниво внушались в домашнем и
школьном воспитании.
«К третьему классу закачался бог... За ним рухнул царь, и черная
ненависть к строю стала переполнять душу»,1—так формулирует писатель
итог своего умственного развития, совершившегося в гимназический
период к моменту поступления на физико-математический факультет Пе­
тербургского университета (1883).
В университете Серафимович принимает активное участие в обще­
ственной жизни студенчества, знакомится с революционером Александром
Ильичем Ульяновым, примыкает к студенческому кружку, изучавшему
«Капитал» Маркса. В университетские годы произошел поворот интересов
Серафимовича от народничества к марксизму, хотя в ту пору он еще не
выработал научных марксистских убеждений.
В 1887 году, будучи студентом четвертого курса, Серафимович написал
воззвание к населению, в котором пытался разъяснить смысл неудачного
покушения на Александра III, совершенного группой террористов во главе
с Александром Ульяновым. За воззвание Серафимович был арестован и
сослан на три года в город Мезень Архангельской губернии.
В Мезени, живя с группой политических ссыльных, Серафимович
близко сошелся с рабочим-революционером ткачом Петром Анисимовичем
Моисеенко, сосланным за организацию знаменитой морозовской стачки.
Моисеенко не был человеком теоретически образованным, но он обладал
замечательными качествами революционера-практика, убежденного в силе
и конечном торжестве организованной борьбы пролетариата. Встреча
с ним благотворно повлияла на развитие общественных взглядов Серафи­
мовича.
«Он, — вспоминал впоследствии Серафимович о встречах с Мои­
сеенко, — оказал огромное влияние на нас на всех, и особенно на меня.
Мое теоретическое осознание классовой борьбы он углубил и превратил не
только в сознание, но и в чувство».2
В ссылке начинается литературная деятельность Серафимовича.
В 1889 году газета «Русские ведомости» напечатала первый его рассказ
«На льдине», который свидетельствовал о крупном даровании и богатом
жизненном опыте молодого автора.
Серафимович взялся за перо художника, движимый желанием расска­
зать о тяжелом труде крестьян-поморов, живущих в условиях напряженной
борьбы с суровой северной природой и под гнетом жестокой кулацкой
эксплуатации. Наиболее сильное и яркое воплощение получила в рассказе
борьба человека со стихией, сам процесс труда бедняка-помора, промыш­
ляющего опасной и тяжелой охотой за морским зверем на ледяных полях.
Но хотя зависимость труженика от кулака-подрядчика показана бегло, рас­
сказ все же намечал в зародышевом виде основную социальную тенденцию
всего дореволюционного творчества писателя — «упор на бедняков, на
выявление эксплоатации их богатеями».3
Рассказ «На льдине» написан, — это признавал и сам Серафимович, —
под некоторым влиянием Короленко, в частности его произведений о жизни
.•и быте народов севера.
1 Альманах «Утро», Л., 1927, стр. 192.
2 А. Серафимович. Прожитое. Гослитиздат, 1938, стр. 536.
3 ,А. Серафимович, Сочинения, т. I, М., 1931, стр. 342.

472

ПРОЗА

Успех первого произведения определил окончательный выбор будущей
профессии Серафимовича. «Появление в печати, — говорит он, — было*
огромной и неожиданной радостью, и судьба моя решилась.: я уж ничем:
не мог быть, как писателем». 1
Годы, проведенные Серафимовичем на севере, определили содержание
ряда дальнейших рассказов, написанных в ссылке («На плотах», «В тундре»,.
«Песня») и позднее («У холодного моря», «Лесная жизнь», «Гуси»).
В 1890 году Серафимович вернулся в родную Донскую область, где
первые два года провел под гласным надзором полиции в станице УстьМедведицкой. Получив затем право передвижения, он подолгу живет
в Мариуполе, Новочеркасске, Ростове-на-Дону и предпринимает ряд
поездок в другие места в целях широкого изучения жизни населения края.
В очерках и рассказах этого времени (1890—1902) Серафимович дал
правдивую и разностороннюю картину бедственного и бесправного поло­
жения народных низов — крестьян, рабочих, ремесленников, городской
бедноты.
В течение ряда лет Серафимович активно сотрудничал в качестве
постоянного фельетониста-обозревателя в местных газетах края («При­
азовский край», «Донская речь»), а после переезда в Москву в 1902 году —
в газете «Курьер», куда был приглашен Леонидом Андреевым. В этих:
газетах Серафимович напечатал свыше ста очерков и фельетонов.
Отделы, в которых Серафимович помещал свои корреспонденции^
(«Обо всем», «Заметки», «Впечатления», «Беседы с читателем»), обязы­
вали освещать различные житейские мелочи и лишь отдельные случаи
административных злоупотреблений. Но хотя статьи Серафимовича носили
фактографический характер и не ставили больших общественных проблем>
они все же выделялись последовательной и горячей защитой интересов,
народа, настойчиво фиксировали внимание на материальной и духовной,
порабощенности социальных низов, свидетельствовали о классовом подходе
писателя к оценке явлений общественной жизни.
Серия корреспонденций «Мариупольские картинки», создававшаяся
в бытность Серафимовича мариупольским корреспондентом ростовской-наДону газеты «Приазовский край» (1897), рассказывала о произволе по­
лиции в обращении с городской беднотой, о судебных издевательствах
над мужиком, о наглых случаях эксплуатации портовых грузчиков подряд­
чиками, о хищниках-хлеботорговцах, о беспризорных детях и т. д. «В Ма­
риуполе становится страшно жить», — эти заключительные слова одногофельетона верно формулируют общее впечатление, производимое на чита­
теля «Мариупольскими картинками».
«Станичные этюды», печатавшиеся в новочеркасской газете «Дон­
ская речь» (1898), давали очерк деревни, изнывающей в нищете и неве­
жестве. При этом Серафимович старался подсказать читателю общий
вывод из частных наблюдений. «Не подумайте. . . , — писал он, — что япривожу отдельные факты. . .; нет, это характеристика населения целой
области» (I, 280). Он высмеивал реакционеров-«моралистов», подвизав­
шихся в монархических газетах «Гражданин» и «Московские ведомости»,
которые объясняли растущее разорение деревни ленью, пьянством и мо­
товством крестьян. Опровергая их, писатель заявлял: «Это сделал весьуклад теперешней жизни» (I, 283).
В «Заметках обо всем», печатавшихся в московской газете «Курьер»
(1902—1903), Серафимович описывал главным образом трудовой быт1 А. Серафимович, Сочинения, т. I, М., 1931, стр. 343.

А. С. Серафимович.

СЕРАФИМОВИЧ

473*

городской бедноты. Свой основной вывод Серафимович формулировал
так: «Существует страшный закон: чем тяжелее, чем неприятнее, чем
изнурительнее труд, тем он хуже оплачивается. И не только хуже оплачи­
вается, но и происходит в условиях, в обстановке, тем более тяжелых и
разрушительных для здоровья. Отчего? На это нет ответа. Это — одна
из жестоких бессмыслиц строя. И это всегда и везде» (II, 146). В одном
из наиболее классово заостренных фельетонов, озаглавленном «Золотой
телец», Серафимович описывает «город чистых буржуа» — Ростов-наДону, где «все покупается: любовь, дружба, знакомства, человеческие
отношения» (II, 151). Показав далее, как миллионеры душат эксплуати­
руемый народ, писатель заключал:
«Иного невозможно, впрочем, и ожидать, раз вершителями судеб
города является кучка буржуа чистой воды и раз все остальное население
отодвинуто от общественного управления. Ростов-на-Дону является типом,
портретом вообще русского города, только портретом неподкрашенным,
голым» (II, 153).
Серафимович-фельетонист часто возвышался до обобщений, выра­
жавших необходимость открытой социальной борьбы.
На страницах буржуазных газет публицистические статьи Серафимо­
вича выделялись не только своей «плебейской» тематикой, систематиче­
ским заострением внимания на быте эксплуатируемых,, но и простотой
изложения. Не пользуясь никакими специфическими средствами занима­
тельности, к которым прибегали буржуазные фельетонисты, Серафимович
стремился обличать социальные противоречия обнаженной правдой самих
фактов. В отдельных случаях он прибегал к приемам сатиры и юмора
(«Суворины дети», «Недогадливый мужик» и др.).
Газетная работа оставила свои следы в творчестве Серафимовича,
обусловив его некоторые как слабые, так и сильные стороны. Перегружен­
ность мелкой срочной газетной работой сокращала время, необходимое
для художественного совершенствования произведений. Это заметно ска­
залось на его очерках и рассказах, написанных до 1905 года.
Естественно, что Серафимович не мог на страницах буржуазной прессы
вполне выявить свои общественно-политические устремления. «Работа
в буржуазной прессе давила на мое сознание, не давала спокойного сна, —
говорит он о своей работе в «Курьере». — Надвигалась первая революция,
в воздухе чувствовалась приближающаяся гроза, а мы сидели в редакции,
как сычи, и варились в собственном соку, оторванные от революционных
очагов. Хотелось говорить полным голосом многомиллионной массе,,
а в буржуазной газете приходилось тоненько попискивать на мелкие, обы­
вательские темы» (II, 432).
Но в общем итоге длительная работа в качестве газетного фельето­
ниста-обозревателя была для Серафимовича хорошей школой, положительно
повлиявшей на всю его литературную деятельность, на характер его тема­
тики и манеру письма. Сотрудничество в газете обогащало писателя жиз­
ненным опытом, развивало наблюдательность, вырабатывало лаконичность,
стиля, учило быстро реагировать на окружающее.

2
В первых рассказах Серафимовича наблюдается некоторая близость,
к традициям народнической демократической литературы. Она проявляется
в настойчивом стремлении рассказать о «безвестном» человеке-труженике^
прежде всего крестьянине, затерянном среди глухих окраин России, изну­

474

ПРОЗА

ренном тяжелой борьбой за существование. Как и народники, Серафимович
наблюдает и показывает бытовые стороны трудовой народной жизни. Его
рассказ характеризуется сдержанностью изобразительных средств, тяготе­
нием к лаконичности, к беглой записи фактов. «Я от семидесятников ро­
дился, — говорил Серафимович, — их традициями был начинен, и я
боялся яркости в красках» (V, 354).
Недаром появление Серафимовича в литературе было тепло встречено
прежде всего крупнейшими писателями народнического направления —
Гл. Успенским и В. Короленко. Они высоко оценили Серафимовича и ока­
зали ему поддержку. В письмах 1891 года к редактору «Русской мысли»
В. А. Гольцеву Гл. Успенский настойчиво рекомендовал Серафимовича,
напечатавшего к этому времени всего лишь три рассказа («На льдине»,
«В тундре», «На плотах»), называя его «большим художественным талан­
том», «даровитейшим» и «отличнейшим писателем».1 В рецензии на пер­
вую книгу рассказов Серафимовича, появившуюся в 1901 году,2 Короленко
писал: «Прекрасный язык, образный, сжатый и сильный, яркие, свежие
описания и набросанные эскизно и бегло, но все-таки живые фигуры, —
все это не прошло незамеченным для тех, кто читал эти очерки».3
Однако уже в первых, северных рассказах Серафимовича («На
льдине», «В тундре», «На плотах»), которые несколько однотипны с лите­
ратурой народнического направления, заметно проявились черты нового
общественного мировоззрения писателя. Глубокое сострадание к судьбе
бедного труженика не склоняло Серафимовича к идиллическому смягче­
нию мрачных картин народного быта. В его рассказах нет народнической
идеализации социального уклада и душевного строя мелкого собствен­
ника, мотивов классового примирения, иллюзий о возможности чисто мо­
рального преодоления классовых противоречий. Поэтому, уточняя отно­
шение Серафимовича к традициям семидесятников, следует сказать, что
он ближе всего стоял к самому беспощадному реалисту народнической
школы — Гл. Успенскому, который в конце 80-х годов задумывал писать
«Очерки влияния капитала». Понимание «неминуемых» последствий капи­
тализма, к которому подходил Успенский в процессе мучительных и тщет­
ных поисков гармонической цельности взглядов мелкого земледельца, было
исходной точкоц движения Серафимовича. Он начал с очерков, показываю­
щих влияние капитала на труд.
Серафимович пришел в литературу в то время, когда на политиче­
скую арену выступал рабочий класс России, когда идеализированная на­
родниками мужицкая община быстро распадалась под влиянием растущего
капитализма и утопические доктрины о крестьянском социализме обнару­
жили свою полную несостоятельность перед марксистским учением. Нараста­
ние революционного движения в стране, а также знакомство Серафимовича
с марксизмом в университете и в ссылке — все это помогало писателю оце­
нивать социальные явления жизни с точки зрения интересов пролетариата.
Идейное развитие Серафимовича шло в тесной связи с политическим
ростом рабочего класса. Большую роль в его творчестве сыграл 1905 год.
Поэтому произведения более раннего периода (1889—1904) требуют осо­
бого рассмотрения.
Серафимович — писатель широкого социального охвата. Он писал
о людях разных классов, групп, профессий. Но представителей господ­
1 Архив В. А. Гольцева, т. I, стр. 103—106.
2 А. Серафимович. Очерки и рассказы. Изд. Г. Н. Звонарева, СПб., 1901.
3 «Русское богатство», 1901, № 6, стр. 86.

СЕРАФИМОВИЧ

475

ствующих классов и интеллигенции он касался в ранние годы сравни­
тельно мало. Центральной фигурой подавляющего большинства произве­
дений этих лет является человек труда, пролетарий и полупролетарий
города и деревни. Своего основного героя — труженика — писатель ищет
и находит повсюду: на суше и на море, на земле и под землей, в лесах
севера и в знойной степи юга, на заводе и на пашне, в большом городе и
заброшенном степном поселке («На льдине», «В тундре», «На плотах»,
«В камышах», «На заводе»,, «На берегу», «На реке», «На море», «Под
землей», «В станице» и т. д.).
Перед взором читателя проходит галерея людей самых разнообраз­
ных профессий. Примечательна следующая особенность: Серафимович
мало интересуется домашним бытом, он исследует трудовой быт, наблю­
дает и описывает человека, взятого в производственный момент, непо­
средственно на рабочем месте: рабочего у доменной печи («Никита»),
шахтера в зарубке («Под землей», «Маленький шахтер»), наборщика
у станка («Инвалид»), машиниста на паровозе («Машинист»), рыбака
на море («Прогулка», «Месть»), крестьянина в поле («Степные люди»),
мелкого чиновника в канцелярии («Преступление»), аптекарского работ­
ника в аптеке («Рабочий день», «Дежурство») и т. д. Труженик за рабо­
той на хозяина-эксплуататора, сам тяжкий процесс подневольной работы
и ее печальные материальные и духовные последствия — вот центр на­
блюдений раннего Серафимовича.
Люди рассказов Серафимовича всегда и в любых условиях работают
(«В снегу», «В бурю», «В пути» и т. д.). Писатель глубоко ценит и любит
черты труженика в человеке. Прославляя труд, воспевая упорство чело­
века в борьбе с нуждой, Серафимович часто воспроизводит (временами
даже с излишней педантичностью) весь производственный процесс. Чита­
тель видит, как погружаются руки рыболова в ледяную воду, как напря­
гаются мускулы забойщика шахты, как сгибаются ноги грузчика под
тяжестью ноши, как изнемогает у жаркой печи доменщик.
«Изнемогая, задыхаясь, в жару, в угаре, в угольной пыли, он все
кидал и кидал лопатой руду в подъемную машину, и пот, стекая, разри­
совывал по его лицу причудливые узоры» (III, 87).
«Сгибаясь, пропадая совсем под огромными тюками, ящиками, кулями,
с дрожащими коленями, беспрерывно, как муравьи, один за другим схо­
дят по мосткам оборванные,, босые, в одних рубахах и портах люди, и пот
крупными каплями падает из-под тюков на гнущиеся под ногами доски»
(II, 314). Такого рода зарисовки можно найти почти в каждом произве­
дении Серафимовича.
С ростом нужды, нищеты, голода труженики в рассказах Серафимо­
вича, как и в жизни, утраивают, удесятеряют трудовое напряжение; они
выглядят идущими в бой и часто, как в битве, внезапно гибнут, сражен­
ные непосильной работой. «Согнувшись под двумя пятипудовыми кулями,
покачнулся великан. Он шатнулся, было поправился, трясущимися коле­
нями шагнул вперед и рухнул». «От жадности. . . такая и смерть, —
поясняют земляки. — В деревне — семья, жена с детьми. . . годов семь,
как ушел, и ушел-то на лето лишь, поддержаться, подработать, ан вот
восьмой год бьется, никак не вырвется, как клещами зажал город. . . все
туды отсылал, с нищеты пухли» (III, 105, 106).
Национальные трудовые черты русского народа, его упорство в ра­
боте, его неистребимая уверенность в том, что «терпение и труд все пере­
трут», его уменье трудиться нашли в Серафимовиче своего талантливого
изобразителя. Кроме Горького, среди современников Серафимовича не было

476

ПРОЗА

писателя, который дал бы такую развернутую панораму трудовой пред­
революционной России.
В прославлении и утверждении первостепенной общественной ценности
народного труда заключается большое самостоятельное значение сделан­
ных Серафимовичем художественных зарисовок человека за работой.
Однако эти зарисовки не были самоцелью, они органически подчи­
нены задаче обличения эксплуатирующих классов. Серафимович показы­
вает, как дешево, нищенски оплачивались хозяевами тяжкие трудовые
усилия. «Я перелистал несколько страниц, — говорит рассказчик, про­
сматривая расчетную книгу в конторе рудника, — 12, 15, 18 рублей
в месяц была обычная средняя плата, 25 — максимальная. Страницы
пестрели многочисленными штрафами и вычетами, понижавшими иной раз
получку на целую семью до 10 рублей». Вслед за этим писатель ведет
читателя в шахту и знакомит с процессом мучительного труда рабочих
«в подземном царстве». «Рабочий врубался в каменноугольную массу, отде­
ляя се от пола. Он лежал на левом боку и частью на спине и, держась
обеими руками за длинную рукоять особенно удлиненного топора, с уси­
лием взмахивал им над самым полом, болезненно содрогаясь всем телом от
крайне неловкого положения» (I, 69, 84).
Для рассказов Серафимовича характерны именно такие контрасты по­
движнического труда народа с картинами его нищеты, порожденной
эксплуататорским строем. В десятках рассказов Серафимович показывает
несбыточность мечтаний труженика о счастливой жизни в условиях капи­
талистического общества.
Бедный ремесленник, работавший на владельца магазина, трудился,
«как вол», думал, что он идет к радости, а приходил к горю; «начинал
втрое усиленнее работать», а становилось теснее, труднее, горше («Епишка»,
«Обман»). Крестьянин,, разоренный кулаком, налогами, бежит в город
в надежде заработать и зажить самостоятельным хозяином, но здесь его
подстерегает безработица или адский труд за нищенскую оплату, от кото­
рой ничего не остается, чтобы послать домой в деревню («Лихорадка»).
Рабочий на заводе, в шахте, в типографии ждет дня, когда он победит
нужду и вздохнет свободнее, а счастливый день так и не наступает. Пере­
напряжение в работе, происходящей в ужасных антисанитарных условиях,
подавляет мысли и чувства, отнимает здоровье, превращает труженика
в инвалида, и капиталист выбрасывает его за ненадобностью на улицу уми­
рать голодной смертью. Такой трагический итог представлен в рассказах
«Семишкура», «Инвалид», «Машинист»,, «Никита» и др. Картины рабского
труда проникнуты у Серафимовича глубокой тоской по новым социальным
формам жизни.
Ранние рассказы Серафимовича (1889—1904), повествующие преиму­
щественно о тяжком положении народа, о его «бездонном отчаянии, тихом,
без стона», не отразили активного протеста и борьбы масс. Лишь в не­
многих произведениях показаны слабые проблески классового сознания
угнетенных («Епишка», «Обман») и случаи одинокого, стихийного и без­
результатного протеста («Преступление», «В пути», «Сцепщик»). Герои
ранних рассказов — не борцы, а жертвы, они не осознали своей классовой
силы и исторического призвания. Правдивая эпопея народных страданий
без изображения народного сопротивления была для 90-х и начала
900-х годов неполной, односторонней. Сказались недостаточное знакомство
Серафимовича с жизнью организованного фабрично-заводского пролета­
риата. Если Горький уже на заре рабочего движения предчувствовал бли­
зость «бури» и создавал образы передовых борцов, вдохновлявшие

СЕРАФИМОВИЧ

477

новый класс на предстоящие великие битвы, то Серафимович видел и изо­
бражал главным образом пролетариев-одиночек, только что вышедших из
крестьянской и ремесленной среды и еще не порвавших с психологией мел­
кого собственника («Семишкура», «Лихорадка», «Заяц», «Никита», «Жад­
ный»). Но несмотря на то что Серафимович в эту пору не рисовал близ­
ких перспектив и не указывал конкретных путей к освобождению, его суро­
вые картины не давали оснований для пессимистических выводов; они
в совокупности создавали образ народа-подвижника, в котором чувствова­
лась огромная потенциальная возможность, заставлявшая верить в будущую
победу трудящихся.
Достижение этой победы Серафимович не мыслил себе мирным путем,
он знал, что сентиментальное отношение к врагу не даст результатов.
«Борьба должна быть поэтому острая и тяжелая. . ., — писал он в газете
«Курьер» 30 мая 1903 года. — Только когда обыватель в массе придет
к заключению, что довольно его отравляли, он сломит рвущих его со всех
сторон шакалов» (II, 218, 220).
Серафимовичу недоставало понимания того, как скоро созреет народ
для борьбы, когда начнется острая борьба против «шакалов». Наблюдая
лишь дробные факты социальной действительности, имея слабое представ­
ление о степени классовой зрелости пролетариата в промышленных цен­
трах, оставшихся вне круга непосредственных наблюдений писателя, Сера­
фимович был склонен недооценивать подготовленность масс к револю­
ционной борьбе, не знал реальных перспектив освободительного движения
и считал революцию делом далекого будущего.
События первой русской революции послужили для Серафимовича
серьезным политическим уроком. «Революция 1905 года, — говорил он, —
произвела на меня сильное впечатление. Я увидел, как вырос,, как выдви­
нулся вперед рабочий класс. . ., с каким мужеством и отвагой он подставил
грудь под дула царских пушек» (III, 392). С 1905 года сознание Серафи­
мовича восходит на более высокую ступень, начинается новый, более зре­
лый этап его творчества.

3
На пути к новому этапу большое значение в жизни Серафимовича имел
приход его в горьковское «Знание» в 1903 году.
Переехав в 1902 году в Москву и приняв на себя роль обозревателяфельетониста газеты «Курьер», Серафимович занял видное место среди
литераторов, группировавшихся вокруг этой газеты (Вересаев, Л. Андреев,
Фриче, П. Коган, Шулятиков и др.), и в писательском кружке «Среда».
Привлекая членов «Среды» к участию в первом сборнике товарищества
«Знание», Горький ставил Серафимовича в ряд наиболее талантливых
писателей-современников. «Мое мнение, — писал
Г орький Телешову
в 1903 году, — таково: не нужно гнаться за объемом, и строго выбирать
участников. Если сборник составится из работ: Чехова, Андреева, Куприна,
Юшкевича, Телешова, Горького, Скитальца, Серафимовича, Бунина и Чи­
рикова, и если все эти лица постараются написать хорошие, крупные вещи,
это будет литературным событием».1
Сближение с Горьким выводило Серафимовича из узких рамок либе­
ральной прессы на более широкую литературную дорогу. Прежде очерки
и рассказы Серафимовича распылялись в различных периодических издаН. Телешов. Записки писателя. М., 1943, стр. 134.

478

ПРОЗА

ниях, очень часто — в мало читаемых провинциальных газетах и журналах,,
и тем самым снижалось представление о реальном объеме и значении твор­
чества писателя. Появление Серафимовича в коллективных сборниках авто­
ритетного, многотиражного и самого передового издательства «Знание»,
выход в том же издательстве трех томов произведений Серафимовича
(1903—1908) впервые показали его читающей публике как крупного писа­
теля. Некоторые произведения Серафимовича, ранее отвергнутые за их
революционную направленность буржуазными редакторами («Ледоход»,
«Сцепщик» и др.), были тепло встречены и изданы Горьким. Рассказы
Серафимовича стали издаваться доступными для народного читателя бро­
шюрами в серии «Дешевой библиотеки» товарищества «Знание». Можно
сказать, что только через «Знание» произведения Серафимовича получили
широкое распространение и начали завоевывать свое законное место в со­
временной литературе.
Поясняя значение той поддержки, которую оказал ему Горький, Сера­
фимович говорил: «. . . на издательской арене появился могучий организа­
торский талант Горького, который буквально спас положение и дал нам
возможность не только напечатать безнадежно лежавшие на полке произ­
ведения, но и продвинуть их к настоящему, интересовавшему нас чита­
телю— рабочему и крестьянину» (III, 399).
Плодотворность общения с Горьким сказалась ближайшим образом
в очерках и рассказах о 1905 годе, в которых новое, вызванное событиями
идейно-эмоциональное настроение Серафимовича порой оформлялось в горь­
ковском тоне.
Серафимович правдиво отобразил первые бои пролетариата с самодер­
жавием. Несмотря на фрагментарный, преимущественно очерковый харак­
тер зарисовок событий 1905 года, он, правда с неодинаковой полнотой и
глубиной, коснулся многих сторон исторического движения, показав воору­
женные битвы героического пролетариата, волнения в деревне, руководя­
щую роль рабочего класса и его партии, кровавое подавление восставших
царизмом, великие жертвы, понесенные народом, и огромное влияние собы­
тий на сознание масс.
Серафимович был очевидцем знаменитых декабрьских боев на Пресне.
Здесь, по горячим следам, он начал создавать свой цикл произведений
о первой революции («На Пресне», «Мертвые на улицах», «Похоронный
марш» и др.). Рассказывая о «безумстве храбрых» на баррикадах и жесто­
кости царских усмирителей, Серафимович подчеркивал несокрушимость ре­
волюционных настроений в рабочих массах. Самодержавие раздавило про­
летариат силой, но оно не могло устрашить его и убить в нем идею буду­
щей революции. Рабочие говорили: «Нас давно убивают, не в диковину»
(III, 196); «ничего, еще будет дело» (III, 232). Чуткое понимание рабочих
настроений поддерживало веру Серафимовича в революцию и после ее пер­
вого жестокого поражения.
В ряде рассказов Серафимович изобразил эпизоды революционного
брожения в деревне: выступления крестьян против помещиков, монастырей,
полиции («Зарева», «Белая глина»),, воздействие рабочих на сознание от­
сталого крестьянства («Среди ночи»), сочувствие и содействие крестьян
революционерам («У обрыва»). Лучший из этих рассказов, показывающий
деревню в зареве подожженных помещичьих усадеб, рисует в образе ста­
рого лодочника-перевозчика Афиногеныча тип деревенского бунтаря. Афиногеныч возбуждает в крестьянах, доведенных до крайней степени разоре­
ния, активную ненависть к кулакам и монастырю. Спасая революционеров,
Афиногеныч топит лодку с преследующими их полицейскими («Зарева»).

СЕРАФИМОВИЧ

479'

Рассказы
«Похоронный
марш» и «Среди ночи», появив­
шиеся в девятом сборнике
«Знания» за 1906 год, наиболее
показательны для характери­
стики тех принципиальных пере­
мен, которые произвела рево­
люция в творчестве Серафимо­
вича. Если раньше писатель
создавал лишь образы разоб­
щенных, задавленных жестокой
эксплуатацией рабочих, то те­
перь («Похоронный марш») он
увидел и изобразил рабочий
класс, сплоченный чувством со­
лидарности, познавший себя как
«гордую силу», которая в «же­
лезном ходе исторической жиз­
ни. .. неумолимо сотрет главу
змия власти человека над чело­
веком» (III, 142, 143). Голос
писателя зазвучал соответствен­
но новому взгляду на пролета­
риат. Скорбная окраска преж­
них рассказов уступила место
бодрому, повышенному тону.
Правда, новое настроение в
«Похоронном марше» высказа­
лось несколько абстрактно, но
вполне искренне. Рассказ напо­
Страница из письма А. Серафимовича
минает
романтические произ­
к В. Миролюбову. 1903 г. Автограф.
ведения Горького, представляет
собой как бы стихотворение
в прозе: «Как черная зияющая бездна, раскрылось наше сознание. Мы
увидели наше глубокое рабство, мы увидели наших поработителей. Собрав­
шись, мы стали на одном краю бездны, а наши поработители — на другом,
и поняли мы: нет нам примирения. И они поняли: нет им примирения.
И в этом ужас наших врагов!..» (III, 143). Торжественная патетика
«Похоронного марша» находится в соответствии с изображаемым частным
моментом; она не будет в дальнейшем для писателя обязательной, но
и не исчезнет бесследно. В «Похоронном марше» Серафимович дал также
первое в его творчестве изображение массы без выделения персональных
образов. Особенности этого первого изображения революционной массы
с очевидностью намечают стиль «Железного потока».
До 1905 года Серафимович оставался бытописателем трудовых масс,
художником-исследователем социально-экономических условий их жизни.
Образы рабочих людей в его рассказах варьируют один и тот же тип, тип
жертв капитала; они различались только профессиями: шахтер, доменщик,
железнодорожник, печатник, сельский батрак и т. д. Эскизно набрасывая
фигуры, писатель как бы спешил охватить профессиональное разнообразие
тружеников, духовно обезличенных нуждой и эксплуатацией. Характери­
стика человека часто предварялась заявлениями: «самый обыкновенный
мужичонка», «самая обыкновенная жизнь». Затем шло описание бытовых

480

ПРОЗА

признаков, характеризующих вид трудовых занятий человека. Все это
делалось с любовью и обнаруживало в авторе превосходное знание
рабочего быта. Но писатель недостаточно глубоко раскрывал психику
своих героев.
Революция помогла Серафимовичу увидеть человека с новой сто­
роны, выявила необходимость дополнить бытописательство более проник­
новенным изображением классовой психики пролетариев. Углубление твор­
ческого подхода к личности ранее всего наблюдается в рассказе «Среди
ночи» (1906). В нем изображается тайная ночная сходка рабочих: «Было
человек тридцать — каменщики, плотники, ремесленники, несколько чело­
век из местного завода^ сторожа шоссейных казарм, чернорабочие»
(III, 214). В этом рассказе Серафимович не вывел ни одного нового лица,
все это основные герои его ранних рассказов, только тогда они появлялись
в одиночку, были подобны «разодранному венику», о котором упоминается
в рассказе, а теперь собрались вместе. Серафимович сохранил свою преж­
нюю привязанность к подробностям трудового быта, он не забывает отме­
тить профессиональные черточки каждого лица. Но не сюда направлено
основное внимание. Писателя теперь интересует прежде всего уровень
политического сознания изображаемых им людей рабочего класса, степень
их готовности к организованной революционной борьбе, процесс их идей­
ного роста. С этой точки зрения показана в рассказе «Среди ночи» пси­
хология отсталого рабочего, который десять лет назад ушел из деревни, но
все еще продолжает жить интересами мелкого земледельца, думает день и
ночь все об одном: «.. . хошь бы четыре десятинки. .. ввечность» (III, 219),
Далее представлены типы рабочих, у которых только что зарождается
«зерно просыпающегося классового сознания», и, наконец, старый сле­
сарь — тип низового революционера, сформированного опытом борьбы
на больших заводах страны.
Стремление показать влияние революционной борьбы на духовный
облик пролетария явилось новым шагом Серафимовича по пути сближения
его творчества с творческими принципами Горького. Недаром рассказ
Серафимовича «Бомбы» (1906), повествующий о приобщении отсталой
рабочей женщины к революционной борьбе, эскизно намечает ту же идею,
которая одновременно получает монументальное воплощение в «Матери»
Горького.
В связи с пробудившимся стремлением отразить внутренний мир чело­
века и оценить его с точки зрения задач революции, в произведениях Сера•фимовича появляются образы революционеров, которых в произведениях
до 1905 года совершенно не было. Правда, образы эти даны лишь в форме
'бледных силуэтов и эпизодических фигур. Не связанный с нелегальной
партийной жизнью Серафимович был ограничен в своих возможностях и
не всегда с надлежащей четкостью проводил грани между людьми различ­
ных партий. Так, например, образы мелкобуржуазных революционероводиночек в рассказах «Оцененная голова» и «Стена» выведены без долж­
ного критического отношения к ним со стороны автора, а революционеры
в рассказах «По следам» и «Сопка с крестами» представлены фигурами,
в такой степени неопределенными, что трудно вынести заключение об их
партийной принадлежности. Но произведения Серафимовича, несмотря на
расплывчатость и нечеткость встречающихся в них типов политических дея­
телей, не оставляют сомнений в том, что симпатии писателя находятся на
стороне революционеров, связавших свою судьбу с массовым пролетарским
движением. Образы их даны в произведениях: «Похоронный марш»,
«Бомбы», «У холодного моря», «Дочь», «Мышиное царство» и др.

481

СЕРАФИМОВИЧ

4
Буржуазные круги относились к Серафимовичу враждебно. Очень
часто редакторы и издатели возвращали рукописи автору, ^отвергая их за
«тенденциозность». В печатавшихся текстах делались цензурные купюры и
искажения. В годы реакции особенно ярому преследованию подверглись
произведения Серафимовича о 1905 годе: некоторые из них вырезались
из сборников («У обрыва», «Среди ночи», «Похоронный марш»). Против
писателя было заведено несколько цензурных дел.
На собраниях литераторов Серафимовичу приходилось испытывать
яростные нападки. Вспоминая чтение своего рассказа «Оцененная голова»
(1907) в редакции «Современного мира», Серафимович говорит: «Как кон­
чил я читать, начали меня крыть, без зазрения совести, чудовищно крыли.
Я прямо опешил, так накинулись. Критик. . . Петр Пильский. . . меня пушил
на все корки. „Вы, — все более повышал он голос, хватаясь за золотое
пенсне,;— давайте нам художественное произведение, а не тенденциозные
вещи. Это никуда не годится“. Другие тоже рвали и метали, как кто
мог. . . Совершенно ошарашили. Куприн и Иорданская дипломатически мол­
чали. . . Вскоре Горький в „Знании“ напечатал» (III, 389, 390).
Даже членов «Среды», наиболее демократического в то время писа­
тельского кружка, произведения Серафимовича отпугивали своим проле­
тарским демократизмом, своим недоверием к либерализму, обличительной
направленностью тематики. Серафимович рассказывает, что когда он вы­
ступил с рассказом «Сцепщик» (1903) на собрании «Среды», то «все, на­
чиная от Ивана Бунина и кончая критиком Белоусовым, по прочтении
понуро многозначительно молчали. Не удостоили ни единым словом.
Однако этот рассказ был взят Горьким для „Дешевой библиотеки“ „Зна­
ния“ и выдержал несколько массовых изданий» (III, 372). Рассказ пове­
ствовал о станционном рабочем, который, будучи избит начальником, пы­
тался протестовать, за это был уволен с работы и обречен с семьей на
голод. Естественно, что такая острота изображения классового конфликта
отпугивала либералов. Одобрив рассказ о безбилетном рабочем-пассажире,
издевательски доведенном хозяевами парохода до гибели («Заяц», 1904),
члены «Среды» высказали пожелание, что «топить мужика не надо, а сле­
дует выпустить его на пустынный берег» (II, 447), т. е. советовали смяг­
чить выраженные идеи классовой вражды. Обнаженная реалистичность «Зо­
лотого якоря» (1915) вызвала на собрании «Среды», как вспоминает Сера­
фимович, единодушное осуждение. «Так нельзя, — громил меня, кажется,
Бунин, — художник должен рисовать жизнь „объективно“, не выпячивая
дурных и мрачных сторон, не закрывая черными тучами голубое небо»
(VI, 444).
Буржуазная критика обошла полным молчанием начальное десятилетие
творчества писателя. С выходом первого сборника рассказов (1901), отме­
ченного ярким отзывом Короленко, высказывания о Серафимовиче стали
изредка появляться в специальных рецензиях о его рассказах и в общих
обзорах текущей литературы. Так, например, В. Мирский (Е. Соловьев)
в десятой книге «Журнала для всех» за 1901 год с удовлетворением отме­
чал, что «у нас есть еще такие простые и искренние писатели, как Серафи­
мович», который своим «настроением глубокой жалости к тьме» напоминает
о «лучших эпохах нашей литературы и о многих крупных ее произведениях»
и зовет идти на помощь народу.1 Но рядом с сочувственными отзывами
1 В. М и о с к и й. Наша
стр. 1249—1258.
31 Ист. русск. лит.. X

литература. — «Журнал

для

всех»,

1901,

№

10,

482

ПРОЗА

чаще проявлялось неприязненное отношение к Серафимовичу, сводив­
шееся в основном к упреку в «тенденциозности», который прозрачно маски­
ровал вражду к пролетарскому направлению писателя. В таком духе вы­
сказывались «Русские ведомости» (1903, № 143) о первом томе изданных
«Знанием» рассказов Серафимовича.
С буржуазной критикой, нападавшей на революционно настроенного
писателя под флагом «нейтральной» эстетики, совпадала в принципе, отли­
чаясь лишь характером некоторых частных мотивировок, критика меньше­
вистская. М. Неведомский, придравшись к частным погрешностям рассказа
«В пути» (I сборник товарищества «Знание», 1903), заключал, что у Сера­
фимовича «тяжелый, поистине нескладный стиль» и обвинял писателя
в символизме и классовом схематизме.1 Путем мелких оговорок критик
извратил идейное направление Серафимовича, сблизил его с Буниным, по­
ставил ниже и правее Куприна, Гусева-Оренбургского и Чирикова. В дей­
ствительности же этот рассказ с большой реалистической силой выявлял
чувство стихийной ненависти сельского пролетария к барину, еще в ру­
кописи он понравился Горькому и был отредактирован им для «Знания».2
Политическая подоплека неприязни меньшевистских литераторов
к Серафимовичу разоблачается уже тем фактом, что они не ослабили,
а усилили свои нападки на писателя после появления его волнующих рас­
сказов о 1905 годе, свидетельствовавших о выросшей революционной зре­
лости писателя.
В седьмой книге «Современного мира» за 1908 год Вл. Кранихфельд
писал: «Совершенно неудавшимся надобно признать рассказ А. Серафимо­
вича „Как было“. Автор рассказал потрясающую историю смертной казни
„по недоразумению*. Казнен был юноша из-за случайного и даже непол­
ного сходства своей фамилии с кем-то другим. Но рассказ свой Серафимо­
вич облек в форму анекдота, комические детали которого грубо нарушают
цельность впечатления и настроения».3 Рассказ «Как было» (в рукописи
«Как вешали», но под таким названием цензура не пропустила) принадле­
жит к числу наиболее выдающихся произведений Серафимовича по своему
глубокому и неподдельному драматизму. В нем правдиво запечатлена траге­
дия расправы царизма с революционерами. Что касается эпизода казни «по
недоразумению», то и он типичен: самодержавие нередко расправлялось на­
ряду с революционерами и с людьми, ошибочно заподозренными. Такой
сюжет рассказа, обличая практику царских палачей, особенно ярко переда­
вал трагизм исторического момента. Трактовка рассказа как «анекдота
с комическими деталями» был преднамеренным извращением и клеветой на
Серафимовича. Меныпевиствующие критики Неведомский и Кранихфельд
старались опорочить Серафимовича уже одним тем, что они замалчивали
его как автора нескольких десятков превосходных рассказов, проникнутых
горячей, искренней и глубокой любовью к народу.
Дореволюционная критика не сумела оценить все, уже написанное
Серафимовичем, и определить место писателя в историко-литературном про­
цессе. Даже роман «Город в степи» — одна из самых значительных книг
910-х годов — прошел почти незамеченным. В этом несомненно проявилась
тактика замалчивания буржуазной критикой крупного пролетарского пи­
сателя, кровно связанного с освободительной борьбой пролетариата.
1 М. Неведомский. О современном художестве. — «Мир божий»,
№ 8, стр. 32—35.
2 А. Серафимович, Собрание сочинений, т. II, 1947, стр. 432, 445.
3 Вл. Кранихфельд. Литературные отклики. — «Современный мир»,
№ 7, стр. 76.

1904,
1908,

СЕРАФИМОВИЧ

483

В день семидесятилетия писателя газета «Правда» дала точную харак­
теристику положения Серафимовича в дореволюционной литературе : «Неда­
ром его замалчивала буржуазная критика и лишь терпела буржуазная
литературная среда. Он всегда был чужаком среди буржуазных писателей».1
Серафимович оставался непреклонным; он шел вперед избранной доро­
гой, сохраняя связь с рабочим движением.

5
В период реакции, период политического ренегатства, массового отхода
литераторов от идеалов гуманизма и демократии, расцвета мистики, порно­
графии и эстетства Серафимович оставался верен делу борьбы за свободу
народа. В эти годы он выступал с лекциями и докладами на литературные
темы, разоблачая декадентство и защищая реалистические принципы вели­
ких русских писателей. В художественных произведениях он продолжал
разрабатывать свою генеральную тему борьбы труда с капиталом.
В разработке этой темы Серафимович достиг, по сравнению с минув­
шим этапом, более широкого охвата и более острой классовой трактовки
социальных явлений. Если раньше взор писателя был почти исключительно
прикован к социальным низам, а люди господствующих классов лишь
иногда выступали непосредственным объектом обличения («Бой петухов»,
«Предложение», «Большой двор», «Ледоход», «Обед», «Сердце» и другие
рассказы), то теперь писатель дал их яркие и многообразные зарисовки.
В произведениях Серафимовича предоктябрьского десятилетия пред­
ставлены буржуа, купцы, деревенские кулаки («Город в степи», «Качаю­
щийся фонарь», «Пески», «Чибис», «Фетисов курент», «Сухое море», «Две
ночи», «Галина»),, различные деятели религиозного культа, выступающие
в союзе с властями и социальной верхушкой («Старуха», «Медведь»,, «Че­
ловек в скуфейке»), буржуазные либералы («Ночной дождь», «В семье»,
пьеса «Разбитый дом»),.бывшие мелкобуржуазные революционеры, ставшие
на путь кулацкого стяжательства («Любовь», «Утро»), и другие группы
господствующих классов.
В обличении буржуазных либералов Серафимович порой возвышался
до острой сатиры. Едко и тонко высмеяна психология либерального барина
в рассказе «Ночной дождь». Мужик везет барина на станцию. В пути их
застает холодный дождь. Уютно укрывшись в повозке, барин предается
праздным, либеральным мечтаниям. «Что ни говори, приятно спасти чело­
века, — размышляет он. — Есть наслаждения не только в женщинах, не
только эгоистические, но и в самопожертвовании, и в экономии жизни это,
быть может, уравновешивает» (V, 48). Идя на «самопожертвование», барин
приглашает продрогшего кучера под свое прикрытие, но при первом же
соприкосновении с ним испытывает чувство отвращения и с бешеной зло­
бой прогоняет его. В рассказе «В семье» и пьесе «Разбитый дом» выведена
семья буржуазных интеллигентов. Прикидываясь демократами, они при­
нимают в свой дом евреев во время погрома, но затем, боясь наказания
за укрывательство, решают выгнать своих подзащитных на растерзание
черносотенной толпе.
Серафимович обличал не только «культурных» обывателей из буржуа­
зии, он создал произведение, примыкающее к горьковскому «окуровскому»
циклу, показав жалкий мирок подвальных мещан («Мышиное царство»).
1 «Правда», 1933, № 20, 20 января.
31*

484

ПРОЗА

Но в центре внимания писателя стоят представители враждующих
классов деревни и города, взятые в момент их производственных столкно­
вений. В рассказах этой поры, посвященных деревне, резче выступает клас­
совое расслоение крестьянства. Очень часто в основание сюжета кладется
вражда между батраком и кулаком. Среди других выделяется скорбный рас­
сказ «Чибис» (1911). В нем описана горестная судьба кочующей в степи
семьи бездомного батрака Ивана. Когда Ивану удавалось найти работу, он
«с азартом» влезал «в привычный хомут» (V, 18), всей семьей трудился на
кулака, не зная передышки. Но где бы ни батрачил Иван, хозяева прину­
ждали его дочь к сожительству, и ему приходилось бросать место работы.
Так, запивая с горя и вымещая неудачи на своих близких, странствует
Иван в поисках пропитания. И в голосе степной птицы чибиса, сопрово­
ждающего бедных скитальцев, бесконечно и траурно звучит все один без­
ответный вопрос: «Чьи-и.. ,ви? », чьи вы, бездомные батраки?
В повести «Пески» (1908), высоко оцененной Львом Толстым, Сера­
фимович показал, как собственность порождает безнравственность в семей­
ных отношениях. Молодая батрачка становится женой старика-мельника
в надежде, что он скоро умрет и она будет владелицей его собственности.
Не дождавшись его естественной смерти, она отравляет старика и, в свою
очередь, уже состарившись, становится женой молодого батрака, который
теперь тоже жаждет ее смерти, чтобы овладеть мельницей.
По степени проникновения в социальные корни крестьянского быта и
психики и по силе обобщения фактов деревенские рассказы Серафимовича
далеко превосходили близкие по теме произведения Чирикова, Скитальца,
Гусева-Оренбургского, Вольнова, Касаткина. Оставаясь последовательным
противником народнической идеализаций земледельческого быта, Серафи­
мович не разделял и пессимистического взгляда на деревенскую жизнь,
проявившегося, например, в «Деревне» Бунина. Серафимович был очень
чуток к губительному воздействию капитала и собственности на физиче­
ское и моральное развитие людей, он приближался к правильному пони­
манию роли труда как могучего фактора, формирующего сильных людей —
победителей.
Даже наиболее мрачные деревенские картины Серафимовича, обна­
жающие весь «идиотизм» подневольной и темной жизни, одушевлены верой
автора в то, что «в этой железной борьбе за жизнь выковываются крепкие,
как камень, люди, не знающие усталости, выковывается непреклонность»
(VI, 234). Цитированные слова взяты из очерка о батраках, которые бо­
рются за лучшую долю на «вражьей», т. е. кулацкой земле («Пасынки»).
Эта вера в конечное торжество людей труда всегда жила в произве­
дениях Серафимовича, хотя и не всегда была прямо выражена в тексте.
Уяснение великой исторической роли людей труда происходило
у Серафимовича медленно, но глубоко органично. Он не прошел школы
партийной борьбы. Это замедлило становление его революционных взгля­
дов. Но годы наблюдений и раздумий над жизнью угнетенных масс зако­
номерно подготовляли его выводы о необходимости социальной революции
и о том, что прежде всего в фабрично-заводском труде выковываются
силы, которые ее совершат. События 1905 года помогли ему обобщать
личный опыт и окончательно придти к следующему убеждению: «... там
зарождается новая заря.. ., всех нас счастье, там, в этих смрадных казар­
мах, в фабричных корпусах, в мозгу угрюмых, черных, подчас грязных,
пьяных, невежественных людей... Там перестроится вся наша жизнь до
основания. .. Без тех, без них, этих угрюмых и черных людей, у нас нет
И не может быть счастья!» («Дочь»—IV, 85).

СЕРАФИМОВИЧ

485

Эта мысль получает ясное выражение в романе «Город в степи», кото­
рый подводит итог всему дореволюционному творчеству Серафимовича.
После произведений Горького роман является самой заметной книгой
о развитии русского капитализма. Роман вплотную подводит .к револю­
ционным выводам и потому может быть расценен как один из ранних
литературных опытов в духе социалистического реализма.
«Город в степи» писался около четырех лет, с 1907 по 1910 год. Впер­
вые роман был напечатан в журнале «Современный мир» за 1912 год,
а в 1913 году вышел отдельным изданием.
Противоречия между представителями буржуазии, интеллигенции и
пролетариата — основной конфликт в романе. Художественная сила его
заключается в том, что, изображая социально-экономические отношения
и классовые судьбы людей, писатель сумел показать исторический процесс
в конкретных картинах, рисующих отдельные человеческие судьбы и быто­
вые отношения. Он раскрывал личные драмы, которые берут начало в ка­
питалистическом предприятии и уходят своими нитями в частный быт,
в семью, в мир интимных чувств.
Повествуя о рождении и развитии капиталистического города в дон­
ской степи, роман дает яркое реалистическое представление о варварских
методах первоначального накопления, о все возрастающей бездне между
миром рабочей нищеты и миром капиталистического богатства.
В серии идейно связанных между собой и быстро сменяющих друг
друга картин автор показывает мошеннические операции дельцов-первонакопителей, пьяные оргии в трактире и публичном доме, жизнь буржуаз­
ных семей в городе и прозябание рабочих семей, ютящихся в землянках
поселка, — всю сложную сеть классовых взаимоотношений капиталистиче­
ского города. Капитал неумолимо и безжалостно подчиняет себе все много­
образие человеческих страстей, устанавливает только ёму выгодную иерар­
хию человеческих отношений. «Весь поселок, все дела, все люди и людские
отношения, казалось Захарке, тянулись к тому месту, как к центру, где
стоял его дом. Люди проводили дорогу, шили сапоги, набивали обручи,
строили землянки, торговали, работали, пьянствовали, рождались и уми­
рали только для него, для Захарки, чтоб креп, рос и ширился его дом, его
дела. Даже воровали для его благополучия, так как без остатка пропивали
наворованное в его трактире. И это было просто, неизбежно, по какому-то
внутреннему закону, который Захарка не знал, но всегда чувствовал»
(V, 102).
Талантливое и реалистическое обнажение всего общественного бур­
жуазного механизма, наглядное и убедительное сведение социально-быто­
вых и морально-правовых явлений к их источнику — экономическим зако­
нам капиталистической эксплуатации — является самой сильной стороной
романа.
Из общего замысла автора — «художественно показать образование и
рост буржуазии одновременно с ростом рабочего класса» (V, 349) — пер­
вая его часть, т. е. рост буржуазии, получила наиболее полное воплощение
как в общей картине возникающего на крови и костях народа города, так
и в чеканно нарисованных фигурах капиталиста Захара Короедова и его
«культурного» приказчика инженера Полынова.
В центральной фигуре романа — Захаре Короедове — рельефно вопло­
щен тип буржуазного первонакопителя. В начале карьеры герой — всего
лишь презираемый жителями поселка Захарка Короед; «развратитель и
обиратель», трактирщик, содержатель публичного дома, кровосмеситель,
сожительствующий с собственной дочерью, мелкий и преступный делец,

486

ПРОЗА

не останавливающийся перед убийством кредитора, «мошенник и кандидат
в арестанские роты».
Познав на мелком стяжательстве власть денег над людьми, пред­
приимчивый и ловкий Захарка, человек с железной волей и волчьей
жадностью, быстро вырастает в крупного капиталиста — фабриканта За­
хара Касьяныча Короедова, «первого человека» в городе. «Переменилось
у Захара Касьяныча. Уже не держал он при доме ни лавок, ни магазинов,,
ни гостиниц, ни лесных бирж. Все разбросалось по поселку. Не уставая,
дымили высокие фабричные и заводские трубы» (V, 237).
Соответственно выросшим капиталам совершилась метаморфоза во
внешнем облике и манере поведения Захара. Прежний Захарка, с ухват­
ками маклера и суетливостью трактирного служителя, теперь «патриарх
с седой бородой, со строгим, исхудалым, иконописным лицом», с медли­
тельными и спокойными повадками (V, 214).
Начав свое обогащение с примитивного грабежа, Захар в зените своей
мощи закрепляет и освещает достигнутое положение законом, моралью и
наукой. Он прочитал Дарвина и нашел в биологическом законе борьбы за
существование оправдание своей классовой практики. «Почитаешь про
него и чуешь: что человек, что зверь — одно; и внутренность одна, и за­
кон один. Оно, правду сказать, так: либо ты держи за глотку, дави,
либо упустил — тебе зубы всодят в глотку. Середки нету. Это так»
(V, 241).
Теперь, когда Захар держит других за глотку, он под видом радения
об общем благе выступает инициатором учреждения городской полиции,
делает крупные взносы на постройку церкви и острожного помещения;
он филантроп и поборник «нравственности».
В «общественных» мероприятиях Захара Короедова превосходно раз­
облачаются классовое происхождение и классовые функции разного рода
буржуазных охранительно-воспитательных учреждений, а в эволюции его
образа мыслей ярко запечатлен процесс закономерного и естественного
перехода низменной психики мелкого стяжателя в идеологию «цивилизо­
ванного» буржуа, создающего свою социальную науку, свои кодексы
морали, свой закон и свой институт «культурных» приказчиков.
Роль «культурного» приказчика буржуазии выполняет в романе инже­
нер Полынов. Его судьба — это типичная история русского либерала, который начинает с выпрашивания реформ, а кончает «применительно к под­
лости». Вначале Полынов выступает в роли «надклассового гуманиста». Он
презирает грязного и кровожадного паука Захарку, с негодованием отвер­
гает предложение перейти к нему на службу и взбешенный наглым пред­
ложением вступить в выгодную сделку стреляет в него. На мгновение
у Полынова появляется даже желание уйти прочь от той «рабьей жизни»,
диктатором которой выступает Захарка.
Внутренне отчужденным чувствует себя Полынов и в рабочей массе,
ему приятно чувствовать свое культурное превосходство над темными, за­
битыми людьми. Но он, как порядочный интеллигентный человек,
сочувствует тяжелому положению рабочих, добивается постройки для них
больницы и школы и с удовлетворением думает, что «пролагает широкую
дорогу через мертвые степи, по которой потечет культура, свет, знание
в эти убогие землянки» (V, 113).
Желая быть гуманным в обращении с рабочими и образцовым инже­
нером в капиталистическом предприятии, Полынов сперва пытается со­
хранить нейтральную позицию в столкновении рабочих с хозяевами. Но
диалектика классовой борьбы неумолимо разрушает призрачную надклас­

СЕРАФИМОВИЧ

487

совость его либеральных иллюзий. Желая быть только техническим «ис­
полнителем», Полынов неизбежно должен стать и соучастником угнетения.
Разрыв с рабочими для него лишь неприятный эпизод в смене личных
настроений, разрыв же с классом капиталистов представляется ему полной
катастрофой. Все это разъяснила первая же забастовка. «Я простой испол­
нитель, — говорит Полынов, упрашивая рабочих стать на работу и объяс­
няя невозможность удовлетворить их требования. — И, если бы на кирпич
построил иначе, меня сейчас же выгнали бы. Вы это должны понять»
(V, 139).
Полынов предпочитает мягкие методы давления на забастовщиков, он
приглашает штрейкбрехеров, но если такие методы не будут эффектив­
ными, он не остановится и перед жестокими; уже и теперь он втайне
думал, что с упорствующими стачечниками следует «только плетью раз­
говаривать» (V, 140). Оставаясь последовательным слугой буржуазии,
Полынов вынужден следовать формуле, в которой его хозяин, председа­
тель железнодорожного правления, с наглой откровенностью обнажил испо­
ведь веры капиталистического хищника: «Для меня же одно важно —
конечный результат... Достигаете вы этого массовым расстрелом — вели­
колепно, находите выгодным пустить в ход переговоры, уступки — пре­
восходно! Только конечный результат,—остальное меня не касается»
(V, 168).
Разоблачение «независимой» общественной позиции либерала Полынова осуществлено приемами тонкого и проникновенного психологического
анализа, обнажающего интимные стороны буржуазной индивидуалистиче ­
ской морали.
Для Полынова «весь смысл жизни, весь смысл мира был в уютной,
чистой, прекрасно обставленной, с книгами, роялем, картинами квартире,
где самые дорогие существа» (V, 106). Либеральные иллюзии были
украшающим дополнением к основному смыслу жизни — уютной квартире,
семейному очагу. Но вот в «уютном мире» возникает обычная семейная
ссора, и для человека, исповедующего тихий идеал частной жизни, она
становится всепоглощающей драмой. «При чем те полторы тысячи, их
интересы, горе, труд, радости, — рассуждает теперь Полынов, — при чем
эти дома наместо землянок, когда у него дома — ад» (V, 200). И прежний
умеренный сочувствователь горю народному все более погружается в со­
зерцание своего чрезмерно преувеличенного представления о крушении
личного семейного покоя, отдается тихому, одинокому пьянству; некогда
независимый и гордый, он на службе теперь «только улыбается да согла­
шается» (V, 227). Лишившись места на железной дороге, облинявший
либерал Полынов покорно идет к ранее презираемому им Захару Короедову на выгодную должность технического директора-распорядителя,
т. е. окончательно «применяется к подлости».
Еще более разительное моральное падение совершает другой буржуаз­
ный интеллигент, брат жены Полынова Петр Иванович. Революционный
пропагандист в студенческие годы, затем политический ссыльный, он
в конце концов «отлично устраивается» в качестве постоянного поверен­
ного по делам Захара Короедова.
Если образ Захара Короедова превосходно выражал практику и идео­
логию промышленной буржуазии, то образы Полынова и Петра Ивано­
вича разоблачали ее «культурных» лакеев, наносили удар по политиче­
скому ренегатству либеральной и радикальной интеллигенции, по вехов­
ской идеологии эпохи реакции. Все это придало роману в момент его по­
явления очень актуальное, наступательно-революционное звучание.

488

ПРОЗА

Изображая вместе с ростом буржуазии рост пролетариата и первые
шаги его революционного пробуждения, роман давал многостороннее пред­
ставление о рабочем быте. Ужасающая нищета в землянках рабочего по­
селка, тяжкие болезни, массовая смертность детей, рост проституции и дру­
гие неизбежные последствия капиталистической эксплуатации запечатлены
во множестве сцен, дополняющих общую картину буржуазного города.
Мелкими материальными подачками, воздействием через прессу,
школу и церковь буржуазия создает себе опору в пролетариате в виде
слоя «рабочей аристократии», благополучных мещан, выступающих в роли
массо-вых низовых агентов капитала. Этот процесс сращивания отдельных
представителей рабочего класса с буржуазией показан в романе в образе
машиниста Волкова, который, сменив свой классовой гнев против Захара
Короедова на милость и смирение удовлетворенного мещанина, перестал
верить в «грядущее царство пролетариата» и опустился до уровня исправ­
ного обывателя.
Печальное зрелище представляют несчастные и «счастливые» жертвы
капиталистической эксплуатации, показанные в произведении. В то же
время роман рассказывает и о том, как из разношерстной мелкобуржуаз­
ной деревенской и городской массы рождается, растет, кристаллизуется
и поднимается для классовых битв рабочий класс. Сцены собрания рабо­
чих в степи, занятия в политическом кружке, первой и, особенно, второй
забастовки, заставившей Захара Короедова пойти на уступки, рисуют
неуклонное развитие массового рабочего движения, несмотря на то, что
отдельные представители рабочего класса попадают под влияние буржуазии.
Вместе с тем картины классовой борьбы в романе страдают серьез­
ными недостатками. В них отсутствуют образы зрелых политических руко­
водителей пролетариата. Рабочее движение представлено преимущественно
на уровне стихийной экономической борьбы. Автор объяснил это тем,
что хотел создать произведение «художественно-историческое», отражаю­
щее революционные настроения примерно 90-х годов, притом в провин­
циальном капиталистическом городе. Можно признать, что показанный
Серафимовичем уровень рабочего движения соответствует тем конкретно­
историческим условиям, которые представлены в романе. Характеризуя
состояние «разброда, распадения, шатания» среди русских социал-демо­
кратов в конце 90-х годов, В. И. Ленин писал: «Но брели розно и шли
назад только руководители: само движение продолжало расти и делать
громадные шаги вперед. Пролетарская борьба захватывала новые слои
рабочих и распространялась по всей России.. .»J Серафимович правдиво
показывал, что рабочее массовое движение продолжало крепнуть и ши­
риться, даже когда ему изменяли отдельные политические руководители.
Однако изображенная в романе картина не дает художественного обобще­
ния пролетарского движения в стране, она должна быть признана ограни­
ченной и для 90-х годов и тем более с точки зрения событий первой рус­
ской революции. От романа, написанного после 1905 года, читатель был
вправе ожидать большей широты и глубины типического обобщения, более
конкретного выявления политического элемента в массовом движении.
В основе «Матери» Горького тоже лежат «местные» события кануна
1905 года. Но Горький смотрел на них с высоты 1905 года и общего
уровня движения в стране. Поэтому произведение, сохраняя конкретно­
историческую основу и даже документальность событий, стало и могучим
синтезом, и прогнозом исторического движения рабочего класса. Именно
1 В. И. Ленин, Сочинения, т

5. стр. 484.

СЕРАФИМОВИЧ

489

в сопоставлении с «Матерью» становятся особенно очевидными слабые сто­
роны изображения пролетариата в романе Серафимовича.
Однако общественное значение картин классовой борьбы в романе
«Город в степи» должно измеряться не только высоким горьковским кри­
терием, а прежде всего сопоставлением с общей политической и литера­
турной обстановкой тех лет. Значительно отставая в политическом разви­
тии от Горького, ограничив изображение пределами уже пройденного
этапа освободительного движения, Серафимович все же в годы реакции
дал наиболее значительную, после Горького, книгу о пролетариате как
восходящей и главной силе общественной истории. В момент появления
роман был не только художественно-историческим документом, он активно
включался в борьбу за будущее торжество пролетариата. Основной пафос
«Города в степи» заключается в утверждении исторической необходимости,
неизбежности и закономерности социалистической революции.
В стиле романа «Город в степи» следует отметить некоторые следы
отрицательного влияния художественной манеры Леонида Андреева. С ним
Серафимович находился в длительных дружественных отношениях, начи­
ная с совместной работы в «Курьере» в 1902 году. Но все более углуб­
лявшееся несходство идейного направления двух писателей и различие их
творческих методов исключали возможность глубокого и серьезного влия­
ния Андреева на Серафимовича. Потому-то длительная дружба не
внесла сколько-нибудь значительных изменений в писательскую деятель­
ность Серафимовича, хотя личная привязанность долго мешала ему вполне
критически отнестись к произведениям Леонида Андреева. Переоценивая
их художественные достоинства, усматривая в них «захватывающую кра­
сочность», Серафимович, как сам он признается, кое-что «заимствовал»
у Леонида Андреева, не касаясь его мистицизма, символизма и всякой
«чертовщины». Серафимович поясняет, что он «учился» у Андреева ради
желания преодолеть «сухость красок», унаследованную от семидесятников.
Но выбор учителя был неудачным: «краски» Леонида Андреева оказыва­
лись совершенно чужды строго реалистической манере Серафимовича.
Заимствуя их, Серафимович вопреки своему желанию все-таки засорял
свои произведения элементами леонид-андреевской «чертовщины». В ряде
рассказов Серафимовича («По следам», «Оцененная голова», «Стена»,
«Сопка с крестами», «Холодная равнина» и некоторые другие) заметны
некоторая изысканность образных средств, мотивы жертвенной обречен­
ности, смутные психологические искания в «трущобах душ».
В романе писатель воспользовался некоторыми натуралистическими
приемами обнажения буржуазного аморализма. Изображение противоесте­
ственной связи Захара с его дочерью Карой и душевных терзаний сынавнука и отца-деда — все это стоит за пределами реалистической эстетики,
наносит ущерб художественной типизации.
Образ демонической женщины Кары Захаровны родствен психопато­
логическим фигурам Андреева. В ней была «темная недоступность, кото­
рая делает женщину таинственной и безумно-влекущей, недоступность,
которая сулит счастье самозабвения, которая дает страдание и ужас»
(V, 113). Эта характеристика и ряд эпизодов, связанных с образом
Кары (терзания «великой грешницы» в степи и ее таинственное исчезно­
вение и пр.), звучат резким и неуместным диссонансом в здоровом реали­
стическом методе писателя.
Элементы натурализма, наблюдающиеся в стиле произведений Сера­
фимовича, являются случайными и носят характер легко отделимых по­
верхностных наслоений. Видно, что писатель временами сомневался в силе

490

ПРОЗА

своего художественного воздействия на читателя и в поисках «сильно дей­
ствующих» средств прибегал к таким приемам, с которыми он расходился
всей сущностью своего реалистического творчества.

6
В годы империалистической войны Серафимович был на фронте
в качестве санитара госпиталя и корреспондента «Русских ведомостей».
Он не поддался шовинизму, охватившему большинство писателей. В воен­
ных очерках и рассказах Серафимовича звучал — насколько это было
возможно на страницах легальной прессы, — голос пролетарского гума­
ниста, осуждавшего империалистическую бойню и возлагавшего надежды
на революцию.
Значительное место в военных произведениях писателя заняли кар­
тины всенародного бедствия на фронте и в тылу («В Галиции», «Черный
треух», «Термометр»). Но эти картины служили не для пацифистской
пропаганды. Серафимович не был пацифистом. Воссоздаваемые писателем
картины народных страданий, разорения и нищеты масс, печальной судьбы
осиротелых детей разоблачали сущность капиталистического строя и поро­
жденной им грабительской войны.
Мрачные по колориту очерки «В Галиции» давали понять читателю
захватнические цели русской буржуазии в этой войне, прикрытые демаго­
гическими формулами «защиты отечества» и «освобождения славян».
Галицийские крестьяне действительно нуждались в освобождении от гнета
польских, венгерских и немецких помещиков и мечтали о воссоединении
с родным украинским народом России. Но вместо ожидаемой свободы и
желанного возвращения утраченной родины — России — русская буржуа­
зия принесла крестьянам Западной Украины лишь новое и более тяжкое
угнетение. Серафимович обнажал грабительскую сущность войны и пре­
ступное отношение буржуазии к задаче национального объединения славян.
Осуждая несправедливую войну, писатель-патриот не прошел, мимо
доблестных военных качеств, которые проявлял русский народ, вовлечен­
ный в битву обманом и принуждением. «Я считал, — говорит Серафимо­
вич по поводу своих произведений этих лет, —своим долгом запечатлеть. ..
героику, беззаветный патриотизм. . . безвестных скромных героев..., чест­
ность и преданность родине лучших сынов ее» (VI, 446).
Русские солдаты в его произведениях выступают как храбрые, стой­
кие, скромные и трудолюбивые воины. Рассказ «Следопыты» повествует
о двух солдатах-сибиряках, которые, проявив практическую народную
сметливость, выловили «на приманку, на сало» двух немецких офицеров,
убежавших из русского плена. Образы скромных героев — солдат, низовых
офицеров, работников госпиталя — даны также в очерках «В Галиции»,
в рассказах «Встреча», «Шрапнель» и др.
Вместе с тем писатель показывал последствия трагического противо­
речия между мужеством народа на войне и ее антинародным характером.
Рассказ «Сверху» давал представление о том, как война во имя чуждых
и неясных для народа целей приводит к разочарованию, парализует муже­
ство и способности русских воинов. Герой рассказа, отважный летчик,
признается: «...сердце мое мертво—я ведь только крохотный винтик
колоссального неохватываемого механизма, который немо и страшно рабо­
тает».1 Еще более резко выражена эта мысль в рассказе «На побывке».
1 А. Серафимович, Полное собрание сочинений, т. VI, Изд. «Федерация»,
М., 1932, стр. 155.

СЕРАФИМОВИЧ

491

Солдат, отличившийся в добровольном героическом поступке, после ране­
ния приехал на побывку в родную деревню; он с жадностью набросился
на работу по хозяйству, а в день отъезда на фронт повесился. Всей харак­
теристикой солдата как
человека жизнерадостного, трудолюбивого,
храброго, писатель подсказывал, что его трагический конец про­
диктован не личным малодушием, а разочарованием в войне без цели и
смысла.
Недовольство войной, приносимыми ею страданиями и жертвами по­
рождало в народных массах не только глухое, пассивное, отчаяние, но и
протест, жажду разобраться в смысле происходящего. В. И. Ленин писал:
«...данная империалистская война своей реакционностью и своей
тяжестью революционизирует массы и ускоряет революцию.. .»Л Процесс
роста политической сознательности и революционных настроений в массах
во время войны получил отражение у Серафимовича. Конечно, писать
об этом в легальной прессе можно было только в форме глухих намеков.
Смутно постигая несправедливость того, что происходит на фронтах,
крестьянин в рассказе «Сердце сосет» говорит о «тревоге», которая
пошла по всей России и «сосет сердце». «Ну, да посля войны все раз­
берется, дела будут», — таким выражением надежды подводит мужичок
итог крестьянских настроений (VI, 375). В другом рассказе солдат после
всего пережитого на войне говорит о своей прошлой жизни: «Темно жили,
без понятия... уткнулись мордой в землю... Гляжу я на жисть свою —
глаза разулись» (VI, 419). Рассказ «Встреча» повествует о юноше-гимна­
зисте, который, поддавшись шовинистической пропаганде, пошел доброволь­
цем на фронт. Война явилась для него школой революционного сознания, она
дала ему почувствовать «зерно истины», пробудила жажду борьбы, жажду
«разрушить все, что калечит страну» (VII, 32). Серафимович заканчивал
рассказ словами, в которых выразил предчувствие, что война может стать
кануном революции: «Как ни калечит, как ни убивает, как ни терзает
нас русская страшная действительность, как ни мечутся искалеченные, а
есть жизнь, бьются сердца, и кто знает, как потрясающе будет нарушено
тягостное молчание, с каким страшным грохотом рухнет строй» (VII, 33).
Серафимович был вынужден считаться с условиями работы в легаль­
ной прессе. В его рассказах и очерках, написанных в эти годы, не было
прямых призывов к превращению войны империалистической в войну
гражданскую. Но именно в этом направлении шла его литературная дея­
тельность военных лет, оказывая известное содействие большевистской
пропаганде. Конкретно-историческое значение военных рассказов Серафи­
мовича заключается в том, что объективно они помогали решению задачи,
которую в числе других ставил В. И. Ленин в те годы перед партией:
«Обманутых мелких буржуа надо разубеждать, разъяснять им обман:
иногда надо, пойдя с ними на войну, уметь выжидать обработки их голов
опытом войны».12 Позиция Серафимовича в годы империалистической
войны была новым доказательством глубокой связи писателя с револю­
ционными чаяниями трудящихся масс.

7
Произведения Серафимовича несут в себе живое социальное содержа­
ние. В художественном толковании явлений действительности он строго
следовал реалистическому методу. «То, что не соответствует правде,—
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 26, стр. 136.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 161.

492

ПРОЗА

говорит Серафимович, — меня в литературе всегда отвращало». Стремле­
ние говорить «силою фактов» временами мешало Серафимовичу достичь
всей возможной широты и глубины обобщения явлений жизни, полнее
обнаружить реальные тенденции и перспективы. Но серьезность и про­
грессивность замыслов, которыми руководствовался писатель при отборе
жизненного материала для своих произведений, служили надежной гаран­
тией от натурализма.
Сильной чертой в методе художественного анализа Серафимовича
является чуткость к социальным противоречиям, уменье раскрыть классо­
вый источник социально-экономических, бытовых и психических явлений
жизни. В характеристике своих героев Серафимович подчеркивает прежде
всего наиболее общие черты, чаще всего останавливает внимание на ши­
роко типических, «обыкновенных», как любит пояснять писатель, пред­
ставителях классов. Поэтому Серафимович обычно с большой тщательно­
стью изображает типические обстоятельства и не углубляется в характеры,
недостаточно индивидуализирует, ограничивается эскизной обрисовкой
фигур, как верно заметил. Короленко в своей рецензии на первый сборник
Серафимовича.
Серафимович является выдающимся изобразителем трудового быта
масс — рабочих, крестьян, ремесленников. Трудовую, социальную психику,
вытекающую непосредственно из производственного положения человека,
Серафимович улавливает верно, глубоко и всесторонне. Но чисто психо­
логическая характеристика менее удается Серафимовичу и встречается
у него сравнительно редко. В изображении человеческих чувств наименее
удачны описания любви. Эта сторона человеческих отношений разработана
Серафимовичем схематично и однообразно, с повторением—почти без из­
менений — одних и тех же мотивов в различных рассказах.
Народному содержанию произведений Серафимовича соответствует
столь же народная форма, понятная широким кругам читателей. Язык его
прост и выразителен. Стремясь к доступности изложения, Серафимович не
злоупотребляет диалектизмами, вводит их с тактом, в соответствии с за­
дачами художественной конкретности изображения лиц и местности.
Посвятив многие свои произведения народам Севера и Кавказа, Серафи­
мович не склонялся к этнографизму и экзотике.
Серафимович — большой и своеобразный мастер пейзажа. Он видит
природу глазами труженика, для которого природа прежде всего—объект
волевых и трудовых напряжений. Поэтому в пейзажах Серафимовича
почти не встречаются мягкие, успокаивающие тона. Знойная или мороз­
ная степь, бурное или закованное льдами море—вот основные виды и со­
стояния природы, которые привлекают внимание Серафимовича («Степ­
ные люди», «Чибис», «Снежная пустыня», «В бурю», «Ветер», «Прогулка»,
«Ледоход», «Месть»).
Далеко не все рассказы Серафимовича написаны с возможным для
него совершенством и силой. Есть среди них слабые, аморфные вещи,
страдающие бледностью и бедностью словаря, описательными длиннотами,
утомляющие побочными деталями. Временами описания природы даются
слишком обильно, замедляют действие и ослабляют силу повествования
о людях. В общем доступная и ясная манера письма иногда затемняется
неудачными приемами олицетворения явлений природы, недостаточно чет­
кой, абстрактной обрисовкой персонажей, склонностью начинать рассказ
с несущественной детали (см., например, «Сухое море»). Совершенствуясь
как художник, Серафимович преодолевал недостатки своего художествен­
ного письма. Высоким реалистическим мастерством характеризуются

СЕРАФИМОВИЧ

493

такие, например, произведения, как «Город в степи», «Пески», «Чибис»,
«Мышиное царство», «Ночной дождь».
Восприняв лучшие традиции стиля русских классиков, Серафимович,
по мере становления его революционного мировоззрения, все более разви­
вался в направлении социалистического реализма. В произведениях Сера­
фимовича не было той силы идейного освещения фактов и той смелости
предвидения, которые отличают творчество Горького. Но Серафимовича
объединяет с Горьким классовый, партийный подход к действительности
и общность социалистических убеждений. Поэтому «с полным правом
можно отнести Серафимовича к основателям социалистического реализма
в литературе».1
Серафимович обнаружил большую широту восприятия действительно­
сти и жадную влюбленность в жизнь. Свыше двухсот дореволюционных
произведений писателя (фельетоны, очерки, рассказы, повести, пьесы,
роман) показывают его как художника широких трудящихся масс, создав­
шего правдивую картину борьбы за свободу в предоктябрьской России.
Все многообразие частных тем и сюжетов писателя скреплено общей темой
борьбы труда с капиталом, пронизано тенденцией защиты прав угнетен­
ного народа.
Вся тридцатилетняя дореволюционная литературная деятельность Сера­
фимовича все более сближала его с коммунистической партией. Сразу же
после Октябрьской революции писатель развивает активную деятельность
как заведующий художественным отделом в газете «Известия».
Буржуазные писатели исключили Серафимовича из кружка «Среда»
и вырезали напечатанную в сборнике «Слово» повесть «Галина». В статьях
«В капле» и «Братья-писатели» Серафимович дал им резкую отповедь,
заявив, что, враждуя с большевистской партией, они оказываются предате­
лями рабочих, крестьян и солдат, так как партия олицетворяет власть на­
рода. Окончательным ответом на враждебные попытки поколебать позицию
писателя явилось вступление Серафимовича в ряды партии в мае 1918 года.
Годы гражданской войны Серафимович провел на фронтах в качестве
корреспондента «Правды». Результатом этого явилась яркая книга очер­
ков и рассказов («Революция, фронт и тыл», 1917—1920) и героическая
эпопея «Железный поток» (1924), классическое, по определению Централь­
ного Комитета партии, произведение советской прозы.2
Ленин, партия и весь советский народ высоко оценили литературные
заслуги Серафимовича — «писателя-бойца, автора произведений, кчэторые
читают миллионы, писателя, с первого же своего произведения служившего
делу пролетарской революции».3
До конца своей жизни, несмотря на преклонный возраст, Серафимо­
вич принимал деятельное участие в литературной и общественной жизни.
Он умер 19 января 1949 года.

1 «Правда», 1933, № 20, 20 января.
2 Там же.
3 Там же.

ГЛАВА III

Вересаев
ересаев является одним из крупнейших представителей литературы
критического реализма, начавших литературный путь в конце
XIX века. Центральная тема вересаевского творчества — раскры­
тие идейных исканий русской демократической интеллигенции
в канун революции 1905 года и в годы реакции.
Впервые выступив в печати в 1885 году, Вересаев не прекращал лите­
ратурной работы до последних дней своей жизни. Прекрасную оценку
творческой и общественной деятельности Вересаева дал в 1925 году Горь­
кий. Он писал: «Мы, идя одним путем, шли далеко: физически, геогра­
фически далеко друг от друга и редко встречались... Но я всегда чув­
ствовал в лице Вашем спутника, коего привык уважать и за твердость шага
и за неуклонность со своей тропы».1

В

1
Викентий Викентьевич Смидович родился 4 (16) января 1867 года
в семье провинциального врача. Окончив тульскую классическую гимна­
зию, он поступает на историко-филологический факультет Петербургского
университета, где с увлечением отдается работе в студенческих кружках.
В 1888 году, завершив учебу в Петербурге, молодой Смидович поступает
на медицинский факультет Дерптского университета, по окончании которого
в 1894 году долгое время ведет практическую врачебную деятельность.
Фамилией Смидович подписаны две специальные медицинские статьи
писателя, для литературных опытов им был избран псевдоним Вересаев.
В 1892 году студент Вересаев получил приглашение приехать на
Юзовский рудник для борьбы с холерной эпидемией. Эта работа ближе
познакомила молодого писателя с тяжелой жизнью рабочих.
В том же 1892 году в правом народническом журнале «Книжки
„Недели«» (№№ 6—7) появились очерки Вересаева «Подземное цар­
ство» — о труде и быте донецких шахтеров. Писатель показал, как сотни
разорившихся крестьян в поисках заработка скитались по широкой степи,
как массовая безработица создавала условия для жесточайшей эксплуата­
ции их. Не найдя работы на полях, эти гонимые нуждой люди временно
оседали в шахтерских поселках, все еще надеясь возвратиться домой, все
1 В. В. Вересаев, Сочинения, т. I, Гослитиздат, М., 1948, стр. 66. В даль­
нейшем цитаты из произведений Вересаева приводятся по этому изданию (тт. I—IV,
1947—1948). В скобках римскими цифрами обозначен том, арабскими — страницы.
Случаи цитирования по другим изданиям оговариваются особо.

ВЕРЕСАЕВ

495

еще мечтая накопить деньжонок и укрепить свое разоряющееся хозяй­
ство. Временные рабочие пытались на первых порах противостоять миру
потомственных углекопов, но затем многие из деревенских пришельцев
навеки оставались в грязных лачужках поселка, втягиваясь в безотрадную
жизнь подземного рабочего с ее редкими радостями и отдыхом. «„Несим­
патичный народ“, говорят про здешних шахтеров хозяева, — пишет Вере­
саев. — Эти несимпатичные хозяевам люди гибнут десятками в мрачных
проходах шахт, обогащая тех же хозяев».1 О тяжелых условиях жизни
донецких шахтеров Вересаев писал и в специальной корреспонденции, опу­
бликованной в газете «Русские ведомости». 2
Вересаев приехал на рудники вскоре после первой большой шахтер­
ской стачки в Донбассе, но в созданной им галерее шахтерских образов
не нашлось места шахтеру-бунтарю. Нарисованная писателем картина была
безотрадно темна, в ней нет просвета, нет попытки заглянуть в завтраш­
ний день. Вересаев не сумел еще дифференцировать шахтерскую среду и
подметить в ней проявление нового, протестующего начала. Ограничен­
ность восприятия рабочей среды сказалась и в очерке «На мертвой до­
роге», опубликованном в конце 1896 года.
В этом очерке показан углекоп Никитин, который живет во власти
мечты об облегчении труда шахтера. Немногие часы своего досуга этот
рабочий проводит над составлением «плантов», доказывающих негодность
существующей подземной вентиляции и необходимость ее видоизменения.
Никитин скитается от одного шахтовладельца к другому не потому, что
ищет иных порядков (он понимает, что «где ни работай, все одно»), а по­
тому, что ему необходимо как можно шире ознакомиться с условиями ра­
боты своих товарищей и проверить свои технические наблюдения.
Никитин еще не осознает, что капиталистический строй является
причиной бедственного положения шахтеров. Он представлен писателем
как один из русских чудаков, страстно поверивший в полезность своего
дела. «Для Никитина эти планы, в которые он вложил столько любви и
труда, видимо, дышали жизнью; ему казалось, достаточно любому взгля­
нуть на них, чтобы сразу получить яркое представление о тяжелой судьбе
шахтера. Я видел, разубеждать Никитина было бесполезно: слишком уж
он сжился с своим делом, чтоб так легко отказаться от него» (I, 112).
Вересаев не раскрывает читателю потенциальные возможности, заложенные
в сотнях таких Никитиных. Герой рассказа остается для автора лишь
одним из бесполезно бредущих вдаль «по мертвой дороге», подобно стран­
нице-богомолке с ее наивной верой.
Произведения Вересаева, в которых показаны тяжкая эксплуатация
народа и распад нравственных устоев деревенского жителя, приобщав­
шегося к жизни рабочего, привлекли к себе внимание редакторов народни­
ческих журналов. «Русское богатство» охотно предоставило свои страницы
молодому писателю, считая его своим единомышленником. Здесь появи­
лось первое крупное произведение Вересаева «Без дороги» (1895), рисую­
щее демократическую интеллигенцию начала 90-х годов.
Герой повести «Без дороги» переживает тяжелый идейный кризис:
народнические иллюзии были разбиты, пути же к марксизму он и его
сверстники еще не нашли. В автобиографии Вересаев дал следующую
характеристику 80-х годов: «Активное народничество в это время шло...
1 «Книжки „Недели“», 1892, № 7, стр. 54.
2 По поводу экстренного съезда горнопромышленников юга России. — «Русские
ведомости», 1892, № 181.

496

ПРОЗА

на убыль. Начинало распространяться толстовство, культ Платона Кара­
таева; усердно читались „Основы народничества“ Юзова, статьи о русских
сектантах. Во мне лично такое народничество симпатий не возбуждало;
веры в народ не было. Было только сознание огромной вины перед ним
и стыд за свое привиллегированное положение. Но путей не виделось.
Борьба представлялась величественной, привлекательной, но трагическйбесплодной борьбой Гаршинского безумца против „красного цветка“».1
Такое же настроение характерно и для доктора Чеканова, от лица кото­
рого ведется рассказ в повести «Без дороги».
Чеканов отлично понимает, что народничество уже изжило себя, чго
оно не обладает той силой идейной убежденности, которая была свой­
ственна людям 60-х годов. Либеральное народничество с его проповедью
«малых дел», искусно прикрывающейся высокими словами «долг народу»,
«идея», «дело», вызывает у Чеканова отвращение: «...эти слова режут
ухо, как визг стекла под острым шилом» (I, 148). Чеканов не видит ни­
чего яркого ни в окружающей его среде, ни в литературе, ни в либераль­
ной болтовне современных общественных деятелей. «В литературе мед­
ленно, но непрерывно шло общее заворачивание фронта, и шло вовсе не
во имя каких-либо новых начал,—о, нет! Дело было очень ясно: это было
лишь ренегатство, — ренегатство общее, массовое и, что всего ужаснее, бес­
сознательное»,— записывает он в своем дневнике (I, 127).
Чеканов потерял веру в себя, веру в народ, в возможность коренной
переделки жизни, социальное неустройство которой было для него столь
очевидно. Он продолжает следить и за литературой об общине, и за лите­
ратурой о развитии капитализма, но делает это с совершенно холодной
душой. Чеканов не чувствует себя способным бороться, хотя и не может
отказаться от размышлений на социальные темы. Его не может удовле­
творить мещанское самодовольство переродившихся народников, примире­
ние с действительностью для него невозможно, путей же новой борьбы
он не знает, да и не ищет их. Доктор Чеканов — типичный представитель
поколения, оставшегося «без дороги». Опустошен и сломан он не револю­
ционными битвами, а безверием, и ему нечего сказать представительнице
молодого поколения, Наташе Чекановой, жадно ищущей применения своих
сил. «Ты хочешь идеи, которая бы наполнила всю жизнь, которая бы
захватила целиком и упорно вела к определению цели, — говорит доктор
своей двоюродной сестре, — ты хочешь, чтоб я вручил тебе знамя и ска­
зал: „вот тебе знамя, — борись и умирай за него“. . . Я больше тебя читал,
больше видел жизнь, но со мной то же, что с тобой: я не знаю! — в этом
вся мука» (I, 170).
Единственное сильное чувство, владеющее Чекановым, — это ощуще­
ние стыда за свое привилегированное положение в обществе. Он способен
беззаветно отдаться работе по оказанию медицинской помощи народу, но
вызвана эта работа лишь желанием принести себя в жертву и тем самым
оправдать свое существование. При первых же известиях о холерной
эпидемии Чеканов покидает уютное гнездо родственников ради работы
в захолустном городке Слесарске.
Вторая часть его записок — скупой рассказ врача о борьбе с эпиде­
мией и народным невежеством. И если в первой части дневника Чеканова
давался глубокий самоанализ переживаний героя, свидетельствующих об
идейном бездорожье и крахе народнической идеологии, то вторая с та1 Русская литература XX века. Под ред. С. А. Венгерова, т. I, Изд. «Мир»,
М., 1914, стр. 141.

В. В. Вересаев.

ВЕРЕСАЕВ

497

кой же беспощадностью рисовала страшную картину народного бедствия
и полное равнодушие к нему высших слоев общества. «Народ питается
глиною и соломою, сотнями мрет от цынги и голодного тифа. Общество,
живущее трудом этого народа..., отделывалось пустяками, чтоб только
усыпить свою совесть: танцовало в пользу умирающих, объедалось
в пользу голодных, жертвовало какие-нибудь полпроцента с жалованья»
(1,161).
Вересаев показывает в своей повести, как тяжки условия жизни рабо­
чего люда и как в силу этих мрачных условий все еще забит и некуль­
турен народ. Самоотверженная деятельность Чеканова вызывает симпа­
тию к нему жителей заречной слободы, но они все еще не верят в помощь
науки и воспринимают носителей ее как чуждых себе людей, как защит­
ников интересов собственников. Работа, близко столкнувшая доктора с его
пациентами, показала ему, как много хороших людей и как много еще неиз­
расходованных душевных сил таится в русском народе. Чеканов начинает
понимать необходимость упорной борьбы за освобождение народа, однако
выражает это еще в слишком общей, абстрактной форме.
Конец повести оптимистичен, несмотря на трагичность судьбы героя.
Пьяная толпа мастеровых избивает «холерного доктора». Но умирающий
Чеканов знает теперь, что «не нужно отчаиваться, нужно много и упорно
работать, нужно искать дорогу, потому что работы страшно много. . .
И теперь мне не стыдно говорить эти „высокие“ слова» (I, 208).
Повесть «Без дороги» мастерски воспроизводила кризис народниче­
ского мировоззрения и была использована в 90-е годы революционной
молодежью в борьбе с народничеством. Это был первый крупный успех
Вересаева-художника. Критика, подвергая произведение широкому обсу­
ждению, громко заговорила о появлении нового, талантливого писателяреалиста.
Нравственное возрождение в конце повести ее героя, который принес
себя «в жертву» народу, вызвало положительную оценку произведения
и в народническом лагере. Нельзя согласиться с утверждением некоторых
критиков, что народники, печатая эту повесть в своем журнале «Русское
богатство», не поняли ее идейной направленности и полемичности. Первая
редакция повести «Без дороги», в сравнении с ее последующими перера­
ботками, была значительно мягче в критике народничества, а призыв
героя к работе и поискам дороги еще не давал возможности говорить
о том, что Чеканов понял, куда ведет эта новая дорога и кто пойдет по
ней. Для этого героя счастье все еще было не в призыве к активной борьбе
с социальным злом, а в жертвенности.
В повести «Без дороги» Вересаев как бы подвел итог собственным
идейным исканиям. Новый этап русского освободительного движения убе­
дил его в правоте марксистского учения. «Летом 1896 года, — писал Вере­
саев в автобиографии, — вспыхнула знаменитая июньская стачка ткачей,
поразившая всех своею многочисленностью, выдержанностью и организо­
ванностью. Многих, кого не убеждала теория, убедила она, — меня в том
числе. Почуялась огромная, прочная новая сила, уверенно выступающая
на арену русской истории. Я примкнул к литературному кружку маркси­
стов».1 С этих пор Вересаев становится деятельным сотрудником журна­
лов легального марксизма («Начало», «Новое слово», «Жизнь»).
Перерабатывая текст повести «Без дороги» для своего сборника
«Очерки и рассказы» (1898), писатель значительно усилил в нем критику
1 Русская литература XX века, т. I, стр. 143.
32 Ист. русск. лит., X

498

ПРОЗА

народничества, а в качестве эпилога к повести опубликовал рассказ «По­
ветрие». Появление вересаевского сборника вызвало негодование народни­
ческой критики и предопределило ее дальнейшее резкое отношение к твор­
честву писателя. Эти ожесточенные нападки были понятны.
Рассказ «Поветрие» был написан в форме развернутого диалога двух
народников—доктора Троицкого и организатора артелей Киселева —
с марксистами — студентом Даевым и нашедшей новую дорогу Наташей
Чекановой. Этот словесный поединок по поводу актуальнейших проблем
общественной жизни должен был, по замыслу автора, выявить глубокое
принципиальное расхождение идеалов представителей старого и нового по­
коления. Спор утверждал победу марксистской мысли над несостоятель­
ными доводами народнической доктрины. «... я решительно порывал
с прежними своими взглядами и безоговорочно становился на сторону
нового течения»,—пишет Вересаев в своих «Воспоминаниях» (IV, 375).
Стремление показать идейные брожения своего времени, крах старого
мировоззрения и созревание новой идеологии выдвинуло в творчестве
Вересаева на первый план вопросы общественной, а не личной жизни.
Характеры персонажей часто раскрываются автором не в их реальных
поступках, не в динамике действия, а путем воспроизведения их идеологи­
ческих споров. «Поветрие» рассказывало о людях определенных верований,
но не запечатлевало их индивидуальных и типических качеств. Позднее
в примечании к «Поветрию» писатель говорил, что он не мог изобразить
своих героев-марксистов в действии в силу цензурных условий, но это
объяснение не убедительно. В условиях того же цензурного гнета Горь­
кий сумел показать читателю новые пути борьбы в повести «Трое». Герои
вересаевского рассказа не показаны в действии потому, что они были
представителями не революционного, а легального марксизма. Само загла­
вие «Поветрие» достаточно ярко характеризовало общественное настроение
людей конца 90-х годов, о которых В. И. Ленин писал: «... в это время
выходили одна за другой марксистские книги, открывались марксистские
журналы и газеты, марксистами становились повально все, марксистам
льстили, за марксистами ухаживали, издатели восторгались необычайно
ходким сбытом марксистских книг».1
Дальнейшее расслоение в среде демократической интеллигенции было
показано в новой повести Вересаева «На повороте», опубликованной
в 1902 году в журнале «Мир божий».
В своих произведениях Вересаев обычно противопоставляет две
группы интеллигентов, из которых одна пассивна, разочарована в обще­
ственных идеалах и тяготеет к психологическому самоанализу, вторая же
деятельна, порывиста и радостно приветствует борьбу. Одни герои жизне­
радостны и призывают к протесту, другие — только болтают и мечтают
об отдыхе.
Один из героев «На повороте», недавно вернувшийся из ссылки
интеллигент Токарев, успел «пооблинять» и с огромным удовлетворение^^
встретил бернштейнианство. Токарева возмущает «русский богатырь»,
т. е. рабочий класс, желающий поднять «непосильную ношу», его более
привлекает спокойное, постепенное переустройство жизни. Этот ренегат
склонен объяснять революционную борьбу интеллигенции лишь юношеской
романтикой, которая, по его мнению, неизбежно исчезает с наступлением
зрелого возраста. Мечта самого Токарева: «Летом—усадьба с развеси­
стыми липами, белою скатертью на обеденном столе и гостями, уезжаю­
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 333—334.

ВЕРЕСАЕВ

499

щими в тарантасах в темноту. Зимою — уютный кабинет с латаниями,
мягким турецким диваном и большим письменным столом. И чтоб все это
покрывалось широким общественным делом, чтоб дело это захватывало
целиком, оправдывало жизнь и не требовало слишком больших жертв»
(I, 373). Характерно и тяготение героя к либералу Будиновскому, буду­
щему кадету.
Близки Токареву и интеллигенты, разочаровавшиеся в борьбе, к кото­
рой они едва прикоснулись. Эти герои способны к сопротивлению окру­
жающим мерзостям жизни только тогда, когда их подхватывает вихрь
событий и несет вперед «большая, могучая сила». Сломанные жизнью, эти
люди не желают занять позицию примиренчества и, понимая, что они не
борцы, стремятся уйти из жизни.
Как и в «Поветрии», герои новой повести Вересаева много и горячо
спорят. Центром их споров становится книга Бернштейна, вопрос о связи
теории и практики, стихийности и сознательности в рабочем движении.
Одна часть интеллигенции, представителем которой является Токарев,
решительно отрекается от революционного марксизма, утверждая, что сила
ревизионистского учения Бернштейна в «его реалистичности, в полном
устранении того утопизма, против которого марксизм боролся, но которым
все-таки он был так богат» 1 (т. е. в устранении идеи социалистической
революции).
Другие герои Вересаева продолжают мучительно искать свое место
в революционной борьбе. С одной стороны, эти интеллигенты не могут не
признать в рабочем классе основную революционную силу страны, с дру­
гой— боятся поглощения своего «я» этой силой. «Почему он (рабочий,—
Ред.) так гордо несет свою голову, живет сам собою, а я только взды­
хаю и поглядываю на него? — говорит студент Сергей. — В конце концов
я сам по себе исторический факт. Я — интеллигент» (I, 355).
И только интеллигенты^ у которых мысль и действия едины, высту­
пают в повести «На повороте» с проповедью активного отношения
к жизни. Вересаев вводит в повесть картину грозы, отношение к которой
ярко раскрывает мировоззрение его героев. Марксистка Таня, не знаю­
щая сомнений и раздвоенности, и ее юные товарищи бодро идут навстречу
надвигающимся тучам. «Позор всем слабым и малодушным! Позор гем,
кто перед лицом грозы отрицает идущую грозу! . . Идет она, идет! . .
Пришла жизнь, пришла борьба и простор! Слава буре!..», — восклицает
один из них (I, 334—335). Этот порыв не понятен Токареву. Он «нахо­
дил, что кругом становится довольно-таки неуютно» (I, 335).
Первая часть повести (пять глав), рисующая резкое идейное расслое­
ние в среде интеллигенции и символическую сцену грозы, привлекла вни­
мание читателей. Горький писал Вересаеву:
«Славная вещь! Я прочитал с жадностью и по два раза сцены
купанья и прогулки навстречу тучам. Здорово это, весело, бодро... и —
главное—своевременно это... Молодежь—боевая, верующая, работаю­
щая— наверное сумеет оценить вас. Таня у вас превосходна!..
«Все растет и ширится жизнедеятельное настроение, все более заметно
бодрости и веры в людях и — хорошо живется на сей земле — ей-богу!
«Вся задача литературы наших дней — повышать, возбуждать именно
это настроение, а уж оно даст плоды, даст!» (I, 697—698).
Во второй части повести автор схематизировал образы положительных
героев — интеллигентки Тани и рабочего Балуева. Писатель правдиво от­
1 «Мир божий», 1902, № 1, стр. 34.
32*

500

ПРОЗА

метил появление бодрых людей, не боящихся борьбы и надвигающейся
революционной бури, но своей основной задачей он считал беспощадное
обнажение психологии «ползучих», приспосабливающихся к жизни людей.
Вересаев ответил Горькому, что он, повидимому, будет разочарован концом
повести, так как не всякому герою дано летать в небе.
Стремление писателя раскрыть характер ренегата Токарева, а не рево­
люционно настроенной Тани, снизило жизнерадостный тон второй части
повести. В марте 1902 года В. И. Ленин писал М. А. Ульяновой по поводу
повести «На повороте»: «Я по началу ждал большего, а продолжением
не совсем доволен».1
Для Вересаева, писателя-врача весьма характерно стремление показать
тесное взаимодействие психики и физиологии человека. «Моею мечтою
было стать писателем; а для этого представлялось необходимым знание
биологической стороны человека, его физиологии и патологии», — писал
Вересаев в своей автобиографии по поводу желания стать медиком.2
Проявление духовной жизни героев в значительной мере обусловлено
у Вересаева их физическим состоянием. Так, пессимистическое восприятие
жизни разочаровавшегося в народнических идеалах Чеканова («Без до­
роги») усиливается разрушительным действием туберкулеза; изменчивые
настроения студента Сергея («На повороте») зависят от неуравновешен­
ности его нервной системы; болезнь понижает жизнедеятельность Алеши
и толкает его на самоубийство («К жизни») и т. д.

2
Повесть «Без дороги» принесла Вересаеву большой литературный
успех, но он не захотел оставить медицину и с увлечением отдался деятель­
ности врача.
Первые самостоятельные шаги на врачебном поприще заставили
писателя критически подойти к оценке состояния медицинского дела
в России. В течение 1892—1899 годов им был собран большой фактиче­
ский материал, обобщающий не только собственный опыт, но и опыт его
товарищей. Этот материал лег в основу «Записок врача», опубликованных
в журнале «Мир божий» в 1901 году (№№ 1—5).
Новое произведение создало Вересаеву широкую известность не
только в России, но и за рубежом. Книга молодого медика, неоднократно
переиздававшаяся, была воспринята как большое литературно-обществен­
ное явление; она горячо обсуждалась в печати и на специально организо­
ванных диспутах Bpànefi; автор получал десятки и восторженных, и него­
дующих писем от своих читателей.
Что же вызвало такой большой интерес к книге не только у специали­
стов-врачей, но и в широких читательских кругах? Вересаев впервые
в русской литературе вынес на широкое обсуждение вопросы о темных
сторонах врачебного быта, о развитии медицины в условиях капиталисти­
ческого общества, о врачебной этике и врачебном эксперименте.
Большая часть «Записок» была посвящена критике системы медицин­
ского образования, уделявшего незначительное место процессу практиче­
ского обучения студентов. На многочисленных примерах Вересаев показы­
вал беспомощность молодых медиков, впервые самостоятельно приступаю­
щих к врачебной деятельности, и говорил о сложном пути овладения ими
1 В. И. Ленин. Письма к родным. Партиздат, 1934, стр. 281.
2 Русская литература XX века, т. I, стр. 142.

ВЕРЕСАЕВ

501

необходимым практическим опытом. Герой книги, начинающий врач,
честно и мужественно рассказывал о своих неудачах и ошибках, о том,
с каким большим трудом ему удалось сочетать теоретические знания, полу­
ченные в университете, с практическим изучением человеческого орга­
низма. Книга взволнованно повествовала о трудностях профессии врача,
которые заставили героя, свято верившего в силу медицины на универси­
тетской скамье, пережить глубокое разочарование в ее достижениях.
И только позднее, приобретая уже достаточно богатый опыт, ощутив
реальную пользу своего дела, молодой врач снова поверил в силу меди­
цины и ее великую будущность в новом обществе.
«Отношение мое к медицине резко изменилось. Приступая к ее изу­
чению, я ждал от нее всего; увидев, что всего медицина делать не может,
я заключил, что она не может делать ничего; теперь я видел, как много
все-таки может она, и это „многое“ преисполняло меня доверием и ува­
жением к науке, которую я так еще недавно презирал до глубины души. ..
«Если уж в настоящее время сделано так много, то что же даст наука
в будущем!» (I, 497, 499).
Но не только в постановке узко профессиональных проблем была
ценность вересаевской книги. «Записки врача» перерастали в большое
публицистическое произведение, затрагивающее вопросы классовой струк­
туры общества. Вересаев приводит массу случаев, доказывающих, что при
капитализме «медицина есть наука о лечении одних лишь богатых и сво­
бодных людей. По отношению ко всем остальным она являлась лишь
теоретическою наукою о том, как можно было бы вылечить их, если бы
они были богаты и свободны» (I, 586).
Без медицинской помощи гибнет деревенский люд, так как лечение
для него недоступно. То же явление характерно и для трудящихся города.
Буржуазное общество ставит человека в такие ненормальные социальнобытовые условия, которые неизбежно вызывают распространение тяже­
лых болезней. Врач советует прачке, страдающей экземой, не мочить рук,
а чахоточному прядильщику избегать пыльных помещений, заранее зная,
что оба они не смогут выполнить его совета, потому что для того, чтобы
жить, они вынуждены продолжать свою работу.
«Я в течение нескольких лет, — читаем в «Записках врача», — веду
прием в одной типографии, и за все это время я ни разу не видел набор­
щика-старика! Нет старости, нет седых волос, — съеденные свинцовою
пылью люди все сваливаются в могилу раньше» (I, 589).
Медицина не в силах бороться за здоровое человечество в условиях
капиталистического мира, и Вересаев кончает свою книгу призывом
понять, что единственный выход из создавшегося положения — организо­
ванная борьба пролетариата за перестройку современного общества.
«Мы должны объединиться и бороться; конечно, это так, — пишет
Вересаев в конце своей книги.—Но кто „мы“? Врачи? .. Это была бы не
борьба отряда в рядах большой армии, это была бы борьба кучки людей
против всех окружающих, и по этому самому она была бы бессмысленна
и бесплодна. И почему так трудно понять это нам, которые с детства
росли на „широких умственных горизонтах“, когда это так хорошо пони­
мают люди, которым каждую пядь этих горизонтов приходится
завоевывать тяжелым трудом?
«Да, выход в другом. Этот единственный выход — в сознании, что
мы — лишь небольшая часть одного громадного, неразъединимого целого,
что исключительно лишь в судьбе и успехах этого целого мы можем
видеть и свою личную судьбу и успех» (I, 648—649).

502

ПРОЗА

Этот смелый призыв еще раз свидетельствовал о серьезных сдвигах
в идейных настроениях писателя накануне революции 1905 года.
«Искренно уважаю вас. И хотя знаю мало, но всей душой чувствую
душу вашу — прямую, свято-честную, смелую», — писал Вересаеву Горь­
кий в сентябре 1900 года (Вересаев, I, 29).
Однако тема социального неравенства в буржуазном обществе, не
позволяющего работникам медицины оказать народу действенную помощь
в должных размерах, не получила в «Записках врача» достаточно четкой
политической трактовки. Позднее Вересаев сам дал справедливую оценку
своей книги: «Я не отказываюсь ни от чего, что писал там, но думаю, что
все это можно было выразить и мужественнее и лучше» (I, 701).
«Записки врача», художественно отобразившие типичные черты своего
времени, являются в то же время красочной страницей из истории разви­
тия русской медицины. Они сохраняют свое значение и для наших дней.
Сочувственным отношением Вересаева к марксизму вызвано обраще­
ние его к новым темам и более острое освещение классовых противоре­
чий. Вересаев пишет цикл деревенских рассказов, в которых правдиво от­
мечает все более глубоко развивающийся процесс капитализации деревни.
«Нас вот пять братов, а надел на полторы души, — говорит извозчик
в рассказе «В сухом тумане» (1899). — По избе построит каждый, — и
пахать нечего. Полоска, — сюда отвалил, туда отвалил, и нет ничего»
(I, 258). Об этом же тяжком безземелье рассказывает и старик из рас­
сказа «Лизар» (1899). Не понимая социального характера несправедли­
вости жизни, Лизар видит причину разорения крестьянских хозяйств
в росте деревенского населения: «Бессмертная сила народу набилась,
а сунуться некуда, концов-выходов нету» (I, 244). Лизар мечтает об эпи­
демии, которая сможет «убавить народ», и об употреблении бабами
капель, помогающих «сокращению» человека. Этот рассказ, воспроизводя­
щий яркую картину обнищания деревни, был использован В. И. Лениным
в качестве иллюстрации экономического состояния пореформенного кре­
стьянства в его знаменитой работе «Развитие капитализма в России».
Показывая процесс «раскрестьянивания деревни», Вересаев не мог не
отметить темных черт крестьянского быта. Его рассказы говорят о кос­
ности психологии и хозяйственном индивидуализме крестьян. Писатель
дает реалистические зарисовки силы «власти земли», ломающей челове­
ческие жизни. Крестьянин из рассказа «К спеху» (1899) женится
тотчас же после смерти жены на первой попавшейся девушке, так как
началась страдная пора и ему во что бы то ни стало нужна работница.
Родители красавицы .Доньки хотят выдать свою дочь за любого, даже
больного парня, лишь бы он согласился «пойти в зятья» и тем самым
сохранил бы их ничтожное хозяйство («Об одном доме», 1902). Рас­
сказ «В сухом тумане» повествует о том, как уходящие на заработки
в город вынуждены оставлять своих жен и детей в деревне, жить врозь
с ними.
Правдиво воспроизводя отрицательные стороны деревенского быта,
Вересаев В то же время постоянно подчеркивает, что социальный гнет не
в силах уничтожить в людях ни глубокого проявления любви к человеку,
ни чувства личного достоинства («В степи», 1901, и др.).'
Критика начала XX века отмечала высокое художественное мастер­
ство Вересаева. Высокую оценку получили его произведения и у литерато­
ров. Чехов обратил внимание на рассказ «Лизар», Горький привлек
Вересаева в издательство «Знание». В 1901 году М. И. Водовозова
сообщила Вересаеву отзыв о нем Л. Толстого: «Ваши рассказы ему очень

ВЕРЕСАЕВ

503

понравились. Л. Н. говорит, что некоторые из них напоминают ему Тур­
генева, что в них столько чувства меры и красоты природы и видна
искренность и глубоко чувствующая душа» (Вересаев, I, 30).
Во второй половине 90-х годов в произведениях Вересаева появляются
образы тружеников города. Им написаны повести «Конец Андрея Ивано­
вича» (1899) и «Конец Александры Михайловны» (1903), связанные
между собой общностью героев и темы (впоследствии они получили общее
заглавие «Два конца»). Первая повесть показывает мрачный быт ремес­
ленного люда, замученного работой и выражающего протест против томи­
тельной серой жизни в пьянстве и дебошах. Переплетный подмастерье
Андрей Иванович наделен пытливым умом и чувствует глубокую неудо­
влетворенность окружающим, но его сознание еще по-настоящему не разбу­
жено. Попытки Андрея Ивановича подняться над своей средой, осмыслить
социальные законы жизни все еще робки и неуверенны. Желание переплет­
чика заняться самообразованием — посещать воскресную школу, почитать
брошюры — быстро гаснет. «Прожил он сорок лет и все бессознательно
ждал чего-то.. . Он ждал — вот явится что-то, что высоко поднимет его
над этою жизнью, придет большое счастье, в котором будет кипучая
жизнь, и борьба, и простор. А между тем всему конец, впереди—одна
смерть, а назади — жизнь дикая и пьяная, в которой настоящую радость,
настоящее счастье давала только водка.. . А между тем ему казалось, он
способен был бы жить, — жить широкою, сильною жизнью, полною смысла
и радости» (II, 103—104).
Темный быт быстро завлек в свой омут переплетчика, убив его неяс­
ное, стихийное стремление к свободной жизни, и только смутно продол­
жала жить в нем уверенность в необходимости товарищеской спаянности и
взаимопомощи. Сам бедняк, он отдает свое пальто оставшемуся без работы
товарищу. На упреки разгневанной жены он отвечает: «Ты все ценишь на
деньги. Деньги — вздор, хлам! Ты говоришь о деньгах, а я говорю о че­
ловеке, о честности. .. Он — бывший переплетчик, значит, мой товарищ,
а товарищу я всегда отдам последнее» (II, 24). Андрей Иванович ока­
зался не способным к борьбе, не понятый своими товарищами, он гибнет
от чахотки. Мрачна была его дикая, пьяная жизнь и так же мрачен ее
конец.
Повесть Вересаева мастерски воспроизводила тяжелую жизнь отста­
лых слоев рабочего класса, но сила повести не только в этом. Писатель
намечает в ней и иной человеческий путь. В повести показаны представи­
тели промышленного пролетариата; их борьба свидетельствует уже о про­
снувшейся мысли, об упорной воле и активном сопротивлении самодержа>
вию и капитализму. Осуждая косность окружающей жизни, Андрей
Иванович пробует оправдать ее общими условиями русской действитель­
ности. «Настоящая Азия», — говорит он. Токарь Барсуков возражает ему
и требует хорошенько посмотреть вокруг себя: «Азии-tq этой, может быть,
все меньше становится с каждым годом.. ., — говорит он. — Везде жизнь
начинается, везде начинают шевелиться (II, 59).
Образы передовых рабочих еще бегло показаны в повести, но в отли­
чие от героев «Поветрия» Вересаев наделяет эти персонажи действенной
силой. Несмотря на те же суровые цензурные условия, он упоминает об
их революционной работе и об их аресте.
Вторая повесть, «Конец Александры Михайловны», посвящена про­
изводственной жизни ремесленников. Низкая оплата труда заставляет
работниц соглашаться на все хозяйские требования. Женщина-ремеслен­
ница стоит перед выбором — либо превратиться в вольнонаемную рабыню,

504

ПРОЗА

всячески эксплуатируемую хозяином и мастером, либо очутиться на улице
в рядах безработных. Вдова переплетчика, поступившая в мастерскую, где
работал ее муж, сломлена тяжелым трудом и издевательствами мастера.
Если среди ремесленников-мужчин бродит, хотя еще и смутно осознанное,
стремление организоваться, противопоставить коллектив воле капиталиста,
то среди женщин-ремесленниц царит полная подавленность и покорность.
Чтобы избавиться от нужды и оскорблений, Александра Михайловна, по­
терявшая надежду на самостоятельный «честный путь», вынуждена выйти
замуж за не любимого ею человека.
Первая повесть заканчивалась физической смертью сломанного
жизнью героя, вторая — смертью моральной. Обе повести, воссоздавая
мрачную картину жизни трудящихся, призывали к борьбе за ее пере­
стройку. В этом их большая социальная ценность.
<Конец Андрея Ивановича» был опубликован в журнале «Жизнь»
(1899, № 1—З),1 о художественном отделе которого В. И. Ленин писал
27 апреля 1899 года: «Беллетристика прямо хороша и даже лучше всех!».2
Вересаев одним из первых заговорил о новом герое русской жизни.
В этом его крупная заслуга. Писатель понимал, что современная русская
литература должна создать новый образ положительного героя и что этот
герой будет представителем пролетариата. В своем творчестве он дал эскиз­
ные зарисовки этого героя. Таков образ литейщика, в убогой комнате кото­
рого молодой врач находит революционные брошюры («Записки врача»);
таковы папиросница Елизавета Алексеевна и токарь Барсуков в повести
«Два конца»; таковы рабочие, принимающие активное участие в револю­
ционной борьбе в повестях «На повороте» и «К жизни».
Произведения Вересаева убедительно рисовали общественные настрое­
ния конца XIX—начала XX века, но художником революционного дей­
ствия писатель не стал. Тесно связанный с кругами легальных марксистов,
Вересаев не смог создать полнокровный образ передового революционера.
Сосредоточив основное внимание на идейных исканиях интеллигенции,
Вересаев, в отличие от Горького, не отразил в своем творчестве героику
борьбы рабочего класса.

3
Вопрос о целях и задачах литературы, о силе ее воздействия на чи­
тателя волновал Вересаева на всем протяжении его литературного пути.
Художники-реалисты конца XIX—начала XX века чувствовали
острую потребность определить свою творческую позицию, выявить свое
отношение к лагерю модернистов, выступавших в защиту «свободного»,
«независимого» искусства и идеалистической эстетики. Ранние рассказы
и публицистика Горького дали яркие образцы творческих деклараций
писателя. С такими же творческими декларациями выступил и Вересаев.
В рассказе «Загадка» (1887) Вересаев говорит о великом воздействии
на человека искусства, в котором «силою и дерзким вызовом» звучит
каждая нота. Писатель славит красоту искусства, которое зовет на
борьбу, заставляя «невозможное казаться возможным» и внушая уверен­
ность в неизбежности победы. В этом же году Вересаев выступает
1 В первых номерах «Жизни»» за 1899 год помимо повести Вересаева были
опубликованы начало «Фомы Гордеева», «Кирилка» и «О чорте» Горького, «Чуже­
странцы» Е. Чирикова.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 15.

ВЕРЕСАЕВ

505

со статьей «Где же народ?», в которой ставит вопрос об организации
дешевого театра для рабочих и необходимости систематической борьбы
с псевдоискусством, преподносимым в балаганах на Царицыном лугу.
«Войдите в эти балаганы, посмотрите, что там делается — и вам горько,
обидно станет за ту пищу, которой там потчевали народ», — пишет
Вересаев.1
Не меньшую остроту, чем вопрос о целях и назначении искусства,
имела в те годы проблема взаимоотношения писателя и читателя. Дека­
денты не скрывали своего стремления обслуживать «верхние» слои
общества, писать «для избранных». Писатели демократического лагеря
выступали против такой литературы и боролись за массового читателя,
поднимающегося к культуре снизу. Этому читателю необходимо было
искусство, не уводящее в сторону от решения общественных вопросов,
а зовущее к борьбе, к неустанному сопротивлению капиталистическому
миру. Этому читателю был необходим писатель-друг, который помог бы
ему быстрее и глубже понять социальные законы жизни, вскрыть классо­
вый характер социального зла.
Говоря о борьбе писателя за революционную литературу, Горький
неоднократно предупреждал его об опасности увлечения шумной славой,
об осторожном отношении к громкой хвале мещан, треоующих обычно от
искусства лишь приятного отдыха. В 1901 году Горький выступил с пам­
флетом «О писателе, который зазнался», в котором резко поставил
вопрос о задачах литературы и ее читателях. Для Горького читатели не
составляют единого лагеря. Герой памфлета гневно обличает своих
поклонников-мещан, он видит в их лице пресыщенную духовной пищей
«публику», для которой бичующая литература — лишь острое развлече­
ние. Этой пресыщенной публике он противопоставляет читателя, который
ищет в книге руководства к действию и думает над нею, «а подумав, он
делает что-нибудь хорошее, и потом это хорошее называют историей».2
Эта же тема взаимоотношения читателя и писателя волновала и Вере­
саева, но он не так остро ощущал расслоение в среде читателей. Вересаев
пишет рассказ «На эстраде» (опубликован в 1902 году), вызвавший зна­
чительное число критических отзывов. Как и герой Горького, писатель
Осокин, восторженно встреченный своими читателями на литературном
вечере, произносит речь, разоблачающую читателя-мещанина. Отвергая
искусство как область «чудесных звуков», дающих высокое эстетическое
наслаждение и отдых пресыщенному обывателю, Осокин выступает в тоже
время и против искусства как средства пробуждать «добрые чувства»
у самоуспокоившегося мещанина, предпочитающего действительной борьбе
чудесные рассказы о ней.
Писатель Осокин говорит о себе: «Идет великая рать бойцов на ве­
ликое освободительное дело. Я — рядовой этой рати, ну, может быть, один
из ее... барабанщиков, что ли?» (I, 235—236). Осокин называет себя
барабанщиком освободительной рати, но не говорит ясно об истинной цен­
ности литературы как возбудителя революционной энергии. Осокин
с горечью сравнивает искусство с буфером вагона, которое «дает человеку
возможность легко и приятно переживать все самые тяжелые душевные
толчки» (I, 236). Отказываясь от благодарности читателя-мещанина, Осо­
кин не противопоставляет ему, подобно писателю горьковского памфлета,
читателя иного общественного слоя, иных верований. Этот идейный недо­
1 «Новости», 1887, № 46, 17 февраля. Подпись В. В. В—в.
2 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 5, 1950, стр. 309.

506

ПРОЗА

статок вересаевского рассказа был отмечен А. Луначарским, указавшим на
преувеличение Осокиным роли «простоквашенного читателя».
«Пассивная натура, — писал Луначарский, — из всего вынесет вред,
она способна заслушаться даже боевого марша и, тихонько сев под лип­
кой, проливать слезы умиления над его красотою. Но для натуры актив­
ной марш есть призыв и ответ на него — стремление в битву..., одним
читателям играют на свирели и они пляшут, другим — поют, а они пла­
чут. Пусть же кто-нибудь трубит зорю и боевые марши: есть читатель,
который хочет этого. Господа писатели, этот читатель хочет делать боль­
шое дело, — посветите ему ! ».1
Писателем, стремившимся не успокаивать, а «терзать» своего чита­
теля, обнажая перед ним суровые картины действительности, был сам
Вересаев. Он хотел отразить как можно шире в своем творчестве идейную
борьбу своего времени и потому обычно выдвигал актуальные социальные
вопросы на первый план.
Литераторы конца XIX—начала XX века (Чириков, Потапенко
и др.) часто показывали омещанивание человека, превращение идеалиста
в благополучного пошехонца. Эта традиционная тема была быстро преодо­
лена Вересаевым. Он поставил перед собой более трудную задачу — разо­
блачить новый облик мещанина, мещанина идейного, который пытается
скрыть стремление к спокойной жизни за лозунгами, давно утерявшими
свой боевой характер. Эта задача была успешно разрешена в ряде пове­
стей и рассказов писателя.
В лагере демократической литературы Вересаев занимал в начале
XX века одно из ведущих мест. Он был спутником Горького и часто
затрагивал в своем творчестве близкие ему вопросы.

4
Годы 1904—1905 Вересаев провел в рядах русской армии на Дальнем
Востоке. Собранный писателем материал был использован затем в серии
военных рассказов и в записках очевидца «На войне».
Эти записки, опубликованные Горьким в сборниках товарищества
«Знание» за 1907—1908 годы, были наиболее значительным художествен­
ным произведением, посвященным русско-японской войне. Вересаев дает
в них глубокую характеристику настроений, господствовавших в обществе
в связи с объявлением войны. Он показывает картины мобилизации сол­
дат, их проводов на войну, рисует тяжкий воинский путь. Ряд эпизодов
подчеркивает непопулярность русско-японской войны и тщетные попытки
царского правительства искусственно вызвать патриотический восторг
народа. «Что теперь с особенною яркостью бросалось в глаза, — пишет
Вересаев, — это та невиданно-глубокая, всеобщая вражда, которая была
к начавшим войну правителям страны: они вели не борьбу с врагом,
а сами были для всех самыми чуждыми, самыми ненавистными врагами»;2
Рассказывая о жизни полевого госпиталя, в котором он работал
младшим ординатором, Вересаев вскрывает произвол, царивший в армии,
моральное разложение высшего офицерства и организованную им позор­
ную систему грабежа и подкупа. «Генералы наши то и знают, что ссорятся
между собою. Интендантство ворует», — говорит один из офицеров (I, 41).
Цикл военных рассказов Вересаева убедительно показывал, что сол­
1 «Русская мысль», 1903, № 2, стр. 46, 66.
2 В. Вересаев. На войне. Записки. Изд. 3-ье. М., 1917, стр. 6.

507

ВЕРЕСАЕВ

датская масса восприни­
мала русско-японскую вой­
ну как войну империали­
/
стических правительств.
Размышления о бес­
Jïfaht&ut fa<
Curtuûin s
смысленности войны, о не­
оправданное™ страданий
7 fyodÿ&uut) оь ъуп&МЭм Теча и уаарадия#
народа волнуют и лучшую
kaJiï
Wytfc uà.
кс
часть командного состава.
Офицер Катаранов, по­
сланный с ротой охранять
WM
j
рЖ. UtMÛÙfa
никому не нужный окоп по
liÿiûaj
разучи fa t/u^/ия
приказу корпусного коман­
WM
ц fa
дира,
решившего,
что
fa [baM&fa
«умереть в окопах — это
значит одержать победу»
иМш* uàtiûu^ W utfa wutyTuw vjWaa
(II, 233), рассказывает
hart
cUuuut
о бездарности командова­
ния, ради своего честолю­
бия посылающего солдат
на верную смерть. «Вы
еще мало видели в бою
нашего солдата, — говорит
он. — Какие молодцы! На
смерть идут, как на ра­
боту, спокойно и без дро­
жи. ..
Русский
человек
Коллективное письмо В. Вересаева, В. Дмитриевой,
умеет умирать и будет
Л. Андреева, И. Белоусова и А. Серафимовича
умирать, но, — господа!
к издателю «Журнала для всех» В. С. МиролюДайте же, за что уме­
бову, написанное В. Вересаевым. Автограф. 1903 г.
реть! ..» (II, 242). О том
же говорит и офицер в за­
писках «На войне»: «Господа, ведь идеи у нас никакой нет в этой войне,
вот в чем главный ужас! За что мы деремся, за что льем кровь? Ни я не
понимаю, ни вы, ни тем более солдат».1
Военные рассказы еще раз выявили незаурядное мастерство Вересаевапрозаика. Ему удалось создать яркие образы солдат и офицеров и пока­
зать рост недовольства солдатских масс, которые начинают понимать, что
настало время бороться со своими внутренними врагами. «С начальством
нашим, дай срок, мы еще разделаемся!», — говорят солдаты.2 Революция
1905 года показала эту грозную силу пробудившегося народа.
Вересаев вернулся в Москву в начале 1906 года. В своих записках
«На войне», рисуя возвращение солдат «домой», он говорит об организую­
щей силе революционных рабочих, налаживающих порядок на железно­
дорожных станциях Сибири. Верой в силы народа, который сумеет стать
хозяином своей страны, звучат слова Вересаева: «В этом другом мире
тоже была великая жажда разрушения, но над нею царила светлая
мысль, она питалась широкими, творческими целями. Был ясно сознанный
враг, был героический душевный подъем».3

'

1 В. Вересаев. На войне. Записки, стр. 55.
2 Там же, стр. 46.
3 Там же, стр. 351.

J)

508

ПРОЗА

События 1905 года не нашли непосредственного отражения в твор­
честве Вересаева. Его новая повесть «К жизни» (1908) была посвящена
воспроизведению типичных настроений эпохи реакции. Герой повести
Чердынцев — временный попутчик революции, случайный член социал-демо­
кратической партии, он ведет агитационную работу среди рабочих, пишет
листовки, выступает на митингах, но все это результат только общего
революционного подъема, охватившего всю страну.
Новое произведение Вересаева, как и его ранние повести, представляло
собой личную исповедь героя. Это как бы оправдывало отсутствие в ней
картин героической борьбы пролетариата. Все события были доказаны
сквозь призму восприятия полинявшего героя. Чердынцев сам сознается,
что он «ничего не понимал в закрутившемся вихре» и покорно подчинялся
влиянию большевика Розанова: «Его стальная воля покорила меня, как
и всех, я слепо шел за ним» (II, 268).
Кровавое подавление революции и новые трудности, возникшие перед
ее борцами, заставляют тотчас же сникнуть нового «героя на час». Чув­
ство разочарования, апатия и тоска охватывают его. Социальные идеи и
борьба за их воплощение перестают волновать вересаевского героя; не
Маркс, а Ницше становится властителем его дум.
В. И. Ленин так охарактеризовал годы реакции: «Царизм победил.
Все революционные и оппозиционные партии разбиты. Упадок, деморали­
зация, расколы, разброд, ренегатство, порнография на место политики.
Усиление тяги к философскому идеализму; мистицизм, как облачение
контрреволюционных настроений».1
Чердынцев — типичный образец ренегата, который начал переоценку
революционных ценностей и ярко выявил свое враждебное отношение к на­
роду. Вот какие мысли возникают у недавнего агитатора при взгляде на
рабочих, идущих на фабрики: «Что-то у меня в душе перестраивается, и
как будто пленка сходит с глаз. Я вглядываюсь в этих сгорбленных,
серых людей. Как мог я видеть в них носителей какой-то правды жизни?
Как мог думать, что души их живут красотою огромной, трагической
борьбы со старым миром?
«Светятся в сырой соломе отдельные люди-огоньки, краса людей по
непримиримости и отваге. А я от них заключал ко всем... Повторяем
грозные фразы о своей силе и непримиримости, а волны спадают, спадают,
и скоро мы будем на мели» (II, 289—290). И происходит характерная для
попутчиков революции смена вех. Еще не сломлена окончательно борьба
рабочих, еще пылают здесь и там барские усадьбы, а Чердынцевы ищут
уже нового «смысла жизни», их манят декадентщина, мистика, общество
изломанных людей, твердящих об искусственно творимой красоте, о бес­
цельности сопротивления. И хотя в речах этих новых друзей героя (Кагра,
Иринарх и др.) отчетливо выступила их буржуазная антидемократическая
сущность, они все же перетягивают бывшего «революционера» Чердынцева
к себе.
Страшная сила, ломающая и искривляющая жизнь человека, легко
расшифровывалась героями ранних произведений Вересаева, — этой силой
был капитализм. Теперь же уродующая человека сила была воспринята
героем повести «К жизни» как нечто таинственное, лежащее за пределами
человеческой воли и сознания.
Как и ренегат Токарев («На повороте»), Чердынцев, заполняя стра­
ницы своего дневника вычурными рассуждениями о «глубине» своих
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 31, стр. 11.

ВЕРЕСАЕВ

509

новых «верований», о поисках «смысла жизни», преклоняется перед «Неве­
домым», перед подсознательным инстинктом, возведенным в ранг мисти­
ческого «Хозяина жизни».
Поставив перед собой задачу отобразить веховские настроения в среде
буржуазной и демократической интеллигенции, временно примыкавшей
к революции, Вересаев не противопоставил разоблачаемым им «героям на
час» новых людей, как это делалось им в предшествующих произведениях,
и не показал действительных движущих сил революции. Он не учел того,
что «поражение дает революционным партиям и революционному классу
настоящий и полезнейший урок».1 Образы революционных рабочих в по­
вести показаны вскользь, в эскизных зарисовках.
Пессимизм не был свойствен Вересаеву-художнику и человеку. Бур­
жуазная литература эпохи реакции с ее культом индивидуализма, смерти,
эротики вызывала его протест. Вересаев хотел противопоставить этой
литературе свою новую повесть с ее призывным заглавием «К жизни».
Повесть должна была показать непобедимость здорового жизненного на­
чала и преодоление демократической интеллигенцией своего идейного кри­
зиса. Но осуществить этот замысел автору не удалось в полной мере.
Отказ от обрисовки положительных явлений вызвал неудачу повести
в целом. «Возрождение» случайного революционера в конце повести было
слишком искусственным.
Отдав дань увлечению модной в годы реакции философией интуити­
визма А. Бергсона, Вересаев делает носителем этой идеалистической
философии и своего Чердынцева. В конце повести перебежчик из рево­
люционного лагеря испытывает радостное чувство единения с окружаю­
щей природой и снова поет гимн жизни. Но этот бодрый тон, этот гимн
не имеют ничего общего с концовкой горьковского «Лета»: «С празд­
ником, великий русский народ! С воскресением близким, милый!». Чердынцев славит не социальную борьбу и верит не в победу революционных
сил и разума человека, он призывает «к жизни» лишь во имя жизнен­
ного инстинкта.
В конце дневника вересаевский герой сообщает о своем «возвращении»
к революционной работе. Но это «возвращение» было так ложно, так про­
тиворечило всему характеру исповеди и облика Чердынцева, что при по­
следующих переизданиях повести Вересаев снял эту концовку.
Появление повести вызвало оживленные критические отклика. Сим­
волистская печать усмотрела в исповеди ренегата выпад против себя и
объявила Вересаева в журнале «Весы» конченным писателем (1909, № 5).
Либерально-буржуазная пресса отметила «удачу» в изображении настрое­
ний интеллигенции, колеблющейся между двумя лагерями. Конец повести
вызвал споры. Часть критиков упрекнула автора в измене реализму и
чрезмерном увлечении модернистскими течениями, другая часть привет­
ствовала бодрые ноты, зазвучавшие в конце дневника героя, хотя этот
«бодрый тон» не содержал в себе призыва к продолжению борьбы за
перестройку жизни. М. Горький был разочарован творческим выступлением
Вересаева.
Развенчивая своего героя, показывая характерные для определенной
части интеллигенции метания от марксизма к идеализму, Вересаев стал
на ложные позиции «беспристрастного объективиста». Это помешало ему
указать своему читателю выход из тупика и противопоставить своему
Чердынцеву людей, творящих историю.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 31, стр. 11.

510

ПРОЗА

Не примкнув к лагерю писателей, метнувшихся вправо, Вересаев
в эпоху реакции все же не увидел то новое, что было рождено революцией
1905 года и что было так образно, так глубоко воплощено в творчестве
Горького и Серафимовича. Как чуткий художник, Вересаев понимал, что
его старые герои обречены на гибель и сходят со сцены, что на смену им
пришли новые люди, уверенные в силе своей правды, что революция
выдвинула нового героя и новые методы борьбы за будущее. Но он не
понял до конца сложного процесса современной классовой борьбы, не уви­
дел новую расстановку классовых сил. В отличие от Горького и Сера­
фимовича, Вересаев начинает уклоняться от разработки острых обще­
ственных конфликтов и переносит центр внимания в область критики,
психологии и изучения эллинского мира. Этот отход в сторону от острой
литературно-общественной борьбы, от решения первоочередных задач,
стоявших перед прогрессивной литературой, нашел отражение и в прямых
высказываниях писателя. Вересаев считает теперь, что его творчество,
посвященное преимущественно социальным проблемам, было' несколько
ограниченно. В «Автобиографии» (1913) он писал: «За последние годы
отношение мое к жизни и к задачам искусства значительно изменилось.
Ни от чего в прошлом я не отказываюсь, но думаю, что можно было быть
значительно менее односторонним».1
Как и многие представители литературы критического реализма, Ве­
ресаев пережил в канун Октябрьской революции острый кризис. В 1910—
1916 годах его внимание стали усиленно привлекать морально-этические
проблемы. Отказ от постановки в своих произведениях актуальных про­
блем современности сказался не только на творческой, но и на обществен­
ной деятельности писателя.
В 1912 году в Москве было организовано «Книгоиздательство писа­
телей», одним из учредителей которого стал Вересаев. Это издательство
объединило в основном участников литературной группы «Среда». Вере­
саев, бывший долгое время председателем правления издательства, писал:
«Лозунги наши были: ничего антижизненного, антиобщественного, антиреволюционного; стремление к простоте и ясности языка; никаких вывертов
и кривляний» (IV, 388).
Заявление Вересаева соответствовало действительности: «Книгоизда­
тельство писателей», объединявшее литераторов не единой творческой
программой, а лишь «общим восприятием жизни», вело борьбу с упадоч­
ническими, антидемократическими настроениями, но делало это в весьма
мягкой форме.
Помимо издания собраний сочинений отдельных авторов оно выпу­
скало дешевую серию «народной библиотеки» и сборники «Слово» (1913—
1917), которые должны были, по мысли их организаторов, заменить пре­
кратившиеся сборники товарищества «Знание». Но, не допуская на стра­
ницы сборников «антиобщественных и антиреволюционных» произведений,
редакторы «Слова» в идейном отношении не выходили за рамки буржуаз­
ного либерализма.
Взаимоотношения с Горьким служат весьма ярким показателем пози­
ции Вересаева этих лет.
Горький, пристально следивший за творчеством своих современников
и неоднократно выступавший против бывших соратников по сборникам
товарищества «Знание», покинувших эти сборники в годы реакции, про­
должал высоко ценить Вересаева-художника и человека. Об этом уважении
‘ Русская литература XX века, т. I, стр. 144.

ВЕРЕСАЕВ

511

свидетельствуют многочисленные факты. В 1912 году Горький потратил
немало безуспешных усилий на организацию журналов, в которых он
предполагал объединить вновь писателей демократического лагеря. В ка­
честве редактора литературного отдела одного из таких журналов Горький
рекомендовал привлечь Вересаева. Задумав организацию серии сборников
национальных литератур народов России, но не обладая денежными сред­
ствами, Горький обратился к Вересаеву с предложением осуществить эту
работу в руководимом им издательстве. Горьковское предложение не было
осуществлено. Вересаеву же Горький предоставил в 1912 году право пер­
вого издания в России своего сборника «Сказок об Италии».
Горькому — писателю и общественному деятелю — всегда был свой­
ствен широкий размах. Книгоиздательство же писателей сознательно огра­
ничивало свою деятельность. Его руководитель Вересаев откровенно гово­
рит о своем нежелании рисковать вверенным ему делом. Вот почему он
отказывается от организации национальных сборников, а из книги горьков­
ских сказок по рекомендации юриста-консультанта снимает не только рас­
сказ рабочего о том, как он стал социалистом, но и вычеркивает из боязни
цензуры наиболее яркие реплики героев на социальные темы.1
Закончив повесть «К жизни», Вересаев начал работу над большим
литературно-публицистическим исследованием о Достоевском и Л. Тол­
стом (1909—1910). Отношение к этим писателям необычайно ярко выяв­
ляло идейные позиции представителей различных общественных групп
начала XX века.
Имя Достоевского служило знаменем реакционных литераторов, пытав­
шихся завуалировать свои антидемократические тенденции, свое мышле­
ние «подпольного» человека ссылками на философию писателя. Эти люди
провозгласили Достоевского «пророком русской революции» и сделали его
одним из своих учителей в области религиозно-мистического восприятия
жизни. «...Гоголь, Достоевский, Владимир Соловьев — вот наша родо­
словная. Постепенное раскрытие и уяснение новой религиозной мысли
в последовательности этих трех имен — вот основание наших надежд, залог
нашего будущего»,—писал в программной статье символистского журнала
«Новый путь» П. Перцов.2
Не меньшее внимание критиков и литераторов привлекало и имя Тол­
стого, социально-политические взгляды которого широко использовались
буржуазной интеллигенцией.
В 1905 году Горький выступил со знаменитыми «Заметками о мещан­
стве», раскрывающими истинную сущность социальной философии Достоев­
ского и Толстого с их проповедью смирения, самоусовершенствования,
непротивления злу. Горький разоблачал стремление мещан использовать
эту философию в своих выступлениях против революции.
Борьба вокруг наследия Толстого и Достоевского приняла еще более
острый характер в годы реакции. Горький подчеркивал в своих статьях и
письмах необходимость самой решительной, твердой борьбы с новыми
стремлениями политических мещан воспользоваться идеями Достоевского
и Толстого и выдвинуть на первый план наиболее реакционные черты
творчества этих больших художников.
Борьба вокруг Толстого вызвала появление статей В. И. Ленина,
давшего глубокий анализ всей творческой деятельности этого писателя.
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. IV, Изд. Акад. Наук СССР, Л.,
стр. 163—164.
2 «Новый путь», 1903, № 1, стр. 6.

512

ПРОЗА

Вересаев откликнулся на эту борьбу вокруг Достоевского и Толстого
критическим исследованием. Однако писателя, отказавшегося от активной
литературной борьбы, и здесь привлек не социальный анализ творчества
этих художников слова, а постановка морально-этических проблем. Высоко
оценивая впоследствии собственную книгу «Живая жизнь», Вересаев гово­
рил, что работа над нею сыграла огромную роль, в ней он ответил на
вопрос о смысле жизни, волновавший его в те годы.
Социально-философские взгляды Достоевского неприемлемы для
Вересаева. Он подчеркивает в своей книге мрачные краски, свойственные
Достоевскому-художнику, его стремление воссоздать образ социально оди­
нокого человека, не чувствующего своей органической связи с окружающей
действительностью. Вересаев отмечает стремление героев Достоевского
к разрушению, хаосу, их повышенный интерес к смерти, бессилие их воли
и желаний. Вересаев говорит о Достоевском как писателе, который не
может ответить на вопрос о «живой жизни», так как не видит ее светлых
сторон и выступает в защиту страдания, а не его преодоления. «Человек
проклят» — так озаглавил свою работу о Достоевском Вересаев.
Творчеству Достоевского, певца темных начал в человеке, Вересаев
противопоставляет творчество Толстого, певца света и счастья, останавли­
вая внимание читателя на разрешении обоими художниками однородных
проблем. «Да здравствует весь мир!» — так озаглавлена вторая часть вере­
саевского исследования. В творчестве Толстого Вересаев подчеркивает
яркие краски, радостные картины природы, органическое единение с нею
толстовских героев. «Мир светел (в произведениях Толстого, — Ред.),—
говорит Вересаев. — Он весь полон единым, непрерывным трепетом жизни.
Счастливым ответным трепетом полна и душа человека» (II, 505). Вере­
саев подчеркивает умение Толстого показать счастливого человека, полного
радости, молодых буйных сил. Как художника, славящего жизнь во всем
ее многообразии, как художника могучей силы любви воспринимает Вере­
саев Л. Толстого.
Увлечение интуитивной философией А. Бергсона нашло отклик не
только в художественном
творчестве
Вересаева
(«На повороте»,
«К жизни»), оно наложило отпечаток и на его исследование. Творчество
Достоевского и Толстого было противопоставлено им не на основе социаль­
ного анализа воззрений двух писателей, а на основе истолкования таланта
Достоевского как подчиненного стихии больного интеллекта и таланта
Толстого как художника, наделенного огромной, исключительной силой
интуиции. «Светлый и ясный, как дитя, идет он через жизнь и знать не
хочет никакого трагизма. Душа тесно сливается с радостною жизнью
мира. . . Не разумом, не умственным путем познает Толстой это единство,
а проникновением другого рода, несравненно более полным и глубоким,
чем проникновение разума. И в чудесном этом единении бледнеет, как-то
странно теряет свою жгучую важность ряд вопросов, тяжко мучающих
душу Достоевского, — вопросов о бессмертии, о боге» (II, 654). Противо­
речия во взглядах Толстого-художника и Толстого-мыслителя Вересаев
также ищет не в социальной действительности, а в щедром даре писатель­
ской интуиции. Абстрактное понимание счастья и пренебрежительное отно­
шение к социальным вопросам, внимание к которым составляло отличи­
тельную черту творчества Вересаева до эпохи реакции, нашли выражение
в ложной оценке им творчества Горького. Противопоставляя Горького
Толстому, «певцу счастья», Вересаев увидел в его программной поэме
«Человек» (1904) лишь воспевание процесса борьбы и гибели, «жертвен­
ность», а не призыв к достижению цели, к победе (II, 650, 655).

ВЕРЕСАЕВ

513

В борьбе с реакционным использованием наследия Достоевского и
Толстого книга Вересаева, явно тяготевшего в те годы к идеалистической
философии, все же сыграла положительную роль. Жизнеутверждающий тон
книги и ее публицистическая направленность были восприняты современ­
никами как выступление против упадочнической пессимистической литера­
туры эпохи реакции. «Это, по-моему, самая лучшая из написанных мною
книг. Она мне наиболее дорога. Я перечитываю ее с радостью и гор­
достью»,— говорит Вересаев в своих «Записях для себя» (II, 668).
Философские предпосылки исследования о Толстом и Достоевском
легли в основу и следующей книги Вересаева — «Аполлон и Дионис»
(1914). В ней он отвергает страдающего бога трагиков Диониса во имя
светлого, зовущего к жизни Аполлона.
Много сил Вересаев отдал деятельности переводчика. В 1912 году
были опубликованы переводы «Из гомеровских гимнов», вслед за ними
в 1915 году появились два выпуска «Древнегреческих поэтов».

★
Вересаев приветствовал Великую Октябрьскую социалистическую
революцию. Он принимал активное участие в культурном строительстве
советской страны и оказывал деятельную помощь начинающим советским
писателям. Особенно широко развернулась его издательско-редакционная
работа в 20-е годы.
Как и в предшествующий период, писатель много работает в области
переводов и критики (творчество Пушкина и др.), пишет воспоминания.
«Воспоминания» Вересаева (уже трижды переизданные) представляют зна­
чительную ценность как правдивое художественное свидетельство о жизни
интеллигенции конца XIX—начала XX века. Они служат в то же время
хорошим комментариям к биографии и творческой деятельности самого
автора.
Вересаев неоднократно обращался к изображению советской действи­
тельности («Сестры», «Исанка» и др.), однако образы передовых совет­
ских людей не удались писателю.
Свое высокое художественное мастерство он продемонстрировал
в цикле «Невыдуманных рассказов о прошлом» (1940). Эти предельно
сжатые бесхитростные новеллы и заметки из записной книжки, цель кото­
рых запечатлеть «ценную мысль, интересное... наблюдение, яркий штрих
человеческой психологии, остроумное или смешное замечание» (III, 82),
вызвали положительные отзывы читателей и критики. Произведения Вере­
саева неоднократно переиздавались.1
Советское правительство высоко оценило многолетнюю творческую
деятельность Вересаева. 19 марта 1943 года постановлением Совета На­
родных Комиссаров СССР ему была присуждена Сталинская премия пер­
вой степени за выдающиеся достижения в области литературы.
Писатель творчески работал до последних дней своей жизни. Не­
задолго до смерти (1945) он закончил большой труд — перевод «Илиады»
и «Одиссеи» Гомера.

1 См.: Полное собрание сочинений, 14 томов. Изд. «Недра», М.» 1928—1930;
Сочинения, 4 тома, Гослитиздат, М., 1948.
33 Ист. русск. лит., X

ГЛАВА IV

Гарин-Михайловский
1
иколай Георгиевич Гарин-Михайловский начал свою литературную
деятельность немолодым человеком. Когда появились первые его
произведения — «Детство Темы» и «Несколько лет в деревне»,
начинающему автору было сорок лет. Он был талантливый инже­
нер-путеец; известны были также его смелые эксперименты в области сель­
ского хозяйства. Богатство практического опыта толкнуло его к писатель­
ству. Впоследствии Гарин любил говорить о том, что в его сочинениях
выдуманных образов совсем нет, что его сюжеты взяты прямо из жизни.
Он считал себя беллетристом-наблюдателем и часто указывал на свою
дописательскую жизнь, на биографию инженера Михайловского, как на
прямой бытовой источник беллетристики писателя Гарина.
Н. Г. Михайловский родился в 1852 году в семье богатого' дворянина
Херсонской губернии Георгия Антоновича Михайловского, яркий портрет
которого нарисован писателем в «Детстве Темы». Учился он в Одессе —
сначала в немецкой школе, потом в Ришельевской гимназии, изображенной
в «Гимназистах». В 1869 году он окончил гимназию и поступил в Петер­
бургский университет на юридический факультет. Не выдержав испытаний
при переходе на второй курс, Н. Г. Михайловский перешел в Институт
путей сообщения. Этот шаг определил его судьбу. В деятельности инже­
нера Михайловский нашел свое призвание. Окончив в 1878 году институт,
он отдался работе по строительству железных дорог с увлечением и стра­
стью. На этой работе развернулся его незаурядный технический талант и
проявились способности крупного организатора. Уже став известным писа­
телем, Михайловский не оставил своей инженерной деятельности. Русское
железнодорожное строительство многим обязано Н. Г. Михайловскому:
ряд новых железных дорог был создан при его ближайшем участии. Он
работал по сооружению Бендеро-Галацкой железной дороги, Батумской,
Уфимско-Златоустовской, Казанско-Малмыжской, Кротовко-Сергиевской и
некоторых других. Смерть помешала осуществлению двух одинаково доро­
гих для него замыслов: окончанию повести «Инженеры» и постройке южно­
бережной дороги в Крыму. Пропаганда узкоколейных железных дорог
волновала Н. Г. Михайловского не менее, чем журнальные и литературные
предприятия. Идею строительства узкоколейных, преимущественно подъ­
ездных путей он проводил на практике и в печати в течение многих лет,
нападая на ее противников и преодолевая барьеры министерского бюрокра­
тизма и профессиональной рутины.
Борьба инженера Михайловского с казенщиной не раз приводила его
к крутым столкновениям с начальством и временами заставляла покидать

Н. Г. Гарин-Михайловский.

ГАРИН-МИХАЙЛОВСКИЙ

517

любимую работу. После первой своей отставки в 1880 году Михайловский,
тогда еще далекий от литературных планов, решил заняться рациональным
сельским хозяйством. Он купил имение в Бугурусланском уезде Самар­
ской губернии, чтобы произвести там ранее задуманный социально-эконо­
мический эксперимент в духе того утопического прожектерства, которое
характерно было для либерального народничества 80—90-х годов. Михай­
ловский стремился не только к технической рационализации и механизации
своего хозяйства.
«Программа заключалась в том, чтобы, не щадя усилий и жертв, по­
вернуть реку жизни в старое русло, где река текла много лет тому назад,
восстановленье общины, уничтожение кулаков», — так формулировал Ми­
хайловский свои тогдашние цели много лет спустя в очерках «В сутолоке
провинциальной жизни».1
Опыт Н. Г. Михайловского по самой утопической сущности своей был
обречен на неудачу. Огромная энергия и самоотверженность эксперимента­
тора не привели ни к чему. Озлобленные кулаки, выселенные Михайлов­
ским из его владений, а затем вернувшиеся на старые места уже в каче­
стве рядовых общинников, разорили устроителя общины систематическими
поджогами. К тому же и рядовая масса средних крестьян обнаружила
равнодушие и недоверие к либерально-народническим затеям своего поме­
щика.
Неудавшийся опыт стоил Михайловскому большого состояния; он
даром потерял несколько лет жизни, но в результате своего хозяйственного
краха он приобрел трезвое сознание никчемности либерально-народниче­
ского реформаторства. Приобрел он также литературную известность.
Изложенная им скорее для себя, чем для печати, история его хозяйства
оказалась значительным литературным произведением. В 1890 году руко­
пись была прочтена на собрании писателей в присутствии H. Н. Златовратского, Н. К. Михайловского, В. А. Гольцева, К. С. Станюковича и
других и привлекла их внимание. Заинтересованный личностью Н. Г. Ми­
хайловского и его трудом, Станюкович в 1891 году навестил писателя в его
имении. Ознакомившись с отрывками из «Детства Темы», Станюкович,
не колеблясь, признал литературное дарование автора. Эта встреча укре­
пила Н. Г. Михайловского в его литературных замыслах; она превратила
его из литератора-дилетанта в профессионального писателя. В том же
1891 году Н. Г. Михайловский встретился с А. И. Иванчиным-Писаревым
и под его влиянием заинтересовывается проектом обновления «Русского
богатства». Он заложил свое имение и дал средства для покупки журнала
у его владельца Л. Е. Оболенского. Журнал перешел в руки народнической
артели писателей, а официальным издателем его стала жена Н. Г. Гарина
Надежда Валериановна Михайловская. В 1892 году печатаются в «Русской
мысли» «Несколько лет в деревне», а в обновленном «Русском богатстве» —
«Детство Темы». Н. Гарин прочно входит в литературу.

2
Основное содержание очерков Г арина «Несколько лет в деревне» —
это скептицизм по отношению ко всякого рода попыткам изменить народ­
ную жизнь на основе прекраснодушных мечтаний и проектов, оторванных
от реального направления исторической жизни. Технические и хозяйствен^
1 Н. Г. Гарин, Полное собрание сочинений, т. IV, изд. А. Ф. Маркса, Пгр.,
1916, стр. 165. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VIII, 1916). В скобках
римскими цифрами обозначен том, арабскими — страницы.

518

ПРОЗА

ные мероприятия автора, о которых он рассказывает в своих очерках, несо­
мненно, рациональны; все они как будто клонятся к народной пользе, кре­
стьяне понимают это, они ценят «справедливость», «доброту» и энергию
своего руководителя-опекуна, а дело между тем расползается, целый ряд
непредвиденных препятствий толчками разрушает налаженную машину, и
все заканчивается крахом. Ощущение сложности жизни проникает книгу
Гарина от начала до конца. Бесплодность социального филантропизма,
нереальность политики частичных улучшений развертывается перед чита­
телем с убеждающей силой живого примера и правдивого свидетельского
показания. Народ, как показывает Гарин, стремится к коренному земель­
ному преобразованию в общегосударственном масштабе и потому не может
не относиться скептически ко всяким попыткам «облагодетельствовать»
отдельную его часть в масштабе местном и ограниченном. Стремление
«личности» повести за собой «толпу» сильно отдает в глазах крестьян
крепостнической окраской, и народнически настроенному либеральному
помещику в разговорах с крестьянами приходится с сердцем обрывать
невольно возникающие у них аналогии с крепостническими временами.
К тому же народ далеко не удовлетворяется укреплением общинных поряд­
ков при сохранении современной системы земельных отношений; его меч­
тания гораздо более радикальны.
Так, рисуя столкновение экономической программы либерального на­
родника с широкими демократическими стремлениями крестьянской массы,
устанавливает Гарин истинный масштаб позднего народнического рефор­
маторства. Вспоминая о тяжелой личной неудаче, о крахе заветных надежд
и планов, Гарин был очень далек от того, чтобы обвинить в своей неудаче
народную массу. В его книге нет чувства обиды, нет явного или скрытого
разочарования в народе. Напротив, личная неудача Гарина именно потому
и стала его литературной победой, что он понял и показал народную массу
не как стихию косного сопротивления, а как силу живую и творческую.
То, что обычно трактовалось как пресловутая крестьянская «многотерпеливость», в изображении Гарина приобретает совсем другой смысл:
настойчивости, выносливости, самозащиты.
В своем повествовании Гарин вскрывает и черты крестьянской косно­
сти, отсталости, но эти черты для него следствие ненормальных условий
крестьянской жизни: без земли, без знания, без оборотного капитала
крестьянин так же «вянет», как сонная рыба в садке; свободное течение
жизненной реки оживит и укрепит его. В исторически сложившемся на­
родном характере для этого имеется все необходимое: «сила, выносли­
вость, терпение, непоколебимость, доходящие до величия, ясно дающие
понять, отчего русская земля „стала есть“» (IV, 33).
«Прочтите пожалуйста в Русской Мысли, март, „Несколько лет в де­
ревне“ Гарина,—писал А. П. Чехов Суворину 27 октября 1892 года.—
Раньше ничего подобного не было в литературе в этом роде по тону и,
пожалуй, искренности. Начало немножко рутинно и конец приподнят, но
зато середка — сплошное наслаждение. Так верно, что хоть отбавляй».1

3
Под влиянием голода 1891 года и последовавшего за ним холерного
года еще более окрепли в сознании Гарина те выводы, к которым он при­
шел в очерках «Несколько лет в деревне».
1 Письма А. П. Чехова, т. IV, М., 1914, стр. 145.

ГАРИН-МИХАЙЛОВСКИЙ

519

Сборник рассказов «Деревенские панорамы» (1894), рассказы «Со­
чельник в русской деревне» и «На ходу» (1893) посвящены жизни разо­
ренных деревень, доведенных до крайней степени обнищания. «В некуль­
турных условиях одинаково дичают: и человек, и животное, и растение»,—
таков эпиграф к одному из рассказов, входящих в состав «Деревенских
панорам» («Матренины деньги»). Гарин видит два полюса деревенского
одичания: физическое вырождение крестьянской массы под влиянием ни­
щеты и голода и моральное одичание кулацкой верхушки деревни. Второй
род одичания представлен в рассказе «Дикий человек» (сборник «Дере­
венские панорамы»). Герой рассказа — кулак, сыноубийца Асимов, весь
ушедший в жестокое накопление, потерявший человеческий облик и совер­
шенно лишенный каких бы то ни было нравственных задатков. Это
одичание безнадежное и неисправимое: человек превратился в дикого
зверя, оборвав моральные связи с человеческим обществом. Зато «одича­
ние» первого рода само в себе несет источник возрождения: под влиянием
голодного бедствия народ не просто никнет и чахнет, он выделяет из себя
«праведников», просветленных горячим инстинктом взаимопомощи («На
селе»), подвижниц энергичной и деятельной материнской любви («Аку­
лина»), носителей мечты о справедливости, которая должна, наконец,
притти к несчастным беднякам, забытым сейчас на этой изнывшей земле
(«Сочельник в русской деревне»).
Мотив «неустроенной земли», звучащий в серии деревенских рассказов
Гарина, наполнен конкретным и даже практическим содержанием.
Неустроенность земли — это для Гарина прежде всего культурная и техни­
ческая отсталость, неправильная, пережившая себя организация борьбы
человека с природой. Технический прогресс облегчит положение народа,
спасет его от окончательной гибели, а в будущем, при изменении обще­
ственного строя, он поставит освобожденного от эксплуатации человека
лицом к лицу с природой, с безличным и сильным врагом, но «врагом
честным, великодушным, добросовестным».
Изображая настроения народной массы, Гарин с увлечением просле­
живает ростки технической мысли в народе. В рассказе «На ходу» рабо­
чий Алексей, рассуждая о хлебных ценах, смутно, ощупью наталкивается
на идею элеватора; при этом получается так, что к технической идее
привело его не только хозяйственное чутье, но и оппозиционное чувство.
Так, техника выступает у Гарина в качестве орудия социальной справед­
ливости.
Энтузиазм технического прогресса нашел отражение в ряде рассказов
Гарина из жизни инженеров. В раннем очерке «Вариант» (1888) дешевое
и быстрое строительство железных дорог рассматривается как на­
ционально-героический подвиг современности, равный самым великим
победам народа в прошлом. Инженер Кольцов, предложивший технически
наиболее целесообразный вариант пути и сумевший отстоять этот вариант,
подается автором как фигура яркая, смелая, почти героическая. История
его борьбы за свой технический вариант передана с воодушевлением и
подъемом, как рассказ об эпическом подвиге.
Трудовой героизм одинаково увлекает писателя, в чем бы он ни
проявлялся: будет ли это подвиг живой изыскательской мысли инженера
или незаметный, но талантливый труд рядового машиниста. Виртуозная
работа машиниста Григорьева в рассказе «На практике» вызывает у автора
чувство одновременно эстетического и гражданского восторга. Не ограни­
чиваясь объективной зарисовкой портрета этого мастера железнодорожного
ремесла, писатель дополняет свой рассказ лирическим отступлением,—

520

ПРОЗА

гимном в честь неведомых тружеников, героически работающих в каторж­
ных условиях, ежедневно рискующих жизнью.
Трудовые навыки, выносливость, инициатива, изобретательность,
мастерство — лучшие человеческие качества в глазах Гарина. Плохой ра­
ботник для него — плохой человек, эгоист, существо паразитического
антиобщественного склада («Вальнек-Вальновский», 1898).
В недостатке интереса к техническому преобразованию страны,
к практической науке и точному знанию Гарин прежде всего винит интел­
лигенцию. В народе уже назревает сознание необходимости технического
прогресса, но у него нет знания; у интеллигенции есть знания, но нет
программы и цели, нет сознания новых задач. К такому выводу приходит
он в упомянутом выше рассказе «На ходу». В этом же рассказе есть одна
деталь, вскрывающая отношение Гарина к интеллигенции. Там выведена
эпизодическая фигура врача холерной больницы, злобно ненавидящего
народ, отзывающегося о нем с холодным презрением. Этот врач учился
в 70-х годах, в самый разгар «идеализма», которому отдал дань в свое
время. О своих былых увлечениях он вспоминает теперь с презрительной
усмешкой: «Было дело... валял дурака» (VIII, 196). Эта эпизодическая
фигура — одна из самых ненавистных для Гарина.
Разумеется, Гарин далек от мысли винить интеллигенцию за утрату
народнических идеалов—он сам расстался с ними. Он отрицает пассивное
отношение к жизни, отказ от общественной борьбы. Борьба, по Гарину,
это вечный двигатель жизни, ее героическое начало. За счастье пережить
хотя бы короткий порыв героизма настоящий человек не задумается от­
дать жизнь, потому что в это мгновение вспыхнут лучшие качества его
характера: великодушие, мужество, альтруизм. Об этом говорит Гарин
в рассказе «Два мгновения» (1896—1901), герой которого под влиянием
внезапного порыва, презирая благоразумные предостережения, бросается
в бурное море на спасение неизвестных ему людей и в своем порыве
увлекает за собой других.
Гарин протестовал против настроений интеллигентского ренегатства и
против всяческих ретроспективных утопий. В памфлетном рассказе «Жизнь
и смерть» (1896) он противопоставляет «Хозяину и работнику» Л. Тол­
стого двух других героев противополржного склада, живших иной жизнью
и умерших иной смертью. Один из них — земский врач, с виду незамет­
ный труженик, верный традициям 60-х годов, отдает все свои силы
внешне не яркой, но по существу героической борьбе за «идеалы лучшей
жизни, более справедливой и более равноправной» (VIII, 209), другой —
исследователь-путешественник, сын мастерового, настоящий герой науки,
замерзает в снегах Сибири «с рукой высоко поднятой, с заветным дневни­
ком в ней. Великий человек двигался до последнего мгновения. Вечно
вперед. Да, вперед, но не назад, не туда, куда зовет граф Л. Н. Толстой»
(VIII, 211).
Мужество, сила духа, способность и наклонность к героизму, энергия,
вера в жизнь — все эти качества, по Гарину, вырабатываются реже всего
в представителях эксплуататорских классов, а чаще всего в людях труда,
прошедших суровую жизненную школу, сумевших впитать в себя идеалы
культуры и общественного долга.
Так складывается в сознании Гарина характерное для него един­
ство трех категорий общественной жизни: категории идейной — наука,
культура, точные знания; нравственной — мужество, вера в жизнь,
борьба; социально-политической — демократизм, служение общественному
долгу.

ГАРИН-МИХАЙЛОВСКИЙ

521

4
Наиболее ярким доказательством противочеловечной организации
современного общества, «неустроенности» его, было для Гарина ненормаль­
ное положение детей в этом обществе. Тема детства встает в разных фор­
мах на протяжении всей литературной деятельности Гарина и тесно свя­
зывается с другими излюбленными его мотивами. В периоде детства и
юности видит Гарин зародыши самых благородных человеческих качеств,
которые с упорной и злой систематичностью искажаются и вытравляются
современным ему обществом. Вопрос о том, как маленький человек,
инстинктивно деятельный, великодушный и потенциально героичный, пре­
вращается в результате дурных общественных влияний в дряблого, не­
устойчивого, слабохарактерного обывателя, — этот большой и сложный
социально^психологический вопрос Гарин сделал предметом самого значи­
тельного своего произведения, широко известной трилогии «Детство
Темы» (1892), «Гимназисты» (1893) и «Студенты (1895).
В раннем детстве Тема Карташев обладает всеми качествами, есте­
ственное и свободное развитие которых должно было сделать его настоя­
щим человеком, превосходным работником общества, деятельным строителем
жизни. Мальчик смел и предприимчив, он весь трепещет неопределенным,
но сильным стремлением к неизведанному, его тянет к далеким берегам
и к чужим, таинственным странам; он полон инстинктивного уважения
к простым и честным людям; в нем живет то естественное чувство демо­
кратизма, которое стирает сословные грани и превращает генеральского
сына в члена буйной ватаги уличных мальчишек. Но с детства обруши­
вается на него постыдное унижение порки; гимназический мундир кладет
резкую и непроходимую грань между ним и товарищами; школа настой­
чиво и систематически прививает яд морального разложения, требова­
тельно приучая к фискальству, к доносу. В этих условиях приходится
жить, к ним нужно приспособиться или вступить с ними в борьбу, но
борьбе не учит ни школа, ни семья: и там, и тут высшей добродетелью
признаются покорность и примирение с обстоятельствами. Так начинается
в жизни Карташева длинный ряд падений и тяжких компромиссов
с совестью — этот прямой путь к предательству и ренегатству. Первое
предательство, совершенное им в детстве по отношению к школьному то­
варищу Иванову, переживается с тяжелым душевным надрывом, с болью
и безысходной тоской, как подлинная трагедия. Но сразу же раздаются
слова, внушающие маленькому Карташеву мысль о поправимости не­
счастья, о смягчающих его вину условиях, о возможности примирения
между ним и жертвой его малодушия; поступок Карташева обволакивается
возвышенно-лицемерными словами, цель которых — примирить его с самим
собой.
Пути Карташева и Иванова не раз встречаются, но эти пути никогда
не сливаются. Иванов уходит в революционную борьбу, Карташев остается
в обывательской среде. Иванов мелькает на пути Карташева и проходит
по его жизни, как напоминание о его, Карташева, моральной неполноцен­
ности и в то же время как нечто ему чуждое и враждебное. На протя­
жении всей трилогии Карташев беспрерывно вступает в соприкосновение
с ивановским, революционным, началом. Еще в гимназии, не сочувствуя
радикальному кружку, он старается сблизиться с ним, повинуясь какому-то
смутному инстинкту социальной мимикрии. Будучи членом молодого содру­
жества передовых гимназистов, он все время бессознательно ищет такой
путь, который позволил бы ему примирить принадлежность к кружку

522

ПРОЗА ’

с сохранением привычных своих бытовых связей. Соприкасаясь по книгам
с революционными идеями, он чувствует противоположность мира, куда
зовут книги, с ходом привычной жизни, в орбите которой он только и
может представить себя, — такого, какой он есть. Наедине с собой он
смотрит на эти книги, как на дело рук неопытного идеалиста, не знающего
жизни, которая имеет свои, совсем другие законы. Это противоречие между
книгой и жизнью часто заставляет его принимать пессимистическую печо­
ринскую позу: «жизнь пустая и глупая шутка», но все существо тянет
его к примирению с этой жизнью, хотя она уже успела утратить для него
непосредственное очарование и живые краски.
Чувство «святости жизни» потеряно Карташевым в раннем возрасте.
Это очень ярко сказывается в его восприятии природы. Подобно книгам,
природа также ощущается им как нечто обманчивое, фантастическое, все­
ляющее туманные, несбыточные надежды. Цельного переживания природы
у Карташева уже нет; для его ущербного мировосприятия в огромном
мире природы оказывается доступной лишь красота отдельных «мгно­
вений», бликов, разрозненных «впечатлений», не соединяющихся в общую
картину.
Ивановское, революционное, действенное отношение к миру и обществу
непримиримо враждебно карташевской пассивной погоне за единичными
жизненными «мгновениями». Карташев осознает это все более ясно и вре­
менами доходит до открытого, активного отречения от всего, что связано
с Ивановым, от него исходит или его напоминает.
Враждебный революционному течению, — безотносительно к оттенкам
революционной мысли 70-х годов, — Карташев все же чувствует потреб­
ность находиться где-то вблизи от этого течения. Эту черту карташевщины, намеченную в трилогии, Гарин развил несколько лет спустя в про­
должении трилогии, в незаконченной повести «Инженеры». В повести
«Инженеры» Гарин сделал неудачную попытку показать возрождение
Артемия Карташева. Длинная цепь падений Карташева окончилась.
В «Инженерах» начинается другая цепь — удач и восхождений. Каждый
жизненный шаг Карташева на новом пути мало-помалу очищает его от
грязи, прилипшей к нему за школьные и студенческие годы. Живой труд
и общение с людьми труда излечивают в новой повести Гарина то, что
ранее было представлено как неизлечимое заболевание души. Сестра Кар­
ташева, активная участница революционного движения, устраивает личное
счастье Артемия и считает возможным для него возрождение обще­
ственное. Карташев, например, передает своей сестре-революционерке,
участнице «Народной воли», деньги на революционную работу и хочет
сохранить какую-то внешнюю связь с революционными кругами. Среди
товарищей-инженеров он слывет «красным» и не только не разрушает
этого представления, но старается поддержать его. Ему льстит также и
то, что в воспоминаниях некоторых школьных товарищей сохранилась за
ним, благодаря его принадлежности к кружку, репутация «столпа рево­
люции».
Образ Карташева, как он дан в «Инженерах», значительно проигры­
вает в своей характерности. Повествование о типическом явлении превра­
щается в рассказ об исключительном случае, о почти чудесном перевопло­
щении человека. Между тем, в предшествующих частях романа ясно и
убедительно было показано, что люди, подобные Карташеву, к пере­
рождению не способны. Поэтому по идейной й художественной ценности
«Инженеры» значительно уступают «Детству Темы», «Гимназистам»
и «Студентам».

ГАРИН-МИХАЙЛОВСКИЙ

523

5
В очерках «Несколько лет в деревне» Гарин шел по пути Глеба
Успенского с его трезвым, скептическим отношением к народническим
иллюзиям. В области жанра и стиля он также продолжает в этом произ­
ведении традиции радикально-демократического очерка 60—70-х годов.
Художественные зарисовки картин деревенской жизни, чередующиеся
с авторскими рассуждениями публицистического характера, с экономиче­
скими экскурсами, с кусками деловой прозы, — вся эта манера у Гарина
связана прежде всего с Г. И. Успенским.
Что касается знаменитой трилогии Гарина-Михайловского, то к ней
тянутся нити и от классических для русской литературы повестей о «дет­
стве» и от культурно-исторического романа Тургенева. Тургеневский роман,
как известно, наложил заметный отпечаток на все литературное движение
70—80-х годов, и радикально-демократические романы, повести и рассказы
того времени, стремившиеся отразить нового человека эпохи, новые оттенки
общественной мысли, смену идейных поколений, во многом обнаруживали
свое литературное родство с тургеневским романом.
Наряду с таким типом повествования, бок о бок с ним, развивался и
другой вид культурно-исторической повести, отчасти схожий с тургенев­
ским, а в значительной степени и противоположный ему. Речь идет о по­
вестях и романах типа «Николая Негорева» И. Кущевского. В центре
этих романов также стоит «новый» человек, олицетворяющий «веяния
времени», но это человек социально и этически неполноценный, а «веяния
времени» — враждебные прогрессивным устремлениям эпохи. Отображе­
ние, а часто и разоблачение социального ренегатства интеллигенции, ана­
лиз процесса «превращения героя в лакея», по выражению Горького,—
такова задача этого рода произведений.
Тема «превращения героя в лакея» в разных формах и видах зани­
мала видное место и в литературе 80-х годов. Реакционные и право-народ­
нические литераторы старались вывернуть вопрос наизнанку, превратив
лакея в героя, они пытались оправдать и опоэтизировать фигуру ренегата,
представить его трагической жертвой «ложных теорий», человеком, иску­
пающим свои былые «заблуждения» ценой тяжких душевных страданий.
Этой тенденции, широко распространенной в литературе 80—90-х годов,
писатели демократического направления противопоставляли борьбу за ге­
роическое начало в жизни. Борьба выражалась и в прямом разоблачении
ренегатства, и в утверждении этической ценности социального героизма,
нравственной красоты подвига, хотя бы и бесплодного, и в психологиче­
ском анализе зарождения общественного чувства у рядового интеллигента,
в изображении перехода его от безидейности и безверия к общественным
интересам и стремлениям. В этом литературном движении, направленном
против «превращения героя в лакея», находит свое место и трилогия
Гарина.
Заслуга Гарина заключается в том, что он сделал попытку нарисовать
широкую картину, отражающую этот процесс. Он показал общественный
механизм постепенного, почти незаметного вытравливания в человеке
задатков общественной активности, стремления к перестройке жизни. Он
вскрыл при этом не только социально-политическое содержание ренегат­
ства буржуазной интеллигенции, но и ущербность ее общего отношения
к миру, измельчание и разложение ее психики. Он показал, далее, приемы
и формы сознательного и бессознательного приспособления людей этого
типа к окружающей их революционной среде; он показал, следовательно,

524

ПРОЗА

возможность опасной внешней близости к революции людей, внутренно ей
чуждых и враждебных.

6
Главные произведения Гарина—«Деревенские панорамы», «Детство
Темы», «Гимназисты» и «Студенты» — печатались в «Русском богатстве»,
а на обложке журнала стояла фамилия его жены. Гарин воспринимался
поэтому широкими читательскими и литературными кругами как один из
идейных вдохновителей журнала, как соратник и единомышленник своего
однофамильца Н. К. Михайловского. На деле это было не так. Гарин
поручил Михайловскому руководство журналом не столько как теоретику
и вождю народничества, сколько как талантливому «повару» литературной
кухни, каким он его считал. В Михайловском Гарин видел также образо­
ванного публициста и полагал, что он сумеет проявить понимание новых
запросов русской и европейской жизни, порождающих новые обществен­
ные и литературные течения.
В первые же годы существования «Русского богатства» Гарин убе­
дился в ошибочности своих расчетов и со свойственной ему горячностью
и прямотой не раз выражал резкое недовольство и общим духом журнала
и работой отдельных его сотрудников. Так, экономические рассуждения
народнических публицистов буквально приводили Н. Гарина в ярость.
«... ограниченный народник со всем бессилием и слабостью мысли на­
родника,— писал он в 1894 году о Н. Карышеве. — Наивен так, что
стыдно читать. Не тот путь и не так налаживается эта громадная махина
нашей жизни: неужели не видно? До каких же пор будем петь сказки,
которым сами не верим, а не будем давать людям оружие борьбы. ..
Бейте же этих самобытников, упершихся в стену и мошеннически отвле­
кающих ваше внимание: Южакова читать нельзя, от Карышева рвет —
ведь это общий вопль... Право же вся эта компания годится для выпивки,
но не для дела нового, а ведь старое провалилось. Ничего нет свежего
и жизнь идет своим путем и не заглядывает к нам в журнал, как солнце
в затхлый погреб».1
Не удовлетворял Гарина и беллетристический отдел журнала. Он
горячо упрекал редактора этого отдела В. Г. Короленко за то, что тот
«подает публике только подогретые блюда старой кухни». В 1897 году
дело дошло до полного разрыва с «Русским богатством». Все счеты с на­
родничеством были, таким образом, покончены. Общественные симпатии
Гарина нашли другое русло: к тому времени он стал горячим сторонником
молодого русского марксизма. Вряд ли Гарин представлял себе с полной
ясностью всю теоретическую глубину марксистского учения, но он сумел
увидеть в марксизме то «новое дело», которое пришло на смену обветша­
лому, провалившемуся народничеству. В марксизме он нашел и поддержку
своей пропаганде технического прогресса.
«Его привлекала активность учения Маркса, — писал о Гарине Горь­
кий, — и когда при нем говорили о детерминизме Марксовой философии
экономики,—одно время говорить об этом было очень модно, — Гарин
яростно спорил против этого, так же яростно, как, впоследствии, спорил
против афоризма Э. Бернштейна: „Конечная цель — ничто, движение —
все**.
1 Письмо к А. И. Иванчину-Писареву от 26 сентября 1894 года. Рукописный
отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Акад. Наук СССР (ф. 114.
оп. 2, № 97).

ГАРИН-МИХАЙЛОВСКИЙ

525

«—Это — декадентщина!—кричал он.—На земном шаре нельзя
построить бесконечной дороги.
«Марксов план реорганизации мира восхищал его своей широтой,
будущее он представлял себе как грандиозную коллективную работу,
исполняемую всей массой человечества, освобожденного от крепких пут
классовой государственности».1
В 1897 году Гарин проводит большую работу по организации первой
марксистской газеты в России «Самарский вестник». Он становится изда­
телем ее и членом редакционного коллектива. Свои новые произведения
он помещает теперь в журналах легального марксизма — «Мир божий»,
«Жизнь», «Начало». В первой книге горьковских сборников товарищества
«Знание» появляется его «Деревенская драма».

7
В конце 90-х годов и в начале XX века Гарин продолжает разра­
ботку старых своих тем и мотивов. Попрежнему он пишет очерки и рас­
сказы из деревенской жизни; попрежнему занимает его детский мир, пси­
хология интеллигенции, проблема семьи и воспитания и т. д. Но мотив
«неустроенности» земли, общества, мира, приобретает теперь под его
пером особую остроту и эмоциональность. Художественное отображение
факта уже не удовлетворяет его больше. Наблюдение и анализ уступают
место прямому обличению, памфлету и призыву. Авторский голос все
чаще вторгается в повествование, но не для разъяснений, расчетов и эко­
номических выкладок, даже не для полемики, как это бывало раньше,
а для гневных выпадов, обвинений, для возмущенных указаний на про­
тивоестественность, на прямую преступность всего строя современного
общества. В речи своих персонажей Гарин все чаще вкладывает авторские
мысли, делая своих героев рупором собственного негодования.
«Не умирать страшно... мертвым хорошо, а вот жить как? Люди
собак злее», — говорит дворник Егор в рассказе «Дворец Дима» (1899;
I, 124), выражая свое и авторское отношение к положению детей, к пре­
ступному делению их на «законных» и «незаконных». «Собака маленького
щенка никогда не тронет, а его, Дима, свои же кровные гонят и знать не
хотят». «... грех, говорю, и чужую вещь украсть да спрятать, а вы душу
детскую крадете да прячете». Устроителей и охранителей современного
общества он называет здесь палачами, калечащими и убивающими души
живые. Ту же кличку палачей бросает Гарин этим людям, столпам
общества, почтенным либеральным деятелям, отцам семейств в другом рас­
сказе («Правда», 1901), вкладывая ее в письмо женщины-самоубийцы, не
вынесшей того ада, который называется добропорядочной обывательской
буржуазной семьей. «И все вы мошенники, кровопийцы, разбойники», кри­
чит исступленно старый еврей, выселяемый из своего дома (I, 170).
Все рассказы Гарина второго периода его деятельности наполнены
этими исступленными криками, возбужденными голосами, требовательными,
негодующими возгласами. Настроение автора, понимающего сложность и
запутанность жизни, бесплодность единоличных усилий в борьбе с неумо­
лимым ее ходом, выражается теми же трагическими возгласами, что непо­
средственное чувство и его простых героев: «Но как же быть? Как возвра­
тить полещуку его утерянный рай? .. Проклятие! Три проклятия! Что же
делать?» (I, 294).
1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 17. 1952, сгр. 77.

526

ПРОЗА

Обостренное восприятие трагизма и социальной неправды обыденной
жизни современного общества сверху до низу — такова характерная черта
произведений Гарина конца 90-х годов и начала XX века.
В 1898 году Н. Гарин предпринимает кругосветное путешествие. Он
проезжает через всю Сибирь, через Корею и Манчжурию, до ПортАртура, он посещает также Китай, Японию. Сандвичезы острова, Аме­
рику. С особенным вниманием наблюдает он Корею и Манчжурию, инте­
ресуясь, как всегда, бытом и нравами жителей, производительностью
местности, ее хозяйственным укладом. Это путешествие дало Гарину
материал для интересных путевых очерков «Карандашом с натуры», печа­
тавшихся в 1899 году в «Мире божьем» и затем изданных отдельной
книгой «По Корее, Манчжурии и Ляодунскому полуострову». Заинтере­
совавшись корейским фольклором, Гарин при помощи переводчика усердно
записывал сказки, которые он слышал от гостеприимных корейцев. Эти
записи были также изданы в 1899 году отдельной книгой («Корейские
сказки»). Во время русско-японской войны Гарин отправился в район
военных действий в качестве корреспондента либерально-буржуазной
газеты «Новости дня». Его корреспонденции, проникнутые демократи­
ческим настроением, жестоко урезывались военной цензурой. По окон­
чании войны они были выпущены в свет отдельным изданием («Война.
Дневник очевидца»). Путешествия и работа военным корреспондентом
расширили кругозор Гарина. В особенности заинтересовался он жизнью
угнетенных народов. Ни тени безразличного этнографизма не привносит он
в изображение жизни угнетенных народов, напротив, зарисовки их быта
всегда проникнуты у него особым чувством уважения к чужому, подчас
непонятному и далекому строю жизни. При этом он видит в жизни этих
народов не одни только невзгоды и тяготы, но всегда открывает элементы
своеобразной культуры, красоты и высокой поэзии.
Хоровод молодых чувашек, поющих весенний гимн, вызывает в нем
восхищение творческой силой угнетенного народа («В сутолоке провин­
циальной жизни», 1900). В очерках «По Корее,* Манчжурии и Ляодун­
скому полуострову» перед читателем вырисовывается изображенный несколь­
кими беглыми штрихами национальный тип ненца: «Неподвижный, как
статуя, в своем белом балахоне, таком же белом, как его лайка, его белый
медведь, его белое море и белые ночи, безжизненные, молчаливые, как
вечное молчание могилы» (V, 60). Там же найдем мы и другой нацио­
нальный тип русского севера — тип остяка, который «свое жалкое право
на существование оспаривает у грозной водной стихии, у хозяина глухой
тайги — медведя» (V, 61). Говоря об этих народах, Гарин не преминет
упомянуть о людях «культуры», приносящих обитателям севера свои страш­
ные дары: сифилис и водку. В этих же очерках и в «Корейских сказках»
Гарин нарисовал поэтический образ мирного корейского народа, показав
его повседневный быт и нравы, его хозяйственную жизнь, его поверья,
легенды и общий национально-психологический облик: юмор, добродушие,
поразительное благородство.
В поздних очерках Гарина интерес к жизни народов преобладает над
всеми другими. Даже «Дневник во время войны» (1904), наряду с опи­
санием военных действий, переполнен очерками и картинами жизни
китайского народа. Гарин погружается в изучение «этого архива пятиты­
сячелетней культуры» и посвящает целые страницы сельскохозяйственным
методам китайцев, их умению «использовать землю, удобрять ее, выхажи­
вать», их трудовым навыкам, их сложным и тонким играм и, как всегда,
их национальному характеру.

527

ГАРИН-МИХАЙЛОВСКИЙ

Присматриваясь к жизни на­
ИжШ товарищества „ЗНДШВ** (Сиб., НевскШ,
родов, которых Гарин включил
в сферу своих наблюдений, и к
жизни отдельных людей, он с осо­
бенной чуткостью и с радостным
торжеством отмечает признаки пе­
релома, роста нового, признаки
возрождения, симптомы близких
или уже начинающихся перемен.
Ощущение конца неподвижности,
предчувствие обновления жизни —
характерная черта поз>дних литера­
турных работ Гарина. В основе
этого ощущения лежит у него вера
в существование непреложных со­
циальных законов, по которым
ЦЪна 60 ноп.
развивается и движется вперед
жизнь. Он отказывается признать
без доказательств версию о пре­
словутой
китайской
неподвиж­
ности. В однообразии и тягучем
прозябании русской провинции,
жизнь которой зарисована в очер­
С.-ПЕТЕ Г БУ РГЪ.
1904.
ках «В сутолоке провинциальной
жизни» (1900), он прослеживает
рост демократических сил. Он ви­
дит залог движения в небольшом
Обложка книги Н. Г. Гарина-Михайловского
еще передовом кружке, разрабаты­ «Корейские
сказки», изданной М. Горьким.
вающем новые этические и соци­
1904 г.
ально-экономические истины, «про­
веренные не пальцем, приставлен­
ным ко лбу, а мировой наукой». Он видит, как под влиянием оживления
промышленной жизни растут умственные запросы народной массы, и с во­
одушевлением рассказывает, что молодые столяры и пчеловоды приучаются
к чтению, выписывают журналы, увлекаются Горьким.
В период бурного подъема революционного движения в 1905 году
в ряды революции пришли попутчики из буржуазной среды. Среди этих
попутчиков революции был и Гарин. Узнав, что его старшие сыновья
принимают участие в подпольной деятельности, он писал: «Сережу и Гарю
целую и благословляю на благородную работу, о которой, если живы
останутся, всегда будут радостно вспоминать. И какие это чудные будут
воспоминания на заре их юности: свежие, сильные, сочные». «За детей не
бойся, — убеждал он жену. — Мы живем в такое смутное время и вопрос
не в том, сколько прожить, а как прожить».1 Как свидетельствует его
жена, во время пребывания в Манчжурии Гарин вел даже нелегальную
работу по распространению в армии большевистской литературы.2
В 1906 году он вступил в редакцию большевистского журнала «Вестник

<Х. сГаринъ.

К0РЕЙСК1Я СКАЗКИ.

1 Письмо Н. Г. Гарина ’Н. В. Михайловской от 24 декабря 1905 года. Руко­
писный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Акад. Наук СССР
(ф. 69, № 1).
2Н. В. Михайловская. Мои воспоминания о Гарине-Михайловском. 1926
(машинопись). Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом)
Акад. Наук СССР (ф. 69, № 10, л. 56).

528

ПРОЗА

жизни», проектируя вместе с тем создание нового органа, в котором
литературно-художественный отдел был бы органически слит с обще­
ственно-политическим. 27 ноября 1906 года, при участии Гарина, на ре­
дакционном собрании «Вестника жизни» обсуждалась организация такого
журнала. Здесь был прочитан, между прочим, одноактный драматический
этюд Гарина «Подростки», из жизни революционной молодежи. На этом
редакционном собрании Гарин скоропостижно скончался.
На протяжении пятнадцати лет своей литературной деятельности
(1892—1906) Гарин утверждал понимание жизни как творчества, как
работы по переустройству мира.
«Он был по натуре поэт,—пишет о нем М. Горький, — это чувство­
валось каждый раз, когда он говорил о том, что любит, во что верит. Но
он был поэтом труда, человеком с определенным уклоном к практике,
к делу».1 Об этом свидетельствуют и его литературные работы, и сама
жизнь «этого талантливого, неистощимо бодрого человека».2
Гарин отразил в своих произведениях тот период нашей истории,
когда развернувшееся рабочее движение начало притягивать к себе широ­
кие демократические слои населения, когда самой жизнью подтверждались
взгляды марксистов, когда «социал-демократия появляется на свет божий,
как общественное движение, как подъем народных масс, как политическая
партия».3 Он сам был ярким представителем этого периода в своей борьбе
с народнической догматикой, с общественным застоем, с ренегатством
буржуазной интеллигенции. Гарин был далек от ясного понимания кон­
кретных путей и методов преобразования общества, но он сумел осознать
необходимость и неизбежность великой перестройки человеческих отно­
шений.
Гарин вошел в историю русской литературы как писатель-демократ,
как крупный представитель критического реализма конца XIX века. Его
творчество проникнуто духом активности, ненавистью к отживающим
Формам жизни и ярким оптимизмом.

1 М. Горький, Собрание сочинений в тридцати томах, т. 17, стр. 77.
2 Там же, стр. 81.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 483.

ГЛАВА V

Куприн
лександр Иванович Куприн родился 20 августа 1870 года в городе
Наровчате Пензенской губернии в семье чиновника. Детские и
юношеские годы Куприна протекли вне семьи: шести лет он был
отдан в закрытый пансион, откуда впоследствии был переведен
во 2-й Московский кадетский корпус и затем в юнкерское училище.
Среда, в которой прошли детство, отрочество и юность Куприна, не
способствовала выработке в нем прогрессивных взглядов. Молодежь
воспитывалась в духе беспрекословного почтения к старшим, безличности
и безгласности. Отдельные эпизоды жизни Куприна этого времени нашли
отражение в ряде его произведений: «Поход», «Кадеты», «Река жизни»,
«Травка», «Памяти Чехова», «Леночка» и др. После окончания юнкерского
училища А. И. Куприн недолгое время служил в полку; в 1894 году,
после столкновения с начальством, он вынужден был оставить военную
службу. Куприн оказался без средств к существованию. Ему приходилось
работать журналистом, грузчиком, служить на заводе в технической кон­
торе, быть певчим в хоре, землемером, охотником, рыбаком, актером про­
винциального театра и т. п.
Литературную деятельность Куприн начал еще в бытность свою
в кадетском корпусе. В период 1884—1887 годов он стал писать стихи.
Поэзия Куприна была проникнута гражданскими мотивами. Среди его
стихотворений выделяется «Ода Каткову» (1886) — сатирическое изобли­
чение этого, по определению В. И. Ленина, «верного сторожевого пса само­
державия».1 В стихотворении «Сны», написанном накануне вынесения
смертного приговора Александру Ильичу Ульянову, молодой поэт гневно
осуждает палачей, совершающих свое «гнусное, страшное дело».
Вслед за стихами Куприн, будучи уже юнкером, пишет рассказы.
Первый его рассказ «Последний дебют» был напечатан в 1889 году
в «Русском сатирическом листке». За напечатание рассказа автор был
подвергнут аресту, ибо выступление юнкера в печати воспрещалось пра­
вилами военного училища. После столь неудачного дебюта Куприну
пришлось прекратить публикацию своих произведений на несколько лет.
Большинство ранних рассказов Куприна вошло в книгу «Миниа­
тюры», появившуюся в 1897 году. Для ранних рассказов («Впотьмах»,
«Лунной ночью», «Безумие», «Странный случай», «Альза» и др.) харак­
терны надуманность и запутанность сюжета, мелодраматизм, вычурность
слога.
В развитии Куприна как писателя немалую роль сыграла его много­
летняя работа в провинциальных газетах (в Киеве, на Волыни, в Одессе,
Ростове, Самаре и в других городах). Он писал фельетоны, репортерские

А

1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 264.

34

Ист. русск. лит., X

#

530

ПРОЗА

заметки, передовые статьи, стихи, очерки, рассказы. Часть своих очерков
из цикла «Киевские типы», печатавшихся в киевских газетах, Куприн из­
дал в 1895 году отдельной книгой под тем же названием. Уже в этих,
еще художественно незрелых очерках сказалось богатство его жизненных
впечатлений, умение подмечать характерные черты и явления повседневной
жизни. Характеристика того или иного «типа» у Куприна подчас соединя­
лась с обычным газетным обличением местных городских непорядков и зло­
употреблений.
В очерках цикла «Киевские типы» Куприн как правило брал действи­
тельный, наблюдаемый им случай и оттенял его характерные черты. Пред­
ставителей той или иной профессии он изображал в качестве «типов»,
используя при этом довольно часто сатиру и юмор. Так в очерке «Худож­
ник» автор пишет:
«Влечение к „святому искусству“ (герой, — Ред.) почувствовал весьма
рано. В самом нежном детстве разрисовывал углем заборы, вследствие чего
бывал нередко таскаем за уши местным „будочником“».1
Экскурс в прошлое героя, которым начинается рассказ, как бы
раскрывает корни позднейшей «творческой платформы» этого «худож­
ника». «Мы — импрессионисты! — восклицает он в артистическом задоре,
и на этом основании пишет снег фиолетовым цветом, собаку — розовым,
ульи на пчельнике и траву — лиловым, а небо — зеленым, пройдясь заодно
зеленой краской и по голове кладбищенского сторожа» (VIII, 50). В рас­
сказе дана меткая сатирическая характеристика «новейшего» декадентского
импрессионистического искусства. Первые произведения Куприна своим
юмором и даже персонажами напоминают ранние рассказы Чехова —
Антоши Чехонте. Влияние Чехова на Куприна сказалось не только в этих
первых опытах, но и в рассказах последующих лет. В. В. Воровский ука­
зал на то, что Куприн унаследовал «идейное настроение» Чехова и сделал
«логические выводы из его посылок»: «Эта жажда освобождения челове­
ческого чувства от „цепей рабства и пошлости“ возникла и у Чехова и
у Куприна на почве протеста против жалкой и гнусной действительности,
которую они наблюдали вокруг себя... Люди живут в серой, нудной,
пошлой обстановке, убивают все свои силы на какую-то неинтересную
и ненужную работу, всю жизнь бьются и материально и морально,
как рыба об лед — без тени надежды, без проблеска веры в лучшее буду­
щее— и для чего. Для того только, чтобы наплодить таких же серых,
нудных, пошлых двуногих, которых ждет та же серая, нудная, пошлая
жизнь.
«Этот ужас бессмысленности жизни и составляет основной, исходный
материал у обоих писателей. От него отправляются они и в изображении
современной действительности и в построении будущих перспектив». 2
Куприн выступил борцом за права человека, попираемые обществен­
ным строем, и выражал протест против порочных основ жизни, калечащих
и уродующих человеческую личность.
Конфликт личности с современным обществом — этот вопрос был
в центре внимания Куприна и раскрывался им на обширном разнообраз­
ном материале и в рассказах 90-х годов, и в повестях «Молох» (1896) и
«Олеся» (1898).
1 А. И. Куприн, Полное собрание сочинений, т. VIII, изд. А. Ф. Маркса. СПб.,
1912, стр. 49. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—IX, 1912—1915). В скоб­
ках римскими цифрами обозначен том, арабскими — страницы. Случаи цитирования
произведений Куприна по другим изданиям оговариваются особо.
2 В. В. Воровский, Сочинения, т. II, М., Соцэкгиз, 1931, стр. 279—280.

КУПРИН

531

Повести «Молох» предшествовали очерки на производственные темы:
«Рельсопрокатный завод», «Юзовский завод», «В главной шахте»,
«В огне» и другие. В них много внимания уделено описанию производ­
ственных процессов и нечеловеческих, каторжных условий труда рабочихметаллургов, шахтеров и ремесленников. Куприн с горячим сочувствием
пишет о рабочих, с нескрываемым возмущением говорит он о жестокой
эксплуатации, которой они подвергаются, об иностранных «акционерных
компаниях, полонивших и продолжающих полонять донецкий бассейн».
Куприн дал выразительный образ иностранного капиталиста — «жирного
бельгийского буржуа», распоряжающегося на русской земле, как у себя
дома, с презрением относящегося ко всему русскому.
С горечью человека, любящего свою страну, писал Куприн в очерке
«В огне» о равнодушии буржуазного общества к изучению своего отечества
и своего народа. «Мы очень мало знакомы с интересными местами нашего
отечества, — говорит Куприн, — и даже, пожалуй, вовсе не высказываем
желание знать их поближе».1 Многое из того, о чем писал Куприн в своих
производственных очерках, вошло в его произведения «Молох», «В недрах
земных», «Недоразумение».
Свое первое крупное произведение «Молох» Куприн опубликовал
в народническом журнале «Русское богатство», но это вовсе не было выра­
жением каких-то народнических симпатий писателя. Помещая повесть
«Молох», редакция «Русского богатства» рассчитывала на то, что это про­
изведение оставит у читателя общее впечатление, благоприятное для народ­
ников. Однако повесть Куприна ничего в себе специфически народниче­
ского не содержала. Повесть появилась в период ожесточенной борьбы
марксистов с народниками по вопросу о судьбах капитализма в России.
Народники считали капитализм не характерным и не обязательным для
России, развивающейся по «особому пути». Картины, нарисованные Куп­
риным, опровергали эту мысль, мало того, автор подчеркнул стремление
капиталиста завоевать господствующее положение в русском обществе.
Некоторая близость «Молоха» к идеям народничества сказалась лишь
в изображении рабочих как инертной, безропотной массы.
Автор показывает, какой жестокой, нечеловеческой эксплуатации под­
вергаются рабочие на капиталистических фабриках и заводах. Герой по­
вести инженер Бобров отмечает, что работа в рудниках, шахтах, на заво­
дах «сокращает жизнь рабочего на одну треть». Он приводит статистиче­
ские данные, показывающие, сколько человеческих
жизней уносит
капитализм: только на одном металлургическом заводе каждые «двое су­
ток работы пожирают целого человека». Куприн разоблачает строй капи­
тализма как строй, уродующий и уничтожающий людей.
Бобров — гуманист, правдоискатель, мечтатель, он не хочет мириться
с насилием и лицемерной моралью, прикрывающей это насилие, с продаж­
ностью и фальшью в отношениях между людьми и готов возвысить голос
за чистоту, честность и уважение к человеческому достоинству. Все
общественные пороки, характерные для эксплуататорского общества, при
капитализме получают наиболее концентрированное выражение — человече­
ская личность становится игрушкой в руках кучки пройдох и стяжателей.
Бобров стремится осмыслить свою роль в процессе капиталистического
развития и приходит к выводу, что благодаря его трудам «сотня фран­
цузских лавочников-рантье и десяток ловких русских пройдох со временем
положат в карман миллионы». «Я считаю себя честным человеком и
1 А. И. Куприн. Забытые и несобранные произведения. Пенза, 1950, стр. 222.
34*

532

ПРОЗА

потому прямо себя спрашиваю: «Что ты делаешь? Кому ты приносишь
пользу?».1 Это отрицательное, критическое отношение Боброва к тем,
кому он служит, сквозит и в отношении к фабриканту-миллионеру
Квашнину.
Разлагающее влияние капитализма Куприн видит во всех сферах
жизни. Резко отрицательное отношение героя повести к морали Квашни­
ных показано и в семейно-бытовом плане. Неприязнь Боброва к Квашнину
усугубляется тем, что он ревнует к нему любимую девушку, дочь завод­
ского чиновника Нину Зиненко, плененную сказочным богатством капита­
листа. Именно в момент приступа ревности Бобров разражается гневом
по адресу «грязного жирного мешка, битком набитого золотом» (ИС, 54).
Чистая, искренная любовь Боброва приходит в столкновение со всей лжи­
вой моралью окружающего его общества. Но деньги в конечном счете
побеждают бескорыстную любовь; Нина Зиненко по указанию ее матери
порывает с Бобровым, предпочитая ему заводчика Квашнина. Морально
чистый и искренний человек, Бобров ощущает глубокий разлад с семей­
ством Зиненко, где он часто проводил время. Этот антагонизм носит глу­
бокий характер, свидетельствуя о растлевающем влиянии капитализма на
общественную среду, на ее быт и этику.
Однако, встречая на каждом шагу несправедливость и пошлость и
ненавидя ее, Бобров оказывается совершенно неспособным к борьбе с этим
социальным злом. Эту слабость Боброва Куприн подчеркивает с первых
страниц: «Его нежная, почти женственная натура жестоко страдала от
грубых прикосновений действительности, с ее будничными, но суровыми
нуждами» (ИС, 21). Бобров — слабый, надломленный человек, разди­
раемый внутренними противоречиями. Он борется все время со своей
двойственностью, которая мешает его стремлению бороться с Квашниным.
«У тебя нет на это ни решимости, ни силы..., — рассуждает герой о себе. —
Завтра же опять будешь благоразумен и слаб» (ИС, 55). Причина сла­
бости Боброва коренится в том, что он не чувствует реальной опоры
в борьбе с социальным злом. Бобров мечтает о хорошей жизни, основан­
ной на чистых отношениях между людьми — но как добиться такой
жизни? Кто же принесет освобождение человечеству? На эти вопросы ни
правдоискатель Бобров, много рассуждающий о жизни, ни сам автор не
дают ответа.
Характерно, что в повести Куприна, изображающей жизнь на капи­
талистическом заводе, очень мало уделено внимания показу рабочих.
Автор говорит о них лишь в связи с изложением размышлений и впе­
чатлений своего героя. Бобров смотрит на рабочего как на страдающего
«меньшого брата». Куприн не понимал исторической роли рабочего
класса как вождя освободительного движения в стране. Наблюдая «серую
огромную массу» во время заводского молебна, Бобров думает: «И на
кого, как не на одну только богородицу, надеяться этим большим детям,
с мужественными и простыми сердцами, этим смиренным воинам, еже­
дневно выходящим из своих промозглых, настуженных землянок на при­
вычный подвиг терпения и отваги?» (ИС, 38). Поэтому и был гуманизм
Куприна недостаточно действенным, бесперспективным. Писатель не знал,
что именно можно противопоставить существующему буржуазному строю.
В «Молохе» наметились характерные для всего последующего твор­
чества Куприна мотивы. Образы правдоискателей-одиночек, психологи­
1 А. И. Куприн, Избранные сочинения, Гослитиздат, М., 1947, стр. 30. В даль­
нейшем сокращенно: ИС.

КУПРИН

533

чески надломленных, ду­
ховно родственных инже­
неру Боброву, пройдут
длинной вереницей в про­
изведениях Куприна. Мы
их встретим в повести
«Поединок», в рассказах
«Дознание», «В цирке»,
наконец, в «Яме». Поиски
настоящего, душевно чи­
стого человека проходят
как лейтмотив через все
творчество Куприна. Писа­
тель мечтал о том, чтобы
свободный человек мог
свободно и радостно плыть
по реке жизни, чтобы у
человека проснулось «свя­
щенное уважение к своему
радостному, гордому, сво­
бодному „я“, именно к
тому, что из нас вытра­
вила духовная нищета и
трепетная
родительская
мораль» (ИС, 318). Куп­
рин, как и его герои-прав­
доискатели, горячо любил
жизнь, и именно поэтому
он так резко обрушивался
Первая страница письма А. И. Куприна
на все, что мешало «сде­
к Н. К. Михайловскому. Автограф.
лать жизнь изумительно
1896 г.
прекрасной и удобной».
Студент, герой рассказа
«Река жизни» (1902), описывает в предсмертном письме, как с детских
лет уродуется и калечится человек под воздействием среды:
«От семи до десяти лет я пробыл в закрытом благотворительном
казенном пансионе с фребелевской системой воспитания. Там классные
дамы, озлобленные девы, все страдавшие флюсом, насаждали в нас почте­
ние к благодетельному начальству, взаимное подглядывание и наушни­
чество». Это моральное калечение завершается в последующие годы. Автор
письма проклинает эту моральную заразу: «Будь же проклято это подлое
время, время молчания и нищенства, это благоденственное и мирное житие
под безмолвной сению благочестивой реакции!» (I, 316, 317).
Рассказ «Река жизни» — это горячий протест писателя-гуманиста про­
тив мещанской морали, давящей человеческую личность.
Однако гуманизм Куприна был ограниченным, это особенно видно при
сопоставлении его творчества с творчеством Горького. В понимании Горь­
кого человек — это активный борец с общественным злом, созидатель
своего счастья, коллективист, организатор жизни, видящий конкретные и
реальные пути борьбы за счастье людей. Человек Куприна — протестантодиночка, бьющийся в неразрешимых противоречиях, мечтающий о счастьи
и уповающий на отдаленное будущее. «Уверяю вас,—говорит один из
персонажей рассказа Куприна «Искушение», — т. е. не уверяю, а я сам

534

ПРОЗА

глубоко в этом уверен, что когда-нибудь, лет тысяч через тридцать, жизнь
на нашей земле станет дивно прекрасною. Дворцы, сады, фонтаны.,. Пре­
кратится тяготение над людьми рабства, собственности, лжи и насилия.. .
Конец болезням, безобразию, смерти. Не будет больше ни зависти, ни
пороков, ни ближних, ни дальних — все сделаются братьями» (VI, 76).
Можно было бы привести немало подобных сентенций, вложенных Купри­
ным в уста своих героев. Куприн не видел точек соприкосновения между
мрачным настоящим и светлым будущим. Поэтому он так туманно и фан­
тастически представлял себе человека будущего времени. В рассказе
«Тост» (1905) Куприн переносится в «двухсотый год новой эры», когда
наши дни вспоминаются как далекое историческое прошлое. Оратор про­
возглашает тост за «далеких мучеников», людей XX столетия, отрекав­
шихся «от всех радостей жизни»; он обращается к новым людям, не знаю­
щим проклятия прошлого: «Вот гляжу я на вас — гордые, смелые, равные,
веселые — и горячей любовью зажигается моя душа! Ничем не стеснен
наш ум, и нет преград нашим желаниям. Не знаем мы ни подчинения, ни
власти, ни зависти, ни вражды, ни насилия, ни обмана» (ИС, 294).
Куприн провозглашает хвалу Человеку с большой буквы: «Слава
единственному богу на земле — Человеку. Воздадим хвалу всем радостям
Его тела и воздадим торжественное, великое поклонение Его бессмертному
уму!» (ИС, 294). Лицемерному «приличному» обществу Куприн противо­
поставлял простого человека с его чувствами и стремлениями, резко
диссонирующими с узаконенными правилами. Этого человека мы узнаем
и в поручике Яхонтове («Поход»), и в армейском прапорщике Лапшине
(«Прапорщик армейский), и в поручике Ромашове («Поединок»), и в сол­
дате Меркулове («Ночная смена»). Все они тяготятся окружающей сре­
дой, терпят от нее различные бедствия. Аристократка Кэт симулирует от
скуки и безделья любовь к прапорщику Лапшину, простому человеку,
искренне полюбившему ее, и затем издевается над ним, потому что, по ее
утверждению, «это — человек не нашего круга, не наших манер и привы­
чек, и даже говорит не одним с нами языком» (IV, 165). Поручик Яхон­
тов в рассказе «Поход» (1903) чувствует себя одиноким в среде офицеровпошляков, бравирующих своим хамским отношением к солдатам: «В этих
пошлых, холодных и злых фразах Яхонтову опять слышится что-то похо­
жее на тот страшный бред, который он испытал несколько минут тому
назад, и на душе у него делается пусто и противно до тошноты».
В рассказе «Ночная смена» (1903) изображается жизнь солдата Мер­
кулова, которого «кормят... впроголодь, наряжают не в очередь днева­
лить, взводный его ругает, отделенный ругает, — иной раз и кулаком
ткнет в зубы, — ученье тяжелое, трудное» (ИС, 117). Меркулов с отвра­
щением наблюдает потрясающую по дикости сцену обучения солдата-тата­
рина военному делу на русском языке, которого он не понимает. В ряде
произведений Куприн горячо вступается за права солдата и в особенности
солдата не русской национальности, для которого царская служба
в армии была особенно тяжела.
Куприн выступал против идей человеконенавистничества, против на­
силий царизма над людьми. В царской армии, где процветали грубый,
чисто животный деспотизм и палочная дисциплина, классовые противоре­
чия выступали особенно резко; между солдатом и офицером была про­
пасть. Царская армия являлась оплотом самодержавного режима, против
которого в годы первой русской революции поднялись передовые силы
русского общества. Обличение Куприным пороков царской армии было
весьма своевременным.

КУПРИН

535

Широкую известность получила повесть Куприна «Поединок», вышед­
шая в свет в 1905 году, в период максимального революционного
подъема, и сразу ставшая крупным общественным явлением. Повесть
бичует нравы, насаждавшиеся в военной среде. Она помогает понять,
почему проиграла войну с Японией в 1904 году царская армия с ее без­
дарным, морально разложившимся командованием. Перед читателем про­
ходит целая галерея тупиц и выродков, лишенных всяческих проблесков
человечности: командир полка Шульгович и его подчиненные офи­
церы Осадчий, Бек-Амагалов, Слива, Веткин и другие. Им совершенно
чужды какие-либо идеалы, возвышенные стремления. Кроме муштры,
пьянства и пустой, пошлой жизни, они ни к чему не способны, ничего
не знают.
Им противостоит главный герой повести подпоручик Ромашов, тип
правдоискателя-гуманиста, глазами которого в «Поединке» воспринимается
армейская действительность. Среди офицеров полка Ромашов не находит
никакого отклика, он все больше чувствует себя лишним в этой среде.
В противовес офицерам-пошлякам Ромашов гуманно относится к сол­
датам, проявляет трогательную заботу о забитом солдате Хлебникове, на­
зывает его «братом». Брезгливо относясь к грязной, пошлой «любви»,
Ромашов мечтает о чистой любви. Он горячо и бескорыстно любит
Шурочку, не замечая, что это женщина с мелкой, эгоистической, мещан­
ской душой.
В противовес ложной чести мундира у Ромашова высоко развито на­
стоящее чувство человеческого достоинства, он строит свое отношение
к людям на честности и искренности. В словах и действиях Ромашова
много утопического и наивного, но нельзя не симпатизировать ему, когда
он борется с общественной несправедливостью, когда он протестует про­
тив пошлости и выступает защитником человеческого отношения к людям.
Автор показывает, какие горести обрушиваются на солдатскую
массу, которая в его изображении молчаливо и безропотно переносит
страдания. «Унтер-офицеры жестоко били своих подчиненных за ничтож­
ную ошибку в словесности, за потерянную ногу при маршировке, — били
в кровь, выбивали зубы, разбивали ударом по уху барабанные перепонки,
валили кулаками на землю. Никому не приходило в голову жаловаться:
наступил какой-то общий чудовищный, зловещий кошмар; какой-то неле­
пый гипноз овладел, полком» (ИС, 209). Герои повести Ромашов и офицер
Назанский горячо протестуют против кошмара, именуемого «военной
службой». Но где они видят корень зла? Ромашов приходит к мысли,
«что вся военная служба с ее призрачной доблестью создана жестоким
позорным всечеловеческим недоразумением» (ИС, 225). Отсюда паци­
фистское отрицание военной службы как таковой; она сама по себе, по
мысли Ромашова, портит и развращает людей. Куприн абстрактно, не
исторически отрицает всякую военную службу, всякие войны. Взгляд
Куприна и положительных героев его повести был односторонним. По­
добно тому, как в «Молохе» Куприн показывал только мрачные стороны
капитализма, не замечая революционных элементов в рабочем классе, так
и в «Поединке» он совершенно не учитывал фактов революционного дви­
жения в армии. В представлении автора солдаты — сплошь безропотная
масса, олицетворенная в образе Хлебникова, а офицеры — или держи­
морды типа Сливы и Веткина или, в лучшем случае, утописты-мечтатели
типа Ромашова и Назанского. Зреющие в армии революционные силы,
которые в дни революции 1905 года привели к восстанию на «Потемкине»
и «Очакове», оказались вне поля зрения автора.

536

ПРОЗА

И все же повесть «Поединок» служила делу революции. Необходи­
мость коренного изменения общественного строя, оплотом которого
являются Веткины и Сливы, — именно к такому выводу приходили широ­
кие круги передовых читателей, оценивших «Поединок» положительно.
А. В. Луначарский писал в статье по поводу «Поединка»: «...борьба за
радикальное переустройство общества людей разгорается все более; для
представителей трудового класса все яснее становится, что нужно именно
коренное пересоздание всего общества».1 Повесть Куприна помогала демо­
кратическому читателю осознавать это.
Горький заботился об опубликовании повести, считал ее «гвоздем»
в сборнике «Знание».
Повесть вышла со следующим посвящением: «Максиму Горькому
с чувством искренней дружбы и глубокого уважения эту повесть посвя­
щает автор». Куприн писал Горькому в 1905 году по поводу повести
«Поединок»: «...все смелое и буйное в моей повести принадлежит Вам.
Если бы Вы знали, как многому я научился от Вас и как я признателен
Вам за это» (ИС, 9). Горький вдохновил Куприна на создание произве­
дения, проникнутого острым критицизмом, пафосом отрицания существую­
щих общественных отношений с позиций гуманизма.
«Поединок» вызвал многочисленные отклики в прессе, в частности
в военных изданиях. Реакционные военные круги обвиняли автора
в клевете на армию и офицерство. Символистский журнал «Весы» видел
в повести Куприна тенденциознейшую вещь, «какую когда-либо дала пар­
тийная беллетристика или художественная публицистика».2
В обстановке того времени произведение, посвященное изображению
армии, естественно воспринималось как отклик на события русско-япон­
ской войны. Хотя в «Поединке» описывалась жизнь царской армии мир­
ного времени, тем не менее некоторые реакционные публицисты зачислили
автора в «пораженцы» на том основании, что мрачная картина, нарисован­
ная в повести, как бы свидетельствовала о неизбежности поражения
армии, построенной на гнилом фундаменте. «Поединок» отвечал на вол­
нующий общество вопрос о пороках царской армии.
Непосредственным откликом на события русско-японской войны
явился рассказ Куприна «Штабс-капитан Рыбников». В нем очень тонко
были вскрыты все слабые стороны деятельности военных чиновников,
среди которых орудует, выискивая нужные ему сведения, японский шпион
под маской русского штабс-капитана. Своими ловкими вопросами он
«обезоруживал самых придирчивых и мрачных чиновников. Ему давали
папироску и позволяли присесть у краешка стола. Против воли и, конечно,
небрежно ему даже отвечали на его назойливые вопросы о течении воен­
ных событий» (III, 75). Японский шпион настолько правдоподобно играл
роль ограниченного придурковатого русского «вояки», вернувшегося
с фронта, что штабные офицеры говорили о нем: «И это русские офицеры!
Посмотрите на этот тип. Ну, разве не ясно, почему мы проигрываем сра­
жение за сражением? Тупость, бестолковость, полное отсутствие чувства
собственного достоинства» (III, 76). В рассказе нет столь полного и все­
стороннего изображения военно-офицерской среды, как в «Поединке», но
и мистификация придурковатого «штабс-капитана» говорила очень много.
Симпатии Куприна всегда были на стороне социальных низов, город­
ской и деревенской массы. И представители этой демократической массы
1 А. В. Луначарский. Критические этюды. Л., 1925, стр. 279.
2 Рецензия А. Курсинского («Весы», 1907, № 9, стр. 64).

А. И. Куприн.

КУПРИН

537

всегда наделены у Куприна положительными качествами: они трудолю­
бивы, отзывчивы, скромны, нравственно чисты. Куприн широко изобразил
жизнь городской бедноты, различных представителей трудовой интелли­
генции— художников, литераторов, учителей; много внимания он уделял
детям неимущего населения города и деревни (рассказы «В окно»,
«Миллионер», «Лолли», Пиратка», «Кляча», «Детский сад», «В недрах
земных», «Погибшая сила», «Болото», «Белый пудель» и др.). Ограничен­
ность мировоззрения Куприна, его буржуазно-демократические взгляды
проявились в том, что он, в отличие от Горького, не видел основной дви­
жущей общественной силы — революционого пролетариата — и не изобра­
зил его. Но Куприн чувствовал приближение революции и приветствовал ее.
Так, например, в аллегорическом рассказе «Собачье счастье» (1896)
осуждается пассивность, покорность как рабья философия и высказы­
вается мысль, что освобождение порабощенных — дело их собственных
РУК.
На революцию 1905 года Куприн откликнулся рассказами «Река
жизни», «Демир-Кая», «Сны», «Тост», а также статьей «Пылающий крей­
сер» (1905). В рассказе «Сны», написанном Куприным в разгар барри­
кадных боев на Пресне, отчетливо выражено желание писателя видеть
народ свободным, довольным, наслаждающимся жизнью.
Но Куприн не указывал и не мог указать реальных путей к освобо­
ждению народа, как это делал Горький в «Товарище», «Врагах», в «Ма­
тери» и в других произведениях.
Даже в своих наиболее социально острых произведениях Куприн
сосредоточивал главное внимание на индивидуальной психологи#. Куприн
никогда не понимал роли масс, организованной борьбы пролетариата.
Нельзя сказать, чтобы Куприна-художника не интересовали идеи социа­
лизма и революции. Но всякий раз, когда о них идет речь в его произ­
ведениях, он или представляет их в наивно-утопической форме или же
попросту грубо искажает. Герой «Поединка» Назанский восторженно
говорит о «новых, смелых, гордых людях» — революционерах и в то же
время восклицает: «. ..чем связан я с этим—чорт бы его побрал! —моим
ближним, с подлым рабом, с зараженным, с идиотом? . . А затем, какой
интерес заставит меня разбивать свою голову ради счастья людей трид­
цать второго столетия?» (ИС, 242). В утопическом рассказе «Королев­
ский парк» Куприн переносит взор в отдаленное социалистическое буду­
щее — начало XXVI столетия, когда «гений человека смягчил самые
жестокие климаты, осушил болота, прорыл горы, соединил моря, превра­
тил землю в пышный сад и в огромную мастерскую и удесятерил ее про­
изводительность», когда «войны навеки прекратились», «цветные расы
совершенно слились с белыми», а «машина свела труд к четырем часам
ежедневной и для всех обязательной работы» (VI, 273); однако насту­
пивший социализм представлялся Куприну как серое однообразное суще­
ствование. Этот рассказ вызвал резко отрицательную оценку марксистской
критики: о нем писал М. Ольминский в большевистской «Правде», ука­
зывая, что в своем представлении о социализме Куприн «не смог стать
выше пошлостей, которые твердит самый заурядный буржуй».1
Подобного рода ходячие обывательские взгляды на социализм были
широко распространены в литературе эпохи реакции, и Куприн здесь под­
пал под влияние господствующих настроений. Не случайно в эти годы
Куприн начинает сотрудничать в «Шиповнике» Андреева и Сологуба,
1 «Правда», 1912, № 106, 1 сентября.

538

ПРОЗА

в сборниках «Жизнь» и «Земля», возглавляемых Арцыбашевым. В рас­
сказе «Жидкое солнце» ученый, посвятивший многие годы своей жизни
проблеме конденсации солнечных лучей с целью продления жизни чело­
века, приходит к выводу, что человечество не стоит «ни забот о нем, ни
нашей самоотверженной работы», что разделение людей на миллиардеров
и голодных оборванцев «будет вечно».1 В этом фантастическом рассказе
отчетливо чувствуется скепсис автора относительно результатов «само­
отверженной работы» на благо будущих поколений. Эти утопические и
фантастические рассказы свидетельствовали о том, что Куприн не понял
как идей социализма, так и тех, кто выступал носителем и поборником
этих идей.
Имея в виду рассказ «Морская болезнь», Горький писал в статье
«Разрушение личности»: «И даже Куприн, не желая отставать от товари­
щей-писателей, предал социал-демократку на изнасилование пароходной
прислуге, а мужа ее, эс-дека, изобразил пошляком».2 Осуждая идею
этого рассказа, Горький по отношению к Куприну употребляет слово
«даже» и ставит эту идею в связь с влиянием на Куприна господствую­
щей буржуазной идеологии.
Сближаясь в некоторых пунктах с реакционными настроениями,
Куприн, однако, не слился с ними полностью, в частности остался
чуждым андреевскому пессимизму и дискредитации человеческого разума.
Куприн сохранил твердую веру в жизнь и в человека. Рассказ «Само­
убийство» заканчивается характерным
для Куприна
восклицанием:
«Да здравствует жизнь!» (VIII, 301), и эти слова можно поставить
эпиграфом ко многим произведениям Куприна тех лет, когда в литературе
провозглашался лозунг: «Да здравствует смерть». Как бы в противовес
Л. Андрееву Куприн восклицает в сказке «Счастье»: «мысль бессмертна»,
«счастье в прелести человеческой мысли» (VI, 306).
Куприн воспел чистую, возвышающую душу любовь к женщине, и
это звучало как антитеза унижению женщины, которое культивировалось
в произведениях Сологуба, Арцыбашева, А. Каменского и других. Теме
чистой и бескорыстной любви посвящен рассказ «Гранатовый браслет».
Сквозь мрачные годы реакции Куприн пронес свой идеал освобожден­
ного человека. Писатель верил, что «однажды ночью или днем, среди
пожаров, насилия, крови и стонов раздастся над миром чье-то спокойное,
мудрое, тяжелое слово — понятное и радостное слово. ’ И все проснутся,
вздохнут глубоко и прозреют. И сами собою опустятся взведенные ружья,
от стыда покраснеют лица сытых, светом загорятся лица недоверчивых и
слабых, и там, где была кровь, вырастут прекрасные цветы, из которых
мы сплетем венки на могилы мучеников» (VIII, 249). Такую мечту
о будущем Куприн выражает в рассказе «Сны». Купринский идеал сво­
бодного человека противостоял человеконенавистничеству и насилию над
личностью, принимавшим самые грубые, жестокие формы в годы реакции.
Враждебность к полицейскому произволу Куприн выразил во многих рас­
сказах, в которых он так или иначе касался этой темы. Иногда он прибе­
гал к своеобразным приемам художественного выражения своих идей. Так,
изображенные в рассказе «Обида» профессиональные воры обращаются
к автору с просьбой помочь им освободиться от обвинения в том, что они
якобы связаны с погромщиками. По поводу этого рассказа В. Воровский
заметил: «В основу взято „истинное происшествие“. Автор описывает его,
1 «Жатва», 1913, № 4, стр. 330.
2 М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 63—64.

КУПРИН

539

руководясь чисто художественными мотивами, — и в то же время весь рас­
сказ проникнут боевым настроением 1905 года, с характерным для этого
времени ростом чувства человеческого достоинства, уважением к обще­
ственному мнению, нравственным оздоровлением всей атмосферы, которое
дала революция. Автор ни словом не заикается об оценке происходящего,
а между тем его симпатии всем ясны. И то же самое во всех его про­
изведениях».1
Отношение Куприна к полицейскому произволу и погромам еще более
отчетливо выражено в рассказе «Гамбринус» — одном из лучших худо­
жественных произведений писателя. Действие рассказа развертывается на
протяжении нескольких лет — от русско-японской войны до разгула реакции
после поражения революции 1905 года. Герой рассказа музыкант еврей
Сашка стал жертвой погромщиков, лишивших его руки. Авторское отно­
шение к реакции выражено в рассказе четко и определенно. Куприн
пишет: «Победители проверяли свою власть, еще не насытясь вдоволь
безнаказанностью. Какие-то разнузданные люди, в манчжурских папахах,
с георгиевскими лентами в петлицах курток, ходили по ресторанам и
с настойчивой развязностью требовали исполнения народного гимна и
следили за тем, чтобы все вставали. Они вламывались также в частные
квартиры, шарили в кроватях и комодах, требовали водки, денег и гимна,
и наполняли воздух пьяной отрыжкой» (ИС, 343). Но, как это бывает
часто в произведениях Куприна, основной социальный мотив этого рас­
сказа переплетается с иными, психологическими мотивами. Куприн пишет:
«Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все победит»
(ИС, 344). Искалеченный Сашка достает из кармана дудочку и, «весь
изогнувшись налево, насколько ему это позволяла изуродованная, непо­
движная рука, вдруг засвистел на окарине оглушительно-веселого
„Чабана“». Пафос рассказа заключается в раскрытии неистребимой тяги
человека к искусству, к красоте.
Искусство в представлении Куприна — это одна из форм проявления
вечной красоты жизни. Именно с представлением о красоте связывается
у Куприна оптимистический взгляд на жизнь. Куприн провозглашает
гимн красоте во всех формах ее проявления — в человеке, в творчестве
человеческого духа, разума, причем он видит источник красоты прежде
всего в природе, а духовную красоту человека — в его близости к ней.
Особое внимание писателя привлекают люди, труд которых протекает
на лоне природы. О таких людях, пропитанных «крепким запахом моря»,
здоровых, молодых, любящих «прелесть и ужас» ежедневного риска,
ценящих прежде всего «силу, молодечество, задор и хлесткость крепкого
слова», повествуется в «Гамбринусе» (ИС, 334). В «Листригонах»
Куприн описывает труд и жизнь балаклавских рыбаков, которых он
хорошо знал, участвуя вместе с ними в рыбной ловле. Жизнь рыбаков
сопряжена с риском, капризное море всегда готовит неожиданности, тре­
бует выдержки и героизма. Куприн с любовью рисует твердые, само­
отверженные характеры рыбаков. Он не может удержаться, чтобы не
воскликнуть: «О, милые простые люди, мужественные сердца, наивные
первобытные души, крепкие тела, обвеянные соленым морским ветром,
мозолистые руки, зоркие глаза, которые столько раз глядели в лицо
смерти, в самые ее зрачки!» (ИС, 413). Пошлым нравам буржуазно­
аристократического общества,
болезненной
интеллигентской психике
Куприн противопоставляет цельный характер простых людей, способных
1 В. В, Воровский, Сочинения, т. II, стр. 281.

540

ПРОЗА

на сильное чувство и большую любовь. Настоящее чувство нужно искать
не среди мещан, «влюбленных кастратов», а в далеком Полесье, в зате­
рявшейся среди вековых сосен «избушке на курьих ножках», где живет
полу дикарка Олеся со своей бабушкой, сохранившая всю прелесть перво­
бытных представлений и верований.
И всей логикой своих образов писатель стремится доказать, что
буржуазное общество портит людей, стирает их первобытную прелесть,
оно разрушает счастье, несет бедствие и гибель глубоко симпатичным и
цельным натурам. В фантастическом рассказе «Дух века» устами Исто­
мина автор выражает собственную точку зрения: «... все страдания
людей происходят оттого, что люди все больше и больше отдаляются от
животных. Мы утеряли их натуральную красоту, их грацию, силу и лов­
кость, их стойкость в борьбе с природой, живучесть. Но хуже всего, что
сознание убило в людях инстинкты».
Именно здесь, в стремлении к естеству, к плоти, в противовес «циви­
лизации», сближается Куприн с Л. Толстым, который именно в этом
плане оказал на него влияние. В статье «Наше оправдание» (1910), напи­
санной в связи со смертью Л. Толстого, Куприн выделяет в творчестве
великого писателя моменты, характерные и для собственного творчества:
«Он показывал нам, слепым и скучным, как прекрасны земля, небо, люди
и звери. Он говорил, нам недоверчивым и скупым, о том, что каждый
человек может быть добрым, сострадательным, интересным и красивым
душою» (VII, 158).
Сам Л. Толстой очень положительно относился к творчеству
А. Куприна, ряд его рассказов он читал вслух своей семье.
С устремлениями Куприна к первобытной непосредственности связан
его постоянный интерес к животному миру, изображению которого посвя­
щен ряд его рассказов — «Изумруд», «Белый пудель», «Собачье счастье»,
«Слоновая прогулка», «Медведь», «Барбос и Жучка». Изображение жи­
вотных у Куприна вместе с тем служит своеобразным художественным
средством выражения социально-обличительного содержания; не только
на человеке, но и на животном сказывается пагубное воздействие
буржуазной цивилизации, причем иногда чувствуется, что писатель начи­
нает отрицать всякую цивилизацию вообще. Прекрасный конь Изумруд
становится жертвой людских интриг: он гибнет от коварной руки чело­
века— конкурента его хозяина («Изумруд»). В рассказе «Собачье
счастье» описывается, как пойнтер Джек, случайно отбившись от кухарки,
которая шла на базар, попадает в руки собачника и гибнет на живодерне.
Получается весьма упрощенная, прямолинейная схема: вся прелесть жизни
в природе, все зло — в цивилизации. Город со скоплением большого коли­
чества людей на небольшом пространстве олицетворяет собой пороки
современной цивилизации. Этот взгляд выражен в повести «Яма» (1910).
Автор рассматривает проституцию как естественное порождение города,
а проституток как жертв некоего «общественного темперамента». Куприн
противопоставляет пошлое «приличное общество», к которому относятся
посетители публичных домов, его жертвам — проституткам. Наряду с до­
вольно резкой, подчас очень яркой характеристикой лицемерной буржуаз­
ной любви и ее носителей — «отцов семейства», Куприн, наивно, ложно­
романтически идеализирует проститутку как олицетворение поруганной
правды. Критическое острие повести притупляют также натуралистические
описания публичного дома и его обитателей. Во второй части повести, где
они преобладают, Куприн в какой-то мере отдал дань вкусам буржуазного
обывателя. Авторский взгляд в повести выражает журналист Платонов,

КУПРИН

541

знакомый . нам тип правдоискателя-гуманиста. Платонов возмущен жесто­
ким поруганием самого великого и прекрасного из мировых таинств; он
верует, что «человек рожден для великой радости, для беспрестанного
творчества..., для широкой, свободной, ничем не стесненной любви, —
любви ко всему» (VIII, 458—459). Подобно другим положительным пер­
сонажам Куприна Платонов мечтает, что наступит время, когда будет
положен конец проституции, но будет это, по его мнению, не раньше как
через двести-триста лет. В «Яме» особенно отчетливо сказался разрыв
идеала и действительности, скептическое отношение писателя к борьбе за
осуществление благороднейших идеалов.
Вслед за «Ямой» последовало длительное творческое молчание Куп­
рина. В годы первой империалистической войны Куприн поддался господ­
ствующим в буржуазных кругах националистическим настроениям, хотя
в его художественном творчестве война не нашла сколько-нибудь значи­
тельного отражения.
Куприн ненавидел фальшь и продажность современного ему буржуаз­
ного общества, но вместе с тем он был заражен многими предрассудками
этого общества и совершенно не понял идей социализма. Вот почему,
когда в России произошла Великая Октябрьская социалистическая рево­
люция и когда практически решался вопрос о социальном освобождении
народа, Куприн оказался по ту сторону баррикад, в антинародном лагере,
вместе с белогвардейцами, рядом с теми же Веткиными и Осадчими,
которых он так резко в свое время заклеймил в «Поединке». За период
долгого пребывания в эмиграции Куприн не написал ничего сколько-ни­
будь значительного. В конце концов он осознал всю ошибочность своего
шага и в 1937 году вернулся на родину. В интервью, данном вскоре после
возвращения в СССР, Куприн заявил: «Последние годы я настолько
остро ощущал и сознавал свою тяжелую вину перед русским народом,
чудесно строящим новую счастливую жизнь, что самая мысль о возмож­
ности возвращения в Советскую Россию казалась мне несбыточной
мечтой... И здесь, в Москве, я хочу сказать советскому читателю, новому
замечательному поколению советского народа искренне и убежденно: по­
стараюсь найти в себе физические и творческие силы для того, чтобы
в ближайшее же время уничтожить ту мрачную бездну, которая до сих
пор отделяла меня от Советской страны».1 Смерть в 1938 году не дала
возможности писателю
осуществить новые благородные
творческие
замыслы.
Диапазон творчества Куприна ограничивается изображением про­
шлой, предреволюционной эпохи. В его произведениях дана картина
жизни конца XIX и начала XX века. В отличие от писателей-бытовиков,
натуралистически скользивших по поверхности жизненных явлений, он
отобразил многие существенные явления современности. Здесь сказалось
плодотворное влияние Горького, близостью к которому отмечен лучший
период деятельности Куприна. Входя в число демократических писателей
предреволюционных лет, Куприн остался чуждым мистике и формализму
модернистского течения. Куприн стремился продолжать традиции русской
литературы XIX века. Самое непосредственное и глубокое влияние ока­
зал на него Чехов.
Куприн-художник всегда исходил из жизненных впечатлений; для
него наблюдаемый и пережитый факт имел решающее значение. Вместе
с тем он — художник-психолог, всегда стремившийся найти скрытые пру­
1 «Литературная газета», 1937, № 30, 5 июня.

542

ПРОЗА

жины поступков и действий людей. Его почти не интересовали анормаль­
ные явления в психологической жизни людей. Он, как правило, проявлял
интерес к здоровой, нормальной психике, углублялся в противоречивый
процесс душевных переживаний, их трансформацию и переходы. В поступ­
ках людей он стремился за видимостью постигнуть сущность психических
стимулов, определяющих то или иное действие, иногда прямо противо­
положное первоначальному впечатлению, основанному на внешних данных
о человеке.
Куприн строил сюжет не на внешней интриге, а на психологической
коллизии, дававшей ему обилие острых сюжетных ходов, обусловливавших
динамику произведения.
Композиции лучших произведений Куприна свойственно равновесие
повествовательного и описательного элементов, бытового и психологиче­
ского планов. Если в некоторых ранних произведениях (например в «Мо­
лохе») наблюдается композиционная рыхлость, то в дальнейшем произве­
дения Куприна отличаются высоким мастерством композиции; компози­
ционная структура раскрывается в остром сюжете.
Куприн — большой мастер портретов. Если в ранних рассказах и
очерках он культивировал импрессионистический штрих и иронию в опи­
сании внешности персонажей, если в «Молохе» еще наблюдается эскиз­
ность и бледность зарисовки, то в большинстве его зрелых произведений
дается четкий зрительный портрет человека, который всегда подчинен
психологической характеристике образа. Куприн является также мастером
пейзажа.
Куприн показал силу своего дарования главным образом в жанре
рассказа. Он запечатлел богатство разговорной лексики людей различных
социальных пластов, язык писателя точен и ясен. Куприну присущ худо­
жественный такт, он избегает этнографизма в языке даже в тех произве­
дениях, где этого как будто бы требовал местный колорит.
Крупное художественное мастерство и социальная ценность нарисован­
ных картин русской жизни обеспечили за Куприным видное место среди
русских писателей конца XIX—начала XX века.

ГЛАВА VI

А. Толстой
лексей Николаевич Толстой прошел сложный творческий путь.
В. М. Молотов с трибуны VIII Всесоюзного съезда Советов
в 1936 году сказал:
«Передо мной выступал всем известный писатель А. Н. Тол­
стой. Кто не знает, что это бывший граф Толстой. А теперь? Один из
лучших и один из самых популярных писателей земли советской — товарищ
Алексей Николаевич Толстой.
«В этом виновата история. Но перемена-то произошла в хорошую
сторону. С этим согласны все мы вместе с самим А. Н. Толстым».1
А. Н. Толстой родился в 1883 году в помещичьей семье. Детство его
прошло в степной глуши Самарской губернии, на небольшом хуторе, при­
надлежавшем второму мужу его матери Бострему. Мать А. Н. Толстого
была писательницей. В семье царил культ демократической литературы.
«В доме матери моей, — вспоминал Толстой в 1912 году, — были
кумиры: Щедрин, Тургенев, Некрасов и Надсон. Они были совестью на­
шего дома и главный из них — Некрасов».2
Мальчик много читал. Вокруг себя он видел своенравных заволжских
помещиков и богатых купцов. Толстой не мог забыть ужасного голода
1891 —1893 годов. Он помнил страшные картины:
«Земля тогда лежала растрескавшаяся, зелень преждевременно увя­
дала и облетала. Поля стояли желтыми, сожженными. На горизонте
лежал тусклый вал мглы, сжигавшей все.
«В деревнях крыши изб были оголены, солому с них скормили ско­
тине, уцелевший истощенный скот подвязывался подпругами к перекла­
динам (к поветам)... Вся Самарская губерния отходила к земельному
магнату Шехобалову, скупившему все дворянские земли и бравшему
с крестьян цены за годовую аренду, какие ему заблагорассуживалось»
(I, 82).
Учился Толстой в реальном училище, потом в Петербургском техно­
логическом институте. «Влечения к литературе у меня не было ника­
кого, — вспоминал Толстой. — Однажды я сочинил десяток стишков
любовного содержания. Мама (писательница, роман «Неугомонное сердце»,
повести «Захолустье»,
впоследствии — детские книги,
псевдоним —
Александра Бострем) сказала по поводу стишков: „Очень серо, скучно“.
Так оно и было» (XIII, 556—557).
1 В. М. Молотов. Статьи и речи. 1935—1936. Партиздат ЦК ВКП(б), М.,
1937, стр. 255.
2 А. Н. Толстой, Полное собрание сочинений, т. XIII, Гослитиздат, М., 1949,
стр. 549. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XIV, 1946—1951). В скобках
римскими цифрами обозначен том, арабскими — страницы.

544

ПРОЗА

В начале 900-х годов в стране бурно развертывалось революционное
движение. «Как все,—писал Толстой в автобиографии 1944 года,—
я участвовал в студенческих волнениях и забастовках, состоял в социал
демократической фракции и в столовой комиссии Технологического инсти­
тута. В 1903 году у Казанского собора во время демонстрации едва не
был убит брошенным булыжником, — меня спасла книга, засунутая на
груди за шинель» (I, 83).
Оппозиционные настроения Толстого получили отражение в его сти­
хах того периода. «Во время революции 1905 года, — отмечал позднее
Толстой, — писал революционные стишки, тоже не слишком важные»
(XIII, 411).
Революционность Толстого носила очень ограниченный характер.
После поражения революции 1905 года наступил период тяжелой реакции,
период «расцвета» декадентской литературы. На короткое время Толстой
попал под влияние декадентов. Он посещает собрания Вяч. Иванова, где
декаденты читали свои стихи и доклады. В 1907 году Толстой выпускает
книгу стихов «Лирика».
«Первая моя книга,— писал он, — неудачный сборник стихов (через
год я его уже стыдился), была написана под влиянием Бальмонта, Бе­
лого» (XIII, 493). В этих стихах — много установившихся декадентских
трафаретов, сложная система метафор, разрушающих конкретное значение
слова, много неясностей, туманных намеков. Например: «блеклые лучи
холодной пустоты рождают отсветы творений» или «вечность вся в венцах
лучистых, мчится в бесконечность» и т. д.
Однако декадентская поэзия сравнительно недолго увлекала Толстого.
В 1909 году он публикует вторую книгу стихов — «За синими реками».
Писатель в творческих поисках обращается к народным лирическим пес­
ням. В 1944 году Толстой писал об этой книге: «От нее я не отказываюсь
и по сей день. „За синими реками“ — это результат моего первого зна­
комства с русским фольклором, русским народным творчеством» (I, 84).
Конечно, нельзя утверждать, что Толстой уже тогда понял подлинный
характер русского фольклора. В этой книге есть еще и стилизация под
фольклор, есть немало поэтических условностей. Но самое обращение
Толстого к изучению народного творчества после подражания декадентам
весьма характерно для определения его творческого пути.
В эти же годы он работает над «Сорочьими сказками». «В них
я пытался, — писал Толстой, — в сказочной форме выразить свои детские
впечатления» (I, 84).
В 1908 году в журнале «Нива» (№ 21) печатается первый рассказ
молодого писателя — «Старая башня». Толстой нашел свое творческое
призвание в художественной прозе. В 1909 году он пишет рассказы «Сорев­
нователь», «Яшмовая тетрадь», «Архип» и др. Позднее он замечает:
«Рассказы „Соревнователь“ и „Яшмовая тетрадь“, написанные летом
1909 года в Крыму, я считаю началом моей работы над художественной
прозой» (I, 655). В 1910 году появляются «Неделя в Туреневе» («Пету­
шок»), «Заволжье» («Мишука Налымов»); в 1911 году — первый вариант
романа «Чудаки» («Две жизни»). В 1912 году Толстой публикует роман
«Хромой барин».
Свои ранние прозаические произведения Толстой объединил позднее
в сборник «Под старыми липами» — «книгу, — по его определению, — об
эпигонах дворянского быта той части помещиков, которые перемалывались
новыми земельными магнатами. .. Крепко сидящее на земле дворянство, —
подчеркивал Толстой, — перешедшее к интенсивным формам хозяйства,—

■■
А. Н. Толстой.

А. ТОЛСТОЙ

545

в моей книжке не затронуто, я не знал его» (I, 84). Сам Толстой гово­
рил, что эти произведения написаны на основе воспоминаний о том, что
он видел в детстве и в юности. «Это были рассказы моей матери, —
вспоминал Толстой, — моих родственников об уходящем и ушедшем мире
разоряющегося дворянства. Мир чудаков, красочных и нелепых. В 1909—
1910 годах на фоне наступающего капитализма, перед войной, когда
Россия быстро превращалась в полуколониальную державу, — недавнее
прошлое—эти чудаки предстали передо мной во всем великолепии типов
уходящей
крепостной эпохи. Это была художественная находка»
(XIII, 411).
A. Н. Толстой подчеркивал, что его ранние романы «Хромой барин»
и «Чудаки» «были построены на хронике, собранной на Волге, моей
родине, где прошло мое детство» (XIII, 493).
Первыми же прозаическими произведениями молодой писатель обра­
тил на себя внимание Горького. После ознакомления с книжкой прозы
Толстого Горький писал М. М. Коцюбинскому 21 ноября 1910 года:
«Рекомендую вниманию вашему книжку Алексея Толстого. . ., собран­
ные в кучу, его рассказы еще выигрывают. Обещает стать большим,
первостатейным писателем, право-же».1
Горький внимательно следил за ростом молодого1 писателя.
«Обратите.. . внимание на нового Толстого, Алексея, — писал Горький слушателям Высшей социал-демократической пропагандистско-агита­
торской школы для рабочих в Болонье 20 октября 1911 года, — писателя
несомненно крупного, сильного и с жестокой правдивостью изображающего
психическое и экономическое разложение современного дворянства».2
Эти высказывания Горького имели принципиально важное значение.
Горький первый назвал Толстого, тогда еще начинающего литератора,
крупным писателем и предсказал ему славный путь. Предсказание Горь­
кого сбылось.
Горькому принадлежит также заслуга определения идейного характера
всего раннего творчества Толстого. Современная Толстому критика не
могла понять его.
Многие буржуазно-дворянские писатели и художники конца XIX—
начала XX века склонны были идеализировать дворянский быт, социаль­
ные отношения дворянского общества, дворянское искусство. Появилась
широкая волна «стилизаций».
B. И. Ленин в 1907 году в известной статье «Памяти графа Гейдена»
напоминал о великой традиции русской художественной литературы.
«Еще Некрасов и Салтыков, — писал Ленин, — учили русское обще­
ство различать под приглаженной и напомаженной внешностью образован­
ности крепостника-помещика его хищные интересы, учили ненавидеть лице­
мерие и бездушие подобных типов.. .».3
А. Н. Толстой не поднимался в эти годы до радикальных выводов
революционных демократов, но в изображении дворянства продолжал
традиции русского- критического реализма вопреки всякого рода стилиза­
торским устремлениям некоторых своих современников. В его изображении
дворяне представлялись пустыми бездельниками, бессердечными людьми,
живущими нелепой и никчемной жизнью.
Героев Толстого объединяет одна общая психологическая черта: они
много говорят о справедливости, о чести, о порядочности, сами себя счи­
1 «Новый мир», 1928, № 1, стр. 186.
2 «Звезда», 1938, № 3, стр. 167.
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 13, стр. 40.

35

Ист. русск. лит., X

546

ПРОЗА

тают благородными людьми, но совершают гнусные поступки; их поведе­
ние нередко определяется грубым инстинктом.
Толстой рисует самые разнообразные типы своих современников; он
углубляется и в прошлое дворянского общества.
В рассказе «Яшмовая тетрадь» (1909) Толстой изображает эпоху
крепостного права. Герой рассказа, молодой дворянин, представлен в не­
сколько стилизованном плане: «По стриженой лужайке, удаляясь от кур­
тины повядшей сирени и огибая подпертую рогульками яблоню, гуляет,
раскрыв в яшмовом переплете тетрадь, дворянин в голубом фраке.
«Палевые брюки его подтянуты штрипками к туфлям, из-под шелко­
вого жилета, цвета сливок, выглядывает, нежностью своей похожий на
пенки, поджилетник из турецкой шали» (I, 381).
Этот почти опереточный герой произносит сентиментальные монологи
о бренности всего живого, а затем требует, чтобы ему привели молодую
крепостную бабу, ведет с ней галантные разговоры и распутничает.
Герой рассказа «Неделя в Туреневе» («Петушок», 1910—1921), Ни­
коленька, промотав состояние в городе, приехал к тетушке в деревню со
своей любовницей Настей. Это ничтожный человек, похотливое животное:
он пытается соблазнить наивную девушку Раису разговорами о своей
сожженной жизни, которую она будто бы могла воскресить; он хочет
изнасиловать крестьянскую девчурку Машу тку.
Еще страшнее Мишука Налымов («Заволжье», 1910—1922). Нали­
мов — богатый помещик, предводитель дворянства. У него целый гарем.
Окрестные помещики боятся его гнусных шуток. Он — инициатор страш­
ных попоек и дебошей. Налымов ненавидит крестьян. «Не то теперь
время,—с удовлетворением заявляет он,—крамольные времена прошли»
(I, 212). Этот руководитель заволжского дворянства — гнуснейшая лич­
ность. Он пытается овладеть своей дальней родственницей Верой Ходанской, это ему не удается. Но даже через много лет, перед смертью, На­
лымов пошло озорничает. Он решил своим завещанием скомпрометировать
ВеРУ, Уже замужнюю женщину. Налымов завещает одной ей из всей
своей многочисленной родни огромное состояние, чтобы люди считали
Веру его любовницей.
Образами Мишуки Налымова и других помещиков-монстров из за­
волжского цикла А. Н. Толстой объективно разоблачал черносотенное
дворянство, которое после подавления революции, в лице таких «зубров
реакции», заседавших в Думе, как Пуришкевич и Марков 2-й, пыталось
управлять страной, уничтожая все лучшее, что в ней было.
Героями первого романа А. Н. Толстого «Две жизни» (1910; позд­
нейший вариант — «Чудаки») выступают рядовые помещики, рядовые про­
винциальные и столичные дворяне в их повседневном быту.
Жена генерала Брагина, старуха Степанида Ивановна, ревнует мужа
к его первой, умершей жене, к его племяннице Сонечке, она вся захвачена
нелепым замыслом — найти клад и возвести своего супруга на шведский
престол.
После смерти мужа, когда рухнули все ее надежды, Брагина оконча­
тельно сходит с ума. Действительность мерзко и грязно преломляется в ее
больном и пошлом мозгу. Грязное сладострастие полоумной старухи при­
водит в ужас окружающих людей.
Другой герой этого романа — Николай Николаевич Смольков — свет­
ский человек, молодой дипломат. У него нет ничего святого. «Денег, денег,
денег, все равно сколько, все равно откуда,—только бы жить беспечно,
а то хоть пулю в висок!» (II, 48) — вот «исповедь веры» Смолькова.

А.

ТОЛСТОЙ

547

Некрасов в поэме «Прекрасная партия» писал о светском фате: «Пуста
душа и пуст карман — Пора, пора жениться!». Совершенно так же посту­
пил Смольков. Он уехал из Петербурга и женился на Сонечке, племяннице
генерала. Объясняясь Сонечке в несуществующей любви, Смольков берет
напрокат трафаретные выражения из лексикона так называемых «лишних
людей» XIX века, несколько вульгаризируя их.
«Софья Ильинична, — говорит он, — прикосновение невинной руки
целит мою измученную душу. Я одинок, я устал. .. Я много жил, но люди
оставили во мне лишь горе. .. К чему я стремлюсь: чистые взгляды, не­
винные речи... Природа... Голубые, голубые, ваши глаза... Серебристый
смех. . . боже, боже. . . Я знаю — между нами пропасть... Вы никогда не
сможете мне дать эту милостыню — девичью дружбу...» (II, 64).
Автор все время как бы полемизирует со всеми теми, кто идеализи­
рует и поэтизирует дворянство. Его Николенька из рассказа «Неделя в Туреневе» говорит Раисе почти тоже, что Смольков Сонечке: «Вы можете спа­
сти меня... Вы спасете меня... С первой минуты, как только вы вошли —
светлая, невинная, вся розовая, — я понял — сойду с ума. . . Или вы,
или — смерть...» (I, 274). Толстой подчеркивает, что эти слова, давно уже
ставшие пошлым стандартом, служат прикрытием ничтожной души.
Приехав в Репьевку, имение отца Сонечки, Смольков ожидает полу­
чить деньги. Когда отец Сонечки не пошел навстречу его желаниям,
Смольков становится бесцеремонно грубым. Он заявляет Сонечке, что
женился на ней в крайнем отчаянии, что ему нужны деньги, а не разго­
воры о сродстве душ и загробном блаженстве. Смольков раскрывается во
всем своем холодном эгоизме и цинизме. Он думает только о грязных
развлечениях, прикрывая свои низменные интересы красивыми словами.
Так, узнав о своем назначении на дипломатический пост в Париж, что
дает ему возможность уехать из деревни и снова окунуться в омут свет­
ского разврата, он говорит своей жене: «Понимаешь, — я готов здесь хоть
всю зиму прожить, но долг, долг: мы все обязаны служить государству!»
(II, 117). В устах Смолькова слова о служении государству звучат паро­
дийно.
В 1912 году Толстой опубликовал второй роман — «Хромой барин»
(второй вариант — в 1919 году), где нарисовал образ князя Краснополь­
ского, человека не только с хромой ногой, но и с хромой душой.
Некоторые критики не поняли замысла писателя и стали утверждать,
что Алексею Толстому не удаются «сложные» характеры. Но автор
в этом романе и не думал рисовать «сложный» характер. Писатель хотел
показать, что «сложность» таких натур, как князь Краснопольский, —
мнимая сложность, что в основе этого характера лежат довольно простые
и нередко примитивные чувства и идеи.
Князь Краснопольский провел беззаботно свои молодые годы, служа
в гвардейском полку, бесшабашно тратя деньги и легкомысленно увле­
каясь женщинами. Наконец, на его пути встретилась «демоническая»
женщина — Анна Семеновна Мордвинская. Краснопольский знал непродол­
жительные и легкие отношения с женщинами, а здесь его захватило на­
стоящее чувство. Мордвинская же рассматривала сближение с князем как
мимолетную связь.
Роман с Мордвинской сломил князя. Он, узнавший бурю страсти и
глубину унижений, уже не мог удовлетвориться обычной любовью. Его
привлекают изломы любви, раскрывающие в боли и муках человеческое
сердце, больше чем сама любовь. Князь Краснопольский наслаждается
страданием своим и чужим.
35*

548

ПРОЗА

Он приехал в родное поместье и вступает в связь с крестьянкой
Сашей. Но одновременно он любит и Катю, дочь помещика Волкова. Он
рассказывает ей историю своей жизни и своих унижений, чтобы вызвать
в ней чувство жалости и любви. Катя узнает и об оскорбительной для нее
связи князя с Сашей.
«Если бы вы своей охотой шли за меня, — откровенно говорит князь
Кате во время решительного объяснения, — любили, — я бы на вас не
женился» (II, 213).
Князь Краснопольский, этот выродившийся потомок «лишних лю­
дей», не чужд тех проблем, которые в свое время поднимал Достоевский.
Он тоже рассуждает о двух безднах, о проблемах добра и зла. Совер­
шенно в духе героев Достоевского написан монолог князя:
«Я знаю, что благородно и что честно, — говорит он, — а поступаю
неблагородно и нечестно, и чем сквернее, тем слаще мне.. . Так можно
с ума сойти. А что может быть слаще, как смотреть на себя сбоку: сидит
в коляске негодяй, в серой шляпе, в перчатках, и никто его не бьет по гла­
зам, и все уважают, и сам он себе нравится. Дух захватит, когда это до
глубины поймешь» (II, 200).
Но князь Краснопольский отнюдь не собирается решать больших
вопросов жизни. В минуту откровенности он сам признается: «. . . ника­
кого испытания, конечно, не было, простое распутство» (II, 201). Он сам
раскрывает сущность своего характера в беседе с доктором Заботкиным:
«Я перед вами сейчас себя выставил носителем чуть ли не великих
тягот. .. Какой я там носитель! Просто человек с изъяном, с трещинкой,—
вот как эта нога: пуля вот сюда вошла; кажется, совсем ногу могу вы­
прямить, а она пошаливает, — видели, опять в сторону увильнула.. .
Только — чтобы свою главную сущность не обнаружить» (II, 201). Так
увиливает от прямой дороги жизни князь Краснопольский, чтобы не об­
наружить главную сущность своей души, избалованной удовольствиями,
ни к чему серьезному не способной и глубоко эгоистической.
Свои наблюдения над жизнью поместного дворянства в России
XX века А. Н. Толстой подытоживает в небольшой повести «Приключе­
ние Растегина», написанной в 1913—1915 годах.
Разбогатевшее русское купечество старается усвоить обычаи и при­
вычки русского дворянства. «А уж за стиль взяться, — говорит Растегин, — тут дело не маленькое. Александра Ивановича знаешь, на Маро­
сейке торгует, так он до того дошел, — спит, говорят, в неестественной
позе, по Сомову. За ночь так наломается, едва живой. А ничего не по­
делаешь» (II, 340). Растегин, заработавший на биржевых спекуляциях
шесть миллионов, отправляется в путешествие. Гоголевский Чичиков в свое
время увидал помещичью Россию первой трети XIX века, Растегин—на­
чала XX века. Чичиков искал «мертвых душ», Растегин — дворянский
стиль 20-х годов минувшего века. Что же он находит? Нищету, разоре­
ние, вырождение, нелепые затеи перестроить хозяйство на европейский
лад. Помещик Дыркин рассказывал Растегину: «Вот. .. у него в кабинете
нашли младенца в спирту, насилу замяли дело, а этот черный, худоща­
вый, Борода-Капустин, жену заморил, честное слово, голодом и живет
с цыганкой: вы что—опять на Сарафанову смотрите? На нее в прошлом
году церковное покаяние хотели наложить за распущенность. А знаете,
почему за барышень Петуховых никто не сватается? У их отца жил араб
из Индии в камердинерах, оказался больной проказой; смотрите, как
у них щеки напудрены. По старой дружбе говорю, вам тут всего станут
предлагать — и лошадей, и землю, и мебель, и девицу в жены, — отказы­

А. ТОЛСТОЙ

549

вайтесь наотрез» (II, 356). Сам же Дыркин предложил Растегину за
деньги пользоваться своей сожительницей.
«А я представлял помещичью жизнь стильной, как говорится,
поэтичной,» — с огорчением замечает Растегин (II, 357). Посетив несколько
помещичьих усадеб и пережив кучу неприятностей, Растегин вспомнил
своего друга художника Опахалова, который посоветовал ему искать стиль
дворянской жизни. «Попадись теперь мне Опахалов, мазила несчаст­
ный,— думал Растегин, — я ему покажу двадцатые годы! Тоже—стиль
выдумали, бездельники проклятые!» (II, 386).
Таковы представители господствующего класса дореволюционной
России — дворяне—в изображении А. Н. Толстого. Из рассказа в рас­
сказ, из повести в повесть переходят герои с одними и теми же именами;
действия развертываются в одних и тех же усадьбах. Отдельные рассказы
и повести представляют собой как бы главы одного обширного романа
о жизни дворянства накануне революции.
К заволжскому циклу и первому роману А. Толстого «Две жизни»
примыкает по своей теме одна из первых его пьес — «Насильники»
(1912). Таракановы, отец и сын, Квашнева и другие герои пьесы допол­
няют собой галерею типов Заволжья.
О жизненной правде пьесы А. Толстого, в которой он следовал тра­
диции реалистической драмы Островского, Писемского, свидетельствовал
такой факт. На представлении пьесы произошел, по словам самого
А. Толстого, «большой общественный скандал» — сидевшие в ложах сим­
бирские помещики
свистели, шумели, всячески старались сорвать
спектакль; в героях пьесы они увидели самих себя. Вскоре пьеса была
запрещена (XIII, 557).
В рассказах, романах и пьесах, в которых А. Н. Толстой изображал
разорение и оскудение дворянства, рисовал отвратительные образы «по­
следышей», он стремился следовать традициям Гоголя, Некрасова и Щед­
рина. Мишука Налымов, Николенька, Смольков, Таракановы и другие
явились вариантами Собакевичей и Ноздревых, Головлевых и ОболтОбалдуевых.
В своем разоблачении дворянства А. Н. Толстой сильно отличаегся
от Ив. Бунина, писавшего в те годы тоже об оскудении и разорении
помещиков. В хронике Бунина «Суходол» немало сходного с «Заволжьем»
Толстого, но совершенно различен тон изображения. У Толстого — гнев,
возмущение, у Бунина — лирическая скорбь. В «Суходоле» он, как метко
выразился Горький, пропел заупокойную обедню с тоской и грустью.
Правдиво и ярко рисуя жизнь заволжского дворянства, Ä. Н. Тол­
стой в первые годы своего творчества был еще очень далек от народа,
который, пережив тяжелые годы реакции, в начале 910-х годов поднимался
под руководством коммунистической партии к новому революционному
штурму буржуазно-дворянской России.
Толстой не видел, не знал пролетариата. Народ в его представлениях
той поры — это крестьянство. Но и в крестьянстве Толстой не видел
передовых, революционных его сил, поэтому он и не показал подлинных
революционных выступлений деревни в годы первой русской революции,
как это делали Горький и некоторые из писателей-знаньевцев (Скиталец,
Гусев-Оренбургский).
Толстой почти не рисовал социальных конфликтов, а если и обра­
щался к их изображению, то ограничивался описанием только крестьян­
ского движения, да и то представлял его в виде отдельных вспышек сти­
хийного возмущения, часто неосознанного самими участниками его

550

ПРОЗА

(«Архип», 1909). Толстой не понимал классового смысла аграрного дви­
жения. Оно представляется ему результатом ненависти отдельных
крестьян к своим помещикам. Почти анекдотичным выглядит описание
крестьянского бунта в рассказе «Петушок». Мужики пришли к помещице
Анне Михайловне с сообщением о том, что будут жечь ее гумна и просят
не обижаться на них. Помещица спросила мужиков, в чем же ее вина, за
что они собираются ее сжечь. «Да мы разве сами-то по себе стали бы
озорничать, — заговорили мужики, — на прошлой неделе в деревню листки
какие-то принесли, ребята листки читали, ну — и обижаются... Так, гово­
рят, и в листках написано, чтобы беспременно господ — жечь» (I, 266).
Таким образом, по мнению Толстого, крестьянское движение вызы­
вается не ростом противоречий между дворянством и крестьянством,
а влиянием извне, часто непонятным самим крестьянам, но заставляющим
их прибегать к примитивным формам борьбы. Настоящего аграрного
движения накануне мировой войны и революции Толстой не показал.
Толстой не ставил в те годы вопроса об изменении общественного
строя путем социальных преобразований. Нередко он предлагал наивные,
реакционные по своей сущности выходы.
В 1910 году была закончена первая редакция романа «Чудаки», ко­
торый тогда назывался «Две жизни». Героиня этого произведения, Со­
нечка, порвав с мужем, отправилась в Париж. Парижская жизнь показала
ей все ужасы современного буржуазного мира. Она пришла к религиоз­
ному просветлению и смирению. Так началась ее вторая, по мнению Тол­
стого тех лет, истинная жизнь. Насколько этот выход был надуман и
противоречил действительности, понял сам Толстой. Он перерабатывал
роман дважды: вариант 1917 года — тогда он назывался «Земные сокро­
вища», вариант 1923 года — «Чудаки». Толстой исключил все описание
«второй» жизни Сони. Он значительно сократил всю первую часть. Пи­
сатель заново написал конец романа: Соня приходит не к религиозному
смирению, а прославляет земную жизнь с ее радостями и страданиями.
Не менее показателен в этом отношении и роман «Хромой барин».
Так, в эпилоге первого издания романа «Хромой барин» Толстой
рассказывал о том, что в «страшный, всем памятный год» Краснополь­
ский уехал «за реку» и больше не возвращался. Потом его видели то на
Афоне, то где-то на баррикадах. Через некоторое время Катя прочла его
имя в списке казненных. Она продала имение, переселилась в Петербург,
чтобы принять участие в том новом для нее деле, за которое погиб ее
муж. Толстой отказался от такого эпилога, ибо художественный такт
подсказал ему, что ни князь, ни его жена не могли придти к революции,
что они не были подготовлены к этому великому шагу. Перерабатывая
роман в 1919 году, Толстой изменил его эпилог. Князь, покинув жену,
погрузился в омут разврата и пьянства. И вдруг, когда Краснопольский
уже совершенно потерял веру в себя и в людей, перед ним появился
какой-то наделенный сверхъестественной духовной силой монашек с «синими-синими ясными глазами на рябоватом и мелком лице». Он заставил
князя покинуть город, уйти в деревню, «опроститься» в духе проповеди
Л. Н. Толстого. «Я вот, кажется, понимаю теперь, зачем хожу, — говорит
князь. — Может быть, чище стану» (II, 245, 253). Князь Краснополь­
ский, пройдя школу «опрощения» и «очищения», сломил свою гордыню,
победил свой эгоизм и на коленях приполз к своей жене, получив в на­
граду так долго ускользавшее от него счастье.
Революционная действительность подсказывала Толстому решение
многих важнейших вопросов, но все же решал он их наивно. Он был

А. ТОЛСТОЙ

551

далек от освободительного движения своей эпохи, и это суживало твор­
ческие возможности большого художника.
В своем дореволюционном творчестве писатель утверждает отвлечен­
ный гуманистический идеал человека, сохранившего свои человеческие
черты в ужасных условиях современного общества. Особое место в твор­
честве раннего Толстого занимает проблема любви. Любовь в изображе­
нии Толстого не имеет ничего общего с эротическими извращениями
в произведениях писателей эпохи реакции; это светлое чувство, про­
буждающее в человеке человеческие черты. Проблему любви Толстой по­
нимает очень широко. Любовь раскрывает всего человека, является свое­
образным экзаменом на звание человека.
Отрицательные герои — представители разных слоев дворянства —
не умеют любить. Грубым насильником проявляет себя Мишука Налымов.
Николай Смольков торгует собой, получая за свою «любовь» деньги то
от княгини Лизы, то от Сонечки. Эгоист князь Краснопольский мнимой
сложностью своей натуры прикрывает распутство. Эти люди растеряли
свои человеческие качества и недостойны звания человека.
При разработке проблемы любви Толстой особое место уделяет об­
разу женщины. «Душно под липами» (I, 218), — говорит с тоской Вера
Ходанская, героиня рассказа «Заволжье» («Мишука Налымов»). Вере
душно под старыми липами дворянской усадьбы, где безобразничает
Мишука Налымов. Она, затравленная и измученная, вынуждена идти
замуж за нелюбимого, глуховатого и робкого Никиту, чтобы не стать
минутным развлечением любимого, но обозленного на весь мир и непо­
стоянного Сергея, чтобы не попасть в грязные лапы Налымова.
Героиня романа «Чудаки», девятнадцатилетняя Сонечка, мечтала
о любви. Перед ее глазами вставал романтический герой в черном сюртуке,
с черной прядью волос на белом лбу, с черными сверкающими глазами.
Но жизнь разбила мечты. Ее выдали за Смолькова. Однако Сонечка не
приходит к пессимистическим выводам. Роман «Чудаки» в последней
редакции оканчивается гимном в честь жизни.
Сонечка потерпела крах в личной жизни. «В один из этих печальных
часов, — пишет Толстой, — Сонечка сидела у пруда, по-осеннему синего и
прозрачного. Осыпались последние листья. Сонечка думала:
«„Промчится жизнь. Приду когда-нибудь осенью и сяду на эту
скамью. Пруд будет таким же ясным. Наклонюсь и увижу себя, — седые
волосы, потухшие глаза. Будут стучать молотки, заколачивая за мною
дверь. Как прожить мимолетную жизнь? Как остановить из этого потока
хотя бы одну минутку, — не дать ей утечь?..“.
«Долетел из-за рощи удар колокола, — в монастыре звонили к ве­
черне. Сонечка обернулась и долго слушала и снова опустила голову.
«„Нет, этот зов не для меня. Успокоение? Нет!“. Тревожно билось
сердце,—молило: хоть гибели, хоть горьких слез, но жить! жить! жить!
Не бродить в сладком тумане, в очаровании, как прежде, но жить!
Гореть, как куст, раскинув огненные руки к этому синему небу, к этой
печальной земле... Прими, вот я вся взвилась огнями перед тобой!“»
(II, 140).
В словах Сонечки не только горячее прославление жизни, но и по­
лемика. Толстой полемизирует здесь с самим собой, с первым вариантом
этого романа. Толстой полемизирует здесь с Тургеневым, который увел
свою Лизу Калитину от противоречий жизни в монастырь. Он полемизи­
рует здесь со своими современниками-акмеистами, которые изображали
любовь как сладкий дурман, поглощающий человека и заслоняющий от

552

ПРОЗА

него всю остальную жизнь. Для Толстого настоящая любовь рождается
в борьбе за утверждение жизни.
В рассказе «Утоли моя печали» (1915) Толстой показывает ученого
искусствоведа, который поехал в далекую провинцию изучать старинные
фрески в церкви. Занятый всю жизнь искусством и теоретическими
вопросами, он почти забыл о том, что существуют люди и прекрасные
человеческие мысли и чувства. В деревне он встретил учителя, который
стал с возмущением говорить ему о современном искусстве. «Так вот один
здесь пишет: сам ты — зверь, жена твоя—самка, а любовь—инстинкт...
Теперь другой режет напрямки: все равно ни до чего хорошего не дожи­
вешь, пускай пулю в лоб. . . А третий, совершенно непонятно для чего,
уныние и скуку напускает на меня, — дышать нельзя. .. Вот вы стариной
занимаетесь, журнал ваш хороший, старина — вещь прекрасная и полез­
ная, и все же иногда обидно становится: неужели я не более чем случай­
ное явление, вроде мухи, ничего не стою?» (III, 297). Этот монолог
учителя — прекрасная отповедь декадентской* литературе эпохи реакции.
И любитель старины увидел впервые, как интересна и многогранна жизнь.
Он позавидовал учителю Соломину, влюбленному в барышню Веру Ива­
новну. Свое письмо к другу он заканчивает такими словами: «И в первый
раз я почувствовал, дорогой друг, что мне скучно и не хочется возвра­
щаться к нашим фрескам, спорам, журналам и что все фрески, споры и
журналы я бы променял на одно только слово, которое скажет сегодня
Вера Ивановна учителю где-нибудь во ржи» (III, 302). Живая жизнь
куда ярче и богаче мертвых рассуждений о ней.
Значительное место в творчестве А. Н. Толстого в предреволюцион­
ные годы занимает борьба с декадентством, борьба за утверждение основ
реализма. В ряде произведений («Утоли моя печали», «Егор Абозов»,
«В гавани» и др.) Толстой разоблачал декадентов. Писатель показал, что
декаденты идеализируют все низменное в человеке, пробуждая в нем
инстинкты зверя, презирают великую русскую классическую литературу,
создают болезненное, отвратительное искусство. В рассказе «В гавани»,
например, Толстой передает разговор двух модных девиц Доди и Ноди,
в котором раскрываются основные черты декадентского искусства:
«—Мы презираем знаменитостей!—воскликнула Додя.
«—Мы плюем на Пушкина!—крикнула Нодя.
«— Нам ничего этого не нужно, мы молоды и хотим жить.
«— Цветки, лужки, луна и звезды! Ах, ах, ах! Довольно пеленок! Мы
не дети! Нам нужны экстазы и наркоз!
«—Мы любим только уродливое!» (III, 181).
Отрицая декадентское варварство, Толстой
защищал позиции
реализма. Уже в те годы Толстой приветствовал Горького. В 1914 году
Толстой писал о том, как поразили его уже ранние произведения Горького:
«До сих пор у меня осталось впечатление залитой солнцем зыби на
синей воде: быть может, про это и не было написано в книге, но после
романтичного и задумчивого Тургенева, который был моим любимым
автором, мне открылась впервые другая сторона жизни, сто раз виденная,
но ни разу не замеченная (вот пример огромной силы искусства): поэзия
простора, свободы, силы и радости жизни».1
Толстой еще не понимает подлинного значения творчества Горького,
он полагает, что горьковские босяки и есть «зачинатели нового века». Но
все симпатии Толстого не на стороне декадентов, а на стороне Горького.
1 «Заря», 1914, № 5, 2 февраля, стр. 6.

А. ТОЛСТОЙ

553

Предреволюционные художественные произведения Толстого и его
высказывания по вопросам искусства позволяют сделать вывод о том,
что А. Н. Толстой становился уже тогда крупным художником-реа ­
листом.
Толстой выступает большим мастером портрета. Портрет его героев
раскрывает основные черты их характера. Вот, например, как рисует
Толстой портрет распутника и бездельника Николушки в рассказе «Не­
деля в Туреневе»: «Розовое, с полным ртом и изломанными бровями,
лицо его было бы красиво, если бы не легкая одутловатость щек и не
беспокойство в глазах, больших и серых. Говорил он много и красноре­
чиво» (I, 256). Самодовольство, самоуверенность консервативного поме­
щика, озорная грубость подчеркнута в портрете Налымова: «... у окна
сидит в халате сам Мишука, — Михаил Михалыч Налымов, — с отвис­
лыми усами, с воловьим, в три складки, затылком, и поглядывает, насупясь, на проезжающий тарантас» (I, 207). Толстой дает и другой портрет
этого насильника и пакостника, рисуя его перед смертью: «Он был стра­
шен, — распух до нечеловеческого вида. Облезлый череп его был исца­
рапан, желтые, словно налитые маслом, щеки закрывали глаза, еле видны
сопящие ноздри. Под локтями и сзади, придерживая затылок, привинчены
были к креслу деревянные бруски, — на них, опустив опухшие кисти рук,
висел он огромной тушей. Дышал тяжко, с хрипом» (I, 247). Вся жизнь
Мишуки была грязна и отвратительна. В нем умерло все человеческое.
Толстой не побоялся дать гротескное изображение этого человека,
опустившегося ниже животного.
Совсем иначе Толстой рисует портреты своих положительных героев
и особенно героинь. Портрет Кати Волковой («Хромой барин») отражает
ее характер и душевную настроенность на разных этапах жизни. Толстой
рисует чистый и светлый образ девушки, первой красавицы в уезде. Вот
какой увидал ее доктор Заботкин в жаркий летний день, плывущую
с отцом в лодке:
«Девушка, сидевшая с ним рядом, была вся в белом. Соломенная
шляпа ее лежала на коленях. Две русые косы обегали вокруг головы,,
солнце сквозь зонт заливало розовым светом ее овальное гордое и пре­
лестное лицо с маленьким, детским ртом» (II, 160).
Катя Волкова стала княгиней Краснопольской. Ее оставил муж. Она
одна вернулась в усадьбу. Толстой дает новый ее портрет:
«Лицо у нее похудело, потемнели пышные волосы, скрученные коро­
ной вокруг головы, и дорожное темное платье, с кружевами вокруг шеи,
было строгое и теплое, как у женщины, которая не разрешит себе ни рез­
кого движения, ни опасной мысли, если это может нарушить покой»
(II, 220).
Краснопольская много передумала и перестрадала во время своей
одинокой жизни в усадьбе. В конце романа Толстой дает еще одну зари­
совку ее портрета: «...Катенька была необычайно красива в белом
пальто и маленькой шапочке из фиалок. Матовое, как слоновая кость,
лицо ее было строго, рот надменно сложен, глаза пылали, — лихорадоч­
ные и большие» (II, 255). В этих разных зарисовках с большим мастер­
ством подчеркнуты автором общие черты характера его героини и те
черты, которые появляются на отдельных этапах ее жизни.
Особое место в произведениях Толстого занимает описание быта. Он
описывает разваливающиеся дворянские усадьбы, описывает без всякого
сожаления, без всякой элегической грусти, присущей произведениям других,
дворянских писателей, например Бунина.

'554

ПРОЗА

Вот типичные картины дворянской усадьбы в описании Толстого:
«В библиотеке было навалено на пол-аршина пшеницы; пыль густо покры­
вала шкафы, стекла, карнизы: на поверхности столов расходились следы
мышиных лапок» (I, 268); «...в небольшой комнате с темнозелеными
обоями стояли два тяжелых дивана с бронзой и резьбой, шкафы, полные
старинных книг, столы—овальные и бобочком, конторка на витых нож­
ках, в углу — горка с трубками. Сбоку непомерного кресла — пюпитр, на
нем — развернутая книга, листы ее покрыты густою пылью; на всех ве­
щах, на мелочах письменного стола, на пяльцах у окна, на корзинке
с шерстью — серая пыль; казалось, вещи здесь никогда не сдвигались со
•своих мест» (II, 344); «Через калитку в каменной изгороди Щепкин про­
шел через аллею на круглый двор. Посредине его, обнесенные чугунной
решеткой, поднимались старые пихты и ели; между стволами просвечивало
кое-где стекло разрушенных оранжерей.
«Вдалеке полукругом стояли ветхие службы, а направо — деревянный
некрашеный дом в два этажа.. . Парадная дверь открывалась прямо
в бурьян, в нем была протоптана узенькая тропинка» (II, 379).
Толстой не ограничивается описанием быта как средством показа
разрушения дворянских гнезд. Воспроизведением бытовых деталей писа­
тель нередко очень тонко передает психологическое состояние своих героев.
Например, в романе «Хромом барин» он рассказывает о возвращении
Кати Волковой в усадьбу после разрыва с мужем. Она не смогла жить
.в его роскошном поместье, специально отделанном к ее приезду. Катя
вернулась к отцу в тот дом, где она родилась и выросла. Она пришла
в свою девичью спальню.
«В комнате не было перемен, — пишет Толстой.—Катенькино сердце
ужасно билось, когда, войдя, увидела она туалет, карельские кресла, кро­
вать, даже туфельки свои на ковре. Но не прежний уют, запах духов
или свежесть пролитой воды, а нежилой холодок охватил ее плечи, когда,
сняв платье, села на кровать и стала глядеть в темное окошко» (II, 223).
Эта мастерски написанная картина показывает, что ничего не изме­
нилось внешне в комнате Кати, но все изменилось в ее душе, и старые,
знакомые вещи стали далекими и чужими.
Толстой — большой мастер в изображении пейзажа. Он всегда чутко
прислушивался к голосу природы. Декадентская литература почти не
воспроизводила картин родной природы, а если и обращалась к пейзажу,
то давала условные, худосочные, нередко стилизованные зарисовки.
Толстой шел совсем иным путем. Влюбленными и жадными глазами
смотрел он на мир. В романе «Хромой барин» он поместил целую поэму
о лунном свете:
«Сияет в темносинем небе лунный свет, и кажется — конца не будет
•ему, — забирается сквозь щели, сквозь закрытые веки, в спальни,
в клети, в норы зверей, на дно пруда, откуда выплывают очарованные
рыбы и касаются круглым ртом поверхности вод.. .
«Овальный пруд обступили кольцом старые ветлы, такие густые и
поникшие, что сквозь их зелень не мог пробиться лунный свет, — он играл
далеко на середине пруда, где в скользящей стеклянной зыби плавала не
то утка, не то грачонок еле держался на распластанных крыльях, — на­
хлебался воды» (II, 149, 151).
Внешне кажется, что Толстой идет вслед за некоторыми писателями
XIX века, рисуя липовые аллеи, куртины роз, заросшие пруды, лунный
»свет, поэтизируя пейзаж дворянской усадьбы. Но иные люди живут
в дворянских усадьбах: не Лаврецкие и Рудины, а Налымовы и Красно­

А. ТОЛСТОЙ

555

польские. Чудесный пейзаж еще больше подчеркивает пустоту и ничтож­
ность их жизни, преступность и гнусность их поступков.
Однако Толстой сравнительно скоро исчерпал тему дворянского
оскудения. В творчестве талантливого молодого писателя назревал кризис.
«После книжки -„Заволжье“ я заметался, — писал Толстой в 1938 году,—
искал тему, стиль, стремился наблюдать жизнь, но для плодотворного
наблюдения у меня еще не было ни опыта, ни подходящего орудия.
«Результатом был ряд слабых рассказов. С воспоминаниями я покон­
чил. .., а современность еще не чувствовал, изображать ее не умел»
(XIII, 412). «Это был самый печальный период моей литературной дея­
тельности»,— отмечал писатель в другой статье (XIII, 493). Годы
1912—1914 Толстой называл годами своего творческого распутья.
В 1914 году вспыхнула империалистическая война. А. Н. Толстой
выезжает на фронт в качестве военного корреспондента буржуазно-либе­
ральной «профессорской» газеты «Русские ведомости», в которой Толстой
сотрудничает до 1917 года. Здесь он напечатал корреспонденции, очерки
и рассказы на военные темы.
Две темы занимают в эти годы ведущее место в творчестве Толстого:
тема войны и тема интеллигенции.
Толстой не понимал империалистического характера мировой войны.
'Он писал о народном характере войны, о мистической сущности русского
народа, о том, что силы, бурлившие в период революции 1905 года, нако­
нец, будто бы нашли свой реальный выход. В своих корреспонденциях
с фронта, в рассказах («На горе», «Буря» и др.) и пьесах («День битвы»)
на военную тему Толстой изображал войну как общенародное дело.
Ложная идея приводила к неверному изображению действительности
войны, к идеализации взаимоотношений офицера и солдата, к искажению
мыслей и чувств солдата на войне, и т. д. Но вместе с тем писательреалист не мог не видеть всей продажности правящей клики, предательства
интересов народа буржуазией, наживавшейся на народном горе, на крови
и слезах. Написанная Толстым в 1916 году пьеса «Нечистая сила» была
направлена на разоблачение всей этой «паразитической сволочи».
В конце 1916 года А. Н. Толстой отходит от военной тематики.
В военные годы Толстой написал много произведений, посвященных
•изображению жизни и быта предреволюционной интеллигенции («Без
•крыльев», или «Маша», 1914; «Любовь», 1915; «Для чего идет снег?»,
1915; «Егор Абозов», 1915, «Человек в пенсне», 1916, и многие другие).
Разоблачая в них буржуазно-дворянскую интеллигенцию — людей
•морально растленных, духовно опустошенных, Толстой продолжал свою
борьбу с декадентством — с символизмом и футуризмом.
Он едко высмеивал «свободу» декадентского «искусства». Во фраг­
менте «На вернисаже» (из начатого в 1914 году и незавершенного ро­
мана «Болотные огни») Толстой сатирически показывает, как быстро из­
менилась «программа» эстетов из журнала «Делос» по воле издателя
купца Гнилоедова.
В автобиографии Толстой указывал на то, что принципиально отли­
чало его от декадентов.
«Символисты уходили в абстракцию, в мистику, рассаживались по
^башням из слоновой кости“, где намеревались переждать то, что надвиталось.
«Я любил жизнь, всем своим темпераментом противился абстракции,
идеалистическим мировоззрениям. ..

556

ПРОЗА

«Я отлично понимал, что так быть дальше нельзя... работал еще
упорнее, но результаты были плачевны: я не видел, подлинной, жизни,
страны и народа.
«Началась война. Как военный корреспондент («Русские ведомости»),
я был на фронтах... я увидел подлинную жизнь, я принял в ней уча­
стие, содрав с себя наглухо застегнутый черный сюртук символистов..
Я увидел русский народ» (I, 85).
Однако, несмотря на ряд несомненных удач А. Н. Толстого в про­
изведениях годов войны (1914—1917), он все же оставался в них в луч­
шем случае на уровне ранее им написанного и разрабатывал, в основном
те проблемы, которые уже были им поставлены.
Труден, противоречив и тяжел был путь А. Н. Толстого: с болью,,
колебаниями и глубокими ошибками выходил он из творческого кризиса;
писатель дворянства увидел русский народ, но понять его. характер, его»
устремления в то время он не смог.
Приветствуя февральскую буржуазно-демократическую революцию,.
А. Н. Толстой наивно полагал, что она может принести1 полную свободу
трудящимся, что становится возможным осуществление всеобщего счастья.
«Казалось, — писал он в статье «Первого марта», — все точно чувство­
вали, как в этот день совершается нечто большее, чем свержение старого*
строя, большее, чем революция, — в этот день наступал новый век. И мы
первые пошли в него. ..
«В этот день, казалось, мы осуществим новые формы жизни»
(XIII, 7).
Толстой был далек от революционной борьбы народа, и это поме­
шало ему принять Великую Октябрьскую социалистическую революцию.
Писатель эмигрировал за границу. Но за рубежом' он остро ощутил свою»
оторванность от родины.
Вызванный великой революцией небывалый подъем народной энергии
заставил Толстого решительно пересмотреть свою прежнюю позицию. Он
понял свои ошибки и, порвав с прошлым, вернулся в 1923 году в Россию.
В советский период Толстой преодолевает свой творческий кризис и
создает выдающиеся произведения в духе социалистического реализма
(«Хождение по мукам», «Петр I» и многие др.).
«Если бы не было революции, — писал А. Н. Толстой в день своего*
пятидесятилетия, — в лучшем случае меня бы ожидала участь Потапенко:
серая, бесцветная деятельность дореволюционного среднего писателя.
Октябрьская революция как художнику мне дала все. ...
«До 1917 года я не знал, для кого я пишу... Сейчас я чувствую»
живого читателя, который мне нужен, который обогащает меня и которому
нужен я. . . Сейчас я ясно вижу в литературе мощное оружие борьбы про­
летариата за мировую культуру, и, поскольку я могу, я даю свои силы»
этой борьбе. Это живущее во мне сознание является могучим рычагом
моего творчества. Я вспоминаю, как в первое свое литературное десятиле­
тие я с трудом находил тему для романа и для рассказа; Теперь я заду­
мываюсь, как мало осталось жить и как мало сил в одной жизни, чтобы»
справиться с замечательными темами нашей великой эпохи» (XIII, 494).
Свою плодотворную творческую деятельность A. FT. Толстой и как:
художник, и как публицист продолжал до последних дней своей жизни..
Он умер 23 февраля 1945 года.

ГЛАВА VII

Бунин
ван Алексеевич Бунин родился 10 октября 1870 года в Воронеже,
в обедневшей дворянской семье. Детство писателя прошло на ху­
торе Бутырки Елецкого уезда Орловской губернии — «в глубочай­
шей полевой тишине, среди богатейшей по чернозему и беднейшей
по виду природы». Первые жизненные впечатления Бунина были тесно
связаны, как говорит сам писатель, «с полем, с мужицкими избами»
(«Автобиографическая заметка»).1
Стихи Бунин начал писать еще в отроческие годы, подражая Пуш­
кину и Лермонтову. Наиболее ранние стихи, включенные писателем
впоследствии в «Полное собрание сочинений», датированы 1886 годом.
Первое стихотворение было опубликовано в 1887 году в журнале «Ро­
дина». Со следующего года Бунин начал регулярно печататься в «Не­
деле» Гайдебурова. В начале 90-х годов появляются первые рассказы
Бунина.
Бунин признавал, что на первых порах он находился под влиянием
поэзии Надсона. Это влияние чувствовалось в темах, в настроении и даже
в лексике («Деревенский нищий»). Однако увлечение Надсоном было не­
долгим.
Свое раннее творчество сам писатель охарактеризовал позднее сле­
дующим образом: «...в ту пору мне все казалось очаровательно: и люди,
и природа, и старинный, с цветными окнами дом бабки, и соседние
усадьбы, и охота, и книги, один вид которых давал мне почти физическое
наслаждение, и каждый цвет, каждый запах» (VI, 325).
Ранняя поэзия Бунина своим радостным приятием жизни противоре­
чила входившей в моду поэзии декадентов. Декаденты объявляли себя
ниспровергателями классических традиций, а Бунин оставался ревностным
хранителем их и в кругах символистов считался «архаистом». Бунину были
чужды устремления декадентов в «миры иные», их эстетско-формалистиче­
ское «новаторство». Бунин стремился к четкой конструкции, к ясному ри­
сунку в изображении предметов и явлений реального мира. Жадный взор
поэта подмечает радость бытия:

И

Она повсюду разлита,—
В лазури неба, в птичьем пеньи,
В снегах и вешнем дуновеньи, —
Она везде, где красота.
И, упиваясь красотой,
Лишь в ней дыша полней и шире,
Я знаю, — все живое в мире
Живет в одной любви со мной.
(«Оттепель»).
1 И. А. Бунин, Полное собрание сочинений, т. VI, изд. А. Ф. Маркса, 1915,
стр. 321, 323. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—VI, 1915). В скобках
римскими цифрами обозначен том, арабскими — страницы.

558

ПРОЗА

В изображении природы он продолжал традицию русской классиче­
ской литературы, особенно поэзии Тургенева. Вот, например, картина осени
в его поэме «Листопад» :
Лес, точно терем расписной, —
Лиловый, золотой, багряный, —
Веселой, пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.
Березы желтою резьбой
Блестят в лазури голубой;
Как вышки, елочки темнеют,
А между кленами синеют
То там, то здесь в листве сквозной
Просветы в небо, что оконца...
Лес пахнет дубом и сосной, —
За лето высох он от солнца,
И Осень тихою вдовой
Вступила нынче в терем свой.. .

Проходящий через поэму внутренний параллелизм — сравнение осени
с «тихою вдовой» — не имеет ничего общего с методом декадентов,
с многопланностью, многозначностью, абстрактностью их образов-символов.
У Бунина все конкретно, предметно и в общем плане, и в деталях.
Если, например, у Бальмонта детали пейзажа располагались прихотливо,
хаотично и весь рисунок отличался туманностью, расплывчатостью тонов,
то у Бунина детали всегда подчинены принципу логического развития
темы, и картина в целом получается яркая и четкая. Пейзаж в стихах
символистов не может быть воспринят зрительно, он весь растворяется
в едва уловимых нюансах; у Бунина, наоборот, дается зрительный образ,
который конкретизируется в ясных метафорах и сравнениях:
Как хорошо ей! На поляне,
Среди широкого двора,
Воздушной паутины ткани
Блестят, как сеть из серебра.
Просека узкая, как сени.
Уводит в терем, а по ней
Лежит ковер листвы осенней
Среди кустарников и пней.
(«Листопад»).

Тема природы является главной, излюбленной темой бунинской
поэзии.
В пейзажных стихотворениях выражена жизненная философия автора.
Природа питает его оптимизм, его веру в жизнь:
И снова, — чем бы ни был я, —
Я буду жить и сладко плакать
И славить радость бытия!
(«Весенний вечер»).

Мотив бренности человеческого существования, звучащий в ряде
стихов, заглушается противоположным ему мотивом — утверждением веч­
ности и нетленности природы, источника счастья и красоты:
Пройдет моя весна, и этот день пройдет,
Но весело бродить и знать, что все проходит,
Меж тем как счастье жить вовеки не умрет.
(«Лесная дорога»).

БУНИН

559

В условиях 90-х и на­
чала 900-х годов жизне­
радостные,
проникнутые
бодростью стихи Бунина
заметно
отличались от
пессимистической
дека­
дентской поэзии.
В декадентско-симво­
листском лагере поэзия
Бунина встретила разно­
речивую оценку. Об отно­
шении символистов к Бу­
нину можно судить по
статье С. Соловьева, на­
печатанной в «Золотом
руне».
«Бунина нельзя
назвать поэтом, — писал
С. Соловьев. — Он стихо­
творец, и притом из пло­
хих. Во всей его книге
нет ни одного настоящего
стиха. Иные строки по­
сверкивают, но это блеск
фальшивого брилльянта».
Особенное осуждение вы­
звала поэтическая система
И. А. Бунин.
Бунина: «Видно, что Бу­
нин не только не искусен
в стихосложении, но даже
и не подозревает о законах метра, о разнообразии словесных средств изо­
бразительности».1 Иной, сочувственный взгляд на поэзию Бунина выска­
зал Брюсов на страницах журнала «Весы», но и он считал нужным отме­
тить «ветхозаветность» стиха Бунина: «Вся метрическая жизнь русского
стиха последнего десятилетия (нововведения К. Бальмонта, открытия
А. Белого, искания А. Блока) прошли мимо Бунина. Его стихи (по их
метру) могли бы быть написаны в 70-х и 80-х годах».2
Отличаясь во многом от декадентской поэзии, поэзия Бунина, однако,
сближалась с нею в культе «чистого искусства», отрешенного от обще­
ственных вопросов и «злобы дня». Поэзия декадентов порывала с гра­
жданскими традициями классической поэзии, и здесь она в лице Бунинапоэта имела своего «попутчика». Неслучайно именно в декадентском’
издательстве «Скорпион» выходит в 1901 году сборник стихотворений
Бунина «Листопад», а в альманахе «Северные цветы» печатается его рас­
сказ «Поздней ночью». Горький, в ту пору уже знакомый с Буниным и*
ценивший его талант, заметил в письме к Брюсову (1901) следующее:
«Это возмутительно и противно до невыразимой злобы на все — на
Цветы „Скорпиона“, и даже на Бунина, которого люблю, но не пони­
маю— как талант свой, красивый, как матовое серебро, он не отточит
в нож и не ткнет им куда надо?».3
’С. Соловьев. Рецензия на «Стихотворения», (том. третий)
«Золотое руно», 1907, № 1, стр. 89.
2 «Весы», 1907, № 1, стр. 71—72.
3 «Печать и революция», 1928, № 5, етр. 56.

И. Бунина. —

560

ПРОЗА

Буржуазные критики называли Бунина продолжателем традиций Пуш­
кина. Последнего, конечно, они представляли поэтом «чистого искусства».
Говоря о пушкинской традиции в стихах Бунина, эти критики имели
в виду преимущественно лексику, ритмику, мелодику стиха, не интере­
суясь тем, что Бунин, отходя от гражданской, общественной традиции —
важнейшей традиции классической литературы, — по существу порывал
с ней.
В начале 90-х годов появляются первые рассказы Бунина («На
хуторе», 1892; «Вести с родины», 1893; «Деревенский эскиз», 1893, и др.).
В 1897 году выходит книга рассказов Бунина, в которой были собраны
следующие произведения: «На край света», «На даче», «Фантазер»,
«Вести с родины», «Танька», «На чужой стороне», «Кастрюк», «Таран­
телла», «На Донце». В отличие от стихов 80—90-х годов, в своих расска­
зах Бунин разрабатывал преимущественно общественные темы. По своему
жанровому своеобразию, по своей структуре рассказы Бунина зачастую
напоминали его стихотворения, являлись своеобразными стихотворениями
в прозе. Таков, например, рассказ «Перевал» (первая редакция его отно­
сится к 1892 году), в котором описания природы перемешиваются с раз­
мышлениями о своей судьбе героя рассказа — путника, бредущего по
горам. В рассказах Бунина, как и в его стихах, отведено много места при­
роде, и она всегда органически связана с психическим миром героев.
Природа вносит оптимистическую ноту в духовный мир человека, погру­
женного в грустные размышления о своей жизни. Картины природы
у Бунина всегда лирически окрашены; в них отчетливо проступают тради­
ции выдающегося мастера русского пейзажа Тургенева. «Очертания по­
лей,— читаем, например, в рассказе «На хуторе» (1892), — едва-едва
обозначались теперь в ночном сумраке. Сумрак стал гуще, и звезды,
казалось, сияли выше. Отчетливее слышался редкий крик перепелов. Све­
жее пахло травою... Он легко, свободно вздохнул полной грудью. Как
живо чувствовал он свое кровное родство с этой безмолвной природой!»
(II, 28).
В ранних рассказах Бунина выступают образы «маленьких» людей,
крестьян. Героиня рассказа «Танька» (1892) — бедная крестьянская де­
вочка; с детских лет она знала только горе, нужду; надолго запомнилось
ей, как продавали родители последнюю лошадь. Писатель вызывает сочув­
ствие к бедной девочке. Но он не склонен делать какие-либо социальные
выводы из нарисованной им картины. Весьма показательна развязка рас­
сказа. Голодная Танька убегает из избы, чтобы не просить «картох»
у матери, и по дороге встречает барина. Барин Павел Антонович берет
Таньку с собой в имение, кормит ее сладостями, водит по всем комнатам,
«заставляет для нее играть часы». Автор переносит центр внимания на
внутренний мир доброго барина. «Все теплей становилось в его старческом
сердце, когда он кутал в мех оборванного, голодного и иззябшего ребенка»
(II, 11, 13). В рассказе всячески подчеркиваются добродетель, высокие
душевные качества помещика. Наблюдаемые им картины голода и нищеты
приводят его к своеобразному покаянию. Он вспоминает своих богатых
племянниц, живущих во Флоренции, и у него возникает контрастное со­
поставление: «Танька и Флоренция».
Таким образом, здесь в роли носителя идей общественной справедли­
вости выступает добрый барин; видя нищету крестьянства, он готов осу­
дить и свой класс, и его культуру, которая непонятна и чужда «обитате­
лям деревушек». Этот мотив мы встречаем и в рассказе «Вести с родины»
<1893). Помощник директора опытного поля Волков вспоминает о своем

БУНИН

561

друге детства, сыне служанки, Мишке Шмыренке. Он вспоминает, как
постепенно расходились их пути с Мишкой; как его самого повезли в гим­
назию в город, а Мишка остался в деревне, стал крестьянином. Узнав, что
Мишка умер с голоду, Волков впадает в покаянное настроение и готов
осудить свою научную работу: «Коллекции, гербарии... „Кормовая свекло­
вица“. . . Какая галиматья!» (II, 36).
Вопрос о социальном неравенстве дворян и крестьян Бунин пытался
решать со своей классовой, дворянской позиции.
Уже в первых рассказах он высказывал не новую, реакционную мысль
об общности судеб дворянства и крестьянства, о том, что им в одинаковой
мере грозит гибель. Такая позиция Бунина содержала в себе своеобразную
антикапиталистическую тенденцию и объяснялась конкретной историче­
ской обстановкой. В условиях наступавшего капитализма писатель настой
чиво пытался связывать судьбу крестьянства с судьбой дворянства, обос­
новывал необходимость единения двух классов общества, одинаково, по
его мнению, противостоящих капиталистическому разорителю. Жалость
к «меньшему брату» у Бунина соединяется с жалостью к собственному
классу, вытесняемому историей.
Бунин показывает крестьянство как силу, глубоко враждебную но­
вому, буржуазному укладу. Это представление сказалось уже в рассказах
«Руда» (1900) и «Новая дорога» (1901), имеющих определенный фило­
софский смысл. Железная дорога, проведенная среди вековых сосен и
берез, как бы символизирует новую, враждебную силу, несущую деревне
разорение. Писатель рисует испуг крестьян перед грубой силой капита­
лизма, все более и более наступающей на привычный уклад жизни. Старая
деревенская жизнь разрушается. Новый хозяин вторгается в деревню.
«Вот новые люди стали появляться на степи. Все чаще приходят они
по дороге из города и располагаются станом у деревни. Ночью они жгут
костры, разгоняя темноту, и тени далеко убегают от них по дорогам...
Люди без сожаления топчут редкую рожь, еще вырастающую кое-где без
сева, без сожаления закидывают ее землею, потому что ищут они источ­
ников нового счастья, — ищут их уже в недрах земли, где таятся талис­
маны будущего», — так кончается рассказ «Руда» (II, 181—182).
Бунинское народолюбие и его тоска по уходящему прошлому имеют
общий корень — страх перед капитализмом. Бунин изображает голод и за­
пустение в деревнях и вспоминает о «добром, старом времени», когда
мужик имел якобы хорошую, спокойную жизнь. Эта мысль сквозит в ли­
рическом рассказе «Антоновские яблоки», который вместе с рассказами
«Байбак», «Руда», «Скит», «Новый год» должен был составить книгу
с симптоматическим заглавием—«Книга эпитафий». Для всех этих рас­
сказов характерны мотивы грусти по уходящей в прошлое патриархальной
жизни старой феодальной деревни.
Нарисованные Буниным в рассказах о деревне картины разрушения
и опустения, голода и вымирания крестьянства имеют объективно-позна­
вательное значение. Потрясающая картина переселения группы крестьян­
ских семейств в далекий Уссурийский край дана в рассказе «На край
света» (1894). Люди отрываются от родной среды, покидают свои гнезда
с горечью и болью, со слезами и воплями. В рассказе «На чужой сто­
роне» (1893) приведен небольшой, но яркий эпизод из жизни голодающей
деревни. Крестьяне проводят ночь под «великий праздник» Пасху на вок­
зале перед отъездом на заработки в далекую, неизвестную Харцызскую.
Все люди готовятся к наступающему празднику, а им некуда пойти, они
лишены даже этой небольшой радости.
36

Ист. русск. лит., X

562

ПРОЗА

Не заключая в себе четко выраженного социального протеста, рас­
сказы Бунина все же давали материал для выводов о судьбах современной
ему деревни, о разорении и страданиях крестьянства в пореформенный
период.
Но даже и в рассказах о деревне, с ее нуждой и бедствиями Бунин
не расстается с мыслью о судьбах дворянства, класса, который в пред­
ставлении писателя-дворянина является единственным созидателем и хра­
нителем культурных ценностей.
Революционный подъем накануне и в период первой революции ока­
зал известное влияние на Бунина. В эти годы Бунин сблизился с Горь­
ким, с писателями-знаньевцами. Бунину приходилось до некоторой сте­
пени ориентироваться на мнение участников сборников «Знание», на про­
грессивную линию этих сборников. Характерно, что в первом сборнике
товарищества «Знание» Бунин печатает «Чернозем» (под этим названием
были объединены два рассказа: «Золотое дно» и «Сны»), в котором,
в отличие от предыдущих рассказов на тему о крестьянстве, он изобра­
жает мужика не безропотным и покорным, а ожидающим «перемены».
Ямщик Корней в разговоре со своим собеседником недвусмысленно наме­
кает на то, что в ближайшее время «что-нибудь будет» (IV, 16): он имеет
в виду крестьянское восстание.
В сказке о красном, белом, черном кочетах (петухах), которую рас­
сказывает один мужик («Сны») с загадочно-серьезными и злыми глазами,
тоже содержится намек на назревающие революционные события, к кото­
рым у Бунина нет и тени сочувствия.
В «Черноземе» обозначились новые черты реалистического письма
Бунина, получившие свое дальнейшее развитие в его повести «Деревня».
Язык и стиль Бунина становятся строже, освобождаются от элементов
импрессионизма, присущих таким рассказам, как «Антоновские яблоки»,
«Сосны». Недаром А. П. Чехов в одном из последних писем рекомендовал
«Чернозем» как великолепный, превосходный рассказ.1
Революционными событиями навеяно также напечатанное в XIV сбор­
нике «Знания» (1906) стихотворение Бунина «Джордано Бруно», рисую­
щее образ мужественного борца против деспотизма и тирании.
Откликом на события 1905 года является и стихотворение «Пустошь»,
напечатанное в XV сборнике «Знания», в котором поэт, обращаясь к кре­
стьянам, жертвам самодержавного террора, восклицает:
Мир вам, неотомщенные! — Свидетель
Великого и подлого, бессильный
Свидетель зверств, расстрелов, пыток, казней,
Я, чье чело отмечено навеки
Клеймом раба, невольника, холопа,
Я говорю почившим: «Спите, спите! .

В этом стихотворении содержится сочувствие к народу и обличение
реакции, однако в заключительных строках сквозит по-новому сформули­
рованная, но старая бунинская идея о единстве судеб дворянства и кре­
стьянства, которые, по его мнению, после 1905 года расквитались между
собой окончательно:
Не вы одни страдали: внуки ваших
Владык и повелителей испили
Не меньше вас из горькой чаши рабства!

А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. 20, стр. 268.

563

БУНИН

Не следует, конечно, преувеличивать влияние на Бунина революцион­
ных событий 1905 года. Отношение Бунина к революционной борьбе масс
было отрицательным.
В 1905 году, в разгар революционного движения, Бунин уезжает за
границу. Он много путешествует по странам Востока и берегам Малой
Азии и под впечатлением этих путешествий пишет цикл очерков, «путевых
поэм», «Тень птицы» (1907), «Море богов» (1907), «Зодиакальный свет»
(1907), «Иудея» (1908), «Пустыня дьявола» (1909), «Мертвое море»
(1909), «Храм солнца» (1909). Свое безразличие к родине, охваченной
могучим революционным движением, свой аполитизм и желание оставаться
в стороне от схватки Бунин выразил в очерке «Тень птицы»: «Одеваешься
возле открытого иллюминатора, в который тянет апрельской свежестью
моря, — ис радостью вспоминаешь, что Россия за триста миль от тебя.
Ах, никогда-то я не чувствовал любви к ней и, верно, так и не пойму,
что такое любовь к родине, которая будто бы присуща всякому человече­
скому сердцу! Я хорошо знаю, что можно любить тот или иной уклад
жизни, что можно отдать все силы на созидание его.. . Но при чем тут
родина? Если русская революция волнует меня все-таки более, чем пер­
сидская, я могу только сожалеть об этом» (IV, 102).
В стихах Бунина этого периода преобладают восточная экзотика и
библейские мотивы, образы древних погибших культур («Надпись на
чаше», «Развалины», «У берегов Малой Азии»). Характерны стихи
«Христос», «Иерусалим», «Храм солнца», «Каин», «Под Хевроном», в ко­
торых библейские темы как бы осовремениваются и оживают под влия­
нием непосредственных впечатлений поэта от исторических мест и памят­
ников. Памятники прошлого вызывают у Бунина мысли о бессмертии чело­
веческого гения, о связи поколений через произведения искусства.
Та красота, что мир стремит вперед,
Есть тоже след былого. Без возврата
Сгорим и мы, свершая в свой черед
Обычный путь, но долго не умрет
Жизнь, что горела в нас когда-то.
(«Огни небес»).

Античная культура для него образец нетленной красоты, перед кото­
рой он преклоняется. Бунин чужд мистики и религиозности в интерпрета­
ции античных тем.
В критике справедливо утверждалось, что Бунин возрождал в своих
стихах теорию «чистого искусства». Своеобразным манифестом этой тео­
рии является стихотворение «Слова», в котором Бунин прославлял «пар­
насские» традиции дворянской лирики второй половины XIX века. Имея
в виду «экзотический» цикл стихов Бунина, В. Воровский называет его
«утонченным поэтом», черпающим свое вдохновение «где угодно, только
не из родного навоза», «за что, вероятно, —добавляет Воровский, — и удо­
стоился академических лавров».1
Однако Бунин не поддался полностью тому распаду, который захва­
тил буржуазную литературу после поражения революции 1905 года.
Впоследствии в речи на юбилее «Русских ведомостей» (1913) Бунин,
подводя итоги недавно пережитому, говорил: «Мы пережили и декаданс,
и символизм, и неонатурализм, и порнографию — называвшуюся разре­
шением „проблемы пола“, и богоборчество, и мифотворчество, и какой-то
1 В. В. Воровский, Сочинения, т. II, стр. 290, 291.
36*

564

ПРОЗА

мистический анархизм» и Диониса, и Аполлона, и „пролеты в вечность“,
и садизм, и снобизм, и „приятие мира“, и „неприятие мира“, и лубочные
подделки под русский стиль, и адамизм, и акмеизм —и дошли до самого
плоского хулиганства, называемого нелепым словом „футуризм“. Это ли
не Вальпургиева ночь!» (VI, 3.17—318).
Против декадентской литературы Бунин выступал еще в 1904—
1905 годах, когда он сотрудничал в журнале «Правда», в котором при­
нимали участие А. В. Луначарский, М. Н. Покровский и др. Письма Бу­
нина к писателям, посылавшим свои произведения в журнал, свидетель­
ствуют о том, что Бунин противодействовал проникновению в журнал
декадентских «новшеств». Так, в письме к А. И. Тинякову от 4 января
1905 года Бунин, отзываясь о присланных стихах, пишет: «А кое-что мне
прямо не нравится—как напр<имер> стих<отворение> „Мертв<енно>-бледя<ые> крылья“... с его „скорпионовскими“ выкрутасами в роде какой-то
„свечи“ в какой-то совершенно для меня непонятной „Заброшенной“ дали,
написанной почему-то с больш<ой> буквы, и мелких декадентских новшеств,
состоящих в употреблении во множеств<енном> числе таких слов, как
„шум“, „дым“, и т. д.».1 Отрицательный отзыв о декадентских «выкрута­
сах» дан также в письме от 23 июля 1906 года к тому же адресату. Про­
тивопоставляя старого писателя-классика «новым писателям», претендую­
щим на создание «новых ценностей», а на самом деле приведшим к «не­
вероятному обнищанию», «оглуплению» русской литературы, Бунин гово­
рит о «пошлом жаргоне» новейших писателей, о «порче русского языка»,
который «доведен до пошлейшей легкости — называемой „виртуозностью“».
Эти высказывания Бунина напоминают отдельные положения статей Горь­
кого — «Разрушение личности», «О современности», «О цинизме». Оценки
современной литературы, неоднократно дававшиеся Буниным в письмах
к Горькому, также близки к высказываниям Горького. Так, например,
положительно отзываясь о творчестве писателей-реалистов, таких, как
Сургучев и Пришвин, Бунин резко отрицательно характеризовал А. Ка­
менского, Арцыбашева и др. В письме 1913 года Бунин сообщал Горькому
о том, как он на одной из «Сред» «изругал поэтессу Столицу, упражняю­
щуюся в том же роде, что и Клюев». Очень зло он описал в этом же
письме чествование К. Бальмонта: «Устроено это чествование было, —
писал Бунин, — исключительно психопатками и пшютами-эстетами из ли­
тературно-художественного кружка, а он то заливался:
«Я пою мой стих заветный,
«Я не крыса, я не мышь!».2

Обобщая свои взгляды на модернистско-декадентскую, футуристскую
литературу, Бунин писал Горькому: «Не страшно все эго, но, боже, до
чего плоско, вульгарно — какой гнусный показатель нравов, пошлости и
пустоты новой „литературной армии“!».3
Во всем этом нельзя не видеть определенного идейного воздействия
на Бунина со стороны Горького. В утверждении Бунина на реалистических
позициях решающее значение имел именно Горький.
Знакомство и сближение Бунина с Горьким произошло в московском
кружке молодых литераторов, известном под именем «Среда». Бунин при­
1 Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленин­
граде, архив А. И. Тинякойа.
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. II, стр. 439.
3 Там же.

БУНИН

565

влек к себе внимание Горького своим оригинальным талантом. В письме
к Чехову в 1899 году Горький писал: «...у этого Бунина очень тонкое
чутье природы и наблюдательность. Хороши стихи у него — наивные, дет­
ские и должны очень нравиться детям».1 Действительно, Бунин принимал
участие в журнале «Детское чтение», а в 1909 году отдельным изданием
вышла книжка его стихов — «Избранные стихотворения для юношества»
(изд. «Утро»). Но Горький сразу же почувствовал аполитизм Бунина —
отход в сторону от острых политических тем, революционных вопросов
и тогда же осудил позицию Бунина (см. письмо к Брюсову от 5 февраля
1901 года).
Прав был В. Воровский, писавший в статье о Бунине (1911): «Вся­
кому известно также, что в смысле общественных настроений Бунин, хотя
внешним образом связан был с „прогрессивной группой“ М. Горького,
внутренне все же стоял от этой группы особо, одиноко, не подходя к ней
ни по своему аполитическому мировоззрению, ни по своим, несколько бар­
ским, вкусам».2
Общение и сотрудничество Бунина с Горьким в «Среде» и «Знании»
сыграли огромную роль в его творческой биографии. В 1900 году Бунин
посвящает Горькому поэму «Листопад». После прихода Горького в «Зна­
ние» Бунин становится активным участником товарищества и постоянным
автором сборников «Знание». В годы реакции, когда из «Знания» ушли
многие писатели-реалисты, Бунин попрежнему активно сотрудничал в сбор­
никах Горького, из номера в номер печатая свои стихотворения и рассказы
вплоть до ликвидации «Знания». В дальнейшем мы видим Бунина сотруд­
ником горьковского журнала «Летопись», в котором он опубликовал ряд
рассказов
(«Казимир Станиславович», «Аглая») и стихотворений.
С 1904 года начинается переписка Бунина с Горьким. В годы реакции
между ними устанавливается довольно тесная личная близость: Бунин
неоднократно и подолгу гостит у Горького на Капри. Бунин очень доро­
жил мнением Горького, вниманием его к себе. В свете этого становятся
понятными многочисленные дружеские признания, рассеянные в письмах
Бунина к Горькому.3
Непосредственным результатом общения с Горьким явился замысел
Бунина написать повесть о современной русской деревне. 22 сентября
1909 года Бунин писал Горькому: «Вернулся к тому, к чему Вы совето­
вали вернуться, — к повести о деревне».4
Примечательно признание Бунина в письме Горькому от 17 декабря
1910 года, написанном вскоре после того, как в «Современном мире» было
опубликовано окончание повести Бунина «Деревня»: «. .. позвольте ска­
зать только, — писал Бунин Горькому, — что если напишу я после „Де­
ревни“ еще что-нибудь путное, то буду я обязан этим Вам, Алексей Ма­
ксимович. Вы и представить себе не можете, до чего ценны для меня Ваши
слова, какой живой водой брызнули Вы на меня!».5 Под «живой водой»
надо понимать, видимо, одобрительный отзыв Горького о «Деревне».
Уже сам поворот Бунина к теме России, к существенным сторонам
русской народной жизни был глубоко положительным. Приняв горьков­
1
2
3
вания,
4
5

М. Горький и А. Чехов. Переписка, статьи и высказывания, стр. 26.
В. В. Вор о вс кий, Сочинения, т. II, стр. 291.
Письма И. Бунина опубликованы в книге: М. Горький. Материалы и исследо­
т. II, стр. 408—459.
Там же, стр. 414.
Там же, стр. 422.

566

ПРОЗА

ский совет написать повесть о русской деревне, Бунин по-своему реализо­
вал то общее требование, которое Горький настойчиво выдвигал в эти
годы перед писателями: художественно освещать большие проблемы
русской жизни. При этом Горький исходил из своеобразия идейного
кругозора и реальных возможностей каждого отдельного писателя.
Он стремился прежде всего направить Бунина на обличение той темной
реакционной силы, которая сковывала волю и стремления народа,
обрекая его на рабство и разорение, внушить ему тревогу за будущее
страны.
Сам Горький в этот период выступает обличителем реакции в «окуровском» цикле повестей, изображая уездное захолустье, а в повести
«Лето» разрабатывает тему деревни в свете перспективы подъема револю­
ционного движения в России. Конечно, Горький прекрасно понимал, что
в возможностях Бунина лишь критическое обличение косных форм жизни,
устоявшегося быта и вне его возможностей — изображение новых явлений
в деревне, разбуженной великими событиями 1905 года. Но даже то, что
мог сделать Бунин в изображении деревни, в ту эпоху имело большое
общественное значение, ибо направлено было против реакции. Если реак­
ционная пресса и общественность изображали столыпинщину как разре­
шение всех противоречий деревни, как путь к ее процветанию, то повесть
Бунина «Деревня» показывала неосновательность этих утверждений, сви­
детельствовала о том, что столыпинский путь ведет не к процветанию,
а к гибели крестьянства.
До «Деревни» эпический жанр был чужд Бунину, как не была свой­
ственна ему и широкая общественная тема. «Деревню» автор рассматри­
вал как книгу о России, которая, с его точки зрения, была мужицкой,
деревенской страной.
Задаче художественного анализа русской жизни должен соответство­
вать, по мысли автора, жанр повести-хроники. Если в ранних рассказах
Бунина волновала прежде всего проблема исторической судьбы дворянства,
то теперь речь идет о судьбе крестьянства. В повести отсутствует тради­
ционный образ размышляющего барина, а взгляды автора выражаются
иными приемами: здесь мы не встретим лирических сентенций «от автора».
Классовая позиция Бунина в «Деревне» выражается не «прямолинейно»,
а в сложной системе образов.
По определению Воровского, Бунин до сих пор был поэтом несколько
«не от мира сего», теперь же он дал реальные картины жизни русской
деревни, «написал такую архи-реальную, „грубую“ на вкус „утонченных“
господ, пахнущую перегноем и прелыми лаптями вещь, как „Деревня“».1
Отмечая лежащую в основе «Деревни» ограниченную дворянскую концеп­
цию Бунина, Воровский одновременно вскрывает положительное значение
повести.
«Но зато в той части, которою он ограничил свой рассказ, — пишет
Воровский, — он дал яркую и правдивую картину быта падающей, нищаю­
щей деревни, старой деревни. Ибо здесь духовно господствует еще старая,
хотя уже сдвинутая с места, надорванная деревня».2
Повесть Бунина правдиво рисует положение, в котором находилось
русское крестьянство, лишенное элементарных прав. Нечеловеческие усло­
вия жизни подавляющего большинства населения деревень калечили тело
и душу людей.
1 В. В. Воровский, Сочинения, т. II, стр. 291.
2 Там же, стр. 300.

БУНИН

567

Бунин стремился показать жизнь деревни в целом. Сюжет повести не
определяется судьбой «главного » героя, в ней нет персонажа, который
мог бы претендовать на роль основного. В повести есть более и менее
полно очерченные герои, но никто из них не «ведет» повествования. Ком­
позиция повести, в частности развитие в ней фабулы, обусловлена вну­
тренней логикой развития самой деревенской действительности. Это да­
вало основание ряду критиков говорить о ее «сухости». Автор устраняет
образ alter ego в том виде, в каком он присутствовал в его ранних расска­
зах— в лице доброго барина или лирического героя. Автор стремится
подчеркнуть полную объективность изображаемой картины; в роли истол­
кователей и наблюдателей фактов и явлений он представил персонажей из
среды, не пользующейся симпатией автора, чтобы еще более подчеркнуть
эту объективность.
В ходе революции стало очевидным, что мужик, оказавшийся способ­
ным на восстание, меньше всего нуждался в «опеке» добрых господ. Бунин
это объясняет по-своему: в восстании деревни он увидел проявление зве­
риного, мрачного начала в психике мужика, которое писатель-дворянин
склонен считать врожденным качеством крестьянина.
«Безотрадна картина жизни деревни, которую рисует Бунин, — писал
В. Воровский, — безотрадна психика мужика, даже в моменты наивысшего
подъема общественной борьбы, безотрадны и перспективы будущего среди
этих мертвых полей, перекрытых свинцовыми тучами. Мужик, на котором
держится и физическая и финансовая мощь одной из крупнейших евро­
пейских держав, оказывается по изображению нашего автора грубым,
некультурным дикарем, каким-то полуживотным, живущим одной жизнью
и чуть ли не одними интересами с домашним скотом, тупым, жадным,
грязным и забитым».1 В этом проявилась классовая ограниченность
Бунина, его страх перед революционным движением масс, его антидемо­
кратические, дворянские позиции.
Это делается особенно очевидным при сопоставлении бунинской
«Деревни» с горьковской повестью «Лето», написанной в те же годы. Рас­
хождения Горького и Бунина в их повестях о деревне обусловлены их
принципиально различными оценками итогов 1905 года. В повести «Лето»
Горький показал огромные революционные силы, скрытые в русской де­
ревне, их развитие в годы реакции.
В центре внимания Горького находится группа передовых крестьян,
ведущих революционную пропаганду в народе. Бодростью и верой в буду­
щее, верой в преодоление векового мрака и рабства веет со страниц повести
Горького.
Иная картина у Бунина. Крестьяне в представлении Бунина — темная,
инертная масса, не способная к борьбе за лучшую жизнь. Мимо них про­
ходят события первой русской революции: «Ждали великого деревенского
бунта, — пишет Бунин, — но никто и бровью не повел, когда не произошло
ровно ничего великого». Ничто, происходящее в городе, подчеркивает
автор, «не нарушило однообразия жарких длинных дней» (V, 92).
Передовых людей деревни — солдата Дениску, бедняка Серого, бун­
товщика Комара — Бунин изображает в неприглядных тонах, показывая
тщетность их стремлений, — недаром Комар, один из застрельщиков
бунта, пьяным задыхается в сушилке. В народе, в его вековой дикости и
извечной вражде к прогрессу Бунин видит причину всех бедствий и несча­

1 Там же, стр. 297.

568

ПРОЗА

стий, переживаемых страной. «Дикий народ» — говорит Тихон Ильич.
Ему вторит Кузьма: «Я, могу сказать, довольно-таки пошатался по
свету, — ну и что ж?—прямо нигде не видал скучнее и ленивее типов.
А кто и не ленив... так и в том толку нет» (V, 28). Подобными анти­
демократическими сентенциями наполнены страницы повести.
В. Воровский отмечал предвзятый, односторонний подход Бунина к де­
ревне: «Очевидно, Бунин дал нам не всю „деревню“, обрисовал ее не со
всех сторон, заглянул не во все ее уголки».1
Вслед за «Деревней» Бунин пишет ряд других произведений на темы
из крестьянской жизни («Веселый двор», «Сто восемь», 1911). Для этих
произведений характерен тот же субъективный, односторонний подход
автора к действительности.
Как и раньше, Бунин не перестает размышлять о судьбах своего
класса. Размышления об этом заполняют повесть-хронику «Суходол»
(1911), в которой в сильной степени сказались «покаянные» настроения
писателя-дворянина. Персонаж, от имени которого ведется рассказ, обед­
невший помещик, приходит к убеждению, что мужики и дворяне одина­
ково крепкими неразывными нитями связаны с Суходольской усадьбой.
В последнем отпрыске дворянского рода Хрущевых он видит «Суходоль­
скую, мужицкую душу»: «А все же мы на деле—мужики. Говорят, что
составляли и составляем мы какое-то особое сословие. А не проще ли
дело? Были на Руси мужики богатые, были мужики нищие, величали
одних господишками, а других
холопами — вот и разница вся»*
(V, 142).
Все это у Бунина связано с его резко отрицательным, больше того,
враждебным отношением к капитализму, к буржуазии, вытесняющей дво­
рянство, лишающей его прежнего господствующего положения в жизни
страны. В одном из своих высказываний о Бунине Горький очень метко
определил его позицию в хронике «Суходол». Горький сравнил Бунина
с молодым попом, с надрывом и тоской совершающим по своему классу
заупокойную обедню.
Теме капитализма, образам новых хозяев дворянской усадьбы посвя­
щены его рассказы 910-х годов — «Сила», «Князь во князьях», «Хорошая
жизнь», «Последний день». Особенно характерен последний рассказ. Разо­
рившийся вконец помещик продал свое родовое поместье купцу-мещанину
Ростовцеву. Свою бессильную злобу к новому владельцу усадьбы он выра­
жает в такого рода поступках: он обрывает на стенах обои, вешает
в аллеях сада собак, дабы они не служили «купчишке», и т. д. Для
бунинского взгляда на буржуа характерен и такой эпизод рассказа: «А ты,
кажись, пристроился лошадь в саду кормить?—говорит один крестьянин
другому. — Смотри, — к вечеру новый приедет. У этого, брат, не покор­
мишь» (VI, 68).
В рассказах 910-х годов Бунин идеализирует деревню, дает своеобраз­
ную неославянофильскую трактовку темы России и ее судьбы. Отголоски
этой трактовки чувствуются и в концепции хроники «Суходол», и в харак­
терах крестьян в рассказах «Забота», «Захар Воробьев», «Я все молчу».
Недаром эпиграфом к циклу «крестьянских» рассказов 1911—1913 годов
Бунин взял слова Ивана Аксакова: «Не прошла еще древняя Русь». Эта
тенденция характерна и для поэзии Бунина этих лет (стихотворения
«Невеста», «Песня», «Мачеха»). Фольклорная струя в поэзии Бунина входит
в единый план трактовки им темы русского народа и Руси. Русский народ
В. В. Воровский, Сочинения, т. II, стр. 298.

БУНИН

569j

по Бунину, — это крестьянство, а Россия — это деревенская страна. Отста­
лой, темной страной встает Россия и в цикле его стихотворений «Русь».
В поисках положительного героя Бунин обращается к натурам исклю­
чительным, ищет их в прошлом России, в старине. Он противопоставляет
какую-то извечную «мужицкую правду» правде мещан-купцов Ростовце­
вых («Последний день», 1913).
Образ исключительного, необычного мужика Бунин вывел в лицеЗахара Воробьева в рассказе того же названия («Захар Воробьев», 1912).
Бунин откровенно любуется этим богатырем и с первых строк подчерки­
вает его несовременность: «Он и сам чувствовал себя принадлежащим
к какой-то иной породе, чем прочие люди, и отчасти так, как взрослый
среди детей, держаться с которыми приходится однако на равной ноге..
Всю жизнь, — ему было сорок лет, — не покидало его и другое чувство —
смутное чувство одиночества: в старину, сказывают, было много таких,,
как он, да переводится эта порода» (V, 193). Такой тип мужика-богатыря
лишь сильнее подчеркивал всю иллюзорность мужицкой силы, которая
могла бы, по мысли автора, противостоять «новым хозяевам». Захар, этот
богатырь, человек благородной души (он донес до деревни раненнуюбыком старуху), гибнет бессмысленно—пошел с мужиками «на спор», что
выпьет за один раз и без закуски четверть водки; водку Захар выпил, .но
тут же и помер. В письме к одному начинающему писателю Горький так
кратко и глубоко оценил этот рассказ: «просто и страшно».1 В рассказах
Бунина 910-х годов («Сказка», «Будни», и других) возникают картины
социального протеста в деревне (в бунинской интерпретации — «тихого»бунта). Ярче всего это выражено в рассказе «Иоанн Рыдалец» (1913),
в котором Бунин нарисовал колоритный образ мужика — стихийного бун­
таря. Юродивый Иван, прозванный Рыдальцем, взял на себя своеобраз­
ный духовный подвиг — мстить князю, владельцу усадьбы, его бывшему
господину. Но месть Рыдальца — месть юродивого, его бунт — бунт пас­
сивный: Рыдалец пугает князя, бросает в него дохлыми мышами, обли­
чает и т. д.; дальше этого он не идет.
Характерно для Бунина, что остальные крестьяне, составляющие
массу «нормальных», так сказать, т. е. ничем не выделяющихся людей, не
любят своих «исключительных» односельчан; они издеваются над Заха­
ром, избивают до бесчувствия Рыдальца.
В годы первой мировой войны многие поэты-эстеты из декадентского
лагеря отказались от принципа «чистого искусства» и начали открыто
прославлять империалистическую войну. К ним примкнули и некото­
рые писатели-реалисты, бывшие знаньевцы, как, например, И. Шмелев.
Бунин остался в стороне от шовинистического угара; он сотрудничает
в журнале «Летопись», оставаясь, правда, политически очень далеким от
Горького.
Война не нашла прямого отражения в творчестве Бунина. Откликом
на нее можно считать лишь стихотворения тех лет на фольклорно-истори­
ческие темы. Если раньше в стихах Бунина находил отражение преиму­
щественно бытовой фольклор, то теперь на первый план выступают образы
древних русских воинов, князей и богатырей («Святогор и Илья», «Князь
Всеслав»), а также образы святых древней Руси («Святой Прокопий»,
«Святитель»). Тематически к этому циклу примыкает рассказ «Аглая»,
в котором Бунин применил сказовую манеру повествования в духе древне­
русской житийной литературы.
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. I, стр. 358.

570

ПРОЗА

В годы войны Бунин продолжал писать стихи на темы недавних
‘своих путешествий, переводит отрывок из «Золотой легенды» Лонгфелло
под заглавием «О Христе и дочери калифа» (1915). В рассказах Бунина
.вновь оживают и получают более резкое выражение субъективные темы
и мотивы, особенно тема любви и органически связанная с нею у Бунина
тема смерти. В трактовку этой темы Бунин вносит даже мистический от­
тенок («Сын», «Грамматика любви», «Легкое дыхание»). У Бунина появ­
ляются рассказы, в которых утверждается мысль о тщетности познания
-жизни, управляемой неведомой силой, роком, судьбой («Сны Чанга»).
В 910-е годы Бунин пишет ряд произведений, в которых по-новому
раскрывается тема капитализма. Писатель начал показывать «блудных
детей» буржуазии, «выламывающихся» из своего класса купцов, — явле­
ния, говорившие о кризисе класса. Но Бунин снизил остроту актуального
вопроса своей субъективно-психологической трактовкой духовного мира
героев. Таков герой рассказа Бунина «Соотечественник» (1916), русский
капиталист; он внутренне опустошенный человек с душевным надрывом,
кончающий жизнь самоубийством.
Новым в творчестве Бунина был критический показ зарубежного
тсапиталистического мира.
Рассказ Бунина «Братья» (1915)—яркое обличение империалистиче­
ских хищников — англичан, хозяйничающих на Цейлоне. В этом рассказе
Бунин раскрыл гнусность колониальной политики, бездушие и жестокость
«цивилизаторов», не знающую границ колониальную эксплуатацию. Одна
:за другой проходят страшные, вызывающие негодование картины жесто­
кого обращения холопов империалистической буржуазии с местным насе­
лением: издевательства над рикшами, насилия над женщинами, торговля
-живым товаром, массовое убийство туземцев.
Центральным произведением военных лет является рассказ «Господин
из Сан-Франциско» (1915)—одно из лучших произведений Бунина.
В нем писатель дал яркий образ американского капиталиста. Не называя
имени главного героя, Бунин тем самым как бы стремится подчеркнуть
типичность этого представителя капиталистического мира. В рассказе
Бунин использует свои богатые личные наблюдения, приобретенные во
время продолжительных путешествий. Он показывает, что в изысканной
среде людей из верхов современного капиталистического общества, кото­
рые, покуривая гаванские сигары, решают судьбы народов «на основании
последних политических и биржевых новостей», царит пустота, фальшь,
лицемерие.
Бунин одним штрихом, одной сценкой весьма красноречиво умеет
сказать, что в капиталистическом мире все насквозь пропитано ложью,
‘обманом. Например, пассажиры парохода любуются красивой танцующей
парой, видят в них влюбленных, жениха и невесту. Но в действитель­
ности молодой человек и девушка наняты хозяином парохода развле­
кать пассажиров — играть роль влюбленных. Характерен штрих заклю­
чительной сцены рассказа. Хозяин отеля, заискивающий перед господи­
ном из Сан-Франциско, после смерти его «корректно, но уже без всякой
любезности и не по-английски, а по-французски» отказал вдове в ее
просьбе оставить тело господина в номере отеля, ибо в этом случае
«туристы начали бы избегать» его, а «те пустяки, что могли оставить
теперь в его кассе проезжие из Сан-Франциско», ему были неинтегресны.1
1 И. Бунин. Господин из Сан-Франциско. М., 1916, стр. 30.

БУНИН

571

Концовка рассказа подчеркивает обреченность капиталистического
мира. Не случайно эпиграфом к рассказу Бунин берет строки из Апока­
липсиса: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий». Этим писатель как бы под­
черкивает, что судьба нынешнего капиталистического мира схожа с судь­
бой Вавилона, утопавшего в роскоши и исчезнувшего бесследно. Эту обре­
ченность Бунин показывает на судьбе своего героя: всю жизнь он посвя­
тил накоплению богатства, и когда «почти сравнялся с теми, кого некогда
взял себе за образец»,1 его неожиданно настигла смерть. Перед лицом
судьбы слабы и безоружны эти владыки мира — утверждает Бунин. Рас­
сказ построен на контрастах: жажда удовольствия у миллионера и его
дряхлость; развлекающиеся пассажиры и мерзнущие вахтенные; труп
миллионера в трюме и беззаботное веселье на палубе, и т. д. В рассказе
отчетливо высказано осуждение капиталистическому миру. В то же время
произведение пронизывает пессимистическая философия, идея бренности
всего сущего на земле.
Бунин выступает в этом рассказе мастером яркого, живописного
изображения. Мы не только видим, но почти ощущаем внешность чело­
века, его фигуру, костюм, жесты и пр. («выпуклые ногти миндального
щвета», «белки глаз», которые «похожи на облупленные крутые яйца»,2
и т. п.).
Критика в свое время справедливо указывала на идейно-тематическое
различие между стихами и прозой Бунина.
Действительно, тема деревенской жизни в поэзии и прозе Бунина
интерпретирована по-разному. В стихах эта тема довольно часто раскры­
вается в эстетском плане.
В поэзии Бунина чаще, чем в прозе, можно встретить бодрые тона и
мотивы. Причина заключается в том, что область природы, которой по
преимуществу ограничен тематический диапазон стихов, для Бунина всегда
являлся источником радостного приятия бытия, жизнеутверждения, тогда
как область социальной жизни, составляющая предмет прозы Бунина, —
постоянный для него источник дисгармонии, неразрешимых противоречий
и трагических размышлений. Таким образом, «делимость» творчества Бу­
нина находит свое объяснение в особенностях его миросозерцания, во всей
•его жизненной философии. Но и в стихах Бунина мы видим «двойствен­
ность» изображения: и лирический, и эпический план. Во многих стихотво­
рениях почти исчезает авторское «я»; кажется, что поэт просто перечисляет
и называет предметы, создавая зрительно отчетливую, почти ощутимую
картину.
Ясность и чистота поэтического языка, тонкий внутренний рисунок
в образах — характерные черты поэзии Бунина. Однако у Бунина встре­
чаются стихотворения, в которых обильно использованы литературно-исто­
рические реминисценции, словарь восточной экзотики, мифологическая
терминология. В этих случаях язык его поэзии отдаляется от живой разтоворной речи, становится рассудочным, много теряет в своей изобрази­
тельной силе.
Горький высоко ценил художественное мастерство Бунина. Он рас­
сматривал Бунина как продолжателя «линии критического реализма»,
противостоящей «линии чисто-мещанской литературы».
Бунин сыграл выдающуюся роль в обогащении русского литератур­
ного языка. В эпоху, когда протекала деятельность Бунина, многие его
1 Там же, стр. 9.
2 Там же, стр. 26.

572

ПРОЗА

современники (особенно эпигоны народничества) демонстрировали прене­
брежение к форме художественных произведений. Однообразный бесцвет­
ный язык сочетался у них с рыхлостью, бесформенностью построения про­
изведений. С другой стороны, декаденты противопоставляли «художествен­
ному аскетизму» натуралистов самодовлеющую новизну формы. Бунинв равной мере был чужд и той, и другой тенденции. Он сохранял,
верность традициям классиков, стремясь находить соответствующие’
содержанию краски для яркого зрительного изображения событий и харак­
теров.
В прозе Бунина сочетаются две стилевые линии, иногда тесно пере­
плетающиеся между собой, иногда существующие порознь. С одной сто­
роны, стремление к рельефному, детальному, предметному изображению*
явлений, за которыми исчезает личность автора, с другой стороны, выдви­
жение авторской личности на первый план, подчеркивание субъективных;
переживаний, которым в той или иной степени подчиняется повествование..
Сжатость как характерную черту бунинского стиля отметил Чехов в письмек Бунину, говоря о его рассказе «Сосны»: «„Сосны"—это очень ново,
очень свежо и очень хорошо, только слитком компактно, в роде сгу­
щенного бульона».1 Бунин превосходно чувствует и мастерски изо­
бражает обыденную жизнь. Для прозы Бунина характерны простая ком­
позиция, отсутствие острой интриги, четко выраженных завязок и раз­
вязок.
Повествование обычно ведется в эпически спокойных тонах, выводы
не подсказываются читателю, а вытекают естественно, как результат изо­
бражаемого. Автор описывает мельчайшие подррбности обстановки, иногда
перегружая ими страницы произведений.
Бунин воспроизводит живой народный колорит речи. В рассказахо крестьянстве, особенно в повести «Деревня», он ярко передает своеобра­
зие говора крестьян средней полосы России. Речь персонажей обильнопересыпана пословицами, поговорками, прибаутками. Но в таких произ­
ведениях, как «Антоновские яблоки», «Жизнь Арсеньева» и др., субъек­
тивная направленность всего повествования подчиняет себе изобразитель­
ный элемент, в результате чего на первый план выдвигается лирическоенастроение, всегда связанное у Бунина с идеализацией безвозвратно ушед­
шего, что придает элегический тон изображаемому. Выступая всегда живо­
писцем, Бунин в то же время пронизывает всю ткань произведения пере­
живаниями героя, превращающегося тем самым в лирического героя дан­
ного рассказа. Всем этим произведения такого типа резко отличаются от
повести «Деревня», где настроение автора тщательно скрыто.
Две отмеченные линии в стиле прозы Бунина в целом ряде произве­
дений сосуществуют: повествовательный элемент соединяется с лирической’
устремленностью.
Бунин обнаружил большое поэтическое мастерство как переводчик.
Известны его переводы «Песни о Гайавате» Лонгфелло, поэм Байрона
«Каин», «Манфред», «Небо и земля», поэмы Теннисона «Годива».
Чем ближе дело шло к революции, тем более отчетливо ощущаласьрастерянность Бунина. 10 августа 1917 года он писал в письме к Горь­
кому: «Живу я скверно. Чуть не весь день уходит на газеты, которых:
я получаю штук тысячу. И ото всего того, что я узнаю из них, и вижу*
вокруг, ум за разум заходит.. .».2
1 А. П. Чехов, Полное собрание сочинений и писем, т. 19, стр. 222.
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. II, стр. 457—458.

БУНИН

573

С открытой враждебностью встречает Бунин Великую Октябрьскую
революцию. Вскоре он эмигрирует. Горький сурово осудил Бунина за его
уход в стан белой эмиграции, за измену родине.
Рассказы Бунина эмигрантского периода характеризуются пессимиз­
мом, ростом индивидуалистических настроений, внутренней опустошен­
ностью. Таковы его рассказы и повести «Митина любовь», «Дело корнета
Елагина», «Страшный рассказ», «Солнечный удар». Большинство этих
произведений оканчивается смертью героев, убийствами и самоубийствами.
Бунин написал также роман-хронику «Жизнь Арсеньева», который явился
как бы продолжением «Суходола».
Бунин умер во Франции в 1954 году.

ГЛАВА VIII

Гусев-Оренбургский, Елеонский, Чириков,
Скиталец, Муйжель, Телешов, Сергеев-Ценский
1
ергей Иванович Гусев (Оренбургский — псевдоним писателя) ро­
дился в 1867 году в семье казака-торговца. Учился он сначала
в гимназии, а затем в Уфимской духовной семинарии.
В семинарии будущий писатель знакомится с русскими клас­
сиками. Особенно сильное впечатление произвел на него Глеб Успенский.
Книги Гл. Успенского для Гусева-Оренбургского «сделались как бы еванге­
лием». «Он первый пробудил во мне желание писать. Первые шаги созна­
тельной жизни и творчества окрасились его влиянием», — признавался
Гусев-Оренбургский в своей автобиографии.1
После окончания семинарии Гусев-Оренбургский пошел в народные
учителя, а затем в 1893 году стал деревенским священником и шесть лет
служил в глухом мордовском селе. В 1898 году Гусев-Оренбургский снял
с себя сан священника. Снять сан в ту пору было актом большого муже­
ства. Подобного рода случаи были единичными.
Первый рассказ Гусев-Оренбургский напечатал в «Оренбургском
листке», еще будучи семинаристом. «Это была, — по словам автора, — сен­
тиментально-трогательная история слепого». Второй рассказ его в гой же
газете был снят цензором. Литературную работу Гусев-Оренбургский
возобновил спустя несколько лет, когда был уже священником. В 1893 году
он написал рассказ «Самоходка» из мордовской крестьянской жизни.
К началу 900-х годов Гусев-Оренбургский — уже писатель-профес­
сионал.
Для раннего творчества Гусева-Оренбургского характерен жанр не­
большого рассказа из* быта крестьянства и сельского духовенства.
Деревню Гусев-Оренбургский изображал как шестидесятники, осо­
бенно, как Слепцов: он показал темноту, грубость, жестокость деревни как
следствие политического и экономического бесправия крестьянства. Соот­
ветственным было и воспроизведение деревенского пейзажа.
Русский крестьянин в ранних рассказах Гусева-Оренбургского — веч­
ный страдалец и скиталец, путь его «темен и мрачен». Свои думы о народе
писатель обобщил в рассказе «Агасфер», в котором обрисованы страда­
ния крестьян-переселенцев. Мытарства переселенцев описаны также в рас­
сказе «Сквозь преграды»: на несчастьях переселенцев наживаются кулаки,,
купцы, чиновники, духовенство.
1 Первые литературные шаги. Автобиографии
Собрал Ф. Ф. Фидлер, М., 1911, стр 125.

современных русских

писателей.

ГУСЕВ-ОРЕНБУРГСКИЙ

575;

Показывая расслоение
деревни, Гусев-Оренбург­
ский рисует образ деревен­
ского бунтаря. Таковы:
бедняк-крестьянин
Ере­
меев в рассказе «Капитан
Кук», герой рассказа «Ко­
нокрад», у которого сердце
ожесточилось на богачей
за горькие обиды. Но осо­
бенно яркой фигурой «мир­
ского радетеля» надо при­
знать Чекмырева из рас­
сказа «Последний час».
«Сам бобыль и голяк, —
пишет
Гусев-Оренбург­
ский, — он сделался на­
стоящим
предводителем
деревенской голытьбы в
борьбе с мироедами, слиш­
ком широко и откровенно
разевавшими рот на общес и Гусев-Оренбургский.
ственный пирог».1
В первых рассказах
из жизни духовенства Гусев-Оренбургский рисовал образы идеальных сель­
ских священников. Галерея этих образов открывается рассказом «Пастырь
добрый» о священнике Феофилакте Средокрестове — идеалисте, поборнике
правды, защитнике народа. Ради интересов народа Средокрестов забывал
себя, работал и копейки не брал с прихожан. Он был всегда на стороне“
бедных: «... всякое горе, всякая нужда находили у него совет, утешение
и заступничество» (I, 17). Средокрестов воевал за бедняков с церковным
начальством, с местной властью (становым, старшиной), с кабатчиками,,
с кулаками; он обличал их в проповедях.
«Правду попирают, невинных губят! — говорил с амвона Средо­
крестов,— поедают домы вдов! Горе им, ибо гнев господень близок!»
(L 23).
Похожи на Средокрестова герои рассказов «Идеалист», «Миша», «Ка­
питан Кук» и др. Назвать жизненно правдивым такой образ «народного
заступника» в рясе, конечно, нельзя. Такие «добрые пастыри» были слу­
чайным, редким явлением. Это вскоре понял и сам автор.
С каждым новым рассказом идеализация духовенства все более усту­
пала место критическому показу его жизни и быта. Священника Памфила
(«Отец Памфил») уже трудно назвать «добрым пастырем», в нем наме­
чены черты, ставшие впоследствии у Гусева-Оренбургского господствую­
щими в образах героев из духовенства: эгоизм, стяжательство, эксплуата­
ция крестьян.
В критическом изображении духовенства Гусев-Оренбургский следовал
традиции демократа-шестидесятника
Помяловского.
Эта
традиция'
1 С. И. Гусев-Оренбургский, Полное собрание сочинений, т. I, Изд.
«Жизнь и знание», СПб., 1913, стр. 197. В дальнейшем цитируется это издание(тт. I—XIV, 1913—1918). В скобках римскими цифрами обозначен том, арабскими —
страницы.

*576

ПРОЗА

явственно обнаружила себя в повестях и рассказах Гусева-Оренбургского
эпохи 1905 года и дальнейших лет.
Уже на первошэтапе литературной деятельности Гусева-Оренбургского
в его творчестве выявляется демократическая тенденция — защита народа,
крестьянства. Он сотрудничает в передовых журналах 90-х годов —
«Жизнь» и «Журнал для всех», а затем становится активным участником
сборников товарищества «Знание».
Влияние Горького Гусев-Оренбургский испытал еще в 90-х годах. Не
без воздействия горьковских рассказов о босяках им был написан рассказ
«Без приюта» о типах и быте столичного «дна».
В 1903 году «Знание» издало первый том произведений Гусева-Орен­
бургского, куда было включено все написанное им до 900-х годов.1 Второй
том своих произведений, в который вошла лучшая из его повестей «Страна
отцов», Гусев-Оренбургский посвятил Горькому.
Под влиянием Горького накануне 1905 года в творчестве Гусева-Орен­
бургского обозначился сдвиг в сторону революционно-демократических на­
строений; писатель стремится более глубоко изображать действительность.
Об этом свидетельствует первая повесть писателя «В приходе», опублико­
ванная в I сборнике товарищества «Знание» за 1903 год. В центре этого
произведения стоит уже не образ «доброго пастыря», а более жизненно
правдивая фигура священника Викторина Голгофского. Голгофский
объективно стал пособником помещика и кулака, так как стремился прими­
рить противоречия в деревне, советуя крестьянам смириться. Повесть
овеяна предреволюционными настроениями. В деревне, отданной «на поток
и разграбление капиталу и фиску»,2 появились свои «народные заступ­
ники» вроде кузнеца Зосимы, в котором автор имел явное намерение дать
собирательный образ русского народа по типу некрасовского Савелия —
богатыря Святорусского. Об этом свидетельствует нарочитая монумен­
тальность и аллегоричность образа Зосимы, особенно явно проступаю­
щая в конце повести. Зосима не хочет смириться, как предлагает ему
о. Викторин. Он начинает сознавать, что правду нужно искать и брать
силой. Напуганному о. Викторину Зосима представляется велика­
ном, народным мстителем, со «сверкающими глазами, с молотом в ру­
ках», священнику кажется, что кузнец «шагает верстовыми шагами»
(IV, 76).
В IV сборнике товарищества «Знание» Гусев-Оренбургский напечатал
самое значительное свое произведение — повесть «Страна отцов», которая
воспроизводит широко и разносторонне картину русской жизни за четверть
века (конец XIX—начало XX века). Рисуя историю городов Старомирска
и Житницы, писатель показал процесс капитализации России и рост со­
циальных противоречий, с неизбежностью приближающих революционный
взрыв. Одновременно с усилением власти новых хозяев государства —
капиталистов, с ростом многоэтажных домов, складов, амбаров, заводов и
фабрик возникают рабочие поселки, множатся нищета и голод, растут
недовольство, протест, которые выливаются в забастовки, в мощные поли­
тические демонстрации. Деревню раздирают на части — «завоевывают» но­
вые «аргонавты», которые из кулаков становятся капиталистами: Шапова­
лов, Стриженков, Широкозадов. Но и в деревне растет новая демократия.
Представителем новой, поднимающейся на своих притеснителей деревни
1 С. И. Гусев-Оренбургский. Рассказы.
1903—1910.
2 В- И. Ленин. Сочинения, т. 15, стр. 183.

3

тома,

Изд.

«Знание»,

ГУСЕВ-ОРЕНБУРГСКИЙ

577

является в повести молодой крестьянин Назар; через него деревня связы­
вается с революционными организациями города.
Если в крестьянине Зосиме, в его протесте еще много стихийного бун­
тарства, анархизма, индивидуализма, сближающих его с Чекмыревым и
другими бунтарями-одиночками, героями ранних рассказов Гусева-Орен­
бургского, то в Назаре намечается тип политически сознательного кре­
стьянина, крестьянина-революционера.
Идейное влияние Горького на эту повесть в свое время было отмечено
критикой. Так, критики «Слова» (1905, № 96) и «Русских ведомостей»
(1905, № 80) ставили «Страну отцов» в связь с рассказами Горького «Че­
ловек» и «Тюрьма». Безусловно, в революционном пафосе повести многое
от Горького; в речи студента Синайского можно усматривать даже прямые
реминисценции из «Человека». В художественном отношении повесть
«В стране отцов», выдержанная в основном в эпическом тоне, — явление
значительное в реалистической литературе тех лет. Но повесть не лишена
и некоторых недостатков.
Революционеры-интеллигенты
обрисованы
Гусевым-Оренбургским
очень бледно. Это не живые, одетые в плоть и кровь образы, а только
■схемы, носители определенных идей и тенденций.
Бледно и схематично показаны также рабочие.
В повести много авторских отступлений, порой чрезмерно растянутых,
риторичных. В ней проявилось пристрастие писателя к гиперболам и длин­
ным без нужды разговорам героев.
В ряде произведений этих лет Гусев-Оренбургский, развивая и углуб­
ляя обличительную тенденцию С. Елеонского, рисует образ священника —
слуги самодержавия, союзника кулака и купца, врага прогресса, рево­
люции. Он выводит новый тип священника-бюрократа, полицейского в рясе.
Такими в «Стране отцов» являются о. Рудометов и о. Матвей — надежные
помощники начальства и купцов. Рудометов, крупный пайщик акционер­
ного предприятия, беззастенчиво называет себя и себе подобных «полицей­
скими бога вышнего» (III, 133). Воинствующий реакционер о. Матвей
требует отдать под церковный надзор гимназии и университеты; он про­
пагандирует знаменитую триаду «православие, самодержавие и народ­
ность» как основу всей русской жизни.
В «Стране отцов» Гусев-Оренбургский начал изображать распад духо­
венства как результат революционных веяний. Среди духовенства по­
являются свои «блудные дети» — вольнодумцы, протестанты, новоявленные
еретики; это—наиболее честные и сильные, талантливые люди. Таков
в повести о. Иван Гонибесов, вступивший в борьбу с миром своих отцов,
с деревенскими кулаками, с купцами. О. Иван не выдерживает страшной
картины разорения деревни кулаком Широкозадовым, которого поддержи­
вает духовенство. Он снимает с себя сан священника.
Образ Гонибесова автобиографичен. Автобиографические элементы
•есть и в образе о. Геннадия из рассказа «Девушка в белом». Он тоже под­
нял бунт против духовенства, церкви и религии, подвергая их страстному
обличению в своих «еретических» речах.
Однако выступления героев Гусева-Оренбургского, равно как и самого
писателя, против церкви не являются отрицанием религии вообще; это
преимущественно борьба с официальной церковью и религией. Герои
Гусева-Оренбургского приходят к приятию обновленного христианства,
сочетающегося у них с передовой общественной и даже революционной ра­
ботой. Этот своеобразный христианский социализм именуется у ГусеваОренбургского «народной» религией. Таким образом, религиозный бунт
37

Ист. русск. лит., X

578

ПРОЗА

Гусева-Оренбургского имел очень ограниченный идейный характер и вно­
сил путаницу в сознание читателей.
Но тем не менее Гусев-Оренбургский ярко и убедительно показал, что
церковь — орудие самодержавия, содействующее укреплению «твердого
порядка», показал враждебную политику церкви в отношении революции,
предательскую роль в отношении народной демократии. Писатель подвер­
гался за это гонениям со стороны гражданской и духовной цензуры.
В частности, за повесть «Призраки» он был привлечен к суду, его обви­
няли в оскорблении православной церкви и христианской религии.
Гусев-Оренбургский был одним из немногих знаньевцев, который не
изменил «Знанию» после поражения революции и продолжал печататься
в сборниках издательства до прекращения выпуска их. Однако в манере
письма Гусева-Оренбургского в годы реакции (1908—1910) стали более
заметны следы влияния литературной «моды», так называемого модер­
низма, что особенно сказалось на «Сказках земли» и повести «Грани».
В этих произведених «романтический» элемент занял весьма значительное
место, причем он стал принимать абстрактный характер: появились
«экстазы миров», «огненные крылья гроз», «с воплем счастья» сливались
в поцелуе «два угасших мира», а «тусклые солнца» объединялись «в по­
рыве страсти, как два усталые сердца». Героине повести «Грани» Анне
чудится, что преследователь ее превратился в чудовище и зверя: «каза­
лось — кто-то лохматый скачет, кувыркается через хаты в угрюмо-бешеном
веселье» (V, 228). Этот апокалиптический образ должен был символизи­
ровать реакцию. Романтизированные космические образы можно было
встретить и в повести «Страна отцов». Возьмем ее конец: «А за окном все
разгоралась гроза... властно рокотал гром и вспыхивали молнии, точно
освещая неведомые пути в безграничные, влекущие дали» (III, 287). На
фоне этого бушующего космоса Голиафом высилась фигура Ивана Гон и бе­
сова. В «Сказках земли» и в «Гранях» эта романтическая патетика стано­
вится основой стиля. Однако тематика Гусева-Оренбургского оставалась
неизменной: провинция, духовенство, крестьяне; среди последних писатель
попрежнему выделяет передовых, сознательных людей («Рыцарь Ланчелот»).
В повести «В глухом уезде» (1912), в рассказах начала 910-х годов
(например «Портрет») обозначился явный поворот к временно утраченному
Гусевым-Оренбургским реалистическому письму. Но революционные мо­
тивы и образы постепенно теряют свою силу и организующую роль в про­
изведениях писателя.
Повести «В приходе», «Страна отцов», «Рыцарь Ланчелот», «В глухом
уезде», т. е. все, что было напечатано в «Знании», составило самое худо­
жественное, самое демократическое в творчестве этого талантливого писа­
теля. В 1913—1916 годах издательство «Жизнь и знание» выпустило
14-томное «Собрание сочинений» Гусева-Оренбургского.
В период Великой Октябрьской социалистической революции, в годы
гражданской войны раскрывается со всей очевидностью мелкобуржуазная
природа позиции Гусева-Оренбургского, со всей ее неустойчивостью, при­
ведшей писателя в лагерь эмигрантов.

2
С. Елеонский — псевдоним талантливого писателя-демократа Сергея
Николаевича Миловского (1861—1911). Елеонского можно назвать и
предшественником и современником Гусева-Оренбургского по разработке

ЕЛЕОНСКИЙ

579

общей для них темы сельского
духовенства и духовной школы.
Оба они — выходцы из духов­
ной среды, быт, жизнь которой
знали великолепно.
Елеонский родился в семье
священника Пензенской губер­
нии. Сначала он учился в ду­
ховном училище и семинарии,
а затем в духовной академии, по
окончании которой в 1885 году
до самой смерти работал в ду­
ховной школе. Елеонский был
учителем русского языка в Лысковском духовном училище Ни­
жегородской губернии, а затем
помощником смотрителя и смо­
трителем духовных училищ: Ар­
замасского, Починковского Ни­
жегородской губернии, Сара­
пульского Казанской губернии,
в 1894—1895 годах он был
инспектором Вятской духовной
семинарии.
На своем посту учителя и
начальника духовной школы
Елеонский не был охранителем
«устоев», наоборот, в течение
двадцатипятилетней своей ра­
боты он вел упорную неравную
борьбу с глухой провинциаль­
ной мещанской средой, с духовным начальством. За свои взгляды и лите­
ратурную деятельность Елеонский подвергался постоянным преследованиям
со стороны духовных властей. Из цензурных соображений он переменил
в конце 900-х годов свой псевдоним Елеонский на новый — Н. Шиханов.
Вечные преследования и гонения начальства довели Елеонского до нервной
болезни и трагического конца — самоубийства.
Литературную деятельность Елеонский начал в конце 80-х годов.
Скачала он печатался в «Русском богатстве», потом в «Жизни», «Обра­
зовании» и других журналах. В 1904 году «Знание» издало первый том
сочинений Елеонского.1
Горький ценил Елеонского как писателя и питал к нему симпатию как
к человеку. Знакомство с Елеонским состоялось еще в период «казанских
университетов» Горького в казанских революционных кружках.
Елеонский прекрасно знал быт и нравы духовенства и духовных учеб­
ных заведений среднего Приуралья, Вятской, Пермской, Казанской,
а также Нижегородской губерний. Эту среду он и описывал в своих рас­
сказах. Елеонский создал галерею типов духовенства: благочинных, свя­
щенников, дьяконов и дьячков, а также бурсаков, семинаристов, учителей
духовных училищ и начальных школ.
1 С. Елеонский. Рассказы. 2 тома, Изд. «Знание», 1903—1908; в 1911 году
вышли: Рассказы. 2 тома, Изд. «Общественная польза». В дальнейшем цитируются оба
издания. В скобках указывается том (римская цифра), год и страница (арабская цифра).

580

ПРОЗА

В своей теме и в художественном методе Елеонский продолжал тен­
денцию шестидесятников — Помяловского, Н. Успенского, Левитова.
В отличие от своих современников — Потапенко и раннего Гусева-Орен­
бургского,— Елеонский не пытался изображать идеального священника
типа героев повести Потапенко «На действительной службе» и рассказа
«Пастырь добрый» Гусева-Оренбургского, так как не находил их в жизни.
Единственный в этом роде герой — о. Василиск Адамантов из рассказа
«Под опекой» — лишь доказывает всю иллюзорность, несостоятельность
идеалистов-романтиков в рясе. Образ Адамантова по существу своему
полемичен по отношению к таким «пастырям добрым», как герой повести
Потапенко о. Яков. О. Василиск в начале своей деятельности очень напо­
минает этого героя-«идеалиста», он тоже решил стать в своем приходе
добрым гением: завел школу, волшебный фонарь, вечера собеседования,
воскресные чтения, общество трезвости, чайную, читальню. Но «все
„батюшкины затеи“ являлись жалким украшением нищей жизни, как
мальва на заброшенной могиле. Масса попрежнему оставалась грубой,
невежественной и вдобавок раздраженной, взбудораженной..., преступления
увеличивались, голодовки сделались хроническими, болезни росли» (II,
1911, 238). Адамантов бежит в город, но и там его культуртрегерство
терпит крах. После безуспешных попыток просветительской деятельности
«идеалист» Елеонского находит свой конец в пьянстве. «Идеалист» Пота­
пенко, да и «пастырь добрый» Гусева-Оренбургского преуспевают в своих
подвигах. О. Якову у Потапенко судьба посылает влиятельных друзейпокровителей, о. Феофилакт Гусева-Оренбургского моральную поддержку
находит в народе, который любит и ценит своего пастыря и тем самым
помогает ему в борьбе с богатеями и властями. Но жизненная правда на
стороне Елеонского. Рассказом «Под опекой» он развенчал никчемную
филантропию «добрых пастырей», которая при социальной и политической
кабале крестьянства была для него все равно, что «галстух на шее нищего»,
как сказал один из героев Горького.
Герои Елеонского на свое поприще идут не в силу каких-то высоких
целей, благородных побуждений, а ради корысти; они равнодушны и
к службе, и к народу, который для них интересен лишь как источник
доходов. Герои Елеонского на своем посту поглощены одной заботой —
изысканием способов выколачивания из своих прихожан «копейки»; они
не стесняются в выборе способов и средств к этому: о. Григорий Зубарев
(«Грубиян») заставлял свою тещу-старуху ходить по огородам и выпраши­
вать у баб кочан капусты, редьку, морковку.
Как правило, молодой священник Елеонского быстро опускается,
теряет добытый в школе скудный духовный багаж и становится обывате­
лем, приобретателем, скопидомом, часто по изощренности в добывании на­
живы приближающимся к типу Иудушки Головлева. Таков, например,
о. Никандр Тропин («Папаша-крестный»), который скупостью перещего­
лял даже «сквалыгу» о. Григория Зубарева.
Из поколения в поколение, от отцов к детям переходит прочно уста­
новившийся кодекс «законов» жизни духовенства, своего рода сословный
домострой. Весь этот не очень богатый и мудрый устав иерейского бытия
особенно выпукло представлен в назидательных уроках, которые преподает
своему зятю о. Аполлону его тесть о. Роман в рассказе «Неизреченный
свет»: за требы брать неукоснительно, не взирая на бедность крестьянина;
отличать, в оказании предпочтения, богатого от бедного («смешон.,., тот
священник,
говорит о. Роман, — который бы вздумал, положим, из
какой-нибудь идеи, ставить всех на одну доску — и миллионера, его сте­

ЧИРИКОВ

581

пенство Кубышкина, и мосольника, чеботаря какого-нибудь» (I, 1903, 21);
держать себя с прихожанами «солидно, серьезно, даже хмуро» и т. п.
Низким моральным качествам соответствует и умственный уровень
героев Елеонского. Вот как характеризуется с этой стороны в рассказе
«Огорчение» о. Лаврентий Сацердотов: «Читать газету он находил лучше
с конца, со „Смеси“, отдела самого подходящего и более других прино­
ровленного, по его словам, для „сварения желудка“», к передовицам отно­
сился он с большим осуждением, на сельскую интеллигенцию смотрел, как
на «предвестие антихриста» (I, 1903, 315, 316).
Елеонского иногда обвиняли в том, что у него сюжетом рассказов
о духовенстве зачастую служили мелкие бытовые и даже анекдотические
случаи: ссора благочинных из-за галош («Неизреченный свет»), перепо­
лох в духовной среде из-за корреспонденции в газете о неприглядной кар­
тине обучения в церковно-приходских школах («Огорчение»), наем свя­
щенником работника на условии, что тот не будет курить («Зарок»). Но
такова была «духовная» жизнь сельского духовенства, и Елеонский
с точки зрения законов художественной правды был более прав, чем
Гусев-Оренбургский, отказавшись от изображения священников-бунтарей,
вольнодумцев и таких же вольнодумных, героически настроенных матушек.
Подобные лица не были характерным явлением; более или менее замет­
ными такие «блудные дети» духовенства стали в эпоху 1905 года.
Трезвая правда о жизни духовного сословия в рассказах Елеонского
была несомненно в интересах демократии, так как духовенство служило
оплотом борьбы против передовых и революционных идей. Самодержавие
насаждало церковно-приходские школы, усиливало миссионерскую деятель­
ность, всемерно старалось другими казенными мерами поднять авторитет
духовенства как хранителя «устоев» и «народности».
В добросовестности, правдивости изображения быта сельского духо­
венства Елеонскому надо отдать преимущество перед другими бытописа­
телями этой среды.
С глубокой симпатией, сердечностью, задушевностью, но без всякой
сентиментальности, без снисходительной жалости к «меньшему брату»
писал Елеонский о людях из народа, об интеллигентах-демократах.
Елеонский писал эпически просто, но ярко и живо, пронизывая свои
рассказы тонкой иронией, напоминающей иронию Глеба Успенского.

3
Детство Евгения Николаевича Чирикова (1864—1932) прошло в се­
лах и захолустных городках Казанской и Симбирской губерний, где его
отец служил по акцизу, становым, помощником исправника. По окончании
Казанской гимназии Чириков поступил в Казанский университет на юри­
дический факультет, но через год перешел на математический, по разряду
естественных наук. В 1887 году он был исключен с четвертого курса уни­
верситета за участие в беспорядках и выслан в Нижний Новгород.
В 1887—1902 годах, вынужденный жить в Царицыне, Астрахани,
Казани, Самаре, Минске и т. д., он перепробовал массу профессий: смотри­
теля керосиновой станции, чиновника особых поручений, счетовода и кон­
тролера на железной дороге, ревизора в пароходном обществе и т. п. Но
одновременно с этим Чириков все время занимается литературной работой,
сотрудничает в провинциальной прессе: в «Астраханском вестнике» и
«Астраханском листке», в казанском «Волжском вестнике», в «Самарском
вестнике».

582

ПРОЗА

Чириков выступил впервые в печати со стихами, в 1887 году.
Серьезная литературная деятельность Чирикова начинается с 90-х го­
дов, когда он становится сотрудником больших журналов: в 1893 году
в «Мире божием» печатается его рассказ «Ранние всходы», а в «Русском
богатстве» — «Бродячий мальчик» и «Gaudeamus igitur ». За простоту,
безыскусственность и добродушный юмор впоследствии критика оценила
рассказ «Ранние всходы» как значительное явление.
Политические взгляды молодого Чирикова слагались преимущественно
под влиянием народничества (Лавров, Михайловский). «Письма» Миртова
(Лаврова) для студента Чирикова были евангелием.
Разрыв Чирикова с народническими идеями наметился около сере­
дины 90-х годов, когда он сближается в Самаре с легальными маркси­
стами, группировавшимися около газеты «Самарский вестник». Повесть
«Инвалиды» (1897), содержавшая критику народников, послужила при­
чиной ухода Чирикова из «Русского богатства». Чириков становится со­
трудником журнала «Жизнь», в котором наряду с рассказами и повестями
печатает свои фельетоны под заглавием «Провинциальные картинки».
Фельетоны Чирикова в свое время были популярны и принесли изве­
стность их автору. Газетная работа писателя, его фельетоны имели решаю­
щее значение для всего дальнейшего его творчества. В фельетонах опреде­
лились основные черты творческого метода Чирикова: умение выхваты­
вать яркие факты из злободневной текущей жизни и описывать их без
достаточного углубления в сущность явления, заменяя сентенциями худо­
жественные обобщения. Фельетонистом, если говорить о принципах твор­
ческого метода, оставался Чириков и в своей беллетристике.
Чириков начал почти одновременно с Чеховым разрабатывать темы
из жизни российской провинции, и его вполне обоснованно называли
«знатоком нашей провинции». Он действительно щедро изобразил ее,
заглянув во все уголки и описав быт помещиков, купцов, мещан, офице­
ров, чиновников, учителей, врачей, студентов, гимназистов. Чириков
выступил с критикой и обличением пошлости уездного обывателя, серого,
убогого мещанского бытия. Захолустный уездный городок кочует у него
из рассказа в рассказ. Писатель старался придать ему обобщающий
характер. За городком упрочивается название Сердянск. В этом городке
процветает «торжествующая пошлость, подлость и скука» («Фауст»).
Люди скучают, сплетничают, играют в карты, плодятся, умирают. Тема
однообразного, скучного, чисто мещанского существования составляет
содержание большинства рассказов и драм Чирикова 80—90-х годов.
В итоге получалась весьма безотрадная картина. И нет, кажется, сил, ко­
торые бы всколыхнули стоячее болото. В одном из ранних рассказов
«Студенты приехали» учащаяся молодежь пытается расшевелить обывате­
лей, пробудить от мертвой спячки, но безрезультатно. В комедии «Марья
Ивановна» заезжий актер думает взбудоражить городок искусством, но
в итоге получается та же уездная пошлость, инициаторы «живой жизни»
выглядят теми же обывателями, не поднимающимися над местным уезд­
ным людом.
Обычным героем большинства ранних рассказов Чирикова был уезд­
ный обыватель, а сюжетом — эпизод из убогой и нудной жизни, часто
граничившей с анекдотом. Так, пьянице-чиновнику пришла идея — лететь
на воздушном шаре, в результате чего получился маленький скандал
(«Царь природы»). Другой убогий чиновник решил держать экзамен на
чин, но на экзамене все перепутал, с горя напился, нагрубил начальству,
а утром пошел извиняться («Калигула»). Обитатели Сердянска, бывшие

ЧИРИКОВ

583

универсанты, и другие, никогда не видавшие университета, отметили уни­
верситетскую годовщину безобразной попойкой («Gaudeamus igitur»).
Эти и другие многочисленные картины в рассказах Чирикова выгля­
дели набросками, фельетонами, снимками с натуры. Они были лишены
проблемности, обобщающего идейного принципа.
Н. К. Михайловский, отмечая у Чирикова наблюдательность, местами
неподдельный юмор, местами тонкую, художественную передачу красок при­
роды, в то же время справедливо указывал, что трудно объединить его
очерки и рассказы в одно целое, так как в них отсутствует связующее начало.
Иногда чириковские герои протестуют, но их протест принимает кари­
катурную форму. Так, чиновник Платон Ильич в пьесе «На дворе во фли­
геле» свой «протест» выражает в чихании в канцелярии и эту свою воль­
ность отстаивает перед управляющим таким доводом: чихание самим богом
установлено.
Протестующими личностями против скуки, обыденщины в семейном
быту в рассказах Чирикова чаще всего оказывались женщины («Фауст»,
«Муж», «Испортилась» и др.), но их «протест» лишь сильнее подчеркивал
мертвенность жизни провинции, ее растлевающее влияние, которое в конце
концов обезоруживает «протестанток» и даже приводит их к примирению
с мещанским бытом.
Для произведений Чирикова 80—90-х годов характерен тип не-героя;
это вполне соответствовало реальному положению вещей в изображаемой
писателем среде, но вместе с тем говорило и об идейной ограниченности
позиции самого Чирикова, о недостаточной широте его политического кру­
гозора. Типичен рассказ «Капитуляция» (1890), в котором обстоятельно
повествуется о том, как Степан Михайлович постепенно и в сущности легко
расстается с былыми свободолюбивыми идеями и становится образцовым
чиновником, получающим и дворянство, и орден «в воздаяние отлично
усердной службы и особых трудов».
Чириковская «энциклопедия» уездного быта не дополняла Чехова, она
оставалась на уровне рассказов Лейкина. Чирикову нехватало чеховской
силы обобщения, тонкости анализа, остроты зрения, умения за частным,
обыкновенным увидеть большое и страшное.
Возьмем, например, рассказ Чирикова «В лощине меж гор» (1897).
Перед нами типичный чеховский мир: уездный город с его властями,
чиновниками, интеллигенцией. Центральной фигурой рассказа является
идеалист-«протестант» врач Окунев, пытающийся в своей медицинской
деятельности оставаться честным человеком, демократом. Окунев — разно­
видность чеховского доктора Старцева («Ионыч»). Но Чириков изобразил
в сущности уездного Дон-Кихота. Борьба Окунева с уездными властями
безуспешна, да и бесполезна. Окунев был уволен, и едва ли в другой раз
он рискнет выступить в роли борца. Если Чехов в «Ионыче» показал
в завершенном виде процесс превращения идеалиста-романтика в обыва­
теля, создал типический образ, свидетельствующий о тупике, конце роман­
тического периода народнической интеллигенции, то у Чирикова все опи­
санное в рассказе выглядит частным случаем, а поскольку нет обобщения,
нет и принципиальной критики. Изображенная Чириковым картина жизни
не могла как должно вооружать читателя на борьбу.
Один из критиков очень верно заметил по поводу первых пьес Чири­
кова, что изображенные в них картины жизни «оставляют тяжелое впе­
чатление, потому что являются точным снимком действительности».1
1 Статья П. Щеголева в «Вестнике и библиотеке самообразования» (1903, № 18,
«стр. 791).

584

ПРОЗА

Чириков часто выступал с открытым обличением. Публицистичность —
характерная черта его творчества, и тем не менее он не вскрывал сущности
явлений и в своей риторичности часто обнаруживал эмпирический характер
своего метода.
Очень меткую характеристику Чирикову дал в свое время Ю. Але­
ксандрович: «Сегодня он — здесь, а завтра — там, пять минут назад в про­
винции, пять минут спустя на крестьянском съезде, и везде он один и
тот же, улыбающийся и заносящий в записную книжку ваши приметы,
манеры, промахи. Что-то в роде маленького Боборыкина, — вечно трудо­
любивое, кропотливое, мелочное. И все это не идет дальше внешности,
не углубляется в психологические переживания, скользит по верху, пор­
хает и, как теперь принято говорить, „чирикает“. Вы не видите ни нервов
писателя, ни его миросозерцания, ни его „я“».1
Наиболее значительными произведениями Чирикова конца 90-х годов
были пьеса «Иван Мироныч», рассказ «Блудный сын» и повести «Инва­
лиды» и «Чужестранцы».
В пьесе «Иван Мироныч» Чириков художественно показал, как про­
тест женщины против мещанской рутины, пошлости в семейной жизни
выливается в настоящую драму, завершающуюся самоубийством героини.
Бунт Веры Павловны, жены инспектора прогимназии Ивана Мироныча
Боголюбова — не прихоть, не минутная вспышка, сменяющаяся затем при­
мирением со своим бытом, а протест против «устоев», обезличивающих
человека, протест во имя иной, живой, содержательной, умной жизни,
Во враге Веры Павловны — в ее муже — Чириков нарисовал не просто
обывателя, а черствого, жестокого собственника в семейном быту, страш­
ного своим животным эгоизмом хранителя «устоев». В этом образе нельзя
не видеть обобщающей силы, позволяющей в принципиальном плане сбли­
жать инспектора Боголюбова с чеховским Беликовым.
В повестях «Инвалиды» и «Чужестранцы», перекликающихся с пове­
стями Вересаева, Чириков пытался отобразить общественный кризис, крах
иллюзий народнической интеллигенции. Он показывает «инвалидность»,
несостоятельность, растерянность народнической интеллигенции перед
фактом капитализации России. В популярной в 90-е годы повесяги «Инва­
лиды» Чириков сталкивает тип старых народников с новым типом мар­
ксиста. Народническая критика резко нападала на писателя за эту повесть.
На тематике произведений Чирикова сказалось его сближение
с марксистскими кружками. Но Чириков был близок к кругам легального
марксизма и далек от подлинно революционного марксизма. В его произ­
ведениях 90-х годов много места уделено описанию машины, тогда как
основной вопрос о рабочем классе, о противоречиях пролетариата и бур­
жуазии остался вне поля зрения Чирикова.
Именно в проблемных повестях «Инвалиды» и «Чужестранцы» наи­
более отчетливо сказалась внешняя публицистичность, рационалистичность
метода Чирикова. В повестях много места отведено идейным спорам и дока­
зательствам превосходства марксизма над народничеством. Писатель вы­
ступает с меркой, схемой, согласно которой сортирует своих героев, в ре­
зультате они выглядят односторонними, надуманными. В таких случаях
Чириков не столько художник, сколько популяризатор и иллюстратор. Эта
нарочитость чувствуется также и в системе художественных средств.
Чириков широко пользовался сопоставлением — антитезой, но лишь
для того, чтобы довести жизненные несоответствия до публицистической
*

1 Ю. Александрович. После Чехова. М., 1908, стр. 68.

ЧИРИКОВ

585

осязательности, чтобы тем самым проиллюстрировать нужные автору эти­
ческие и политические выводы. Например: в санях сидит закутанный
в шубу Коля — гимназист, а на облучке сидит Колька, в рваном зипуне
и в отцовской шапке; или другая антитеза: жена начинает говорить об
искусстве, а муж в ответ на это предлагает ей пришить к его брюкам
пуговицу.
Чирикову не удавался юмор, неподдельный комизм, ибо писатель во
всех этих случаях оставался в области внешне комических положений.
Юноша залез на забор, чтобы достать сирень для любимой девушки, пора­
нил руку. Вместе с букетом он подает ей и платок, обагренный кровью, но
юноша разорвал штаны, и девушка со смехом покидает его («Сирень»).
Старый идеалист-народник много лет трудится над проектом устройства
трудовых поселков, куда, по его мнению, надо выселять кулаков как для
охраны целомудрия деревни, так и для нравственного исправления их
самих («Инвалиды»), и т. д.
В эпоху 1905 года в творческом методе писателя появились новые
черты — попытки социально-психологического раскрытия темы.
Это новое мы видим в рассказах на старую тему «отцов и детей»
(«На поруках» и др.). В них Чириков начал изображать с большей глу­
биной картину тех же семейных противоречий между «отцами» и «детьми»,
которую он неоднократно затрагивал и раньше, но теперь эти противо­
речия были взяты в более сложном виде и обусловлены уже не быто­
выми и психологическими, а идеологическими, социально-политическими
мотивами. Эту тему Чириков затронул еще в рассказе конца 90-х го­
дов «Блудный сын», который впоследствии переделал в пьесу «Белая
ворона».
Рассказ «Блудный сын» повествует о том, как усталый, обманутый
жизнью интеллигент Григорий, вернувшись в отчий дом, мечт.ает о покое,
примиряется с отцом. Но проходит некоторое время, и Григорий снова
начинает свои скитания, ибо в нем сильно высокое сознание человеческого
достоинства, он не может примириться с косным мироощущением «отцов».
Рассказ «На поруках» (напечатан во II сборнике товарищества «Знание»)
кончается трагически — самоубийством студента Николая, высланного
в родной город на два года за участие в студенческих беспорядках. До
самоубийства Николая доводят косность, мертвенность, а, по сути дела,
враждебность окружающей жизни. Путем тонкого и глубокого анализа
моральных мук юноши Чириков приводит читателя к выводу, что в гибели
Николая повинен общественный строй России.
В годы первой революции Чириков написал несколько злободневных
социально-политических пьес. Критика отмечала философичность, афори­
стичность языка их героев. Наиболее острыми были «Мужики» и «Евреи».
В пьесе «Мужики» Чириков поставил перед собой задачу дать
социальную психологию крестьянина эпохи 1905 года. В его пьесе изобра­
жен гуманный барин-народник, в свое время пострадавший за свои убе­
ждения. Перед нами вариант толстовского Нехлюдова. Он хочет отдать
землю в долгосрочную аренду, а на эти деньги выстроить для народа баню
и школу. Мужики относятся с недоверием к этой затее доброго барина
и, захваченные общей волной движения, убивают его. Дядя погибшего
смотрит трезвее на дело. В его глазах затеи племянника — пустячок, бар­
ская филантропия, которой экономического положения народа не испра­
вишь. Надо отдать землю крестьянам, и тогда не будет грабежей и раз­
громов, но он — помещик и не в состоянии этого сделать, классовая психо­
логия в нем сильнее всех разумных мыслей. Крестьяне громят имение

586

ПРОЗА

этого помещика. «Жить стало невозможно народу», — так объясняют
мужики свое восстание. Чириков показывает расслоение деревни, внутрен­
нюю гражданскую войну в ней.
Но и эти пьесы с революционной тематикой, как по своей конструкции,
так и в обрисовке действующих лиц, были схематичны. Чириков не пони­
мал и не хотел понять существа революции, основной силы в ней — рабо­
чего класса — он не видел. Поэтому когда писатель хотел изобразить рево­
люцию, он прибегал к условному языку — к аллегоризму, символике.
Драматическая фантазия 1906 года «Легенда старого замка» насквозь
символична, начиная от «Красной смерти», олицетворяющей социальную
революцию, и кончая фигурами принца и его свиты. «Легенда старого
замка» свидетельствовала об отходе писателя от знаньевского направле­
ния, что сразу заметил и осудил В. Воровский.
Чириков одним из первых покинул «Знание».1 Он пришел в горьков­
ское издательство идейно вполне сложившимся, со своей политической
программой, которая была программой буржуазного либерала, в конечном
итоге, кадетской. Если в годы революции, в дни общедемократического
подъема Чириков еще мог как-то уживаться с платформой «Знания», то
с наступлением реакции ему было уже не по пути с Горьким, политиче­
ская линия которого не менялась.
Отход Чирикова от «Знания» одновременно был отходом от актуаль­
ных общественных тем. Писатель снова вернулся к изображению эпизодов
провинциального быта, с его пошлостью и глупостью, с нищетой души,
убогостью ума. Сочувствие Чирикова попрежнему было на стороне оби­
женных жизнью «маленьких» людей провинции.
В рассказах Чирикова снова встречаемся с «чеховской» темой, столь
типичной для него в 90-х годах. Так, в рассказе «Учитель» (1908) изо­
бражен одинокий несчастный человек, учитель греческого языка Инно­
кентий Васильевич, умирающий от чахотки. «Обличительство» Чирикова
стало выражаться в аллегорически-абстрактной форме, как, например,
в рассказе «Чортова жалость» (1912), где говорится о мужике Спирьке,
ставшем купцом через союз с чортом. Чириков писал о людях революции,
но столь осторожно и поверхностно, что эта тема принимала в его произ­
ведениях иногда почти анекдотический характер. В рассказе «Человек
с прошлым» (1912) показан святочный вечер-маскарад в городе Пронске,
закончившийся скандалом. Земский агроном Степанов замаскировался под
мужичка из «Плодов просвещения» Л. Толстого, чем вызвал неудоволь­
ствие исправника и подозрение жандармского ротмистра, который аресто­
вал агронома. Агроном Степанов, видимо, принадлежал к эсерам, органи­
зовывал в 1905 году восстания в деревне, но потом он совсем отошел от
революционных дел и превратился в обывателя.
С конца 900-х годов Чириков начал все более и более углубляться
в столь не характерную для него в прошлом область — в изображение
сферы интимных чувств своих героев. Он пишет романы «Юность» и
«Изгнание». Они носят характер мемуаров, основное содержание их —
история любви героев. Теме любви посвящает Чириков и ряд своих но­
вых рассказов («Цветы воспоминаний» и др.).
Объективистский метод письма, рассудочность, рационалистичность
сменяются в этих произведениях сентиментальной манерой со всеми ее
1 В 1903—1909 годах «Знание» выпустило сочинения Е. Чирикова в 8 томах.
Новое 17-томное «Собрание сочинений» было издано в 1910—1914 годах «Московским
книгоиздательством».

СКИТАЛЕЦ

587

стилевыми чертами: лирическими красками, восклицаниями «ах!» и т. п.
То же характерно и для драмы. «Легенду старого замка» сменяют та­
кие романтические драмы-сказки, как «Колдунья» и «Лесные тайны»,
в которых Чириков отходит от постановки социальных и политических
вопросов.
Чириков пытается уйти в мир фантастики, начинает идеализировать
примитивную жизнь, слитую с первобытной природой. Этой жизни-сказке
Чириков противопоставляет город, индустриальную культуру как злую,
разрушительную силу.
В последующие годы, не создав ничего сколько-нибудь значительного,
он постепенно превратился в самого заурядного беллетриста.
После Октября Чириков ушел в стан белой эмиграции. Эмигрантский
период у Чирикова, как и у других порвавших с родиной писателей, отли­
чался ярко выраженным упадком творчества.

4
Скиталец (Степан Гаврилович Петров, 1868—1941) родился в де­
ревне Обшаровке Самарской губернии, в семье крестьянина-мастерового,
талантливого самоучки. Образ своего отца Скиталец вывел в повести
«Сквозь строй». Отец Скитальца был певцом, музыкантом, поэтом, заме­
чательным рассказчиком; артистом он был и в своих технических изо­
бретениях.
Многое к Скитальцу перешло от его незаурядного отца, в частности,
дар песенника-гусляра. Скиталец, по его признанию, прошел «сквозь
строй» тяжелого гнета и лишений. Шестнадцати лет он с трудом по­
ступил в учительскую семинарию, но через два года был исключен из
последнего класса за «политическую неблагонадежность», за революцион­
ную пропаганду среди крестьян. Подобно Горькому, Скиталец много
странствовал, отсюда и его псевдоним. Он перепробовал много профес­
сий — был писцом, хористом, архиерейским певчим, бродячим актером
и т. п. В 1893—1897 годах Скиталец странствовал по югу России
(Украина, Крым, Бессарабия, Западный край). Впечатления от этой дол­
гой бродячей жизни нашли свое отражение в повести «Этапы» (1908).
В 90-х годах Скиталец начал писать корреспонденции в провинциальные
газеты. С 1897 по 1900 год он живет в Самаре, сотрудничает в «Самар­
ской газете». В 1898 году в газете стали печататься стихотворные фелье­
тоны Скитальца. На них обратил внимание Горький. В этом же году
состоялось знакомство писателей, сохранивших близкие отношения вплоть
до отъезда Горького в 1906 году за границу.
Горький воспитывал Скитальца и политически и литературно. При его
непосредственном воздействии и помощи малоизвестный фельетонист
«Самарской газеты» быстро вошел в литературу. Под прямым и настой­
чивым руководством Горького Скиталец написал свое первое значитель­
ное произведение — повесть «Октава»; Горький содействовал также напе­
чатанию в «Журнале для всех» стихотворений Скитальца.1
Псевдониму С. Г. Петрова — Скиталец — Горький придавал большое
значение, да и возник он, вероятно, не без его участия. В одном из писем
В. Миролюбову Горький писал: «Псевдоним — ни в каком случае изме­
нять нельзя, об этом усиленно прошу. Это очень важно для меня,
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. III, стр. 39—41.

588

ПРОЗА

Петрову — безразлично, для всех — тоже безразлично. Пускай, кто хочетсмеется, потом я попытаюсь заставить задуматься над такой штукой как
Скиталец, — не Петров, а вообще скиталец».1
Дружба с Горьким революционизировала Скитальца и послужила
поводом к зачислению его в категорию людей «противоправительствен­
ного направления». В представлении департамента полиции он не отделим
от Горького и его революционной деятельности.2 Как известно, обыску,
аресту и заключению в нижегородскую тюрьму вместе с Горьким был
подвергнут и Скиталец; Горький вскоре после этого писал В. А. Поссе:
«Три месяца тюрьмы подействовали на Скитальца очень благотворно: он
стал сразу серьезнее, глубже и тоньше».3
Выходец из народа, Скиталец импонировал Горькому демократич ­
ностью своих воззрений, смелым критическим отношением к старому
миру, гражданским пафосом, боевым тоном своего поэтического голоса,
что и позволяло Горькому быть на первых порах снисходительным к не­
высокому уровню поэтического мастерства своего ученика. Так, Горький
писал Телешову 22 декабря 1900 года: «.. . обращаю внимание на стихи
Скитальца в декабрьской книге „Жизни“. Стих — груб, но настроение —
ценное». О том же говорил он и Поссе.
Горький был литературным редактором Скитальца. По свидетельству
Дм. Семеновского, Горький в одной из бесед с ним заметил о стихах
Скитальца: «В них много моих строчек».4 Это подтверждал и сам Скита­
лец. «А вот это рука Алексея Максимовича. .., — заявил он работникам
Литературного музея г. Горького в 1935 году, когда те показали ему
рукопись его ранних стихов. — Помню, как он правил эти стихи. Он
очень поощрял меня в моих занятиях поэзией и радовался... почти до
слез, когда я приносил удачное стихотворение. Это были незабываемые
часы, и они меня поднимали как поэта в собственных глазах, они вселяли
в меня сознание своего собственного человеческого достоинства».5
Своим вступлением в литературу Скиталец считал публикацию
в 1900 году в журнале «Жизнь» повести «Октава». Несколько ранееСкиталец напечатал в «Жизни» свои стихотворения. В течение нескольких
лет он писал одновременно и стихи, и рассказы. Со стихами Скиталец
расстается после 1906 года, но именно они, а не повести и рассказы, сде­
лали известным его имя. Стихотворения ходили по всей России, по­
стоянно исполнялись на эстраде; некоторые из них становились модными
романсами и песнями. Стихотворение «Хорошо в ночи бубенчики звенят»
распевалось демократической молодежью провинции даже в 910-х годах.
Стихи Скитальца импонировали молодому, революционно настроенному
поколению своим бодрым, жизнерадостным тоном, своим эмоциональным
пафосом и даже своей декламационностью. Скиталец очень удачно схва­
тывал и передавал революционное настроение эпохи, хотя по форме его
стихи часто бывали несовершенны.
Весьма примечательно, что В. И. Ленин в брошюре «Победа кадетов
и задачи рабочей партии» (1906) для характеристики политической обета1 М. Горький. Материалы и исследования, т. III, стр. 44.
2 См. доклад заведующего особым отделом департамента полиции от 14 апреля
1901 года (Революционный путь Горького. Гослитиздат, М., 1933, стр. 47—51).л
3 В. А. Поссе. Мой жизненный путь. Л., 1929, стр. 270.
4 Дм. Семеновский. А. М. Горький. Письма и встречи, Иваново, 1938,
стр. 40.
5 P. Н. Никакого сходства с прошлым. — «Горьковская коммуна», 1935, № 192,
21 августа.

СКИТАЛЕЦ

589

зювки тех лет пользуется обра­
зами и цитатами из стихотворе­
ния Скитальца «Тихо стало
кругом» 1 (напечатано в IX сбор­
нике товарищества «Знание»,
1906).
Риторический стиль лирики
Скитальца, поэтическая лек­
сика ее достаточно определенно
говорили о влиянии Горького,
таких горьковских произведе­
ний, как «Песня о Буревест­
нике».
И в своей прозе Скиталец
шел от Горького. Лучшие его
произведения — повести «Окта­
ва» и «Огарки» — варьируют
тему горьковских босяков.
В одобренной Горьким по­
вести «Октава» рассказывается
о самородке-певце Захарыче,
простом плотнике,
которого
сманили в церковный хор. Захарыч не прижился в новой
среде. Его здоровая натура вос­
стала против тлетворного духа
городской
богемы.
Захарыч
ушел снова плотничать.
В 1901 году, отбывая срок
заключения в нижегородской
тюрьме, Скиталец написал автобиографическую повесть «Сквозь строй» и
рассказ «За тюремной стеной». В 1902 году «Знание» издало первую
книгу сочинений Скитальца — «Рассказы и песни».2
Рассказы и песни Скитальца кануна 1905 года были полны бунтар­
ских настроений. Бунтует Захарыч в повести «Октава», бунтуют герои
повести «Сквозь строй», воюет с купцами-хозяевами в рассказе «Кузнец»
рабочий человек, кузнец Федор Иванович, человек «непокорного харак­
тера», «геройская натура», «без врагов и без сражений» ему «и жизнь не
в жизнь». Однако протест, возмущение героев в этих рассказах Ски­
тальца носили характер стихийного анархического индивидуалистического
бунта. Более примечательным надо считать то, что все герои этих пред­
революционных рассказов ощущают в себе «гордость и человеческое до­
стоинство», чувствуют себя не только воинственными, но и сильными,
смелыми, правыми. Некоторые из этих бунтарей выглядят монументаль­
ными фигурами, чем-то былинным богатырским веет от них. Таков в рас­
сказе «За тюремной стеной» арестант, считавший себя вольным челове­
ком. Само тюремное начальство относилось почтительно к его геркулесо­
вой силе, к его независимому виду.
1 В. И. Ленин, Сочинения,
10, стр. 194.
2 См. также: Собрание сочинений Скитальца в 6 томах, Изд. «Жизнь и знание»,
1916—1919.

590

ПРОЗА

Герои Скитальца награждены душой артистов-художников. «Хороший
машинист, слесарь и токарь» Федор Иванович («Кузнец»), й то же
время певец и музыкант. Герои повести «Сквозь строй» — оба талантливые
самоучки-изобретатели и вместе с тем они — замечательные певцы, гус­
ляры, поэты. В рассказе «Икар» Скиталец снова вывел кузнеца Назара
(«Сквозь строй»), показал поэтическую сторону его натуры. Этого изо­
бретателя, с мечтой о вечном двигателе, «доку и хитреца», прельстила вы­
ставленная в витрине магазина фарфоровая статуэтка, изображавшая
разбившегося Икара. Назар купил Икара, израсходовав на него все свои
деньги — 25 рублей.
Эти рассказы о талантливом, мужественном и сильном русском рабо­
чем человеке достаточно красноречиво свидетельствовали о демократиче­
ском характере творчества Скитальца накануне 1905 года.
Гражданский пафос, романтичность образов, приподнятость тона —
характерные черты творчества Скитальца в эту эпоху. В годы революции
Скиталец преимущественно писал о деревне. Рассказы его «Полевой суд»
(1905) и «Лес разгорался» (1906) отделяет друг от друга один год, но
в изображении деревни между ними значительная разница. В первом рас­
сказе крестьяне волжского села Селитьба оспаривают право на отобран­
ную у них помещиком землю, опираясь на легендарную хартию-грамоту
царя Алексея Михайловича. С молебном, иконами, хлебом-солью встре­
чают они начальство на поле, которое на основании решения «окольных
людей» начали пахать. Мирный бунт крестьян окончился печально:
43 человека, самых старых, почтенных были жестоко высечены, судимы и
посажены в тюрьму. В рассказе «Лес разгорался» изображено аграрное
движение 1905 года. Скиталец так интерпретирует лозунг Гл. Успен­
ского— «власть земли»: мужики силой решают захватить землю. «Мы,
мужики, знаем одно: землю!—говорит один крестьянин. — Там вы как
хотите, а нам перво-наперво землю подайте! . . А не дадите — сами возь­
мем!». «И чувствовалась в нем (голосе крестьянина, — Ред.),— добав­
ляет автор, — могучая жажда земли, нежная любовь к ней».1 У мужи­
ков сначала руководителем был агроном Михайло Васильич, но они
сменили его на молодого крестьянина Мирона, призывающего деревню
к восстанию.
В рассказах Скитальца активную идейную функцию выполняет пей­
заж. В характере пейзажа чувствуется влияние Горького. Так, в рассказе
«Лес разгорался» описан лесной пожар: гигантское зарево освещает кро­
вавым светом ночное небо. Эта реальная картина лесного пожара одно­
временно и символическая: поднимается народная стихия, разгораются
народный гнев и месть.
В 1906 году Скиталец напечатал в X сборнике товарищества «Зна­
ние» свою повесть «Огарки», о которой одобрительно отозвался А. Блок
в статье «О реалистах». В теме и сюжете эта повесть варьирует «Бывших
людей» Горького; однако именно в ней ярче всего сказалась творческая
индивидуальность Скитальца. В создании характеров Скиталец показал
себя большим мастером. Каждый образ получился ярким, запечатлеваю­
щимся, индивидуальным: бывший студент украинец Толстый, певчий
Северовостоков, рабочий Михельсон, кузнец Сокол и художник Савоська.
Стихийный, анархический бунт «огарков» носит некоторые черты социально1 С. Скиталец,
стр. 238, 239.

Избранные

рассказы,

Изд.

«Советский

писатель»,

1939,

СКИТАЛЕЦ

591

политического протеста против господствующих классов. Веяния революции
чувствуются в самом тоне повести — бодром, оптимистическом.
Однако в этой повести отчетливо проявились и серьезные недостатки
общественного мировоззрения писателя, поверхностное понимание им клас­
совой борьбы. В качестве носителей социального протеста Скиталец пред­
ставил только деклассированные элементы, опоэтизировал стихийный, анар­
хический бунт люмпен-пролетариев, признав их значительной силой в осво­
бодительном движении.
Скиталец, так же как и Горький, любил изображать «оригиналов»,
чудаков, прототипы которых он часто находил в волжском мире. Таковы
все герои повести «Огарки», герои рассказов «Талант», «Икар», «Не­
счастье», таков Редедя (из рассказа того же названия)—волжский
купец, миллионер. Редедя после всех чудачеств пропал, ушел на Афон, где
и постригся в монахи. В описаниях своих чудаков («Редедя», «Не­
счастье») Скиталец впадал часто в крайний гиперболизм. Но то, что было
оправдано в рассказах революционного настроения и в повести «Огарки»,
в таких произведениях, как «Редедя», «Несчастье», переводило образы
героев, которыми автор явно любуется, в несколько юмористический, анек­
дотический план.
Скиталец часто насыщал свои произведения фольклором; на народное
творчество опирался он и в создании монументальных фигур своих
героев. В последнем случае фольклор осваивался Скитальцем творчески
и органически входил в повествование.
Подобно Горькому, Скиталец вводил в произведения стихи своих
героев поэтов-самоучек, но порой, не зная меры, он так переполнял по­
вествование этими стихами, что они выглядели нарочитыми, искусственно
вставленными. Примером может служить рассказ «За тюремной стеной».
В приемах художественных зарисовок, особенно в художественных
описаниях Скиталец бывал неровен, неумерен в использовании художе­
ственных средств, среди которых нередко можно встретить и трафареты,
образы-штампы («Полная красавица луна. . ., как чародейка, околдовала
своими волшебными лучами эту нежную весеннюю ночь» и др.).
Пытаясь освежить, обновить художественный образ, заимствованный
из произведений классиков, Скиталец обычно терпел неудачу. Вот, напри­
мер, характеристика Захарыча: «.. . от него веяло несокрушимым здо­
ровьем, силой и крепостью, как от смолистой крупной сосны, глубоко
пустившей крепкие корни в чаще тихого, девственного леса. Все в Захарыче было аляповато, грубой, топорной работы, но крупно и крепко.
Казалось, что природа, создавая его, имела идею слепить что-то выдаю­
щееся, наскоро затратила на эту мощную фигуру огромные куски дорогого
материала с целью обработать его после, но потом почему-то так и оста­
вила Захарыча неотесанным».1
Если в начальной фразе, в сравнении Захарыча с сосной, Скиталец
самостоятелен, то далее нельзя не почувствовать переклички с гоголевской
характеристикой Собакевича. Но насколько ярко, живописно и рельефно
сказано Гоголем о Собакевиче, настолько бледно, расплывчато, невырази­
тельно и противоречиво получилось у Скитальца.
Не обладая большими литературными данными, не имея четких по­
литических убеждений, Скиталец исчерпал себя в годы первой революции.
Не найдя в себе сил противостоять политической реакции, Скиталец
превратился после 1905 года в заурядного писателя. После 1908 года он
1 С. Скиталец, Избранные рассказы, стр. 104, 105.

"592

ПРОЗА

порывает со «Знанием». Последним его произведением в сборниках
была хроникальная повесть «Этапы». В ней, как и в последующих произ­
ведениях Скитальца, наметился уже явный отход от горьковской позиции.
Горький писал об этом в своих письмах к Скитальцу, но Скиталец не
внял Горькому, что и привело его в дальнейшем к крупнейшим политиче­
ским ошибкам.
После разрыва со «Знанием», происшедшим в годы реакции, Скита­
лец больше не смог подняться в своем творчестве до того идейного и
художественного уровня, на котором он, руководимый Горьким, стоял
в конце 90-х—начале 900-х годов.
Отдельные произведения Скитальца, в которых он пытался вернуться
к былой демократической позиции, например пьеса «Вольница» (1915),
запрещенная цензурой, не меняли основного направления писателя, все
более и более уходившего в сторону от Горького и его платформы.
В первые годы Великой Октябрьской революции Скиталец писал
мемуарные произведения: «Воспоминания», «Утро жизни», «Семинария»,
«Южность». В его творчестве не было никаких откликов на великие
события.
В 1921 году Скиталец эмигрировал за границу, в Харбин. Там
в 1929 году он написал роман «Дом Черновых». Роман этот представляет
собой хронику семьи миллионера — купца Силы Гордеича Чернова, а по
существу историю вымирания рода, параллельно которой развертывается
история жизни талантливого художника. Роман охватывает период в два­
дцать пять лет, он заканчивается Великой Октябрьской революцией и пер­
выми годами жизни Советской страны.
В 1934 году Скиталец вернулся из-за рубежа на родину. По возвра­
щении он написал воспоминания о Чехове, Л. Толстом и др., после смерти
Горького — о Горьком.
В 1936 году Гослитиздат издал двухтомник сочинений Скитальца
(I. Повести и рассказы; II. «Дом Черновых») и «Избранные стихи и
песни», а в 1937 году — роман «Этапы», который был Скитальцем пере­
работан.

5
Виктор Васильевич Муйжель (1880—1924) родился в деревне Узе
Порховского уезда Псковской губернии. Отец его — крестьянин, латыш,
а мать Елена Ивановна Петрусевич — дочь участника польского восстания
И. В. Петрусевича, в имении которого отец Муйжеля был старшим работ­
ником.
Детские годы будущего писателя прошли в скитаниях по России, так
как отец его часто менял род занятий и места службы (конторщик,
управляющий на винокуренном заводе и т. д.). Кочевая жизнь отца была
причиной того, что Муйжель не получил законченного среднего образова­
ния. Он учился в Псковской и Петербургской гимназиях, а затем перешел
в Великолуцкое реальное училище, но не закончил и его.
С 1894 года начинаются служебные скитания Муйжеля. Подобно
своему отцу, он перепробовал много разных профессий (писец в акциз­
ном управлении, у земского начальника, в земской управе, приказчик по
рубке и сплаву леса и т. д.). Задумав стать художником (страсть к ри­
сованию была с детства), Муйжель приехал в Петербург. Около года он
прожил в страшной нужде, ютясь в ночлежке, пока не поступил в канце­
лярию министра финансов Витте. Тогда же МуйжеЛь начал посещать и

МУЙЖЕЛЬ

593

Художественное училище Штиглица. Но вскоре его как политически не­
благонадежного выслали в Псков, где он работал в земском статистиче­
ском бюро. Эта служба еще более сблизила Муйжеля с народом, хорошо
знакомым ему с детства. Только в 1902 году Муйжель смог вернуться
в Петербург; вскоре он стал работать рисовальщиком-иллюстратором,
главным образом в издательстве Сойкина, где числился помощником за­
ведующего художественным отделом. В то же время Муйжель продолжал
работать и как писатель.
До 1904 года Муйжель печатал свои рассказы преимущественно
в журнале «Родина», подписывая их псевдонимом Пскович-Темноборский. В 1904 году в журнале «Мир божий» был напечатан рассказ
«В непогоду», впервые подписанный фамилией Муйжель. Этот рассказ
писатель и считал началом своей литературной деятельности. По собствен­
ному признанию Муйжеля, он в начале своей литературной работы испы­
тал влияние трех писателей: Л. Толстого, Короленко и Горького.
Литературную
известность Муйжель приобрел очень
скоро —
к 1906 году он уже считался одним из лучших писателей на деревенскую
тему.1
Среди многих беллетристов конца XIX—начала XX века, посвя­
щавших свое творчество изображению деревни (В. И. Дмитриева,
Е. М. Милицина, И. Новиков и др.), Муйжель — наиболее крупная фи­
гура. Он хорошо знал весь уклад жизни русского крестьянина эпохи
капиталистического наступления на деревню и в многочисленных своих
рассказах и повестях дал яркую панораму деревенского быта («Мужичья*
жизнь», «Бабья жизнь», «Аренда», «Проклятие», «Весною» и др.). Сла­
бее у Муйжеля получалось изображение психологии крестьянина.
В сравнении с классическими образцами раскрытия крестьянской психоло­
гии в литературе XIX века (Некрасов, Гл. Успенский и др.) внутренний
мир крестьянина в произведениях Муйжеля схематичен и натурали­
стичен.
Слабая сторона художественного метода Муйжеля в изображении
деревни
заключалась в тенденции писателя к
«беспристрастию»,
«объективизму», что мешало ему показывать достаточно полно правду
деревенской жизни. Муйжель не усматривал всей сложности крестьянской
психологии и изменения ее под влиянием текущих политических событий.
Негативностью красок в изображении деревенской жизни Муйжель
весьма близок к Подъячеву и Вольнову. Но у Муйжеля нет того понима­
ния деревенской психологии как результата объективных социально-исто­
рических условий, которые мы находим у того же Подъячева. В тех слу­
чаях, когда Муйжель пытается воспроизвести психологию крестьянина,
у него получается типичный импрессионистический рисунок, в котором
за описаниями смутных настроений пропадает социальный характер
крестьянской психологии, ее противоречия.
Метод показа крестьянской психологии, не взятой в ее исторической
конкретности, без учета дифференциации деревни, в конце концов привел
Муйжеля в его повести «Дача» (1908) к огульному осуждению деревни,
объективно — к клевете на народ.
В первый период своего творчества Муйжель дал обстоятельную кар­
тину жизни деревни, раздираемой внутренними противоречиями. Значи­
1 В 1908 году издательство «Шиповник» выпустило первый том «Рассказов» Муй­
желя, который вскоре был конфискован цензурой из-за рассказа «Солдаты». По 1910 год
вышло четыре тома произведений Муйжеля. В 1911—1912 годах издательство «Просве­
щение» издало 12 томов «Собрания сочинений» Муйжеля.

38

Ист. русск. лит., X

594

ПРОЗА

тельное место он уделял изображению деревенской бедноты и револю­
ционному брожению деревни накануне 1905 года и в годы революции
(«Аренда», «Грех» и др.). Но в отличие от знаньевцев Муйжель не умел,
не мог по-настоящему разобраться в сложной ситуации, в тех сдвигах,
какие вызвала революция в деревне. Деревенские революционеры
у Муйжеля схематичны: или это неубедительно светлые образы, или злоб- •
ные мстители. В восставшей деревне Муйжеля господствует анархическое,
стихийное начало, что сближало его с Олигером и Буниным.
В рассказах 1907—1909 годов («Волк», «Дача» и др.) Муйжель,
изображая деревню уже без какой-либо социальной дифференциации, вы­
ступал не правдивым летописцем ее драматической истории, а обвини­
телем.
Он рисовал деревню как одно сплошное темное пятно, без надежд на
ее пробуждение.
В повести «Дача» Муйжель описал деревню после 1905 года и при­
том не какую-нибудь глушь: «Каменный овраг» в полутора верстах от
железной дороги, до города на поезде езды час с четвертью. Но деревня
Муйжеля ничем не отличается от деревни Чехова, влияние произведений
которого («Мужики», а особенно «В овраге» и «Новая дача») заметно
в повести. И в то же время в рассказах Муйжеля, как и многих других
писателей тех лет, нет того, что прекрасно видел Чехов в деревне
80-х годов: нет социального расслоения, внутридеревенской классовой
борьбы, эксплуатации крестьянина кулаком, купцом, полицией. «Дача»
свидетельствовала о том, что писатель проглядел в эпоху революции рост
молодой деревенской демократии.
В повести «Дача» Муйжель в отличие от других своих произведений
резко противопоставил деревню городу. Он изобразил город и деревню
как два враждебных стана.
Во многих рассказах Муйжеля 1908—1910 годов («Проклятие»,
«В мертвом углу», «Кошмар», «Старый Камора») чувствуются упадочни­
ческие настроения. В эти годы он пытается отойти от своей деревенской
темы — пишет об интеллигенции, купечестве, мещанстве (повесть «В одном
доме» и др.).
В начале 910-х годов намечается явный перелом в идейном направле­
нии Муйжеля в смысле преодоления им влияний реакции. Он создает
самое значительное свое произведение — двухтомный роман «Год». Книга
Муйжеля изображает русскую деревню в годы столыпинских «реформ».
На широком фоне воспроизводится жизнь деревни с ее бытом, трудом,
внутренними социальными противоречиями, с борьбой трудового крестьян­
ства с кулаками, помещиками, начальством. Основная, организующая
весь композиционный, идейный строй книги тема — гражданская война
в деревне на почве столыпинского законодательства. Писатель показы­
вает, что темные стороны деревенской жизни в годы реакции: жестокость,
моральная распущенность, рост хулиганства, семейные драмы и пр. —
являются следствием столыпинской политики, порождаются кулачеством.
Муйжель вносит тем самым в характеристику деревни конкретные исто­
рические черты. В своей книге писатель освобождается от недавнего
(«Дача») одностороннего мрачного изображения деревни и показывает ее
светлые стороны, тесно связанные с жизнью трудового крестьянства.
Следуя Глебу Успенскому, Муйжель теперь поэтизирует крестьянский
труд, любовно описывает деревенские обычаи, стремясь постичь и рас­
крыть поэтическую душу народа, его моральную чистоту. Но Муйжель
попрежнему не разбирается в ходе общественно-политической истории

МУЙЖЕЛЬ

595

России и потому не видит надлежащих перспектив. В его деревне,
пережившей 1905 год, нет подлинно новых, революцией рожденных лю­
дей, тех, что были связаны с революционным пролетариатом и шли за ним.
Муйжель в те годы был далек от понимания пролетариата как движущей
силы истории, и потому не случайными в его книге являются рецидивы
народнических, реакционных идей в вопросе о перспективах развития
деревни. Конец книги Муйжеля никак не оправдан основным ее демокра­
тическим содержанием, он реакционен, трактован в славянофильском духе:
по необозримым просторам соломенной Руси молчаливо идет «мужицкий
Христос».
Несмотря на серьезные идейные ошибки Муйжеля в крестьянском
вопросе, он все же был и оставался на позициях демократа. Длительная и
тесная связь Муйжеля с народом была благотворной для писателя: в годы
реакции она уберегла его от сознательного ренегатства, в годы империали­
стической войны—от шовинистического угара. В своих очерках и рас­
сказах военных лет Муйжель разоблачал империалистическую войну как
колоссальное бедствие, навязанное народу самодержавием и капитали­
стами. В военных рассказах Муйжеля можно встретить намеки на то, что
народ начинает разбираться в империалистическом характере войны.
Муйжель давал, хотя и осторожно, понять, что в народе растет ненависть
к своим давнишним социальным врагам, что она объединяет, сплачивает
народ. В рассказе «Возвращение» (1916) среди мужиков, пришедших
навестить односельчанина Никиту, ослепшего от газов на фронте, нашелся
один — Герасим, который в ответ на жалостливые речи соседей, их
сетования, коротко заметил: «Отстаивай их... своим горбом, а после. . .».
И вдруг «что-то одно общее, — пишет Муйжель, — протянулось от чело­
века к человеку и странно объединило их».1
Во время войны у Муйжеля на многое открылись глаза, и тем самым
он был подготовлен к правильной оценке и приятию Великой Октябрь­
ской социалистической революции. Несмотря на надорванное чахоткой
здоровье, Муйжель горячо и честно начал работать. Он сотрудничает
в одном из первых пореволюционных журналов — «Пламя» (Пгр., 1918—
1920) и одно время редактирует его, читает лекции по истории русской
литературы для красноармейцев и моряков. В своих выступлениях Муй­
жель, полемизируя с врагами Советской России, предсказывает процве­
тание свободной страны. Много внимания Муйжель уделял также дере­
венскому театру и сам написал специальную пьесу для этого театра —
«Питерский». По его настоянию издательство «Прибой» издало в 1924 году
сборник пьес «Деревенский театр».
Основным героем рассказов Муйжеля в советский период остается
попрежнему человек из народа, а главной темой становится тема столкно­
вения старого мира с новым, советским миром и торжество последнего.
Так, например, в рассказе «Повстречались» изображена встреча Поножиных — отца и сына: отец уходил в белую эмиграцию и вернулся, сын —
ревностный сторонник большевиков; отец при всей своей враждебности
к советской власти вынужден признать моральную, идейную силу своего
сына как советского человека.
В пьесе «Вешний ветер» (пьеса в 1924 году шла в ленинградских
театрах) Муйжель вывел в качестве центрального героя художникаскульптора, оказавшегося в дни Октября на распутье, но чувствующего
в социалистической революции бодрое, свежее дыхание новой жизни.
1 В. Муйжель. Возвращение. ГИЗ, М.—Л., 1926, стр. 20.
38*

596

ПРОЗА

Наиболее значительным произведением Муйжеля как советского пи­
сателя надо признать его рассказ «Кухаркины дети», написанный
в 1923 году. В нем говорится о том, как одновременно растут две пары
детей: Константин и Ира Назимовы — дети петербургского барина и
Ваня с Машей Крапивины — дети кухарки, живущей у Назимовых. Ваню
как сына кухарки исключают из школы, и мальчик идет по мытарствам
жизни. Еще более горькую участь испытывает его сестра Маша, выну­
жденная продавать себя. В дальнейшем Крапивин примыкает к револю­
ционному движению и становится большевиком. Он — участник империа­
листической и гражданской войны. Иная судьба у Константина Нази­
мова. Он стал активным контрреволюционером, организатором заговоров
против советской власти и был затем расстрелян по приказу Крапивина.
Ира Назимова всем своим существом тянется к новой для нее правде,
правде любимого ею Крапивина.
В 1926 году произведения Муйжеля советского периода вышли от­
дельной книгой: «Возвращение. Последние рассказы».

6
Николай Дмитриевич Телешов родился в 1867 году в купеческой
семье. Писать он начал в юношеском возрасте. В 1884 году в московском
журнале «Радуга» было HanenàTaHo первое стихотворение Телешова.
В скором времени начали появляться его рассказы. По собственному при­
знанию писателя, образцами для него в юношеские годы были произведе­
ния Лермонтова и Тургенева, из современников наибольшее влияние
оказывал на него Гаршин. Сильное впечатление произвели на молодого
писателя также первые рассказы Короленко («Сон Макара» и др.),
оставившие несомненный след в тематике и гуманистической тенденции его
раннего творчества.
По совету Чехова, совершившего сахалинское путешествие, Телешов
поехал на Урал и в Сибирь. Эта поездка обогатила его знанием жизни
народностей Сибири и русских переселенцев.
Очерки и рассказы из жизни Сибири, печатавшиеся в передовых
журналах 90-х годов, вошли в первые три книги Телешова: «На трой­
ках» (1895), «Повести и рассказы» (1896), «За Урал. (Из скитаний по
Западной Сибири. Очерки)» (1897), доставившие, особенно последняя, их
автору литературную и общественную известность.
В 80—90-е годы Телешов ищет свой путь в литературе. Его первые
книги представляют довольно пеструю картину. Наряду с очерками —
путевыми картинами Урала, Сибири, в которых даются зарисовки с на­
туры, Телешов в те годы пробовал писать и фантастические произведения:
в первой книге его рассказов они выделены в самостоятельный отдел под
названием «Фантастические наброски». Телешов много внимания уделил
теме крестьян-переселенцев и рассказам о детях и для детей («Елка Мит­
рича», «Домой» и др.). Наряду с оптимистическими произведениями
мы встречаем у Телешова и такой рассказ, как «Жертва жизни» — лири­
ческий и вместе с тем философский этюд крайне пессимистического со­
держания.
На некоторых рассказах из первых сборников Телешова весьма за­
метны следы литературных влияний. Так, в рассказе «На тройках», ко­
торым открывается первый сборник (1895), нельзя не видеть подражания
«Мертвым душам» Гоголя и в сюжете, и в обрисовке деталей. Купцы

ТЕЛЕШОВ

597

едут в Ирбит на ярмарку: одна
за другой развертываются кар­
тины городов, сел, следует ве­
реница образов разных людей.
Несомненна перекличка с Гого­
лем и в лирическом описании
народной песни.
«Вот она безыскусная рус­
ская песня, навеянная не ве­
сельем, не радостью, а тяжелым
бурлацким трудом! Что в ней?
Какие слова, какая музыка?
„Эй, ухнем! эй, ухнем! еще ра­
зик, еще раз, — ей, ухнем!“.
И больше ничего в ней нет,
в этой песне, и звучит она про­
сто, однообразно... И, кажется,
что вырвалась уж она на же­
ланную волю, звучит она уже
где-то не здесь, а льется далеко
за окном, и замирают ее скорб­
ные звуки среди родных бере­
гов. .. Ни конца, ни начала нет
в этой песне, как не знаешь, где
искать начало и где конец в го­
ремычной доле русского без­
домного человека».1
H. Д. Телешов.
Рассказ «На тройках» Про­
извел сильное впечатление на
Горького. О нем он вспомнил много лет спустя. В письме к Телешову от
1924 года Горький писал: «Нет ли у вас лишнего экземпляра „На трой­
ках“? Если есть — не пришлете ли? Мне бы она на пользу и для удоволь­
ствия нужна». Телешов послал книгу, и Горький так отозвался о ней
в письме: «Спасибо Вам за присланную книгу: она очень оживила в па­
мяти моей некоторые впечатления».2
Впоследствии Телешов взял из этого очерка целиком всю лириче­
скую сценку, изображающую пение и игру слепого гусляра, и, присоеди­
нив к ней еще такую же картину, издал как самостоятельный лирический
этюд под названием «Песни».
Критика 90-х годов склонна была видеть самостоятельность, зре­
лость Телешова, «несомненное и окрепшее литературное дарование» его
в рассказах о переселенцах («Самоходы», «С богом», «Нужда», «Домой»
и др.). Тема эта была очень актуальной. Телешов вместе с Буниным
откликнулись на это трагическое явление в жизни русского крестьянства.
Рассказ «Домой» Телешов посвятил Бунину. В своих рассказах о пере­
селенцах писатель нарисовал страшные своей правдой картины мук, лише­
ний народа в поисках «обетованной земли»; голод, повальная смерть от
эпидемий, страдания детей-сирот, произвол властей, возвращение ни с чем
в конец разоренных мужиков на старые, покинутые ими места. В рассказах
немало ярких образов крестьян: это то покорные своей тяжкой доле, вер­
1 Н. Телешов. На тройках. Очерки и рассказы. М., 1895, стр. 45.
2 Н. Телешов, Избранное, Изд. «Советский писатель», М., 1948, стр. 14.

598

ПРОЗА

нее, отупевшие от горя люди, то бунтари с мечтой-утопией о справедливом
царстве — мужицкой коммуне.
Характерная черта ранних рассказов и очерков Телешова — демокра­
тизм и гуманность, любовь и симпатии к народу. Ярким образцом
является рассказ «Сухая беда», в котором лирично, с большим сочув­
ствием к бесправным, обездоленным людям — девушке Фене и ее защит­
нику батраку-черемису — рассказано об их тяжелой жизни.
Лиризм рассказа резче подчеркивает второй план его — обличитель­
ный: образ купца Курганова, виновника самоубийства черемиса. Кри­
тика тех лет единодушно выделяла этот рассказ за «неподдельную
художественность и поэтические красоты».1
В предисловии к переводу этого рассказа на чувашский язык, издан­
ному в 1946 году, говорится: «Первым русским писателем, тепло ото­
звавшимся о чувашах, был И. Т. Посошков (1670—1726). Первым же
писателем, показавшим чуваша основным героем произведения, был
Н. Д. Телешов. В повести „Сухая беда“ писатель показал моральную силу
чуваша, его готовность заступиться за таких же угнетенных и оскорблен­
ных, как он сам».
Лиризм, как выражение демократических чувств Телешова, особенно
характерен для его детских рассказов и сказок («Елка Митрича», «До­
мой», «Маленький роман», «Белая цапля» и др.). В них особенно отчет­
ливо сказались лучшие стороны таланта Телешова: простота и задушевнось тона, чуткость, сердечность, тонкая наблюдательность. Горький, по­
ложительно оценивший уральские и сибирские рассказы Телешова, весьма
сочувственно отнесся и к рассказам для детей, среди которых он осо­
бенно выделил «Елку Митрича», рассказ о том, как сторож переселенче­
ского барака, старик Митрич устроил на полученный им к празднику
четвертак елку для детей-сироток. В письме из Нижнего-Новгорода, за­
прашивая Телешова: «Нет ли у Вас еще „Елки Митрича“ в отдельном
издании?», Горький сообщал: «Эту вещь здесь часто читают на публичных
чтениях, ребятишки ее очень любят и были бы рады получить в подарок».2
Рассказы и сказки для детей Телешова неоднократно переиздавались
отдельными сборниками под названиями: «Рассказы и сказки» (1911,
Изд. «Просвещение»), «Верный друг и другие рассказы» (1915, «Книго­
издательство писателей в Москве»).' В первый сборник был включен
также и очерк «Шахты», рисующий картину ужасного труда в медных
рудниках уральских магнатов Демидовых.
В конце 90-х—начале 900-х годов Телешов сотрудничает в наиболее
прогрессивных в то время журналах — «Мир
божий»,
«Жизнь»,
«Правда».
В 1901 году он написал лирическую романтическую легенду «Песнь
о трех юношах», проникнутую революционными настроениями.
Организатор «Среды» — группы писателей-реалистов, Телешов вместе
с основным ядром кружка вошел в горьковское издательство «Знание»
и в первом его сборнике напечатал свой рассказ «Между двух берегов».
Рассказ вызвал неодобрительные отклики в буржуазной критике. Критике
не нравилась «идейность» рассказа, иными словами, его протестующий
характер.
В этом рассказе Телешов, придав изображаемым картинам некоторый
иносказательный смысл, впервые выступил со смелым обобщением обще­
1 Издательство «Знание» издало в 1903—1908 годах «Рассказы» Н. Телешова
в 2 томах.
2 Н. Тел е ш о в. Записки писателя. М., 1948, стр. 95.

ТЕЛЕШОВ

599

ственно-политической жизни страны накануне революции. Сибирь, река
Иртыш, по которой пароход тащит баржу с арестантами, расстилающийся
кругом суровый пейзаж — все говорило о гнете, о тяжелой жизни.
Группа людей, беседующих на палубе, как бы иллюстрировала состояние
общества, создавшееся в результате дворянско-буржуазного самодержав­
ного строя: люди разрознены, одиноки, нет надлежащего применения
их творческим силам, силы эти уродуются; человек, например, родился
с талантом композитора, а стал офицером тюремной команды. Телешов
не указывает пути выхода интеллигенции из положения «между двух
берегов», но он сумел так конкретно передать в настроениях случайных
спутников настроение эпохи, что из рассказа сам собой следует вывод:
так жить нельзя. Среди пестрой пароходной публики слышатся уже
дерзкие речи, высказывается идея демократического объединения для
«одного общего дела», для «одной общей веры».
В канун революции 1905 года был написан и напечатан в IV сбор­
нике товарищества «Знание» (1905) один из лучших рассказов Телешова
«Черною ночью», в котором он мастерски изобразил уездную мещанскую
жизнь и бунт юноши Васи против уездной скуки. Вася слыл в городе за
непутевого. «Шум и он — были родные; он и тишина — были заклятыми
врагами». Вася мечтал о всеобщем смятении, ему хотелось набатом
поднять весь город. Однажды ночью он поджег пустующий дом ростов­
щика и ударил в набат. В пожаре, охватившем город, погиб и герой рас­
сказа.
Революции 1905 года Телешов посвятил ряд рассказов: «Начало
конца», «Крамола», «Надзиратель» (в советском издании 1945 года —
«Петля»).
В рассказе «Начало конца» речь идет о московском вооруженном
восстании рабочих, об их крепкой солидарности, мужестве, геройстве.
В центре рассказа — Ларион Девяткин, штатный официант первоклассного
московского ресторана. В тихом, смирном, аполитичном официанте под
влиянием развертывающихся революционных событий пробуждается не­
нависть к торжествующим усмирителям; от руки одного из них Девяткин
и погибает.
В рассказе «Крамола» (1905) Телешов своевременно выступил против
гнуснейших мероприятий самодержавия, создавшего черносотенные органи­
зации «Союз русского народа», «Союз Михаила архангела» и другие.
Телешовым было метко схвачено и передано настроение, обрисована психо­
логия тех слоев городской средней и мелкой буржуазии (лавочников«охотнорядцев», владельцев небольших заводов, кустарных мастерских
и т. д.), из которых преимущественно вербовались члены в черносотенные
«дружины». Рассказ вызвал озлобление реакционных кругов и, будучи
напечатанным в XV сборнике товарищества «Знание» (1907), мог выйти
отдельным изданием только после Октября, в 1926 году.
Горький
одобрил «Крамолу» и «Надзирателя»,
напечатанного
в IX сборнике товарищества «Знание» (1906). Телешов вспоминает от­
зыв Горького о рассказе «Надзиратель»: «Вот так ловко! — У Вас поли­
цейский и тот не вынес: повесился от существующего режима. Не знаю,
бывают ли такие полицейские, у которых бы совесть заговорила, обычно
они негодяи, но подразнить таким примером кого следует—очень, пожа­
луй, полезно. Эта ненадежность оплота кое для кого заноза теперь под­
ходящая».1
1 Н. Телешов. Записки писателя, стр. 109.

600

ПРОЗА

К этим произведениям примыкает и написанный в годы реакции рас­
сказ «Цветок папоротника» с подзаголовком «Летняя сказка», в котором
описаны мытарства по преисподней дьячка-предателя Терентия. Рассказ,
в котором в завуалированной форме содержится обличение реакции,
заканчивается словами: «Предателей ждал суд... Страшный суд».
В годы реакции Телешов попрежнему с глубокой симпатией изображал
народ, показывая его трудную жизнь и его благородную душу («Косцы»,
«Жулик» и др.), и продолжал писать рассказы общественного характера,
хотя со значительно ослабленной социальной тенденцией.
Прогрессивная критика конца XIX—начала XX века всегда призна­
вала оригинальность творчества Телешова, его особое место в реалисти­
ческой литературе, отмечая, что его герои — живые, деятельные, в плоть
и кровь облеченные люди.
Творчество Телешова на разных этапах его развития свидетельство­
вало о бодрости, о вере писателя в лучшие свойства человеческой природы,
в здоровые силы демократии.
В художественных средствах Телешов следовал традициям классиче­
ской русской литературы. Отсутствие внешних эффектов было характер­
ной чертой реалистического письма Телешова — в его рассказах нет ни
искусственно подчеркнутого трагизма, ни утрировки в построении
сюжета, ни вычурных оборотов речи. Язык Телешова свободен от жарго­
низмов, диалектизмов, хотя в своих рассказах он изображал жизнь и быт
разных областей России, в том числе и Сибири.
В годы реакции Горький своими бодрыми письмами поддерживал
Телешова на его демократическом пути в литературе. Горький очень
ценил в Телешове писателя-общественника и навсегда сохранил свое дру­
жеское отношение к нему.
Н. Д. Телешов, писатель-общественник горячо, своевременно откли­
кался на разные запросы демократической общественной мысли, на нужды
народа, будь то объединение писателей-реалистов («Среда»), или постройка
на собственные средства в селе Малаховке гимназии для крестьянских
детей этого села и окрестных деревень.
После Октября Телешов был членом правления Всероссийского
Союза писателей, с 1925 года он—председатель «Общества имени Че­
хова». Писатель был активным участником целого ряда других обществен­
ных советских организаций. Он — оуководитель музея при Московском
Художественном театре имени А. М. Горького, которым заведует и по
сие время. В 1927 году Телешов издал книгу литературных воспомина­
ний «Все проходит». В 1943 году вышла книга Телешова «Записки писа­
теля. Воспоминания». В 1938 году Н. Д. Телешову было присвоено звание
заслуженного деятеля искусств.

7
Сергей Николаевич Сергеев-Ценский родился в 1876 году в Тамбов­
ской губернии. Семь лет он был учителем и два года офицером, при­
нимал участие в русско-японской войне, в 1906 году вышел в отставку и
отдался литературной работе.
В начале своей литературной деятельности Сергеев-Ценский писал
стихи, сборник которых «Думы и грезы» был издан в Павлограде.
С 1902 года он начинает печатать рассказы («Погост», «Тундра» и др.)
в журналах «Русская мысль», «Мир божий», «Журнал для всех», «Обра­
зование», в декадентском «Новом пути» и др.

СЕРГЕЕВ-ЦЕНСКИЙ

601

Раннее творчество Сергеева-Ценского развивалось в традициях кри­
тического реализма. Писатель выступил обличителем пошлости обыва­
тельской жизни. Он описывает застойную жизнь русской провинции с ее
мещанским бытом, полным праздности и томительной скуки. В центре
внимания писателя уездная интеллигенция. Таковы учителя в рассказе
«Погост» (1902), в котором Сергеев-Ценский делает попытку обобщить
уездную жизнь. Прежде учителя мечтали о высших идеалах, душой рва­
лись из Никольского, а потом они стали мечтать робко, «больше
инстинктом, чем сознанием» о более высоком окладе: учителя — в фаб­
ричных школах, учительницы — в железнодорожных. В былое время
юные и задорные они «спорили до хрипоты и злились на обывательскую
тупость, — теперь остыли и сходились только помолчать».1 Обычно учи­
теля собирались на кладбище. Подводя итог серой уездной жизни, Сер­
геев-Ценский так заканчивает свой рассказ:
«Обыватели погоста глядели вокруг себя — и видели погост, глядели
в прошедшее — видели погост, пробовали заглянуть в будущее, но и там
не видели ничего, кроме погоста».2
В рассказе с заглавием «Скука» (1903) Сергеев-Ценский значительно
шире взял жизнь уездного городка. Центральным образом этого рассказа
Сергеев-Ценский включается в сферу тематики и характеров Горького и,
может быть, не без прямого влияния последнего. В рассказе показана
трагическая судьба девушки Лизы Виноградовой, ставшей проституткой.
Стихийный бунт Лизы напоминает бунт героинь рассказов Горького
90-х годов. Вспоминая первые годы своей литературной работы, Сергеев-.
Ценский писал о Горьком:
«Между тем из всех подвизавшихся тогда в русской литературе
художников слова он (Горький, — Ред.) был единственным искренно и
глубоко мною любимым еще с 1895 года, когда я, будучи совсем зеленым
юнцом, прочитал в „Русском богатстве“ его «„Челкаша“».3
Накануне первой революции и в 1905 году Сергеев-Ценский затро­
нул революционную тему, тему восстания рабочих. Вот что писал он по
поводу этих своих рассказов В. С. Миролюбову в письме от 20 февраля
1905 года: «Кажется, в редакции Вашего журнала был мой рассказ
„Батенька“ (тема — бунт рабочих и его усмирение залпами), но его
прислали обратно, мотивируя это тем, что в настоящее время „и думать
нечего о его помещении«. С таким же успехом „Батенька“ обошел еще
несколько редакций и теперь покоится в столе или корзине „Нашей
жизни“. Это был „протестующий“ рассказ, но судьба подобных проте­
стов мне, к сожалению, давно уже известна, а протестовать в рамках
дозволенного цензурой как-то даже смешновато.
«В настоящее время в редакции „Мира божьего« лежит мой довольно
большой — в З1 /2 печ. листа — рассказ „Сад«; признаться, я не особенно
надеюсь увидеть его в печати и только потому, что сам герой про­
тестует.
«Дай бог, чтобы мы когда-нибудь перестали заикаться и посмеялись
над своим косноязычием».4
1 С. Сергеев-Ценский. Рассказы, т. V. Изд. «Шиповник», 1910, стр. 221,
223, 225.
2 Там же, стр. 229.
3 С. Сергеев-Ценский, Избранное, Изд. «Советский писатель», М., 1941,
стр. 527.
4 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Акад.
Наук СССР, архив В. С. Миролюбова, ф. 185, оп. 1, № 1051.

602

ПРОЗА

Годы реакции круто изменили направление творчества Сергеева-Ценского. Писатель примкнул к модернистам, стал сотрудником «Шипов­
ника», реалистическую простоту письма сменил на манерность, вычур­
ность. В письме к Миролюбову, который протестовал против модернизма
Сергеева-Ценского, последний признавался: «Грешен, — люблю я эквили­
бристику настроений, зарево метафор, скачку через препятствия обыден­
щины. Простоты не выношу. ..Ив такую страшную смуту, когда ничего
простого уже не осталось в жизни... Вы говорите о простоте».1
В первом номере альманаха «Шиповник» (1907) Сергеев-Ценский
напечатал пессимистическую повесть «Лесная топь», в которой дана тем­
ная, дикая жизнь крестьян, полная суеверий, пьянства, страшных болез­
ней. В 1906—1907 годах в «Русской мысли» Сергеев-Ценский печатает
роман «Бабаев», в котором он объективно сомкнулся с декадентами. Под
такими главами, как «Мертвецкая», с успехом можно было поставить имя
Федора Сологуба. В главе «Пьяный курган» изображено крестьянское
движение эпохи 1905 года, но оно представлено в виде бессмысленного
бунта. Мужики разграбили помещичий дом, сожгли хозяйственные по­
стройки, но достаточно было одной роты солдат, чтобы мужики сами
покорно легли под розги.
Становой у Ценского так характеризует деревню: «...мужики? Они
ручные! Это на них в роде затмения нашло». Финалом картины бунта
автор как бы подтверждает слова станового: с поручиком Бабаевым, на­
чальником карательного отряда, случился истерический припадок, и вот
один из жестоко выпоротых им мужиков, огромный мужик обхватил его
бережно руками, смотрел на него с участливым испугом и дышал ему
в мокрое лицо едким: «Барин! Голубь наш сизый! Убивается как...
Ничего! Слышь ты, ничего! Мы стерпим.. .».2
Недаром так понравилась эта характеристика «народной» мужицкой
души Дм. Философову. В «огромном мужике» Философов увидел весь
русский народ.
Сергеев-Ценский оказался меж двух берегов. От него отказывались
реалисты, а модернисты не признавали своим, и для этого у них были
основания. Сергеева-Ценского бранила критика слева, а еще больше —
справа. Так, «Весы» зло отзывались о его рассказе «Береговое». В свою
очередь и Сергеев-Ценский нападал на «Весы». Но «Весы» он критиковал
с позиций эстета и главным образом за то, что журнал обзавелся «хулиган­
ствующими рецензентами». Себя Сергеев-Ценский в ту пору мыслил вне
партий и социальной борьбы. Вот что он сказал о себе в ноябре 1908 года:
«Я просто художник, — больше того, я просто учусь искусству, и худож­
ником считаю себя относительно, — но да позволено мне будет уйти от
опеки политических партий».3
Однако эти провозглашения Сергеевым-Ценским принципов «чистого
искусства» и «беспартийности» своей платформы никак не определяли его
сложной и противоречивой позиции, не вскрывали трудных поисков пи­
сателем выхода из тупика. Сергеев-Ценский мучительно переживал кру­
шение революции и не мирился с реакцией.
«Читаешь газеты и не веришь глазам. Сколько наших общих знако­
мых промелькнуло и мелькает еще в ролях им несвойственных, — писал
Сергеев-Ценский Миролюбову, — как всех вообще переломала и сломила
1 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом)
Наук СССР, архив В. С. Миролюбова, ф. 185, оп. 1, № 1051.
2 С. Сергеев-Ценский. Бабаев. СПб., 1909, стр. 216, 224.
3 «Лебедь», 1908, № 1, стр. 33.

Акад.

СЕРГЕЕВ-ЦЕНСКИЙ

603

жизнь,
как
омерзительно
стало жить на свете вообще
и в ликвидированной России
в частности».1
В стихотворении «Змеи»,
иносказательный
имеющем
смысл, Сергеев-Ценский пи­
сал о падении искусства в
годы реакции, об утрате рус­
ской литературой исконного
для нее гуманистического
принципа: в храме русского
искусства, где «как орел
душа парила», «засверкали
чешуями
отвратительные
змеи».2
Опору для себя СергеевЦенский в трудные моменты
всегда находил в народе;
к народу обратился он и в
те тяжкие для родины годы.
После явно упадочного ро­
мана «Бабаев» Сергеев-Цен­
ский написал в 1908 году
повесть «Печаль полей», в
которой он в лиро-эпическом
плане поставил тему России.
Родина в ту пору в представлении Сергеева-Ценского была деревен­
ской, мужичьей Русью, соломенной страной с ее печальными деревнями и
печальными песнями, чем он сближался в трактовке темы России с Бло­
ком, с его циклом стихов о России.
Повесть — скорбь писателя о своей стране, о русском народе, заму­
ченном, задавленном реакцией. Лирической грустью, теплыми симпатиями
проникнут образ деревни в этой повести. Но в ней уже чувствуется
и вера писателя в могучие силы народа. Сергеев-Ценский дал собира­
тельный образ русского крестьянина в лице Никиты: «Никита —
существо могучее, темное, пашущее, сеющее, собирающее урожаи, — плодотворец полей».3 Это — добродушный богатырь. Много нужно потратить
усилий, чтобы расшевелить, растревожить его. Возчики из озорства бьют
Никиту кнутом, кулаками по голове. Но когда он выходит из себя, враги
летят, как куклы. Никита расправляется с ними, как былинные Василий
Буслаев или Микула Селянинович. Но, побуянив, он стих, обмяк и запел
свою невнятную, унылую, тоскливую песню. Никита Сергеева-Цен­
ского— образ не новый. Это вариация все того же Тюлина. В те годы
образ героя Короленко был весьма злободневным. Недаром он постоян­
но фигурировал у Горького: в письмах его, статьях, в каприйских
лекциях.
1 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Акад. Наук
СССР, архив В. С. Миролюбова, ф. 185, оп. 1, № 1051.
2 «Лебедь», 1908, № 2, стр. 49. В этом журнале было опубликовано еще не­
сколько стихотворений Сергеева-Ценского.
3 С. Сергеев-Ценский, Избранное, стр. 105.

604

ПРОЗА

Горький очень любил и высоко ценил «Печаль полей» за мастерство
и искренность чувства. «Предвкушаю наслаждение перечитать еще раз
„Печаль полей“, вещь, любимую мною»,—писал Горький Сергееву-Ценскому в 1927 году.1
Тема народа проходит и через другие произведения Сергеева-Ценского конца 900-х—начала 910-х годов. По-своему преломилась она в по­
вести «Наклонная Елена», в которой варьируется мотив «Молоха»
Куприна. Инженер Матиец с своей абстрактной гуманностью не мог
противостоять жестоким законам капиталистического порядка, законам
буржуазной морали. Он решил покончить с собой, но его спасает от
самоубийства и возвращает к новой жизни борьбы и труда шахтер
Божок. Божка за грубость Матиец уволил в тот момент, когда вопрос
о самоубийстве был решен. В пьяном виде Божок избил Матийца, но за­
тем, чутьем поняв, как несчастен Матиец, шахтер отнесся к инженеру
с сердечной жалостью, с какой-то чисто женской теплотой. В грубом,
озлобленном, замученном каторжным трудом, бесправном шахтере Ма­
тиец увидел подлинного, большой и высокой души человека, и это исце­
лило его от малодушия. В повести показаны картины шахтерского труда,
показана страшная эксплуатация рабочих русскими и иностранными ка­
питалистами, причем эти картины не являются каким-то натуралистиче• ским придатком к повествованию, они вошли составной частью в худо­
жественную летопись, в психологическую ткань произведения.
Переоценка творчества Сергеева-Ценского в критике началась, когда
в 1911 году была напечатана повесть «Движения», а вслед за ней появи­
лись «Наклонная Елена», «Медвежонок» и другие произведения писателя.
Отмечая отход Сергеева-Ценского в 910-х годах от модернизма, бур­
жуазная критика в то же время полностью зачеркивала антидекадентскую позицию раннего Сергеева-Ценского кануна и эпохи 1905 года, не­
правомерно утверждала, что «фон и смысл, и содержание первоначальных
рассказов Ценского — это сплошной мрак, бессмыслица, коварство, зло,
тупость, нелепость».2
Разрыв с декадентством в произведениях Сергеева-Ценского 910-х го­
дов был полный. В «Движениях», «Медвежонке» и других произведениях
рок, судьба как мистическая сила заменяются реальным течением обстоя­
тельств, которым автор придавал острый социально-философский смысл.
Герой «Движений» Антон Антоныч — весь порыв, неутомимость, энер­
гия. В его лице Сергеев-Ценский изобразил тип дельца, предпринима­
теля. нового Лопахина, пришедшего на смену худосочным, бездельным,
инертным дворянам. Антон Антоныч покупает барское имение и полон
смелых хозяйственных проектов. Однако все разом рухнуло: сгорела
усадьба, в скором времени умер и сам хозяин. Но если в «Лесной тОпи»
гибель людей, все их поступки обусловлены действием какой-то темной
мистической силы, перед которой человек беспомощен, пассивен, то
в «Движениях» все имеет реальную разгадку. Усадьбу поджег Веденяпин,
который надевал на себя маску разочарованного человека философа-скеп­
тика, а на самом деле был просто низким, бесчестным человеком. Антон
Антоныч умирает от рака. Он давно носил в себе болезнь, но не замечал
ее. Произошло совпадение несчастных случаев и только. Вся повесть но­
сит конкретный социальный характер, говорящий об обреченности нового
хозяина России, буржуазного дельца.
1 С. Сергеев-Ценский, Избранное, стр. 545—546.
5 «Вестник Европы», 1916, № 11, стр. 305.

СЕРГЕЕВ-ЦЕНСКИЙ

605

Начало отхода Сергеева-Ценского от модернизма, от реакционного
философского пессимизма Горький почувствовал еще в повести «Печаль
полей», и с той поры он неослабно следил за творчеством писателя, все
более и более убеждаясь в правильности своего прогноза. В связи с пуб­
ликацией в 1912 году в сборнике «Издательства писателей» рассказа Сер­
геева-Ценского «Медвежонок» Горький заметил в письме к Миролюбову:
«В самоиздательском сборнике превосходен Ценский», и о самом сборнике:
«Сборники вывезут, может быть Ценский с Буниным».1
«Красивым и быстрым ростом его (Сергеева-Ценского, — Ред.) та­
ланта я с радостью любуюсь»,—писал Горький в том же 1912 году
Н. Клестову.2 В письме к Недолину в том же году Горький назвал Сер­
геева-Ценского «очень большим писателем», «самым крупным, интересным
и надежным лицом» в литературе тех лет.3
О Сергееве-Ценском 910-х годов, авторе «Наклонной Елены» и других
произведений, твердо вставшем на путь реализма, горьковская «Летопись»
отзывалась так: «В этом писателе, еще не развернувшем „во всю“ своего
дарования, счастливо сочетались талант живописца с пытливым умом,
честным и философски-острым... Художник этот успел пройти через отри­
цание мира, сквозь лабиринт сомнений, тревог и колебаний. „Наклонная
Елена“ является интересным этапом на этом пути.. .
«Остальные произведения книги — рассказ „Лерик“ и два этюда
к роману „Преображение“ — только закрепляют за книгой значение одного
из отраднейших явлений „сегодняшнего“ нашего искусства».4
В 910-е годы Сергеев-Ценский в зарисовке характеров, в манере письма
отошел от импрессионизма, от модернистских своих увлечений. Его худо­
жественное письмо стало простым, даже строгим, чрезмерную орнаментальность стиля, «зарево метафор» сменил четкий, сжатый, но ясный рисунок.
Новый общественный подъем выпрямил Сергеева-Ценского, заразил его
верой в рабочий народ. Приветствуя возобновление Миролюбовым попу­
лярного «Журнала для всех» под названием «Новый журнал для всех»,
Сергеев-Ценский писал ему 16 октября 1913 года: «Теперь, пожалуй,
популярный журнал имеет больше права быть, чем толстый, интеллигент­
ский. .. В „наше“ время не было рабочих газет, а уж скольких они новых
читателей подготовили, — не счесть! Желаю Вам огромной подписки,
успеха и довольства».5
В эти годы писатель был поглощен замыслом и работой над своим
романом-эпопеей «Преображение».
Примечательно заявление Сергеева-Ценского о своем романе в письме
к Миролюбову: «„Успеха“ иметь он не будет, как я думаю, потому что
в нем нет ничего ропшинского».6 Под ропшинским (Ропшин — псевдоним
Савинкова, автора реакционных романов «Конь бледный» и «То, чего не
было») Сергеев-Ценский подразумевал все упадочническое, нездоровое
в литературе тех лет, что так поощрялось реакционными буржуазными
журналами. Он отделял от этой литературы свой роман, в котором утвер­
ждался пафос жизни.
* 1 М. Горький. Материалы и исследования, т. III, стр. 91.
2 Там же, т. II, стр. 432.
3 С. Сергеев-Ценский, Избранное, стр. 527.
4 «Летопись», 1916, № 11, стр. 313, 314.
5 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Акад. Наук
СССР, архив В. С. Миролюбова, ф. 185, оп. 1, № 1051.
6 Там же.

606

ПРОЗА

«Я люблю землю, — вообще землю и свою»; «Нет мира, кроме зем­
ного мира, и человек да будет поэт его! » — такие лирические места в этю­
дах к «Преображению» («Благая весть» и «Около моря»), написанных
Сергеевым-Ценским в начале 910-х годов, были вместе с тем и лейтмотивом
его эпопеи.1
Недаром так любил и высоко ценил «Преображение» Горький.
В 1926 году, когда была написана первая часть эпопеи — роман «Валя»,
Горький в письме к Сергееву-Ценскому дал развернутую, глубокую харак­
теристику произведения, исключительно высоко оценив его. К переводам
«Преображения» на английский, французский и мадьярский языки Горь­
кий написал предисловие-очерк о творчестве Сергеева-Ценского. В «Пре­
ображении» Горький видел здоровую перестройку писателя и столь импо­
нирующие ему, Горькому, жизнеутверждающие, гуманистические прин­
ципы, которые получили свое дальнейшее развитие в творчестве СергееваЦенского советского периода.

1 Сергеев-Ценский. Сочинения, т. VII, М., 1916, стр. 184, 187.

ГЛАВА IX

Проза буржуазного упадка
ЧЧ 1913 году В. И. Ленин писал: «Поворот русского либерального
ILxz „образованного общества“ против революции, против демократии,
11
есть явление не случайное, а неизбежное после 1905 года. Буржуа■II
зия испугалась самостоятельности рабочих и пробуждения крестьян.
Буржуазия, особенно наиболее богатая, оберегая свое положение эксплуа­
татора, решила: лучше реакция, чем революция.
«Эти корыстные классовые интересы денежного мешка и породили
широкое и глубокое контрреволюционное течение среди либерализма, тече­
ние против демократии, в защиту всякого империализма, национализма и
шовинизма, и всякого мракобесия».1
Политическая реакция сопровождалась разложением и упадком мысли
в среде буржуазной интеллигенции. Наступила полоса ревизии всех пере­
довых идей предыдущего периода; отказ от принципов демократии, кле­
вета на революцию, дискредитация марксизма, утверждение индивидуа­
лизма, пассивности, мистицизма стали модными явлениями среди филосо­
фов, литераторов, публицистов. «Увлекались санинством, занимались
декадентством», — писал товарищ Сталин о настроениях буржуазной
интеллигенции в 1907—1911 годах.2
Осознанным, организованным выступлением буржуазных ренегатов
против революции был выпуск весной 1909 года сборника «Вехи».
На возглавлявшуюся Горьким реалистическую литературу, на прин­
ципы революционной эстетики Горького началась яростная атака со сто­
роны реакционной буржуазной литературы.
Это был поход на революцию, на революционный марксизм, на боль­
шевистское учение.
Уже с начала 1907 года появляются сборники и альманахи, на стра­
ницах которых пропагандируется общественный индиферентизм, утвер­
ждается культ личного наслаждения, эротика, пессимизм. Одно за другим
появились такие полные клеветы на освободительное движение произве­
дения, как «Навьи чары» Ф. Сологуба, «Тьма» Л. Андреева, «Чортова
кукла» 3. Гиппиус и другие. В качестве «беллетриста» стал подвизаться
откровенный ренегат и активный враг народа В. Ропшин, сделавший
попытку оболгать революцию, окутать ее туманом мистических аллегорий
(повести «Конь бледный», 1909; «То, чего не было», 1912). Украинский
писатель В. Винниченко сочинил повесть «На весах жизни», в которой
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 19, стр. 52.
2 И. В. Сталин, Сочинения, т. 2, стр. 229.

608

ПРОЗА

злобно клеветал на русских революционеров.1 Мутным потоком хлынула
бульварно-порнографическая и детективная литература. Появилась «иудина
беллетристика», о которой позже большевистская «Правда» (имея в виду
опубликованный в 1907 году рассказ Л. Андреева «Иуда Искариот»)
писала: «Началось дело с восстановления доброго имени (с реабили­
тации) Иуды Искариота. Рассказ понравился интеллигенции, уже готовой
в душе на иудино дело. После этого большим грязным потоком полилась
иудина беллетристика».2 В ликвидаторских брошюрках, в тенденциозных
журнальных рассказах извращенно рисуются деятели революционного под­
полья; «Правда» называла подобные сочинения «смесью пасквиля с наив­
ным вздором».3 Одновременно большое распространение получают буль­
варно-развлекательные романы (А. Вербицкая, Е. Нагродская), в театре
ставятся упадочнические психологические драмы. Литература оказывает
пагубное влияние на молодежь, усиливая деморализацию, упадок нравов,
антиобщественные настроения. «Эпидемия самоубийств среди молодежи,—
пишет Горький, — в тесной связи с теми настроениями, которые преобла­
дают в литературе, и часть вины за истребление молодой жизни совре­
менная литература должна взять на себя».4
Буржуазная литература реакционных лет знаменовала собой реши­
тельный отход от великих традиций русского реализма, от традиций гуман­
ности, правдолюбия и демократизма.
Упадок мысли сопровождался резким снижением художественного
уровня литературы. На смену монументальности образов, широте изобра­
жения жизни приходят мелкий бытовой эмпиризм, унылое резонерство,
натурализм.
«Литература наша — поле, вспаханное великими умами, еще недавно
плодородное, еще недавно покрытое разнообразными и яркими цве­
тами, — писал Горький, — ныне зарастает бурьяном беззаботного неве­
жества, забрасывается клочками цветных бумажек».5
В тесной связи с отходом от реалистических традиций находилось
изменение самого типа писателя. Наиболее характерным явлением для
буржуазных писателей эпохи реакции было их отчуждение от народа,
ставшее почвой для восприятия самых отсталых и реакционных идей.
В силу этого их творчество не могло, естественно, подняться до реалисти­
ческого показа эпохи.
Выразителями основных тенденций этой литературы в годы реакции,
кроме писателей и поэтов символистского лагеря, были буржуазные бел­
летристы Л. Андреев, М. Арцыбашев, А. Каменский, А. Вербицкая,
А. Амфитеатров, Б. Зайцев и др.

2
Леонид Николаевич Андреев (1871—1919) родился в городе Орле,
в семье землемера. Его детские годы прошли в обстановке застойного
быта провинциальной мещанской интеллигенции. Учился он в орловской
гимназии и с детства проявлял интерес к гуманитарным наукам — к ли­
тературе, истории, философии. К последней он питал с юношеских лет
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. III, стр. 65.
2 «Правда труда», 1913, № 6, 17 сентября.
3 «Путь правды», 1914, № 36, 14 марта.
4 М. Горький. Статьи 1905—1916 гг., стр. 96.
6 М. Г о р ь к и й, Собрание сочинений, т. 24, стр. 69.

ПРОЗА БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

609

особое пристрастие, очень ра­
но познакомившись с рели­
гиозно-философскими произ­
ведениями Л. Н. Толстого
(«В чем моя вера» и др.) и
с увлечением вникая в писа­
ния немецких идеалистов и,
в особенности, модных тогда
субъективистов и пессими­
стов — Гартмана и Шопен­
гауэра. Его тяга к пессими­
стической философии оказа­
лась для него пагубной. Под
влиянием своих тогдашних
«учителей» Андреев дошел
до полного разочарования в
жизни и трижды пытался
покончить с собой.
Первые
литературные
опыты Л. Андреева относят­
ся ко времени его студенче­
ства.
Будучи на первом
курсе юридического факуль­
тета Петербургского универ­
ситета, Л. Андреев написал
рассказ «О голодном сту­
денте», который был ВОЗВрад Андреев,
щен ему редакцией газеты
«Неделя» и так и остался ненапечатанным. Ту же судьбу разделил и дру­
гой его ранний рассказ—«Обнаженная душа»?
В 1895 году Андреев помещает несколько очерков о студенческой
жизни в газете «Орловский вестник». Впоследствии, уже окончив Мос­
ковский университет (в который он перешел из Петербургского) и став
в 1897 году помощником присяжного поверенного, молодой писатель ра­
ботает судебным репортером в газете «Московский вестник», а затем со­
трудничает в качестве фельетониста в газете «Курьер», где с 1898 до
1903 года печатает свои «Мелочи жизни» — фельетоны, публицистические
статьи, театральные отклики и т. д. (под псевдонимом Джемс Линч).
На страницах «Курьера» появились и беллетристические произведе­
ния Леонида Андреева. Первым из этих произведений был рассказ «Баргамот и Гараська», напечатанный на правах «пасхального рассказа»
в № 94 «Курьера» от 5 апреля 1898 года. Этот рассказ открыл Л. Анд­
рееву доступ в московское объединение писателей демократов и реали­
стов— «Среда», организованное Н. Д. Телешовым и служившее вплоть
до 1905 года центром, объединявшим прогрессивных писателей. Этот рас­
сказ вызвал к его автору и внимание Горького, сыгравшего при вступле­
нии Андреева в «большую литературу» решающую роль.
«... пробуждением истинного интереса к литературе, сознанием важ­
ности и строгой ответственности писательского звания, я обязан Максиму
1 Любопытно, что сам Л. Андреев в автобиографии (сообщенной А. Измайлову
для его книги «Литературный Олимп») квалифицировал этот рассказ как «характерно
декадентский», «написанный тогда, когда еще декадентство почти вовсе не заявляло
себя ничем».
39

Ист. русск. лит., X

610

ПРОЗА

Горькому», — писал впоследствии Леонид Андреев, оглядываясь на свой
писательский путь.1
С 1898 по 1901 год Андреев много писал в самых разнообразных
прозаических жанрах, печатался в «Курьере», сотрудничал в журнале
«Жизнь».
Войдя в литературную среду, познакомившись с прогрессивными
писателями-девятидесятниками, сблизившись с Горьким, Леонид Андреев
под их влиянием сумел почувствовать настроение общественного подъема
второй половины 90-х годов. Именно эти «веяния времени» и воздействие
прогрессивно-демократического писательского окружения привели к тому,
что в публицистике Джемса Линча и в отдельных рассказах Леонида
Андреева зазвучали некоторые оптимистические мотивы. В статье «О рос­
сийском интеллигенте», в рецензии на постановку «Трех сестер» А. Чехова
и в ряде других фельетонов Джемс Линч саркастически издевается над
интеллигентами-восьмидесятниками, оторванными от народа нытиками-не­
противленцами и зовет здоровые общественные элементы отвернуться от
«хмурых людей», преодолеть заразу пессимизма, пойти навстречу жизни.
Он дает очень злую, памфлетную зарисовку интеллигента-восьмидесятника.
«Оторванный от народной трудящейся массы, вознесенный куда-то
в беспредельную высь, объевшийся до расстройства желудка хлебом
духовным, опившийся уксусом и желчью своего бесцельного и беспутного
существования, количественно ничтожный, но мнящий себя единственным,
тощий, как фараонова корова, и ненасытный, как она, — сидит он в ка­
кой-то чудной бане и во всю мочь парится вениками вечного и дикого
покаяния».2
За преодоление интеллигентского пессимизма, за ярко выраженное
жизнелюбие хвалит он чеховский спектакль в Московском Художествен­
ном театре.
Характерно, что эти настроения социального оптимизма Андреев
связывает с делом и именем Горького, в котором он справедливо видит
самого сильного и влиятельного выразителя эпохи. «Наступают, — пишет
Джемс Линч, — времена Максима Горького, бодрейшего из бодрых, и
вместе с ними замечается неудержимое падение курса на хандру и пред­
ставителей оной» (I, 50).
Мотивы радостного жизнелюбия отразились и в некоторых ранних
художественных произведениях Л. Андреева. Об этом свидетельствуют
такие его рассказы, как «Баргамот и Гараська», «Из жизни штабс-капи­
тана Каблукова», «Молодежь», «Первый гонорар», «Защита» и др.
Первая книга Леонида Андреева, выпущенная в 1901 году издатель­
ством «Знание», воспринималась как книга, написанная под влиянием тра­
диций классического реализма XIX века, живыми носителями которых
в то время были Толстой, Короленко, Чехов и Горький.
Интерес Л. Андреева к социальным проблемам был очевиден. Мно­
гие рассказы были созданы им на социально-бытовом материале. Так
был написан, например, один из лучших рассказов Андреева «Петька на
даче», тематически близкий к произведениям Чехова «Ванька» и «Спать
хочется».
1 Автобиография Л. Н. Андреева в книге: Ф. Ф. Фидлер. Первые литератур­
ные шаги. М., 1911, стр. 31.
2 Л. Андреев, Собрание сочинений, т. I, Изд. «Просвещение», СПб., 1911,
стр. 48. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XVII, 1911—1916). В скобках
римскими цифрами обозначен том, арабскими — страницы.

ПРОЗА БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

611

Но ни демократические мотивы в творчестве молодого Андреева, ни
реалистические черты в его ранних рассказах не были явлениями органи­
чески завершенными, целостными, последовательными. Обличение социаль­
ного неравенства в его произведениях не носило революционного харак­
тера. Рассказы, в которых сталкивались люди, стоящие на различных
ступенях общественной лестницы (городовой и бродяга в рассказе «Баргамот и Гараська», офицер и денщик в рассказе «Из жизни штабс-капи­
тана Каблукова»), были окрашены в сентиментальные тона и в основе их
лежала идея социальной пассивности. Нотки отвлеченного гуманизма, со­
страдания к «падшим» звучат и в рассказах о кающихся преступниках
(«Предстояла кража», «Вор»). Недаром Горький впоследствии указал на
ущербные тенденции даже таких ранних произведений Андреева, как рас­
сказ «Баргамот и Гараська», по своему содержанию целиком укладывав­
шийся в рамки традиционного «пасхального рассказа» с господствующей
сентиментальной идеей великодушия, проявляемого сильными мира сего,
идеей примирения врагов хотя бы на день.1
В некоторых рассказах молодого Андреева звучали мотивы философ­
ского индивидуализма, воспринятого от немецких книжных «учителей».
В 1908 году, будучи уже широко известным писателем, Леонид Андреев
в письме к В. Л. Львову-Рогачевскому признавался, что влияние песси­
мизма Шопенгауэра на многие годы окрасило его мировоззрение.
В ряде рассказов Андреева выражается неверие автора в мощь чело­
веческого коллектива, в силу и разум человека. Очень показателен в этом
отношении рассказ «Большой шлем». В этом произведении дает себя
знать будущая ведущая андреевская тема — тема обособления человека от
общества. Главная мысль ее та, что спасти личность от нивелирующих
тенденций в мире буржуазной обывательщины можно якобы лишь про­
тивопоставлением своего личного «я» обществу.
Лев Толстой в рассказе Андреева «Жили-были» уловил некий диссо­
нанс, некую «фальшинку» в концовке, почувствовал мелодраматическую
надуманность в том, как прикованные к больничным койкам персонажи
этого рассказа изливают свои чувства в слезах. Об этом Лев Толстой не
преминул написать в письме, которым он откликнулся на присылку ему
первой книги Андреева.2
В 1901 году появились рассказы Андреева «Стена» и «Набат». В них
писатель уже явно отходил от изображения быта, от анализа характеров и
социально-психологических наблюдений. Рассказы были написаны в аб­
страктно-символической манере. В образе гигантской, непреодолимой стены,
у подножья которой копошатся прокаженные («Стена»), и воющего на­
бата, кричавшего, «как человек, который не ждет уже помощи и для кото­
рого уже нет надежды» (III, 111), Леонид Андреев выразил свой фата­
лизм, неверие в человечество и в человека — все те гартмановски-шопенгауэровские идейные мотивы, которые временами приглушались в нем под
благотворным влиянием Горького и которые все-таки брали в нем верк..
В рассказах «Стена» и «Набат» антидемократические и антиреалистические мотивы выступили в тесном единстве.
Вскоре после выхода первой книги Л. Андреев создает несколько рас­
сказов, написанных под сильнейшим влиянием Ницше: «Бездна», «Мысль»
и «В тумане». В основе этих трех рассказов лежит идея противопоставле­
1 М. Горький, Собрание сочинений, т. XXII, 1933, стр. 89.
2 Текст этого письма приведен в книге К. Чуковского «Леонид Андреев Большой
и Маленький» (СПб., 1908, стр. 78).

39*

612

ПРОЗА

Ния инстинкта и интеллекта в пользу первого. Символом взбунтовавшихся
звериных инстинктов, сокрушающих все интеллектуальные преграды, вы­
ступает в «Бездне» отвратительный образ рыжего, человеческого урода,
с диким криком: «И я! и я!» устремившегося за чистой девушкой, под­
вергающейся затем скотскому поруганию. В рассказе «В тумане» гимна­
зист, ощущая в себе подсознательное «пробуждение зверя», совершает
внезапное преступление — убивает проститутку. И в этом, по Андрееву,
новое доказательство «могущества» темных, иррациональных, подспуд­
ных побуждений. Полубезумный герой «Мысли» доктор Керженцев всю
жизнь верил во всепобеждающую силу мысли. Но мысль сделала его, «ее
творца, ее господина», своим рабом. Совершив преступление, герой «вос­
стал» против мысли. Он мечтает попасть в среду «убийц, грабителей».
Здесь надеется он найти «неведомые... источники жизни» и снова стать
«себе другом» (III, 253). .
В этих рассказах 1902 года пессимизм Андреева носит агрессивно­
индивидуалистический характер. Анархический бунт ощутившего себя
«сверхчеловеком» Керженцева, его протест против всякого подчинения лич­
ности обществу и общественной морали, опоэтизированные Андреевым,
обусловили вскоре неизбежный идейный разрыв Горького с Л. Андреевым.
Вслед за рассказами в печати появилась глубоко пессимистическая
по мироощущению повесть «Жизнь Василия Фивейского». Она была по­
мещена в первом сборнике горьковского «Знания» и была сочувственно
встречена прогрессивной критикой за свои «богоборческие» мотивы.
(Герой этого произведения, сельский священник, которого нещадно била
и терзала жизнь, потерял веру в бога). Однако в ряде статей о «Василии
Фивейском» критика справедливо упрекала писателя и за чрезмерный
пессимизм, и за анархическое бунтарство. Эта критика побудила Андреева
задуматься, попытаться пересмотреть свои позиции в период револю­
ционного подъема. В числе ряда буржуазных писателей Леонид Андреев
искал путей общения с революционными кругами, не отдавая себе отчета
в целях и задачах героической борьбы революционеров. «Много думаю
о себе, о своей жизни — под влиянием отчасти статей о В. Фивейском,—
писал Андреев Вересаеву (июль 1904 года). — Кто я?—спрашивал он.—
До каких неведомых и страшных границ дойдет мое отрицание? Вечное
„нет“ — сменится ли оно хоть каким-нибудь „да“? И правда ли, что „бун­
том жить нельзя“?». И тут же, несколькими строками далее, Андреев
писал: «... очень трогает, очень волнует, очень радует героическая, велико­
лепная борьба за русскую свободу» \
Менее всего эти слова говорят о сколько-нибудь серьезной револю­
ционности Леонида Андреева. Нет в них и вообще каких-либо четких
политических убеждений. Но письмо свидетельствует о стремлении
Андреева преодолеть хотя бы на время свой индивидуалистический пес­
симизм.
Общественные тенденции творчества Андреева эпохи 1905 года,
в частности, сказались на том необычайном для этого писателя творческом
подъеме, с которым были написаны рассказы «Марсельеза» (1903) и
«Красный смех» (1904). Первый из них — окрашенный в поэтические
тона рассказ о маленьком человеке со смешной внешностью, возвысив­
шемся до великого революционного героизма, о баррикадном борце, пав­
шем от пули врага, но увлекшим своим мужественным примером новых
борцов.
1 В. Вересаев. Воспоминания. Изд. 3-е, 1946, стр. 454.

ПРОЗА БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

613

Рассказ «Красный смех» посвящен русско-японской войне. Сам Лео­
нид Андреев войны не знал и не видел. Поэтому он не только не мог
запечатлеть в своем произведении психологию настоящей войны, на что
он претендовал, но не мог реалистически зарисовать и отдельные баталь­
ные сцены. Это определило фрагментарность рассказа, состоящего из
отрывочных записей, первая часть которых посвящена описанию ужасов
войны, ее жертв и страданий, а вторая повествует о безумии и ужасе,
охвативших тыл.
«Красный смех» — типично пацифистский протест против войны.
Таким образом, Л. Андреев в «Красном смехе» был очень далек от рево­
люционной критики русско-японской войны. Но в условиях этой войны,
когда царская цензура яростно подавляла все попытки ее печатного обли­
чения, даже пацифистский протест Андреева против военного «безумия и
ужаса» приобрел прогрессивное общественное звучание, вызвал у читате­
лей широкий интерес и отклик.
В феврале 1905 года Леонид Андреев был арестован по подозрению
в связях с революционерами и заключен в московскую Таганскую
тюрьму. Выйдя спустя две недели из тюрьмы, Андреев продолжал с инте­
ресом следить за революцией, шедшей на подъем. «... Россия вступила на
революционный путь, — сообщал он Вересаеву, находившемуся на фронте
в Манчжурии. — Не знаю, в каком виде доходят до Вас события,
вероятно, значительно смягченные, и знаете ли Вы, что в России, дей­
ствительно, революция. Несколько баррикад, бывших в СПб. 9 января,
к весне или к лету превратятся в тысячу баррикад. В России бу­
дет республика — это голос многих, отдающих себе отчет в положении
дела».1
Восприятие Андреевым революции отличалось ярко выраженным
мелкобуржуазным анархизмом. Уже с самого начала революции его вни­
мание привлек не столько героизм масс, сколько «подвиги» террористов.
В рассказе «Губернатор», написанном под впечатлением убийства москов­
ского генерал-губернатора, царского дяди Сергея Романова, в рассказе,
которым Андреев стремился откликнуться на события революции, взята
именно эта, наименее типическая сторона революционных событий.
Противоречивое понимание революции сказалось и в драме Леонида
Андреева «К звездам», написанной осенью 1905 года. Замыслом этой
пьесы Л. Андреев во многом обязан Горькому. Сначала ими была заду­
мана совместная работа — пьеса «Астролог». Оба писателя деятельно
взялись за ее осуществление, но потом замысел «раздвоился», да и самые
обстоятельства развели драматургов. Горький в Петропавловской крепости
написал пьесу «Дети солнца», Андреев тем временем закончил «К звез­
дам». В этой пьесе ярко запечатлелось отношение автора к революцион­
ным событиям.
Одно из писем Андреева к Вересаеву, относящееся к апрелю
1906 года, четко вскрывает отношение Андреева к борющимся в револю­
ции классам и партиям: «Я как был, так и остался вне партий. Люблю,
однако, социал-демократов, как самую серьезную и крупную революцион­
ную силу. С большой симпатией отношусь к социал-революционерам.
Побаиваюсь кадетов, ибо уже зрю в них грядущее начальство, не столько
строителей жизни, сколько строителей усовершенствованных тюрем. Об
остальных можно не говорить».2
1 В. Вересаев. Воспоминания, стр. 455—456.
2 Там же, стр. 457.

614

ПРОЗА

В пьесе Андреев с сочувствием вывел образ рабочего-революционера
Трейча, наделенного смелостью, живым интеллектом. В финале этой
пьесы звучит идея бессмертия революционного подвига, выраженная про­
фессором-астрономом Сергеем Николаевичем Терновским, когда он узнает
о трагической гибели своего сына-революционера: «Смерти нет... Умирают
только звери, у которых нет лица. Умирают только те, кто убивает, а те,
кто убит, кто растерзан, кто сожжен — те живут вечно. Нет смерти для
человека, нет смерти для сына вечности!» — эти слова дополняются
гимном всепобеждающему разуму («Не надо плакать... У нас есть мысль.
У нас есть мысль») (VI, 141, 138).
Другой положительной чертой пьесы «К звездам» является ее обли­
чительный пафос в отношении буржуазных либералов, сторонящихся
героического дела масс и скрывающих под маской внешней корректности
свою злобную ненависть к народу. Так разоблачается в пьесе отврати­
тельная фигура кадета Поллака. В. И. Ленин в статье «Руки прочь!»,
написанной в 1906 году, вспомнил о Поллаке, чтобы заклеймить анало­
гией с ним авторов сборника «Москва в декабре», замаскировавшихся
кадетов, бросив по их адресу следующие, полные презрения строки: «Да
поймите вы, жалкие люди, что быть 11-го декабря в Москве в револю­
ционной организации и не говорить о восставшем народе могли бы
только черносотенцы или педанты с совершенно выхолощенной душой
вроде Поллака в „К звездам“ Леонида Андреева!».1
Но вместе с тем в пьесе Андреева ясно сказались и типичные мелко­
буржуазные, анархистско-бунтарские мотивы, характерные для поклонника
«социалистов-революционеров». Черты стихийности, иррационализма, все­
общего анархического бунта Андреев воплощает в другом, якобы также
«героическом» образе — образе Маруси. Маруся с ее мечтой о фантасти­
ческом городе, населенном убогими, безумными, больными, идиотами, пре­
дателями и лжецами, о городе, царем которого был бы Иуда, — это ти­
пично андреевский персонаж, выросший из «философии» Андреева —
индивидуалиста и идеалиста. От этого образа нити тянутся к целому
ряду других образов, созданных мрачной фантазией Андреева, к Саввесеминаристу, к Иуде.
Неустойчивый, мелкобуржуазный характер политических настроений
Леонида Андреева ярко сказался в 1906 году. Даже в разгар револю­
ционных событий Андреев выразил горькое неверие в победу революции.
Так, в октябре 1905 года появилось его типично ренегатское произведе­
ние— аллегорический рассказ «Так было», полный пессимистического
фатализма.
Вся символика этого мрачного рассказа подчинена реакционной идее:
на смену народному подъему неизбежно должна придти реакция, победа
масс обязательно сменится торжеством их врагов. Люди будут бороться,
показывая чудеса самоотверженности и героизма, но борьба их бесцельна.
Ибо над миром царит «закон» исторического рока, «музыку» которого
передает ход часов на старинной башне, высоко вознесенной над землей:
«Так было — так будет», — вот фаталистическая фраза, которую высту­
кивает время (V, 299).
Участники литературных «сред» не приняли рассказа, и появилась
эта вещь не в горьковском «Знании», как другие произведения Андреева,
а в декадентском сборнике «Факелы», где главенствующее положение
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 11, стр. 164.

ПРОЗА БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

615

заняла одна из групп символистов (так называемые «мистические анар­
хисты» ).
Поражение революции 1905 года и наступление реакции вызывают
у Л. Андреева резкое обострение анархо-бунтарских и пессимистических
настроений.
В начале 1906 года Андреев публикует драму «Савва» — «печальную
повесть о некоем юноше, который вздумал лечить землю огнем, а его уда­
рило палкой по голове, и от этого он умер» (так иронически излагал
Андреев сюжет своей пьесы в письме к Вересаеву).1 В «Савве» явственно
определился новый отход Андреева от жизнеутверждающих мыслей и
чувств, вызванных подъемом революции. Его мещанский индивидуа­
лизм, завуалированный «богоборческими» мотивами, проявился в той
апологии «героя»-анархиста, которая воплощена им в образе Саввы. «Дер­
зающему на бунт» Савве противостоит сплошной стеной толпа — «тьма
идет» (VI, 319). РазрыБ писателя с реализмом выразился в полном от­
казе от разработки характеров, вместо которых выведены условные
образы-маски.
В воспоминаниях о Леониде Андрееве Горький рассказывал, что,
создавая своего Савву, Андреев отправлялся от реального материала,
сообщенного ему Горьким. Прототипом для Саввы он избрал талантли­
вого изобретателя-самоучку Уфимцева, который вместе с группой своих
товарищей пытался в знак протеста против религии взорвать икону Кур­
ской богоматери. Леонид Андреев сохранил «богоборческий» мотив, но
совершенно отвлекся от живого прообраза, превратив героя пьесы в «кла­
дезь анархической премудрости». Реалист Горький, естественно, считал
это превращение идущим в разрез с требованиями настоящей художе­
ственности. «Мне было грустно и досадно видеть,—вспоминает Горь­
кий, — что Андреев исказил этот характер, еще нетронутый русской лите­
ратурой».2
В том же 1906 году Леонид Андреев написал откровенно декадент­
скую драму «Жизнь человека», за которой последовали и другие пьесы
того же характера: «Царь-голод» с его откровенно клеветническим изобра­
жением демократии, «Черные маски», «Анфиса», «Океан», «Анатэма»
и др. «Философия» индивидуализма и пессимизма, усугубленная мистикой
(«Некто в сером» как символ непреодолимого рока, «судьбы человече­
ской»), пронизывает насквозь драму «Жизнь человека». И стиль, и жанр,
и принципы построения образов в этой и в других символистских пьесах
Андреева решительно сближают его с антиреалистической драматургией
символизма.
Вслед за Метерлинком, Сологубом и другими декадентами-импрессио­
нистами в драматургии Андреев стал утверждать, что в действии, «в его
узаконенной форме поступков и движения по сцене... нет необходимости
постольку, поскольку сама жизнь, в ее наиболее драматических и траги­
ческих коллизиях, все дальше отходит от внешнего действа, все больше
уходит в глубину души, в тишину и внешнюю неподвижность интеллек­
туальных переживаний».3
С появлением «Жизни человека» переход Андреева на позиции дека­
дентского искусства стал совершенно очевиден. Прочитав в 1907 году
в немецком издании эту пьесу, Плеханов составил о ней интереснейший
1 В. Вересаев. Воспоминания, стр. 458.
2 М. Горький, Собрание сочинений, т. XXII, стр. 116.
3 Письма о театре. — Альманах «Шиповник», кн. 22, СПб., 1914, стр. 231.

616

ПРОЗА

конспект, в котором, вскрывая ее декадентское, мистико-идеалистическое
содержание, он отметил и ее символистскую форму. «Старухи, взятые
напрокат у Метерлинка», «Пеер Гюнт» (символическая пьеса Г. Ибсена),
«ср. Метерлинка „За стенами дома“», «Сцена как бы из Метерлинка»,—
этими замечаниями, относящимися к определенным местам драмы, Пле­
ханов убедительно доказал зависимость ее поэтики от западной символист­
ской драматургии.1
Окончательно порвав с реалистическим лагерем литературы, Л. Анддреев уходит из «Знания» и переходит в качестве постоянного сотрудника
в альманах «Шиповник», где видную роль играли декаденты, а с 1909 года
передает издательству «Шиповник» собрание своих сочинений. В это
время между Горьким и Андреевым происходит решительное расхожде­
ние, вызванное ренегатством Андреева.2 В годы реакции и Горький, и ли­
тературные критики-большевики (А. В. Луначарский в целом ряде работ,
В. В. Воровский в блестящих статьях «В ночь после битвы», «Леонид
Андреев», «Правда или ложь» и др.) констатируют переход Андреева
в лагерь реакции и резко критикуют его новые произведения. Не только
пьесы, но и такие рассказы, как «Проклятие зверя», «Иуда из Кариот»,
«Тьма» и другие, вызвали негодование демократических литературных и
читательских кругов.
В рассказах «Иуда» и «Тьма» (1907) и в появившемся в 1908 году
сочинении «Мои записки» Л. Андреев выступил в качестве откровенного
оруженосца литературной реакции. В них содержались прямые нападки
на революцию и революционеров, клевета, злейшее пасквилянтство. Автор
их прочно обосновался в лагере буржуазной реакции. Творчество
Андреева оказалось в одном ряду с «Навьими чарами» Ф. Сологуба,
с «Саниным» М. Арцыбашева, éo всеми теми произведениями, авторы ко­
торых всячески старались унизить и загрязнить благородный, рыцарски
чистый образ революционера, не стыдясь прибегать для этой цели к пор­
нографии и клевете.
В 1908 году в шестой книге «Шиповника» Андреев напечатал «Мои
записки» —вещь, проникнутую самым мрачным индивидуализмом и пес­
симизмом, полную ренегатского примирения с гнусной действительностью
эпохи реакции, произведение, в котором тюремное одиночество объявля­
лось высшей свободой человека. И тут же, в этом произведении намечал
он идеи двух других своих вещей—рассказа «День гнева» (1910) с его
декадентским финалом, утверждающим, что смерть есть «высшая сво­
бода», и символической драмы «Черные маски» (1908).
Под впечатлением кровавых ужасов реакции, под воздействием реши­
тельных протестов великих гуманистов Горького, Льва Толстого, Коро­
ленко, обличавших
чудовищный
столыпинский
режим,
Андреев
в 1908 году написал «Рассказ о семи повешенных»—произведение, кото­
рым он откликнулся на расправы царского правительства с революционе­
рами. Выпущенный в свет отдельным изданием в 1908 году с рисунками
И. Е. Репина, этот рассказ был использован демократическими кругами
в борьбе против черносотенного террора. Однако сам по себе рассказ
лишен прямого политического содержания, в нем нет того активного про­
теста против контрреволюции, который содержался, например, в пьесе
1 Литературное наследие Г. В. Плеханова, сб. VI, М., 1938, стр. 276, 278.
2 См. переписку Горького с Андреевым (с предисловием В. Десницкого) в сбор­
нике: Горький. Материалы и исследования, т. I; см. также книгу В. Десницкого
«М. Горький» (М.—Л., 1935).

ПРОЗА БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

617

«К звездам». Рассказ проникнут отвлеченным гуманизмом и внимание
автора сосредоточено здесь главным образом на душевных переживаниях
приговоренных к смерти людей. Человек и смерть — вот основной идей­
ный мотив этого рассказа, пронизанного характерным для Андреева стра­
хом перед смертью. Рассказ не понравился Горькому, о чем свидетель­
ствует сам Андреев в одном из писем к нему.1
В 1911 году Андреев опубликовал роман «Сашка Жегулев». За от­
зывом об этом произведении он обратился к Горькому. Горький, ознако­
мившись с романом, подверг его резкой критике. И в письме к Андрееву,
и в письме к В. Л. Львову-Рогачевскому 2 он указал на отсутствие в ро­
мане подлинного знания жизни, на излишнюю сентиментальность и г. д.
Впоследствии, уже после смерти Л, Андреева, Горький в предисловии
к зарубежному изданию «Сашки Жегулева»3 дал развернутую оценку
этого произведения, указав на его эпигонскую достоевщину.
Задача создать большое произведение оказалась не по силам писателю, который стоял на антиреалистических позициях.
Уже в 1912 году стало совершенно очевидно, что Леониду Андрееву
не выйти из того индивидуалистического тупика, в который он зашел, не
подняться над тем уровнем реакционно-мелкобуржуазного сознания, на
котором он остановился.
«Андреев, — писал С. М. Киров, — метафизик. Он глубоко верит,
что „есть высшая сила за гранью миров; в ней истина, в ней — непре­
ложность“».4
Глубочайший субъективист и пессимист, типичный реакционный
романтик-фантаст и импрессионист, лишь в отдельные моменты своей
деятельности поднимавшийся до воплощения некоторых, весьма ограни­
ченных, реалистических тенденций, Андреев стал художником глубоко
антинародным.
Приступая к темам, которые требовали работы над историческими
источниками, он отмахивался от книг и полагался на свою «интуицию».
Конечно, такая «методика» творчества была возможна только в практике
художника, отвергающего реалистический подход к жизни, только у та­
кого реакционного субъективиста-романтика, каким был Андреев. Леонид
Андреев даже в работе над лексикой, над языком своих персонажей
игнорировал первое элементарное требование реализма: индивидуализа­
цию языка. Его персонажи говорят в одной языковой манере, и эта
манера — авторская. Для импрессионистской манеры Андреева харак­
терно также пристрастие к гиперболическим, плакатным образам-маскам
и схемам, характерна поэтика намеков — условных и неясных, затемняю­
щих идею и вуалирующих реальность. Всеми этими приемами Леонид
Андреев, конечно, не мог возместить отсутствие правды мыслей, событий,
характеров, страстей. Его произведения были и оставались рупорами его
абстрактных и реакционных идей.
В годы войны и революции Леонид Андреев уже не создал скольконибудь значительных произведений. Реакционное декадентство не давало
ему возможностей для новых творческих исканий. В годы мировой войны
он скатился к злейшему шовинизму, к активной пропаганде милитаризма,
запечатлевшейся в лубочной, вульгарно-антихудожественной пьесе «Ко­
1 М. Горький. Материалы и исследования, т. I, стр. 153.
2 Там же, стр. 155—156, 179—180.
3 Перевод предисловия Горького, сделанный Е. И. Бобровой, см. в журнале
«Звезда» (1938, № 3).
1 Письмо от 5 марта 1912 года. — «Литературная газета», 1939, № 66, 1 декабря.

618

ПРОЗА

роль, закон и свобода», в крикливых публицистических декларациях типа
ура-милитаристской статьи «Пусть не молчат поэты». В канун револю­
ционного 1917 года Л. Андреев дошел до активного участия в газете
«Русская воля». В этом издании, основанном на деньги банков и охранки
и вербовавшем себе сотрудников для пропаганды самых махрово-реак­
ционных идей, Леонид Андреев занял положение ведущего писателя,
руководившего литературно-художественным отделом. К 1917 году Андреев
выродился в заурядного буржуазного публициста, оказавшегося в лагере
противников революционного народа.
После Великой Октябрьской социалистической революции Андреев,
находившийся в Финляндии, не вернулся на родину, а прожил последние
два года своей жизни в эмиграции. Одно из последних его произведений
«SOS!» — «спасите наши души». Этот крик отчаяния реакционного бур­
жуазного интеллигента представляет скорее характерный социальный до­
кумент, чем художественное произведение. Безысходным, мрачным песси­
мизмом проникнуты и его предсмертные «Записки сатаны».
Так замкнулся путь Леонида Андреева — писателя, не нашедшего
дороги к демократии, порвавшего с лучшими реалистическими тради­
циями русской литературы, ушедшего в лагерь буржуазной реакции и ли­
тературного декаданса.

3
Михаил Петрович Арцыбашев (1878—1927) начал свою литератур­
ную деятельность рассказом «Паша Тумайов», опубликованным в жур­
нале «Русское богатство» в 1901 -году.
Уже в первых рассказах Арцыбашева были налицо декадентские
черты: проповедь аморализма, зоологического эгоизма, культ человека,
избавленного от общественного долга, от социальной морали («Кровь»,
1903; «Жена», 1904). В рассказах Арцыбашева годов революции
(1905—1906) в изображении кровавой расправы черносотенного прави­
тельства с революционерами («Кровавое пятно», «На белом снегу»,
«Один день») силъно выражен натурализм, переходящий в смакование
картин ужасов, в поэтизацию смерти, «бессмысленности» человеческого
существования.
В 1907 году выходит роман «Санин», который своим содержанием,
стоявшим на грани порнографии, вызвал шумное и крайне нездоровое
любопытство в кругах обывательски настроенной интеллигенции. Роман
становится темой публичных судов, диспутов, лекций, рефератов. С ра­
зоблачением всей вредоносности «Санина» и «санинства» выступила
большевистская критика. Критики-большевики вскрывали прежде всего
антиобщественную концепцию романа, его враждебность революции.
В. Воровский в статье «Базаров и Санин. Два нигилизма» писал: «Санин
является выразителем современного нигилизма как реакции против поли­
тических и этических норм, властвовавших над интеллигенцией в преды­
дущий период... Сумма же санинских черт означает отказ от полувеко­
вой традиции разночинской интеллигенции и прежде всего отказ от слу­
жения угнетенным классам — в общественной жизни, отказ от импера­
тива долга—в личной».1
М. Ольминский подчеркивает, что «Арцыбашев в „Санине“ оплевы­
вает всякое общественное дело и, по существу романа, ставит лозунг:
1 В. В. Воровский, Сочинения, т. II, стр. 77, 100.

ПРОЗА БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

619

„водку и девку!“ на место лозунга: „Пролетарии всех стран, соеди­
няйтесь!“. Над свежей могилой социал-демократа Арцыбашев гово­
рит: „одним дураком меньше стало!“. И интеллигенция захлебыва­
лась от восторга, читая „Санина“, до небес превознося „талант“ Арцы­
башева».1
Реакционные антигуманистические идеи Арцыбашева еще отчетливее
представлены в другом его романе — «У последней черты» (1909—
1912). Упадочнический, реакционный характер присущ и другим произведениям Арцыбашева («Смерть Ланде», «Миллионы» и др.). В своих
статьях («Записки писателя», «По поводу одного частного письма») и
письмах тех лет (к Д. Айзману, В. Миролюбову и др.) Арцыбашев с ци­
ничной откровенностью признавался, что взгляды его героев (Санин
и др.) нисколько не противоречили его собственному мировоззрению, что
он именно и старался убеждать человека в бессмысленности жизни, что
своей целью он ставил, «разрушить бессмысленную веру в будущее».
Горький в своих статьях и письмах давал уничтожающую характеристику
Арцыбашеву, подчеркивал реакционность и антихудожественность произ­
ведений этого литератора, закономерно окончившего свой путь в рядах
белой эмиграции.
В годы реакции немалой популярностью среди ренегатской интелли­
генции пользовался также Анатолий Павлович Каменский (род. в 1877 г.).
В своем романе «Люди», в повестях и рассказах («Игра», «Солнце»
и др.) Каменский, подобно Арцыбашеву, выступал тоже с «идеей» «сво­
бодного человека» — свободного от общественного долга, от гуманности,
от борьбы за раскрепощение народа от социально-политического гнета.
В пропаганде этой «свободы», выливающейся в формы «звериного
эгоизма», Каменский приходил к откровенной порнографии («Леда», «Че­
тыре» и др.).
Буржуазным беллетристом, ставшим очень популярным в годы реак­
ции, был Александр Валентинович Амфитеатров (1862—1923). Вместе
с Власом Дорошевичем Амфитеатров был одним из типичных буржуаз­
ных фельетонистов. Свою работу корреспондента-фельетониста он начал
в «Русских ведомостях» и «Будильнике», а затем на несколько лет прочно
обосновался в «Новом времени» Суворина. До 1896 года образ мыслей
его приближался «к мнениям умеренно-охранительной группы», — так ха­
рактеризует Амфитеатров в «Автобиографии»2 свою политическую плат­
форму первого периода. В 1899 году Амфитеатров порвал с Сувориным
и стал редактировать буржуазную газету «Россия».
В ту пору он уже был известным фельетонистом. Один из по­
литических фельетонов Амфитеатрова «Господа Обмановы» — сатира
на Николая II и его жену — был причиной его ссылки в 1902 году в Си­
бирь, в город Минусинск. В 1905 году он эмигрировал за границу.
В период своей политической эмиграции Амфитеатров издавал в Париже
(1906) «Красное знамя» — нелегальную газету эсеровской ориентации.
Оппозиционность Амфитеатрова, его участие в революции 1905 года не
выходили за рамки типичного буржуазного либерализма. С наступлением
реакции «радикализм» Амфитеатрова сходит на нет. В годы реакции
полностью проявляется его враждебность истинному демократизму, рево­
люционному движению пролетариата, что находит выражение и в его

1 «Правда труда», 1913, № 6, 17 сентября.
2 С. А. Венгеров. Критико-биографический словарь, т. VI, стр. 334.

620

ПРОЗА

позиции издателя журнала «Современник» (1911) с характерной приспо­
собленческой платформой. Свой журнал Амфитеатров рекламировал как
«ровный, твердый, социалистический, ясный, внепартийный».
В. И. Ленин, предупреждая Горького против участия в «Современ­
нике», разъяснял ему всю антидемократичность такого «внепартийного»
журнала Амфитеатрова. В. И. Ленин писал Горькому:
«Амфитеатровский журнал (хорошо сделало его „Красное знамя“,
что во-время умерло!) есть политическое выступление, политическое пред­
приятие. ..»?
Амфитеатров проводил в своем журнале политическую буржуазно­
эсеровскую программу. В 1913—1914 годах Амфитеатров издавал литера­
турно-художественные сборники «Энергия».
Реакционная позиция Амфитеатрова со всей отчетливостью сказалась
в годы империалистической войны в ничем не прикрытой антиреволюционной шовинистической деятельности: вернувшись в Россию, он становится
редактором газеты «Русская воля» — органа крупной спекулянтской бур­
жуазии.
При Временном правительстве Амфитеатров целиком встал на сто­
рону Милюковых—Протопоповых и занялся контрреволюционной про­
пагандой против революционного пролетариата, против большевиков.
В. И. Ленин в статье «Против погромщиков» писал:
«Пусть знают Милюковы, Амфитеатровы, Плехановы и компания,
что если из-за их травли начнется применение насилия, оно обернется
прежде всего против них».1
2
Как писатель Амфитеатров — типичный натуралист. Подобно Бобо­
рыкину Амфитеатров в основу характеристики изображаемой им социаль­
ной жизни кладет биологические законы, отсюда его увлечение редкост­
ным экземпляром, «зоологическим типом». В объяснении характеров
людей, их поведения как социальных особей у Амфитеатрова решающую
роль играет наследственность. В романах «Восьмидесятники» и «Девятидесятники» Амфитеатров прослеживает и изучает «родословное древо»
аристократа на протяжении сотен лет и затем выясняет, почему Антон
Арсеньев стал дегенератом; распутник и пьяница, он кончает самоубий­
ством, ибо его предки предавались разврату.
Своими романами, наполненными экстравагантными натуралистиче­
скими подробностями из жизни героев и их предков, авантюрными похо­
ждениями с элементами уголовщины, Амфитеатров особенно был популя­
рен в так называемом «полусвете», в буржуазно-мещанской городской
среде, для которой его романы служили занимательным чтивом.
Романы Амфитеатрова насыщены анекдотами, беглыми зарисовками
«знаменитостей» — реальных лиц из мира литературы, искусства и т. д.
Так, в его «Девятидесятниках» читатель «знакомится» с Григоровичем,
Дорошевичем, Сувориным, Плевако, Мамонтовым, Саввой Морозовым
и другими и о каждом из них узнает серию анекдотов.
В литературе своего времени Амфитеатров был известен как сти­
лизатор. Амфитеатров любил стилизовать свой слог под Пролог,
Минеи, жанры народного творчества. Так, например, им была написана
слабая пьеса «Василий Буслаев» по мотивам одноименной былины. Эта
манера поверхностной стилизации не покидала Амфитеатрова и в его
романах.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 34, стр. 381.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 24, стр. 103.

ПРОЗА БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

621

Кичившийся знанием русской литературы и своей страны, а в дей­
ствительности являвшийся представителем растленной буржуазной идео­
логии, Амфитеатров после революции пошел на службу к итальянскому
фашизму, полностью денационализировался и тем позорно закончил свою
жизнь.
Для периода реакции наряду с ренегатской и упадочнической литера­
турой характерен также расцвет буржуазно-мещанской развлекательной
беллетристики. К такого рода творчеству пришла в те годы Анастасия
Алексеевна Вербицкая, начавшая свою деятельность в 90-х годах пове­
стями «Разлад» и «Вавочка».
А. Вербицкая посвящает свои последующие произведения «пробле­
мам» адюльтера; главной героиней становится женщина, которая ищет
разрешения трудностей жизни в личном счастье, понимаемом как тор­
жество «свободных страстей» и «чистых отношений». В конечном счете
писательница приходит к идеализации буржуазного быта, к проповеди
социального безволия и пессимизма.
Центральным произведением Вербицкой в те годы является шести­
томный роман «Ключи счастья» (1909—1913). Герои романа характерны
для периода ренегатской литературы столыпинской реакции в России —
это бывший участник революции, занимающийся пропагандой санинской
«свободной любви» (Ян); во всем разочаровавшаяся молодая женщина
(Людмила); женщины, проповедующие индивидуализм и ищущие само­
забвения в любви (Глинская, Лили); мужчины, «похожие на велико­
лепных хищных зверей» (Семен Николаевич) и т. д. Своими настрое­
ниями, искажением облика участников революции, примирительно-либе­
ральной трактовкой образа реакционера-крепостника Нелидова, идилличе­
ским освещением буржуазно-поместного быта — всем этим роман «Ключи
счастья» целиком примыкает к литературе упадка, к той же арцыбашевщине.
В манере письма А. Вербицкая ориентируется на невзыскательный
вкус мещанской читающей публики, потворствуя интересу последней
к «фешенебельному» светскому быту, к интимным переживаниям, «жгучим
страстям». Ее произведения изобилуют мелодраматическими эффектами и
напыщенным описанием чувств.
В еще большей мере за пределы подлинного искусства выходит
Евдокия Аполлоновна Нагродская, роман которой «Гнев Диониса» поль­
зовался большой популярностью в кругах обывателей. Смакование интим«*
ных подробностей сочеталось в произведениях Нагродской с претенциоз­
ной безвкусицей в языке.
В годы реакции активизировались и такие, считавшие себя «вне пар­
тий», «вне классовой борьбы», писатели, как Борис Константинович
Зайцев, который в своих философско-эстетических взглядах по существу
смыкался с декадентско-символистским лагерем.
Начав с подражания Л. Андрееву («Гора Угрюмая»), Зайцев уже
в ранних своих рассказах («Волки», «Север») выступал как импрес­
сионист. В рассказах «Мгла», «Сон», «Земля» эти особенности художе­
ственного письма Зайцева закрепляются. Если «Мглу» и «Сон» Зайцев
напечатал в демократическом журнале «Правда» (1905), то рассказ «Ти­
хие зори» он поместил в реакционном декадентско-символистском «Новом
пути»; в дальнейшем Зайцев связан с модернистскими органами, он печа­
тался преимущественно в альманахе «Шиповник».
Произведения Зайцева проникнуты религиозно-мистическими иска­
ниями. Зайцев утверждал, что в мире царит зло. С точки зрения Зай­

622

ПРОЗА

цева, только отрицание грубого материального начала делает человека
«свободным».
Этой реакционнейшей идеалистической «философией» пессимизма
проникнуты уже первые, стоящие на грани мистики рассказы Зайцева
«Волки», «Мгла», в которых сопоставляются две «звериные души» —
человека и волка, и душа волка оказывается чище, благороднее души че­
ловека.
С точки зрения Зайцева, человек в реальном мире, полном злобы и
вражды, чувствует свое одиночество, отчужденность. Спасение от этого —
в уходе в свой внутренний духовный мир, в любовь, которая у Зайцева
тоже проникнута мистицизмом. Своего героя Зайцев нашел в образе дво­
рянина-интеллигента, обитателя разрушающихся, умирающих дворянских
гнезд. Классовая позиция Зайцева как выразителя идеологии сходящего
с исторической сцены реакционного дворянства отчетливо представлена
в его творчестве. Зайцев беззастенчиво идеализирует дворян и вырожден­
цев, нарушая элементарные требования жизненной правды. Его герои
дворяне — это люди, отрешенные от мира сего, они бескорыстны, благо­
родны. Они сознают свою обреченность и суету земных желаний и
потому живут в мире возвышенной, какой-то мистической любви («Тихие
зори»).
Рассказы Зайцева лишены четкой, строгой структуры, объединяю­
щего драматического стержня; в повествовании эпический тон заменен
лирическим. В поэтической лексике преобладает живописность, но лишен­
ная здоровой реалистической основы. Так, например, эпитеты Зайцев
образовывал путем сочетания разнородных качеств ( «глухочернеющая
лента», «прозрачно-спокойная ясность»); часто, будучи конкретными
сами по себе, эпитеты выступали качественными определителями абстракт­
ных понятий, создавали излюбленные у Зайцева остранения («кро­
ваво-красное молчание», «светло-ключевое нетленное бытие», «каменные
глаза ночи»).
На события революции 190.5 года Зайцев откликнулся рассказами
«Завтра» и «Черные ветры», в последнем описан черносотенный погром
в большом провинциальном городе. Однако и в этих произведениях, с не­
обычной для Зайцева злободневной социально-политической темой, на­
лицо типичное мистическое восприятие событий его персонажами. Так, герой
рассказа «Завтра», дворянин-интеллигент Миша, случайно попавший
в среду революционеров, рассматривает революцию как проявление воли
мистического «великого духа».
В романе «Дальний край» Зайцев тоже пытался изображать револю­
ционные события, но у него, как у поэта безволия, пассивного созерца­
теля жизни, социальная трагедия вызывала только пессимистические на­
строения. Своей пропагандой покорности, призывом к примирению роман
выполнял откровенно контрреволюционную роль.
В 1916 году Зайцев издал сборник рассказов «Земная печаль», в ко­
торых встречаются его прежние мотивы и действуют прежние «герои».
Уход Зайцева в белую эмиграцию после Октября был естествен.
Выразитель реакционной дворянской идеологии, Зайцев стал врагом
своей родины, своего народа.
Реакция наложила глубокий отпечаток на идейно-творческий облик
тех знаньевцев, которые в годы революции не шли дальше буржуазного
демократизма. Они порывают со «Знанием», уходят в издания, чуждые и
враждебные революции, усваивают присущие реакционной литературе
творческие приемы и темы и, сливаясь с реакционной буржуазной лите­

ПРОЗА БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

623

ратурой, теряют свое творческое лицо. Так, например, было с С. Юшке­
вичем, который после 1907 года круто повернул вправо, порвал с горь­
ковским «Знанием» и с Горьким, оказался в рядах модернистов, стал
сотрудником «Шиповника». Уход Юшкевича с реалистических знаньевских позиций сказался сразу на его творчестве, на пьесе «Miserere», кото­
рую Юшкевич назвал «лирической драмой». Несмотря на то, что персо­
нажами ее были по существу те же люди, которые действовали в преды­
дущих пьесах Юшкевича (рабочие, участники революционной борьбы),
«Miserere» лишена внутренней и внешней динамики. По существу это
интимно-психологическая драма, причем психологизм ее был лишен кон­
кретно-социального характера.
Пьеса проникнута упадочническими настроениями. Герои пьесы Юшке­
вича, бывшие столь недавно борцами, исполненными силы и мужества,
стали апологетами крайнего индивидуализма, самоубийства, культа
любви, болезненной эротики, узкого мещанского счастья. «Miserere» была
напечатана в арцыбашевском издании — в сборнике «Земля».
В годы реакции Юшкевич, следуя Арцыбашеву, написал своего «Са­
нина» — роман «Похождения Леона Дрея», в котором нарисовал историю
карьеры самодовольного пошляка, добивающегося богатства, положения
в обществе исключительно путем обольщения и развращения девушек и
женщин «света». Стремление Юшкевича писать под Арцыбашева и Ка­
менского сослужило ему роковую службу. Он изменяет подлинно демокра­
тической платформе—«Знанию» и порывает с Горьким.
По стопам Юшкевича пошел и Д. Айзман, порвав отношения с Горь­
ким. В 1908 году в арцыбашевском альманахе «Жизнь» Айзман напеча­
тал под общим заглавием «Любовь» два рассказа: «Белый роман» и
«Черный роман» и заслужил похвалу Арцыбашева, который назвал рас­
сказ «Черный роман» «сильнейшим» из всех Еещей Айзмана. Рассказы
Айзмана 910-х годов не внесли в его творчество ничего нового.
В «Шиповнике», конкурировавшем со «Знанием», начали сотрудни­
чать Л. Андреев, Куприн, Юшкевич, Айзман, Кипен. Андреев даже
редактировал альманахи «Шиповник».
Совокупность явлений буржуазной литературы эпохи реакции полу­
чила еще в ту пору название «литературного распада». Либеральная кри­
тика была бессильна разобраться в этих явлениях, найти их социальные
корни и бороться с ними. В лучшем случае она ограничивалась изобра­
жением печальной картины «сумерек искусства». Известная часть литера­
турных критиков оказалась в плену «богостроительских» идей, и ее писа­
ния были в значительной степени продуктами того же «литературного
распада». Критики эти выступали с позиций «новой религии коллекти­
визма»; философию «сумерек» они пытались опровергнуть шаткой фило­
софией «всемирного богостроительства», явившейся не чем иным, как
идеалистической ревизией марксизма. Например, с этих позиций В. Ба­
заров критиковал «апокалипсическое христианство» Мережковского.
В. И. Ленин, разоблачавший буржуазное «веховство» и нанесший
книгой «Материализм и эмпириокритицизм» смертельный удар философ­
скому ревизионизму, горячо поддерживал борьбу с «литературным распа­
дом». Он всемерно поддерживал Горького «насчет необходимости система­
тической борьбы с политическим упадочничеством, ренегатством, нытьем
и проч.».1
1 В И. Л е н и н, Сочинения, т. 34, стр. 330.

624

проза

Большевистская критика (В. Воровский, М. Ольминский), больше­
вистская пресса (статьи и рецензии в «Правде» 1912—1913 годов) вели
огонь по ренегатской и ликвидаторской беллетристике с позиций ленин­
ской партийности. Исключительно ценный вклад в дело борьбы с «лите­
ратурным распадом» сделал Горький. Его статьи «Разрушение личности»,
«О современности», «О цинизме», «Еще о карамазовщине» явились
страстным обличением декаданса и реакции в буржуазном искусстве.
В повестях и пьесах этого времени — «Жизнь ненужного человека», «По­
следние» и других — он со всей страстью художника-реалиста разобла­
чает то самое мещанство, гнуснейшие черты которого поэтизировали
представители «литературного распада».

поэзия

ГЛАВА I

Брюсов
1
алерий Яковлевич Брюсов родился 1 декабря 1873 года в Москве,
в зажиточной купеческой семье. Дед писателя по отцу был из кре­
постных; после освобождения крестьян он разбогател и записался
в купцы второй гильдии. Дед по матери А. Я. Бакулин — лите­
ратор-самоучка из уездной мещанской среды. Родители В. Я. Брюсова
в молодости испытали воздействие революционной демократии, пытались
порвать со своей средой, увлекались Чернышевским, Некрасовым. Они
воспитывали сына в духе идей 60-х годов, знакомили со статьями Добро­
любова и Писарева, произведениями Некрасова.
Литературные интересы появились у Брюсова очень рано. Еще на
гимназической скамье он издает рукописные журналы, пишет стихи и
поэмы, рассказы и сценки. Первое известное стихотворение Брюсова дати­
ровано 1881 годом. Юношеское творчество Брюсова отличается жанровой
и тематической широтой: трагедии в духе шекспировских (набросок под
названием «Гамлет», посвященный юным автором Шекспиру «как братом
брату»), романтические драмы, лирика, критические статьи, мысли об исто­
рии. Уже в годы литературного ученичества наметились некоторые черты,
свойственные впоследствии зрелому Брюсову: обращение к теме трагиче­
ской гибели мира (поэма «Содом и Гоморра», наброски поэмы-драмы
«Земля»), интерес к истории, особенно к античной (замыслы трагедий
о Цезаре, о Помпее, наброски повестей «Легион и фаланга», «Два центу­
риона»), внимание к изысканным поэтическим формам (сонеты, трио­
леты, октавы).1
К началу 90-х годов Брюсов пытается выразить свои собственные
взгляды на задачи русской поэзии. Он произносит решительный приговор
эпигонской народнической поэзии в обширной неизданной статье о Над­
соне. Он обращается к поискам новых литературных путей, и в его тетра­
дях 1892—1893 годов появляются стихи и наброски под общим заглавием
«Символизм».
Брюсов начал свою творческую деятельность в период обострения
идеологической борьбы, когда в буржуазной литературе все сильнее начи­
нает звучать проповедь «чистого искусства», в мир которого писатели хотят
увести своих читателей от нарастающих революционных событий. Вырази­
телем этих настроений и выступил молодой Брюсов, который в дневнике
1893 года писал о своем стремлении стать вождем и организатором новой
литературной школы: «Найти путеводную звезду в тумане. И я вижу ее:

В

1 Н. К. Гудзий. Юношеское творчество Брюсова. — «Литературное наследством
кн. 27—28, стр. 198—238.

628

ПОЭЗИЯ

это декадентство. Да! Что ни говорить, ложно ли оно, смешно ли, но оно
идет вперед, развивается и будущее будет принадлежать ему, особенно,
когда оно найдет достойного вождя. А этим вождем буду Я! Да, Я!».
Первые литературные выступления Брюсова были осуществлением этой
программы. Три выпуска альманаха «Русские символисты» (1894—1895)
состояли из стихов и переводов преимущественно самого Брюсова. Про­
должением и развитием «Русских символистов» был первый сборник сти­
хов Брюсова «Chefs-d’oeuvre» (1895).
Преследуя цели литературной пропаганды нового течения, Брюсов
стремился продемонстрировать формы символистской лирики. Образцом
для него, как и для других представителей зарождавшегося упадочниче­
ского искусства преждевременно одряхлевшей русской буржуазии служили
французские символисты. Отсюда его обращение к переводам стихотво­
рений Рембо, Метерлинка, «Романсов без слов» Верлена. Легко выделить
в ранних произведениях Брюсова мотивы и образы, навеянные творче­
ством этих поэтов: тяготение к экзотике, воспевание первобытных чувств
и тропической природы («На журчащей Годавери», «Полдень Явы»).
Подчеркнуто экзотическую окраску приобретает под пером Брюсова
даже будничная обстановка купеческой Москвы (стихотворение «Ночью»,
1895).
В декадентском духе разрабатывается молодым Брюсовым эротиче­
ская тема, с самого начала делающаяся одной из основных линий его твор­
чества. Эта тема часто сводится к изощренно-пряной чувственности с нале­
том патологии и гротеска («Предчувствие», «К моей Миньоне», «Змеи»
и др.). Любовь в ранних стихах Брюсова неизменно влечет за собой
мрачный призрак смерти — «вечной героини декадентских стихов».1
Другим важнейшим мотивом поэзии молодого Брюсова является про­
тивопоставление идеального и реального, мечты и действительности.
С почти навязчивым постоянством варьируются в ранних сборниках Брю­
сова образы «фантазии», «снов», «мечты», «грез»; показательны в этом
смысле самые заглавия циклов и стихотворений: «Первые мечты», «Завет­
ный сон», «Новые грезы», «Мечты о померкшем», «Моя мечта» и т. д.
В мелодически-напевных ритмах, в импрессионистических штрихах, воз­
можно не без влияния Бальмонта, впоследствии своего ближайшего союз­
ника в борьбе за эстетику символизма, молодой поэт (воплощает идеаль­
ный мир своих видений, подчеркнуто противопоставленный «скудной»
реальности («После грез» и другие стихи).
В полном соответствии с декадентской поэтикой решаются начинаю­
щим Брюсовым и вопросы литературного языка. В словаре поэта преобла­
дают экзотические слова: баядера, орхидеи, бананы, лианы, удавы. Он
культивирует сложные и изысканные, подчеркнуто субъективные ряды
метафор: дремлющая Москва — самка спящего страуса; любовь — зной­
ный полдень тропической Явы, и т. д.
Брюсов неоднократно подчеркивает значение принципов индивидуа­
лизма и субъективизма в деле создания утонченной поэзии настроений
и намеков, изысканных и изощренных форм. Апологией крайнего творче­
ского субъективизма является стихотворение «Фантазия», впоследствии
переименованное в «Творчество», где Брюсов демонстративно выдвигает
на первый план иррациональность творческого процесса, предвосхищая
многочисленные позднейшие декларации символистов об интуиции как
основе истинной поэзии:
1 М. Горький, Собрание сочинений, т. 23, стр. 136.

629

БРЮСОВ

Тень несозданных созданий
Колыхается во сне.
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене...

Взлерш Брюсовъ.

Всходит месяц обнаженный,
При лазоревой луне. ..
Звуки реют полусонно,
Звуки ластятся ко мне.. .*

В своих основных произведе­
ниях и многочисленных высказы­
ваниях 90-х годов Брюсов высту­
пал, таким образом, как проповед­
СБОРНИКЪ СТИХОТВОРЕНИЯ
ник «искусства для искусства»,
как
защитник идеалистической
(Осень 1394 — весна 1895.)
эстетики декаданса, противопо­
ставляющей творчество социальной
действительности.
Однако дека­
—
—
дентские мотивы все же не исчер­
пывают содержания раннего твор­
чества Брюсова.
Наряду с импрессионистиче­
МОСКВА.
Типография Э.Лисснера и Ю. Романа.,
ским восприятием действительно­
1НВ5
сти в его стихах подчас возни­
кают картины вполне жизненные,
появляются реалистические дета­
ли. В реальной бытовой обста­
новке развертывается действие ли­
Обложка первой книги В. Брюсова. 1895 г.
рической поэмы «Три свидания»;
зарисовки современного поэту го­
родского быта даны в стихотворениях «Подруги», «Первый снег». Тема
любви иногда разрабатывается молодым Брюсовым и в тонах свежей
искренности, целомудренной чистоты («Из письма», «Осенний день»).
Впервые прозвучало в «Гимне Папину» столь типичное для зрелого Брю­
сова прославление технического прогресса и его носителей, энтузиастов
труда и науки. Восхищение перед пытливостью человеческого ума, не­
устанно стремящегося разрешить загадки природы, определило содержание
и образы стихотворений «С кометы» и особенно «На острове Пасхи».
Картины реальной действительности встречаются и в прозе начи­
нающего Брюсова. Многие его ранние рассказы и наброски построены на
эмпирически воспринятом бытовом материале; таковы «Картинка с на­
туры», «Обольщенная», «Рассказ портнихи», где центральным является
образ соблазненной девушки из мещанской среды; таковы наброски романа
«Берег» или «Декадент». Целой группе своих юношеских набросков Брю­
сов дает заглавие «Рассказы реальной школы».1
2
Неудовлетворенность натуралистическим методом, характерным для
писателей-эпигонов 90-х годов (Боборыкин и др.), и бессилие его преодо­
леть были причинами, по которым прозаические наброски молодого Брю­
1 Здесь и в дальнейшем цитируется по изданию: В. Я. Брюсов, Полное собра­
ние сочинений и переводов, тт. 1—4, 12, 13, 15, 21, Изд. «Сирин», СПб., 1913—1914.
Случаи цитирования по другим изданиям оговариваются особо.
2 Ранняя проза Брюсова до сих пор не опубликована. Перечисленные выше рас­
сказы и наброски входят в состав его рабочих тетрадей 1888—1898 годов, которые
хранятся в архиве Брюсова.

630

поэзия

сова не доводились им до конца и не печатались. «Зачастую мне бывает
обидно, что я так строго отношусь к написанному. Почти со слезами
я зачеркиваю только что созданную главу. . . Глава не хуже десятков глав
в романах разных.. . Боборыкиных, Баранцевичей — чего же еще».1
Отталкиваясь от натурализма современной ему русской буржуазной
прозы, Брюсов и здесь не находит другого пути, кроме декадентской
условности и экзотики.
Декадентство кажется Брюсову единственным возможным способом
преодоления натуралистического эпигонства — как в поэзии, так и в прозе.
Стремясь стать вождем новой литературной школы, он для своих первых
книг сознательно отбирает те произведения, которые соответствуют этой
школе. Но для Брюсова символизм с самого начала исторически возни­
кающая на определенном этапе развития литературы школа, а не фило­
софское миросозерцание, как для «младших» символистов.
Такое понимание «новой поэзии» Брюсов сохранил на протяжении
долгих лет своей деятельности. Оно позволяло Брюсову видеть некоторые
реакционные стороны и крайности символистского движения, но ограни­
чивало его поэтический кругозор, приводило подчас к чисто формалисти­
ческому решению литературных задач.

2
Декадентские мотивы усиливаются во втором сборнике стихов Брю­
сова «Это я» («Me eum esse», 1897), в котором на первый план выступает
индивидуализм и крайний субъективизм поэтического мироощущения.
Школа, видимость которой пытался создать Брюсов в «Русских симво­
листах», стала формироваться вокруг него на самом деле: он сближается
с Бальмонтом; под его влиянием пишут стихи друзья его юности А. Миро­
польский (Ланг) и А. Курсинский.
Еще резче, нежели в первых сборниках, в этой книге подчеркивается
примат искусства над реальностью, идеала над земной действительностью,
личных переживаний художника над всем окружающим миром. Таков
смысл заветов Брюсова «юному поэту». Оживает идеалистическая концеп­
ция «двоемирия», созданная в начале XIX века романтизмом:
Есть что-то позорное в мощи природы,
Немая вражда к лучам красоты:
Над миром скал проносятся годы,
Но вечен только мир мечты.

Усиливаются пессимистические настроения, подчас принимающие
форму прославления смерти, мечты о самоубийстве, столь типичных для
декадентства в целом (цикл «Веянье смерти»). В 90-е годы Брюсов раз­
делил судьбу многих представителей буржуазной науки и искусства, кото­
рых крах позитивизма толкнул в объятия философского идеализма и
мистики.
Философские воззрения молодого Брюсова, однако, не отличались
последовательностью. Его внимание привлекали различные философские
системы, он изучает Лейбница, Спинозу, Шопенгауера, изучает и Плеха­
нова, относясь ко всем одинаково скептически. В своих политических вы­
сказываниях, разоблачая ложь и лицемерие буржуазного парламентаризма,
Брюсов противопоставлял ему идеал твердой единой власти. Современ­
1 Архив Брюсова, рабочая тетрадь № 20, 1895.

БРЮСОВ

631

ники вспоминают о монархических убеждениях Брюсова конца 90-х—
начала 900-х годов (П. Перцов, Г. Чулков). Однако эти монархические
убеждения не выливались в последовательную систему и не оставили
сколько-нибудь заметного следа в его раннем творчестве.
Теоретически провозглашая беспартийность художника, необходимость
для него стать «выше» политической борьбы, Брюсов на деле откликается
на все более или менее значительные политические события своего вре­
мени. Среди неопубликованных при жизни поэта стихотворений 90-х годов
есть вещи, проникнутые ощущением социальных противоречий современ­
ности («Бедняки», 1899). В его юношеском дневнике есть строки об исходе
нашумевшего дела Дрейфуса, проникнутые возмущением и гневом; страст­
ное негодование по поводу политики французского правительства, осудив­
шего Дрейфуса, высказывает Брюсов в беседе с начинающим рабочим
поэтом Авениром Ноздриным; 1 в неопубликованном письме к А. А. Курсинскому он рассказывает о своей неудачной попытке разделить судьбу
запертых полицией в Манеже студентов.2
Экзотическая окраска и ориентация на западные образцы постепенно
сменяются в творчестве Брюсова пристальным вниманием к русской
поэзии, к творчеству Пушкина, Баратынского, Тютчева.
В «Русском архиве» печатаются первые работы Брюсова о Тютчеве
(1898), Баратынском (1898), Пушкине (1899), имеющие в основном био­
графический и текстологический характер. Брюсова интересует в то время
более всего романтическая струя русской дворянской поэзии: «родоначаль­
ник поэзии намеков» Ф. И. Тютчев привлекает его больше, нежели «со­
здатель. . . классической поэзии» Пушкин.3 Историко-литературные работы
Брюсова рассматривались им как этюды к грандиозному труду — «История
русской лирики». Множество установленных им новых фактов истории
русской поэзии должно было, по замыслу исследователя, позволить «со­
здать такую фактическую историю русской поэзии, к которой прибегали бы
все, во все времена».4
Замысел Брюсова не осуществился, сделаны были только частные
разыскания. Поскольку Брюсов — историк литературы — с самого начала
был в значительной мере чужд субъективно-импрессионистической мето­
дологии декадентской критики, его ранние историко-литературные этюды
насыщены фактическим материалом. Но они не выходят за узкие рамки
чисто текстологических или биографических разысканий. Подобно боль­
шинству представителей буржуазного литературоведения эпохи империа­
лизма, отрывавших литературу от общественной жизни и политической
борьбы, Брюсов не мог поднимать большие историко-литературные про­
блемы и нередко становился на путь формализма.

3
С 900-х годов — кануна первой революции в России — начинается
новый период в творчестве Брюсова, когда он превращается в зрелого
поэта и завоевывает признание критики и руководящее положение среди
сторонников символистского движения.
1
ство»,
2
3
4

Из воспоминаний рабочего поэта Авенира Ноздрина. — «Литературное наслед­
кн. 15, 1934, стр. 181.
Архив Брюсова, черновик письма в рабочей тетради № 29, 1896.
В. Брюсов. Далекие и близкие. Изд. «Скорпион», М., 1912, стр. 17.
Архив Брюсова, тетрадь № 38, 1898.

632

ПОЭЗИЯ

Окончив в 1899 году Московский университет по историческому отде­
лению историко-филологического факультета» Брюсов целиком отдается
литературной деятельности.
С начала 900-х годов Брюсов играет руководящую роль в книгоизда­
тельстве «Скорпион», ставшем организационным центром русского симво­
лизма. К этому же времени относится и попытка петербургской группы
символистов в лице Мережковского и Гиппиус привлечь Брюсова к актив­
ному сотрудничеству в реакционном журнале «Новый путь». Брюсов,
мечтавший о собственном символистском журнале, охотно берет на себя
выполнение обязанностей секретаря редакции «Нового пути». Но так назы­
ваемое «неохристианство» Мережковского и Гиппиус осталось совершенно
чуждым Брюсову, рационалисту и скептику; пренебрежение же редакции
к литературной стороне журнала, являвшегося для нее прежде всего орга­
ном пропаганды «нового религиозного сознания», приводило Брюсова, для
которого литература была смыслом всей жизни, в отчаяние. Отсюда его
многочисленные гневные тирады по адресу «мутного, грязного. . . потока
новопутейской беллетристики».1 На страницах журнала были опубликованы
политические обозрения Брюсова, написанные в духе неославянофильства.
Впоследствии, когда под влиянием событий 1904—1905 годов его поли­
тические взгляды изменились, он пытался отречься от своих статей в «Но­
вом пути», а еще позднее в своей автобиографии упоминал о них как
об одной из самых мучительных и неприятных ошибок молодости.
Вехами творческого пути Брюсова-поэта являются выходящие один
за другим сборники его стихов: «Tertia vigilia» («Третья стража», 1900),
«Urbi et Orbi» («Граду и Миру», 1903), «Stephanos» («Венок», 1906).
Брюсов выступает в них как певец сильных чувств, в его поэзии появ­
ляются бодрые настроения. Сборник «Tertia vigilia» открывается поэти­
ческой декларацией возвращения поэта к действительности («Возвраще­
ние»), «Urbi et Orbi» — вступлением, изображающим живую связь поэта
с действительностью, подсказывающей ему звуки его песен; с людьми, для
которых эти песни предназначены («По улицам узким» и другие стихи).
Признаки перелома в творчестве Брюсова, отхода поэта от крайнего субъ­
ективизма и экзотики заметил Горький, напечатавший 14 ноября 1900 года
в «Нижегородском листке» рецензию на сборник «Tertia vigilia». Горький
указывал, что Брюсов в этой книге «раскланивается с прошлым», хотя
и не вполне освободился от ненужной претенциозности, от «странных
и эксцентричных» одежд.2 В то же время Горький предупреждает
автора «Третьей стражи» об опасности того ухода от социальных
проблем в «бездны духа», который намечался в некоторых стихотворе­
ниях Брюсова и вскоре стал типичным явлением для всего русского сим­
волизма.
Одна из основных тем его лирики — тема страсти, возвышающей чело­
века до неких мистических откровений. Окружение эротики жречески-религиозными образами — одна из основных особенностей лирики символизма,
и эта особенность ярко выражена во многих стихотворениях Брюсова
(«Путь в Дамаск», цикл «Мгновения», «К близкой»).
Однако в целом ряде случаев («Помпеянка», «Дон-Жуан», «Первые
встречи» и др.) любовная лирика Брюсова выходит за рамки декадент­
ской интерпретации темы любви и превращается в гимн чисто земному
1 Десять писем Валерия Брюсова к П. П. Перцову. — «Печать и революция»,
1926, № 7, стр. 41.
2М. Горький. Несобранные литературно-критические статьи, стр. 47.

В. Я. Брюсов.

633

БРЮСОВ

Ъъ/ъо ( in-Г

&клом J (Л

'Ji

у.Ш^Л4~О.
&
f

Пч-у?

ta tif> >i

Mid

Л

К<ал^л2

йН&1Л4плл

Ja

<*■.

ZA

ГЛ

/ ïvj (Л•f’Jljd

>%}?*.<*

" ~!^~^гц .

4-

m^e-XAZ
&

za ca ;

x*v**î

Ctc
V

> £rt
'

Pz}—- £

A

i4c<5<xr>

-Tî/fr^

"

;44^-иГ *-

Ль

/>А/ Ои *ЛЛ<*/

/tXUJ^PM^

^Vÿ-r/^'rs^'

&>Н1Ь

*Н <f ЧАИ ,

'

Лс^ ^чгр..

Au>Zj

J&hS
^'■CahS.

Ч.

*4^*i.£^.Zsu4<^

/^.✓иГччм ■'

МД^ХЗ .

у

tf/f tim,

/г^этнсЛи^/

йгУА'х/

^нЛ^Чслии? ч

«1>ййГ/йГ.

Автограф стихотворения В. Брюсова «Умирающий день».

и глубоко человечному чувству, искренность и сила которого облагоражи­
вают человека:
В любви душа вскрывается до дна,
Яснеет в ней святая глубина,
Где все единственно и неслучайно.
(«Дон-Жуан»).

Единственный из всех представителей русского символизма, Брюсов
связывает с темой любви тему материнства, слагает восторженное славо­
словие женщине-матери («Habet ilia in alvo»), звучащее как отголосок
гуманистических традиций классической литературы XIX века.
Брюсов явно отходит от символистской концепции и в понимании
задач поэзии. В то время как «младшие» символисты выдвигают образ

634

поэзия

поэта-жреца, поэта-«теурга», владеющего «магией слов», Брюсов, некогда
создавший декадентский образ «бледного юноши», влюбленного в свои
«откровенья», теперь подчеркивает связь поэзии с жизнью, осознает ее
как упорный, общественно значимый труд. Отступая от эстетических кано­
нов символизма, Брюсов изображает поэта как пахаря, трудящегося «в поте
лица своего»:
Вперед, мечта, мой верный вол!
Неволей, если не охотой!
Я близ тебя, мой кнут тяжел,
Я сам тружусь, и ты работай!
(«В ответ»).

Как вождь новой литературной школы, Брюсов теоретически провоз­
глашает понимание искусства как способа мистического, интуитивного
познания («Ключи тайн» в журнале «Весы», 1904, № 1), однако в своей
литературной практике поэт все чаще расходится с этим основным прин­
ципом эстетики символизма, выдвигая на первый план поэзию как мастер­
ство, как творческий труд. Это противоречие, характерное для Брю­
сова, находит свое поэтическое выражение в стихотворении «Младшим»
(1903).
Уже в 900-х годах наметился постепенно обострявшийся конфликт
между Брюсовым и «младшими» символистами, который выразился,
в частности, в полемике Брюсова с Белым по поводу статьи последнего
«Апокалипсис в русской поэзии» (1905). Позже Брюсов создает поэти­
ческий цикл под выразительным заглавием «Святое ремесло» (1909—
1911), в основе которого — концепция поэзии как мастерства, добытого
неустанным трудом.
С большой силой воплощается в зрелой поэзии Брюсова свойственный
ему интерес к проблемам истории. Внутренняя закономерность мировой
истории начала волновать его еще в гимназические годы, история являлась
основным предметом его занятий в университете. События современности
воспринимаются им в исторической перспективе и в свете исторических
аналогий. Современник эпохи грандиозных исторических сдвигов и ката­
строф, он пытается уловить объективный смысл исторического процесса.
Но, оставаясь на позициях идеалистического буржуазного миросозерцания,
поэт не мог найти правильную концепцию исторического развития.
В 900-х годах Брюсов в своем поэтическом творчестве привлекает
историю для создания идеальных героических образов, противопоставлен­
ных «новому средневековью», буржуазно-обывательской современности.
Один за другим следуют циклы «Любимцы веков» (в сборнике «Tertia
vigilia»), «Правда вечная кумиров» (в сборнике «Stephanos»); мифологи­
ческие образы лежат в основе стихотворений «Нить Ариадны», «Блудный
сын», «Во храме Бэла» (в сборнике «Ürbi et Orbi»). Сравнительно скупо
рисуя исторический фон, Брюсов ставит на материале истории и мифо­
логии проблему борьбы страсти и долга, отношений между вождем и мас­
сой, конфликта между гением и его современниками. Подчас при этом
исторический герой и события абстрагируются, отрываются от конкретно­
исторических условий и превращаются в символ той или иной идеи.
В силу того же буржуазного миросозерцания, поэт не мог дать и верного
решения проблемы роли личности в истории. В его стихотворениях часто
проявляется культ сильной личности, воспевается крайний индивидуализм,
что свойственно всей декадентско-символистской культуре эпохи империа­
лизма.
Самое обращение к истории свидетельствовало о стремлении Брюсова
преодолеть свойственный ему в 90-х годах крайний субъективизм, найти

БРЮСОВ

635

выход из мира фантазии в реальную действительность. Но, преодолевая
субъективизм, Брюсов приходил к буржуазному объективизму.
Диапазон исторических интересов Брюсова-поэта очень широк: он
воскрешает и культуру древнего Востока, и античную Грецию, и сканди­
навскую мифологию. Особенно привлекает Брюсова контраст между высо­
кой культурой и неизбежным упадком древнего Рима. Повышение инте­
реса к античности, и при этом именно к периоду гибели античного мира —
характерная черта буржуазной идеологии эпохи империализма, поскольку
нарастающий кризис капитализма подсказывал поиски исторических ана­
логий. Но в раскрытии исторической темы Брюсов идет иными путями,
нежели его соратники, его привлекает не столько мистика и религия
античности, сколько ее героика. В его произведениях на исторические
темы ощущается пафос истории, чувство движения вперед. Ключ к эмо­
циональному восприятию истории Брюсовым дает стихотворение «Фона­
рики» («Stephanos»).
К сырой земле лицом припав, я лишь могу глядеть,
Как вьется, как сплетается огней мелькнувших сеть.
Но вам молюсь, безвестные! еще в ночной тени
Сокрытые, не жившие, грядущие огни!

Рассматривая историю как некое поступательное движение, Брюсов
считает основными силами этого движения энергию и труд человека, и
тема истории органически перерастает у него в прославление созидатель­
ной деятельности человечества. Пафос борьбы человека с природой, обу­
здания стихий, чудеса созданной человеком техники воодушевляют Брю­
сова. Он восторженно воспевает «электрические луны», осуществление
вековой мечты человечества о полете («Кому-то»), победу человека над
«седой мятежницей-землей» («Хвала человеку»). Особенно замечательно
последнее стихотворение Брюсова. Человек предстает здесь как активная
творческая сила. Это настоящий гимн человеку-победителю, преобразую­
щему землю, заставившему стихии служить себе. Произведение проник­
нуто жизнеутверждающим мировоззрением, его пафос — безграничная
вера в возможности науки, в будущее человечества. Прославление человека
существенно отличает Брюсова от пессимистической, проповедовавшей
бессилие и обреченность человека декадентской поэзии.
Но, воспевая Человека с большой буквы, Брюсов, изолированный от
народного освободительного движения, проживший, по собственному при­
знанию, двадцать лет только среди книг («Дневники»), не сумел увидеть
небывалый в истории героический подъем широких народных масс России
под руководством рабочего класса. Поэтому его гуманистические настрое­
ния оказывались чрезвычайно расплывчатыми, отвлеченными и воплоща­
лись в образы, далекие от живой современности. Еще в 1901 году Горь­
кий писал Брюсову, пытаясь пробудить в талантливом молодом поэте на­
строения активного политического протеста против произвола самодержавия:
«Если вас, сударь, интересуют не одни Ассаргадоновы надписи, да
Клеопатры и прочие старые вещи, если вы любите человека — вы меня,
надо думать, поймете.
«Я видите ли чувствую, что отдавать студентов в солдаты — мер­
зость, наглое преступление против свободы личности и идиотская мера
обожравшихся властью прохвостов. . .
«Вы, мне кажется, могли бы хорошо заступиться за угнетаемого
человека, вот что».1
1 Письма Максима Горького к Валерию Брюсову. — «Печать и революция», 1928,
№ 5. стр. 56, 57.

636

поэзия

Однако Брюсов остался в стороне от политической борьбы. В ответ
на пламенный призыв Горького Заступиться за избиваемых полицией сту­
дентов он писал: «Давно привык я на все смотреть с точки зрения веч­
ности. Меня тревожат не частные случаи, а условия, их создавшие. Не
студенты, отданные в солдаты, а весь строй нашей жизни, всей жизни».1
В сборниках «Urbi et Orbi», «Stephanos», «Все напевы» (1909) Брю­
сов выступил как крупнейший в России того времени поэт-урбанист. Он
создал монументальный образ города-исполина, исполненные динамики
городские пейзажи, бытовые зарисовки городской жизни («Ночь», «Конь
блед», «Голос города»,, цикл «Картины» и т. д.). Город в представлении
Брюсова связан с современной индустриальной техникой, с капиталисти­
ческим строем. Поэт пытается заглянуть в будущее человечества и уви­
деть результаты развития современной техники и городской культуры.
Образ мирового города-гиганта, «города-земли» встает не только в лирике
Брюсова; полнее раскрывается этот образ в его прозе и драматургии
(роман «Семь земных соблазнов», драма «Земля»). Этот город, в котором
противоречия современного строя дойдут до предела, одновременно и
пугает, и притягивает поэта. И он то слагает гимны «улице-буре», то
мечтает о «последнем запустении», апокалиптической катастрофе, обру­
шивающейся на всемирный город, об освобождении человечества от
города-тюрьмы. Иногда он с исключительной остротой ощущает бездушие,
механистичность и пошлость капиталистической городской цивилизации и
создает клеймящие ее патетические строфы:
И, как кошмарный сон, виденьем беспощадным,
Чудовищем размеренно-громадным,
С стеклянным черепом, покрывшим шар земной,
Грядущий Город-Дом являлся предо мной...
(«Замкнутые»).

Спасаясь от этого надвигающегося кошмара механической, мертвящей
душу человека культуры капиталистического города, поэт пытается найти
убежище в вечной стихии природы. Брюсов, в 90-х годах провозгласив­
ший превосходство поэтической мечты, «идеальной природы» над земным
прахом, теперь готов просить прощения у «матери-земли» («У земли»).
Он противопоставляет городской цивилизации, созданной человеком, пер­
вобытную мощь природы. Лирический пейзаж, го импрессионистически
причудливый («Желтым шелком, желтым шелком по атласу голубому шьют
невидимые руки...» и др.), то реалистически-отчетливый («Мох, да вереск,
да граниты...»), занимает все больше места в его творчестве.
Призывая к разрушению современного города-тюрьмы, пытаясь
спастись от этого кошмарного видения в мире вечной природы, Брюсов
в то же время неразрывно связан с той самой городской капиталистиче­
ской цивилизацией, которую он в ее худших антигуманистических про­
явлениях ненавидит и проклинает. Большой город, являющийся порожде­
нием этой цивилизации, живущий необычайно шумной, напряженной
жизнью, поэтически возвеличивается Брюсовым; он, например, дал одному
из своих урбанистических стихотворений подзаголовок «Дифирамб». Город
для поэта, сознание которого сформировалось в условиях высоко разви­
того, уже стоящего перед своей неизбежной гибелью капиталистического
общества, — воплощение новых эстетических возможностей, «чарователь
неустанный», «нержавеющий магнит». Все новые и новые гимны и дифи­
1 А. Ильинский. Горький и Брюсов. — «Литературное наследство», кн. 27—28,
1937, стр. 642.

БРЮСОВ

637

рамбы слагает в его честь Брюсов, вслед за которым обратились к эстети­
чески узаконенной им теме города представители «младших» символи­
стов— Белый, Блок. Особенно близко подошел к брюсовским урбанисти­
ческим пейзажам из «Вечеровых песен» Блок. Подчас поэт делает пред­
метом своего любования и самые чудовищные, отталкивающие явления
города (проституция, игорные дома и т. д.).
В урбанистической лирике Брюсова отчетливо выступает социальная
окраска картин жизни буржуазного общества. За внешним обликом го­
рода-гиганта, притягивающего поэта своей мощью, обнажаются скрытые
смертельные язвы, ужасы нищеты и эксплуатации. Голос городской улицы
звучит в некоторых брюсовских имитациях песенного фольклора, напи­
санных от лица фабричного, прачки, гулящей девицы в духе чувствитель­
ного «жестокого романса» (цикл «Песни» в сборнике «Urbi et Orbi»).
Социальные мотивы в творчестве Брюсова крепнут и углубляются
по мере того, как приближается революционный взрыв 1905 года. С боль­
шой отчетливостью вскрывает поэт социальные противоречия городской
цивилизации эпохи империализма в стихотворениях «Городу», «Ночь»,
в общеизвестном «Каменщике» (1902), одном из редких произведений
символистской поэзии, проникших в народный песенный репертуар.

4
По мере того как поэзия Брюсова освобождалась от «декадентских
одежд» и сближалась с реальной действительностью, в ней все отчетли­
вее намечалась тема родины — России. Уже в конце 90-х годов Брюсов
страстно опровергает в письме к Перцову обвинение в оторванности «но­
вой поэзии» от родной почвы и пишет произведения, построенные на ма­
териале русской старины («Разоренный Киев», «О последнем рязанском
князе Иване Ивановиче») и фольклора («Сказание о разбойнике», «На
новый колокол»). «Народный склад речи» и сохранение народно-эпиче­
ского миросозерцания в опытах Брюсова отметил в 1900 году Горький.1
В 900-х годах Брюсов погружается в изучение народного стихосложения.
Следует заметить, что у большинства символистов тяготение к «народ­
ности» выливалось в глубоко реакционные — как политически, так и эсте­
тически — формы мифотворчества, превращалось в воскрешение архаиче­
ских, отживших элементов фольклора. Брюсова привлекают не столько
мистические мотивы, сколько героическое начало народной поэзии и ее
эстетическое своеобразие. Он ищет в эпических картинах национальной
старины материал для воплощения своих патриотических настроений.
Чувство кровной близости родному прошлому, истокам русской культуры
усиливается в связи с историческими событиями начала XX века. Боль­
шое значение для формирования политических взглядов и развития
«гражданской» лирики Брюсова имела русско-японская война 1904—
1905 годов.
Патриотизм поэта, не опирающийся на передовое политическое миро­
созерцание, неизбежно оказывался, по его собственному признанию,2
«географическим», а объективно сводился к идеализации захватнической
политики господствующих классов. Войну с Японией Брюсов воспринял
как выполнение вековой исторической миссии России («К Тихому океану»,
январь 1904 года), облек ее в абстрактные образы, заимствованные из
1 М. Горький. Несобранные литературно-критические статьи, стр. 48.
2 Г. Чулков, Годы странствий. М., 1930, стр. 329.

638

ПОЭЗИЯ

мифологического арсенала («Война», 1904). Во имя этой миссии в стихо­
творении «К согражданам», написанном в декабре 1904 года, когда
в стране явно нарастает революционное движение, он призывает к классо­
вому миру:
Теперь не время буйным спорам,
Как и веселым звонам струн.
Вы, ликторы, закройте форум!
Молчи, неистовый трибун!

Страстно и напряженно переживает Брюсов дальнейший ход событий,
его не оставляет мысль об их грандиозном историческом значении, о на­
ступлении «новых эр истории». Страшным ударом для него были известия
о поражении под Мукденом, падении Порт-Артура, Цусимской катастрофе,
об огромном количестве напрасно принесенных жертв. Эти настроения отра­
зились в стихотворении «Цусима» (июнь 1905 года). Позорный конец
войны привел к полному краху монархических иллюзий Брюсова. Разо­
чаровавшись в правительстве, пролившем потоки народной крови, Брюсов
приходит к выводу о необходимости его насильственного устранения.
«Увенчав позором» трусливое, безвольное правительство («Да! Цепи мо­
гут быть прекрасны», 1905), поэт с нетерпением прислушивается к нара­
ставшим раскатам революционной бури и горячо приветствует переход от
«либеральной болтовни» к «революционному действию» (письмо к Чул­
кову).1
Предчувствия и первые отголоски приближающейся революции можно
уловить в творчестве Брюсова и несколько раньше. Еще в 1901 году он
писал Горькому о своей ненависти к строю современной жизни.2 Призыв
«смыть лавиной» «плесень» городской цивилизации прозвучал в стихо­
творении «Братья бездомные» (1901); в 1901—1903 годах было написано
стихотворение «Кинжал», в котором Брюсов объясняет совершившийся
в его творчестве поворот к политической современности изменением обще­
ственной обстановки и провозглашает близость поэзии к революции (хотя
впоследствии и отходит от такого понимания искусства). Широкое раз­
витие революционные мотивы в творчестве Брюсова получают в момент
высокого подъема революционной борьбы: в августе—октябре 1905 года
написаны «Юлий Цезарь», «Знакомая песнь», «Уличный митинг», «Па­
ломникам свободы», «Довольным». Героика и широкий размах народного
движения в первую очередь привлекают внимание поэта. Его восхищает
мощь «океана народной страсти», в шуме которого он слышит «знакомую
песнь» истории, воскрешающую в его памяти имена Робеспьера и Марата.
Брюсов стремится понять историческую и социальную закономерность
революции, вытекающую из невыносимого положения трудящихся масс
(«Гребцы триремы»). Патетическое изображение размаха событий и эсте­
тическое любование ими сочетается в лирике 1905—1906 годов с утопи­
ческими попытками заглянуть в будущее, открываемое революцией
(«К счастливым»). Восхищаясь героикой событий, Брюсов одновременно
клеймит пошлое самодовольство обывателей, едко иронизирует над поло­
винчатостью буржуазного либерализма, наглядно раскрывшейся в дни
революции. Издавна свойственная поэту ненависть к лицемерной и трусли­
вой буржуазной «общественности» приобретает особенное значение в сти­
хотворениях 1905 года. Он разоблачает трусость «пилигримов», испугав­
1 Г. Чулков. Годы странствий, стр. 336.
2 А. Ильинский. Горький и Брюсов. — «Литературное наследство», кн. 27—28,
стр. 642.

БРЮСОВ

шихся, когда народ «яростной рукой» открыл наконец двери
свободы» («Паломникам свободы»); издевается над теми, кто ищет
«в уступках» («Цепи»). В ответ на царский манифест 17
1905 года, встреченный ликованием в стане либералов, Брюсов
гневную политическую сатиру на «довольных малым»:

639

«Храма
защиты
октября
создает

Довольство ваше — радость стада,
Нашедшего клочок травы.
Быть сытым — больше вам не надо,
Есть жвачка — и блаженны вы!

В ряде произведений — главным образом незавершенных или в свое
время не напечатанных — мы находим реалистические наброски отдель­
ных событий 1905 года. Так, в черновиках поэмы «Плач о погибшем
городе» дано описание опустевшего города, некогда служившего ареной
революционных битв, несомненно подсказанное воспоминаниями самого
поэта о декабрьском вооруженном восстании в Москве:
... в темный лабиринт
Старинных улиц бросился я слепо,
И узнавал священные места
Последних битв, разыскивал теснины,
Где подымались дерзко баррикады,
И целовал заветные углы,
Обрызганные мучеников кровью.1

В новелле Брюсова «Последние мученики» сцена расстрела прави­
тельством собравшейся на площади безоружной толпы, отстаивающей свои
человеческие права, — явный отклик на события 9 января. Непосредствен­
ное описание декабрьского вооруженного восстания дано и в поэме «Ага­
сфер в 1905 году»,2 возникшей в связи с работой Брюсова-пушкиниста над
«Медным всадником».
Плодотворное воздействие первой русской революции на творчество
Брюсова неоспоримо. С несомненной искренностью он старался осмыслить
поэтически те «роковые минуты истории», которые выпали на долю его
поколения. Однако Брюсов, по собственному признанию, «лишь свидетель,
не участник» событий. Крах монархических иллюзий заставил Брюсова
пересмотреть свои убеждения, но доминирующей нотой этих убеждений
попрежнему остался индивидуализм, столь типичный для буржуазного
сознания. Отталкивание от всякой «догмы», боязнь «предрешенности»,
«обязательности» суждений красной нитью проходят через дневники Брю­
сова (записи 1907 года), его переписку (письма Чулкову, Перцову), пуб­
лицистику («Свобода слова», 1905; «Истины», 1901).
В условиях революционного подъема 1905 года ненависть к либераль­
ной половинчатости в сочетании с индивидуалистическим отталкиванием
от всякой «партийности» приводит Брюсова к анархическому миросозер­
цанию, органическую связь которого с индивидуализмом следующим об­
разом вскрывает И. В. Сталин: «Краеугольный камень анархизма — лич­
ность, освобождение которой, по его мнению, является главным условием
освобождения массы, коллектива. По мнению анархизма, освобождение
массы невозможно до тех пор, пока не освободится личность, ввиду чего
его лозунг: „Всё для личности“».3 Тяготение к анархизму, выросшее на
1 В. Брюсов. Неизданные стихотворения. Гослитиздат, М., 1935, стр. 496.
2 Опубликована в «Литературном наследстве» (кн. 27—28, 1937, стр. 245—252).
3 И. В. Сталин, Сочинения, т. 1, стр. 296.

640

поэзия

индивидуалистической почве, ощущается и у других представителей сим­
волистского лагеря в момент увлечения революцией — у Г. Чулкова с его
проповедью «мистического анархизма», у В. Иванова, Ф. Сологуба. Брю­
сова революция захватила глубже, нежели большинство его соратников,
и отразилась она в его творчестве полнее, но и его отношение к револю­
ции определяется ленинской характеристикой Брюсова как поэта-анар­
хиста.1
Поэтому революция воспринимается Брюсовым прежде всего как
мощная стихия разрушения, сметающая с лица земли ненавистный мир
«довольных», «позорный, мелочный» обывательский строй жизни. Элемент
стихийности выступает на первый план в брюсовских уподоблениях рево­
люции «лику Медузы», демону разрушения («Уличный митинг»).
Ленинская оценка раскрывает смысл и многих других образов поли­
тической поэзии Брюсова. С анархистских позиций Брюсов мог гневно
обрушиваться на буржуазный либерализм, вполне удовлетворившийся
подачками самодержавия. Выразительным автокомментарием к стихотво­
рению «Довольным» является отзыв о «кадетской думе» в письме к Пер­
цову от 22 марта 1906 года; но, считая себя и близкую ему группу интел­
лигенции «левее» пролетариата, Брюсов в том же письме иронизирует и
над Советом рабочих депутатов, а в своей лирике изображает «неискусных
звонарей» революционного набата («Знакомая песнь»). Развернутой декла­
рацией анархистского максимализма Брюсова является стихотворение
«Близким» (1905), где он прямо формулирует свою близость и свое рас­
хождение с пролетариатом:
Где вы — как Рок, не знающий пощады,
Я — ваш трубач, ваш знаменосец я,
Зову на приступ, с боя брать преграды
К святой земле, к свободе бытия.
Но там, где вы кричите мне: «Не боле!»,
Но там, где вы поете песнь побед,
Я вижу новый бой во имя новой воли.
Ломать — я буду с вами, строить — нет! 2

Поэт мечтает о «земном рае» освобожденного человечества, но кар­
тина этого рая в стихотворении «К счастливым» и в поэме «Замкнутые»
нарисована как утопия, окрашенная в анархические тона: всеобщее разру­
шение, освобождение от всяческих уз, торжество вернувшегося к перво­
бытной свежести чувств человека.
Максимализм Брюсова был выражением буржуазной ограниченности
его восприятия революции, неспособности понять грандиозные созидатель­
ные задачи, стоящие перед пролетариатом, «ибо, как миросозерцание,
анархизм есть вывернутая наизнанку буржуазность».3 В политической
лирике Брюсова отразились буржуазно-индивидуалистические представ­
ления о революции как гибели всей созданной человечеством культуры,
как возвращении к варварству, — мысли, которые несколько раньше
(1903) легли в основу статьи Брюсова «Торжество социализма», пред­
назначавшейся для журнала «Новый путь» и оставшейся в рукописи.4
Признание закономерности революции, страстные призывы к «детям пла­
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 11, стр. 428.2 В. Брюсов. Стихотворения, 1939, стр. 435 («Библиотека поэта», малая серия).
3 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 30.
4 Отрывки из этой статьи опубликованы Д. Е. Максимовым в его книге «Поэзия
Валерия Брюсова» (Л., 1940, стр. 186—187).

БРЮСОВ

641

менного дня» сплетаются с картинами гибели сокровищ культуры, с кото­
рой так неразрывно связан сам поэт («Грядущие гунны»). Отсюда на­
строения обреченности, звучащие в финале этого произведения:
Бесследно все сгибнет, быть может,
Что ведомо было одним нам.
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.

Даже в момент наибольшего сочувствия революционному движению
творчество Брюсова отразило непоследовательность, противоречивость и
буржуазную ограниченность его политической позиции; по собственному
его признанию, им был написан одновременно ряд революционных и антиреволюционных произведений (письмо к Перцову от 24 сентября
1905 года). Период сочувствия революции был к тому же непродолжи­
тельным, хотя отголоски его звучали в творчестве Брюсова и много
позднее.
Уже с конца 1905 года, по мере того как намечается спад револю­
ционной волны, тематика политической современности в творчестве Брю­
сова ослабевает, а настроения обреченности, жертвенности усиливаются:
характерны в этом отношении новелла «Последние мученики» и второе
стихотворение под названием «Близким», где изображается казнь героя,
в детстве мечтавшего о братстве людей. Не доводятся до конца и не
печатаются при жизни Брюсова наброски, развивающие основную тему
«Кинжала»: «Ужель доселе не довольно?», «К народу. Vox populi...».
В публицистике конца 1905—начала 1906 года Брюсов снова возвращается
к теории «чистого искусства».
В качестве защитника буржуазного мифа о «свободном», надклассо­
вом искусстве Брюсов выступил в журнале «Весы» против статьи
В. И. Ленина «Партийная организация и партийная литература».1 С по­
зиций анархического индивидуализма, от имени «искателей абсолютной
свободы», противников всякой идеи «архе» (власти) он пытается утвер­
ждать независимость «новой поэзии» от капиталистического строя. При­
знавая, что свобода слова, хотя и неполная, достигнута только благодаря
энергии социал-демократической партии, Брюсов, тем не менее, восстает
против «социал-демократической доктрины», противопоставляя ей анар­
хический идеал «свободы исканий». Большевистский принцип партий­
ности литературы оказался чуждым эстету-индивидуалисту, воплотившему
в своей статье реакционные иллюзии «надклассовости» искусства, свой­
ственные деятелям буржуазной культуры. Эти иллюзии особенно на­
глядно выразились в ссылках Брюсова на пример отвергнутых буржуаз­
ным миром поэта Рембо, художника Гогена — пример, как раз говорящий
против концепции Брюсова и иллюстрирующий слова Ленина о позорной
зависимости искусства в буржуазном обществе от «денежного мешка».
Неумолимая логика идеологической борьбы заставила Брюсова в его по­
лемике с Лениным сомкнуться с лагерем столь ненавистных поэту «ре­
месленников из либеральных журналов», в котором принцип партийности
искусства подвергся злобным нападкам. Выступление Брюсова лишний
раз подтверждает ленинское положение о буржуазно-индивидуалистиче­
ской сущности теории надклассового беспартийного искусства.
Только опыт мировой войны и победоносной пролетарской революции
помог писателю впоследствии освободиться от буржуазно-анархического
Свобода слова. — «Весы», 1905, № 11, стр. 61—66.
41

Ист. русск. лит., X

642

поэзия

миросозерцания. Но события 1905 года обострили конфликт поэта с су­
ществующим строем, убедили его в неизбежности крушения буржуазного
мира, и под их влиянием с особой силой и глубиной зазвучала свой­
ственная Брюсову и прежде тема исторической обреченности буржуазной
цивилизации.

Для воплощения этой темы Брюсов обращается к жанрам более
объемным, нежели лирика: к эпической поэме (наброски поэмы «Плач
о погибшем городе», 1906), к драме («Земля», 1906), к роману (перво­
начальный замысел «Огненного ангела», 1905; «Семь земных соблазнов»,
1909—1911; «Алтарь победы», 1911—1912).
Прозаические опыты 900-х годов нашли свое место в сборнике
«Земная ось» (1907). Первое серьезное выступление Брюсова в роли
прозаика осуществляется сравнительно поздно, когда вполне установилась
его поэтическая репутация и когда символистская проза в России была
довольно широко представлена. Но уже в первой книге своих новелл
Брюсов стремится найти свой особый путь, отличный и от исторической
прозы Мережковского, и от бытового гротеска Сологуба, и от явной
тенденциозности неохристианской беллетристики Гиппиус, и от крайнего
импрессионизма «Симфоний» А. Белого.
В новеллах «Земной оси» наряду с типичными декадентскими
мотивами намечается характерный для Брюсова рационализм и тяготение
к историческому и утопическому жанрам. Большинство рассказов сбор­
ника представляют либо социально-фантастическую утопию («Республика
Южного Креста», «Последние мученики»), либо историческую стилизацию
(«В подземной тюрьме», «В башне»). Несмотря на подражательный
характер многих новелл и налет стилизации, здесь уже начинает выраба­
тываться и язык Брюсова-прозаика. Лаконизм фразы, сравнительно ред­
кое употребление метафор, точность словоупотребления свидетельствуют
об учебе Брюсова у Пушкина-прозаика, а также показывают влияние
прозы латинских авторов, хорошо знакомых Брюсову — историку и фило­
логу.
Линия социальной утопии нашла свое продолжение в драме «Земля» и
набросках романа «Семь земных соблазнов»; линия исторического повест­
вования — в романах «Огненный ангел» и «Алтарь победы». Но и та, и
другая не были для Брюсова средством ухода от современности, чисто
эстетического отгораживания от нее. На материале будущего и на мате­
риале прошлого Брюсов вновь и вновь решал волновавшую его проблему
надвигавшейся социальной катастрофы.
В космических масштабах изображается подобная катастрофа в драме
«Земля», замысел которой зародился еще в 1890 году, но нашел свое
окончательное воплощение лишь в 1906 году под влиянием опыта револю­
ции. Будущее человечества, истощенного искусственной цивилизацией
капиталистического общества, замкнутого в подземных коридорах гигант­
ского города, рисуется Брюсовым в довольно мрачных тонах. Но и в этих
условиях проявляются энергия и гений лучших представителей человече­
ства, и отважному Неватлю удается сплотить вокруг себя смельчаков,
пытающихся возродить землю. В финале пьесы, несмотря на картину
гибели тысяч людей, осмелившихся поднять крышу подземного Города,
звучат оптимистические ноты, выражается вера в торжество новой жизни
на развалинах старого мира.

БРЮСОВ

643

Некоторые отзвуки событий первой русской революции можно уло­
вить и в первом историческом романе Брюсова «Огненный ангел»
(1907—1908). Творческая история романа свидетельствует о значитель­
ной эволюции основного замысла.
Первоначально автор предполагал изобразить в нем только мисти­
ческие оккультные учения Германии XVI века и на этом фоне психологию
исступленной женской души. Но в 900-х годах, под влиянием мощных
выступлений революционного народа в России, Брюсов обращается к теме
массовых социальных движений прошлого. Создаются наброски романа,
в которых действие развертывалось на фоне крестьянских войн XVI века.
Об исторических ассоциациях с обстановкой 1905 года в России сви­
детельствует письмо Брюсова к Г. И. Чулкову: «Среди залпов казаков,
между двумя прогулками по неосвещенным и забаррикадированным ули­
цам, я продолжал работать над своим романом. И как-то хорошо работа­
лось (тем более, что в начальных главах пришлось изображать религиоз­
но-революционное движение в Германии 1553 года)».1
Однако окончательная редакция «Огненного ангела» оформлялась
уже в период реакции (1908). Тема «религиозно-революционных движе­
ний» потускнела в сознании Брюсова, снова отступившего на позиции
«чистого искусства». Ее рудиментами оказались некоторые сцены (встреча
Рупрехта в кабачке с крестьянином, проклинающим рыцарей и епископов).
Историческая перспектива романа сузилась, судьбы героев оказались изо­
лированными от основных событий эпохи, центр тяжести переместился на
историю мучительной любви Рупрехта и Ренаты, «любви-поединка» в духе
эротической поэзии Брюсова. Образ основного героя романа, рациона­
листа и книжника, неутомимого испытателя таинственных сил, но вовсе не
мистика по натуре, — явно близок самому автору. Загадочная, изломан­
ная героиня романа более напоминает героиню декадентских литературных
кругов, нежели «средневековую ведьму» — жертву святейшей инквизиции.
Долголетнее тщательное изучение эпохи сказалось в документальной
точности описаний всех подробностей быта и культуры, в тонкой отделке
языка, искусно стилизованного под подлинную хронику XVI века.
Последнему способствовала и избранная Брюсовым форма повествования
от первого лица. Но широкую картину эпохи автор дать не смог, сузив
и обеднив основную идею романа.

6
В 900-е годы Брюсов развертывает активную деятельность не только
как поэт, но и как журналист, критик, историк литературы. В 1904—
1908 годах Брюсов возглавлял основной орган русского символизма —
журнал «Весы». Исключительная работоспособность и энергия Брюсоваредактора единодушно отмечается в воспоминаниях современников. Но
эта неутомимая энергия шла на обслуживание небольшой группы рафи­
нированной буржуазной интеллигенции. Выражая ее эстетические вкусы,
порожденные реакционной политической ориентацией, «Весы» система­
тически ведут борьбу с реализмом в современной литературе, отстаи­
вают позиции «чистого искусства», пропагандируют образцы упадочниче­
ской декадентско-импрессионистической литературы Запада, полемизируют
с марксистской критикой.
1 Г. Чулков. Годы странствий, стр. 337.

644

поэзия

Брюсов неустанно трудится и в качестве переводчика. Именно в тот
период (900-е годы) он «открывает» русским читателям Верхарна. Осо­
бенное значение приобрела для Брюсова революционная, насыщенная
современностью поэзия Верхарна в период русской революции 1905 года.
.Имея в виду наступившую «свободу печати», Брюсов писал Г. Чулкову
® 1905 году: «... умоляю, воспользуйтесь этой свободой, чтобы напечатать
змои переводы из Верхарна. Этого очень хочу. Верхарн воистину револю­
ционный поэт, и надо, чтобы его узнали теперь».1 Многие произведения
Верхарна, благодаря Брюсову, появились в русском переводе раньше,
знежели были напечатаны во Франции (поэма «Золото», драма «Елена
Спартанская»).
Широкий размах приобретает в эти годы и научная работа Брюсова.
Он печатает ряд работ о творчестве Пушкина, восстанавливает тексты
лицейских стихов и «Русалки», издает часть эпистолярного наследства
Пушкина. Если для ранних работ Брюсова-пушкиниста характерно чисто
эстетическое восприятие Пушкина, то теперь Брюсова интересуют про­
блемы творческого метода великого классика, проблемы связей его твор­
чества с общественной и бытовой обстановкой. Особенно интересна статья
о «Медном всаднике», где Брюсов предлагает своеобразную трактовку
философского смысла поэмы, несомненно подсказанную ему только что
пережитыми событиями 1905—1906 годов.
Глубже и значительнее становятся теперь и работы Брюсова по исто­
рии русской поэзии. Из них особенно следует отметить очерк жизни и
творчества Тютчева, направленный против славянофильской легенды
о поэте. Современная русская поэзия также находит в лице Брюсова вни­
мательного и серьезного критика: трудно назвать сколько-нибудь извест­
ный сборник стихов, появившийся в 1904—1917 годах, который не был бы
встречен рецензией Брюсова. Брюсов требует от поэта искренности, само­
стоятельности мысли, высокой профессиональной культуры. Он умеет раз­
личать проявления новых литературных течений и дарований: Брюсов
сочувственно отзывается о рабочих поэтах Авенире Ноздрине, Евгении
Тарасове, благожелательно встречает дебют Маяковского, отмечает, что
«проникновение в стихию русского духа составляет своеобразие и очаро­
вание» первых выступлений А. Н. Толстого.2 Брюсов был единственным
представителем символистской критики, положительно оценившим поворот
поэзии Блока от романтического соловьевства в сторону реальной действи­
тельности.3
Как литературовед и критик Брюсов постепенно становится на не­
сколько иные позиции, нежели в своих ранних работах. В конце 90-х—
начале 900-х годов, когда еще шла ожесточенная борьба за признание
русского символизма, Брюсов в качестве главы школы создает ряд эсте­
тических деклараций, утверждавших принципы «новой поэзии», заострен­
ных против реализма и «тенденции» в искусстве («О искусстве», 1899;
«Ключи тайн», «Священная жертва»). Но во второй половине первого
десятилетия XX века Брюсов одним из первых ощущает творческую бес­
плодность символизма, культа «чистого искусства». Все чаще теоретические
высказывания Брюсова касаются проблемы реализма, возможности кото­
рого подвергаются решительной переоценке: «... новые идеи... одержали
победу. Реализм должен был сдать. .. свои позиции... Но. .. тем ощути­
1 Г. Чулков. Годы странствий, стр. 336.
2 В. Брюсов. Далекие и близкие, стр. 199.
3 Основные литературно-критические статьи Брюсова собраны в книге «Далекие
и близкие».

БРЮСОВ

645

тельнее стало, что и он сам тоже из числа исконных, прирожденных вла­
стелинов в великой области искусства. Стало яснее, что начало всякого
искусства — наблюдение действительности, как вместе с тем стали виднее
те опасности, к которым ведет безудержная фантастика».1 В собственной
творческой практике Брюсова попытки выйти за рамки декадентства и
символизма наблюдаются уже в начале 900-х годов.

7
«Классическое начало» в творчестве Брюсова, т. е. тяготение к реа­
листическому воспроизведению образов внешнего мира, к законченной,
строгой поэтической форме, неоднократно подчеркивалось современниками
Брюсова. «Чистейшим классиком» среди «неоромантиков» назвал Брюсова
С. А. Венгеров.2 В поэзии зрелого Брюсова заметно усиливается эпиче­
ская струя. Лирические образы все чаще приобретают пластический, зри­
мый характер. Стихи Брюсова тяготеют к сюжетности (цикл «Баллады»),
к форме монолога «ли диалога («Ассаргадон», «Орфей и Эвридика»).
Глубина и отчетливость мысли, свойственные лучшим произведениям
Брюсова, выливаются в композиционные формы, замечательные по стро­
гости чеканки, законченности. Характерным свойством поэзии Брюсова
становится тщательно продуманное объединение отдельных стихотворений
в тематические или жанровые циклы и дальнейшее объединение этих цик­
лов в сборники, построению которых автор уделяет столько же внимания,
сколько и композиции отдельного стихотворения. Он пытается возродить
традицию устойчивых лирических жанров (циклы «Элегии», «Баллады»,
«Оды и послания» и т. д. в сборнике «Urbi et Orbi»), охотно обращается
к классическим видам строфы (терцина, сонет, октава). Умеренно, по
сравнению с другими поэтами-символистами, пользуясь метафорами и дру­
гими видами тропов, Брюсов мастерски владеет искусством синтаксических
параллелизмов и антитез, придающих его стиху особую интонационную
выразительность. В 900-х годах он вырабатывает торжественно-припод­
нятый, лаконически-сжатый, звучный, но не напевный стих, столь типич­
ный для Брюсова. Сборник «Urbi et Orbi» поражает исключительным
богатством ритмов и размеров (в нем можно найти образцы приблизи­
тельно сорока размеров, известных русской поэзии). Поэт выходит за
пределы силлабо-тонической системы, широко пользуется дольниками,
употребляет свободный стих. Однако в основном поэзия Брюсова опре­
деленно тяготеет к классическому ямбу, что придает ей оттенок строгости,
размеренности.
На языке поэзии зрелого Брюсова также сказываются те противоре­
чия, которые характеризуют всю его литературную деятельность. С одной
стороны, подобно другим символистам, он отдаляет поэтический язык от
народного, нагромождая иноязычную терминологию, подчеркнуто используя
для названия своих сборников латинские и греческие изречения. С другой
стороны, в своих лучших, политически и гуманистически окрашенных
произведениях он достигает относительной простоты и ясности языка
(«Каменщик», «Кинжал», «Хвала человеку»). Иногда он даже пародирует
напыщенную мистическую фразеологию символизма («Эллису», эпиграммы
на Бальмонта).
1 В. Брюсов. Далекие и близкие, стр. 145; см. также: Карл V. Диалог о реа­
лизме в искусстве. — «Золотое руно», 1906, № 4.
2 С. А. Венгеров. Победители или побежденные. СПб., 1909, стр. 63.

646

ПОЭЗИЯ

В основном в своей лирике Брюсов пользуется торжественным поэти­
ческим языком, соответствующим тем поискам большой темы и героиче­
ских характеров, которые свойственны его поэзии 900-х годов. Постоянно
встречающиеся в языке Брюсова мифологизмы и славянизмы часто ис­
пользуются им в плане отталкивания от буржуазной современности,
обличения ее. Они подчас звучат так, как звучали образы античности и
славянской древности в «гражданской» лирике пушкинской поры: «все под
ярмом клонили молча выи» («Кинжал»), «Пел ее в свой день Гармодий,
Повторил суровый Брут» («Знакомая песнь») и т. д.
Совершенно наглядно выступает в зрелой поэзии Брюсова стремление
овладеть классическими формами поэзии и, в первую очередь, пушкинской
поэзии. Брюсов обращается к некоторым пушкинским темам, образам
(Послание «Медному всаднику», 1905; «Последнее желание», 1902; «Па­
мятник», 1912; окончание «Египетских ночей», 1916; вариации на тему
«Медного всадника», 1922). Однако поэту-символисту остается чуждым
жизнерадостное миросозерцание Пушкина, и обращение к наследию вели­
кого поэта у Брюсова часто ограничивается использованием тех или иных
элементов поэтической формы.
Другим русским поэтом, неизменно привлекавшим Брюсова как лите­
ратуроведа и художника, был Тютчев. Эротическая лирика Брюсова ближе
всего стоит к теме любви-страсти, наметившейся у Тютчева. Острое ощу­
щение «роковых минут» истории, предчувствие катастрофы, стремление
осмыслить эти минуты в широком философско-историческом аспекте также
роднят обоих поэтов. Непосредственно перекликаются с патриотической
лирикой Тютчева патриотические стихи Брюсова о судьбах России, о ее
исторической роли. О сближении с Тютчевым свидетельствуют и такие
особенности политической лирики Брюсова, как сознательное обращение
к архаическим жанрам (ода, инвектива), намеренная архаизация языка и
образов, торжественность интонаций.
Некоторые оттенки городской темы у Брюсова—бытовые картины
улицы, социальные контрасты города, введение элементов деловой прозаи­
ческой речи — могут быть сопоставлены с поэзией Некрасова. На «некра­
совские темы» в сборнике «Urbi et Orbi» и особенно в стихотворении
«Каменщик» указывала и критика тех лет. Но влияние Некрасова на
творчество Брюсова было очень незначительно. В основном оно прояви­
лось накануне революции 1905 года в цикле «Картины».

8
В мрачной общественной атмосфере периода реакции политическая
окраска лирики Брюсова ослабевает. Воспоминания о пережитых событиях
продолжают питать творчество Брюсова. В сборнике «Все напевы» (1909)
повторяется цикл «Современность», в который входят несколько стихо­
творений, посвященных событиям 1905 года («Служителю Муз», 1905;
«Флореаль 3 года», «Дух Земли», 1907), но это уже тема недавнего
прошлого. Настоящее же смущает и тяготит поэта: революция подавлена,
ненавистная партия «довольных» торжествует, устои обывательского суще­
ствования восстановлены. Мечты о гибели «неправого, некрасивого строя»
не осуществились, и разочарование в революции приводит Брюсова к по­
литическому нигилизму и растерянности. «Куда теперь кинуться, — пишет
он отцу в 1907 году, — справа реакция дикая, слева бомбы и экспроприа-

БРЮСОВ

647

ции, центр (Твой) лепечет умилительные или громкие слова».1 Писатель
не сочувствует ни тому, ни другому лагерю, но не привлекает его и
«центр», хотя в 1906 году Брюсов с «благородной безнадежностью,—по
собственным словам, — проголосовал за 17-е» число, т. е. за буржуазную
партию октябристов.2 Единственный выход Брюсов, как и многие другие
представители буржуазной интеллигенции того времени, видит только
в культе искусства и снова провозглашает первенство чисто литературных
интересов. Сборник «Все напевы» открывается программным обращением
к поэту:
Быть может, все в жизни лишь средство
Для ярко-певучих стихов,
И ты с беспечального детства
Ищи сочетания слов.
(«Поэту»).

Сравнение этой декларации с образом «поэзии — кинжала», суждения
о поэзии как о «сочетании слов» —с прежней формулой «песня с бурей
вечно сестры» («Кинжал») свидетельствует о новом усилении тенденций
«чистого эстетизма» во взглядах поэта. Попытки Брюсова заглянуть
в будущее страны приводят его к полной растерянности («Наш демон»,
1907). Прямым следствием упадочнических настроений эпохи реакции
являются мрачные тона брюсовской лирики этих лет: славословие смерти
и самоубийству в сборнике «Зеркало теней» (1912), воспевание «искус­
ственного рая» наркотиков, извращенных наслаждений в поэме «Подзем­
ное жилище». Любовь связывается у поэта с гибелью, умиранием, стано­
вится любовью-ненавистью, взаимным и неизбежным мучительством.
Те же мотивы патологической эротики определили основное содержа­
ние второй книги рассказов Брюсова «Ночи и дни» (1913). С модернист­
ской беллетристикой эпохи реакции сближает эту книгу образ «сверхчело­
века» Модеста (родственный Санину).
Отдавая, таким образом, дань реакционным настроениям близкой ему
среды, Брюсов все же стремился в ряде произведений преодолеть эти
настроения. По мере того как эпоха реакции сменяется новым обществен­
ным оживлением, в стихах Брюсова все более отчетливо звучит мотив
утверждения жизни. «Sed non satiatus» («Но не утоленный»)—так назы­
вает поэт программное стихотворение своей новой книги «Семь цветов
радуги» (1915); «останемся и пребудем верными любовниками земли»,—
восклицает он в предисловии к ней. Подобно Фету, поэт мечтает вечно
ловить «трепет жизни молодой». В то же время кризис символизма, при­
ведший к ликвидации «Весов» и к расколу в среде его сторонников, акти­
визирует борьбу Брюсова против «мистиков», их теургических и теософ­
ских теорий.
Борьба эта не могла быть последовательной и плодотворной. Проти­
вопоставляя «мифотворчеству» и «неохристианству» лишь порочную тео­
рию «чистого искусства», поэт сам не мог избежать идейного оскудения,
обеднения своего творчества. Мотивы жизнеутверждения, не связанные
с прогрессивными, революционно-демократическими настроениями пред­
октябрьской эпохи, неизбежно завершались принятием буржуазной дей­
ствительности, примирением с ней.
1 И. Г. Ямпольский. Валерий Брюсов и первая русская революция. — «Лите­
ратурное наследство», кн. 15, 1934, стр. 211.
2 Десять писем Валерия Брюсова к П. П. Перцову. — «Печать и революция», 1926,
№ 7, стр. 45.

648

поэзия

9
Очевидное разложение символизма заставляет Брюсова искать новые
творческие пути. Он углубляет свои исторические разыскания, при помощи
которых вновь пытается постичь будущие судьбы современной культуры.
К этому времени относится замысел цикла «Сны человечества» — поэти­
ческой антологии мировой культуры, начиная от песен первобытного чело­
века и кончая утонченными стихами декадентов.
Характерная для Брюсова тема грандиозной социальной или косми­
ческой катастрофы вновь варьируется в замысле романа «Семь земных
соблазнов», первые главы которого были напечатаны в 1911 году. Дей­
ствие романа развертывается на фоне 40-этажных небоскребов исполин­
ского города будущих времен; основным героем является бедный юноша,
на собственном опыте познающий чудовищное лицемерие и бездушие
эксплуататорского строя. В финале романа, по замыслу автора, должно
было разразиться «грандиозное восстание», сметающее с лица земли город
и его хозяев-банкиров. Контраст между развратом и роскошью в быту
финансовых королей и полным рабством трудящихся намечался с исклю­
чительной остротой. Связь утопии, действие которой развертывалось
в «далеком будущем», с буржуазной современностью подчеркивалась пре­
дисловием Брюсова.
Идея этического оправдания революции как насильственного восста­
новления попранной социальной справедливости, проникающая в некото­
рые стихи Брюсова («Бедняки», «Гребцы триремы»), выразилась в ро­
мане с достаточной отчетливостью. Однако отсутствие четкого представле­
ния о задачах и возможностях победоносной революции помешало Брюсову
довести до конца свой интересный замысел.
Все более привлекает Брюсова как художника и как исследователя
античный мир. Брюсов печатает ряд богатых фактическим материалом
этюдов по истории римской поэзии, переводит Пентадия, Авсония, ра­
ботает над переводом «Энеиды». Он становится активным участником
специального научного журнала «Гермес». На этой почве вырастают тра­
гедия Брюсова «Протесилай умерший» (1913) и лучший роман его
«Алтарь победы» (1911—1912). Последний — наиболее законченное вопло­
щение той темы исторически неизбежной гибели старого мира, которая
красной нитью проходит через целый ряд произведений Брюсова до­
октябрьской поры.
Брюсов избирает для своего романа эпоху, которую он тщательно
изучал как историк и литературовед, — эпоху распада языческой
культуры Рима. Тщетно пытаются удержать былое величие Рима
последние защитники старых традиций — молодой патриций Юний, писа­
тель Симмах, жена сенатора Гесперия. Сам Юний становится участником
восстания христиан-еретиков. В «Алтаре победы» осуществилась та сюжет­
ная ситуация, которая первоначально намечалась для «Огненного ангела»:
герой (Юний) в качестве лазутчика попадает в стан борцов за новые
исторические идеалы и вынужден признать неизбежность победы этих
идеалов, пересмотреть свои первоначальные убеждения. В конце концов
Юний склоняется перед решением истории и в дальнейшем примыкает
к христианам, носителям будущего (это было показано Брюсовым в более
позднем продолжении романа — «Юпитер Поверженный»).
Познавательное значение романа неоспоримо. Политическая борьба,
семейный быт, литературная жизнь Рима в IV веке даны с огромным
знанием материала, тщательно документированы.

БРЮСОВ

649

Не случайно Брюсов избрал для своего романа о гибели римской
культуры почти ту же эпоху, которая ранее привлекла внимание Д. Ме­
режковского. «Юлиан-отступник» был одним из первых творческих мани­
фестов символизма, и Мережковский исходил в нем из ницшеанского
индивидуализма, с одной стороны, из богоискательских, впоследствии
вылившихся в «неохристианство», религиозных устремлений — с другой.
Отказываясь от модернизации истории, произведенной Мережковским,
Брюсов стремится дать объективное изображение античного мира, ему
чужды тенденциозность и антидемократизм Мережковского, так же как и
идеализация христианства в некоей его мистической сущности, прони­
зывающая всю трилогию Мережковского о Христе и Антихристе. Компо­
зиционной «мозаичности», фрагментарности прозы Мережковского, скреп­
ленной только общей тенденцией, Брюсов противопоставляет свой, выра­
ботанный постепенно, начиная с условно-исторических новелл «Земной
оси», повествовательный стиль строгого внутреннего единства. Логическая
последовательность композиции романа, спокойный тон повествования при
внутренней его напряженности, точность словоупотребления и сжатость
фразы привлекали Брюсова, стремившегося в период творческой зрелости
не только в поэзии, но и в прозе опереться на традицию классического
повествования, в противовес основной импрессионистической линии прозы
символистов.
Однако окончательно преодолеть творческий метод символизма Брю­
сову и здесь не удалось. «Огненный ангел» связан с эротической лирикой
Брюсова. Вся судьба героя подчинена роковой, непреодолимой и жестокой
страсти. Эротические сцены порой не лишены привкуса патологии (любовь
подростка Намии к Юнию, бред Юния в темнице и т. д.). В духе симво­
листской прозы разработаны и женские образы романа (инфернальная
Гесперия, женщина-ребенок Намия, полубезумная пророчица Рея).
По своему идейному содержанию и художественному методу роман
противоречив, как противоречиво и все дооктябрьское творчество Брю­
сова. В поисках объективной закономерности истории Брюсов привлекает
огромный фактический материал, доступный ему как ученому-специалисту,
и создает глубокую и полную картину избранной эпохи. Но буржуазная
историческая наука не могла дать писателю возможности раскрыть зако­
номерности исторического процесса. Отсюда философские и художествен­
ные срывы Брюсова: элементы модернизации истории (особенно в речах
и размышлениях Юния), некоторое любование отживающим рабовладель­
ческим обществом, стилизация «под латинский синтаксис» в языке.
Как бы своеобразным эпилогом к «Алтарю победы» является повесть
из римской жизни VI века «Рея Сильвия» (1914), где Брюсов показал
лежащий в развалинах Рим, о былом величии которого вспоминает лишь
бедная чета влюбленных, нашедших приют в подземельях императорского
дворца.
При всех попытках Брюсова, поэта и прозаика, найти выход из лите­
ратурного тупика, созданного распадом символизма, он не мог достичь
пели, оставаясь в плену буржуазного миросозерцания, противопоставляя
мистическим увлечениям и идейному измельчанию современной литературы
лишь реакционную проповедь «свободного искусства». Отсюда чувство
творческой исчерпанности, возвращение к прежним поэтическим темам,
перепевы самого себя, внешне подчеркнутые системой автоэпиграфов
в «Зеркале теней» и «Семи цветах радуги». Этим же объясняется непо­
мерно возрастающее внимание к чисто технической стороне стиха, прямое
экспериментирование, наметившееся еще в сборнике «Все напевы», в кото­

650

поэзия

ром Брюсов дал образцы самых редких и изысканных поэтических форм
(там можно найти секстины, октавы, триолеты, рондо, газэллы и т. д.).
Экспериментальной попыткой передать поэтическими средствами музы­
кальную композицию являются поэмы-сонаты в сборнике «Все напевы» и
поэма-симфония «Воспоминание» (1914—1916). Произведения, написанные
с целью проиллюстрировать теоретические положения стиховедения, вошли
в сборник Брюсова «Опыты» (1912—1918).
Одновременно, не без влияния книги А. Белого «Символизм», усили­
ваются формалистические тенденции в литературоведческих и критических
работах Брюсова. Он дает чисто формальный анализ стихотворной тех­
ники Пушкина, объясняет создание «Маленьких трагедий» потребностью
освоения определенной композиционной формы. Однако крайние проявле­
ния формализма вызывают возражения со стороны Брюсова. Он предупре­
ждает молодых поэтов: «Содержание в художественном произведении
то же, что стебель для цветка. Мы дорожим цветком, но он не может
жить без стебля».1
В период организационного разложения символизма Брюсов старается
завязать связи с другими литературными кругами, найти своего читателя
не только в небольшой группе поклонников «новой поэзии». После ликви­
дации «Весов» деятельность Брюсова — журналиста, критика, библиографа
в течение нескольких лет (1909—1914) связана с «Русской мыслью», к со­
трудничеству в которой он привлекает ряд символистов. Стремясь под­
нять литературный уровень журнала, Брюсов, однако, не разделяет кадет­
ской платформы «Русской мысли», над которой он сам неоднократно из­
девается. «Странное это для меня прибежище», — иронически сообщает
он Перцову.2 Сочинив пародийный гимн в связи со смертью идола либе­
ралов, председателя I Государственной думы С. Муромцева, он язвительно
замечает в письме к тому же Перцову: «„Русская мысль“, вероятно, оный
не напечатает».3 Стремление Брюсова отделить литературу от политики,
усилившееся под воздействием эпохи реакции, наглядно выражается в его
отношении к «Русской мысли». Решительный удар этим иллюзиям «над­
партийности» литературы и всему индивидуалистическому мировоззрению
Брюсова нанесли события мировой войны и революция 1917 года.

10
Война 1914—1917 годов заставляет поэта вновь обратиться к поли­
тической современности. Развертывающиеся события помогают Брюсову
глубже и полнее почувствовать свою связь с народом, историческую ответ­
ственность за его судьбу. «Наша эпоха считается временем торжества
индивидуализма. Но сколько ни уходим мы в себя, сколько ни замыкаемся
в своем одиночном я, мы все-таки не в силах порвать тех уз, которые
против нашей воли и против нашего желания привязывают нас к нашим
близким, к нашим родным, к нашему народу», — писал Брюсов в ненапе­
чатанной статье «Мысли о войне» (1915).4
В 1914 году писатель отправляется на Западный фронт в качестве
военного корреспондента. Серия его корреспонденций с передовых пози1 В. Брюсов. Здравого смысла тартарары. — «Русская мысль»,
стр. 94.
2 «Печать и революция», 1926, № 7, стр. 46.
3 Там же, стр. 47.
4 Архив Брюсова.

1914, № 3,

БРЮСОВ

651

ний, из Варшавы, из освобожденного Перемышля появляется в «Русских
ведомостях». Внимание Брюсова останавливает прежде всего варварство
германских милитаристов, разрушителей европейской культуры. Брюсов
пишет о «литературе немецких окопов»»1 представлявшей смесь сентимен­
тальности и жестокости; сообщает свидетельства очевидцев о разрушенных
музеях, храмах, дворцах Бельгии.
Другая проблема, выдвинутая на первый план в корреспонденциях
Брюсова — проблема техники в современной войне. Авиация, артиллерия,
попытка использования «блиндированных автомобилей», появление в рус­
ской армии первых «прирожденных авиаторов» и теоретиков механизиро­
ванной войны занимают в письмах Брюсова значительное место. Отме­
чая выдвижение техники как особую историческую черту современной
войны, Брюсов вместе с тем как гуманист протестует против того бесчело­
вечного культа машины, который уже тогда являлся основной ставкой
разбойничьего империализма.
Впечатления фронта, сценки в окопах, картины битв отразились
в батальной лирике Брюсова, занимающей большое место в книге «Семь
цветов радуги» («Поле битвы», «В окопе», «Казачье становье»). Однако
патриотический подъем, пережитый в начале войны, приводил поэта
к идеализации действительности. Он мечтает, что грозные события при­
ведут к преображению мира; империалистическая война кажется ему «по­
следней войной», которая превратится в путь к «миру и свободе», и он
готов приветствовать «страшный год борьбы» («Последняя война», 1914,
июль).
Волна шовинистических настроений, охвативших в те годы бур­
жуазных литераторов, увлекла и Брюсова. Как и в 1904—1905 годах, он,
не понимая подлинной империалистической сущности войны, изображает
войну в абстрактно-героических очертаниях, украшает излюбленными обра­
зами античности и средневековья. Этими слабыми сторонами поэзия
Брюсова смыкается с низкопробными шовинистическими стихами, которые
изготовляли в то время декаденты различных направлений (молодой Мая­
ковский в статье «Поэты на фугасах» очень остроумно показал безлич­
ность, трафаретность милитаристской поэзии, объединив в одно стихо­
творение строфы Брюсова, Бальмонта и Городецкого). Но шовинистические
иллюзии не исчерпывают содержание политической лирики Брюсова в годы
мировой войны.
Во время войны особую актуальность приобретает для Брюсова во­
прос о мировом значении русской культуры, которому посвящено одно
из лучших его стихотворений «Старый вопрос», где поэт с гордостью
говорит о русском народе, давшем миру таких титанов, как Пушкин, Тол­
стой.
По мере того как война обнажала социальные противоречия отжив­
шего общественного уклада и будила политическую активность широких
трудящихся масс, изменялись и позиции Брюсова, рассеивались его шови­
нистические настроения 1914 года. «В мае 1915 года <он> окончательно
возвратился глубоко разочарованный войной», — вспоминает И. М. Брю­
сова.2 Недовольство войной перерастает в критику царского правитель­
ства. В лирике Брюсова появляются картины тяжелых страданий и вели­
ких жертв, понесенных народами мира; угару буржуазного шовинизма
противопоставляется идея братства народов («Круги на воде», «Западный
1 «Русские ведомости», 1915, № 46, 26 февраля.
2 В. Брюсов. Избранные стихи, Изд. «Academia», М., 1933, стр. 139.

652

поэзия

фронт»). Несколько позже написаны стихотворения «За что?» и «Трид­
цатый месяц», гневно обличающие виновников войны.1
В эти годы Горький объединяет вокруг своих разнообразных начина­
ний передовые силы русской литературы. Антивоенные стихи Брюсова,
рост гуманистических мотивов в его творчестве, широкий размах его куль­
турно-просветительской деятельности привлекают сочувственное внимание
Горького. Горький берет на себя инициативу в деле сближения этого
большого «мастера культуры» с передовой демократической литературой.
В свете этой задачи надо рассматривать и оживленную переписку Брю­
сова с Горьким в 1914—1917 годах, и помещение в «Новой жизни» стихо­
творения «Тридцатый месяц», и посредничество Горького между Брюсо­
вым и издательством «Парус», и приглашение Брюсова участвовать
в горьковской «Летописи». Политический смысл сближения Брюсова
с Горьким сумела разгадать в свое время буржуазная печать, разразив­
шаяся нападками на Брюсова, упрекавшая его в отступничестве и измене
собственным идеалам, когда «Тридцатый месяц» появился в июне 1917 г.
на страницах «Новой жизни». Особенно сближала Горького и Брюсова
активная борьба с реакционной шовинистической политикой самодержавия,
пытавшегося отсрочить свой неизбежный крах натравливанием друг на
друга народов страны.
По совету Горького в 1915 году представители Московского армян­
ского комитета предлагают Брюсову создать антологию армянской поэзии
на русском языке. Приняв это предложение, Брюсов проделывает огром­
ную подготовительную работу: в течение шести месяцев он изучает армян­
ский язык, совершает поездку по Закавказью, углубленно занимается
историей Армении.
Высокий художественный уровень переводов, богатство фактического
материала в предисловии и комментариях, полнота и систематичность
в подборе материала способствовали тому, что сборник «Поэзия Армении»
(1916) до сих пор сохранил свое литературное и научное значение.
Пропаганда армянской поэзии велась Брюсовым очень интенсивно: он
выступал с публичными лекциями о поэзии Армении в Тифлисе, Баку,
Эривани, Москве, Петербурге.
Подлинное значение работы Брюсова по освоению армянской литера­
туры могло быть оценено по заслугам только в условиях советского строя,
и в 1924 году правительство советской Армении награждает Брюсова зва­
нием народного поэта Армении.
Одновременно с переводами армянских поэтов Брюсов принимает
участие в подготовке для печати антологий латышской и еврейской поэ­
зии, создававшихся по инициативе и под руководством Горького.
Влияние Горького, осуществлявшееся в процессе совместной куль­
турной работы, было одним из сильных толчков, побудивших Брюсова
«в самой основе, в самом корне пересмотреть все свое мировоззре­
ние» в «конце 10-х годов».2 Более решительный разрыв Брюсова со
своим буржуазным окружением проявился в посылке летом 1917 года
сонета Горькому, которого тогда травила буржуазная пресса. В своем
ответе Брюсову Горький подчеркнул те особенности творчества бывшего
вождя символистов, которые он считал наиболее значительными и цен­
ными:
1 Впрочем, и после Февральской революции у Брюсова были рецидивы «оборон­
ческих настроений» (брошюра «Как прекратить войну», М., 1917).
2 «Литературное наследство», кн. 27—28, 1937, стр. 472.

БРЮСОВ

653

«Давно и пристально слежу я за вашей подвижнической жизнью, за
вашей культурной работой, и я всегда говорю о Вас: это самый культур­
ный писатель на Руси! Лучшей похвалы не знаю; эта — искренна».1

11
В феврале—марте 1917 года Брюсов приветствует падение самодержа­
вия и мечтает о том, как легко и радостно будет работать писателю, осво­
божденному от невыносимого гнета царской цензуры (письмо к Горькому
от 3 марта 1917 года). Однако подлинное освобождение от всех язв и
пороков старого мира, от всех видов эксплуатации и гнета приносит лишь
Великая Октябрьская революция. Она открывает новый этап деятельности
Брюсова, когда широко развертывается его общественная инициатива и
происходит решительный перелом в его творчестве. Переход его на пози­
ции победившего пролетариата был подготовлен ненавистью к буржуаз­
ному строю и окончательно закреплен вступлением Брюсова в партию
большевиков в 1920 году. Решительно и твердо порывает Брюсов со своим
прежним литературно-бытовым окружением, многие представители кото­
рого скатились в болото эмиграции и стали злейшими врагами советской
России. Его не остановили злобные сплетни и шипенье буржуазных
интеллигентов, упрекавших поэта в том, что он якобы «продался больше­
викам», потребовавших исключения Брюсова из дирекции Московского
литературно-художественного кружка, бессменным председателем которой
он был в течение нескольких лет. Переход бывшего вождя символистов на
позиции активного культурного деятеля революции имел большое поли­
тическое значение в исторической обстановке первых лет существования
советского государства, когда партия вела борьбу против саботажа ста­
рой интеллигенции, за сотрудничество лучшей ее части с пролетариатом.
Брюсов сознавал огромное значение победы пролетарской революции
для всего человечества. С первых дней советской власти он становится
в ряды лучших представителей старой интеллигенции, отдавших свои
силы и знания строительству социалистического общества. В автобиогра­
фическом стихотворении 1920 года («Я вырастал в глухое время») Брю­
сов писал:
Шли дни, ряды десятилетий.
Я наблюдал, как падал плен,
И вот предстали в рдяном свете,
Горя, Цусима и Мукден.

Год пятый прошумел, далёкой
Свободе открывая даль,
И после гроз войны жестокой
Был Октябрем сменен Февраль.
Мне видеть не дано, быть может,
Конец, чуть блещущий вдали,
Но счастлив я, что был мной прожит
Торжественнейший день земли.2

Тема революционной современности становится одной из основных
в его пооктябрьском творчестве (циклы: «В зареве пожара»—в сборнике
«В такие дни», 1921; «Из прежде в теперь» — в сборнике «Миг», 1922;
1 Письма Максима Горького к Валерию Брюсову. — «Печать и революция», 1928,
№ 5, стр. 61.
2 В. Брюсов, Избранные стихотворения, М., 1945, стр. 428.

654

поэзия

«В наши дни» — в сборнике «Меа», 1924). Стремление передать героику
событий, патетическая окраска, торжественность интонаций роднят пооктябрьскую политическую лирику Брюсова с его стихами о революции
1905 года, но идейно-политические позиции, занятые Брюсовым теперь,
позволяют ему ближе подойти к пониманию сущности совершившегося
переворота. Тема революции освещается Брюсовым с точки зрения зако­
номерностей исторического процесса, как осуществление вековой мечты
о свободе. Отсюда любовь к историческим параллелям: «слепительный
Октябрь» воспринимается поэтом как завершение «календаря столетий».
Полнее развивается в творчестве Брюсова патриотическая тема. Поэт
видит, как осуществляется его давняя мечта о родине-России, к голосу
которой с уважением прислушиваются все народы мира, — мечта, так
резко расходившаяся с действительностью в эпоху самодержавия. В ряде
стихотворений Брюсов говорит о своей кровной связи с народом, с рус­
ским прошлым, русской природой, русской культурой («Весной», «Род­
ное», «Только русский»). Одним из центральных образов его поэзии
становится величественный образ родины:
И вновь, в час мировой расплаты,
Дыша сквозь пушечные дула,
Огня твоя хлебнула грудь, —
Всех впереди, страна-вожатый,
Над мраком факел ты взметнула,
Народам озаряя путь.
(«России>).1

Вначале в патриотической лирике Брюсова еще не всегда последова­
тельно и полно освещалось значение социалистической революции. Так,
в стихотворении «Парки в Москве» Октябрь рассматривался лишь как
прямое продолжение «нити веков», тянущейся от времен «Ивана Калиты».
Но по мере того, как развертывалась созидательная деятельность совет­
ского государства, углублялось содержание патриотической лирики Брю­
сова. Символом освобождения родины для него становится советская сто­
лица — Москва, ее средоточием — Кремль; поэт воспевает освобождение
всех народов страны от национального гнета и розни («Советская
Москва»). Брюсов одним из первых отметил нарождающееся братство
народов советского государства («ЗСФСР»). С другой стороны, в поэ­
зии Брюсова освещается интернациональное значение революции, которая
сделала Россию «вожатаем» для всего человечества; вся земля следит за
«призраком Кремля» на «рассветном пылающем небе».
По-новому разрешается в поэзии Брюсова и проблема героя, как и
проблема народа. Пролетарская революция дала ему возможность под­
няться до правильного понимания роли народных масс. На первый план
выдвигается образ народного вождя, сила и величие которого — в его
живой связи с массами. Поэт создает в своих стихотворениях образ вели­
кого вождя русской революции — В. И. Ленина (стихотворения «Ленин»,
«После смерти В. И. Ленина»).
Гневным сарказмом заклеймил Брюсов испуг и растерянность вра­
ждебных революции представителей старой культуры, былых «фантастов
и эстетов», завершив тем самым свой разрыв с прежним литературно­
общественным окружением (инвектива «Товарищам-интеллигентам»).
Революция помогла поэту также преодолеть реакционную теорию
«чистого искусства». Однако над ним еще продолжали тяготеть традиции
1 В. Брюсов, Избранные стихотворения, 1945, стр. 313.

БРЮСОВ

655

литературного прошлого. Поль­
зование старым творческим ме­
тодом по большей части лишало
революционные стихи Брюсова
СЪ ДРЕВН'БЙПШХЪ ВРЕМЕНЪ
свежести и конкретности: оби­
лие исторических параллелей
ДО НАШИХЪ ДИЕП
убивало
непосредственность
мысли, широта диапазона пре­
вращалась в абстракцию, па­
в'Ь nepcBog'b русскихЪ по:-»товЪ:
фос — в риторику. Непреодолен­
Ю. К. (Балтрушайтиса, К. Д. баХпмонта,
ные
остатки символистского
А. А. блока,- академика И. А. бунина,
стиля выглядели анахрониз­
Валер?« ОрюсЬва, 10. А. Веселоискаго,
мами в применении к новой,
IO. Н. Верхивскаю, Вячеслава Иванова.
Федора Сологуба, В. Ф. Ходасевича,
советской тематике.
С. В. Шервннскаго и
Подобные
противоречия
можно обнаружить и в других
поуЬ реуакшей, со иступнгвелЬнЬ!мЪ
областях творчества Брюсова
очсркомЪ и примЪчанУ'ями
советской эпохи, и они, разу­
ВАЛТфГЯ брЮСОВЛ.
меется, не случайны. При всей
решительности разрыва Брю­
сова со старым миром, ему при­
ходилось преодолевать в самом
себе, своем мировоззрении, свя­
Hsgaide
зях, быту наследие этого мира.
Московского Ариянскаго Комитета.
«Великие события конца 910-х
1916.
годов, Европейская война и
Октябрьская революция, побу­
дили меня в самой основе, в са­
Титульный лист антологии «Поэзия Арме­
мом корне пересмотреть все
нии», редактированной В. Брюсовым. 1916 г.
свое мировоззрение. Переворот
1917 года был глубочайшим
переворотом и для меня лично:
по крайней мере, я сам вижу себя совершенно иным до этой
грани и после нее», — писал Брюсов в 1923 году в неопубликованном при
жизни предисловии к собранию своих сочинений.1 По этому пути Брюсов
шел упорно и настойчиво.
Обновление философских и научных интересов Брюсова, его стремле­
ние преодолеть пережитки идеалистического и анархического мироощуще­
ния нашли выражение в его поэзии. Огромное место занимают в ней на­
учные темы.
Повышение интереса к материалистической философии, к успехам
науки и техники объяснялось воздействием на Брюсова новой, совет­
ской эпохи, сделавшей науку достоянием всего народа, открывшей
путь для воплощения научных завоеваний в жизнь. По свидетельству
И. М. Брюсовой, относящемуся к 1920 году, поэт «с удвоенным внима­
нием следил за успехами науки, очень много читал по математике, изучал
Маркса, Энгельса, Ленина».2
Брюсов создает многочисленные стихотворения о принципе относи­
тельности, теории электрона, различных общественных формациях и т. д.
(сборник «Дали», 1922). Положительными сторонами научной поэзии

ПОЭ31Я АРМЕНИИ

1 «Литературное наследство», кн. 27—28, 1937, стр. 472.
2 В. Брюсов, Избранные стихи, 1933, стр. 145.

656

поэзия

Брюсова являются широта кругозора, вера в науку и труд, приводящая
поэта к глубокому философскому оптимизму. Теоретически Брюсов
был совершенно прав, когда писал в предисловии к «Далям»: «Все, что
интересует и волнует современного человека, имеет право на отражение
в поэзии».1 Появление научной темы в его собственной поэзии было также
вполне закономерно. Но, работая над ней, он постоянно срывается на
ложный путь чисто механического перенесения научной терминологии и
проблематики в стихи, превращавшиеся в каталог образов, имен, ассоциа­
ций. За этими перечислениями исчезали живые человеческие чувства,
составляющие первооснову всякого искусства.
Борьба поэта с пережитками прошлого нашла свое противоречивое
отражение и в его интимной лирике 1917—1924 годов. Рецидивом бур­
жуазного мировоззрения была гипертрофия эротической темы, окрашен­
ной в тона трагической обреченности, фатализма, смертельной усталости
(цикл «Над мировым костром»). Груз прошлого давит поэта, собственная
душа представляется ему «домом видений», где в углу скулит «о «про­
шлом, прежнем, давнем, старом» одинокий домовой. Наряду с этим
Брюсов создает стихотворения, проникнутые идеей утверждения жизни
(«У смерти на примете», «Пятьдесят лет»).
Отталкиваясь от продолжавшего тяготеть над ним символист­
ского стиля, Брюсов жадно впитывает творческий опыт нового поколе­
ния поэтов, восторженно отзываясь о стихах Маяковского, «бодрый
слог и смелая речь» которых «были живительным ферментом нашей
поэзии».2
Пооктябрьская проза Брюсова развивалась в основном по той линии
исторического повествования больших масштабов, которая была намечена
«Огненным ангелом» и «Алтарем победы». Брюсов с увлечением продол­
жает работу над начатым в 1913—1914 годах романом «Юпитер повер­
женный» — второй книгой эпопеи о закате Римской империи. Однако
довести этот роман до конца автору не удалось.
Большой культурный интерес представляет и другой труд Брюсова —
прозаика революционных лет, также не доведенный им до конца; цикл
исторических новелл, который должен был охватить жизнь всех стран и
народов, начиная с древнего Востока. О масштабах замысла говорят раз­
личные варианты заглавий: «Фильм веков», «Кинематограф столетий»,
«В подзорную трубу веков». По своему литературному оформлению цикл
приближается к жанру научно-художественной прозы. Брюсов строго
ограничивал элементы художественного вымысла, делал героями своих
новелл лишь подлинных исторических лиц, строил сюжет только на
основе фактов, действительно имевших место в истории. Написанные про­
стым языком, совершенно лишенным элементов стилизации, исторические
рассказы Брюсова преследовали, очевидно,
научно-популяризаторские
цели.
Значение подобного замысла в послеоктябрьской прозе Брюсова
можно правильно истолковать, лишь вспомнив о его научно-популяриза ­
торской и педагогической работе и о том, какое политическое значение
имела научная пропаганда в массах в годы только начинавшейся борьбы
за культурную революцию. Аналогичный план-конспект инсценировок на
исторические темы для театра и кинематографа был разработан приблизи­
тельно в те же годы Горьким и Блоком.
1 В. Брюсов. Дали. Стихи 1922 г. ГИЗ, М., стр. 7.
2 «Печать и революция», 1922, № 7, стр. 56.

БРЮСОВ

657

12
Революция захватила не только Брюсова-художника. Как ученый, как
«мастер культуры» он отдал всю свою огромную эрудицию, педагогиче­
ские и организаторские способности делу созидания нового, советского
общества. С большим чувством ответственности он выполняет возложен­
ную на него партией организаторскую работу в Отделе научных библио­
тек, а затем в Литературном отделе Наркомпросса. Широко развертывается
его педагогическая деятельность: с 1921 года Брюсов состоит профессором
Московского университета, где читает курсы истории греческой, римской
и новейшей русской литературы.
Брюсов заканчивает перевод «Фауста» Гете, напечатанный уже после
его смерти, принимает участие в работе издательства «Всемирная литера­
тура», организованного и руководимого Горьким, где выходят сделанные
Брюсовым переводы Эдгара По и Верхарна. Очень широкий размах при­
нимает деятельность Брюсова-пушкиниста, также отразившая перелом
в его мировоззрении: значительная часть пушкинских этюдов Брюсова и
осуществленных им изданий Пушкина имеет популяризаторский характер,
предназначается для массового читателя. Особенно интересует Брюсова
вопрос о политических взглядах Пушкина, он выдвигает на первый план
свободолюбие поэта, его ненависть к деспотизму.
Внимательно следя за развитием молодой советской поэзии, Брюсов
энергично выступает как критик и публицист. В своих статьях он беспо­
щадно разоблачает художественное вырождение последышей буржуазной
поэзии и всяческие попытки бывших своих соратников-символистов
сохранить старые литературные позиции, забаррикадировавшись от совре­
менности. В творческом соревновании поэтов, стремящихся как можно
правдивее выразить настроения своей эпохи, Брюсов видит путь к созда­
нию новой революционной поэзии. Интересна его оставшаяся в рукописи
предсмертная работа «О литературных школах», где бывший пламенный
защитник «свободного» от общественности искусства теперь рассматривает
ряд проблем литературного стиля с точки зрения зависимости литературы
от «определенного склада общественных отношений».1
Брюсов был инициатором создания и руководителем Высшего литера­
турно-художественного института в Москве, в котором он стремился осу­
ществить свою мысль о необходимости для писателя высокой профес­
сиональной культуры, создающейся лишь путем специальной и длитель­
ной подготовки. В связи с преподаванием в институте Брюсов много зани­
мается теоретической разработкой вопросов стиха. Несмотря на частые
срывы к формализму, попытки Брюсова создать науку о стихе сыграли
известную роль в деле дальнейшей разработки теоретических основ сти­
ховедения.
Замечателен размах деятельности Брюсова-лектора и популяриза­
тора: от античных литератур до современной русской поэзии и от стихо­
ведения до истории математики, — таков был диапазон освещавшихся им
тем. Подобную широту и активность культурных интересов он воспитывал
и в своих слушателях. Своей педагогической деятельностью он прививал
молодежи любовь к творческому труду. «Мой вывод тот, который приме­
ним ко всем „избранным“, т. е. людям, предназначенным к поэзии: „Ра­
ботайте! Без работы не бывает Пушкиных, Гете“», — советовал он моло­
дым писателям.2
1 Архив Брюсова.
2 «Комсомольская правда», 1939, № 232, 9 октября.

42

Ист. русск. лит., X

658

поэзия

Советское правительство высоко оценило разностороннюю культурную
деятельность Брюсова. В 1923 году, в связи с 50-летием, он одним из
первых деятелей культуры был награжден почетной грамотой Президиума
ВЦИК. Литературная общественность также отметила 50-летие Брюсова.
Вскоре после этого, осенью 1924 года, возвращаясь из Крыма, он про­
студился и 9 октября скончался в Москве.
Влияние Брюсова на развитие русской поэзии было весьма значи­
тельно. Под этим влиянием формировались так называемые «младшие»
символисты и в их числе А. Блок, писавший в 1907 году: «Брюсова
я считал, считаю и буду считать своим ближайшим учителем».1
С некоторыми прогрессивными сторонами творчества Брюсова связано
становление поэзии Маяковского. Так, городские пейзажи Брюсова, про­
никнутые острым ощущением социальных противоречий капиталистиче­
ского города, подготовили урбанизм Маяковского; недаром образ городатюрьмы у Брюсова так близок к образу города-лепрозория у Маяков­
ского.
В истории русской литературы Валерию Брюсову принадлежит вид­
ное место как художнику, который показал историческую обреченность
капиталистической цивилизации и отдал свой незаурядный талант побе­
дившему революционному народу, как большому мастеру, носителю высо­
кой профессиональной культуры, как выдающемуся критику, ученому,
переводчику.

1 Письма Александра Блока. Изд. «Колос», 1925, стр. 143.

ГЛАВА II

Александр Блок
1
лександр Александрович Блок родился 16 (28) ноября 1880 года
в Петербурге, в ректорском доме Петербургского университета.
Тогдашний ректор, профессор А. Н. Бекетов, видный ученый
(ботаник) и известный общественный деятель, приходился Блоку
дедомхо стороны матери. Отцом поэта был профессор Варшавского универ­
ситета А. Л. Блок, государствовед и философ.
Детство Блока прошло в семье матери, которая разошлась с мужем
сразу после рождения сына. Бекетовы оказали глубокое влияние на
Блока, на формирование его первоначальных взглядов.
В автобиографии Блока и в I главе его поэмы «Возмездие», в кото­
рой широко использован материал семейных преданий, культурно-бытовой
облик Бекетовых охарактеризован довольно точно. Определяющими чер­
тами этого облика были «идеализм чистой воды», либерализм и внешний
патриархально-идиллический уклад житейских отношений. На исходе
XIX века, в обстановке буржуазного общественного быта, Бекетовы,
говоря словами Блока, «немного запутались»; их идеализм и либерализм
в духе 40-х годов были в эту пору явлением старомодным. Новый этап
русского освободительного движения, ознаменовавшийся вступлением рабо­
чего класса на путь организованной борьбы с самодержавием и капита­
лизмом, оказался для Бекетовых чуждым и попросту непонятным. В новых
общественных условиях семья, по верному замечанию Блока, шла «как бы
на убыль»: «Теперь уже то, что растет — растет не по ихнему, они этого
не видят, им виден только мрак» — «сила тупой и темной „византийской“
реакции» победоносцевского периода (V, 159, 160).1
Для семьи Бекетовых был характерен интерес к литературе и искус­
ству. Даже сам А. Н. Бекетов, погруженный в свои научные дела, уделял
внимание художественной литературе (известны его литературно-крити­
ческие статьи, очерки, рассказ; он писал также большой автобиографиче­
ский роман). Бабка Блока Е. Г. Бекетова всю жизнь работала над пере­
водами научных и художественных произведений. Все ее дочери также
писали и переводили в стихах и прозе. Известностью пользовалась стар­
шая из них, Е. А. Бекетова-Краснова, издавшая два тома своих произве­
дений: «Стихотворения» (1895) и «Рассказы» (1896). Мать Блока пере­
водила французских поэтов, писала и оригинальные стихи.

А

1 Здесь и дальше тексты Блока цитируются по «Собранию сочинений» в 12 томах
(Л., 1932—1936). В скобках указываются том (римская цифра) и страница (арабская
цифра) этого издания.

660

поэзия

Не удивительно, что Блок, выросший в столь насыщенной литератур­
ными интересами атмосфере, рано проявил свои художественные способ­
ности. «Сочинять» он стал чуть ли не с пяти лег. Первые серьезные
лирические стихи Блока относятся к осени 1897 года. В это время
произошли события, сыгравшие заметную роль в его жизни: первая
любовь, оставившая глубокий след в лирике Блока (ряд стихотворений
1897—1900 годов и позднейший цикл «Через двенадцать лет»), встреча
с будущей женой Л. Д. Менделеевой (дочерью знаменитого химика),
увлечение которой стало на несколько лет основным источником лириче­
ских тем Блока — в циклах «Ante Lucem» и «Стихи о Прекрасной Даме».
С этого времени и начинается литератураая биография Блока.
Впрочем, и в эти годы (1898—1900) интересы Блока лежали не
столько в области литературы, сколько в области театра. Он даже мечтал
о поступлении на сцену. Только в 1901 году Блок окончательно осознал
себя поэтом и выбрал для себя путь литературной деятельности.
Тогда же, перейдя уже на третий курс юридического факультета
Петербургского университета, Блок убедился, что «совершенно чужд
юридической науке» и перевелся на славяно-русское отделение историкофилологического факультета, которое и окончил в мае 1906 года, сдав
государственные экзамены по первому разряду. Специализировался Блок
по истории русской литературы у проф. И. А. Шляпкина, который
высоко оценил кандидатское сочинение Блока «Болотов и Новиков»
(1905).1
Рассказывая в автобиографии о своей юности, Блок говорит о «пол­
ном незнании и неумении сообщаться с миром» (I, 85). Действительно,
будучи уже студентом, он по существу оставался столь же далеким от
жизни, как и в детские годы. Сторонним наблюдателем остался он
в студенческой среде, бурно кипевшей политическими страстями и активно
участвовавшей в нараставшем освободительном движении. Много лет
спустя, вспоминая массовые студенческие волнения, вспыхнувшие после
известного избиения студентов полицией 8 февраля 1899 года, Блок оха­
рактеризовал тогдашние свои настроения как полнейшую аполитичность:
«В это время происходило „политическое“... Я был ему вполне чужд, что
выразилось в стихах» (I, 272).
Идейные и творческие интересы молодого Блока были бесконечно
далеки от запросов передовой демократической молодежи. Он целиком
погрузился в мистические настроения и переживания, связанные с интим­
ными событиями личной жизни, и пытался обосновать их на почве реак­
ционной философии Платона. В 1901 году он испытал сильнейшее влия­
ние поэзии идеалиста и мистика Владимира Соловьева.
Обращение Блока к реакционной мистической утопии Вл. Соловьева
было, разумеется, явлением исторически и социально обусловленным.
Обострение классовой борьбы в условиях победоносцевской реакции и
подъема революционного движения определило процесс общественно-поли­
тического расслоения русской буржуазно-дворянской
интеллигенции.
Большая часть ее, изживая последние остатки своего лучшего прошлого,
порывала со всеми традициями демократической общественной мысли и
шла на союз с капитализмом. Среди этой реакционной интеллигенции
1 В дальнейшем Блок неоднократно выступал в роли историка литературы как
составитель компилятивного «Очерка литературы о Грибоедове» (1905) и примечаний
к лицейским стихам Пушкина (1907), как автор статей «Поэзия заговоров и закли­
наний» (1906), «Судьба Аполлона Григорьева» (1915) и ряда других, наконец, как
редактор и комментатор сочинений Лермонтова, Ап. Григорьева и Гейне.

БЛОК

661

наблюдался уход в беспочвенную фантастику, в мир отвлеченной мечты,
обращение к религии, ко всяческим утонченным и- эстетизированным
мистическим доктринам. Не понимая реальных закономерностей историче­
ского развития, воспринимая революционную борьбу демократии и гряду­
щую революцию как чуждую и враждебную силу, реакционная интелли­
генция пыталась, опираясь на философский идеализм, оказать сопротивле­
ние революционно-материалистической идеологии. Решительно отказавшись
от славных просветительских традиций передовой русской культуры, она
заявляла себя непримиримым противником социал-демократического дви­
жения и теории революционного марксизма. Сознанием ее владели
философы-идеалисты и субъективисты: Платон и новоплатоники, Кант и
Шопенгауэр и — наряду с ними — Ницше как проповедник идей крайнего
индивидуализма в его наиболее реакционном выражении.
Для этой, охваченной реакционно-идеалистическими «исканиями»
части буржуазно-дворянской интеллигенции соловьевство с его мистиче­
скими предчувствиями «конца мира» и надеждами на осуществление
«нравственного мирового порядка», якобы долженствующего возродить
человечество к новой, «истинно-религиозной» жизни, обладало всеми дан­
ными, чтобы сделаться «символом веры». В самом начале XX века на
почве увлечения мистикой и эсхатологией Вл. Соловьева в Москве образо­
вался небольшой кружок молодых людей, начинавших в ту пору литера­
турную деятельность в рядах декадентско-символистского движения.
Центральной фигурой этого кружка был Б. Н. Бугаев (Андрей Белый).
Именно к этому кружку и примкнул на первых порах Александр Блок.
Вместе с тем обращение Блока к соловьевству находило еще и допол­
нительные предпосылки в той внешне патриархальной, а изнутри разла­
гаемой декадансом атмосфере, которой дышал он в годы юности в семей­
ном кругу. Мать Блока, оказавшая на него очень глубокое влияние, была
подвержена религиозно-мистическим настроениям.
Летом 1901 года Блок впервые познакомился с нарождавшейся
в России декадентско-символистской литературой, прочитав первый выпуск
альманаха «Северные цветы», и эта литература (особенно стихи Брюсова)
в его представлении тесно слилась с мистическими теориями соловьевства.
Пытаясь литературно самоопределиться, Блок ориентируется на символи­
стов: в сентябре 1901 года он посылает свои стихи Брюсову для «Север­
ных цветов». В марте 1902 года Блок устанавливает связи и с другим —
петербургским — крылом символистской литературы, с декадентским
кружком Д. Мережковского и 3. Гиппиус, начавшим с 1903 года издавать
«Новый
путь» — журнал
«религиозно-философского
направления».
В «Новом пути» (март 1903 года) и состоялся литературный дебют
Блока (цикл «Из посвящений»). Однако деятельность Мережковского и
3. Гиппиус, их тесная связь с реакционным духовенством — архимандри­
тами, доцентами Духовной академии и синодскими чиновниками, вместе
с которыми они трудились над выработкой догматов «нового христиан­
ства», очень скоро опротивела Блоку, который крайне отрицательно отно­
сился к проповеди «казенной религии» и поэтому решительно отошел от
кружка, группировавшегося вокруг «Нового пути».
Почти одновременно стихи Блока появились в «Литературно-худо­
жественном сборнике» студентов Петербургского университета и в третьем
выпуске альманаха «Северные цветы» (цикл «Стихи о Прекрасной
Даме» ).
В январе 1904 года Блок поехал в Москву и завязал личное зна­
комство с московскими символистами. Издательство «Гриф» предложило

662

поэзия

опубликовать сборник его стихов. Книга («Стихи о Прекрасной Даме»)
вышла в свет в октябре 1904 года (помечена 1905 годом). Никакого
сколько-нибудь широкого общественного резонанса выступление Блока
в печати не вызвало.
Самые ранние стихи Блока, относящиеся к 1897—1900 годам, совер­
шенно не оригинальны и представляют интерес по преимуществу биогра­
фический, как первые опыты большого поэта. В этой пейзажной и психо­
логической лирике, исчерпывающейся несколькими мотивами (любовь,
тоска, разочарование), Блок по преимуществу варьирует лирические темы
Фета и Полонского, ученически копирует их изобразительную манеру, их
романсные и медитативные интонации.
Был подхвачен Блоком и «жестокий», надрывный романс Апухтина
с его резко подчеркнутым эмоциональным мелодическим строем, ориенти­
рованным лйбо на «цыганщину», либо на интонацию обыденной разго­
ворной речи. «Апухтинская нота» (выражение Блока) особенно резко
звучит в стихотворениях молодого Блока, выполненных в форме лириче­
ского монолога, который распадается на драматизованные реплики с на­
пряженными интонациями, передающими взволнованность и нестройность
живой разговорной речи. Печатью глубокого влияния Фета, Полонского
и Апухтина (в этой связи можно назвать еще Тютчева, А. К. Толстого
и Майкова) отмечены все ранние стихи Блока — интимная лирика при­
роды и любви.
Вступив в литературу в качестве участника символистского движения,
Блок вместе с тем остался чужд эстетско-формалистическим позициям и
художественным приемам А. Добролюбова, Миропольского или молодого
Брюсова.
В ранней лирике Блока нет и следа того изощренного эстетизма, экзо­
тики и формального экспериментаторства, которые столь характерны»
скажем, для раннего Брюсова.
Юношеское творчество Блока характеризует его как узкого субъекти­
виста. Предметом этого творчества служит не объективный мир, а субъек­
тивное отношение к миру, окрашенное к тому же в мистические тона. При
всем том было бы неверно трактовать мистицизм- молодого Блока как
способ во что бы то ни стало отъединиться от мира. Напротив, при всей
своей отчужденности от реальной действительности молодой Блок был все­
цело поглощен проблемой соотношения личного и мирового. Но соотно­
шение это в его трактовке носило совершенно абстрактный характер и
в самое понятие «мир» молодой Блок не вкладывал никакого социального
содержания.
Тему соотношения личного и мирового молодой Блок пытался решить
в духе религиозно-мистического учения Вл. Соловьева о «мировой душе»
как «единой внутренней природе мира». Именно соловьевская тема
«Мировой души» — «Вечной женственности», раскрытая в различных
образных ее воплощениях (Вечно-Юная, Прекрасная Дама, Дева-ЗаряКупина, Владычица Вселенной, Таинственная Дева и т. д.), получает
дальнейшее развитие в лирике молодого Блока. Идеи Соловьева произвели
на Блока очень сильное впечатление, поскольку они отвечали его субъ­
ективным душевным переживаниям, его собственному, в ту пору еще очень
смутному, ощущению обреченности старого мира. На почве соловьевской
мистики молодой Блок пытался обосновать свои неясные надежды на
обновление жизни. Гармония будущего, преображенного мира и целостный
человек будущего, причастный «всемирной жизни»,—таков был поэтиче­
ский идеал Блока в пору его молодости:

БЛОК

663

Верю в Солнце Завета,
Вижу зори вдали.
Жду вселенского света
От весенней земли.

Все дышавшее ложью
Отшатнулось, дрожа.
Предо мной — к бездорожью
Золотая межа...

Центральная тема I тома лирики Блока (в которой главное место
занимают «Стихи о Прекрасной Даме») — тема любви — разрабатывалась
поэтом также под влиянием соловьевских идей.
Было бы, однако, неправильно сводить блоковский культ Прекрасной
Дамы целиком к отражению соловьевской абстракции «Вечно женствен­
ного». В стихах этого цикла при всей их абстрактной, мистической фило­
софичности и условной поэтичности явственно различимы черты реальной
жизни, моменты автобиографического характера, и в самом образе Прекрас­
ной Дамы сквозят «земные черты» возлюбленной поэта. Красные лампадки
в терему у «царевны», голуби, прилетающие к узорчатой двери, зубчатый
лес над высокой горой, белая церковь над рекой и т. п., — за всеми этими
образными деталями блоковской лирики угадывается пейзаж средней по­
лосы России и обстановки помещичьей усадьбы — имения Шахматово,
в котором вырос Блок. Почти все «Стихи о Прекрасной Даме» поддаются
биографическому истолкованию, почти каждое стихотворение говорит
о реальных взаимоотношениях поэта с его возлюбленной. Но трактованы
эти отношения самим поэтом в мистическом духе.
Лирические темы и мотивы молодого Блока — мистически воспринятая
любовь, одиночество, отрешенность от общества, устремленность в «миры
иные», мечта о чудесном преображении мира и т. д. — получили соответ­
ственное стилевое оформление. В стилистическом отношении для юноше­
ской лирики Блока характерны отвлеченно-символические образы. По удач­
ному определению одного из критиков, это «поэзия сонного сознания»,
поэзия неясных намеков и знаменований, смутных и неуловимых ощуще­
ний и «несказанных» мистических переживаний, почти непереводимых на
язык логических понятий.
В основе творческой работы молодого Блока лежал метод символиче­
ского импрессионизма, непосредственно вытекающий из его субъективно­
идеалистического. отношения к миру и связывающий его с поэтической
традицией Фета и поэзией ряда символистов старшего поколения (К. Баль­
монта, Ф. Сологуба, И. Анненского, отчасти 3. Гиппиус).
Игнорирование объективной реальности, уклонение от прямого опре­
деления понятий — это типические и характерные черты символизма как
художественного мировоззрения и поэтического стиля. Творчество моло­
дого Блока характеризуется этими же чертами.
Поэтический образ в ранней лирике Блока рождался в сопоставлении
подчас очень сложных и далеких от реальной повседневности ассоциаций,
сравнений, чувств. Ритмически стих строился как романсные напевы,
основанные на подчеркнуто эмоциональном звучании мелодии. Эмоцио­
нально-музыкальное начало, служившее для многих символистов главным
средством стиховой организации словесного материала, является характер­
нейшей стилевой чертой ранней лирики Блока.
Установка на музыкальность стиха была для большинства символи­
стов явлением, тесно связанным с их философско-эстетическими принци­
пами. Призыв Поля Верлена к музыкальному выражению лирических

664

поэзия

настроений был подхвачен ими, ибо основой художественного творчества
они полагали «чистую» интуицию. Именно поэтому ими были подняты на
щит идеалистические теории реакционных немецких философов: шопен­
гауэровская концепция музыки как наивысшей и идеальной формы
искусства (якобы выражающей наиболее полно его «внепрактическую»,
«чистую» сущность), и темная теория Ницше о «происхождении трагедии
из духа музыки».
На молодого Блока эти идеалистические «теории» оказали весьма
существенное влияние. Однако, начав с противопоставления «музыки»
«логике», он в дальнейшем, не отказываясь от поисков музыкальной выра­
зительности стиха, преодолел взгляд на музыку как на якобы иррацио­
нальное искусство, как на порождение «чистой» интуитивной стихии.

2
Блок не долго увлекался реакционной мистической философией Вл. Со­
ловьева. Более того, ортодоксальным соловьевцем (вроде А. Белого или
С. Соловьева) он никогда не был. Он брал у Вл. Соловьева далеко не всю
его систему воззрений, а то, что принимал, истолковывал по-своему. Блок
искал у Соловьева дух недовольства настоящим и беспокойство о будущем.
Все догматическое в Соловьеве и соловьевстве, что оборачивалось попов­
щиной и схоластикой (вроде реакционных идей богочеловечества или все­
мирной теократии), Блок начисто отвергал.
Идея религиозной природы искусства, провозглашенная Соловьевым,
внушала Блоку сомнения: «Да неужели же и я подхожу к отрицанию
чистоты искусства, к неумолимому его переходу в религию», — записывает
он в дневнике весной 1902 года.1 Кликушеская эсхатология Вл. Соловьева,
вещавшего о приближающемся «конце мира» и наступлении «эры Треть­
его завета», когда, дескать, будут разрешены все противоречия, искони
заложенные в природе и человеке, также вызывала в Блоке чувство со­
мнения. Он приходит к убеждению, что «кончается» не мир, а какой-то
этап исторического процесса и что мистическая схоластика Соловьева не­
способна помочь действительному разрешению острейших и вполне реаль­
ных противоречий современности. В декабре 1902 года Блок признавался
в письме к одному из своих знакомых: «Я уже никому не верю, ни Со­
ловьеву, ни Мережковскому».
Эти сомнения у Блока, наперекор его мистическим настроениям, на­
шли выражение в стихах, объединенных впоследствии в цикл «Распутья»
(и позже в драме «Балаганчик»). Блок приближался к пониманию
социальных противоречий старого мира. Эти противоречия впоследствии
и явились основной темой его творчества.
Революционный подъем начала 900-х годов оказывает влияние и на
поэзию Блока. Действительность, пусть еще в смутных, мистифицирован­
ных образах, пусть еще «остраненная» апокалиптическими представле­
ниями, начинает входить в сознание Блока. Он вглядывается в реальные
противоречия современной жизни, видит человеческое горе и счастье,
контрасты городского быта, условность и лживость буржуазной морали
и т. д. Начиная с 1903 года в его лирику властно вторгается социальная
тема. Неправедный, темный мир капитализма, мир сытых и голодных,
мир произвола, эксплуатации и бесправия открылся Блоку как «страш«Литературное наследство», кн. 27—28, 1937, стр. 328.

А. А. Блок.
1907 г.

БЛОК

665

ный мир». Написанное в 1903 году стихотворение «Фабрика», в котором
социальная тема впервые у Блока зазвучала с большой силой, ознамено­
вало резкий сдвиг в его сознании—от романтически-иллюзорного, «ска­
зочного» (по его собственному определению) мистицизма к моральному
осуждению и обличению «страшного мира».
Освобождаясь от ложных и схоластических представлений, Блок про­
никается ощущением реальной, а не иллюзорной непрочности старого
мира. Стихи о городе и неоконченная поэма «Ее прибытие» (1904) уже
проникнуты тем чувством тревожного ожидания надвигающейся социаль­
ной катастрофы, которое затем с такой силой выразится в творчестве
зрелого Блока. «Что везде неблагополучно, что катастрофа близка. . . —
это я знал очень давно, знал еще перед первой революцией», — писал
Блок впоследствии (IX, 191).
Решающую роль в дальнейшем идейно-творческом развитии Блока
сыграли революционные события 1904—1905 годов. Сам Блок с полным
основанием относил их (в автобиографии) к числу «событий, явлений и
веяний» (I, 87), особенно сильно на него повлиявших. Революция в гро­
мадной степени способствовала прояснению социального и художествен­
ного зрения Блока, открыла ему (говоря его словами) «подлинное лицо
проснувшейся жизни», пробудила в нем чувства гражданской ответствен­
ности, поставила его перед необходимостью произвести решительную
переоценку прежних идейных воззрений. Революция определила направле­
ние дальнейшего общественного и творческого пути Блока, уводившего его
в сторону от подавляющего большинства остальных участников символи­
стского литературного движения. Много лет спустя, уже после Октября,
Блок имел все основания сказать в письме к 3. Гиппиус: «...нас разде­
лил не только 1917 год, но даже 1905-ый, когда я еще мало видел и мало
сознавал в жизни».1 Революция окрылила Блока как художника, открыла
перед ним новые и широкие творческие перспективы, вывела его на путь
активного отношения к жизни. «Мы сами ждем от себя вихрей. . ., —писал
Блок в июне 1905 года Е. Иванову, — хочу действенности, чувствую, что
близится опять огонь, что жизнь не ждет.. . Старое рушится. Никогда не
приму Христа... Если б ты узнал лицо русской деревни—оно перевора­
чивает; мне кто-то начинает дарить оружие... Какое важное время\ Ве­
ликое время! Радостно».2
В дни революции прежнее равнодушие Блока к окружающей жизни
сменилось живым и напряженным интересом ко всему происходящему
в стране. Он напряженно следил за ходом революции, взволнованно на­
блюдал забастовки, демонстрации и другие выступления рабочего класса.
В октябре 1905 года он и сам принял участие в одной из демонстраций,
шел, неся красное знамя, «чувствуя себя заодно с толпой», как передает
близко знавший его человек.3 Меру этих революционных увлечений
Блока, конечно, не следует преувеличивать, но нужно по достоинству
оценить искренность его сочувственного отношения к освободительной
борьбе народа.
Блок откликнулся на революционные события 1904—1905 годов не­
оконченной поэмой «Ее прибытие» (декабрь 1904 года) и рядом стихотво­
рений: «Поднимались из тьмы погребов», «Барка жизни встала», «Шли
на приступ», «Митинг», «Вися над городом всемирным», «Еще прекрасно
серое небо», «Сытые» и др. Произведения эти не только свидетельствуют
1 Дневник Ал. Блока. 1917—1921. Л., 1928, стр. 118.
2 Письма Ал. Блока к Е. П. Иванову. М.—Л., 1936, стр. 38, 39.
3 М. А. Бекетова. Александр Блок. Изд. 2-е, Л., 1950, стр. 98.

666

поэзия

о сочувственном отношении Блока к революции, но и вскрывают характер
понимания им революционных событий. Поэт принял революцию востор­
женно, но истолковал ее романтически, усмотрев в ней только разруши­
тельную, стихийную силу, долженствующую мгновенно и окончательно
уничтожить «прогнивший хлев» буржуазного мира (II, 131). Стихи Блока,
написанные под впечатлением революционных событий, проникнуты чув­
ством ненависти и презрения не только к самодержавию и капитализму,
но и к предательской политике либеральной буржуазной интеллигенции,
составлявшей ближайшее бытовое и литературное окружение поэта. Шум­
ное ликование буржуазных либералов по поводу конституции 17 октября
не встретило у Блока никакого сочувствия. Напротив, в двух стихотворе­
ниях, датированных 18 октября 1905 года («Вися над городом всемир­
ным» и «Еще прекрасно серое небо») он трактовал конституционные
«свободы» как обман революционных чаяний народа:
И, если лик свободы явлен,
То прежде явлен лик змеи,
И ни один сустав не сдавлен
Сверкнувших колец чешуи.
Еще несчастных, просящих хлеба,
Никому не жаль, никому не жаль! ..

В стихотворении «Сытые», внушенном октябрьскими забастовками
в Петербурге, Блок бичевал буржуазию такими гневными и резкими сло­
вами, каких раньше вовсе не было в его поэтическом обиходе. Однако
заключительная строфа этого стихотворения с полной ясностью свидетель­
ствует о том, что Блок не сумел сделать из своей ненависти к буржуаз­
ному миру подлинно революционных выводов. По всему складу своего
противоречивого мировоззрения, еще «мало видя и мало сознавая
в жизни», он оказался не в состоянии достаточно глубоко вникнуть
в исторический смысл происходящего, постигнуть классовый характер ре­
волюции и различить ее реальные движущие силы. Сама идея револю­
ционного преобразования жизни воплощалась им в романтическом образе
«больших кораблей», несущих усталым и обездоленным людям какую-то
неясную и «нечаянную» радость. В большинстве стихов Блока о револю­
ции
конкретно-политическая
тема — тема революционной борьбы —
ослаблена абстрактно-гуманистическим ее осмыслением («Шли на при­
ступ», «Митинг»).
Революционные настроения Блока при всей их искренности оказа­
лись настолько расплывчатыми, что он в ту пору еще не сумел увидеть
перспективы дальнейшего развития освободительного движения. Блок
с большой остротой переживал поражение революции: он, по его словам,
отчаялся «в своих лучших надеждах» (X, 129). В декабре 1905 года поэт
признавался с горечью: «Отношение мое к „освободительному движению“
выражалось, увы, почти исключительно в либеральных разговорах и, одно
время, даже в сочувствии социал-демократам. Теперь отхожу все больше,
впитав в себя все, что могу (из „общественности“), отбросив то, чего
душа не принимает... Никогда я не стану ни революционером, ни
„строителем жизни“, и не потому, чтобы не видел в том или другом
смысла, а просто, по природе, качеству и теме душевных переживаний».1
Темы тогдашних душевных переживаний Блока еще крепко связывали
его с буржуазной культурой и искусством буржуазного декаданса. Поэту
Письма Александра Блока к родным, т. I. Л., 1927, стр. 151.

БЛОК

667

предстояло пройти еще очень долгий и трудный путь, чтобы преодолеть
ряд сложных противоречий своего мировоззрения. Но именно революция
1905 года впервые открыла перед Блоком этот путь его идейного и твор­
ческого развития. Именно она укрепила в его поэзии стремление к пре­
одолению «лирической уединенности», указала выход к темам живой
действительности из круга надуманных и отвлеченных представлений.
После 1905 года Блок обращается к драматургии в поисках выхода из
индивидуалистической замкнутости к реальной жизни, к живым людям.
В предисловии к драматической трилогии 1906 года («Балаганчик»,
«Король на площади», «Незнакомка») он определил ее основную идею как
поиски «жизни прекрасной, свободной и светлой, которая одна может
свалить с. . . слабых плеч непосильное бремя лирических сомнений и про­
тиворечий» (VI, 276). Идея эта нашла наиболее четкое выражение в мо­
нологе Арлекина (в «Балаганчике»), глазам которого впервые открылся
мир свободной и прекрасной жизни, чуждой и недоступной «мистикам
обоего пола» (VI, 6).
Блок понимал драматургию как способ объективации своих душевных
переживаний. Драматическая трилогия 1906 года выражала настойчивое
стремление Блока сойти «с шаткой, чисто лирической почвы».1
При всем том драматическая трилогия Блока является в русской ли­
тературе XX века наиболее выразительным примером лирической драма­
тургии, утверждавшейся символистами. «Балаганчик», «Король на пло­
щади» и «Незнакомка» — типичные образцы субъективной драмы, пред­
метом которой служили лирические переживания автора. Сам поэт спе­
циально оговорил лирический характер своих драм в предисловии к книге,
в которой они были собраны: «В заголовке этой книги я подчеркнул
слово лирические драмы... считаю необходимым оговорить, что три
маленькие драмы, предлагаемые
вниманию читателя, суть драмы
лирические, т. е. такие, в которых переживания отдельной души, сомнения,
страсти, неудачи, падения, — только представлены в драматической
форме» (VI, 275—276).
Выдвинув в драматической трилогии 1906 года проблему душевных
противоречий человека, Блок был еще очень далек от объективного худо­
жественного изображения самой жизни. При всей решительности, с кото­
рой Блок иронически переосмыслил в «Балаганчике» мистические темы,
увлекавшие его в юности, при всей остроте, с которой был поставлен им
вопрос о недостижимости и иллюзорности отвлеченной «мечты», терпя­
щий крах при соприкосновении с живой жизнью, при всей откровенности,
с которой он дискредитировал свои недавние духовные искания, — при
всем этом и в «Балаганчике», и в других лирических драмах он еще оста­
вался всецело на почве декадентско-символистского искусства, во власти
субъективных представлений о жизни.
С особенной ясностью сказалось это в «Короле на площади», где
Блок пытался дать символическое истолкование социальной темы, воз­
никшей в его сознании под влиянием революционных событий 1905—
1906 годов. Идеи разрушения старого мира, борьбы во имя «юности» и
«счастья», воплощенные в символических образах драмы (Дочь Зодчего,
Король, Поэт, «корабли» и проч.), выражены здесь в еще более слабой и
мистифицированной форме, чем в лирических стихах Блока, связанных
с революцией 1905 года. Впоследствии Блок сам охарактеризовал драму
«Король на площади» как «петербургскую мистику».2
1 А. Блок. Записные книжки. Изд. «Прибой», Л., 1930, стр. 84.
2 «Феникс», кн. I, 1922, стр. 156.

668

ПОЭЗИЯ

Тем более разительна сила сатирического изображения обывательской
пошлости в бытовых сценах третьей драмы Блока — «Незнакомка»
(при ее общей символической тональности). Гротескное изображение кабака
и буржуазной гостиной, точность и предметность деталей, реализм отдель­
ных типов и тонкость их речевых характеристик, — все это свидетельство­
вало о бесспорных возможностях Блока в области реалистического худо­
жественного творчества.
И все же, несмотря на настойчивость, с которой Блок пытался «сойти
с шаткой, чисто-лирической почвы», сделать это в 1906 году ему не уда­
лось. Но он упорно продолжал свою борьбу с «лирической стихией»,
пытаясь выйти за ее пределы. В письме к А. Белому от 1 октября
1907 года Блок писал: «... я знаю, что в лирике есть опасность тления
и гоню ее. Я бью сам себя, таков по преимуществу смысл моих статей...
Бичуя себя за лирические яды, которые и мне грозят разложением, я ста­
раюсь предупреждать и других». И далее Блок указывает единственный,
с его точки зрения, верный и реальный путь выхода из лирической уеди­
ненности и отвлеченности, — путь через трагедию: «...из болота —
в жизнь, из лирики — к трагедии. Иначе — ржавчина болот и лирики
переест стройные колонны и мрамор жизни и трагедии, зальет ржавой
волной их огни».1
В январе 1907 года Блок написал цикл стихотворений «Снежная
маска», названный им «Лирической поэмой». В «Снежной маске» впервые
в поэзии Блока с особенным напряжением зазвучала трагическая нота:
...сердце просит гибели,
Тайно просится на дно.
(«Обреченный»).

Нет исхода из вьюг,
И йогибнуть мне весело. . .
(«Нет исхода»).

Темы обреченной судьбы, трагической страсти, очистительного стра­
дания, отчаяния и гибели разработаны в «Снежной маске» с большой
эмоциональной силой. «Снежной маской» завершается тот период твор­
чества Блока, который он сам охарактеризовал как антитезу ранней своей
лирики. Здесь еще безраздельно господствует «лирическая стихия».
Вместе с тем «Снежная маска» является предвестником нового этапа твор­
ческой эволюции Блока.
И в новый мир вступая, знаю,
Что люди есть, и есть дела, —

говорит Блок в одном из стихотворений этого цикла («Второе кре­
щенье»).
Тенденция преодоления «лирической стихии», движения к более
объективным жанрам и более пластическим формам восходит еще к ран­
ней лирике Блока. Она ощутима уже в цикле «Распутья», где художе­
ственная манера молодого Блока претерпевает в ряде случаев довольно
разительные изменения, вызванные отказом от поэтической абстрактности,
господствовавшей в цикле «Стихов о Прекрасной Даме».
Интересно проследить, как меняются в «Распутьях» приемы Блока
в разработке тех самых лирических тем, которые уже были широко пред1 А. Блок и А. Белый. Переписка. — «Летописи Государственного Литератур­
ного музея», кн. VII, М., 1940, стр. 220.

669

БЛОК

/о К-try

Александру

Ч Оц00&>Ли,

блока

№>

--Xu

Л£^Ллу

^ЪCd ßy

снбжняя

МЖКА

il Ottÿt ЦЛ<1>
I У''/lAJj. U.

лЛСЛ
^tATV^y

. СН'ВЖНАЯ МАСКА

/И £/.
£/7А

Книга А. Блока «Снежная маска» с дарственной надписью В. Брюсову. 1907 г.

ставлены в «Стихах о Прекрасной Даме». Так, например, конкретный
образ «розовой девушки» вытесняет в «Распутьях» условно-мистические
символы Царевны, Вечной жены, Девы-Зари-Купины. Если в стихотво­
рении 1902 года «Я их хранил в приделе Иоанна» реальное событие жизни
Блока переведено в план отвлеченно-мистический, то стихотворение «Ей
было пятнадцать лет», излагающее тот же биографический эпизод, на­
чисто освобождено от аксессуаров мистической образности и совершенно
точно, почти с протокольной верностью, передает обстоятельства, при ко­
торых произошли объяснение Блока с невестой на балу и следующая их
встреча (в Казанском-соборе).
Наиболее резко поиски Блоком новых стилистических возможностей
сказались в его стихах о городе. Крупную роль сыграл при этом для
Блока В. Брюсов как поэт-урбанист. В блоковских стихах о городе отчет­
ливо чувствуется общее с Брюсовым, но в то же время и отталкивание от
него. В отличие от Брюсова-урбаниста Блок создает стихи, совершенно
лишенные эстетизации капиталистического города, стихи, в которых
с большой силой звучит обличение и отрицание бездушной буржуазной
цивилизации. И вместе с тем Блок многому учится у Брюсова. Под пря­
мым влиянием последнего в стихах о городе (1903—1904) он резко ло­
мает свою музыкально-импрессионистическую манеру, ищет новых средств
выразительности. Блок расширяет свои опыты в области тонического
стиха и деканонизации точной рифмы, опрощает словарь, конкретизи­
рует всю образную систему. Характернейшим примером в этом отношении
может служить стихотворение «Из газет», написанное по материалам
газетной хроники происшествий. Всем стилистическим строем, словарем,
содержанием оно резко противостоит отвлеченно-мистической лирике
«Стихов о Прекрасной Даме».

670

ПОЭЗИЯ

Цикл «Пузыри земли» — важный этап на пути преодоления Блоком
«музыкально-лирической стихии». Ключом к этому циклу служит про­
граммная статья Блока «Краски и слова», в которой он впервые заго­
ворил не только об искусстве звуков, но и об «искусстве красок и линий»
как о таком искусстве, которое «позволяет всегда помнить о близости
к реальной природе и никогда не дает погрузиться в схему». В сознании
Блока возникает понятие живописности, «свободной игры красок и ли­
ний», художественной, поэтической ценности зрительных впечатлений.
Блок говорит здесь о том, что писателю нужно «учиться смотреть»
(IX, 57). Эти мысли Блока, новые и неожиданные для него, получили
прямое отражение в его творческой практике, и прежде всего — в цикле
«Пузыри земли» (1905). Требование живописной конкретности в изобра­
жении реальной природы изменило в известной мере его поэтическую ма­
неру в пейзажной и «мифологической» лирике II тома, а также в поэме
«Ночная фиалка» (1906).
В стихах о городе, объединенных в сборнике «Земля в снегу» (1908)
под характерным заглавием «Мещанское житье» (сюда входили «Холод­
ный день», «В октябре», «Окна на двор», «На чердаке» и др.), Блок еще
более настойчиво ищет средств конкретного изображения действительности
без какой бы то ни было ее эстетизации. Здесь впервые у Блока город­
ская повседневность предстает во всей своей жизненной правде и суровой
оголенности:
Открыл окно. Какая хмурая
Столица в октябре!
Забитая лошадка бурая
Гуляет во дворе...
Да и меня без всяких поводов
Загнали на чердак.
Никто моих не слушал доводов,
И вышел мой табак. . .
(«В октябре»).

Циклы «Заклятие огнем и мраком» (1907) и особенно «Вольные
мысли» (1907)—важнейшие вехи на дальнейшем пути преодоления Бло­
ком влияний декадентско-символистского эстетизма и иллюзионизма.
В «Заклятии огнем и мраком» Блок открыто декларирует свое новое
отношение к миру, к действительности:
О, весна без конца и без краю —
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита! . .
Принимаю пустынные веси
И колодцы земных городов!
Осветленный простор поднебесий
И томления рабьих трудов!

В «Вольных мыслях» уже полностью торжествуют принципы того
строгого стиля, который характерен для лирики зрелого Блока. «Вольные
мысли» проникнуты живым и горячим человеческим чувством могучей
силы:
... Такой любви
И ненависти люди не выносят,
Какую я в себе ношу.
(«О смерти»).

С любовью и ненавистью начинает Блок в «Вольных мыслях» прямой
разговор о реальной жизни, о живых людях. Поэт чувствует себя

671

БЛОК

заодно с миром, утверждает свое единство и неразрывную связь с приро­
дой, поет
Высокий гимн о том, как ясны зори,
Как стройны сосны, как вольна душа.
(«Над озером»).

В «Вольных мыслях» Блок’ беспощадно, без какой бы то ни было
декадентской мистификации разоблачает пошлость и уродство буржуаз­
ного быта и утверждает ценность и радость жизни, вопреки всему пошлому
и уродливому, что ее искажает.
Изобразительная манера Блока претерпевает в «Вольных мыслях»
решительные изменения, можно сказать — коренную ломку. Блок здесь
полностью порывает с невнятностью и «красивостью» символико-метафо­
рического стиля, с той «магией звуков», которая особенно проявилась
в «Снежной маске», написанной всего за полгода перед тем. В белых
пятистопных ямбах «Вольных мыслей» Блок с большой ясностью, кон­
кретностью, точностью выражает свой замысел и придает стиху высокое
драматическое напряжение. Точность словаря, образов и эпитетов, кон­
кретность предметных деталей, — все это делает «Вольные мысли» явле­
нием принципиально новаторским в творческом пути Блока.
«Вольные мысли», написанные в середине 1907 года, открыли Блоку
дорогу к лирике его III тома, к поэмам «Возмездие» и «Двенадцать»,
к драме «Роза и Крест», они открыли дорогу к творческой зрелости, к по­
этическим достижениям, составившим славу Блока.

3
Годы 1906—1908 были для Блока временем, когда окончательно
упрочилось его положение в литературных кругах и выросла его писатель­
ская известность. Он деятельно сотрудничает не только как поэт, но и
как критик и публицист в основных символистских журналах («Весы»,
«Золотое руно», «Перевал») и многочисленных альманахах. Он печатается
и в других журналах и газетах. Одна за другой выходят книги Блока:
в 1906 году — второй сборник стихов «Нечаянная Радость», в 1907 —
лирическая поэма «Снежная маска», в 1908—«Лирические драмы»,
третий сборник стихов «Земля в снегу» и стихотворный перевод трагедии
Ф. Грильпарцера «Праматерь».
Упрочению писательской известности Блока в значительной мере
способствовало обращение его к драматургии. В 1906—1908 годах он на­
писал, кроме «Балаганчика», «Короля на площади» и «Незнакомки», драму
«Песня Судьбы» и перевел, вслед за трагедией Грильпарцера, средневеко­
вый миракль Рютбефа «Действо о Теофиле».1
В символистских кругах писательская репутация Блока стояла очень
высоко. Читатели и критика уже воспринимали его как одного из веду­
щих поэтов символизма. Между тем, именно в это время назревал кон­
фликт Блока с буржуазно-декадентской литературной средой. Блок все
более уверенно прокладывал собственный путь в литературе, который
в конечном счете и увел его в сторону от символистов.
1 Поставлены на сцене из них были «Балаганчик» (в театре Комиссаржевской,
премьера 30 декабря 1906 года), «Действо о Теофиле» (в «Старинном театре», премьера
7 декабря 1907 года) и «Праматерь» (в театре Комиссаржевской, премьера 29 января
1909 года). Постановки «Короля на площади», «Незнакомки» и «Песни Судьбы» проек­
тировались в нескольких театрах, но осуществлены не были.

672

поэзия

В годы реакции, наступившей после поражения революции 1905 года,
со всей очевидностью определилось идейное ренегатство буржуазной
либеральной интеллигенции. Она окончательно порвала с освободитель­
ным движением. В ее рядах в эти годы громадное распространение полу­
чили контрреволюционные, реакционные идеи, выраженные в сборнике
«Вехи», названном Лениным энциклопедией либерального ренегатства.1
В области культуры, философии и искусства «отречение от освободитель­
ного движения недавних лет и обливание его помоями»2 сопровождалось
расцветом всяческой метафизики, поповщины и мракобесной мистики.
Эта контрреволюционная идеология со всей очевидностью проявилась
в символистской литературе. Именно в годы реакции символизм пол­
ностью обнаружил свое подлинное лицо реакционного, антинародного
искусства. Символистская литература в целом, по меткому определению
Блока, превращается в мистико-эротический «словесный кафе-шантан»
(X, 132), с необычайно пестрой программой разнообразных «теорий» и
«учений», в которых, отражая окончательное разложение идеалистической
мысли, анархизм сочетался с религией, мистика с порнографией, апокалиптика и теософия с «народничеством», Ницше с Достоевским, Платон
с Бакуниным. Возникали и лопались, как мыльные пузыри, «теории»
«мистического анархизма», «мистического реализма», «соборного индиви­
дуализма» и т. п.
Вместе с тем в годы реакции символизм в лице своих ведущих теоре­
тиков окончательно утверждает принцип эстетизации искусства, начисто
отвергая связь его с реальной жизнью, с политикой, с задачами социаль­
ной борьбы. Эстетическая программа и литературная практика симво­
листов слагались под знаком отказа от традиций русского критического
реализма XIX века и борьбы с реалистической литературой современ­
ности во имя анархо-индивидуалистической «свободы творчества» и «чи­
стого», эстетизированного искусства, свободного от «служения вопросам
общественным». В годы реакции символисты заняли главенствующее по­
ложение в русской буржуазной литературе; их контрреволюционные,
антидемократические установки получили признание и поддержку со сто­
роны влиятельных кругов буржуазии.
В создавшихся условиях Блок встал на путь принципиального
обособления от буржуазно-декадентской среды. Память о героической ре­
волюции 1905 года была ему дорога, а идейное ренегатство либерально­
буржуазной интеллигенции вызывало в нем чувство отвращения и
страстной ненависти. Блок чрезвычайно остро и болезненно переживал
годы реакции. Впоследствии он писал, что они «утомили и истрепали душу
и тело».3 Но вместе с тем именно эти годы, бывшие для подавляющего
большинства символистов временем творческого застоя и упадка, оказа­
лись для Блока временем стремительного идейного и художественного
роста. Отравленный всеми ядами рафинированной буржуазной культуры,
долго остававшийся в плену декадентства и эстетизма, долго блуждавший
в туманах всяческой метафизики, Блок в годы реакции вырастает в поэта,
воодушевленного идеями гражданского долга и жизненной правды,
идеями общественного служения художника и его ответственности перед
народом. «Может быть, главное — растет передо мной понятие „гражда­
нин“,— писал он в 1908 году, — и я начинаю понимать, как освободи­
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 107.
2 Там же.
3 Дневник Ал. Блока. 1917—1921, стр. 72.

БЛОК

673

тельно и целебно это понятие, когда начинаешь открывать его в собствен­
ной душе».1
В годы реакции Блок преисполняется тревогой за судьбы родины и
русской культуры. Им целиком овладевает «неотступное чувство ката­
строфы» (VIII, 22) — неизбежной и близкой гибели старого мира,
осмыслявшейся им как исторически справедливое возмездие. Заново про­
думывая опыт революции 1905 года, он понимал, что несмотря на пора­
жение революции дни старой России сочтены. «Мы еще не знаем в точ­
ности, каких нам ждать событий, но в сердце, нашем уже отклонилась
стрелка сейсмографа», — писал он в том же 1908 году в статье «Стихия и
культура» (VIII, 31).
С этого времени темы России, народа и грядущей революции выдви­
гаются на первый план и в художественном творчестве Блока и в его
публицистике. Модные «религиозно-общественные» искания буржуазной
интеллигенции, равно как измельчавшее, эстетское, антинародное искус­
ство буржуазного декаданса вызывали резкий протест Блока, оценивавшего
их как «постыдную болтовню», в то время как «за дверями стоят» «рабо­
чий и мужик», которым нужны не слова, а дела, в то время, когда в Рос­
сии господствует реакция, когда люди голодают, когда их вешают, когда
«в России жить трудно, холодно, мерзко» (VIII, 6—7; X, 130—131).
«Единственно возможным преодолением одиночества» представляется
Блоку «приобщение к народной душе и занятие общественной деятельно­
стью».2 Он ищет дорогу «к делу», оговаривая, что «остается живым
только одно новое дело» и что «для этого нового дела есть богатая почва
во всех областях русской жизни, русской общественности, русского искус­
ства. Такая благодарная почва, как ни в одной стране» (XII, 36). Важ­
ными, большими и ответственными представляются ему задачи, стоящие
перед русским писателем: «. . . только о великом стоит думать, только
большие задания должен ставить себе писатель; ставить смело, не сму­
щаясь своими личными малыми силами» (VIII, 6).
В ряде статей и публичных докладов 1907—1908 годов («„Религиоз­
ные искания“ и народ», «Три вопроса», «Вопросы, вопросы и вопросы»,
«Народ и интеллигенция», «Стихия и культура» и др.), в драме «Песня
Судьбы», в стихотворном цикле «На поле Куликовом» и других произве­
дениях Блок поднял тревоживший его вопрос о «пропасти», «недоступной
черте», лежащей между большей частью интеллигенции и народом. Много­
кратно и настойчиво высказывался Блок в том смысле, что отрыв интелли­
генции от народа грозит ей окончательным вырождением и гибелью, по­
тому что народ является единственным источником всякой жизненной и
творческой силы.
Одним из наиболее явных и грозных симптомов «интеллигентского
вырождения» Блок считал обнищание и измельчание искусства, зашед­
шего в тупик декадентского эстетизма, ставшего «игрушкой», «утехой»
для избранных. Эстетизму и формализму, лежавшим в основе декадентскосимволистского искусства, Блок противопоставил требования «правды»,
«простоты» и народности. Еще в 1906 году он заявлял, что «искусство
должно изображать жизнь и проповедывать нравственность».3 Он мечтал
о широкой аудитории для художника — читательской аудитории из народ­
ных масс, из «рабочих и крестьян» (XII, 50).
1 Письма Ал. Блока к Е. П. Иванову, стр. 68.
2 А. Блок. Записные книжки, стр. 88.
3 Фраза из не дошедшего до нас письма Блока к С. Городецкому; ее. цитирует
Городецкий в своем ответном письме к Блоку (архив Блока).
43

Ист. русск. лит., X

674

поэзия

Литературные мнения и вкусы Блока претерпевают в годы реакции
самые радикальные изменения. Он звал к правдивому и идейному искус­
ству «с большими страстями, с чрезвычайным действием, с глубоким по­
током идей» (XII, 46), к искусству, утверждающему ценность жизни и.
«красоту долга» (XII, 49). В ряде литературно-критических статей.
1907—1908 годов («О реалистах», «О драме», «О современной критике»,.
«О театре», «Письма о поэзии», «Вечера искусств» и др.) он поднял чуж­
дые символистам вопросы о «пользе искусства» и «долге художника»,
основным критерием художественной ценности выдвигал «правду», «ис­
кренность», «исповедь души».
Через головы своих учителей и соратников Блок обращался к тради- ‘
циям русской национальной культуры в ее демократических и револю­
ционных проявлениях. В 1908 году он записывает: «Мечты о журнале
с традициями Добролюбовского „Современника “... Дрянность „запад­
нических“ компаний... Чтобы не пахло никакой порнографией, ни
страдальческой, ни хамской. Распроститься с „Весами“. Бойкот новой»
западной литературы. Революционный завет — презрение».1
Блок в это время решительно пересматривает свое прежнее отношение
к современной реалистической литературе, которую всячески травили
эстеты, декаденты и символисты. Блок был тогда единственным из сим­
волистов, кто высоко оценил роль и значение Горького как великого на­
ционального и народного писателя, выразителя того «великого, необозри­
мого, просторного, тоскливого и обетованного, что мы привыкли объеди­
нять под именем Руси» (X, 34). Блок сочувственно приветствовал и
других писателей-реалистов, шедших в литературе за Горьким (например
Скитальца), — приветствовал за их близость к народу и за «чувство
жизни».
Блок видел во всех этих возникавших перед ним проблемах путь
преодоления эстетского индивидуализма. Он жадно искал целостного
мировоззрения, «простоты», «здорового труда и вольных дум» (X, 126),
«трезвого и простого отношения к действительности», искал способов изба­
виться от «сомнений, противоречий, отчаянья, самоубийственной тоски,
„декадентской иронии“».2 Он открёщивался от идейных и художественных:
доктрин символизма. «Не могу принять, — записывает он в 1908 году—
ни двух бездн — бога и дьявола... (мистика, схоластика, диалектика,
метафизика, богословие, филология), ни теории познания (Белый), ни»
иронии (интеллигентский мистический анархизм), ни „всех гаваней“1
( декадентство ) » .3
Тенденции, руководившие Блоком и определявшие характер и направ­
ление его идейно-творческой эволюции, находились в полном противоре­
чии с идеологическими установками и общественно-литературной практи­
кой символистов. Прежнее восторженное отношение их к поэзии Блока
сменилось ожесточенными нападками на нее. Публицистические и крити­
ческие выступления Блока в 1907—1908 годах также были встречены
в штыки.4 Брюсов со своих тогдашних позиций эстета-антиобщественника!
откликнулся эпиграммой («Не писал бы ты статей об интеллигенции»).
Один за другим выступали в печати с нападками на Блока 3. Гиппиус,
1 А. Блок. Записные книжки, стр. 88 (цитируется с поправками по рукописи)..
2 А. Блок, Сочинения в одном томе, М.—Л., 1946, стр. 531.
3 А. Блок. Записные книжки, стр. 89.
4 Так, например, статью Блока «О реалистах» А. Белый назвал «прошением», т. е...
иными словами, обвинил Блока в заискивании из тактических соображений перед писа­
телями враждебного символистам лагеря.

БЛОК

675

Мережковский, Розанов, Философов и другие реакционные литераторы
из символистского лагеря.
Разумеется, конфликт Блока с символистами не следует трактовать
слишком прямолинейно: по всем внешним связям и отношениям он оста­
вался в рядах буржуазной литературы и общественности. Но внутренний
(и полностью в ту пору еще не осознанный) разлад его с символистами
явственно определился в 1908 году. Он приветствовал этот разлад, радо­
вался ему: «Хвала создателю! С лучшими друзьями и „покровителями“
(А. Белый во главе) я внутренно разделался навек. Наконец-то! (Разу­
мею полупомешанных. — А. Белый и болтунов — Мережковских)».1
В дальнейшем творческий путь Блока все более уводил его в сторону
от путей декадентско-символистского искусства, несмотря на частые и до­
вольно резкие колебания общественных настроений Блока, несмотря на
все рецидивы его субъективно-мистического восприятия действительности.
Таким «искривлением пути» Блока была, как он писал, «темная полоса
убийственного опустошения», пережитая им примерно с весны 1909 по
осень 1910 года и ознаменованная новой, но уже последней вспышкой
антиобщественных настроений. Испытывая упадок жизненной и творческой
энергии, с особенной остротой переживая «тяжелые условия действитель­
ности» эпохи реакции, Блок в это время проявляет стремление уйти
в самого себя, отгородиться не только от столыпинщины и азефовщины, но
и от «всякой политики», обрести свой мир в «великом» и «вечном» искус­
стве. «Я считаю теперь себя в праве умыть руки и заняться искусством.
Пусть вешают, подлецы, и околевают в своих помоях».2 С такими настрое­
ниями весной 1909 года Блок совершил поездку за границу — в Италию
и Германию.
Темная полоса, пережитая им в 1909—1910 годах, была именно поло­
сой, но не больше. В конце концов Блок приходит к выводу, что «настоя­
щее произведение искусства. . . может возникнуть только тогда, когда
поддерживаешь непосредственное (не книжное) отношение с миром».3
В феврале 1911 года он пишет о своем «чувстве мира»: «Я думаю, что
последняя тень „декадентства“ отошла. Я определенно хочу жить и вижу
впереди много простых, хороших и увлекательных возможностей — притом
в том, в чем прежде их не видел... я „общественное животное“, у меня
есть определенный публицистический пафос и потребность общения
с людьми — все более по существу».4 В октябре 1911 года Блок записы­
вает: «...нам опять нужна вся душа, все житейское, весь человек... Без­
умно люблю жизнь, с каждым днем больше, все житейское, простое и
сложное». Символизм он называет «несуществующей школой», «мутной
водой», высказывает убеждение, что «реальности надо нам, страшнее ми­
стики нет ничего на свете», а в феврале 1913 года записывает: «Пора раз­
вязать руки, я больше не школьник. Никаких символизмов больше».5
Неуклонно растет интерес Блока к общественной жизни, к политиче­
ским событиям. Он «с остервенением читает газеты», в том числе боль­
шевистскую «Звезду»: «Спасибо Горькому и даже „Звезде“. После
эстетизмов, футуризмов, аполлонизмов, библиофилов — запахло настоя­
щим».6 В 1911—1913 годах Блок полон предчувствий новых грозных со1
2
3
4
5
6

А. Блок. Записные книжки, стр. 81.
Письма Александра Блока к родным, т. I, стр. 257.
Письма Александра Блока к родным, т. II. Л., 1932, стр. 125—126.
Там же, стр. 124.
Дневник Ал. Блока. 1911—1913. Л., 1928, стр. 28, 97, 96, 88, 177.
Там же, стр. 85.
43*

поэзия

676

бытий, «неслыханных перемен» (V, 42). «Есть Россия, которая, вырвав­
шись из одной революции, жадно смотрит в глаза другой», — писал он
накануне империалистической войны (VIII, 44).
Крупную роль в обострении социального зрения Блока сыграли его
заграничные путешествия в 1911 и 1913 годах (первое: Париж, Бретань,
Бельгия, Голландия, Берлин; второе: Париж, Бискайское побережье
Атлантического океана). Европейская «оглушительная и усталая ярмарка»
произвела на Блока тягостное впечатление. Он воочию убедился в кри­
зисе, «чудовищной бессмыслице» европейской буржуазной цивилизации —
этой лужи, «образовавшейся от человеческой крови, превращенной в гряз­
ную воду».1 В письмах из-за границы Блок обнаруживает трезвое пони­
мание социально-политической обстановки. Сообщая о массовых стачках
английского пролетариата, он дает острую характеристику Англии — этой
«самой демократической страны» (кавычки Блока), где «рабочие доведены
до исступления 12-часовым рабочим днем (в доках) и низкой платой,
и где все силы идут на держание в кулаке колоний и на постройку „супердреднаутов“».2 Зарубежные впечатления Блока отразились и в его худо­
жественных произведениях — в цикле гражданской лирики «Ямбы» и во
вступлении к I главе поэмы «Возмездие».
В 1912 году творческое внимание Блока было направлено по преиму­
ществу на создание большой драмы «Роза и Крест» (законченной и на­
печатанной в 1913 году). Драма была построена на историческом мате­
риале, действие ее происходит в южной Франции и в Бретани в начале4
XIII века. В своей работе Блок широко использовал литературные и фоль­
клорные источники времен французского средневековья.
Новые издания стихов Блока: «Ночные часы» — четвертый сборник
лирики (1911), трехтомное «Собрание стихотворений» (1911—1912), две
небольшие книжки стихов для детей — «Сказки» и «Круглый год» (1912),
драма «Роза и Крест» расширили круг его читателей. Особенно упрочи­
лась известность Блока в годы империалистической войны, когда широко
распространенная газета «Русское слово» отвела целую полосу для его
поэмы «Соловьиный сад» (25 декабря 1915 года), а Московский Худо­
жественный театр принял к постановке драму «Роза и Крест» (постановка
проектировалась вплоть до 1918 года, но осуществлена так и не была),
когда появилось новое четырехтомное издание «Стихотворений» и
«Театра» Блока (1916) и первая глава «Возмездия» была напечатана
в журнале «Русская мысль» (январь 1917 года).
Империалистическую войну Блок, в отличие от подавляющего боль­
шинства символистов, встретил без всякого энтузиазма. Шовинистических
настроений, охвативших все станы и школы буржуазной литературы, он
не разделял ни в малейшей мере. Своеобразным откликом Блока на войну
был небольшой сборник «Стихи о России» (1915), в который вошли «На
поле Куликовом», «Новая Америка» и другие стихи о родине, проникну­
тые чувством ожидающих ее «неслыханных перемен». Посылая эту книжку
матери, Блок имел все основания с гордостью сказать: «Все — не заказ­
ное».3 Характерно, что в те же годы эта небольшая, но правдивая и чест­
ная книжка «долго лежала у Горького на рабочем столе, и он не раз от­
крывал ее в пылу беседы».4 Несомненно, интерес Горького к «Стихам
о России» был вызван их патриотическим содержанием, глубокой любовью
1
2
3
4

Письма Александра Блока к родным, т. II, стр. 162.
Там же, стр. 167.
Там же, стр. 266.
Вс. Рождественский. А. М. Горький.— «Звезда», 1944, № 4, стр. 84.

БЛОК

677

поэта к родному народу, запечатлевшимся в ряде стихотворений Блока
сознанием великой исторической миссии русского народа. Это подлинно
патриотическое сознание пришло к Блоку далеко не сразу и далось ему
не без трудностей.
Идею народа как главной движущей силы истории Блок тесно связы­
вал с проблемой русской революции. Однако в понимании революционной
перспективы Блок долгое время стоял на неверных, «жертвеннических»
позициях. В представлении поэта революция вступала в роковое противо­
речие с его личной судьбой. Рассматривая народную революцию лишь как
завершение «векового спора» между черной и белой костью, как неизбеж­
ное и справедливое «возмездие», которое творит народ за все муки и уни­
жения, выпавшие на его долю, Блок проникался убеждением, что это воз­
мездие неизбежно падет и на него, потому что и он принадлежит к белой
кости, потому что и на нем отяготели «грехи отцов». Он приходил к со­
мнению: есть ли для него место в революции — на «барке жизни», за рулем
которой стоит «кто-то сильный в сером армяке» (стихотворение «Барка
жизни встала»). На этой почве возникали покаянно-жертвенные настрое­
ния Блока, отчасти напоминающие настроения «кающегося дворянина»
в литературе XIX века. Признавая высшую правду и справедливость
народной революции, Блок готов был принести себя в жертву грядущему
миру:
Мы не стали искать и гадать:
Пусть заменят нас новые люди! . .
Затопили нас волны времен
И была наша участь мгновенна.
(«Поднимались из тьмы погребов»).

Представляя себе грядущую революцию, как стихийный взрыв под­
земно таящихся сил, как катастрофическое крушение старого мира, Блок
опасался, что революция приведет к трагическому столкновению народа
и интеллигенции. Поэтому он одновременно и страшился этой надвигаю­
щейся катастрофы и готов был приветствовать ее во имя уничтожения
ненавистного ему буржуазного общественного строя и государственного
строя царской России. Он писал, что приближаются события, «которых
мы все страстно ждем, которых боимся, на которые надеемся».
Однако, при всей противоречивости своего отношения к надвигаю­
щейся революции, в самом главном и основном Блок не ошибался — в рево­
люционной воле народа, в его моральной правоте и творческой силе, в том,
что правда на его стороне и будущее за ним:
В голодной и больной неволе
И день не в день, и год не в год.
Когда же всколосится поле,
Вздохнет униженный народ? . .

Народ — венец земного цвета,
Краса и радость всем цветам:
Не миновать господня лета
Благоприятного — и нам.
(Из цикла «Ямбы»).

Постепенно освобождаясь от своих покаянно-жертвенных настроений,
Блок приближался к гораздо более правильному пониманию проблемы
народа и революции. В годы реакции у него складывается концепция
«живой, могучей и юной России», в которой демократическое начало
является определяющим.

678

поэзия

«Нам завещана в фрагментах русской литературы от Пушкина и Го­
голя до Толстого, во вздохах измученных русских общественных деятелей
XIX века, в светлых и неподкупных, лишь временно помутившихся
взорах русских мужиков—огромная (только не схваченная еще железным
кольцом мысли) концепция живой, могучей и юной России, — писал Блок
в 1909 году. — Если есть чем жить, то только этим. И если где такая
Россия „мужает“, то уж, конечно, только в сердце русской революции
в самом широком смысле, включая сюда русскую литературу, науку и
философию, молодого мужика, одержанно раздумывающего думу „все об
одном“, и юного революционера с сияющим правдой лицом, и все вообще
пепокладливое, одержанное, грозовое, пресыщенное электричеством. С этой
грозой никакой громоотвод не сладит».1
Таких слов, проникнутых любовью к народу и верой в историческую
справедливость революции, в годы реакции не произносил ни один из
символистов и вообще ни один из представителей тогдашней буржуазной
литературы.
Темы народа и грядущей революции сливаются в творчестве Блока
в теме «юной» России, накапливающей свою революционную энергию.
Самый образ России с течением времени претерпевает в лирике Блока
существенную трансформацию. Первоначально он разрабатывался Блоком
в традициях Тютчева и Хомякова, отчасти Аполлона Григорьева (Рос­
сия— «цыганка»). Это «колдовская», «дремучая», «нищая» и прекрас­
ная» Русь, «почиющая в тайне», романтически «необычайная»:
Русь, опоясана реками
И дебрями окружена,
С болотами и журавлями.
И с мутным взором колдуна,
Где разноликие народы
Из края в край, из дола в дол
Ведут ночные хороводы
Под заревом горящих сел,

Где ведуны с ворожеями
Чаруют злаки на полях,
И ведьмы тешатся с чертями
В дорожных снеговых столбах...
Где все пути и все распутья
Живой клюкой измождены,
И вихрь, свистящий в голых прутьях,
Поет преданья старины...
(«Русь»).

Этот романтизированный, сказочный образ России Блок насыщал
лирической патетикой, связанной с творчеством Гоголя. «Юная» Россия,
устремленная в будущее, предстала Блоку в образе гоголевской необгонимой тройки. В своих стихах о России Блок развил этот динамический
образ:
И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль.. .
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль...
И нет конца! Мелькают версты, кручи. . .
(«На поле Куликовом»).

1 Александр Блок. О родине. М., 1945, стр. 124.

. БЛОК

679

В дальнейшем, в связи с общей эволюцией художественного миро­
воззрения и поэтического стиля Блока, лирическая патетика и романти­
ческая «сказочность» в значительной мере выветриваются в наиболее
.характерных его стихотворениях, посвященных теме России («Новая Аме­
рика», «На железной дороге», «Грешить бесстыдно, непробудно», «Петро­
градское небо мутилось дождем», «Коршун»).
«Новым ты обернулась мне ликом, и другая волнует мечта», — писал
Блок о России в 1913 году (III, 196), и она, в самом деле, обернулась
■ему «новым ликом». Это уже не «темная», «колдовская» Русь «с болотами
и журавлями», а реальная историческая Россия 10-х годов XX века. На
первый план в патриотической лирике зрелого Блока выдвигается тема
»борьбы за будущую Россию как «Великую Демократию»,1 которой пред­
стоит сыграть всемирно-историческую роль в жизни человечества. И даже
обращаясь к героическому прошлому русского народа, Блок останавли­
вается на таких событиях истории, которые позволяли ему связать их
с темой борьбы за будущую Россию. Поэтому столь важное значение при­
обрела в творчестве Блока тема Куликовской битвы как «символического
•события русской истории», которому «суждено возвращение» (цикл «На
ноле Куликовом»).
Характер и идейный смысл национальной проблематики в творчестве
зрелого Блока определялись историчностью его художественного мышле­
ния. Эта черта резко отделяла поэта от подавляющего большинства рус­
ских символистов. Эпоха разложения буржуазной культуры, в условиях
которой творил Блок, характеризуется катастрофическим упадком истори­
ческой мысли. На своем закате буржуазия как общественный класс, утра­
тивший веру в будущее, уже не только не могла создать обобщающих
исторических концепций, но в ее идеологии вообще игнорировались зако­
номерности истории, самые основы исторического понимания действитель­
ности. Антиисторичным было и буржуазное искусство, в частности лите­
ратура русского символизма, в которой живое чувство истории как пра­
вило подменялось мертвой ретроспекцией и внешней декоративностью и
стилизацией.
Совсем иное встречаем мы в творчестве зрелого Блока. Оно исто­
рично прежде всего потому, что служит художественным отражением
исторического процесса, а, во-вторых, потому, что поэт ощущал себя
самого участником этого беспрерывного, берущего начало в прошлом и об­
ращенного в будущее процесса, связывая свою личную судьбу с судьбами
своей страны, своего народа и его культуры.
Блоку было присуще необыкновенно живое, органическое ощущение
«связи времен» — прошлого, настоящего и будущего. Неслучайно «пере­
воплощение» лирического героя в разные эпохи истории занимает в его
творчестве заметное место (см., например, «Все это было, было, было»
или «Венеция»). Чувство личного участия в историческом процессе при­
обретало в поэзии Блока характер отчетливого и на редкость конкретного
ощущения прошлого в его неразрывной связи с настоящим («Нет! Все,
что есть, что было,—живо!»). Образы истории никогда не были для
поэта ни мертвой ретроспекцией, ни условно-«исторической» декорацией,
ни предметом эстетской стилизации. Древнерусский воин из ополчения
Дмитрия Донского (в стихотворном цикле «На поле Куликовом»)—это
герой лирический, это сам поэт, ощутивший себя участником Куликовской
битвы. С еще большей отчетливостью это ощущение передано в драмати­
1 Письма Александра Блока к родным, т. II, стр. 338.

680

ПОЭЗИЯ.

ческой поэме «Песня Судьбы», в монологе ее центрального героя Германа
(в образе которого явно проступают автобиографические черты!. Bchj
образная ткань этого монолога («Все, что было, все что будет,—обсту­
пило меня: точно эти дни живу я жизнью тех времен, живу муками моей
родины» и т. д.), взятая из народного сказания, та же, что и в стихах:
«На поле Куликовом»: «Я знаю, как всякий воин в той засадной раги„
как просит сердце работы, и как рано еще, рано! .. Но вот оно — утро!
Опять — торжественная музыка солнца, как военные трубы, как далекая
битва. .. а я — здесь, как воин в засаде, не смею биться, не знаю, что
делать, не должен, не настал мой час. — Вот зачем я не сплю ночей:
я жду всем сердцем того, кто придет и скажет: „Пробил твой час. Пора!“»^
Ср. пятое стихотворение цикла «На поле Куликовом»:
Но узнаю тебя, начало
Высоких и мятежных дней!
Над вражьим станом, как бывало,
И плеск, и трубы лебедей.
Не может сердце жить покоем,
Не даром тучи собрались.
Доспех тяжел, как перед боем,
Теперь твой час настал. — Молись!

Здесь история явно перекликается с современностью. И в стихах «На*
поле Куликовом» и в драме «Песня Судьбы» образы далекого историче­
ского прошлого были привлечены Блоком для решения актуальной совре­
менной проблемы, особенно глубоко волновавшей его, именно проблемы^
взаимоотношений народа и интеллигенции. Фаина в «Песне Судьбы» —
это персонифицированный образ «юной» народной России, в котором от­
тенены типические черты национального женского характера (вечное «го­
рение», высокое напряжение воли, неукротимая душевная страсть, душев­
ное беспокойство). Таков же образ героини в лирических стихах цикла
«Фаина», по времени примыкающего к драме «Песня Судьбы». Герман жев «Песне Судьбы» — это образ современного героя, заблудившегося на>
перепутьях тщетных интеллигентских исканий и пытающегося обрести
прямые пути к России, к народу. В финале драмы заблудившегося в снеж­
ных полях героя выводит на верную дорогу некрасовский коробейник:
(в черновой редакции просто «мужик»).
При всех идеологических заблуждениях Блока, при всей противоречи­
вости и незрелости его общественного сознания перед ним в годы реакции
«забрезжили» величественные очертания будущей России, «мужающей
в сердце русской революции». В разгар столыпинского террора Блок харак­
теризовал «современную русскую государственную машину» как «гнус­
ную, слюнявую, вонючую старость семидесятилетнего сифилитика, который
пожатием руки заражает здоровую юношескую руку», а революционнодемократическое движение — как «юность с нимбами вокруг лица», —
юность, которая «завтра возмужает».1
Это — «Россия в мечтах». Но мечты о будущей России помогали
Блоку вынести «непроглядный ужас» и пошлость окружавшей его «лжи­
вой жизни», спасли его- от полного отчаянья и декадентской духовной
опустошенности. Его Россия — это «легкий образ рая», утешение и на­
дежда обездоленного человека. Вспоминая «все, что мучило когда-то, за­
бавляло иногда» — лесть, коварство, славу, злато, «человеческую тупость»,,
все, что составляет «круг постылый бытия», — поэт спрашивает: «Что ж^
конец?». И отвечает:
1 Александр Блок. О родине, стр. 124.

БЛОК

68Ц

Нет.. еще леса, поляны,
И проселки, и шоссе,
Наша русская дорога,
Наши русские туманы,
Наши шелесты в овсе...
(«Последнее напутствие»).

В лирике Блока тема родины постепенно все более насыщается кон­
кретно-историческим содержанием и проникается социальным пафосом.
Образ «нищей России» с «серыми избами» и «ветровыми песнями» сме­
няется образом фабричной, промышленной России, пробуждающейся:
к новой жизни «под знаком мужественности и воли», вступающей на новый,
путь исторического развития.
...Там чернеют фабричные трубы,
Там заводские стонут гудки.
Путь степной — без конца, без исхода,
Степь, да ветер, да ветер, — и вдруг
Многоярусный корпус завода,
Города из рабочих лачуг...

С этой темой тесно связан круг увлекавших Блока мыслей о «фаб­
ричном возрождении России». Это те мотивы «угля», «руды», «черного
бриллианта» и т. п., которые столь отчетливо звучат в «Новой Америке»,,
в «Ямбах», «Возмездии» и некоторых других произведениях и набросках
Блока. Сюда же относится интересный замысел драмы «Нелепый человек»,
к которому Блок возвращался несколько раз в течение ряда лет.
В 1916 году Блок записал: «Драма о фабричном возрождении России,,
к которой я подхожу уже несколько лет, но для которой понадобилось бы
еще много подступов (даже исторических)—завещается кому-нибудь дру­
гому».1
В основе замысла Блока, поскольку можно восстановить его по схема­
тическому плану, лежала мысль о житейской неприспособленности, лени,,
«отвлеченности» и душевной вялости человека, искалеченного и опусто­
шенного эпохой «безвременья». Этим качествам, которые Блок обозначал
понятием «дворянская сентиментальность», он хотел противопоставить
в своей драме «мужественность» и «волю», олицетворенные в образе
«инженера»—человека нового душевного склада и нового социального
поведения. Эту же мысль о житейской неприспособленности и о необхо­
димости ее преодоления Блок предполагал развить в поэме «Возмездие».
В предисловии к поэме он писал: «Путем катастроф и падений, мои
„Rougon-Macquar’bi“ постепенно освобождаются от русско-дворянского
éducation sentimentale (сентиментального воспитания, — Ред.), „уголь пре­
вращается в алмаз“» (V, 30). К тому же кругу мыслей примыкает
относящийся к началу 1913 года замысел исторической драмы о сильном,
волевом человеке, который рисовался Блоку как антипод Бертрана —
«униженного» жизнью героя драмы «Роза и Крест»: «Бродит новая мысль:
написать о человеке, власть имеющем — противоположность Бертрану».2
Тема мужественности и воли по существу лежит также и в основепоэмы «Соловьиный сад» (1915) — одного из центральных произведений
зрелого Блока. Здесь воля и долг противопоставлены убаюкивающей и?
расслабляющей душу человека эгоистической страсти, соблазнам и очаро1 А. Блок. Записные книжки, стр. 182.
2 Дневник Ал. Блока. 1911—1913, стр. 182.

<682

ПОЭЗИЯ

ваниям «сладких песен», которые, однако, не могут заглушить голоса
живой жизни. Герой поэмы, ушедший от трудной и горькой жизни в вол­
шебный соловьиный сад, забывший о «каменистом пути» труда и борьбы,
терпит духовный крах, дорогой ценой платит за свое бегство от жизни, за
измену общественному долгу. Таков основной смысл поэмы. В ней резко
подчеркнута тема труда, вообще говоря не получившая в творчестве Блока
значительного развития, но, тем не менее, возникавшая в некоторых его
•стихотворениях более раннего времени («Май жестокий с белыми ночами»,
«Холодный день», «Работай, работай, работай»). Имея в виду, конечно,
не рабский, а свободный и творческий труд, Блок писал в 1908 году
И. Пантюхову: 1 «... одиночество преодолимо только ритмами действи­
тельной жизни — страстью и трудом. Остальное — сны».2
Вопрос о человеке, активном творце жизни, был очень важным для
зрелого Блока вопросом. Он стал одной из главных поэтических тем
поэта в лирике 910-х годов, в поэме «Возмездие», отчасти в драме «Роза
и Крест». Обоснованию этой темы посвящены многие страницы публици­
стической, критической, мемуарной и эпистолярной прозы Блока. Гармо­
нический человек, способный «жадно жить и действовать» (VIII, 131),
свободно развивающий свои духовные и физические силы, «дитя добра и
света», воплощение «свободы торжества» (III, 65), безусловно был поэти­
ческим идеалом Блока, и во имя этого идеала он отвергал и разоблачал
«лживую жизнь» в «страшном мире»:
О, я хочу безумно жить:
Все сущее — увековечить,
Безличное — вочеловечить,
Несбывшееся — воплотить! ..

Этот идеальный образ свободного человека был насыщен гуманисти­
ческим содержанием. Любовь к человеку и вера в человека глубочайшим
-образом свойственны Блоку, эти чувства звучали наперекор всем траги­
ческим нотам его лирики, не имевшей ничего общего с декадентским чело­
веконенавистничеством многих современных ему поэтов. В этой связи сле­
дует упомянуть о горячем отклике Блока на одно из выступлений Горь­
кого. В статье по поводу книги Горького «Землетрясение в Сицилии и
Калабрии» Блок с величайшим сочувствием писал о простом человеке —
«живучем, сильном и благородном»: «...обыкновенный человек... прекрас­
ней и выше самого бесплотного видения. .. Он поступает страшно просто,
и в этой простоте только сказывается драгоценная жемчужина его духа»
(IX, 50).
Вопрос о человеке будущего, человеке общественном, бесстрашно
преобразующем жизнь, о котором мечтал Блок, связан в его творчестве
и с проблемой бесстрашия художника, верующего в жизнь, не боящегося
ее противоречий и мужественно глядящего в лицо миру. Тема эта с заме­
чательной поэтической энергией выражена в прологе поэмы «Возмездие»,
^имеющем для Блока программно-декларативное значение:
Тебе дано бесстрастной мерой
Измерить все, что видишь ты.
Твой взгляд — да будет тверд и ясен.
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен.
Познай, где свет, — поймешь, где тьма.
1 М. И. Пантюхов — автор повести «Тишина и старик» (СПб., 1907).
2 А. Блок, Сочинения в одном томе, стр. 530.

683

БЛОК

v

Пускай же все пройдет неспешно,
Что в мире свято, что в нем грешно,
Сквозь жар души, сквозь хлад ума...

В том же прологе поэмы «Возмездие», в первый раз напечатанном
под знаменательным заглавием «Народ и поэт», отчетливо звучит идея
служения народу искусством. Задача поэта, по мысли Блока, «неспешно
и нелживо» поведать
О том, что мы в себе
О том, что в здешнем
О том, как зреет гнев
И с гневом — юность
Как в каждом дышит

таим,
мире живо,
в сердцах,
и свобода,
дух народа...

В центральных лирических циклах III тома, созданных в 910-х годах,
и в «Возмездии» Блок сумел в значительной мере реализовать эти свои
декларации.
Творчество зрелого Блока характеризуется отрицанием «страшного
мира» русской действительности предреволюционной эпохи и утвержде­
нием романтического идеала. Соотношением этих двух начал определяется
в основном движение лирических тем и формирование образа лирического
героя в III томе стихотворений Блока. Критическое начало и мотивы
разоблачения представлены здесь гораздо шире и в более четких худо­
жественных формах, нежели мотивы, утверждающие положительный идеал.
Вникая все глубже в реальные противоречия своей эпохи, Блок стал
поэтом трагической темы. Современная ему жизнь в буржуазном мире,
охваченном общественной и политической реакцией, раскрылась перед
Блоком как историческая трагедия, а человек, остро переживающий обще­
ственно-исторические противоречия своей эпохи, приобрел в поэзии Блока
резко выраженные черты трагического героя. Этого героя преследует
жестокая «трагедия раздвоения» — любовь к жизни в ее идеальном образе
«нового мира» и отвращение от жизни в ее исторически сложившихся
«неправедности» и «неподлинности» (четкую формулу такого раздвоения
находим в «Возмездии»: «И отвращение от жизни, и к ней безумная
любовь»). Блок считал, что такое двойственное отношение к жизни
(«любовь-вражда») свойственно именно трагическому мировоззрению,
которое исключает примирение с действительностью, не отвечающей
идеальному о ней представлению. В одном из важнейших своих стихотво­
рений Блок с большой отчетливостью обрисовал душевный облик человека
того поколения, к которому принадлежал и от имени которого хотел
говорить:
Мы — дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы 1 —
Кровавый отсвет в лицах есть.
Есть немота — то гул набата
Заставил заградить уста.
В сердцах, восторженных когда-то,
Есть роковая пустота.
(«Рожденные в года
глухие»).

«Душа мытарствует по России в XX столетии», — сказал однажды
Блок (IX, 215). Об этих мытарствах человеческой души в мире капита­
1 Блок имеет в виду дни «кратковременной свободы» в 1905 году.

684

поэзия

лизма, в мире сытых и голодных, и говорит его лирика. Подавляющее
большинство стихотворений III тома (и значительная часть более ранних»
вошедших во II том) написано от лица страдающего человека с «роковой
пустотой» в некогда восторженном сердце, с «загражденными устами»»
с усталой и изверившейся душой:
Было время надежды и веры большой —
Был я прост и доверчив, как ты.
Шел я к людям с открытой и детской душой,
Не пугаясь людской клеветы. ..
А теперь — тех надежд не отыщешь следа...
И сама та душа, что, пылая, ждала,
Треволненьям отдаться спеша,—
И враждой, и любовью она изошла,
И сгорела она, та душа...
(«Ты твердишь, что я холоден»).

Усталый, страдающий, сгоревший человек — лирический герой Блока —
обречен на безрадостное скитанье в «одичавшем мире», где «нестерпим
окружающий мрак», где «лжи и коварству меры нет», где «богатый зол
и рад», и «унижен бедный», где царят «лесть, коварство, злато», где
опошлено и унижено все высокое, чистое и прекрасное, где человек забы­
вает «о доблестях, о подвигах, о славе», где любовь оборачивается мукой
и унижением, а искусство — адом («К музе» и «Художник»), где нет
и не может быть истинного счастья. В страстном отрицании этого «оди­
чавшего» и «страшного» старого мира, в разоблачении всяческих утешаю­
щих и украшающих иллюзий о нем творческий гений Блока сказался во
всей своей могучей силе.
С течением времени все более четко выявлялась в поэзии Блока обли­
чительно-сатирическая тенденция. Она сказалась уже в цикле «Вольные
мысли» (1907), в котором в романтическом духе критикуется и разобла­
чается духовное убожество буржуазно-мещанской среды. Установка на
сатирическое разоблачение вполне очевидна в таких характерных для зре­
лого Блока циклах, как «Пляски смерти» и «Жизнь моего приятеля», и
в таких стихотворениях, как «Поэты», «Друзьям», «За гробом», «Грешить
бесстыдно, непробудно». Резкие сатирические ноты звучат и в поэме
«Возмездие», по словам поэта, «полной революционных предчувствий»
(особенно в частях, исключенных из первоначального текста). В этом
произведении Блок ставил целью показать, как мельчает и вырождается
душевно-дряблый, озлобленный и чувствительный» человек, искалеченный
в «водовороте» буржуазного мира, утративший связь с природой и обще­
ством, человек с «вялой плотью» и «тлеющей душонкой» (см. предисловие
к поэме).
Свою ненависть к старому миру, идею отрицания его Блок выразил
с большой поэтической силой:
На непроглядный ужас жизни
Открой скорей, открой глаза,
Пока великая гроза
Все не смела в твоей отчизне, —
Дай гневу правому созреть
Приготовляй к работе руки.. .
Не можешь — дай тоске и скуке
В тебе копиться и гореть. ..
Но только — лживой жизни этой
Румяна жирные сотри
И, как пугливый крот, от света
Заройся в землю — там замри,

БЛОК

685

Всю жизнь жестоко ненавидя
И презирая этот свет,
Пускай грядущего не видя, —
Дням настоящим молви: нет/
(«Да. Так диктует вдохновенье»).

Однако не нота отчаяния, звучавшая в поэзии Блока, в конечном
счете, определяет смысл его зрелого творчества. Он отрицал настоящее
во имя будущего.
В конце жизни Блок как-то сказал одному собеседнику: «Не при­
нимайте во мне за „страшное“. .. то, что другие называют еще „пессимиз­
мом“, „разлагающим“ и т. д. Я, действительно, хочу многое „разложить“
и во многом „усумниться“, — но это... происходит от большой требова­
тельности к жизни. . . Совсем не считаю себя пессимистом».1 А об одном
из мрачных своих стихотворений («Голос из хора») он однажды отозвался
так: «Лучше бы было этим словам оставаться несказанными. Но я дол­
жен был их сказать. Трудное надо преодолеть. А за ним будет ясный
день».2 Эта вера в то, что «будет ясный день» и спасла Блока от беспро­
светного отчаяния. «Мир прекрасен и в отчаянии — противоречия в этом
нет», — утверждал Блок,3 и эта мысль всегда лежала в основе его отноше­
ния к миру и человеку:
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен...
(«Возмездие»).
И я люблю сей мир ужасный,
За ним сквозит мне мир иной,
Неописуемо прекрасный
И человечески-простой...
(«Возмездие»).

Мятежность, непримиримость, «свободная мечта», «огонь и тревога» —
все это жило в душе и сознании Блока наперекор его падениям и отчая­
нию и привело его к идее борьбы за лучшее будущее для униженного и
страдающего человека:
Я верю: новый век взойдет
Средь всех несчастных поколений...
Пусть день далек — у нас все те ж
Заветы юношам и девам:
Презренье созревает гневом,
А зрелость гнева — есть мятеж.
(«В огне и холоде тревог»).

В стихах, написанных после поражения революции 1905 года, в период
разгула реакции, и обращенных «К рабочему», тема революции выражена
с особенной прямолинейностью:
Эй, встань и загорись и жги!
Эй, подними свой верный молот,
Чтоб молнией живой расколот
Был мрак, где не видать ни зги! ..
Как зерна, злую землю рой
И выходи на свет. И ведай;
За их случайною победой
Роится сумрак гробовой.
Лелей, пои, таи ту новь,
1 А. Блок, Сочинения в одном томе, стр. 571.
2 «Звезда», 1945, № 3, стр. 113.
3 Дневник Ал. Блока. 1911—1913, стр. 92.

686

поэзия
Пройдет весна — над этой новью,
Вспоенная твоею кровью
Созреет новая любовь.
(«Я ухо приложил
к земле»).

В другом стихотворении, тесно связанном с только что цитированным,
содержится гневное пророчество о судьбе тех, кто сдержал «случайную
победу» над народом:
Овеют призраки ночные
Их помышленья и дела,
И загниют еще живые
Их слишком сытые тела.
Их корабли в пучине водной
Не сыщут ржавых якорей,
И не успеть дочесть отходной
Тебе, пузатый иерей!
Довольных сытое обличье,
Сокройся в темные гроба!
Так нам велит времен величье
И розоперстая судьба!..
(«Тропами тайными,
ночными»).

В 1912 году Блок говорил, что он хотел написать в своих стихах,
«больше того, чем сумел», и обращался к своему почитателю с просьбой:
«.. . если Вы любите мои стихи, преодолейте их яд, прочтите в них о буду­
щем».1 Художник, говорил Блок, «должен честно смотреть, а смотреть
художественно-честно значит — смотреть в будущее». В глухое время
реакции поэт верил в наступление новой жизни. «Мы стоим перед лицом
нового и всемирного. .. новый мир уже стоит при дверях», — писал Блок,
добавляя, что «с полным правом и ясной надеждой ждет нового света от
нового века» (IX, 186).
На примере творчества Блока с особенной наглядностью и убедитель­
ностью видно, как сближение поэта с действительностью неизбежно и за­
кономерно приводило его к отказу от декадентско-сихмволистской поэтиче­
ской системы, заставляло его по-новому решать проблемы стиля и поэ­
тики. В январе 1908 года Блок писал, что «весь яд декадентства и состоит
в том, что утрачены сочность, яркость, жизненность, образность, не только
типичное, но и характерное. ..Ав жизни еще очень много сочности, кото­
рую художник должен воплощать».2
Блок неуклонно движется от отвлеченного к конкретному, успешно
преодолевает беспредметность, «загадочность» и «недоговоренность»,
характерные для его ранних стихов, стремится достичь смысловой точ­
ности поэтического слова и цельности художественного образа. Изменяется
интонационный строй его лирики, поэтический словарь обогащается эле­
ментами живой разговорной речи, формы стиха становятся более строгими
и стройными.
Примером того, как на путях преодоления импрессионистической и
символической «недоговоренности» слагалась художественная манера зре­
лого Блока, могут служить «Итальянские стихи» (1909), замечательные
классической строгостью своих структурных форм и живописной точностью
зрительных образов. Многое в пейзаже «Итальянских стихов» идет от
1 А. Блок, Сочинения в одном томе, стр. 555.
2 Письма Александра .Блока к родным, т. I, стр. 193.

БЛОК

687/

живописи Возрождения, но еще больше — от непосредственных личных,
впечатлений. В этой связи интересно отметить, что образная ткань боль­
шинства «Итальянских стихов» находит весьма точные соответствия в путе­
вых очерках Блока «Молнии искусства»: источником казалось бы даже
отвлеченных образов, как выясняется, служили впечатления поэта от при­
роды, быта, памятников старины и искусства Италии.
Для поэтической работы зрелого Блока характерны непрерывное рас­
ширение поэтического диапазона, широкий творческий охват различных,,
порой очень далеко друг от друга лежащих литературных традиций, сво­
бодное сочетание элементов различных стилей — от романсно-элегического^
до куплетно-частушечного. Проблема создания нового лирического стиля
заключалась для Блока в значительной степени в творческой переработке
элементов разных стилей, а отнюдь не в разрушении старых форм и не
в отказе от традиций. Он ничего не отвергал из исторически сложившегося
наследия русской поэзий. В этом отношении он был совершенно не похож
на большинство поэтов русского символизма, чуждавшихся старых тра­
диций и предававшихся формалистическому экспериментаторству.
Напротив, Блок неоднократно подчеркивал свою верность традициям,
русской поэзии XIX века. Отсюда, в частности, и обилие реминисценций,
и прямых цитат в стихах Блока. Чаще всего это целые словосочетания из
различных поэтов (Пушкина, Лермонтова, Жуковского, А. Григорьева,
Майкова, Тютчева, Фета и Брюсова). Разумеется, такие реминисценции,
будучи поставлены в новую смысловую и интонационную связь, приобре­
тали новое звучание и не противоречили самостоятельности поэзии Блока
в целом, но сама по себе восприимчивость его ко всякого рода «заимство­
ваниям» примечательна, равно как и свобода в обращении с традицион­
ными сюжетами. Примером последнего может служить стихотворение
«Шаги командора», представляющее собой новый вариант старой европей­
ской легенды с переосмыслением ее темы.
В стихах зрелого Блока различимы в основном три стилевые линии.
Одна из них — напевно-эмоциональная, интонационно ориентированная
на мелодику старинного или «цыганского» романса («О доблестях, о по­
двигах, о славе», «О, нет! не расколдуешь сердца ты», «Черный ворон
в сумраке снежном», «Опустись, занавеска линялая», «Была ты всех ярче,.
верней и прелестней»). В творчестве Блока романс, эта второстепенная
песенно-декламационная форма лирической поэзии, обрела новые черты
и усложнилась.
С течением времени в творчестве Блока все более ощутимым стано­
вился процесс вытеснения напевно-эмоциональных интонаций интона­
циями разговорными и ораторскими. Блок стремится шире использовать
многосторонние традиции русской поэзии. Некрасовские интонации зву­
чат во многих стихах Блока, посвященных теме родины, народа. Значи­
тельное воздействие оказал Некрасов и на формирование драматизирован­
ного лирического стиля Блока, включающего элементы живой разговорной
речи.
Заметное место в стихотворениях зрелого Блока занимает также
ораторская интонация, преемственно связанная с лирикой Лермонтова.
Наиболее четким выражением ее служат «Ямбы» с их гражданским
пафосом и образом поэта-«бойца», обличителя социального зла, а также
такие стихи, как «Голос из/ хора», «Друзьям», «Поэты», «Ты твердишь,
что я холоден, замкнут и сух», «Рожденные в года глухие» и др. Линия
эта в творчестве Блока завершается в стихотворении «Скифы» (1918),,
которое может рассматриваться как наивысшая точка пройденного им

*688

ПОЭЗИЯ

пути от камерной импрессионистической лирики к монументальной оде
«гражданского состава» и ораторского стиля, связанной с традицией рус­
ской политической оды XIX века, наиболее характерным образцом кото­
рой является стихотворение Пушкина «Клеветникам России».
Поэтические традиции связывали Блока с реалистической русской
поэзией XIX века. Однако при этом Блок оставался до конца на почве
романтического понимания искусства, и в творчестве его лишь проявлялись
•отдельные реалистические тенденции. Тенденции эти весьма ощутимы
в стихах III тома, но тем не менее не определяют стилистического облика
поэзии Блока в целом.
Стремление к более широкому охвату действительности влекло Блока
за пределы лирики — к эпосу и драме. Его давнее и настойчивое жела­
ние сойти с «шаткой лирической почвы» вновь проявилось в 1910 году,
когда он приступил к работе над поэмой «Возмездие». Эта поэма была
задумана под впечатлением смерти отца (первоначальная редакция поэмы
была озаглавлена «Отец»). Блок работал над поэмой в общей сложности
(со значительными перерывами) в течение одиннадцати лет, особенно
интенсивно в 1911 и 1916 годах; последние наброски относятся к лету
1921 года. Поэма осталась незаконченной: из задуманных четырех глав
с прологом и эпилогом были написаны: пролог, первая глава, вступление
во вторую и большая часть третьей.
«Возмездие» было задумано очень широко, как монументальный
^исторический и общественно-бытовой «роман в стихах» с лирическими и
историко-философскими отступлениями. Каждая глава поэмы, повествую­
щая о судьбах «рода», семьи, должна была обрамляться «описанием
событий мирового значения». Центральная проблема «Возмездия» —
проблема становления человеческой личности — решалась Блоком на ши­
роком историческом фоне «мирового водоворота». Жизнь России и Польши,
русско-турецкая война 1877—1878 годов, возвращение русской гвардии
в столицу из заграничного похода, народовольческое движение, быт науч­
ной и художественной интеллигенции, Петербург в глухие «победоносцев’Ские» годы, революционное брожение, баррикады 1905 года, Цусима
и 9 января — таков был громадный исторический диапазон замысла
Блока.
На широком историческом фоне русской жизни Блок хотел показать
щелую галерею человеческих образ/ов. Из них далеко не все получили
творческое воплощение, и прежде всего невоплощенным остался главный
терой — «сын», о судьбе которого Блок хотел рассказать в ненаписанной
второй и наполовину написанной третьей главах поэмы. Но и то, что
создано из этой галереи — образы «деда» и, особенно, «отца», говорит
о том, что зрелому Блоку было доступно многостороннее изображение
сложного человеческого характера.
Творческая работа Блока над поэмой свидетельствовала о стремлении
выйти за пределы субъективной лирики к вольному и широкому эпиче­
скому повествованию. Как передает один из мемуаристов, Блоку «хотелось
увидеть в русской поэзии возрождение поэмы с бытом и фабулой».1 Уже
одно это означало резкое нарушение эстетических и жанровых норм сим­
волистской поэзии, и не случайно «Возмездие» не встретило сочувствен­
ного приема в среде символистов.
И в самом деле, «Возмездие» было прямым вызовом символизму.
Здесь нашли отчетливое и широкое выражение реалистические тенденции
1 «Феникс», кн. I, 1922, стр. 157.

БЛОК

689

в художественном мировоззрении и стиле Блока. Никогда раньше он не
писал с такой пластичностью и живописной яркостью, с такой конкрет­
ной изобразительностью, с такой реалистической верностью в целом и
в деталях:
Востока страшная заря
В те годы чуть еще алела...
Чернь Петербургская глазела
Подобострастно на царя.. .
Народ толпился в самом деле,
В медалях кучер у дверей
Тяжелых горячил коней,
Городовые на панели
Сгоняли публику... — «Ура» —
Заводит кто-то голосистый,
И царь — огромный, водянистый,
С семейством едет со двора. . .

«Возмездие» — поэма, в которой заметно проявились традиции пуш­
кинского реализма. Пушкинское начало явственно присутствует в обще­
ственно-политических характеристиках эпохи («Век девятнадцатый, желез­
ный», «В те годы, дальние, глухие», «Страна под бременем обид»), в бы­
товых сценах и развернутых описаниях первой главы, в системе лирико­
философских отступлений, в приемах свободного включения исторического
материала в сюжетную ткань повествования, в трактовке человеческих
образов, в классической стиховой форме четырехстопного ямба, вообще
во всей художественной структуре «Возмездия». Самый жанр историче­
ской, общественно-бытовой хроники, избранный Блоком, преемственно
связан с «Евгением Онегиным».
История присутствует в «Возмездии» уже не в лирическом опосред­
ствовании (как в стихах о России — «На поле Куликовом» и др.), но как
эпическая тема повествования о судьбах России:
Переговоры о Балканах
Уж дипломаты повели,
Войска пришли и спать легли,
Нева закуталась в туманах,
И штатские пошли дела,
И штатские пошли вопросы:
Аресты, обыски, доносы
И покушенья — без числа...

Прошло два года. Грянул взрыв
С Екатеринина канала,
Россию облаком покрыв.
Все издалека предвещало,
Что час свершится роковой
Что выпадет такая карта...
И этот века час дневной —
Последний — назван первым марта.

Такой прямой, непосредственный разговор об истории и о реальных
исторических деятелях (Степняк-Кравчинский, Софья Перовская, Салты­
ков-Щедрин, Достоевский, Скобелев, Победоносцев и др.) мог возникнуть
у Блока лишь в свете творческого опыта Пушкина. Также и во вступлении
ко второй главе «Возмездия» Блок безусловно отправлялся от фило­
софско-исторической проблематики «Медного всадника», окружая новыми
ассоциациями образы Петербурга и Петра, в которых у него, как и
у Пушкина, раскрывается тема исторического пути России:

690

поэзия
Царь! Ты опять встаешь из гроба
Рубить нам новое окно?
И страшно: белой ночью — оба —
Мертвец и город — заодно...
Какие ж сны тебе, Россия,
Какие бури суждены? ..

Блоку не удалось закончить поэму, но и в написанной части она
остается в русской поэзии XX века (дооктябрьского периода) самым зна­
чительным и глубоким произведением эпического жанра. То, что было
сделано Блоком в «Возмездии», свидетельствует о том, что перед ним рас­
крывались широкие творческие перспективы за пределами лирических
жанров, что в его возможностях было создать большой национально-исто ­
рический эпос. Однако решение этой задачи выпало на долю Маяковского,,
гениального новатора, начавшего свою работу над эпосом еще до рево­
люции и блестяще завершившего ее в советскую эпоху.
Попыткой выйти за пределы лирики была также драма «Роза и
Крест» (1912—1913)—лучшая, самая зрелая и мастерская драма Блока.
В этом большой, четырехактной пьесе Блок решительно переходит от
театра «маски» к театру человеческого образа и характера, ставит перед
собой проблему психологического реализма.
Для характеристики творческих установок Блока в период работы
над «Розой и Крестом» интересны такие его высказывания: «Очень
люблю психологию — в театре», или: «... мне неудержимо нравится
„здоровый реализм“, Станиславский и „Музыкальная Драма“. Все, что
получаю от театра, я получаю оттуда».1 В «Розе и Кресте» Блока инте­
ресовали уже не разные стороны души одного человека, как это было
в его ранних лирических драмах, а судьбы разных людей. Центральный
герой «Розы и Креста» — Бертран — был задуман как образ человека
«со всем житейским», но человека-неудачника, лишенного «власти» над
жизнью и потому обиженного и искалеченного ею. В душевной драме
Бертрана раскрывается характерная творческая тема Блока — трагедия
современного человека. Блок настойчиво подчеркивал,, что психология
действующих лиц «Розы и Креста» показана им на историческом мате­
риале только потому, что он «еще не созрел для изображения современ­
ной жизни» и не владеет «современным языком»; нужно помнить, указы­
вал Блок, что герои и персонажи «Розы и Креста» — «„современные14
люди, их трагедия — и наша трагедия».2
При всем том Блоку не удалось в этом произведении полностью
преодолеть лирический характер своей драматургической манеры (хотя он
и стремился ориентироваться на реалистическую манеру Шекспира). Он
сделал значительный шаг вперед в этом направлении. В «Розе и Кресте»
действуют уже не персонифицированные «идеи», как это было в «Бала­
ганчике» и других ранних драмах Блока, а живые, полнокровные люди,
изображенные пластично и выпукло, в ряде случаев — с настоящей реа­
листической точностью. Но все же «Роза и Крест» воспринимается как
лирическая драма одного человека, именно Бертрана, в образе которого
Блоку и удалось решить проблему создания драматического характера (все
остальные персонажи, включая и Изору, воспринимаются лишь в соотно­
шении с Бертраном).
В годы войны творческая деятельность Блока была очень интенсивна.
Кроме «Стихов о России», он написал поэму «Соловьиный сад» и ряд
1 А. Блок. Записные книжки, стр. 160.
2 Там же, стр. 175, 176, 173.

БЛОК

691

стихотворений, обработал много черновых набросков, сделанных в преж­
ние годы, принял активное участие в подготовке сборников армянской,
латвийской и финской поэзии, которые организовывались по инициативе
Горького (Блок перевел ряд стихотворений армянского поэта Аветика
Исаакяна, «Реквием» латышского поэта Плудониса, стихи финских поэтов
Л. Онерва, И. Рунеберга, 3. Топелиуса, Я. Тегенгрена и Н. Рунеберга).
Творческая работа Блока прервалась в июле 1916 года, когда он
был призван в действующую армию и назначен табельщиком инженерно­
строительной дружины Союза земств и городов, расположенной в при­
фронтовой полосе, в районе Пинских болот. Здесь окончательно опреде­
лилось его резко отрицательное отношение к империалистической войне.
Здесь же застала его февральская революция.

4
Из армии Блок вернулся в Петербург 19 марта 1917 года. Сверже­
ние самодержавия он воспринял как «начало жизни»: «Произошло то,
чего никто еще оценить не может, ибо таких масштабов история еще не
знала. Не произойти не могло, случиться могло только в России.. . Для
меня мыслима и приемлема будущая Россия, как великая демократия», —
таков был первый отклик Блока на революционные события.1 Блок сразу
понял, что революция не ограничится свержением самодержавия. Он был
убежден в неизбежности ее дальнейшего нарастания; свержение самодер­
жавия было с его точки зрения только прелюдией «еще не развернув­
шихся событий».
Почти с самых первых дней февральского режима Блок испытывал
чувство неудовлетворенности и некоторого разочарования. Как и
в 1905 году, шумные ликования буржуазных либералов и всяческих
«революционных» краснобаев вызывали в нем чувство протеста. Правда,
реальная расстановка классовых сил и перспективы дальнейшего развития
революции, как и в 1905 году, были ему не ясны: порою он находил, что
«кадеты правы», но тут же добавлял, что «и в большевизме есть страш­
ная правда». Он сам признавался, что «не имеет ясного взгляда на про­
исходящее, тогда как волею судьбы поставлен свидетелем великой эпохи».
Однако «все кадетское» все более начинает «ужасно беспокоить»
Блока своим «благополучием», «неуменьем и нежеланьелМ радикально пере­
строить строй души и головы». О кадетах он пишет: «Мне стыдно
было бы быть с ними». Он подметил активизацию контрреволюционных
сил, «поднимающих голову» в условиях февральского режима. «Юнкера,
ударники, империалисты, буржуа, биржевики», буржуазная пресса, гене­
рал Корнилов — все это вызывало в нем чувство тревоги за судьбу рево­
люции: «Неужели? Опять в ночь, в ужас, в отчаянье?». В июне 1917 года
он говорил, что склоняется к большевикам, к «интернациональной точке
зрения». Симпатии его на стороне «всего революционного народа», обла­
дающего «социалистической психологией», «умного, спокойного и пони­
мающего то,, чего интеллигенции не понять». Под впечатлением посещения
съезда Советов солдатских и рабочих депутатов (21 июня) Блок писал
жене: «... содержанием всей жизни становится всемирная Революция, во
главе которой стоит Россия».2
1 Письма Александра Блока к родным, т. II, стр. 338.
2 Приведенные цитаты взяты из книг: Письма Александра Блока к родным,
т. II, стр. 374, 378; А. Блок, Сочинения в одном томе, стр. 567.

44*

поэзия

692

Озабоченный вопросом «Как же ему теперь русскому народу лучше
послужить?»,1 Блок приходит к убеждению, что должен «заниматься
своим делом», делом художника.2 Но заняться «своим делом» в 1917 году
ему не удалось. Он был назначен одним из редакторов стенографического
отчета Чрезвычайной следственной комиссии, учрежденной Временным
правительством для расследования преступной деятельности царских ми­
нистров и сановников. Работа эта увлекла Блока, и он отдавал ей почти
все время. Присутствуя на допросах видных деятелей царского режима,
Блок воочию убедился в том, что «гигантская лаборатория самодержа­
вия» представляла собой «ушаты помоев, нечистот, всякой грязи, колос­
сальную помойку».3 По материалам следственной комиссии Блок написал
ценную документальную работу «Последние дни императорской власти»,
в 1919 году напечатанную в журнале «Былое», а в 1921 году изданную
отдельной книгой. В Следственной комиссии Блок работал до Великой
Октябрьской социалистической революции. Кроме того, осенью 1917 года
он был назначен членом Литературно-театральной комиссии государствен­
ных театров,, для которой написал ряд отзывов о новых пьесах.
Очень крупную роль в формировании критических настроений Блока
по отношению к Временному правительству сыграло резкое неприятие им
лозунга продолжения империалистической войны, провозглашенного бур­
жуазными партиями и правительством Керенского. Накануне Октября
Блок записывает в дневнике: «Один только Ленин верит, что захват
власти демократией действительно ликвидирует войну и наладит все
в стране».4
Великую Октябрьскую социалистическую революцию Блок принял
восторженно как событие всемирно-исторического значения, открывающее
новую эру в жизни всего человечества под знаком «мира и братства наро­
дов» (VIII, 48). Он связывал социалистическую революцию с «тем
потоком мыслей и предчувствий, который захватил его десять лет наз!ад»
(VIII, 45), и на предложенный одной из буржуазных газет вопрос: «Мо­
жет ли интеллигенция работать с большевиками?» — он (единственный
из участников анкеты) ответил: «Может и обязана» (VIII, 236).
Октябрьская революция поистине окрылила Блока и заставила его
пережить величайший творческий подъем. «Одно из благодеяний револю­
ции, — говорил Блок, — заключается в том, что она пробуждает к жизни
всего человека, если он идет к ней навстречу, она напрягает все его силы
и открывает те пропасти сознания, которые были крепко закрыты»
(IX, 204). В замечательной статье «Интеллигенция и революция» (1918,
январь) он призывал русскую интеллигенцию «всем телом, всем сердцем,
всем сознанием — слушать Революцию» (VIII, 55). Он утверждал, что
революция ставит своей задачей «переделать все»: «Устроить так, чтобы
все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша
жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью»
(VIII, 48).
Призывая современников всем сердцем, всем сознанием, «слушать
революцию», Блок сам как бы весь превратился в слух в этот «грозный
и крылатый час истории», и в январе 1918 года создал лучшее свое про­
изведение — поэму «Двенадцать». Впоследствии он утверждал, что «во
1
2
3
4

Судьба Блока. Л., 1930, стр. 212.
А. Блок. Записные книжки, стр. 186.
Письма Александра Блока к родным, т. II, стр. 362.
Дневник Ал. Блока. 1917—1921, стр. 86.

БЛОК

693

время и после окончания „Двенадцати“... несколько дней ощущал физи­
чески, слухом, большой шум вокруг — шум слитный (вероятно, шум от
крушения старого мира)» (V, 134). Его вдохновенный творческий порыв
был настолько велик, что при всей своей авторской скромности он запи­
сал день, когда кончил «Двенадцать»: «Сегодня — я гений».1 Вслед за
поэмой были написаны «Скифы» — последнее крупное поэтическое про­
изведение Блока. «Двенадцать» и «Скифы», опубликованные 18 и 20 фев­
раля 1918 года, явились значительнейшими художественными памятни­
ками начала революционной эпохи, свидетельствующими о восторженном
признании поэтом, стоявшим вне пролетарской борьбы, высшей правды
и справедливости великой пролетарской революции.
Тема отречения от старой России с громадной силой прозвучала
в «Двенадцати»: «Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнем-ка пулей
в Святую Русь». С неменьшей силой прозвучала в «Скифах» тема истори­
ческих задач новой, революционной России. В то время, когда люди
старого мира оплакивали его крушение, когда в буржуазной литературе
появились всякие «Плачи о погибели русской земли», когда западноевро­
пейские империалисты пошли крестовым походом на Советскую респуб­
лику, раздался мужественный, твердый голос Блока, славившего великую
роль и мировое назначение молодой Советской державы и обратившегося
к старому миру с грозным предупреждением и последним призывом:
(«Попробуйте, сразитесь с нами!», «В последний раз — опомнись, старый
мир!» и т. д.).
Общественный резонанс «Двенадцати», «Скифов» и статьи «Интелли­
генция и революция» был очень велик. Поэма «Двенадцать» широко рас­
пространилась по всей стране, перепечатывалась в провинциальных изда­
ниях, издавалась отдельно (между прочим, подпольно—в Сибири, при
Колчаке); вскоре появились многочисленные переводы ее почти на все
иностранные языки. Советская общественность по достоинству оценила
революционный порыв Блока, высказала ему свое сочувствие и оказала
моральную поддержку. Совершенно иное отношение, естественно, встре­
тил Блок в лагере врагов народа и революции.
Безоговорочно признав и приняв пролетарскую революцию, Блок тем
самым вступил в открытый и острый конфликт с буржуазной интеллиген­
цией всех мастей и оттенков,, в массе своей настроенной контрреволю­
ционно. Литераторы буржуазного лагеря не подавали руки Блоку
(и сообщали об этом в печати), отказ!ывались выступать с ним на лите­
ратурных вечерах, публично кричали по его адресу: «изменник», писали
о нем в еще выходивших тогда буржуазных газетах всевозможные гнус­
ности. В этой подлой травле Блока самое активное участие, наряду с мел­
кими репортерами желтой прессы, принимали известные представители
реакционной буржуазной литературы: Мережковский, 3. Гиппиус, Д. Фи­
лософов, Ф. Сологуб, Ю. Айхенвальд и др.
Но Блока ничуть не смущала эта злобная травля со стороны врагов
революции. «Трусы, натравливатели, прихлеба гели буржуазной сво­
лочи»,— записал он в дневнике (II, 98). Теперь, в 1918 году, Блок пол­
ностью осознал свой издавна подготовлявшийся разрыв с теми, кто
в прошлом составлял его ближайшее литературное окружение. Получив
от 3. Гиппиус ее гнусную контрреволюционную книжку «Последние
стихи», Блок ответил ей так: «В наших отношениях всегда было замал­
чиванье чего-то; узел этого замалчиванья завязывался все туже, но это
1 А. Блок. Записные книжки, стр. 199.

поэзия

694

было естественно и трудно, как все кругом было трудно, потому что все
узлы были затянуты туго—оставалось только рубить. Великий Октябрь
их и разрубил».1
Блок вступил в советскую эпоху с сознанием величия этой эпохи и
ответственности тех задач, которые она ставит перед художником. Отве­
чая на вопрос, что делать сейчас русскому художнику, он писал (в мае
1918 года): «Художнику надлежит знать, что той России, когорая
была, — нет и никогда не будет.. . Мир вступил в новую эру. Та
цивилизация, та государственность, та религия — умерли. .. Художнику
надлежит пылать гневом против всего, что пытается гальванизировать
труп... Художнику надлежит готовиться встретить еще более великие
события, имеющие наступить, ц, встретив, суметь склониться перед
ними».2
И все же блоковское восприятие революции было ограниченным. Блок
воспринял Великую Октябрьскую социалистическую революцию как сти­
хийный взрыв, знаменующий катастрофическое крушение старого мира.
Революция представлялась ему в образе «мирового пожара..., который
разгорается и будет еще разгораться долго и неудержимо..., пока не запы­
лает и не сгорит весь старый мир до тла» (VIII, 96). Это романтическое
понимание революции, обусловленное всеми исконными идеологическими
представлениями Блока, всем строем его мировоззрения, сказалось и
в «Двенадцати». В этой поэме на образах двенадцати красногвардейцев,
разрушающих старый мир, лежит явственный отпечаток стихийного бун­
тарства. Социалистическое содержание Октябрьской революции, ее сози­
дательное начало не получили в «Двенадцати» должного отражения, —
хотя в те же дни, когда создавалась поэма, Блок записал в дневнике:
«Вот что я еще понял: эту рабочую сторону большевизма, которая за
летучей, за крылатой».3
Октябрьская революция, пережитая Блоком со всей силой человече­
ской и поэтической страсти, еще более обострила в нем чувство нового.
Смысл и задачу революции Блок видел в том, «чтобы все стало новым»
(VIII, 48). Именно после Октября Блок пытается обосновать (в «Кру­
шении гуманизма» и других выступлениях) свою концепцию новой куль­
туры и нового искусства, проникнутых «русским революционным пафо­
сом». В это время окончательно складывается его представление
о великом, «артистическом» искусстве как прежде всего искусстве обще­
народном, искусстве «для всех». Узкая художественная среда, с точки
зрения Блока, не может создать «артиста»; он рождается только в про­
цессе «революционных, народных, стихийных движений». Из этого убе­
ждения вырастает и приобретает особенно страстный и непримиримый
характер протест Блока против эстетизма и «всяческого формализма», на­
шедший яркое выражение в целом ряде его статей и докладов 1918—
1921 годов. Как показывает запись в дневнике, относящаяся к 1919 году,
он пришел к ясному пониманию враждебности формализма и эстетства
самой природе творчества, искусства. «Я боюсь, — писал он, — каких бы
то ни было проявлений тенденции „искусство для искусства“, потому что
такая тенденция противоречит самой сущности искусства и потому, что,
следуя ей, мы, в конце концов, потеряем искусство».4
1
2
3
4

Дневник Ал. Блока. 1917—1921, стр. 118.
«Литературное наследство», кн. 27, 28, стр. 675, 676.
Дневник Ал. Блока. 1917—1921, стр. 101.
Там же, стр. 161.

БЛОК

695

Иллюстрация Ю. Анненкова к поэме А. Блока «Двенадцать».

Практическое решение проблемы общенародного искусства Блок
стремился осуществить в «Двенадцати», и «Скифах». Тема революции как
гибели старого мира и рождения нового неразрывно связана в этих поэ­
мах Блока с темой народа как главной движущей силы истории и творца
нового мира.
Социальная природа героев «Двенадцати» определена Блоком совер­
шенно точно: это «рабочий народ». Признав историческую правду проле­
тарской революции, Блок признал и моральную справедливость револю­
ционного насилия над старым миром. «Что же вы думали? Что револю­
ция— идиллия? Что творчество ничего не разрушает на своем пути?
Что народ — паинька?», — спрашивал он в полемическом гневе «надмен­
ных политиканов» из кругов буржуазно-либеральной интеллигенции
(VIII, 51). Перед самим Блоком такого вопроса не возникало. По част­
ному поводу (в связи с лермонтовской повестью «Вадим») он с замеча­
тельной прямотой высказался на ту же тему (в 1920 году): «...Лермон­
тов, как свойственно большому художнику, относится к революции без
всякой излишней чувствительности, не закрывает глаз на ее темные сто­
роны, видит в ней историческую необходимость» (XI, 421). Блок тоже
относился к революции без «излишней чувствительности», и в этом ска­
зался его воинствующий гуманизм, свободный от вялой сентименталь­

696

поэзия

ности и либерального. пустословия, гуманизм социальной борьбы, а не
филантропической жалости.
Замысел «Двенадцати» раскрывается и в символическом образе
Христа, с «кровавым флагом» возглавляющего шествие двенадцати крас­
ногвардейцев (явный намек на двенадцать апостолов). Нужно сказать,
что образ этот, вызвавший в свое время много недоумений и споров и
подвергавшийся зачастую прямо противоположным толкованиям, не удов­
летворял и самого Блока.
«Мне тоже не нравится конец „Двенадцати“, — сказал он однажды.—
Я хотел бы, чтобы этот конец был иной. Когда я кончил, я сам уди­
вился: почему Христос? Неужели Христос? Но чем больше я вгляды­
вался, тем явственнее я видел Христа. И я тогда же записал у себя:
к сожалению, Христос».1
Этот образ не случайно возник в поэме «Двенадцать». Обдумывая
революционные события, Блок искал исторические параллели и аналогии.
Крушение буржуазного мира он сопоставлял с падением Римской импе­
рии (очерк «Катилина», 1918). Но в этом сопоставлении отчетливо
выявилась и слабость исторических представлений Блока, ограниченных
рамками буржуазной науки. Падение Рима он рассматривал не как паде­
ние определенного общественно-экономического уклада и появление но­
вого, исторически обусловленного экономического строя, а скорее в плане
религиозно-эпическом, как смену язычества эпохой христианства. Поэтому
Христос — олицетворение христианства — для Блока становится симво­
лом нового мира. В этом значении образ Христа и появляется в поэме
«Двенадцать». Поэт понимал, что этот «женственный призрак» не соот­
ветствует облику главных героев его поэмы — рабочих-красногвардейцев,
он чувствовал, что «надо, чтобы шел Другой» с его героями, но он не
сумел найти другой образ для выражения великой правды нового мира.
В поэме «Двенадцать», созданной в первые месяцы после Октября,
отразилось противоречивое понимание Блоком сил и задач революции.
Однако не в этом заключаются смысл и значение поэмы, но в осознании
Блоком исторической правды грандиозного социального переворота, в вер­
ности его духу времени, в живом ощущении величия и размаха русской
пролетарской революции. Пусть поэт не до конца еще сумел правильно
понять образ нового героя, но он верно отразил его основные черты: без­
заветную преданность делу революции, беспощадность к врагам, силу и
твердость, какие дает человеку великая и справедливая цель. А самое
главное — поэт прославляет этих безымянных героев революции, неудер­
жимо, «державным шагом» идущих вперед, в будущее:
... И идут без имени святого
Все двенадцать — вдаль.
Ко всему готовы,
Ничего не жаль...
В очи бьется
Красный флаг.
Раздается
Мерный шаг...
Вперед, вперед,
Рабочий народ!..

У Горького есть замечательное высказывание о «Двенадцати». Говоря
лите-

о том, что истинно-романтическая (революционно-романтическая)
1 «Записки мечтателей», 1922, № 6, стр. 160.

БЛОК

697

ратура это та, которая «верует в завтрашний день», в которой «сквозит
сияние будущего», Горький указал на «Двенадцать»: «Современный лите­
ратор должен быть романтиком и писать примерно так, как написана
поэма Блока „Двенадцать“ — произведение, которое не позволяет рас­
сматривать себя с точки зрения хулы или хвалы действительности».1
«Двенадцать» — произведение, завершающее многие из идейных и
художественных исканий Блока, и вместе с тем — это поэма новаторская.
В «Двенадцати» есть много общего и родственного с лирикой Блока; мы
встречаем в поэме излюбленные блоковские образы: зимнюю петербург­
скую ночь, снежную вьюгу, даже Христа. Но личное, субъективное начало
в «Двенадцати» объективировано: наряду с голосом Блока мы слышим
голоса его героев, их специфический словарь, характерные для них инто­
нации, и лишь в финале поэмы звучит со всей силой прямая лирическая
речь. И все же «Двенадцать» — поэма лирическая; поэтическая сущность
ее — в отношении автора к предмету и теме его произведения.
«Двенадцать» — наивысшее творческое достижение Блока. Проникаю­
щий поэму революционный пафос наложил отпечаток и на ее ритмы, и на
всю ее художественную структуру. Утверждая в очерке «Катилина»,
что историческое время внушает поэту даже «ритм и размеры стихов»,
Блок в галлиямбах Катулла почувствовал ту «напряженную грозовую
атмосферу», в которой жил Рим времени Катилины: «Вы слышите этот
неровный, торопливый. . . шаг революционера, — писал Блок, — шаг,
в котором звучит буря ярости, разрешающаяся в прерывистых музыкаль­
ных звуках?» (VIII, 102, 104). Грозовая атмосфера Октября явно ощу­
щается в поэме Блока — в ее прерывистых ритмах, в напряженности и
динамике ее стихового темпа, в полифоническом богатстве ее интонаций.
Эта атмосфера ощущается и в пейзаже поэмы, очерченном резкими, пла­
катно-четкими чертами — «в две краски» («Черный вечер. Белый снег»).
На чередовании мотивов ночной темноты и снежной вьюги строится вся
изобразительная сторона поэмы.
«Двенадцать» — произведение глубоко национального, ясного и про­
стого поэтического стиля. Блок смело применил в своей поэме куплетные
формы стиха и частушку — эту народную песенную форму, подняв ее на
высоту громадного драматического напряжения.
В поэме сочетаются воедино почти прозаический рассказ с разговор­
ными интонациями («Сколько бы вышло портянок для ребят» и т. д.—
вся 1-я главка), чеканные лозунговые формулы, приобретающие особую
выразительность в своей краткости («Революцьонный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!»), солдатская и фабричная частушка («Как
пошли наши ребята» и др.), народная песня-«заплачка» («Ох, ты, горе
горькое»), городской «мещанский» романс» («Не слышно шуму город­
ского»), торжественная патетика высокого стихового строя («Так идут
державным шагом»). Народные — песенные и частушечные — формы
стиха, фольклор петроградской улицы 1917 года («Ну, Ванька, сукин сын,
буржуй», «У ей керенки есть в чулке» и т. п.), специфический жаргон
городского просторечия («Поддержи свою осанку! Над собой держи кон­
троль!»), огрубленный словарь (портянки, брюхо, стервец, падаль, толсто­
задая, холера, подлец, девка, жрала и пр.) — все это делало «Двена­
дцать» произведением для Блока в известной мере неожиданным. Бур­
жуазная эстетская критика ничего не поняла в поэме как в произведении
искусства и встретила ее глумлением не только из-за ее содержания, но
А. Блок, Полное собрание стихотворений в двух томах, т. I, 1946, стр. XLII.

*698

поэзия

также из-за «грубости» формы и языка. Раздавались голоса о «полном
падении» таланта Блока, о его «творческом вырождении».
Зато в молодой советской литературе «Двенадцать» встретили горя­
чий и положительный отклик. Поэма Блока оказала значительное влияние
на новейшую русскую литературу, отозвалась во многих произведениях
советской поэзии. В частности, народные песенно-частушечные формы стиха
и четкие стиховые лозунги, с таким блеском разработанные в «Двена­
дцати», в перспективе дальнейшего развития русской советской поэзии
должны рассматриваться в. соотношении с творчеством Маяковского, кото­
рый сам отмечал родственную близость своей поэтики с поэтикой «Двена­
дцати» (в статье «Как делать стихи»). Бесспорное влияние Оказала поэма
«Двенадцати» и на Демьяна Бедного, автора «Главной улицы».
В последнем своем крупном поэтическом произведении, в «Скифах»,
Блок заново, в свете своего восприятия революционной современности,
поставил вопрос о России и Западе, о всемирном значении Октябрьской
революции, об исторической миссии и великом будущем новой, освобо­
жденной России. Блоковский пафос обличения буржуазного мира, его бес­
человечной цивилизации, фальшивой демократии и лицемерной морали
-приобрел в «Скифах» отчетливое политическое звучание, поскольку это
стихотворение было направлено против западноевропейских империалистов,
собиравшихся крестовым походом на молодую Республику Советов.
В «Скифах» с большой эмоциональной силой прозвучал гневный голос
Блока, обличающий з^амыслы интервентов, и в этом заключается сильная
сторона произведения.
Однако в «Скифах» прозвучали и мотивы, связанные с реакцион­
ной философией истории, в частности с соловьевской концепцией «панмонголизма». Отсюда противоречия, без труда обнаруживаемые в «Ски­
фах».
Но эти пережитки прошлого в сознании и творчестве Блока все больше
отступали перед ведущими революционными тенденциями. Восславив силы
революции, Блок одним из первых из числа старых литераторов заговорил
о предстоящей поре революционного созидания. Вскоре после революции
он написал: «Во всяком движении бывает минута замедления... В рево­
люции это — особенная минута. Разрушение еще не закончилось, но оно
уже убывает. Строительство еще не началось. Музыки старой — уже нет,
новой — еще нет» (XII, 222).
Таким образом, идея строительства нового мира присутствовала в со­
знании Блока. Поэт искал в новой действительности источники нового
творческого воодушевления. Он был полон стремлением практически уча­
ствовать в созидании нового мира и честно отдал все свои силы и знания
революционной родине. Он утверждал, что в условиях революционного
переустройства жизни каждое, хотя бы самое скромное дело должно быть
проникнуто «русским революционным пафосом, который отражал бы
в себе всю тревогу, все надежды и весь величавый романтизм наших
дней».1 Этим революционным пафосом была проникнута вся многообраз­
ная и плодотворная деятельность Блока в области строительства советской
культуры.
Каждому делу Блок старался придать широчайший размах, потому что
считал, что революционная эпоха «малых дел не примет»: «Величие эпохи
обязывает нас преследовать синтетические задачи к видеть перед собою
очерки долженствующих возникнуть высоких и просторных зданий» (XII,
1 А. Блок, Сочинения в одном томе, стр. XXII.

БЛОК

699

120). Одну из главных задач культурного строительства Блок видел в том,
чтобы сделать доступными народу все утаенные от него богатства отече­
ственной и мировой культуры. В таком направлении Блок и работал
в 1918—1921 годах — преимущественно в области литературы и театра,
будучи тесно связан в своей работе с Горьким. Он участвовал в комиссии
по изданию классиков русской литературы, в Театральном отделе Наркомпрсса, в издательстве «Всемирная литература» (где был редактором
отдела немецкой литературы и редактировал сочинения Гейне), в Союзе
деятелей художественной литературы, в Союзе поэтов (был первым его
-председателем) и в Большом драматическом театре. По предложению
Горького Блок разрабатывал план «Исторических картин» — небольших
драма!ических произведений для театра и кино, цикл которых должен был
охватить всю мировую историю; в 1919 году Блок написал для этой серии
пьесу «Рамзес» — «сцены из жизни древнего Египта», любопытные как
новый для него опыт реалистического бытового театра.
Поэтическое творчество Блока после «Двенадцати» и «Скифов» обо­
рвалось. Он не писал больше стихов, если не считать переработок ста­
рого, немногих альбомных и шуточных стихотворений и малоплодотворных
попыток продолжить поэму «Возмездие». Необычайный творческий взлет
в январе 1918 года поставил Блока перед необходимостью новых поэти­
ческих поисков, ибо возвращение к старому опыту потеряло для него вся­
кий смысл. «Опять весь старый хлам в книги?»,—записывает он в за­
писной книжке в 1918 году. У него было много творческих планов, но
они остались нереализованными в значительной степени из-за длительной
•болезни, оказавшейся смертельной.
В последние годы жизни Блок, углубляя свои идейно-эстетические
воззрения, продолжал активно бороться против последышей буржуазного
декадентства в литературе и искусстве. Он призывал художников не ухо­
дить от революционной современности, от политики, а «больше ходить
перед событиями с непокрытой головой» (XII, 187). Он предостерегал их
ют «узкого и черного колодца дендизма», безидейного и аполитичного
искусства. «Быть вне политики?», — писал он в 1919 году. — С какой же
это стати? Это значит — бояться политики, прятаться от нее, замыкаться
в эстетизм и индивидуализм... Нет, мы не можем быть „вне политики“».1
Последняя статья Блока «Без божества, без вдохновенья» (1921) была
посвящена разоблачению эстетской антинародной поэзии акмеистов: они
«топят самих себя в холодном болоте бездушных теорий и всяческого фор­
мализма; они спят непробудным сном без сновидений; они не имеют и
не желают иметь тени представления о русской жизни и о жизни мира
вообще» (X, 208).
Эти прекрасные и гневные слова были написаны Блоком незадолго
до его смерти. С 1920 года здоровье его резко ухудшилось. 7 августа
1921 года Блок скончался.

5
Творческий путь Блока связан с эпохой подготовки и осуществления
величайшего в истории человечества революционного перелома, когда
в России рушился старый мир и когда победивший пролетариат присту­
пил к строительству нового, социалистического мира. Блок отчетливо по­
нимал величие своей эпохи, ознаменованной глубокими изменениями как
1 Дневник Ал. Блока. 1917—1921, стр. 153, 154.

700

поэзия

в мире социальных отношений, так и в душевном мире человека. «Значи­
тельность пережитого нами мгновения истории равняется значительности
промежутка времени в несколько столетий, — писал он после Октября. —
Наше время сравнивают с временем великой французской революции. . .
Чем дальше развертываются события, тем больше утверждаюсь я в мысли,
что такое сравнение недостаточно, — оно слишком осторожно, в некоторых
случаях даже трусливо. Все отчетливее сквозят в нашем времени черты
не промежуточной эпохи, а новой эры» (VIII, 132, 133).
Понимая величие своей эпохи, Блок в пору своей творческой зрелости
был преисполнен жадным стремлением подняться на высоту выдви­
гавшихся эпохой исторических задач и служить своим искусством интере­
сам родины и народа, не замыкаясь в кругу узко эстетических интересов.
Блок утверждал, что «личная страсть» всякого истинного художника
всегда «насыщена духом эпохи» и что поэтому «в эпохи бурь и тревог
нежнейшие и интимнейшие стремления души поэта также преисполняются
бурей и тревогой» (VIII, 102). Примером этому может служить твор­
чество самого Блока, проникнутое необыкновенно острым ощущением
катастрофичности и обреченности старого мира и не менее острым чув­
ством будущего — тревожным ожиданием и предвидением близящихся
«неслыханных перемен». Свидетель и участник грандиозных исторических
событий, развернувшихся в России в начале XX века, Блок отразил
существенные черты своего времени, и отблеск русской революции лежит
на его творчестве.
Однажды Блок записал (по поводу переиздания своих книг):
«.. . в них — одно лучше, другое хуже, а третье и вовсе без значения, без
окружающего. Но какое освобождение и какая полнота жизни (насколько
доступной была она): вот — я — до 1917 года, путь среди революций;
верный — путь».1 Действительно, в творческом пути Блока при всей его
противоречивости была своя закономерность и неуклонность. Это был
действительно путь освобождения от ложных субъективистских представ­
лений о жизни и об искусстве, сложившихся на декадентской почве, путь
медленного и противоречивого, но неуклонного развития в сторону все
более глубокого понимания и правдивого отражения объективной действи­
тельности. На этом пути Блоку удалось в значительной мере преодолеть
резкие противоречия своего общественного и художественного мировоззре­
ния и создать предпосылки для перехода на позиции общенародного
искусства.
Мировоззрение Блока слагалось в борьбе тенденций, отражавших
противоречия буржуазного общества, в условиях которого жил и творил
поэт. На всем протяжении своего творческого пути Блок испытывал не
только многообразные воздействия различных доктрин, лежащих в сфере
буржуазной идеологии, но и воздействие окружавшей его реальной исто­
рической действительности. Именно глубо’ко присущие Блоку чуткость
к жизненной правде и чувство моральной и общественной ответствен­
ности помогли ему осознать кризис агонизирующей буржуазной культуры
и усомниться в ее ценностях. Уже в раннем творчестве Блока обнаружи­
вается круг проблем, решением которых он был занят в течение всей
своей творческой жизни, и прежде всего проблема отношения художника
к действительности. На разных этапах своего пути Блок решал эту
проблему по-разному, однако важно учесть, что она возникла в его созна­
нии очень рано.
1 Дневник Ал. Блока. 1917—1921, стр. 146.

БЛОК

701

Творческий метод Блока слагался постепенно, отражая в процессе
•своего формирования этапы идейной эволюции поэта. При всем том фор­
мирование творческого метода и поэтического стиля Блока не может быть
целиком и полностью истолковано в свете его философского и художе­
ственного мировоззрения. Непосредственный творческий опыт Блока скла­
дывался в значительной мере независимо от тех или иных мистических
и мистифицированных представлений. Блок-художник был неизмеримо
сильнее Блока-мыслителя; * гениальный поэт побеждал в нем мятущегося
«теоретика». Не говоря уже о творчестве зрелого Блока, содержание даже
юношеской его лирики, как уже CKa3aH0j не исчерпывается ее мистическими
идеями. При общем мистическом колорите этой лирики в ней слышится
взволнованный и искренний человеческий голос, выражены живые и кон­
кретные человеческие чувства. Именно благодаря тому, что Блок уже
в ранних стихах был поэтом большой лирической силы, проникавшей, каза­
лось бы, самые отвлеченные и абстрактные темы его переживаний, «Ante
Lucem» и «Стихи о Прекрасной Даме» воспринимаются как полноценное
явление искусства, как лирика природы и чувства, вызывающая непосред­
ственные эмоционально-художественные впечатления.
Общее направление творческого развития Блока может быть опреде­
лено как путь от камерной лирики в духе символического импрессионизма
к поэзии больших моральных, культурно-исторических и социальных
проблем. На этом пути стиль и поэтика Блока не оставались неизмен­
ными, причем обращение его к темам действительности и к психологии
реального исторического человека, к постановке больших моральных,
культурно-исторических и социальных проблем сопровождалось все более
отчетливым выявлением в его творчестве реалистических тенденций.
В лирике Блока, изданной при жизни поэта в трех томах, отражены
не только три этапа идейно-творческого развития поэта, но и три поэти­
ческих системы, существенно отличавшихся одна от другой в своих основ­
ных чертах. Конечно, и в «Стихах о Прекрасной Даме», и в «Нечаянной
радости», и в «Снежной маске» Блок был уже большим поэтом, создав­
шим свою самобытную художественную манеру и существенно обогатив­
шим русскую стиховую культуру. Но только в свете замечательных
достижений Блока в его зрелых лирических произведениях, в поэмах «Воз­
мездие» и «Двенадцать» приобретают окончательный историко-литера ­
турный смысл и значение все предшествующие этапы его творческого
пути.
В стихах О' России, в «Возмездии», «Двенадцати» Блок выступил не
только как последователь традиций классической русской поэзии, но и как
поэт с отчетливо выраженными новаторскими тенденциями. В «Двенад­
цати», в этом выдающемся произведении русской поэзии, Блок впервые
ощутил себя национальным поэтом, которому дано право говорить от лица
народа. И не случайно, конечно, написав «Двенадцать», он назвал себя
гением,—если учесть, что в представлении Блока «гений прежде всего
народен».
Гражданская доблесть и революционный порыв Блока, его ненависть
к старому, буржуазному миру и его свободная мечта о будущем, — все это
несмотря на то, что поэт по своему мировоззрению оставался чуждым
пролетарскому революционному движению, оказалось во многом созвучным
пафосу, героике, ненависти и мечте народных масс, совершивших вели­
чайшую в истории человечества социальную революцию.
Ощутив, почувствовав историческую правду Октябрьской революции,
Блок откликнулся на нее с величайшим эмоциональным сочувствием и

702

поэзия

«восторгом самозабвенья», однако, по всему строю своего сознания ока­
зался бессилен с достаточной глубиной и трезвостью постичь ее социали­
стическое содержание и реальные ближайшие перспективы. Но ясная и:
твердая вера в «новый век» не покидала Блока до конца, и в последних
своих стихах он говорил, что видит величественные очертания будущего:
... в дали я вижу море, море,
Исполинский очерк новых стран.. .

Самый значительный русский поэт предоктябрьского периода, Але­
ксандр Блок был современником смены двух всемирно-исторических эпох —
эпохи буржуазии и эпохи социализма. В истории русской литературы твор­
чество Блока знаменует собой рубеж, лежащий между поэзией старого
мира, в лучших своих проявлениях служившей освободительному движению
русского народа, и поэзией советской эпохи, отражающей формирование
нового, социалистического общества.

ГЛАВА III

Маяковский
ладимир Маяковский выступил в литературе в 1912 году. Доре­
волюционный период деятельности Маяковского представляет
собой особый этап его идейно-творческого пути, связанный совсей социально-исторической обстановкой эпохи — того бурного
времени между двух революций, когда социальные потрясения достигли
своей кульминационной силы.
Революция 1905—1907 годов, взволнованно пережитая Маяковскимподростком, дала поэту первый жизненный опыт; годы реакции привели
его в большевистское подполье; в годы империалистической войны он вы­
ступает уже как поэт, по-своему выражающий настроения широких демо­
кратических масс, идущих к революции.
В стихах молодого Маяковского были ощутимы те плодотворные
тенденции, которые нашли свое полное развитие в его произведениях
послеоктябрьского времени, когда он стал «лучшим, талантливейшимпоэтом нашей советской эпохи».

1
Владимир Владимирович Маяковский родился 7 июля 1893 года*,
в селе Багдади (ныне Маяковски) бывшей Кутаисской губернии, в семье
лесничего. Детство будущего поэта прошло в обстановке величественной
природы Грузии, среди ее простых и мужественных людей. Маяковскийвпоследствии всегда вспоминал с большой любовью о «багдадских небе­
сах», о «радостном крае» своих детских лет.
Семья Маяковских жила скромной трудовой жизнью и отличалась своим демократическим укладом. Глава семьи, Владимир Константинович,
был известен прямым, независимым характером и дружественным отноше­
нием к окрестным крестьянам.
В 1902 году Маяковский поступил в приготовительный класс Кутаис­
ской гимназии. Учился он охотно и много читал, главным образом класси­
ков (Гоголь был его любимым писателем), а из современников — Горького*
и знаньевцев. Маяковские получали популярные журналы того времени —
«Мир божий», «Русское богатство», «Образование». Очень рано Влади­
мир Маяковский увлекся рисованием и вскоре проявил в этой области
заметные успехи.
События русско-японской войны, послужившие сигналом к револю­
ционным выступлениям во всей России, отозвались и в Грузии. В Кутаисе*
большевики вели агитационную работу в подпольных кружках. В авто­
биографии Маяковский рассказывает: «Появилось слово „прокламация“

' 704

ПОЭЗИЯ

Прокламации вешали грузины. Грузинов вешали казаки. Мои товарищи
грузины. Я стал ненавидеть казаков».1
Зимой 1904 года приехала на каникулы из Москвы старшая сестра
Маяковского — Людмила, учившаяся в Строгановском художественно-тех­
ническом училище. Привезла много нелегальной политической литературы.
Л. В. Маяковская нашла брата «выросшим во всех отношениях»: «Он
был насыщен революцией, горел и жил ее судьбой! Я видела в нем
юношу, которому было близко и интересно все, что касалось революции,
поэтому я давала ему читать все, что я привезла».2
С осени 1905 года в Кутаисе начинаются забастовки и демонстрации,
захватившие и учащуюся молодежь. Большевики Закавказья включили
в орбиту своего идейного воздействия и учащихся кутаисских учебных
заведений. Учащиеся Кутаиса устраивали забастовки, предъявляли вла■ стям политические требования, организовали политическую демонстрацию.
Из документов архива Кутаисской гимназии видно, что в январе 1905 года
ученики отказывались заниматься, пели революционные песни, кричали:
«да здравствует свобода» и «долой самодержавие».3 Участие кутаисских
гимназистов в революционном движении отмечалось в петербургской
большевистской газете «Пролетарий», указывавшей, что комитет вербовал
пропагандистов также и «из бастующей учащейся молодежи».4
Маяковский-подросток восторженно отнесся к революции и принимал
горячее участие как в гимназических собраниях, так и в уличных демон­
страциях. В то же время он стремился усвоить передовые идеи своего
времени, начал посещать марксистский кружок, слушал лекции приезжих
пропагандистов, покупал и читал политические брошюры.
Конечно, не следует переоценивать этого первого, во многом еще по­
верхностного знакомства двенадцатилетнего подростка с марксизмом. Но
раннее политическое развитие и события революции 1905—1907 годов при­
вили Маяковскому ненависть к социальному и политическому гнету, в из­
вестной мере подготовили его дальнейший жизненный путь. В период
революции 1905 года Маяковский познакомился с революционными сти­
хами и песнями, которые неотрывно сливались в его сознании с револю­
цией. «Это была революция, — писал он в автобиографии. — Это было
стихами. Стихи и революция как-то объединились в голове» (XII, 13).
Поражение революции и наступившая полоса реакции тяжело сказа­
лись в жизни закавказских народов. Кутаисская губерния была объявлена
на военном положении, и генерал Алиханов беспощадно расправлялся
с революционерами. 1906 год в жизни Маяковского ознаменовался
также и семейной катастрофой. В феврале неожиданно умер отец.
После его смерти семья осталась без всяких средств и решила переехать
в Москву.
В Москве началась нелегкая, полная труда и лишений жизнь. Чтобы
свести концы с концами, мать Маяковского сдавала в наем комнаты, вела
утомительную каждодневную борьбу за существование. Для поддержки
семьи Володя Маяковский выжигал и разрисовывал кустарные изделия
1 В. В. Маяковский, Полное собрание сочинений, т. XII, Гослитиздат, М.,
1949, стр. 13. В дальнейшем цитируется это издание (тт. I—XII, 1939—1949). В скоб­
ках римской цифрой обозначен том, арабской — страница.
2 Л. Маяковская. Детство и юность Владимира Маяковского. — «Молодая
гвардия», 1936, № 9, стр. 135.
3Г. Бебутов. Ученические годы Владимира Маяковского. Сб. «Маяковский
в Грузии», Тбилиси, 1936, стр. 106.
4 «Пролетарий», 1906, № 5, 20 июня.

в. в. м аяковский.

70S

МАЯКОВСКИЙ

ЮС 8(18 С КО F О X? А НН OF ОТДЕЛЕН И

Г

«

i
<Й
:
.
J
■xi--1 , • ' ? ‘'Л-

Ро< Р> 1
;. 1) Волосы:
i) Герода
3) Лицо: Иет-г^^^^
О ..Wv Пмсотг^^

Л;
И-:..
б‘ ~»а»ныя вплдЛорбиты): Велича
р Гмлг Ц(,»-H, ?.->a<a>f^raa<?.Kj
* CnHH««W^. ОЛойаН^/,^ ЙЫСТ.
Шир
9} Уар.'фг.риа.
Оттопыренчрсгь <;
9
f >
Угмг / ,0^°w‘: Иач
0€рх' Чиз'
î2>
’•
nP«
’ 1î) чохнн: Нокл.
ФорМА
Прирл<тл«;е
:ч. : Пм».
«Ir
■ ^мсг'гг*
^йлщ'ж
:<истуадн?еОсоб...
’** !>од(>ароата^щцЛ ^у
Накл /<^7 <<’>ö
Полного 4.^
Особ.
ЗЪечи: Шир»«»
■' Ш*|
'
Особей.
Ш ,С ' ВелнчИк!'^
Нринмш держхг».
Особен
JJ' £ту<,ЙИ исг>; А*“#*
Обу^я) /£-//
Оеб&кнот ♦ормм нсп.
59) Осанга (мыпраиад <орМу<,.. Манера Держ*ться):
С! "ÜT*'‘
*и Особ. ВТ» WCTHKVпчфи П>НМ9СЫ, ыимнц», и т. п.
ЛОДПИС!.

СГЙМ. SX -•/,
»т. TOI» <•«*<>=»>.го*,
герхи. П*»ТК^ И йбунч, SX KfW'p1,
»ммъ ЛЛ!"г*Лйт>
£л«н Рпсятъ
<'<НЯ, *Г0 ЛДХТХ.

Фотографии В. Маяковского, сделанные московской охранкой. 1908 г.

на продажу. На собственном жизненном опыте будущий поэт познавал
жестокие противоречия большого города.
Осенью 1906 года Маяковский поступил в 5-ю Московскую класси­
ческую гимназию, однако казенное, рутинное преподавание было глубоко
чуждо его беспокойной натуре. Его духовные интересы лежали в другой
области; его влекли общественные, политические вопросы. По сравнению
со своими сверстниками он чувствовал себя взрослым человеком, обога­
щенным опытом участия в общественной борьбе.
Дома он вскоре нашел ту среду, которая заполнила его жизнь, дала
ему возможность удовлетворить свои интересы. Квартирантами Маяков­
ских являлись преимущественно кутаисские земляки, среди которых были
и большевики-подпольщики. В комнатах жильцов собирались партийные
товарищи, шли горячие споры, хранилась нелегальная литература. Мая­
ковский рассказывал о своем чтении в это время: «Беллетристики не
признавал совершенно. Философия. Гегель. Естествознание. Но главным
образом марксизм. Нет произведения искусства, которым бы я увлекся
более, чем „Предисловием“ [к «Капиталу»] Маркса. Из комнат студентов
шла нелегальщина. „Тактика уличного боя“ и т. д. Помню отчетливо
синенькую ленинскую „Две тактики“» (XII, 16).
На уроках в гимназии Маяковский читает «Анти-Дюринг». В третьей
гимназии, где учился один из товарищей Маяковского, издавался неле45

Ист. русск. лит., X

706

ПОЭЗИЯ

гальный журнальчик «Порыв». В нем хотел испробовать свои силы и
Маяковский, написав для него свое первое стихотворение. «Получилось
невероятно революционно и в такой же степени безобразно», — иронизи­
ровал он впоследствии над этим первым опытом (XII, 17). На студен­
ческих вечеринках Маяковский декламирует «Песню о Соколе» Горького,
читает рассказ Л. Андреева «Марсельеза» и любимое им тогда стихо­
творение Скитальца «Кузнец». Он продолжает также заниматься жи­
вописью, усердно посещая вечерние и воскресные классы Строгановского
училища.
Не по летам взрослый и развитой, смелый и полный энергии Маяков­
ский активно включается в подпольную большевистскую работу.1 Он вы­
полняет конспиративные поручения, принимает участие в распространении
нелегальных большевистских изданий. В автобиографии Маяковский рас­
сказывает: «1908 год. Вступил в партию РСДРП (большевиков). Держал
экзамен в торгово-промышленном подрайоне. Выдержал. Пропагандист.
Пошел к булочникам, потом к сапожникам и наконец к типографщикам.
На общегородской конференции выбрали в МК... Звался „товарищем
Константином“» (XII, 17).
Гимназия окончательно
перестала удовлетворять
Маяковского.
1 марта 1908 года он был уволен за невзнос платы за обучение. Уйдя из
гимназии, он целиком отдался партийной работе.
Маяковскому — «товарищу
Константину» — очень рано пришлось
познакомиться с царской тюрьмой. 29 марта 1908 года он был арестован
в подпольной типографии РСДРП(б). После кратковременного ареста
в Сущевской части и допроса у следователя Маяковский был отпущен
под расписку сестры домой, а дело об участии его в организации подполь­
ной типографии подвергалось дальнейшему расследованию. Около года
Маяковский снова ведет партийную работу, пока в январе 1909 года не
арестовывается по ложному подозрению. Арестованный на улице, Маяков­
ский вторично оказался в Сущевке. Ввиду непричастности к делу, по ко­
торому он был арестован, его через два месяца освободили из тюрьмы.
Выйдя из тюрьмы, Маяковский начал заниматься живописью в Стро­
гановском училище, но прикладной характер этой школы не удовлетворял
его, и он стал готовиться к поступлению в Училище живописи.
Наряду с занятиями живописью Маяковский продолжает напряжен­
ную и опасную работу подпольщика, вскоре приведшую его к новому
аресту. Об этом аресте он сообщает в автобиографии: «Живущие у нас
ведут подкоп под Таганку. Освобождать женщин-каторжанок. Удалось
устроить побег из Новинской тюрьмы. Меня забрали. Сидеть не хотел.
Скандалил. Переводили из части в часть — Басманная, Мещанская, Мяс­
ницкая и т. д.—и наконец Бутырки. Одиночка № 103» (XII, 18).
Организация побега тринадцати женщин — политических заключенных —
из Новинской тюрьмы являлась смелым и крупным политическим делом.
В подготовке побега принимала участие и вся семья Маяковских.
Материалов, которые подтвердили бы участие в подготовке побега из
Новинской тюрьмы, полиции достать не удавалось. Но в то же время
продолжалось следствие по делу о типографии и проходили томительные
месяцы сидения в одиночке. 9 сентября 1909 года состоялся суд по делу
о подпольной типографии. В качестве члена этого «преступного сооб’ Об участии Маяковского в революционном движении в 1908—1910 годах см.
работу В. О. Перцова «Товарищ Константин» в сборнике «Маяковский. Материалы и
исследования» (т. I, Гослитиздат, М., 1940).

МАРКОВСКИЙ

707

щества» Маяковский -обвинялся в «деятельных сношениях с другими чле­
нами», в посещении тайной типографии и в «исполнении партийных пору­
чений». Однако ввиду отсутствия прямых улик и несовершеннолетия
Маяковского суд, признав его виновным, смягчил пункты обвинения и
постановил «отдать под надзор полиции и под родительскую ответствен­
ность» (XII, 18). После окончания суда Маяковского отправили обратно1
в Бутырки, так как еще не окончено было дело о побеге из Новинской
тюрьмы. Делу о побеге придано было большое значение. Охранка собира­
лась выслать Маяковского на три года в Нарымский край. Но докумен­
тальные справки о возрасте и невозможность доказать участие Маяков­
ского в этом деле помогли избавиться от ссылки, и 9 января 1910 года
он был выпущен.
Месяцы, проведенные в бутырской одиночке, имели большое значение
для будущего поэта. В автобиографии Маяковский рассказывает:
«Важнейшее для меня время. После трех лет теории и практики —
бросился на беллетристику.
«Перечел все важнейшее. Символисты — Белый, Бальмонт. Разобрала
формальная новизна. Но было чуждо. Темы, образы не моей жизни.
Попробовал сам писать так же хорошо, но про другое. Оказалось также
про другое — нельзя. Вышло ходульно и ревплаксиво. Что-то вроде:
«В золото, в пурпур леса одевались,
«Солнце играло на главах церквей.
«Ждал я; но в месяцах дни потерялись,
«Сотни томительных дней.

«Исписал таким целую тетрадку. Спасибо надзирателям — при вы­
ходе отобрали. А то б еще напечатал!» (XII, 18).
Ироническая оценка своих первых поэтических опытов была дана
Маяковским уже в зрелые годы, но и сразу по выходе из тюрьмы он,
вероятно, понял их неудачу, в частности несовместимость нового,
революционного содержания с чуждыми ему приемами символистской
поэтики.

2
После выхода из Бутырской тюрьмы перед Маяковским с особенной
остротой встал вопрос о будущем. Вернуться к подпольной работе после
трех арестов, при строгом наблюдении полиции, — это значило перейти
на нелегальное положение и, как тогда казалось ему, отказаться от мысли
о дальнейшем ученье. У Маяковского уже созрело решение посвятить свою
жизнь революционному искусству. В то же время он остро чувствовал
пробелы в своем образовании. В автобиографии он так рассказывает об1
этом: «Я неуч. Я должен пройти серьезную школу. .. Что я могу противо­
поставить навалившейся на меня эстетике старья? Разве революция не
потребует от меня серьезной школы? Я зашел к тогда еще товарищу по
партии — Медведеву: Хочу делать социалистическое искусство» (XII, 19).
Правда, для того чтобы делать «социалистическое искусство», Маяков­
скому пришлось пройти большой и сложный путь, но предчувствие своего
подлинного призвания его не обмануло.
В августе 1911 года Маяковский поступил в училище живописи,
ваяния и зодчества — единственное место, куда принимали без «свиде­
тельства о благонадежности» (XII, 20). Маяковский попал туда во время
бурных споров о новых путях живописи, в период появления художествен­
45*

708

поэзия

ных группировок, которые под флагом «нового» искусства выступали про­
тив реализма, против классического наследия. Смена быстро возникающих
друг за другом выставок и направлений, провозглашение «свободы твор­
чества», нигилистическое отрицание традиций — все это свидетельство­
вало о том кризисе, в котором находилось буржуазное искусство.
Воспоминания о Маяковском этого периода, некоторые из сохранив­
шихся его рисунков свидетельствуют о недюжинном таланте и реалистиче­
ской направленности молодого художника. Он искал свой путь в искусстве
и не хотел мириться с господствовавшей в училище академической рути­
ной, подавлявшей всякое проявление
самостоятельности. «Удивило:
подражателей лелеют — самостоятельных гонят», — вспоминал Маяковский
в автобиографии. Не умея еще разобраться в подлинном смысле формали­
стического «новаторства», в самой сущности тех теориек, которые
выдавались «за новое слово» в искусстве, Маяковский, как писал впослед­
ствии, «ревинстинктом стал за выгоняемых!» (XII, 20). Его привлекала
внешняя бунтарская бравада, выпады против академических канонов, про­
возглашение свободы творчества.
В 1912 году Маяковский сближается с футуристами (Д. Бурлюком,
A. Крученых и др.), выступает на диспутах о современном искусстве.
В то же время он снова обращается к поэзии. Первые его стихотворения
(«Ночь» и «Утро») появились в печати в футуристическом сборнике «По­
щечина общественному вкусу», вышедшем в конце 1912 года.
Маяковский вошел в литературу в период наиболее острой полемики
и борьбы вокруг футуризма. Многочисленные диспуты, выставки, лекции,
собиравшие неизменно большие аудитории, выход первых футуристических
книг и брошюр — создавали вокруг футуристов и, в частности, вокруг
Маяковского атмосферу общественной сенсации.
В конце декабря 1913 года Маяковский совместно с Д. Бурлюком и
B. Каменским отправился в турне по России с лекциями о «новом искус­
стве» и с чтением стихов. Турне, продолжавшееся до апреля 1914 года,
имело большое значение для популяризации имени Маяковского, объез­
дившего за эти месяцы целый ряд городов России: Симферополь, Нико­
лаев, Харьков, Киев, Одессу, Херсон, Тифлис, Минск и др. Выступления
и гастрольные поездки Маяковского вызвали резкое недовольство адми­
нистрации училища, и в феврале 1914 года поэт был из него исключен.
В обстановке упадочничества, богоискательства, мистики и эротики,
характеризовавших буржуазное декадентское искусство,
Маяковский
готов был видеть в мелкобуржуазном «бунтарстве» футуристов, в их
анархическом нигилизме протест против господствующей рутины и застоя,
хотя фактически футуризм оставался одной из разновидностей того же
буржуазного декаданса. Но, примкнув к футуристам, Маяковский с самого
начала занял среди них самостоятельную позицию, шел своим особым
путем, глубоко отличным от футуристической «зауми». Маяковский впо­
следствии сам отметил принципиальное различие между собой и футури­
стами, видя у последних лишь формалистические поиски «мастерства»,
а у себя «пафос социалиста, знающего неизбежность крушения старья»
(XII, 21). Для футуристов форма в искусстве являлась самоцелью, и их
«бунтарство» преследовало лишь задачу эпатировать буржуа, не выходя
за рамки буржуазного декаданса. Маяковский с самого начала выступал
как поэт, в чьем творчестве явственно звучала социальная тема, протест
против безобразных условий человеческого существования.
Основную задачу художника Маяковский видел не в выявлении своей
индивидуальности, а в общественной полезности искусства. «. .. если, на­

МАЯКОВСКИЙ

709

пример, художник, — писал он в это время, — бросив выписывать „прелести
пьяных метресс“, уходит к широкому демократическому искусству, он дол­
жен дать обществу ответ, при каких условиях его труд из индивидуально
необходимого становится общественно полезным» (I, 312).
Маяковский решительно боролся с искусством, «украшающим»
жизнь, с пассивно-эстетским ее восприятием и, вместе с тем, с искусством
натуралистическим, с «верными списывателями быта», с художественным
крохоборством и серостью. Говоря о современной живописи, он с особен­
ной иронией отзывается о художниках, «с добросовестностью премирован­
ного сплетника» выворачивающих «жизнь передних», «бесстрастно-евну­
шески» дублирующих «серенькую обывательщину» (I, 329). Выступая
против этого «списывания быта», «серенькой обывательщины», Маяков­
ский уже тогда боролся за искусство подлинной социальной правды.
В основе этой борьбы с эстетикой буржуазного декаданса лежало еще не
оформившееся требование демократического искусства, не пассивно-созер ­
цательного, а активного, действенного. Маяковский еще в дореволюцион­
ные годы ожидает большого героического искусства, способного передать
великие социальные сдвиги эпохи: «Сейчас человек вышел из поры
какого-то самоедского переживания самого себя, — ему нужно искусство,
отмеченное сегодняшней всечеловеческой трагедией», — писал он в статье
«Бегом через верниссажи» (I, 385).

3
С появлением первых стихов Маяковского было ясно, что в литера­
туру пришел совершенно особый, по-новому заговоривший поэт. «Интим­
ной» лирике, поэзии буржуазного декаданса, выражавшего «крошечные
переживания уходящих от жизни людей», как писал Маяковский в одной
из статей, он с самого начала противопоставил свое новое отношение
к миру, свой громкий, вызывающий голос поэта «уличных тыщ». Неожи­
данным и непривычным было то, что Маяковский так резко заговорил
в своих стихах о простых окружающих человека вещах — шуме и сутолоке
улиц большого города, крикливой пестроте вывесок, что он отказался от
поэтического приукрашивания жизни, от ухода в заоблачные сферы
искусства. Необычные рифмы, лихорадочная напряженность образов, инто­
нация крика пугали и смущали буржуазных читателей и критиков, при­
выкших к изящной и мелодической поэзии символистов.
Стихи 1912—1913 годов занимают особое место в творческом разви­
тии Маяковского. Это было время, когда он ощупью ищет в поэзии но­
вые пути; идейная незрелость его в этот период, трагическое ощущение
социального одиночества, рождавшееся из отрыва от революционных масс,
определяли нотки экспрессивности и бунтарства в ранних его стихах, по­
являвшихся на страницах футуристических сборников.
В стихах этих было еще много умышленной эпатирующей резкости,
полемического задора, в них звучал вызов мещанскому вкусу, благона­
меренности обывателя. В смятенной разорванности образов, в необычности
ассоциаций, в лихорадочности ритмов, в интонации выкрика Маяковский
стремился передать свое тревожное, протестующее настроение, свой еще во
многом смутный, но гневный и смелый протест против капиталистического
строя, калечащего человека.
При этом он не избежал приемов футуристической поэтики и в осо­
бенности живописи, сводивших картины внешнего мира к бессюжетным
композициям отдельных реальных предметов и их элементов. В’ ряде

710

ПОЭЗИЯ

ранних стихотворений Маяковский шел от ассоциаций, вызванных жи­
вописью футуристов. Отсюда «сдвиги» в композиции этих стихов и самая
их «натюрмортность», изобилующая зрительными предметно-живописными
образами, представленными не в реальном, жизненном, а часто в смещен­
ном порядке. Надписи вывесок, «фаянсовых чайников маки», «заломлен­
ные руки» витрин магазина писчебумажных принадлежностей напоминают
урбанистический натюрморт, перенесенный в стихи:
Читайте железные книги!
Под флейту золоченой буквы
полезут копченые сиги
в золотокудрые брюквы.
(«Вывескам»).

В стихах этого периода город, городской пейзаж занимали центральное
место. В тезисах одного из его докладов имелась формула: «город —
дирижер». Согласно газетному отчету о его лекции, Маяковский так го­
ворил о «поэзии города»: «Город обогатил наши переживания и впечат­
ления новыми городскими элементами, которых не знали поэты прошлого.
Весь современный культурный мир обращается в огромный исполинский
город... А самое главное, — изменился ритм жизни. Все стало молниенос­
ным, быстротечным, как на ленте кинематографа. Плавные, спокойные,
неспешащие ритмы старой поэзии не соответствуют психике современ­
ного горожанина. Лихорадочность — вот что символизирует темп совре­
менности».1 «Потребность нового выражения», стремление передать новое
содержание эпохи руководили Маяковским в его поисках стиля, способного
передать «быстрый темп жизни», ощущение надвигающихся социальных
катастроф.
Но если в первых стихах Маяковского еще преобладало зрительное,
внешнее восприятие города, то постепенно оно переходит в трагическое
ощущение бесчеловечной сущности капиталистического строя. В отличие
от пассивно-трагического декадентского восприятия города как символа
распада культуры Маяковский вкладывал в свое отношение к городу
активную ненависть к социальному строю. В его «урбанистических» сти­
хах слышался явственный голос протеста, неприятие окружающего «страш­
ного мира» капитализма. Через эпатирующий своей непривычностью и
антиэстетизмом строй «вещных» и грубых образов отчетливо выступало
враждебное отношение поэта к «миру плоских лиц и душ», утверждение
чувств простых, обыкновенных людей. Маяковский рисует пейзаж боль­
шого города, передает ощущение уличной жизни с ее калейдоскопической
резкостью и мрачностью красок: фонари «в короне газа», «угрюмый
дождь», «рыжие дьяволы.. . автомобили», «враждующий букет бульвар­
ных проституток», «черные ладони... окон», «пылающая ваза заката» и т. п.
В этом городском пейзаже, в его страшных картинах («Ночь», «Утро»,
«Уличное», «А вы могли бы?», «Вывескам», «Театрам» и др.) проступает
тема человека, раздавленного капитализмом, протест против порабощения
человеческой личности.
Из активного неприятия капиталистической действительности, из про­
теста против нее возникает и облик поэта-бунтаря, лирического героя
ранних стихов Маяковского. Это облик романтического поэта, «бесценных
слов транжира и мота», который бросает вызов окружающему его миру
мещанского благополучия и чудовищного эгоизма.
! «Трудовая газета», Николаев, 1914, № 1419, 26 января.

МАЯКОВСКИЙ

711

В подчеркнуто романтической позе молодого Маяковского не было
ничего общего с безыдейным нигилистическим «бунтарством» футуристов,
ибо он обращался к действительным противоречиям современности, говоря
о невыносимо мучительном положении человека в условиях буржуазного
мира. Но враждебное отношение к капиталистической действительности
сочеталось у него с чувством одиночества, с трагическим восприятием
противоречий жизни, гнета и несправедливости социальной системы. От­
сюда в ранних стихах Маяковского образ поэта-одиночки, обличающего
и ниспровергающего враждебный ему общественный строй.
Небольшой цикл стихов «Я», вышедший отдельной брошюрой
в 1913 году, отражал эти настроения, во многом предваряя появление
трагедии «Владимир Маяковский». Уже с первых стихов этого цикла наме­
чается тема трагической противоречивости буржуазного общества, его
враждебности к человеку. Постепенно эта тема начинает звучать все отчет­
ливее; все глубже и острее прорывается боль поэта, его отчаяние и нена­
висть к собственническому миру, калечащему и уродующему людей. При­
том не личная трагедия, а боль за все человечество, сознание несправед­
ливости всего общественного строя вызывают у Маяковского мучительный
крик отчаяния:
Кричу кирпичу,
слов исступленных вонзаю кинжал
в неба распухшего мякость:
«Солнце!
Отец мой!
Сжалься хоть ты и не мучай!
Это тобою пролитая кровь моя льется дорогою дольней.
Это душа моя
клочьями порванной тучи
в выжженном небе
на ржавом кресте колокольни! . .»
(«Несколько слов обо мне
самом»).

Наибольшего напряжения, наибольшей остроты это ощущение проти­
воречивости и трагизма действительности достигло позже, в годы импе­
риалистической войны. «Вдумайтесь только во всю злобу, в весь ужас
нашего существования, — писал Маяковский в 1914 году, — живет деся­
ток мечтателей, какой-то дьявольской интуицией провидит, что сегодняш­
ний покой — только бессмысленный завтрак на подожженном пороховом
погребе» (I, 355). Это ощущение социального неблагополучия, катастро­
фичности, выработало пока еще смутное сознание обреченности капитали­
стического строя, выраставшее под влиянием подъема массового револю­
ционного движения пролетариата. Именно эти настроения определили даль­
нейший творческий путь Маяковского, и прежде всего характер его первого
крупного произведения — трагедии «Владимир Маяковский».

4
Трагедия «Владимир Маяковский» была закончена осенью 1913 года.
Поставлена на сцене в декабре 1913 года (состоялось два спектакля).
Работе Маяковского над трагедией сопутствовал усиленный интерес его
к театру, сказавшийся в опубликовании летом 1913 года нескольких ста­
тей, посвященных вопросам театра и кино.
В этой трагедии поставлена основная для раннего Маяковского тема
конфликта между человеком и капиталистическим строем. В ней показаны

712

ПОЭЗИЯ

обездоленные и искалеченные капитализмом люди, от имени которых и
выступает поэт против «жирных», против властителей буржуазного мира.
Маяковский с большой силой вскрывает фетишизм буржуазной культуры,
власть вещей над человеком в мире, где отношения между людьми опре­
деляются деньгами. Человек порабощен гипнозом золота, он не властен
над стихией вещей, грозящих ежеминутно его подавить:
В земле городов нареклись господами
и лезут стереть нас бездушные вещи.

Маяковский обнажает процесс деградации буржуазного общества,
буржуазной культуры. Он показывает чудовищный разврат, который
охватил этот распадающийся, изнемогающий от преступлений собственни­
ческий мир, ищущий забвения в «радостном плясе», поставивший «на
черном граните греха и порока» памятник «красному мясу». Тако-6 этот
гнусный и продажный мир, где «женщины не умеют любить», где за
«святость распяли пророка», где поруганы и исковерканы лучшие челове­
ческие чувства. Поэтому мучительно тревожная исповедь персонажей
пьесы звучит вместе с тем и вызовом этому преступному и лицемерному
миру, убивающему в них человеческие чувства.
Во втором акте трагедии к поэту приходят обездоленные и калеки —
каждый со своим горем, со своими страданиями (аллегорически овеще­
ствленными в приносимых ими слезах). Поэт видит, как растлеваются
в этом городе человеческие души, как опошляется любовь (монолог чело­
века с двумя поцелуями), и его охватывает отчаяние:
Господа1
Послушайте, —
я не могу!
Вам хорошо,
а мне с болью-то как?

Отчаяние и безнадежность, овладевающие людьми, крушение их
надежд подавляют поэта, готового принять на себя горести и муку этих
несчастных. Как мы видим, в этой пьесе Маяковского ярко выражен
«гуманизм страдания»: говоря словами Горького, человек у него — еще
«жертва жизни, а не строитель ее и хозяин». Этим определяется и харак­
тер образов трагедии, их отвлеченный аллегоризм и гротескность.
Однако Маяковский восстает против несправедливого мира, призывает
к борьбе с ним:
Ищите жирных в домах-скорлупах
и в бубен брюха веселье бейте!
Схватите за ноги глухих и глупых
и дуйте в уши им, как в ноздри флейте.

«Жирные» установили на земле страдание и горе, это они превратили
людей в рабов, это они сосредоточили в своих руках все материальные
ценности мира, это они развратили людей властью денег, собственниче­
ским эгоизмом.
Ощущение неизбежности близкой социальной катастрофы, тема вос­
стания против «сытых», против хозяина жизни проходит через всю траге­
дию, определяя ее напряженную, бунтарскую патетику.
Таким образом, в трагедии тесно переплетаются два мотива: один —
жалости и сострадания, и другой — негодования и протеста. Но сам поэт
еще чувствует себя одиноким пророком, призванным возвестить людям
великую любовь и радость новой жизни, но не понятым и не при­
нятым ими.

МАЯКОВСКИЙ

713

Собирая слезы несчастных, принимая на себя все горе людей, поэт
уходит из мира к «истоку звериных вер». Этот «уход» говорит о проти­
воречивости в решении основного вопроса, поставленного в трагедии, во­
проса о том, как может быть достигнуто счастье человечества: путем
жертвенной жалости или бунта и свержения власти «сытых». Поэт, таким
образом, показал лишь бессмысленность и трагическую безвыходность
жизни, но не довел темы протеста до логического конца.
Маяковский с огромной силой и гневом показал бесчеловечный харак­
тер капиталистического строя. Но в то же время он еще не освободился
от «гуманизма жалости», который особенно сильно сказался в прологе
пьесы, в мотиве трагического сознания поэтом своего одиночества:
С небритой щеки площадей
стекая ненужной слезою,
я,
быть может,
последний поэт.

Эти противоречия первого крупного произведения Маяковского отра­
жают идейную незрелость его первых поэтических опытов. Трагедия близка
к ранней лирике Маяковского и по своей художественной структуре.
В центре трагедии — лирический образ самого поэта; по форме своей тра­
гедия— лирическая монодрама: на первое место в ней выдвигается сам
автор, наделенный реальными чертами (он выступал как конкретный чело­
век), а остальные персонажи пьесы раскрываются в условно-символиче­
ском плане, как гротескно-обобщенные образы. Этот принцип лирической
драмы во многом отличен от принципов блоковского театра («Незна­
комка», «Балаганчик», «Король на площади»), в котором персонажи
как бы сливались с авторским восприятием мира. В пьесе Маяковского
автор противостоит остальным персонажам, входит в мир как реальное
лицо, разрушая условности лирического театра. Этим создается макси­
мальная трагическая напряженность пьесы, раскрывается ее основной за­
мысел — показ трагического конфликта человека с враждебным ему капи­
талистическим миром.

5
Империалистическая война, повлекшая за собой усиление эксплуата­
ции и разорения трудящихся масс и бурное нарастание революционного
протеста, оказала большое влияние на дальнейшее развитие творчества
Маяковского. В его поэзии все более значительное место занимает со­
циальная проблематика. Наметившаяся еще в первых произведениях поэта
резкая критика буржуазного мира получает более широкий, обобщающий
смысл. Отходя все дальше от футуристов, он тем глубже овладевает
реалистическим методом.
«Чувствую мастерство. Могу овладеть темой. Вплотную», — записы­
вал об этом времени Маяковский в автобиографии (XII, 23).
В 1914 году у поэта созревает замысел большого эпического произ­
ведения на революционную тему — поэмы «Облако в штанах», — работа
над которым продолжается до конца лета 1915 года. В этом же году Мая­
ковский переезжает из Москвы в Петроград и сближается с Горьким.
Обращение Маяковского к Горькому и их сближение не были случай­
ными. Горький пристально следил за современной поэзией. В 1913 году
он писал: «...нужен поэт большой, как Пушкин, как Мицкевич, как Шил­

714

ПОЭЗИЯ

лер, нужен поэт-демократ и романтик, ибо мы, Русь, — страна демократи­
ческая и молодая».1 Маяковский сразу привлек к себе внимание великого
писателя. По возвращении из-за границы Горький в своей беседе
«О лозунге времени и театра» сочувственно отметил в стихах Маяковского
«бодрые ноты будущего романтизма», 2 а в своей статье «О футуризме»,
появившейся в апрельском номере «Журнала журналов» за 1915 год,
он дал следующую оценку стихам Маяковского: «...он молод, ему всего
20 лет, он криклив, необуздан, но у него несомненно, где-то под спудом,
есть дарование. Ему надо работать, надо учиться, и он будет писать хоро­
шие, настоящие стихи. Я читал его книжку стихов (литографированную
брошюру «Я», — Ред.). Какое-то меня остановило. Оно написано настоя­
щими словами».3
К этому времени Маяковский уже обратился к темам большого со­
циального звучания. Не случайно, что первая личная встреча с Горьким
совпадает с работой Маяковского над поэмой «Облако в штанах», в кото­
рой была поставлена тема близящейся революции.
После «Облака» и поэмы «Флейта-позвоночник» Горький особенно
высоко оценил творчество Маяковского. В дневнике одного из знакомых
Горького (Б. Юрковского) сохранилась характерная запись об отношении
Алексея Максимовича к молодому поэту: «Он считает его талантливей­
шим, крупнейшим поэтом, восхищается его стихотворением „Флейта-позво­
ночник“. Говорит о чудовищном размахе Маяковского, о том, что у него —
свое лицо. „Собственно говоря, никакого футуризма нет, а есть только
Вл. Маяковский. Поэт. Большой поэт“».4 Сохранился экземпляр повести
«Детство» с надписью Горького: «Без слов, от души. Владимиру Влади­
мировичу Маяковскому», свидетельствующей о глубоко дружественном
внимании писателя к поэту.
Горький стремился ввести Маяковского в большую литературу, на­
правлял его творчество на решение животрепещущих социальных проблем.
Он привлек поэта к сотрудничеству в журнале «Летопись», где должна
была печататься поэма «Война и мир» (по цензурным условиям отрывки
из поэмы появились в печати лишь после февраля 1917 года). Маяков­
ский посещал и редакционные собрания журнала. В течение 1915—
1916 годов Горький неоднократно встречался с Маяковским, слушал
чтение его стихов и принимал участие в подготовке издания первого
его сборника «Простое, как мычание». При отборе стихов для книжки
Маяковский советовался с Горьким, многое выбросил и добавил по его
указаниям.
Знакомство с Горьким сыграло большую роль в идейном и творче­
ском развитии поэта. Его сближала с Горьким горячая любовь к человеку,
страстный протест против мерзостей буржуазного общества. Творчество
молодого Маяковского было проникнуто утверждением права человека на
счастье, призывом к борьбе с растлевающим и угнетающим его обществен­
ным строем. Этот активный характер гуманизма Маяковского и приводил
его к Горькому. Но Горький уже целиком связал свое творчество с жизнью
и борьбой революционного пролетариата, в то время как Маяковский еще
лихорадочно искал выхода, трагически переживая страдания и муки людей,
на которые их обрек капитализм.
1
2
3
4

Дм. Семеновский. А. М. Горький. Письма и встречи, стр. 5.
«Новь», 1914, № 28, 15 февраля, стр. 2.
«Журнал журналов», 1915, № 1, стр. 4.
Сб. «Владимир Маяковский», I, 1940, стр. 76.

715

МАЯКОВСКИЙ

В
стихах
Маяковского
Горький ценил то «новое, све­
жее слово», которое знамено­
вало собой освобождение рус­
ской поэзии от символистской
мистики, от равнодушного эсте­
тизма.
Поэзия Маяковского
утверждала земного, реального
человека, с его живыми чув­
ствами и стремлением к со­
циальной свободе. В ней было
новое, революционное отноше­
ние к действительности, тот ро­
мантический действенный па­
фос, который был близок Горь­
кому. С особенной полнотой
эти стороны творчества Мая­
ковского проявились в его по­
эме «Облако в штанах».
«Облако в штанах» зани­
мает центральное место в доре­
волюционном творчестве Мая­
ковского.
Осуществление замысла по­
эмы падает на конец 1914 и
первую половину 1915 года —
время растущего сближения по­
эта с Горьким. В этом произве­
надпись В. Маяковского М. Горь­
дении нашли отражение те на­ Дарственная
кому на первом издании поэмы «Облако
строения протеста и револю­
в штанах». 1915 г.
ционного возмущения, которые
в годы империалистической войны все шире охватывали трудящиеся
массы.
В предисловии ко второму изданию (1918 года) Маяковский говорил
о социально-обличительном характере своей поэмы, которую он считал
«катехизисом сегодняшнего искусства». «„Долой вашу любовь“, „долой
ваше искусство“, „долой ваш строй“, „долой вашу религию“ — четыре
крика четырех частей», — так определял сам Маяковский содержание
поэмы (II, 462). Этого революционного звучания поэмы, вышедшей отдель­
ным изданием в сентябре 1915 года, не могли заглушить и многочисленные
цензурные купюры.
Маяковский восставал в своей поэме против той буржуазной действи­
тельности, того «мещанства», с которыми вел ожесточенную борьбу
Г орький.
«Мещанство, — писал Горький в статье 1908 года «Разрушение лич­
ности»,— проклятие мира; оно пожирает личность изнутри, как червь
опустошает плод... Оно бездонно-жадная трясина грязи, которая засасы­
вает в липкую глубину свою гения, любовь, поэзию, мысль, науку и
искусство».1
Для Горького мещанство было символом и порождением капитали­
стического мира, поэтому так страстно он разоблачал его и в своих худо­
С.

В. В. МАЯН0ВСН1Й.

1 М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 78.

716

поэзия

жественных произведениях, и в многочисленных статьях. В стихах поэмы
«Облако в штанах» звучит то же гневное возмущение против буржуазного^
мещанского строя, против того душевного опустошения, которое он прино­
сит человеку, против извращения всех человеческих отношений в мире, где
все измеряется золотом.
Герой поэмы «Облако в штанах» — «простой» человек, чувствующий
всю безвыходность своего положения в капиталистическом мире, в мире
«проевшихся насквозь» самодовольных хозяев жизни. Личная трагедия
лирического героя поэмы раскрывается как социальная трагедия «простого
человека», выброшенного на грязные улицы капиталистического города.
В поэме нет еще четкого и ясного представления о грядущей револю­
ции, но вся она пронизана предчувствием близкого революционного
взрыва. Любовь к человеку, революционный гуманизм неразрывно связаны
в поэме с мыслью о неизбежности крушения и гибели прогнившего капи­
талистического мира:
вижу идущего через горы времени,
которого не видит никто.
Где глаз людей обрывается куцый,
главой голодных орд,
в терновом венце революций
грядет шестнадцатый год.

Маяковский предчувствовал близкое наступление революции, он при­
зывает «уличные тыщи» к вооруженному выступлению («берите камень,,
нож или бомбу»), к уничтожению «сытых» и «жирных»:
Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,
как у каждого порядочного праздника —
выше вздымайте, фонарные столбы,
окровавленные туши лабазников.

Поэт выступает в поэме не только как борец с гнусным и алчнымг
миром насилия, лжи, безобразия и угнетения, не только как бунтарьодиночка, но и как представитель народных масс, призванных творить
будущее:
Мы сами творцы в горящем гимне —
шуме фабрики и лаборатории.

Он верит в героическую силу этих людей, в богатство их души, в их:
способность править миром:
Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы,
от копоти в оспе.
Я знаю —
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи!
Жилы и мускулы — молитв верней.
Нам ли вымаливать милостей времени!
Мы— w
каждый —
держим в своей пятерне
миров приводные ремни!

Но вместе с тем в этой яркой, пронизанной революционным пафосом
поэме сказались свойственные еще Маяковскому в те годы противоречивые

МАЯКОВСКИЙ

717

взгляды, отразился временный отход поэта от непосредственного участия
в революционном движении. Грядущая революция, которую с таким не­
терпением призывает поэт, раскрывается в поэме только как стихийный
бунт, как взрыв народного негодования. Народные массы в поэме «Об­
лако в штанах» — это не только «творцы в горящем гимне», но и «голод­
ненькие, потненькие, покорненькие, закисшие в блохастом грязненьке».
Эта двойственность в оценке движущих сил революции была обуслов­
лена прежде всего тем обстоятельством, что поэт не мог непосредственно
наблюдать быстрый рост сознательности и организованности народных
масс и, в первую очередь, пролетариата в годы империалистической войны,
что он в то время не был прямым участником гигантской работы партии
большевиков, готовившей массы к революционному свержению буржуазно­
помещичьего строя. Мысль о грядущей революции в поэме связана
с острой тревогой за ее исход, поэтому появляются в поэме образы
палачей и предателей революции («Это опять расстрелять мятежников
грядет генерал Галифе!»; «Эту ночь глазами не проломаем, черную, как
Азеф!»). С этим связана и мрачная концовка поэмы:
Глухо.
Вселенная спит,
положив на лапу
с клещами звезд огромное ухо.

Маяковский еще не до конца преодолел в себе «гуманизм жалости»,
который сказался в «Облаке в штанах» в теме жертвенности и мессиа­
низма. Этот мессианизм вырастал из чувства любви к людям, во имя
которого поэт готов принять на себя все их страдания, чтобы очистить
их от скверны капитализма. Поэтому, вслед за утверждением о близости
революции, он говорит:
А я у вас — его предтеча ;
я — где боль, везде;
на каждой капле слёзовой течи
распял себя на кресте.

Однако Маяковский в самой поэме стремится преодолеть эту ложную
идею искупительной роли страдания, неизбежно приходя к мысли о необ­
ходимости насильственного разрушения мира, основанного на страданиях
миллионов людей.
Поэт писал:
Сегодня
надо
кастетом
кроиться миру в черепе!

В своем ниспровержении основных устоев собственнического мира
Маяковский не мог обойти борьбы с религией. На религию опиралась вся
система буржуазной идеологии. Именно религия в эти годы стала оружием
реакции, захватывая широкие круги буржуазной интеллигенции, уходив­
шей от революции к богоискательству и мистике. С другой стороны, гос­
подствующие классы использовали религию для подавления растущего
возмущения народных масс в связи с усиливающимися тяготами импе­
риалистической войны. В атмосфере религиозно-мистических настроений
богоборческий протест Маяковского прозвучал с особенной силой. Он
был направлен против «философии» человеческого страдания, против про­
поведи смирения, за освобождение человека от пут религии.

718

поэзия

Звучавшая в поэме издевательская ирония по адресу «пропахшего
ладаном» «кудластого» «господина-бога», с «раздобревшими глазами», и
свиты его «крыластых прохвостов» близка к послеоктябрьской антирели­
гиозной сатире Маяковского («Мистерия-буфф» и другие произве­
дения).
В корне ошибочно мнение об индивидуалистическом бунтарстве Мая­
ковского как о проявлении «растерянности и страха» перед империалисти­
ческой буржуазией. Ни «страха», ни «растерянности» не было у Маяков­
ского, гневно и беспощадно разоблачавшего устои буржуазного мира —
его социальный порядок, мораль, религию, искусство, любовь.
Тема любви у Маяковского противопоставлена той извращенной эро­
тике и мистике, которые господствовали в поэзии буржуазного декаданса.
Поэт говорит о любви как о большом чувстве, которое облагораживает
и перерождает человека. Великое
~
чувство любви невозможно в мире
буржуазного лицемерия и разврата, в мире «маленьких, грязных
любят». И Маяковский восстает против мелочности и продажности
чувств, против эгоизма и стяжательства, насаждаемого собственническим:
миром.
Тема любви, отнятой у человека враждебным ему обществом, тесно
срастается с революционно-протестующей направленностью поэмы. Здесь
трагедия неразделенной любви воспринимается как трагедия социальная,
отражающая обездоленность человека, которого эксплуататорский строй
лишает возможности наиболее полного проявления его личности, его чув­
ства. Лирический герой поэмы — это человек большой внутренней силы,.
молодости, красоты:
У меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой нежности нет в ней!
Мир огромив мощью голоса,
иду — красивый,
двадцатидвухлетний.

Однако для него нет счастья в мире, где все измеряется золотом, где
любовь превратилась в предмет купли-продажи. Здоровому человеческому
чувству нет места в обществе, где извращены все отношения между
людьми, — так по-новому раскрывается тема любви в дооктябрьской поэ­
зии Маяковского и в особенности в его поэмах «Облако в штанах»,.
«Флейта-позвоночник» и «Человек».
То новое слово, которое Маяковский обращает к массам, к «безъязы­
кой улице», слово, утверждавшее право человека на жизнь, на любовь, на
свободное развитие своей личности, не могло быть передано холодными,,
хотя бы и виртуозно сделанными стихами. Глубокое социальное чувство
и революционный пафос поэмы требовали новых поэтических красок, но­
вых слов, звучащих гневом и протестом, призывающих к борьбе. Маяков­
ский поэтому и нападает с такой яростью и уничтожающей иронией на
современную ему буржуазную поэзию, выродившуюся в декадентскую
«утонченность», проникнутую пассивным созерцательством, ощущением
собственной обреченности. Отсюда и четвертая тема его поэмы — «долой
ваше искусство».
Маяковский призывал к действенному революционному искусству,
искусству больших мыслей и чувств, к искусству, служащему освобожде­
нию человека от социального гнета.
Он гневно разоблачает в своей поэме упадочническое буржуазное
искусство, оторванное от жизни народа:

МАЯКОВСКИЙ

719

Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
из любвей и соловьев какое-то варево,
улица корчится безъязыкая —
ей нечем кричать и разговаривать.

Этим поэтам, «размокшим в плаче и всхлипе», он противопоставлял
образ поэта — предвозвестника грядущей революции. «Тринадцатый апо­
стол» (таково было первоначальное заглавие поэмы), призванный воз­
вестить миру новую правду, — этот образ определяет во многом и самое
содержание поэмы. Продолжая высокие, учительные традиции русской
поэзии, Маяковский придал образу поэта-пророка новое социальное
содержание. Это трибун обездоленных, пророк грядущей демократии,
тех людей, чьи «лица от копоти в оспе». С образом пророка свя­
зан и патетический стиль поэмы, обращение Маяковского к ораторской,
проповеднической интонации, наличие библейских образов и сравнений,
придающих патетическую окраску ее языку. Героическая патетика соче­
тается с лиризмом естественной интонации, обнаженной правдивостью
переживаний. В поэме прежде всего ощущается живой голос человека.
Осатанелому в неистовой погоне за наживой миру, миру грубых,
враждебных человеку вещей и понятий противопоставлена лирическая
тема, «пожара сердца», большой и прекрасной любви. Для нее Мая*
ковский находит слова и образы, проникнутые нежностью. Сочетание сати­
рической «грубости» при обличении лицемерия и жестокости капиталисти­
ческого общества и лиризма для передачи чувств и страданий простого
человека — определяет стилевую контрастность поэмы.
По своему жанру и поэтическому методу «Облако в штанах» было под*
готовлено как лирикой Маяковского, так и его трагедией «Владимир Мая­
ковский», сохранив во многом ее лирико-монологическое построение, самый
принцип драматического монолога (характерно, что в одном из вариантов
она называлась также «второй трагедией»). «Облако в штанах» было
как бы развернутым лирическим стихотворением, с главным и единствен­
ным лирическим героем —самим автором. Этим объясняется и свобода
композиционного построения поэмы. Отказавшись от традиционных форм
сюжетной поэмы, Маяковский создал новый лиро-эпический жанр, в кото­
ром сочетались элементы лирики и эпоса. В поэме еще более, чем в тра­
гедии «Владимир Маяковский», лирическое «я» поэта приобретает реаль­
ный и обобщающий характер. Уничтожая границы между лирическим
героем и автором, Маяковский создает лирическую исповедь, взволнован­
ное повествование, передающее с предельной силой чувства и переживания
человека. Этот «личный», лирический характер произведения с наибольшей
полнотой выражал сознание кризиса, то мучительное и трагическое вос­
приятие капиталистического строя, которое присуще было поэту в те годы.
Но переживания лирического героя, при всей подчеркнутости личного
характера поэмы, были социально типичны. Таким образом, восставая
в своей поэме против существующего строя, его религии и морали, Мая­
ковский стирает в поэме грани между лирикой и эпосом и лирический
монолог превращает в большую социальную эпопею.

6
Значительное место в дооктябрьской поэзии Маяковского принадле­
жит сатире. Деятельность Маяковского-сатирика связана с журналом
«Новый сатирикон», где 26 февраля 1915 года был напечатан его первый
«гимн» под названием «Судья», а затем в течение двух лет было помещено

720

поэзия

еще двадцать четыре стихотворения. Сотрудничество в «Новом Сатири­
коне» давало Маяковскому возможность обратиться к широкому читателю,
поставить в коротких журнальных стихах злободневные политические со­
временные темы.
Конечно, направление и характер журнала, занимавшего весьма уме­
ренную политическую позицию и часто ограничивавшегося темами быто­
вого юмора, не были идейно близки Маяковскому. Но в обстановке вра­
ждебного отношения к нему буржуазных издателей и критики он не мог
пренебречь возможностями, которые представлял ему выходиеший боль­
шим тиражом популярный журнал. Работа над сатирическими стихами шла
у поэта параллельно работе над поэмами «Облако в штанах», «Флейтапозвоночник», «Война и мир», в структуре образов которых сатира также
занимала важное место. Политическая сатира Маяковского получила бле­
стящее развитие в его послереволюционном творчестве.
В «Новый сатирикон» Маяковский пришел, уже во многом опреде­
лив свои принципы и методы сатирика. В его стихах 1914—1915 годов
имели место те мотивы, те гротескные гиперболические образы, которые
заняли такое видное место и в его сатирической поэзии. Это было прежде
всего гротескное изображение городского пейзажа (например, в стихотворе­
нии «Адище города»). Но Маяковский показывал не только враждебный
человеку мир вещей. Он показывал и «хозяев» этого мира. Стихотворение
«Нате!» намечало развитие этой основной сатирической темы Маяков­
ского. Здесь впервые появляется сатирический образ «обрюзгших жиром»
хозяев жизни, которые громоздятся «на бабочку поэтиного сердца». Од­
нако в образе сытого мещанина-собственника еще довлеют грубые, внеш­
ние физиологические черты, которые подчеркивают жадность собственника
(«мужчина, у вас в усах капуста где-то недокушанных... щей»), власть
вещей над человеком, отсутствие подлинного чувства («женщина, на вас
белила густо, вы смотрите устрицей из раковин вещей»).
Образ этот лишен еще тех типических, обобщенных черт, которые
он приобретает в дальнейшем, в сатирических памфлетах. В последних,
воскрешая традиции щедринской и некрасовской сатиры, Маяковский раз­
вертывает целую галерею сатирических типов, разоблачающих социальные
устои царской России. Так, в «Гимне судье» образ судьи становится сим­
волом самодержавно-полицейского строя. Именно обличительный характер
образа и заставил Маяковского прибегнуть к иносказанию — перенести
место действия в экзотическую страну. В «Гимне ученому» дана не менее
резкая и уничтожающая сатира на схоластическую, оторванную от жизни
буржуазную науку: образ «знаменитого ученого» является символом де­
градации буржуазной науки. В «Гимне критику» Маяковский разоблачает
продажность, мелочность, идейную и моральную пустоту буржуазной кри­
тики, ставшей идеологической агентурой господствующего строя.
В этой сатирической галерее Маяковский дает и обобщенный тип
современного буржуа, «хозяина» жизни. Образ этого враждебного чело­
веку, пошлого и эгоистического собственника с особенной силой запечат­
лен в стихотворении «Гимн обеду»: здесь яркими красками переданы жи­
вотная жадность буржуа, его бесчеловечный эгоизм. Чудовищный «желудок
в панаме», «безглазый», «безухий» — тако® образ капиталиста, с жесто­
ким равнодушием относящегося ко всему, что совершается в мире, к ужа­
сам войны, объявшей пожаром мир. Образ этого «некоронованного» вла­
стелина жизни в дореволюционном творчестве Маяковского всегда
рисуется беспощадно злыми, гиперболически гротескными чертами. Он
не портретен, а типизирован — в нем олицетворены отрицательные каче-

МАЯКОВСКИЙ

721

ства, даже физиологически отвратительные черты собственника и меща­
нина: «Растет улыбка, жирна и нагла, рот до ушей разросся» («Мое
к этому отношение»). Еще отчетливее эти черты выделены в стихотворе­
нии того же периода «Надоело!».
Маяковский всюду видит многоликий образ мещанина-собственника.
Среди этих «тупых лиц», открытых лишь «мордобою да ругани», он еще
острее чувствует свое одиночество («Никчемное самоутешение»). Страст­
ная жажда новых человеческих отношений, тоска по человеку в его высо­
ком, горьковском понимании определяли и трагизм, который постоянно
чувствовался в ранних сатирических стихах поэта.
Помимо «гимнов» и примыкающих к ним фельетонов («Вниматель­
ное отношение к взяточникам» и др.), Маяковский помещает в «Новом
сатириконе» целый ряд лирико-сатирических стихотворений («Вот как я
сделался собакой», «Дешевая распродажа», «Следующий день», «Хвои»,
«Великолепные нелепости»), в которых, как и в поэмах, сочетается траги­
ческое восприятие современности с сатирическим гротеском.
Это сочетание обусловлено самим строем поэтического сознания Мая­
ковского. Поэт передавал в своем творчестве одновременно и трагизм
положения человека в условиях капиталистического строя, и протест
против этого строя, разоблачение его антигуманистической сущности.
Сатирические стихи Маяковского, полные гневной иронии, срывали
маску благолепия с современного ему буржуазного мира. Ему был чужд
цинический юмор «сатириконцев». В стихах Маяковского раскрывается
исполненная большого социального пафоса, большой патетической силы
яростная сатира, «выстраданная» поэтом. И здесь Маяковский выступил
новатором в поэзии, соединив комическое и трагическое, лирику и сатиру
в неразрывное художественное целое.

7
8 октября 1915 года Маяковский оказался призван на военную службу.
При помощи Горького он был определен чертежником в автомобильную
школу. Это давало ему возможность заниматься литературной работой.
За время военной службы Маяковским было написано несколько стихо­
творений для «Нового сатирикона» и три значительные по объему поэмы:
ч^Флейта-позвоночник», «Война и мир», «Человек».
«Европейская война означает величайший исторический кризис, начало
новой эпохи, — писал в эти годы В. И. Ленин. — Как всякий кризис,
война обострила глубоко таившиеся противоречия и вывела их наружу,
разорвав все лицемерные покровы, отбросив все условности.. .».!
Однако в самом начале войны Маяковский еще не уяснил ее истин­
ного характера, не увидел ее подлинных зачинщиков и организаторов.
«Принял взволнованно. Сначала только с декоративной, с шумовой сто­
роны»,— писал он об этом впоследствии (XII, 24). В этот период осо­
бенно остро встает перед поэтом вопрос об искусстве и его роли в жизни
общества. Выступая против слепого преклонения перед Западной Евро­
пой, Маяковский противопоставлял «рабскому подражанию Западу»,
«легкомысленной бойкости Парижа» и «гробовой костлявости Мюнхена» —
«жизнерадостность» русского лубка, русскую литературу, вышедшую «из
самого светлого русла родного, первобытного слова, из безымянной рус­
ской песни».
В. И. Ленин, Сочинения, т. 21, стр. 81.
46

Ист. русск. лит., X

722

ПОЭЗИЯ

Таким образом, война прежде всего поставила перед Маяковским
вопрос о массовом, подлинно национальном искусстве, которое было бы
связано с народным творчеством, выходило бы за пределы рафинирован­
ных, безжизненных художественных образов, ориентировавшихся на евро­
пейскую моду.
Но вскоре Маяковский стал воспринимать войну как социальную
катастрофу, как начало конца полыхающего пожаром войны капиталисти­
ческого мира. Поэтические отклики Маяковского на войну проникнуты
тем гуманистическим «отвращением и ненавистью» к войне, которые ска­
зываются в самих образах, рисующих войну как «звериное» начало, как
«убийцу». Так, в стихотворении «Война объявлена» (август 1914 года)
Маяковский изображает войну бесчеловечной, жестокой; она представ­
ляется здесь поэту мрачным кошмаром. Такое же отношение к войне ска­
залось и в подборке материала для специальной литературной страницы
от 20 ноября 1914 года в газете «Новь», демонстративно названной Мая­
ковским «Траурное ура». Стихи Маяковского («Мама и убитый немцами
вечер») передавали то глубокое недовольство войной, те антивоенные на­
строения, которые хотя и были окрашены в пацифистские тона, но про­
звучали настолько неожиданно и вызывающе, что привели к отстранению
Маяковского от составления «Литературной страницы».
В стихотворении «Мама и убитый немцами вечер» Маяковский пока­
зывает трагический характер войны, говорит о ее жертвах; основные поэ­
тические образы этого стихотворения выражают человеческое горе, от­
чаянье матерей. Стихи эти явились вызовом шовинистическому разгулу,
казенному псевдопатриотизму тогдашней литературы, всем, «орущим о по­
битом неприятеле». Но это были еще стихи гуманиста, подавленного
тяжестью страданий, испытываемых людьми, воспринимающего войну с по­
зиций абстрактного пацифизма. Со временем в стихах Маяковского все
отчетливее нарастает более сознательный протест против войны — разоб­
лачение ее империалистической сущности и той враждебной поэту социаль­
ной системы, которая войну породила. Это новое отношение к войне рас­
крывается в таких произведениях Маяковского, как «Я и Наполеон»,
«Флейта-позвоночник» и в особенности «Война и мир».
Уже в стихотворении «Я и Наполеон», относящемся к 1915 году,
Маяковский бросил вызов виновникам бойни от лица страдающих людей.
Образы войны в его стихах 1914 года передавали боль поэта, его гумани­
стический протест, его жалость к людям: «белые матери», «судорожно
простершиеся» по «черным улицам», как «по гробу глазет», даже самый
облик мира, где «глаз новолуния страшно косится на мертвый кулак с за­
жатой обоймой», где «вечер кричит, безногий, безрукий», где «пальцы улиц
ломала Ковна», — все это окрашено одним траурным цветом, полно мучи­
тельного отчаяния.
В более поздних стихах 1915 года появляются новые мотивы и об­
разы, передающие не только пассивное отчаяние, но и гнев, и протест.
Особенно резок этот протест в стихотворении «Вам», чтение которого
в фешенебельном буржуазном кабаке «Бродячая собака» вызвало публич­
ный скандал. Здесь прямо названы виновники мировой бойни, вынесено
беспощадное обвинение «проживающим за оргией оргию», тем сытым
хозяевам жизни, которые наживались на войне, на крови. Разоблачаю­
щим сарказмом исполнены и сатиры Маяковского, направленные против
тех, кто, «не тревожась картиной крови», в своем животном эгоизме,
в своей классовой алчности стремится утвердить бесчеловечный закон
войны.

723

МАЯКОВСКИЙ

Маяковский ставит теперь во­
прос об ответственности за войну,
В, Маяковск1Й.
о моральной и фактической вине
за нее, о чудовищной несправед­
ливости того социального строя,
который приводит к массовому
истреблению людей. Ответом на
этот вопрос и явилась эпопея
«Война и мир» — страстное и гнев­
ное обличение империалистической
бойни. Протест против несправед­
ливой войны и вера в грядущее
возрождение человечества делали
поэму Маяковского новым, необы­
чайным явлением в литературе.
Своей поэмой Маяковский оконча­
тельно порывает с иллюзиями
пацифизма. Он открыто выражает
враждебное отношение к войне
широких народных масс, испыты­
вавших чудовищный гнет войны,
переносивших неслыханные стра­
дания.
‘Изд. „ПАРУСЬ“ Пгг.
Страдания и муки миллионов
»9J7.
простых людей, ввергнутых в ужа­
сы войны, представляются Мая­
ковскому настолько чудовищными,
что временами он готов видеть
Обложка поэмы В. Маяковского «Война
и мир», изданной М. Горьким. 1917 г.
в этом вину всех людей, — в том
числе и свою, — не смогших про­
тивопоставить империалистическому разбою свою волю к миру. Ощущение
гибели гуманизма, распада культуры, личного трагизма является источ­
ником мучительных переживаний поэта.
Но в конечном счете поэт приходит в познанию классовой природы
войны. Все шире и глубже становится его понимание истинных причин
империалистической бойни. Он видит их в «золотолапом микробе» —
«рубле», олицетворяющем собой стремление капиталистов к наживе, он
видит их в «массомясой быкомордой ораве», в описание которой поэт
вкладывает всю свою ненависть к буржуазии. Развратная, пьяная, раз­
жиревшая орава, охваченная жаждой наслаждений, напоминает чудовищно­
гиперболическую фантасмагорию «нанизанных на земную ось» каруселей
«Вавилонищ, Вавилончиков, Вавилонов». Своим гниением она заражает
землю, дрожащую «городов агонией», землю, испакощенную проклятием
капиталистического строя — золотом. Это описание капиталистического
Вавилона дано Маяковским в подчеркнуто отвратительных образах, пере­
дающих грязное и чудовищное обличье капитализма.
Во второй и третьей частях поэмы Маяковский показывает крушение
буржуазного гуманизма, разрушение европейской культуры, всеобщее оди­
чание, которое несут с собой разнузданный шовинизм и война. Поэт гово­
рит о Германии музеев, книг, Германии философской мысли, где вместе
с тем бурши «верхом на Канте» скачут с ножом в зубах; упоминая о «неж­
ной» Франции, жгущей деревни «под музыку митральезы», он показывает,
что война обнажила всю фальшь, все лицемерие буржуазной культуры,

ВОЙНА
И М1РЪ

46*

724

поэзия

показала истинное звериное обличье капитализма. Мир становится огром­
ным Колизеем, дантовским адом, в котором гибнут целые народы. С пора­
зительной силой Маяковский передает трагическую и мрачную картину
всеобщего разрушения, вызываемого войной. Против организаторов миро­
вой бойни, уничтожающей целые народы, грозящей опустошить весь земной
шар, и подымает Маяковский голос протеста.
В поэме «Война и мир» Маяковский выступил как страстный борец
за мир, сурово и пламенно осуждая бойню, затеянную в интересах импе­
риалистов, разоблачая капиталистический строй, неизбежно приводящий
к войне во имя наживы и обогащения кучки капиталистов.
Никто из поэтов начала XX века с такой правдивостью и эпической
силой не описывал войну. Маяковский отбрасывает всякую идеализацию,
передавая в целой системе образов и сравнений трагический характер
войны. Последняя сравнивается с боем гладиаторов, с кровавой бойней,
в которую вовлечены целые народы. В начале третьей части Маяковский
развертывает эту основную метафору: у него «в небо люстрой под­
вешена целая зажженная Европа», облака—«галереи», где «находились
зоркие летчики», солнце — «арбитр» и т. д. Но Маяковский не только
зритель этого чудовищного спектакля, он взволнованно переживает
его как участник. Вся поэма проникнута глубоким личным пережива­
нием, и в центре ее стоит лирический герой, который совершенно сли­
вается с мужественной и трагической фигурой самого автора произве­
дения.
Поэма «Война и мир» создавалась в период близости поэта с Горь­
ким и несомненно во многом была связана с горьковским отношением
к войне. Маяковский читал ее Горькому, который одобрил идейный замы­
сел поэмы и дал автору свои указания.1 Антиимпериалистическое содер­
жание поэмы, протест Маяковского против «озверения» мира и распада
культуры, образ нового Человека, восстающего против этого одичания, —
все это было очень близко к тому, о чем сам Горький писал тогда в пись­
мах к Р. Роллану, указывая, что в «дни зверства и торжествующего
скотства» нужно, чтобы человек понял, что он «творец и господин
мира».2
Поэма заканчивается светлой картиной будущего человечества, осво­
божденного от капиталистического гнета. Маяковский показывает, как на
обновленной земле народы, сбросившие иго капитализма, радостно встают
навстречу новой жизни и несут свои дары единому свободному человече­
ству. Тогда сбываются и пророческие мечты поэта о свободном человеке,
рождающемся на обломках старого мира. Эта мысль звучит в заключи­
тельных словах поэмы:
И он,
свободный,
ору о ком я,
человек —
придет он,
верьте мне,
верьте I

Пафос подлинного гуманизма определяет и весь идейный и образный
строй поэмы. Маяковский не ограничивается в ней лишь жалостью к лю­
дям, лишь описанием ужасов войны, он выступает «глашатаем грядущих
правд», глашатаем нового, свободного человечества.
1 В. А. Дес ни цк ий. Памяти поэта. Сб. «Маяковскому», Л., 1940.
2М. Горький. Письма к писателям. М., 1936, стр. 9—10. (Библиотека «Ого­
нек», № 72).

МАЯКОВСКИЙ

725

Правда, Маяковский не пришел еще в эту пору к осознанию ленин­
ской идеи превращения империалистической войны в гражданскую. В его
поэме сказались те неоформившиеся настроения народных масс, которые,—
как писал В. И. Ленин в 1915 году, — «пожеланием мира в самой неопре­
деленной форме выражают нарастающий протест против войны, нара­
стающее смутное революционное настроение».1 Маяковский и шел по
этому пути — от смутного протеста против войны к ясному революционному
сознанию, к пониманию «массовых революционных действий против бур­
жуазии», к которым призывали большевики.
Половинчатый, буржуазный характер февральского переворота был
очень скоро разгадан Маяковским. Уже в июле 1917 года Маяковский
печатает стихотворение «Сказка о красной шапочке», ядовито разобла­
чающее буржуазную сущность временного правительства Керенского и
демагогическую болтовню кадетов.
Вслед за этим Маяковский опубликовал стихотворение «К ответу!»,
обращенное через голову буржуазного временного правительства к на­
роду, призывавшее к превращению войны империалистической в войну
гражданскую:
Во имя чего
сапог
землю растаптывает скрипящ и груб?
Кто над небом боев —
свобода?
бог?
Рубль!
Когда же встанешь во весь рост
ты,
отдающий жизнь свою им?
Когда же в лицо им бросишь вопрос:
за что воюем?

Не случайно это боевое антиимпериалистическое стихотворение, на­
правленное против буржуазии и соглашателей, против политики продолже­
ния несправедливой войны, было встречено в штыки социал-шовинистами
из меньшевистской газетки «Единство». Так, еще до Октябрьской револю­
ции Маяковский от гуманистического протеста против войны пришел
в своем творчестве к пониманию ленинских лозунгов, к требованию пре­
вращения империалистической войны в войну пролетариата против бур­
жуазии.

8
Последнее большое произведение Маяковского, написанное перед Ве­
ликой Октябрьской социалистической революцией, — поэма «Человек» —
было закончено в начале 1917 года. Поэма как бы конкретизировала
в личном, лирическом плане тему, поставленную в «Войне и мире», тему
освобождения человека от растлевающей и порабощающей власти капита­
лизма. Уже самое название поэмы — «Человек» — подчеркивает ее вну­
треннюю близость к горьковскому революционному гуманизму.
Человек с большой буквы, которого воспевает Маяковский, — это
человек, освобожденный от пут капиталистического рабства; он наделен
творческим разумом, он «необъяснимое чудо», он прекрасен, он жаждет
добра и любви, он способен создавать величайшие чудеса на земле. Но
В. И. Ленин. Сочинения, т. 21, стр. 170.

726

ПОЭЗИЯ

в мире корысти, в мире алчных собственников, в том мире, где все про­
дается и покупается, где человеческий ум, талант, чувства скованы властью
«золотолапого микроба», этому человеку нет истинного места. Поэтому-то
и рождение нового Человека вызывает злобный рев капиталистических
владык и дельцов, подчинивших власти денег все, что только есть в мире.
Помешать идейному пробуждению Человека, отравить его собственни­
ческим ядом, «загнать» его в «земной загон» — таково требование этого
страшного мира. Поэт срывает маску моральной добропорядочности
с отвратительного облика «Повелителя Всего» — капиталиста, отравляю­
щего своим прикосновением все духовные и нравственные ценности челове­
чества: искусство, науку, любовь. Не случайно, что облик «Повелителя
Всего» впоследствии, после Октябрьской революции, переходит в поэму
«150.000.000», становясь символом ненавистного поэту капиталистического
мира. Этому «неодолимому врагу», некоронованному повелителю мира
служат купленные им мастера искусства, ученые, политики. Даже сам бог
становится его «проворным поваром», «из глин сочиняет мясо фазаново».
В этом описании «всевластия» капитала Маяковский пользуется теми рез­
кими гротескно-сатирическими красками, тем сатирическим гиперболизмом,
который столь характерен для его дореволюционного творчества. Он по­
казывает, что весь мир опутан «золотоворотом франков, долларов, рублей,
крон, иен, марок», что всюду проникают наглые щупальцы мировых капи­
талистических монополий: «По скату экватора из Чикаг сквозь Тамбовы
катятся рубли. Вытянув выи, гонятся все, телами утрамбовывая горы,
моря, мостовые».
Конфликт поэта с этой чудовищной властью золота, с жадностью
собственника-капиталиста олицетворен в трагическом столкновении Чело­
века, носителя гуманных, истинно человеческих начал, с «Повелителем
Всего», хозяином мира, купившим самое дорогое для поэта — любимую
им женщину.
В поэме «Человек» Маяковский продолжает развивать горьковскую
тему Человека с большой буквы. Подобно Горькому Маяковский возвеличил
в своей поэме творческую силу человека, с гордостью говорит он о его
«драгоценнейшем уме» и в то же время с гневом изобличает тех «хозяев
жизни», которые стремятся сделать человека пленником золота. Как спра­
ведливо указал В. Перцов, самый образ «Повелителя Всего», пытающегося
завладеть всем миром, подчинить себе искусство и науку, в поэме Маяков­
ского напоминает образ Желтого Дьявола у Горького.1
Стиль поэмы «Человек» и ее образно-поэтическая структура, равно
как и поэтический стиль других произведений дооктябрьского периода,
также свидетельствовали об острой и упорной борьбе Маяковского с на­
следством декадентско-футуристической поэтики.
В решении задач, встававших перед художниками, Маяковский при­
зывал «итти от жизни, а не от картин». Этим путем шел и он сам в основ­
ных произведениях 1913—1917 годов. Маяковский выступает против
манерного языка декадентской поэзии, ориентировавшейся на изломанный
жаргон эксплуататорских классов. С гневом писал он о поэзии Игоря Севе­
рянина с его «кулинарными образами» и мещанским претенциозным
языком («крем де виолет», «сюрпризёрки»), о безличных шовинистических
стихах декадентов, «одинаковых, как баранки», о бесполезном нанизывании
«красивеньких, но праздных звуков».
1 В. Перцов. «Маяковский». М., Изд. Академии Наук СССР, 1950, стр. 403.

МАЯКОВСКИЙ

727

В противовес этой безидейной, антинародной поэзии Маяковский
вводит в свой стих живую интонацию разговорной, ораторской речи, сво­
бодно черпает слова и выражения и из бытовой разговорной фразеологии,
и из торжественной, иногда даже несколько архаичной лексики, и из обще­
ственно-политической терминологии. Он умеет в неожиданных сочетаниях
по-новому раскрывать примелькавшиеся слова и обороты. В стихах Мая­
ковского появляются необычные, приковывавшие к себе внимание образы:
«флейта водосточных труб», «на блюде студня косые скулы океана», за­
кат «красный, как марсельез(а», «душ золотые россыпи» и т. д. и т. п.
Поэт часто прибегает к пародированию словаря и фразеологии декадент­
ской литературы. Так, например, бог у него «бежит по небу» со «сти­
хами подмышкой» и читает их, задыхаясь, своим знакомым; к нему он
-обращается с вызывающими словами: «Эй, вы! Небо! Снимите шляпу!
Я иду»; бездна, которой любили пугать своих читателей писатели-дека ­
денты, у Маяковского звучит явно пародийно: «Прелестная бездна.
Бездна — восторг!».
Пытался он создавать новые слова: в его дооктябрьских стихах можно
встретить много неологизмов, причем далеко не все они удачны. Такие
слова, как «овазился», «лавь», «иззахолустничается», «мышиться» и им
подобные, не помогали созданию ясного и выраз/ительного поэтического
образа, а только усложняли стиль раннего Маяковского.
В поэтической стилистике Маяковский не сразу освободился от следов
футуристического эстетства. Об этом свидетельствовал затрудненный ме­
тафорический строй языка его дореволюционных произведений (и осо­
бенно поэм), изобилующих сложными поэтическими ассоциациями, не­
обычными синтаксическими оборотами. Однако по своему идейному со­
держанию все эти произведения Маяковского были резко противопостав­
лены буржуазно-декадентской поэзии.
Маяковский впоследствии сам осмысливал свой литературный путь
как путь борьбы за реалистическую простоту в искусстве. По поводу своих
ранних стихотворений он говорил: «... эти вещи наиболее запутанные, и
они чаще всего вызывали разговоры о том, что они непонятны. Поэтому
во всех дальнейших вещах вопрос о понятности уже встал передо мной
самим, и я старался делать вещи уже так, чтобы они доходили до воз­
можно большего количества слушателей» (X, 375).
На протяжении всей своей литературной деятельности Маяковский
боролся со всякой канонизацией, всякой фальшью в искусстве, за подлин­
ное и. большое искусство, нужное революции и народу. Маяковский искал
новые поэтические формы для выражения того нового социального содер­
жания, которое легло в основу его творчества. Однако новаторская дея­
тельность Маяковского не была оторвана от лучших реалистических тра­
диций русской литературы. Она органически рождалась как из всей идей­
ной целеустремленности его творчества, так и из огромного богатства
русской поэтической культуры прошлого.
Известно, что для ранних высказываний Маяковского о классике
характерен резко полемический тон, что поэт участвовал в декларациях
футуристов, направленных против великих традиций русской литературы.
Тем не менее отношение Маяковского к классике было уже тогда отлично
от нигилистической позиции футуристов. Маяковский боролся не с клас­
сиками, а с официально-реакционной трактовкой их произведений, высту­
пал против опошления, благонамеренной лакировки и идейной фальсифика­
ции классического наследия. «Из писателей выуживают чиновников про«свещения, историков, блюстителей нравственности.. ., — писал Маяков­

128

поэзия

ский. — Разменяют писателей по хрестоматиям и этимологиям и не настоя*
щих, живших, а этих, выдуманных, лишенных крови и тела, украсят
лаврами» (I, 336, 337). Маяковский боролся за классическую поэз!ию,
против ее охранительной канонизации, футуристы же ополчались против
великих богатств русской культуры, противопоставляя себя им и стремясь
парализовать их влияние на читателей.
Свое положительное понимание значения классического наследия
Маяковский более четко сформулировал уже в советские годы. Однако
в своей творческой практике Маяковский и в дореволюционный период
многими чертами был связан с традициями русской классической поэзии.
Обращение Маяковского к классике не имело ничего общего с механиче­
ским перенесением поэтических форм, с копированием ритмов, короче
говоря, со стилизаторством. Маяковский творчески осваивал традиции
русской литературы, развивая их дальше, пролагая для них новые пути.
Классическая традиция, плодотворно сказавшаяся в творчестве Мая­
ковского уже в эти годы, помогала ему преодолевать влияние футуризма.
Особенно явственна преемственность его от Некрасова, которого Маяков­
ский любил с юношеских лет и прекрасно знал.
Известно воспоминание Маяковского о том, что еще во время пребы­
вания во втором классе гимназии он «пробовал читать... на вечере „Раз­
мышления". Классный наставник Филатов не позволил». «Размышления
у парадного подъезда» в те годы было запретным, революционным стихо­
творением, которое постоянно декламировалось и пелось в кружках рево­
люционно настроенной молодежи. Самое стремление поэта к максимально
правдивому изображению действительности, сочетание лирики и сатиры,
трагического и комического, широкое обращение его к разговорному языку,
демократизация поэзии — все это являлось продолжением некрасовской
традиции, хотя и заслоняемой нередко чрезмерной эксцентричностью
образов, гиперболизмом стиля.
Сатирические стихи Некрасова, острая гротескность сатиры СалтыковаЩедрина отчетливо обнаруживаются в знаменитых «гимнах» Маяковского,
в изображении им города. В таких стихотворениях, как «Гимн взятке»,
«Гимн критику», «Гимн обеду», Маяковский продолжает принципы некра­
совской и щедринской сатиры.
Не менее значительно было для Маяковского обращение к сатириче­
ской традиции Гоголя. Характерно, что гоголевские образы, его яркая
словесная живопись неоднократно возникают в стихах Маяковского. Но
к Гоголю Маяковский обращается и тогда, когда он создает патетическитрагический образ. Напомним использование поэтом гоголевского образа
Вия для выражения трагического восприятия империалистической бойни
в «Войне и мире» (ч. IV):
Слушайте!
Из меня,
слепым Вием,
время орет:
«Подымите,
подымите мне
веков веки!».

Маяковскому оказался близок одический, торжественный стиль рус­
ских поэтов XVIII века. От Пушкина унаследовал Маяковский широкий
размах поэзии, полнокровное чувство жизни, реалистическое, конкретное
восприятие действительности, наконец, замечательное чутье языка, сме­
лость новатора. Некрасов вошел в сознание Маяковского как поэт

МАЯКОВСКИЙ

729>

гражданского чувства, поэт-демократ, как разрушитель канонизированной
дворянской эстетики. С Щедриным сближает Маяковского язвительность
и резкость обличения, характерные для его (Маяковского) антибуржуаз­
ных памфлетов, для сатириконских стихов. Творчески осмысливая все эти
замечательные традиции русской поэзии, Маяковский выступил не только
как их ценитель, но и как гениальный их продолжатель. Даже в той
области, в которой особенно ярко сказалось новаторство Маяковского,—
в области системы стихосложения — он явился продолжателем принципов,
намечавшихся для русской поэзии такими поэтами, как Пушкин и Некра­
сов. Пушкинская «Сказка о попе и о работнике его Балде» давала замеча­
тельный образец художественной обработки русского народного стиха, не
связанного правилами метрики. Широта и свобода разговорной интонации,
проявившиеся в поэзии Некрасова, прокладывали пути для тех новых рит­
мических и интонационных форм стиха, которые развил Маяковский.

★
Дооктябрьское творчество Маяковского развивалось по пути все более
глубокого понимания необходимости и неизбежности пролетарской рево­
люции. Это сознание неизбежности революции, хотя и окрашенное еще
в утопические тона, сказалось с особенной полнотой в таких произведениях
Маяковского, как «Облако в штанах», «Война и мир» и «Человек». Но>
подлинное слияние поэта с революцией, с народом, избавление от остатков
формалистической поэтики, которые сказывались в его творчестве, при­
несла лишь Великая Октябрьская социалистическая революция. Революция
придала новаторским исканиям поэта ту глубочайшую идейную целе­
устремленность, которая позволила Маяковскому стать лучшим, талантли­
вейшим поэтом нашей советской эпохи.

ГЛАВА IV

Демьян Бедный
ТТ
рупнейшим представителем пролетарской поэзии предоктябрьских
I
лет был Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов). JDh роI Г^\ дился в 1883 году в крестьянской семье в деревне Губовка
JLL NX- Херсонской губернии, раннее детство провел у отца, служившего
сторожем в Елисаветграде (Кировограде), с семи до тринадцати лет жил
на родине в деревне, затем окончил в Киеве военно-фельдшерскую школу
и отбывал военную службу в Елисаветграде.
Уже в детстве Е. А. Придворов проявил интерес к народной поэзии
(может быть, не без влияния деда — Софрона Придворова, знатока
фольклора) и сам обратился к литературному творчеству. В возрасте
шестнадцати лет он напечатал одно из своих детских стихотворений в га­
зете «Киевская мысль».
По окончании военной службы Е. А. Придворов поступил на исто­
рико-филологический факультет Петербургского университета. К этому
периоду относятся его более зрелые литературные опыты, проходившие
под руководством поэта П. Якубовича-Мелыпина. В январе 1909 года
в народническом журнале «Русское богатство», где отделом поэзии заведывал П. Якубович, появились два стихотворения Е. Придворова («Под
новый год» и «С тревогой жуткою»), положившие начало его литературной
деятельности.
В годы реакции, особенно под влиянием потери близких ему людей,
поэт чувствовал себя на «раздорожье», как сообщал он в письме
к В. Бонч-Бруевичу, датированном апрелем 1911 года. Но метания дли­
лись недолго; в произведениях Е. Придворова все более обнаруживались
его истинные социальные симпатии, а сближение поэта с большевистской
«Звездой» поставило его на твердую идейную почву.
Раннее творчество Ефима Придворова (1908—1910), хотя оно и было
посвящено злободневным социальным темам (жизнь крестьянства в сто­
лыпинской России), в идейном и художественном отношении очень тесно
примыкало к гражданской лирике поздних народников. Типичная для
этой поэзии фразеология, обилие риторических формул («горнило
вдохновления», «пленительная краса», «гневный гром», «роковая борьба»
и т. п.) были характерны для стихов Е. Придворова этих лет.
Будучи выходцем из деревни, свидетелем горьких бедствий народа,
молодой поэт пытался дать реалистические зарисовки крестьянской
жизни, он даже намекал на возможность протеста против существовавших
в деревне порядков («Аль не стерпеть, отважиться?»), что не могло вы­
звать сочувствия у редакторов народнического журнала (недаром
стихотворение «О Демьяне Бедном — мужике вредном», содержащее этот
намек, не было напечатано в «Русском богатстве»). Однако определяю­

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

731

щими в стихах этих лет явились чувства «щемящей тоски» и «тревоги»,
вызванные «гнетом черного кошмара» — столыпинской реакцией и тер­
рором. Язык же его поэзии был в большой мере подражателен.
Таким образом, до своего прихода в «Звезду» Демьян Бедный «не
был марксистом» (по словам М. Ольминского), но в нем уже про­
буждались и все более крепли симпатии к большевикам. И когда в Пе­
тербурге в 1910 году начала издаваться еженедельная большевистская
газета «Звезда», в редакцию стали поступать стихи Ефима Придворова,
а вскоре явился и сам автор. Он стал частым посетителем большевистской
редакции. «Здесь, в дружеских беседах, — вспоминает М. Ольминский,—
среди ночной газетной сутолоки, проявилась в Е. Придворове потребность
в боевых литературных выступлениях, и родился на свет баснописец
Демьян Бедный. Его очень быстро стал высоко ценить т. Н. Ленин, тогда
как многие другие товарищи долго еще косились на пришельца».1
В мае 1911 года в «Звезде» появляется стихотворение Е. Придворова
«Сонет». Хотя по лексике оно еще близко к ранним вещам (в нем слы­
шатся и «гулкий рев», и «трубный звук», и «мощный зов тревожного на­
бата»), но своей идейной окраской заметно от них отличается. Основное
чувство, выраженное в «Сонете», — готовность поэта в час возмездия при­
соединиться к борющемуся народу.
Редакция «Звезды» привлекала Д. Бедного к систематической работе
над темами общественной жизни, толкала его на поиски новых стихотвор­
ных жанров, помогала ему выработать свой язык.
С 1911 года Д. Бедный начинает писать басни. Первая его басня
«Шпага и топор» оканчивалась следующим рассуждением о топоре:
Ему крестьянский люд обязан всем добром,
И, коль на то пошло, скажу: лишь топором
Себе добудет он и счастье и свободу!

В этой басне Д. Бедный призывал к насильственному свержению
буржуазно-помещичьего строя. Произведение вследствие этого не могло
увидеть свет до 1917 года. Оно сохранилось в рукописи и в несколько
измененном и дополненном виде было напечатано в предоктябрьской
«Правде» под другим названием («Когда наступит срок»).
Невозможность напечатать в «Звезде» свою первую басню не осла­
била стремления поэта разрабатывать басенный жанр. В этом жанре
Д. Бедный сразу нашел себя как сатирик и агитатор, освобождаясь от
застоявшегося поэтического словаря народнической лирики. В «Звезде»
родился и псевдоним (басня «Кукушка» появилась в 1912 году за
подписью «Демьян Бедный»). Под этим псевдонимом поэт приобрел
в России широчайшую популярность.
В большевистской газете определилось, наконец, и резко враждебное
отношение Демьяна Бедного к буржуазно-декадентской литературе.
В январе 1912 года он опубликовал в «Звезде» фельетон «Критическая
гримаса», в котором на примере рассказа Зинаиды Гиппиус (речь шла
о пошлом рассказе «Что ей делать», напечатанном в вечерних «Биржевых
ведомостях») обличил «мещанскую пошлость и гнусность» в литературе.2
Месяц спустя Демьян Бедный выступил с резкой отповедью Андрею
Белому в фельетоне «Их лозунг» (этот фельетон, как и предыдущий,
1 Демьян Бедный. Стихотворения. Изд. «Советский писатель», 1949, стр. VII.
2 «Звезда», 1912, № 2, 5 января.

732

поэзия

был подписан подлинной фамилией автора). Поводом для выступления
была статья Андрея Белого в декабрьской книжке «Русской мысли»
за 1911 год, в которой утверждалась теория «искусства для искусства»,
Некрасов объявлялся тенденциозным и скучным, а вся поэзия рассма­
тривалась в свете антагонизма «корней» и «цветов» (т. е. идей и поэти­
ческих форм). По этому поводу Демьян Бедный, защищая Некрасова,
писал:
«Наши упадочники, справедливо обвиняемые в беспочвенности своих
бредовых, истерически крикливых писаний, долго и тщетно пытавшиеся
обосновать свое существование, найти и указать его корни в прошлом,
после упорных, но бесплодных поисков, решили, наконец, плюнуть на
корни и объявить самым важным в искусстве — цветы.
«Это, видите ли, тенденциозная критика привыкла прежде всего
искать в произведениях искусства легко обнажаемые идейные корни, не
стесняясь срывать „пышную корону“ и искусственно обнажать худо­
жественное произведение от листьев, сводя его „к единой тенденции,
всегда скучной“».1
Называя Андрея Белого «храбрым апологетом поэзии „о цветах и
бабочках“», «пресловутым горемычным бардом и сумбурным теоретиком
российского чахлого символизма»,2 Демьян Бедный исходил из предпо­
сылки, что буржуазно-дворянский эстетизм, проповедь теории «искусства
для искусства» являются порождениями идейной реакции, а писания
Андрея Белого — лишь один из продуктов разложения и упадка, кото­
рыми «отравлен воздух» столыпинской России. Не может быть сомнения
в том, что эта принципиальная постановка вопросов художественного
творчества, эта защита некрасовских традиций русской поэзии и борьба
с теорией «чистого искусства» были подсказаны Д. Бедному теми пози­
циями, которые в вопросах литературы занимала «Звезда».
В 1912 году Демьян Бедный вступил в большевистскую партию и
с первых же дней существования ежедневной большевистской газеты
«Правда» принимал в ней участие. И. В. Сталин называет Д. Бедного
ближайшим сотрудником «Правды».3 В. М. Молотов вспоминает его
в числе ближайших сотрудников «Правды», участников одного из первых
совещаний правдистов в типографии на Ивановской улице в Петер­
бурге.4
В первом же номере «Правды» (22 апреля/5 мая 1912 года) на первой
полосе появилось стихотворение Демьяна Бедного, отразившее настроения
революционного подъема, происходившего в стране:
Полна страданий наших чаша,
Слились в одно и кровь и пот.
Но не угасла сила наша:
Она растет, она растет!

«Правда» была подлинной большевистской школой поэта. За время
существования газеты (она была закрыта в июле 1914 года) Демьян Бед­
ный опубликовал в ней 97 стихотворений. «Правда» открыла ему доступ
к широкому демократическому читателю, воспитала в нем острое полити­
ческое чутье, предрешила все его дальнейшее творческое развитие. Обра­
щаясь к «Правде», поэт впоследствии писал (1918):
1
2
3
4

«Звезда», 1912, № 9, 12 февраля.
Там же.
И. В. Сталин, Сочинения, т. 5, стр. 130.
В. М. Молотов. Из прошлого «Правды». — «Правда», 1922, № 98, 5 мая.

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

733

Броженье юных сил, надежд моих весна,
Успехи первые, рожденные борьбою,
Все, все, чем жизнь моя досель была красна,
Соединялося с тобою.
(«Правде»).

Работа Демьяна Бедного в «Правде» была замечена В. И. Лениным.
В письме, адресованном редакции «Правды», В. И. Ленин указывал:
«Насчет Демьяна Бедного продолжаю быть за. Не придирайтесь,
друзья, к человеческим слабостям! Талант — редкость. Надо его система­
тически и осторожно поддерживать. Грех будет на вашей душе, большой
грех... перед рабочей демократией, если вы талантливого сотрудника не
притянете, не поможете ему».1
В 1913 году был издан первый сборник Демьяна Бедного «Басни».
В. И. Ленин отнесся к этой книге с большим вниманием и в письме
к Горькому в первой половине мая того же года спрашивал:
«Видали ли „Басни" Демьяна Бедного? Вышлю, если не видали.
А если видали, черкните, как находите».2
Ленин и Сталин были идейными учителями поэта и часто, как вспо­
минал в одном из позднейших стихотворений Демьян Бедный, непосред­
ственно руководили «бассенной пристрелкой». Выступая «в защиту басни»
(так названо стихотворение), Д. Бедный писал:
И можно ли забыть, чьим гением она
Была тогда оценена?
Чтоб я не бил по дичи мелкой,
А бил по зубрам бы, бродившим по лесам,
И по свирепым царским псам,
Моею басенной пристрелкой
Руководил нередко Ленин сам.
Он — издали, а Сталин — был он рядом,
Когда ковалась им и «Правда» и «Звезда».
Когда, окинувши твердыни вражьи взглядом,
Он мне указывал: «Не худо б вот сюда
Ударить басенным снарядом!»

В своих произведениях поэт руководствовался насущными потребно­
стями революционной борьбы, конкретными политическими задачами, ко­
торые ставили вожди большевистской партии на различных этапах этой
борьбы. В баснях, сказках, эпиграммах поэт обличал буржуазно-дворян ­
ский общественный строй и его сановных правителей, откликался на
события текущей политической жизни, клеймил буржуазных политиков,
присяжных кадетских ораторов, меньшевистских лгунов. Ленские события
1912 года и вызванная ими волна массовых политических стачек, зна­
менитая маевка 1912 года, преследование царскими властями больше­
вистских газет, ренегатская политика веховской буржуазии, прислужни­
чество меньшевиков-ликвидаторов своим буржуазным хозяевам — все это
нашло живое и четкое, проникнутое духом подлинной революционности,
отражение в произведениях поэта. В них начали вырисовываться и
социальные типы, ставшие излюбленными в произведениях последующих
лет (батраки Лука и Фома, мужики Еремей и Панкрат, купец Пантелей
Ильич, кулак Пров Кузьмич). В целом ряде аллегорических образов обли­
чались политические дельцы (в образе «кукушки» — кадетский краснобай,
в образе «кашеваров» и «вьюнов» — ликвидаторы и т. п.).
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 68.
2 Там же, стр. 66.

734

поэзия

Интересен в этой связи цикл басен «Дерунов 1001-й», начатый автором
в 1912 году и законченный уже после Октябрьской революции. Первая
часть цикла, написанная в 1912—1913 годах, состояла из шести басен.
Автор назвал этот цикл «хроникой», связав одну басню с другой не только
единством действующих в них персонажей (купец Дерунов, его жена и
приказчики), но и последовательностью развивающихся в баснях событий:
приказчики Дерунова, вступив в профессиональный союз, отстаивают свои
трудовые права, а большевистская газета «Правда» помогает им найти
верный путь борьбы с капитализмом:
Борьба решается не схваткой рукопашной,
Не тем, чтоб стекла бить.. . Враг дрогнет, — для него
Вы силой явитесь.. . неодолимой, страшной,
Лишь став один за всех и все за одного...
(«Утро»).

Как и весь этот цикл, басни Демьяна Бедного знакомили читателя
с расстановкой классовых сил, с характером политического момента, с зада­
чами революционной борьбы. Среди произведений, напечатанных Д. Бед­
ным в «Звезде» и «Правде», больше всего было басен.
Нельзя считать случайным то, что басня стала излюбленным жанром
поэзии Демьяна Бедного. Богатые традиции этого жанра были утрачены
в русской поэзии уже со второй половины XIX века, а проповедникам
«чистой лирики» он был чужд и отвергался ими с презрением. Между
тем, именно этот обличительный род поэзии, имеющий глубокие корни
в народном творчестве, лучше всего отвечал политическим и художествен­
ным задачам, стоявшим перед поэтом. В свете этих задач необходимо было
реформировать жанр — не просто заполнить злободневным политическим
материалом готовую форму, а создать новый туп басни, развивающий
традиции революционной сатиры.
Демьян Бедный блестяще справился с этой задачей. Пользуясь
аллегорическими образами, он придавал им ясность политических харак­
теристик. Употребляя дидактические концовки, он превращал их в акту^
альные лозунги. С помощью прозрачных намеков он вмещал в условный
басенный сюжет злободневные политические факты. При этом Д. Бедный
вынужден был из цензурных соображений зашифровывать мнотие поли­
тические намеки. Этим объяснялось многообразие очень тонких, порой
виртуозных приемов, с помощью которых в басни вводился политический
материал. Таковы и широко применявшиеся Д. Бедным иносказания, и
употребление экзотических имен и названий (вроде итальянизированных
или латинизированных фамилий, за которыми легко угадывались обли­
чаемые автором лица: Маклацкий — это Маклаков, Счегло-делля-Вита —
это Щегловитов и т. п.).
Особую роль в баснях Д. Бедного приобретали эпиграфы, чаще всего
заимствованные из газетной хроники или политических документов.
Иногда задача эпиграфа состояла в конкретизации содержания басни,
иногда же, наоборот, в отведении от нее ударов цензуры.
«Вы обратили ль внимание, — писал Д. Бедный 23 апреля 1913 года
критику П. Мирецкому, — что у меня несколько эпиграфов служат спе­
циально для проведения под их флагом контрабанды, вроде басни „Дом“?
Уберите эпиграф — и „Дом“ погибнет по 128 ст., как погибла „Свеча“.
Да мало ли к каким фокусам приходится прибегать!».1
1 «Молодая гвардия», 1935, № 5, стр. 129.

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

735

Дело в данном случае сво­
дилось к тому, что басня по­
.«у
У
.
«'.'-Г-' ’
вествовала о неизбежном разру­
I
шении «дома», под которым
подразумевался
буржуазный
Эемъянъ Шный. ,, / /
государственный строй, а эпи­
граф делал этот сюжет более
«благонадежным», ибо в нем
сообщалось об аварии построен­
ного из старого кирпича шести­
этажного дома на Разъезжей
!
улице в Петербурге.
В работе над басней от­
Тани» примЬровь мибго въ «ipv
шлифовался поэтический язык
Hs ß«Sm узчавать num c*ôs »ъ
Демьяна Бедного, ставший более
И. i. .Крыло«*.
выразительным и лаконичным.
Поэт овладел искусством стихо­
Ж
творного диалога, искусством
басенной композиции и сюжета.
Эстеты пытались поставить эту
работу вне рамок «настоящей»
■ С.-ПЕТеРБУРГЪ
Тяпограф1я Б И. Вояьфа,.Явв<:и1й. N» 126
литературы. «Право же, — при­
Ю13
знавался Д. Бедный в 1913 го­
ду, — мне приходилось выслушивать дружеские советы — пе­
Титульный лист первой книги басен
рестать возиться с басней и от
Д. Бедного с его автографом. 1913 г.
пустяков перейти к „настоя­
щей“ литературе, к чему, де­
скать, у меня есть некоторые данные — язык, например».1 Поэт отвергал
подобные рекомендации. Он разрабатывал в этот период и другие стихо­
творные жанры — сказку и фельетон, но главное его внимание было сосре­
доточено именно на басне.
Трехлетней работой в большевистской печати Демьян Бедный был
подготовлен к тому, чтобы занять правильные позиции во время первой
мировой войны. В начале войны Д. Бедный был призван в армию и слу­
жил военным фельдшером на Западном фронте. В 1915 году он вернулся
в Петроград. Как поэт он поставил своей задачей разоблачение импе­
риалистического характера мировой войны и бичевание наживающихся на
народном бедствии капиталистов. Легальные возможности у больше­
вистской прессы отсутствовали тогда вовсе, и Д. Бедный вынужден был
выступать в таких изданиях, как «Современный мир», «Журнал для
всех», а также в малоизвестных кооперативных изданиях и провинциаль­
ных газетах. Многие его стихи и басни этих лет («Ловля гусей», «Усы
да борода», «Морока», «На заезжем дворе» и др.) не могли вовсе по­
явиться в печати.
Обходя цензурные рогатки, Д. Бедный издал несколько книжек басен
и сказок («Правда и кривда», «Куй железо, пока горячо», «Диво дивное»
и др.) в «Дешевой библиотеке» издательства «Жизнь и знание». Кроме
того, он предпринял издание переводов басен Эзопа. Почти дословно следуя
оригиналу, Демьян Бедный самим выбором басен и незначительными при­
бавлениями к тексту добивался их актуального политического звучания.

о/

Там же.

736

поэзия

Особенно остро в те годы звучал перевод эзоповой басни «Брак богов»,
утверждающей неразлучность «сурового бога войны» с «богиней грабежа
и гнусного бесчинства».
Знакомый уже нам цикл «Дерунов 1001-й» автор во время войны до­
полнил стихотворением (оно идет эпилогом к первой части цикла),
в котором гневно обличал наживающегося на войне купчину. Гордеич,
который прежде жаловался на свои дёла, теперь воспрянул и разбогател:
Ни капли совести да капелька ума —
Вот всё, что надобно теперь для наглой плутни.
Живут Гордеичи! Их развелося — тьма!
В годину черную к добыче жирной трутни
Летят со всех сторон, восторженно гудя.
Но... правда вся о них немного погодя.
(«Эпилог первый»).

Так писал поэт в 1916 году.
Излюбленной темой Демьяна Бедного в период войны было также
разоблачение буржуазных литераторов, ставших песнопевцами войны.
Язвительно и гневно звучит стихотворение «Баталисты» (1916), которое
по цензурным условиям не могло увидеть света и было опубликовано
лишь после Октября:
На все наведена искусно позолота,
Идеи мирные, как шелуху отвеяв,
Бытописатели российского болота
Преобразилися в Тиртеев.
Победно-радостны, нахмурив грозно брови,
За сценкой боевой спешат состряпать сценку:
С еще дымящейся, горячей братской крови
Снимают пенку!

После февральской буржуазной революции возобновляется выпуск
легальных большевистских изданий. Первый же номер «Правды»
(5 марта 1917 года) вышел с эпиграммой Демьяна Бедного, посвященной
аресту царских министров. В фельетонах Д. Бедного «Петельки», «На­
родная примета», «Коалиционное» и в других буржуазное временное
правительство усмотрело «опасное» разоблачение своей политики и начало
преследовать поэта с помощью своих полицейских ищеек. Временами
Д. Бедный был вынужден скрываться из Петрограда.
В обстановке разрастающейся революционной борьбы Д. Бедный еще
глубже осознает роль пропагандиста передовых революционных идей. Он
противопоставляет эту свою позицию интеллигентскому эстетизму бур­
жуазных поэтов. С силой некрасовской «Музы» звучит в эти дни его
программное стихотворение:
Наследья тяжкого неся проклятый груз,
Я не служитель муз:
Мой твердый, четкий стих — мой подвиг ежедневный.
Родной народ, страдалец трудовой,
Мне важен суд лишь твой,
Ты мне один судья прямой, нелицемерный,
Ты, чьих надежд и дум я — выразитель верный,
Ты, темных чьих углов я — «пес сторожевой»!
(«Мой стих>).

«Подвигом ежедневным» была оперативная работа Д. Бедного в боль­
шевистской печати 1917 года. Разоблачение кадетов, меньшевиков-•согла­
шателей, буржуазных милитаристов, контрреволюционных заговорщиков,
настойчивая пропаганда лозунгов, выдвигавшихся большевиками в слож­
нейшей обстановке борьбы, — вот что стало содержанием работы поэта,
проходившей под прямым руководством партии и ее вождей.

Д. Бедный.

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

737

В. И. Ленин по возвращении из-за границы знакомится лично
с поэтом, пристально следит за его работой, ссылается на его произве­
дения в своих речах и статьях. По поводу напечатанной в меньшевистскоэсеровских «Известиях» предлинной, прескучной, прененужной резолюции
о борьбе с разрухой В. И. Ленин 18 мая 1917 года публикует полемиче­
скую заметку «Борьба с разрухой посредством умножения комиссий»,
в которой, приводя один из параграфов резолюции, восклицает:
«.. . ей-богу, это не из басни Мужика Вредного, а из „Известий“, № 68
ют 17 мая, стран. 3, столбец 3-ий, § 4».1
Понимание насущных задач агитации отражается и на характере
поэтических средств, к которым прибегает Д. Бедный. От басни, притчи,
сказки, вообще от поэтических иносказаний Демьян Бедный переходит
к прямой обличительной речи; особое значение в его творчестве приобре­
тают такие жанры, как фельетон, эпиграмма, памфлет. Еще в большей
степени, чем раньше, поэзия его наполняется материалом политической по­
вседневности. Рождается особый вид фельетона, в котором политический
документ монтируется со стихами — жанр, впоследствии занявший видное
место в творческой работе поэта. Наконец, в этот период Демьян Бедный
впервые обращается к большой стихотворной повествовательной форме.
Повесть Д. Бедного «Про землю, про волю, про рабочую долю» —
произведение своеобразное по композиции и по методу раскрытия темы
войны и революции. При большом эпическом размахе оно далеко от тра­
диционных рамок поэмы и недаром названо «повестью в стихах». В ней
обрисован путь деревенского юноши от родного дома через фронт импе­
риалистической войны к стану борющихся за народное дело; линия эта
переплетается с судьбой другого персонажа — история Маши, но чаще
всего ее перебивает поток всенародных событий: война, брожение в армии,
падение царизма, подъем революционного движения. В повесть включено
много злободневных политических песенок, пародий и фельетонов, которые
по мере нарастания описываемых событий занимают в произведении все
большее место и к концу его почти вытесняют первоначальный сюжет.
Причем характерно, что если в первых главах повести, где даны картинки
деревенской жизни, преобладал крестьянско-солдатский фольклор (рекрут­
ский плач, былина, солдатская песня, плясовая, частая и др.), то в по­
следних частях, где дается широкая картина происходящих в стране
событий, преобладают политическая лирика, сатира и развернутое эпи­
ческое повествование. Поэме присущи и элементы непосредственной агита­
ции: она разъясняет читателю существо происходящих событий. Вот, на­
пример, начало одной из строф первой части, разъясняющей антинарод­
ный характер войны:
Время шло, не шло — хромало.
Натерпелася немало
В эти годы сирота.2
Воевала беднота,
Гибла в битвах, как солома,
Разорялась крепко дома:
Шло хозяйство все вразброд, —
С каждым днем нищал народ.
Но проклятым лиходеям,
Мироедам-богатеям
Каждый лишний день войны
Был находкой для мошны.
Богачи народ прижали,
_________________ Как в клещах его держали...
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 24, стр. 399.
2 Маша, — Ред.
47

Ист. русск. лит., X

738

поэзия

Итак, повесть «Про землю, про волю» представляет собой своеобраз­
ную форму поэтического произведения, в котором историческая хроника
и сюжетное повествование соединены с самой злободневной лирикой и
сатирой.
Если в баснях очевидна связь творчества Д. Бедного с русской
басенной традицией и прежде всего с Крыловым, то повесть «Про землю,
про волю» служит ярким свидетельством близости Д. Бедного к некра­
совской линии русской поэзии. Неоспоримо влияние Некрасова, главным
образом его крестьянских поэм, на художественную композицию и струк­
туру образов повести. Основные ее строфы написаны поэтическим
сказом Некрасова, встречаются и прямые заимствования (например
«Письмо Якима Нагого» — вставное стихотворение, в котором цитируется
Некрасов и выводится персонаж, взятый из поэмы «Кому на Руси жить
хорошо»). Но еще более сильно сказалось влияние Некрасова на общем
замысле повести. В центре поэм Некрасова стояла судьба трудового чело­
века, судьба народа, ищущего своего счастья. Не случайно тема «доли»
подчеркнута Д. Бедным в самом заголовке повести («про рабочую
долю»). Д. Бедный выступил в своей повести-эпопее как продолжатель
некрасовской традиции, творчески переосмысливший ее в свете мировоз­
зрения рабочего класса. Он показал своим героям тот путь борьбы, кото­
рый приводит их к торжеству вековой мечты о свободе.
Близка образно-поэтическая структура повести — да и всего твор­
чества Демьяна Бедного— и к устной народной поэзии. В повести эта
близость сказалась в использовании целого ряда жанров и образов на­
родной поэзии; в стихотворениях, баснях, лирике и сатире эта близость
видна в самом строе поэтической речи, в творческом восприятии традиций
народного (в частности, раешного) стиха, наконец, в том же свободном и
умелом пользовании излюбленными жанрами песни, сказки и т. п.
Д. Бедному был’ присущ дар художественной импровизации, позво­
лявший ему с необыкновенной быстротой, живо и остро откликаться на
все текущие события жизни. Стих Демьяна Бедного гибок и динамичен,
сюжет в нем развивается со стремительной быстротой, описательный ма­
териал сокращен до предела, характеристики людей, событий четки и
выразительны. Отсюда близкая к народной поэтике афористичность его
стиха.
Высокими достоинствами обладает и поэтический язык Д. Бедного.
Главное его качество — народность, органическая близость к живому
языку народа. Белинский, говоря о языке Крылова, отмечал в нем «не­
исчерпаемое богатство идиомов, руссизмов, составляющих народную
физиономию языка, его оригинальные средства и самобытное, самородное
богатство».1 Характеристика эта в значительной своей части приложима
к языку Д. Бедного, богатому своеобразными оборотами национальной
русской речи. В соответствии с принципами народной речи поэт избегал
сложной метафоричности в языке, придавая ему естественную гибкость,
образность, выразительность. Щедро пользовался он при этом народ­
ными сравнениями, поговорками и т. д., а также и современным полити­
ческим словарем, входившим тогда уже в народный обиход.
Борясь с откровенной порчей, искусственной ломкой языка, которой
занимались псевдоноваторы из декадентского лагеря, Демьян Бедный счи­
тал, что с истинной народностью и правдой в искусстве неразрывно свя­
зана простота языка. Обращаясь в одном из позднейших стихотворений
(1920) к читателям, Д. Бедный говорил:
1 В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. V, 1901, стр. 265.

739

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

Еще, друзья, приметою
Отмечен я одной:
Язык — мое оружие —
Он ваш язык родной.
Без вывертов, без хитростей,
Без вычурных прикрас,
Всю правду-матку попросту
Он скажет в самый раз.
Из недр народных мой язык
И жизнь и мощь берет.
Такой язык не терпит лжи,—
Такой язык не врет.
(«Правда-матка»).

Лучшие произведения
языком.

Демьяна

Бедного

написаны

именно таким

★

После Октябрьской революции Демьян Бедный стал одним из попу­
лярных советских поэтов. За советские годы Д. Бедным были созданы
такие известные произведения, как поэма «Главная улица», проникнутые
глубоким гражданским чувством стихи о Владимире Ильиче Ленине
(«Любимому», «Снежинки»), высоко оцененное И. В. Сталиным стихо­
творение «Тяга»,1 патриотическая песня «Нас побить, побить хотели»,
поэмы «Колхоз „Красный Кут“», «Красноармеец Иванов».
Ошибки, допущенные Д. Бедным в характеристике национальных
особенностей русского народа и в трактовке исторического прошлого Рос­
сии (стихотворения 1930 года «Слезай с печки», «Без пощады»,
«Перерва»), были подвергнуты суровой критике в письме И. В. Сталина
Демьяну Бедному от 12 декабря 1930 года.2 Советская общественность
и печать осудили эти вредные произведения, равно как и написанное
Демьяном Бедным в 1936 году либретто комической оперы «Богатыри»,
в котором искажены образы русских богатырей. Эти ошибки были
осознаны и преодолены поэтом на последнем этапе его творческой дея­
тельности — в период Великой Отечественной войны.
Демьян Бедный умер 25 мая 1945 года, воспев в одном из последних
стихотворений великую победу советского народа над врагом.
Значение творчества Демьяна Бедного в русской поэзии пред­
октябрьских лет состояло в том, что оно явилось действенным фактором
в революционной борьбе этого времени, верно служа интересам борюще­
гося народа. Творчество Демьяна Бедного открыто противостояло
фронту эпигонской буржуазно-дворянской поэзии, вдохновлялось идеей
партийности литературы, отличалось установкой на широкого демократи­
ческого читателя, на реализм. Принципы эти были положены и в основу
развития советской поэзии, одним из выдающихся представителей кото­
рой стал Демьян Бедный.

1 Письмо И. В. Сталина Демьяну Бедному от 15 июля 1924 года (И. В. Сталин,
Сочинения, т. 6, стр. 273—276).
2 И. В. Сталин, Сочинения, т. 13, стр. 23—27..
47"

ГЛАВА V

Пролетарские поэты
1
90. годах прошлого века рабочее движение в России преврати­
лось в серьезную силу политической жизни страны и создало
благоприятную почву для развития рабочего литературного твор­
чества. Выдвинулся ряд новых авторов, по преимуществу стихо­
творцев, посвятивших свои произведения жизни и борьбе рабочего

В

класса.
Пролетарская поэзия складывалась, однако, не только в процессе
стихийного выдвижения литераторов из рабочей среды, но и в результате
организованного воздействия, которое оказывали на литературу пролетар­
ская партия и ее печать. Являясь проводником передовых общественных
идей, пролетарская поэзия правдиво отразила важнейшие исторические
события эпохи; она разработала в русской поэзии тему жизни и борьбы
рабочего класса; она практически связала себя с самой революционной
партией в России — партией большевиков — и сыграла свою роль в деле
подготовки Великой Октябрьской социалистической революции.
В дооктябрьской рабочей поэзии обнаруживаются зачатки той
свободной литературы, которая мыслилась Лениным как литература,
проповедующая идею социализма и сочувствие трудящимся, как лите­
ратура, служащая «миллионам и десяткам миллионов» людей, наконец,
как литература, «оплодотворяющая последнее слово революционной
мысли человечества опытом и живой работой социалистического проле­
тариата».1
О процессе формирования этой новой, социалистической литературы
Горький писал в 1914 году:
«Я крепко убежден, что пролетариат может создать свою художе­
ственную литературу, как он создал — с великим трудом и огромными
жертвами — свою ежедневную прессу.
«Это убеждение выросло на почве долголетних наблюдений моих за
усилиями, которые сотни и сотни рабочих, ремесленников, крестьян
упрямо тратят в попытках изложить на бумаге свои думы о жизни, свои
наблюдения и чувства». И далее: «... мы уже можем сказать, что, не­
смотря на ужасные условия жизни русского рабочего, он постепенно
создает свою интеллигенцию, выделяя часть своей физической энергии, —
претворяет ее в энергию психическую, духовную. Вот откуда истекает все
возрастающее среди рабочих стремление к писательству, к литературе».2
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 30, 31.
2 М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 169—170.

ПРОЛЕТАРСКИЕ

ПОЭТЫ

741

Творчество пролетарских поэтов было тесно связано с демократиче­
скими традициями русской литературы. В свое время «теоретики» Пролет­
культа (Богданов и др.) пытались представить рабочую поэзию как анти­
тезу художественным ценностям народа, как оружие «борьбы» пролета­
риата с культурным наследием прошлого. На самом деле передовые поэты
пролетариата считали себя преемниками демократических и революционных
традиций русской литературы, исходили в своей творческой практике из
основных принципов художественного реализма. Усвоение классического
наследства сочеталось в их творчестве с ожесточенной борьбой против
враждебных пролетариату литературных течений: против народнического
соглашательства, либерализма и славянофильской реакционности, против
всех разновидностей декадентства.
С течением времени наиболее одаренные поэты из рабочих приобре­
тали все большую художественную самостоятельность, переходя от прямых
подражаний к глубокому и самобытному освоению классического наслед­
ства. На это обратил внимание Горький в статье «О писателях-самоуч­
ках» (1911). Он отмечал, что раньше «зависимость (этих писателей,—
Ред.) от книги сказывалась и в манере писать, и в выборе тем, и в на­
строении»; в ранних стихах рабочих поэтов Горький находил особенно
много подражаний Некрасову, Никитину и Надсону.
«В материале, который теперь я имею в руках, — добавлял при этом
Горький, — почти совершенно отсутствует подражание».1
В период зарождения пролетарской поэзии к ее рядам примыкали
выходцы из городской мелкобуржуазной среды, вносившие в литературу
элементы мещанской лирики и псевдорабочего фольклора. Порой проле­
тарская поэзия испытывала влияние народнических эпигонов — недавних
крестьян и отсталых рабочих, идейно не связанных с пролетариатом. На­
конец, поэзия эта далеко не всегда была художественно совершенна, что
объясняется трудностями ее развития в условиях капитализма (ограни­
ченные возможности культурного роста рабочих авторов, игнорирование
их творчества критикой и т. п.).
Ведущая роль в развитии пролетарской поэзии всегда принадлежала
передовым русским рабочим, связанным с
большевистской партией,
активно участвующим в революционной борьбе. Большевистские газеты
стали центрами организации и воспитания кадров пролетарских поэтов.
Горький на протяжении многих лет растил и пестовал самоучек-поэтов.
Прошедшая школу революционной борьбы, оберегаемая партией, настав­
ляемая Горьким, поэзия рабочих представляла собой, таким образом,
одно из наиболее прогрессивных и интересных явлений в русской лите­
ратуре предоктябрьской поры.

2
Зарождение пролетарской поэзии относится к концу 80-х годов
XIX века. Живительной почвой для нее послужили рост в России про­
мышленного пролетариата и подъем массового революционного движения
рабочих. В нелегальных песенниках, издававшихся в России и за грани­
цей, в немногочисленных «вольных» периодических изданиях стали
публиковаться стихи рабочих и представителей марксистской интеллиген ­
ции. Появились первые рабочие гимны. На русский язык стали перево­
диться революционные песни западных пролетариев. Ко времени на<1 М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 111

поэзия

742

ступления массовых политических
стачек 90-х годов пролетариат уже
Общедоступная бийл1отека. Книга 5-»
насчитывал в своих рядах таких
поэтов, как Л. Радин (подполь­
М. Горьк1й.
щик-пропагандист, создатель рево­
люционных песен «Смело, това­
рищи, в ногу!», «Снова слышу» и
«Смело, друзья»), А. А. Богданов-Волжский (партийный работ­
ник,
автор
популярнейшей в
900-х годах «Песни пролетариев»),
Г. М. Кржижановский (старый
большевик, автор русских текстов
«Варшавянки», «Красное знамя»,
«Беснуйтесь, тираны») и др.
Творчество первых пролетар­
ских поэтов носило ярко выражен­
ный
революционно-патетический
характер. Тема классового антаго­
низма неизменно перерастала у
ft И.
X
«;
них в возвышенную проповедь ре­
волюционной борьбы. Централь­
ным образом этой поэзии был об­
Обложка книги М. Горького «О писа­
раз пролетария, творца земных
телях-самоучках». 1914 г.
богатств, которому должен при­
надлежать весь мир (стихотворе­
ния «Кто под землей», «Вперед», «Прогнили оковы», «Праздник светлый
и свободный», революционные песни). 1
Противопоставление массы тружеников кучке поработителей, воспе­
вание революционного подвига определили в основном идейное содержа­
ние ранней рабочей поэзии. «Почвой социального идеализма, — писал
Горький, — является у молодой нации, у молодого класса ощущение своей
силы, еще не израсходованной на практические опыты социального пере­
устройства. . ., этот идеализм я и считаю силой, которая толкает сотни
единиц к духовному общению с родной им массой, — к попыткам литера­
турного творчества».2 То, что Горький называл «социальным идеализ­
мом», и нашло свое выражение в революционном романтизме пролетар­
ской поэзии, в высоком пафосе утверждения ею новых социальных идей.
Неоспоримо в данном случае влияние самого Горького, чьи аллегориче­
ские песни и сказки служили для рабочих авторов живым поэтическим
образцом.
Огромную роль в дальнейшем развитии пролетарской литературы
сыграла борьба за создание марксистской партии в России. В 90-е годы,
когда такой партии еще не было, но существовали уже кружки и союзы,
подготовлявшие организацию партии, часть рабочих поэтов группирова­
лась вокруг этих союзов и отразила в своем творчестве те новые задачи,
которые встали перед русским пролетариатом. Мало того, борьба за
Книгоиздательство гЖИЗНЬ и ЗНЯН1Е*.
•

д

31 *» 19

О писателяхъ
самоучкахъ.

mcwwcïï

1 Наиболее полным собранием произведений. пролетарских
томник «Пролетарские поэты» (серия «Библиотека поэта», Л.,
ство цитируемых и называемых здесь произведений вошло в
составила также сборник «Революционная поэзия 1890—1917»
теки поэта», Л., 1950).
2 М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 170.

поэтов является трех­
1935—1937). Большин­
это издание. Часть их
(Малая серия «Библио­

ПРОЛЕТАРСКИЕ ПОЭТЫ

743

реализм в рабочей поэзии была неразрывно связана с овладением новыми
формами политической агитации, выдвинутыми в порядок дня пролетар­
ским движением.
Руководимый В. И. Лениным «Союз борьбы за освобождение рабо­
чего
класса» выпустил ряд поэтических прокламаций («Майский
праздник», «Камаринская», «Ты ведь не раз уже встречался с законом»)
и опубликовал в своем органе («Рабочий листок») ряд песен и стихов,
представлявших собой явление, качественно новое для рабочей поэзии.
Как известно, «Союз борьбы» первый осуществил переход от кружковой
пропаганды к массовой политической агитации и практическое соединение
марксизма с рабочим движением. Это и наложило свой отпечаток на
творчество руководимых «Союзом» агитаторов-стихотворцев. Материал
повседневной жизни рабочего класса они освещали идеями революционной
борьбы; борьбу с отдельными фактами произвола, насилия, грабежа,
характеризовавшими условия труда при капитализме, они поднимали на
уровень общеполитических задач рабочего класса. Это сочетание реализма
с революционной патетикой представляло собой значительный шаг вперед
в развитии пролетарской поэзии. Отвлеченные романтические образы
первого ее этапа наполнились злободневным политическим материалом:
в стихах описывалась гибель рабочих под колесом машины, каторжный
труд на фабриках, неприглядная жизнь в городских трущобах. Листовки
«Союза борьбы» служили как бы связующим звеном между поэзией пер­
вых пролетарских романтиков и творчеством массовиков-агитаторов,
выступивших на поэтическом поприще в начале 900-х годов.
Пролетарская поэзия 1901—1904 годов была, таким образом, в зна­
чительной мере подготовлена к выполнению тех широких политико-агита­
ционных задач, которые перед ней были поставлены. Задачи эти были
однажды сформулированы в предложении, сделанном поэту А. А. Богда­
нову нелегальным марксистским кружком. Ему было предложено написать
стихи для рабочих, которые, как вспоминает сам поэт, «должны были
удовлетворять следующим требованиям: 1) быть правдиво-художествен­
ными, 2) доступными для масс и 3) агитационно-политическими, подчер­
кивая необходимость борьбы с царизмом».1 Если учесть, что годы 1901—
1904 отмечены в истории России небывалым подъемом стачечного движе­
ния, открытыми выступлениями рабочих против царского гнета, повсе­
местным проведением политических демонстраций, то станет ясным смысл
этих требований.
Поэзия 1901—1904 годов шла как бы по живым следам событий,
отразивших назревание в стране революции. Стихотворные листовки,
полные ярких воодушевляющих призывов, стали спутниками рабочих и
студенческих демонстраций. Таково стихотворение «На улицу», распро­
странявшееся в феврале 1902 года в виде листовки на юге России:
На улицу, на улицу! На наш могучий зов
Пусть рать тотчас откликнется товарищей-борцов;
Пусть братьев, спящих в юдоли, как громовой раскат,
Пробудит к битве праведной призывный наш набат! ..
На улицу, на улицу! Пускай на нас враги
Пошлют все силы темные, нагайки и штыки —
Протеста всенародного царю не заглушить,
Пожара кровью праведной тирану не залить! 2
1 А. Богданов. Стихи и революция. — «Литературная газета», 1934, № 55,
5 мая, стр. 4.
2 Пролетарские поэты, т. I, 1935, стр. 78.

744

поэзия

Таково же стихотворение «Слава вам, друзья, страдавшим», написан­
ное по поводу стачки московских печатников в сентябре 1903 года, таковы
и первомайские песни этой поры («Вот настал уж май зеленый», «Наш
праздник рабочий пришли мы справлять» и др.).
Значение революционной песни в пору перехода к открытым формам
массовой пролетарской борьбы (митингам, демонстрациям) было отмечено
И. В. Сталиным в статье «Российская социал-демократическая партия и
её ближайшие задачи» (конец 1901 года): «Уличная демонстрация создаёт
уличную агитацию, влиянию которой не может не поддаться отсталая и
робкая часть общества. Достаточно человеку выйти во время демонстра­
ции на улицу, чтобы увидеть мужественных борцов, понять, ради чего
они борются, услышать свободную речь, зовущую всех на борьбу, боевую
песнь, изобличающую существующий строй, вскрывающую наши обще­
ственные язвы. Потому-то власть больше всего боится уличной демон­
страции».1
Таким образом, обличая ненавистный народу общественный строй,
песня наряду со «свободной речью» становится оружием политической
мобилизации масс.
Изменяется в этот период, в сравнении с предыдущим, не только со­
держание, но и характер основных поэтических образов пролетарского
творчества. Аллегорический образ борца уступает место конкретно-реали­
стическому образу рабочего-революционера, в стихах воспеваются выходцы
из народа, отдавшие жизнь за рабочее дело («Расправа» А. Я. Коца,
«Памяти В. Лосиевского» — группы студентов, и др.). Наконец, в этот
период завершилась работа по созданию пролетарского гимна: в 1902 году
А. Я. Данин-Коц переводит на русский язык «Интернационал» Э. Потье,
который получает широкое распространение среди русских рабочих).
Успехи пролетарской поэзии были во многом определены тем, что
именно в этот период установились близкие связи между рабочим лите­
ратурным творчеством и пролетарской печатью, а с момента создания
социал-демократической партии — также и с ее организациями.
Основанная В. И. Лениным в конце 1900 года «Искра», сплотив
вокруг себя марксистские рабочие кружки и превратив своих корреспон­
дентов в организаторов будущей партии, стала идейным вдохновителем
рабочей поэзии. «Искра» поощряла литературное творчество и сама не­
посредственно обращалась к поэтическому оружию для обличения русского
самодержавия, для пропаганды революционных идей (см. стихотворный
фельетон «В погоне за миллионами», опубликованный в иллюстрирован­
ном приложении к «Искре» за сентябрь 1901 года, а также выдержки из
революционных песен и стихов в самом тексте газеты).
«Искра» положила начало той связи между поэзией и печатью, кото­
рая в последующие годы определила ряд важнейших стилевых особенностей
пролетарского творчества.

3
В период первой русской революции с исключительной силой ска­
зался прогрессивный характер рабочей поэзии, обеспечивший ей видное
место в событиях этих лет.
Романтические обличения и призывные лирические стихи не могли
уже отвечать запросам и задачам вышедшего на арену борьбы рабочего
И. В. Сталин, Сочинения, т. 1, стр. 26.

ПРОЛЕТАРСКИЕ

ПОЭТЫ

745

класса. Опыт обслуживания стачек и демонстраций 90-х годов должен
был быть дополнен новыми формами агитационной поэзии. Появились
стихи-лозунги, стихи-агитки, злободневные политические куплеты, басни,
частушки и в огромном количестве нрвые революционные песни. Они были
стилистически близки фольклору и нередко распространялись изустным
путем: таковы песни об январском расстреле, революционные солдатские
песни, антимонархические частушки и т. д. Но, в отличие от коренных
произведений фольклора, стихи и песни эти носили отпечаток традиций
газетного стихотворного фельетона, усвоенного поэтами при посредстве
большевистской партийной печати. «Вперед» и «Новая жизнь», «Казарма»
и «Пролетарий», «Рабочая газета» и «Социал-демократ», «Голос солдата»
и «Штьгк», «Борьба» и «Пролетарское дело» — вот перечень газет, в кото­
рых начали свой творческий путь многие поэты из рабочих и солдат. На­
ходясь в центре политической жизни, они откликались на все важнейшие
события революционной борьбы. Поэзия 1905—1907 годов стала как бы
живой летописью революции. Десятками песен и гневных стихов она встре­
тила весть о царской расправе с народом 9 января (помимо указанных
выше, назовем еще стихотворения «Братья, в ком сердце застыть не
успело» неизвестного автора, «Обнажите головы!» А. Я. Коца, «Страши­
тесь, палачи!» Вельде и др.). Во время политических судебных процессов
пролетарские поэты выступали с обличением буржуазно-помещичьего
правосудия («Памяти Окрейши», стихи о кронштадтцах). В маршах-рек­
виемах они воспели погибших за рабочее дело борцов («На смерть Бау­
мана», «Жертвам царизма»). Они выразили мнение народа о царском
манифесте 17 октября («Не верь врагам» и «Жертвам 18 октября»
А. Микульчика, «По поводу манифеста» И. Привалова, «Догорели огни»
А. Белозерова). Наконец, они откликнулись на московские баррикадные
бои («декабрьский» цикл Е. Тарасова, «На баррикадах» А. Белозерова
и др.).
Не менее ярко содержание пролетарского творчества сказалось
в сатире. В эти годы сатира наряду с агитационной лирикой и песней
стала одним из ведущих жанров пролетарской поэзии. Продолжая тради­
ции революционно-демократической сатиры XIX века (Некрасова, Куроч­
кина) и пользуясь живыми источниками фольклора, пролетарские поэты
сделали сатиру подлинно народной, отвечавшей запросам широких демо­
кратических масс. Пародийно-сатирические фельетоны (вроде «Гром
победы, раздавайся»—о военном крахе царизма на Дальнем Востоке),
антимонархические памфлеты (направленные против царя, а также много­
численных представителей царской камарильи — Витте, Трепова, Святополк-Мирского, Победоносцева, Рожественского, Мина ), политические
басни («Осел и собака», в которой легко могли узнать себя Трепов и Ку­
ропаткин), сатирические поэмы, вроде «Писем Николая II Вильгельму II»,
составили арсенал большевистской сатиры в 1905—1907 годах.
Дух революционной непримиримости придавал пролетарской сатире
такую идейную и политическую силу, что в этом отношении она оставила
позади себя почти всю сатирическую журналистику 1905—1907 годов,
когда в общей прессе выступило немало талантливых фельетонистов и
поэтов, не поднимавшихся, однако, выше либеральной критики царизма.
Громадную роль в определении задач пролетарской поэзии сыграла
в этот период статья В. И. Ленина «Партийная организация и партийная
литература». Появившаяся в «Новой жизни» в ноябре 1905 года статья
эта со всей убедительностью показала зависимость литературы от клас­
совой борьбы и «лицемерно-свободной, а на деле связанной с буржуазией,

746

поэзия

литературе» противопоставила «действительно-свободную, открыто связан­
ную с пролетариатом литературу».1 «Перед нами, — писал В. И. Ленин,—
трудная и новая, но великая и благодарная задача — организовать обшир­
ное, разностороннее, разнообразное литературное дело в тесной и нераз­
рывной связи с социал-демократическим рабочим движением. Вся социалдемократическая литература должна стать партийной».2
Боевая идейная направленность, глубокий реализм, органическая
связь с фольклором, равно как и характер основных поэтических жанров
пролетарского творчества (сатира, газетная лирика, песня), были близ­
ки к требованиям, которые ставил перед литературой В. И. Ленин в
своей программной статье. Последующие годы показали, что только
на основе партийности, на основе неразрывной связи с народом рабочая
поэзия могла служить идейным и эстетическим интересам широкой
демократии.
В годы 1905—1907 выдвинулось целое поколение революционных поэ­
тов, среди которых были как рядовые рабочие, так и представители пар­
тийной литературной интеллигенции. В 1906 году вышла книга стихов —
«Песни пролетариев» А. Я. Коца (Данина), начавшего свою литератур­
ную деятельность еще в 90-х годах. Творчество Коца, интеллигента-рево ­
люционера, работника социал-демократического подполья, может служить
наглядным выражением эволюции от романтико-аллегорической поэзии
90-х годов к боевой политической лирике 1905 года. Евгений Тарасов,
прозванный «певцом декабрьского восстания», выпустил в 1906 году
сборник «Стихи. 1903—1905», ознаменовавший путь поэта от подражатель­
ной лирики 1903—1904 годов к боевой поэзии декабрьских дней («Убить»,
«Око за око», «Смолкли залпы запоздалые», «Они лежали здесь» и др.).
И. Привалов — рабочий-прядильщик, выходец из крестьян, организатор
забастовочного движения среди ткачей, подвергавшийся неоднократно
полицейским репрессиям, выступил с сатирическими куплетами по поводу
августовского манифеста 1905 года о Государственной думе, а затем по
поводу манифеста 17 октября; он писал памфлеты против черно­
сотенцев и стихи о рабочей нужде; он создал, наконец, знаменитую песню
«Прядильщики» (подражание Гейне), впервые появившуюся в журнале
«Ткач» в 1906 году (все эти произведения были объединены в сборнике
Привалова «Песни прядильщика», 1907). В мае 1905 года выступил рабо­
чий поэт М. Микульчик, который ко времени выхода в свет своей первой
книги («Стихотворения рабочего», 1906) был заключен за революционную
деятельность в тюрьму. Как и у Е. Тарасова, у Микульчика подражатель­
ные лирические мотивы первых стихов уступили место высокой граждан­
ской поэзии, отразившей чувства бдительности, классового братства,
жгучей ненависти к врагам («Не верь врагам», «Жертвам 18 октября»
и др.).
В годы первой революции определилось творческое лицо поколения
ранних рабочих поэтов, вышедших частично из крестьянской, частично из
ремесленной и полупролетарской среды и в прошлом идейно не связанных
с революционным пролетариатом. К ним принадлежали Ф. Шкулев,
Е. Нечаев, М. Савин, Ф. Гаврилов. Под влиянием революционных собы­
тий идеи гражданского самосознания взяли верх над мещанско-либераль­
ными мотивами, наполнявшими в прошлом творчество этих поэтов; лирика
их приобрела черты мужественности и оптимизма (сборники «Смелые
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 30.
2 Там же, стр. 31.

ПРОЛЕТАРСКИЕ ПОЭТЫ

747

песни» Ф. Шкулева, «Песни рабочего» М. Савина, «На заре» Ф. Гаври­
лова и др.).
Революция вызвала к творческой жизни и множество начинающих
рабочих поэтов, сгруппировавшихся вокруг легальных профсоюзных жур­
налов 1905—1907 годов. Они выступили с целой серией стихотворений,
посвященных труду рабочих различных профессий: булочников, печатни­
ков, ткачей, портных, бумажников, прядильщиков, граверов, бронзовщи­
ков, металлистов. Творчество этих поэтов полностью основывалось на тра­
дициях рабочего фольклора. Эти поэты-самоучки подвергали поверх­
ностной литературной обработке бытующие среди рабочих песни и стихи
(так сложилась, например, песня фабричных: «У нас на Волге то на­
право»).
Не будучи достаточно совершенной в художественном отношении,
массовая рабочая поэзия, однако, была сильна тем, что показывала тяже­
лые условия труда, выражала протест народных масс против насилия
и нужды.

4
Период столыпинской реакции (1908—1912) был для пролетарской
поэзии серьезным политическим испытанием. В обстановке разгрома рево­
люционного движения, наступления идеологической реакции, господства
в литературе декадентства и мистицизма пролетарские поэты сумели со­
хранить верность реалистическим и демократическим принципам своего
искусства. Горький подчеркивал крепкую веру «этих духовно здоровых
людей в торжество добра, разума и правды», противопоставляя им гос­
подствовавший тип писателя-интеллигента — скептика, пессимиста и ны­
тика, который «явно склонен ощущать мрачное, подчеркивать скотское
и зверское». Горький ссылался при этом на стихи, опубликованные
в сборнике «Галлерея современных поэтов» (1909). «Сотрудники этой
„Галлереи“,—писал Горький, — рабочие, приказчики, люди тяжкого еже­
дневного труда, и все это — люди живой души».1 Горький отмечал «бод­
рое, дееспособное и часто восторженное» настроение большинства извест­
ных ему в эти годы самоучек-поэтов.
Пролетарская поэзия 1908—1911 годов прежде всего противопоста­
вила себя ренегатско-веховской литературе, заклеймив ее праздность,
эстетизм, предательство интересов народа:
Вам — «чары навии», рукоплесканья,
Пиры безумные, цветы ажурные...
Нам — жизнь в безвестности, снега изгнанья,
Могилы братские, скитанья бурные.. .
Вам — звоны сладостных цевниц,
Нам — цепи ржавые темниц.. .2

Подобные же стихи поэты обратили против либеральной интелли­
генции, оказавшейся в большинстве своем по ту сторону баррикад (стихо­
творение «Интеллигенции» и др.). Поэты заявили о своей верности
борьбе («Нет, цел наш стяг и невредим и в верных он руках» — из стихо­
творения неизвестного автора, опубликованного в большевистской газете
«Вперед»), выступили с обличениями царя-вешателя, обрушились на рене­
гатов, нытиков, скрытых врагов.
1 М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 120.
2 Пролетарские поэты, т. I, стр. 314.

поэзия

748

Вот текст популярнейшей в те годы нелегальной сатирической песни,
обличавшей царя (напечатана в подпольной солдатской газете «Штык»):
Всероссийский алкоголик,
Царь жандармов и штыков,
Царь-убийца, провокатор
И создатель кандалов,
Побежденный на Востоке,
Победитель на Руси.
Будь ты проклят, царь жестокий,
Царь, запятнанный в крови,

Всенародный кровопийца,
Покровитель для дворян,
Царь-убийца для рабочих,
Царь-убийца для крестьян.
Люд восстанет за свободу,
Победит тебя <и трон»,
Долю лучшую народу
Завоюет в битве он.1

Революционные настроения отразились и в отдельных сборниках ра­
бочих-поэтов— в «Смелых песнях» Ф. Шкулева (1911), в «Стихотворе­
ниях» А. Белозерова (1910). Одновременно выдвинулись и новые авторы:
Н. Рыбацкий (Чириков), питерский рабочий (из рыбаков), участник
Обуховской обороны, прошедший многолетнюю школу ссылки и тюрьмы,
где и было написано большинство его стихов («Песня пария», «Своя
неосторожность», «Перестукиваемся», «Ночью» и др.); замученный цар­
скими тюремщиками молодой рабочий Гмырев (Михайлов) —автор ряда
талантливых лирических и гражданских стихов («Мои песни», «Набат»,
«Они победили», «После суда», «Полночная», «Сокол», «Я погибну»
и др.).
Творчество некоторых пролетарских поэтов не было свободно в эти
годы от чужеродных влияний. Сборник Е. Тарасова «Земные дали»
(1908) отразил чувство растерянности поэта перед реакцией и лишь
отдельными страницами мог напомнить читателям прежний творческий
облик поэта. В целом же пролетарская поэзия решительно противостояла
духу уныния и распада, охватившему в эту пору творчество буржуазных
поэтов.
Борьбу с тлетворньЕм влиянием буржуазного декаданса пролетарские
поэты вели не только в своем творчестве, но и в публицистике, в критике.
Еще в 1901 году Л. Радин в статье под характерным заглавием «Объек­
тивизм в искусстве и критике» разоблачал теорию «чистого искусства» и
практику декадентской поэзии. Произведения декадентов, по его словам,
знаменуют собой «упадок художественного творчества» и «ни о чем ином,
кроме банкротства мысли, не говорят».2
В годы реакции большую воодушевляющую силу пролетарской поэзии
отметила газета бакинских большевиков «Гудок». Рабочая песня, по сло­
вам этой газеты, «гремела, и разливалась, и возвещала всем людям, всем
угнетенным и обиженным о своей воле, о своем желании переустройства
человеческой жизни».3 С защитой принципов революционной поэзии,
с гневным обличением сторонников «чистого искусства» в 1911—1912 годах
выступали Демьян Бедный и критики-большевики.4
1
2
3
4

Пролетарские поэты, т. I, стр. 281.
«Научное обозрение», 1901, № 11, стр. 36.
«Гудок», 1907, № 2, 22 августа.
См. главы «Демьян Бедный», «Журналистика».

ПРОЛЕТАРСКИЕ ПОЭТЫ

749

5
В январе 1912 года на конференции в Праге большевики оформились
в самостоятельную партию. Последовавшие затем годы подъема револю­
ционного движения, рост кадров большевистской партии и развитие пар­
тийной печати вызвали новую активизацию пролетарской поэзии.
Громадную помощь оказали ей в эти годы Ленин и Сталин. Еще
в апреле 1911 года в письме к Горькому В. И. Ленин говорил о внима­
нии к творчеству рабочих поэтов.1 И. В. Сталин в передовой первого
номера «Правды» (5 мая 1912 года) писал: «... рабочие-литераторы не
падают готовыми с неба, они вырабатываются лишь исподволь, в ходе
литературной работы. Нужно только смелее браться за дело...».2 После
этого «Правда» не только открывает широкий доступ на свои страницы
рабочим авторам, но и публикует ряд статей и обзоров, посвященных про­
летарской поэзии.3 Литературный отдел «Правды» теснейшим образом
связывается с рабкорами, опирается на их постоянную поддержку.
Большую работу по собиранию кадров рабочих поэтов и по их идейно­
творческому воспитанию провел в эти годы Горький. В 1913 году Горь­
кому было поручено руководство литературным отделом большевистского
журнала «Просвещение», к участию в котором В. И. Ленин рекомендовал
привлечь демократических писателей и поэтов.4 Редакция «Просвещения»
посылала Горькому произведения рабочих авторов, с которыми Горький
устанавливал непосредственную связь. В феврале 1913 года, в письме к ра­
бочему поэту Е. Ганьшину (автору сборников «Искра», 1911; «Предрас­
светные песни», 1913; «Песни гражданина») Горький одобрил его за «бод­
рый тон стихотворений» и рекомендовал ему познакомиться с произведе­
ниями другого рабочего поэта, сибиряка Тачалова. Наконец, по приезде
в Петербург, Горький объединяет вокруг себя поэтов-правдистов и выпу­
скает «Первый сборник пролетарских писателей», значение которого он
подчеркивает в предпосланной этому сборнику статье. Горький расценил
этот сборник как «новое и очень значительное явление» в жизни рабочих
поэтов: это явление «красноречиво говорит о росте интеллектуальных сил
пролетариата».5 В сборник вошли произведения тридцати двух авторов,
из которых семнадцать сотрудничали в «Звезде» и «Правде». Значитель­
ная часть принятых в сборник стихотворений (девятнадцать из пяти­
десяти) ранее были напечатаны в этих газетах. «Звезда» и «Правда»
были подлинными центрами массовой творческой организации рабочих
поэтов.
Свое влияние на литературное творчество рабочих партия осуще­
ствляла также через легальные большевистские журналы («Просвещение»,
«Работница») и через массовые культурно-просветительные организации
рабочих (Лиговские вечерние классы, Народный дом Паниной и др.).
Слушателями Лиговских классов в 1913 году был выпущен сборник стихов
«Эхо ответное». В том же году рабочие авторы подготовили два сборника
«Наши песни», из которых вышел в свет только один; второй был кон­
фискован.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. XXIX, изд. 3-ье, стр. 13.
2 И. В. С талин, Сочинения, т. 2, стр. 249.
3 «Правда», 1912, 6 июля; «Путь правды», 1914, 6 апреля, 22 апреля, 1 мая;
«Рабочий», 1914, 23 июня.
4 В. И. Ленин, Сочинения, т. 35, стр. 57.
6 М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 168.

750

поэзия

В среде пролетарских поэтов обозначился ряд новых имен. Ведущее
место среди них занял Демьян Бедный, выступивший в «Звезде» весной
1911 года и ставший бессменным сотрудником «Звезды» и «Правды».
Имя Д. Бедного заняло видное место как в развитии пролетарской поэзии
предоктябрьских лет, так и в советской поэзии. Выдвинулись в 1912—
1913 годах и такие авторы, как А. И. Маширов (Самобытник) —рабочий
гравер, большевик с 1908 года, подвергавшийся за революционную работу
неоднократным арестам и ссылке, автор сборников «Под красным знаме­
нем» (1918) и «На перевале» (1920), в которые вошли стихи 1912—
1914 годов, в том числе такие широко известные, как «Гребцы», «Ручьи»,
«Красный цветок»; Яков Бердников — рабочий путиловец, автор поэмы
«Литейщики», фрагменты которой («Шуми, вагранка, дуй сильней») полу­
чили еще до их публикации широкое устное распространение; И. Садофьев
(Аксень-Ачкасов)—рабочий фрезеровщик, осужденный в 1916 году за
принадлежность к партии на ссылку в Якутию, поэт-правдист, позже —
участник пролеткультовского движения; А. Поморский, Д. Одинцов,
И. Логинов, А. И. Соловьев (Нелюдим), В. Зеленский (Котомка) и др.
Вот стихи этих лет, характерные своим бодрым тоном пробуждения,
идеей дружной, неустанной борьбы:
Мы — родных полей ручьи.. .
Смело мы вперед несемся,
С чутким сердцем обоймемся
И об каменную грудь
Дружно в брызги разобьемся...
Не погибнем! Вновь сольемся —
И опять в свободный путь!
(А. Маширов).

Период 1912—1914 годов ознаменовался в пролетарской поэзии воз­
рождением, на новой тематической и идейной основе, мотивов револю­
ционно-патетической лирики 90-х годов. Живой почвой для воскрешения
этих мотивов послужили подъем массового рабочего движения и то ощуще­
ние близости революции, которое стало господствующим в настроениях ра­
бочих поэтов. Пафос поэзии этого периода был, однако, существенно отли­
чен от пафоса поэзии 90-х годов, поскольку он отразил в себе богатый опыт
реалистической песенной поэзии, накопленный пролетариатом за двадцать
с лишним лет. Авторы призывно-романтических стихов 1912—1914 го дон
были одновременно газетчиками, сатириками, обслуживающими самые на­
сущные политические нужды рабочего класса.
Чувством пролетарского коллективизма, верой в неизбежность со­
циальных перемен было проникнуто творчество большинства названных
нами поэтов. Черты эти были запечатлены в символико-романтических об­
разах, рисующих «зарницы» будущей грозы (А. Маширов), свет «луче­
зарного нового города», очертания могучих дворцов (А. Поморский).
Широко пользуются поэты пейзажно-лирическими образами, в которых
они выражают свои предвесенние бодрые чувства. В духе реалистической
аллегории создаются также широко популярные рабочие песни: «Мы куз­
нецы» Ф. Шкулева и «Рабочий дворец» А. Поморского.
Общественный подъем отразился и в газетной поэзии — в стихах и
баснях, откликавшихся на политические даты, на рабочие и студенческие
демонстрации, на противонародные действия властей (басни Д. Бедного,
«Стачка» А. Поморского, «Первое мая» А. Белозерова и др.). Восстанав­
ливается связь поэтов с профсоюзной прессой; журналы «Металлист»,

ПРОЛЕТАРСКИЕ ПОЭТЫ

751

«Текстильный рабочий», «Вестник портных» широко предоставляют свои
страницы поэтическим корреспонденциям рабочих, фельетонам на злобо­
дневные темы, песням и стихам.
Многие поэты 1912—1914 годов стали активными участниками боль­
шевистской прессы в 1917 году. Но между этими двумя периодами лежали
годы империалистической войны, когда рабочая поэзия очутилась в ис­
ключительно трудных условиях.
Уже в начале войны все большевистские газеты были разгромлены,
журналы профсоюзов закрыты, рабочие поэты арестованы, посажены
в тюрьмы, отправлены на фронт. Волна шовинистической пропаганды
захватила не только весь лагерь декадентской поэзии, но — на первых
порах — и многих представителей мелкобуржуазной художественной интел­
лигенции, выступившей с лубочно-патриотическими стихами, дешевыми
фронтовыми агитками и т. д. Этой волне мужественно противостояли пере­
довые русские писатели, возглавляемые М. Горьким; по настроениям своего
творчества к ним примыкали пролетарские поэты.
В годы войны Горький совместно с А. П. Чапыгиным приступает
к организации второго сборника пролетарских писателей, но выпустить его
удается лишь после Октября. Рабочие поэты используют скудные легаль­
ные возможности, предоставляемые им страховыми и профсоюзными изда­
ниями («Вопросы страхования», «Голос печатного труда», «Наша газета»).
В большинстве же своем рабочие авторы пользуются средствами подполь­
ной агитации — участвуют в составлении прокламаций, «негласных» бро­
шюр, рукописных журналов и т. д.
Так рождалась антивоенная рабочая поэзия. Из окопов выходит
острый антимилитаристический памфлет «На темы дня», распространяв­
шийся в списках среди рабочих и солдат. Поэт Иван Логинов пишет
«Марсельезу социал-шовинистов», которая за короткое время распростра­
няется по крупнейшим городам и фронту; в ней обличаются дутые рос­
сийские патриоты-меньшевики, пошедшие на выучку к махровым реакцио­
нерам.
Антивоенные стихи пишут Д. Бедный, А. А. Богданов, И. Садофьев и др. Отношение пролетарских поэтов к шовинистическим песнопе­
ниям буржуазных литераторов ярко выразилось в памфлете И. Логинова
«Литература наших дней», направленном против Л. Андреева, Ф. Соло­
губа и клики «лукоморских певцов» (сотрудников шовинистического жур­
нала «Лукоморье»).

6
Возобновившаяся в мае 1917 года большевистская «Правда» в спе­
циальном обращении к пролетарским писателям указывала:
«Полного расцвета пролетарское искусство достигнет, конечно, только
в социалистическом строе. Но уже теперь, когда сброшена часть оков,
лежащих на пролетариате, — искры свободного искусства должны раз­
гореться в яркое пламя.
«Этого властно требует момент. Этого требует революция».1
В самом ходе революции, как справедливо подчеркивала «Правда»,
«искры свободного искусства» (т. е. принципы новой поэзии) должны
найти широкое творческое применение. Весь свой опыт, всю проникно­
венную силу лирики, всю романтику песен, весь пафос сатиры пролетар­
1 «Правда», 1917, № 51, 20 (7) мая.

752

поэзия

ская поэзия должна была направить на достижение поставленных перед
народом исторических задач.
Партия, как и прежде, через свою печать, а также и через специально
созданные организации и клубы («Общество пролетарских искусств»,
солдатский социал-демократический клуб «Правда», клуб первого Петро­
градского городского района, матросские клубы в Ревеле и Гельсингфорсе)
руководила массовым литературно-творческим движением рабочих и сол­
дат. «Правда», «Окопная правда», «Окопный набат», «Солдатская
правда», «Социал-демократ», «Волна», «Деревенская беднота», «Голос
правды» и другие большевистские газеты широко использовали полити­
ческую поэзию рабочих для борьбы с правительством министров-капита­
листов и его эсеро-меньшевистскими приспешниками.
Революционная поэзия, применяя весь арсенал газетно-листовочного
искусства, стала теперь мощным орудием пропаганды большевистских
лозунгов в массах. Все факты борьбы за осуществление социалистической
революции, все события 1917 года — от массового братания на фронте до
подавления корниловского мятежа, от идейного разгрома меньшевиков и
эсеров и до Октябрьского вооруженного штурма—составили содержание
рабочей поэзии 1917 года. Факты эти не просто отражались в стихах:
они служили поводом для политических обобщений, для злободневной
сатиры, для развития принципов агитационного политического искусства
(«К рабочим Европы» И. Логинова, «Песня о красном знамени» А. Бог­
данова, «Красные цветы» Самобыткина и др.).
За время от весны до осени 1917 года заметно расширились кадры
пролетарских поэтов. Их творческое ядро образовали поэты-правдисты
старшего поколения: Д. Бедный, А. Богданов, И. Логинов, А. Поморский,
Я. Бердников, А. Белозеров, А. Маширов. Большого размаха достигло
литературное творчество солдат-фронтовиков. Издавались специальные
солдатские газеты и рукописные журналы на фронтах, устраивались
митинги с чтением стихов, изготовлялись листовки для распространения
их в немецких окопах. Из числа русских солдат выдвинулись такие ода­
ренные лирические поэты, как С. Ефремов (автор сборника «Песни сол­
дата», 1919), Н. Щербаков и др. За короткий период солдатская поэзия
проделала путь от тоскливых окопных песен до ярких политических
стихотворений, составивших единый творческий поток с произведениями
рабочих поэтов.

7
«Социальная революция XIX столетия (т. е. революция пролетар­
ская,— Ред.) не может черпать свою поэзию из прошлого: она должна
ее черпать из будущего... Прежним революциям необходимы были все­
мирно-исторические воспоминания о прошедшем, чтобы заглушить в себе
мысль о собственном содержании. Революция XIX века должна предоста­
вить мертвецам хоронить своих мертвых, чтобы уяснить себе собственное
содержание. Там фраза преобладала над содержанием, здесь содержание
преобладает над фразой».1
Эти слова Маркса служат ключом к пониманию не только идейных,
но также стилевых и художественных особенностей пролетарского литера­
турного творчества. Служа делу социалистической революции, оно могло
черпать свое вдохновение «только из будущего», оно полно было поэтому
К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. VIII, стр. 325.

ПРОЛЕТАРСКИЕ ПОЭТЫ

753

боевого революционного пафоса; оно отличалось поэтому разносторонно­
стью содержания, которое у него «преобладало над фразой».
Этого уровня пролетарская поэзия достигла не сразу. Путь ее раз­
вития был путем борьбы за реализм, за преодоление абстрактности и
схематизма, за правдивое и конкретное изображение жизни. На этом пути
пролетарская поэзия пережила этап ученичества, наивного подражания
старым поэтическим образцам.
В поисках конкретных форм выражения своих гражданских чувств
поэты обращались иногда к «высокому» патетическому словарю, к про­
клятиям по адресу «вампиров», «демонов алчности», «идолов богатства»
и т. д. Для передачи величия надвигавшихся революционных событий они
пользовались старыми поэтическими аллегориями вроде «девятого вала»,
«храма свободы» и т. п. Воспевая труд, они прибегали часто к натурали­
стическому копированию ритма машины. В бытовой лирике они иногда
обращались к традиционным образам, интонациям и сюжетам.
Но все эти явления были характерны главным образом для раннего
периода развития пролетарской поэзии, а в последующие годы — лишь
для представителей отсталой в культурном отношении части рабочих.
Самостоятельный стиль пролетарского творчества складывался в практике
ведущих поэтов; стиль этот в историко-литературном плане был связан
с двумя плодотворнейшими традициями русской поэзии — с традициями
художественного реализма XIX века и лучшими образцами народного
творчества.
Своими учителями передовые рабочие поэты считали Пушкина и де­
кабристов (с которыми они связывали пафос гражданственности), Коль­
цова и Никитина (у которых они заимствовали народно-песенные формы
поэзии), наконец, Некрасова и революционных демократов, которые были
их ближайшими предшественниками. В творчестве некоторых авторов за­
метно было также известное влияние западноевропейской революционной
поэзии, в частности Гейне (у И. Привалова), Беранже (у И. Логинова,
А. Скорбина), Уитмэна и Верхарна (у ряда поэтов).
Отношение пролетарских поэтов к современным им буржуазным лите­
ратурным течениям, особенно к символизму, было резко враждебным.
Однако в отдельных случаях авторы пользовались элементами символист­
ской поэтики, причем влияние символизма на рабочих поэтов, как пра­
вило, носило внешний, преходящий характер. На это в свое время обра­
тил
внимание
Горький:
«...большинство
пьес,—указывал
он
в 1911 году, — пишется под явным влиянием „Жизни Человека", „Царя
Голода", но и это влияние — внешнее: берут .форму, а не настроение
автора, не его отношение к жизни».1
Что касается традиций устной поэзии, то на них ориентировались,
в конечном счете, все пролетарские стихотворцы. Вне этих традиции
было бы немыслимо создание боевых рабочих песен, завоевавших такую
широкую популярность в России; невозможны были бы также достижения
пролетарской сатиры, использовавшей для своих целей все формы народной
шуточной и обличительной поэзии — от прибаутки и басни до частушки,
райка. Однако пролетарские поэты не подчиняли своего творчества фольк­
лорным традициям, а многосторонне осваивали их. Формы устной поэ­
зии приобретали гибкость и новизну благодаря вкладываемому в них но­
вому политическому содержанию; традиционные образы басен, сказок,
стихов переосмыслялись авторами в плане злободневных явлений обще­
1 М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 114.
48

Ист. русск. лит., X

754

ПРОЛЕТАРСКИЕ ПОЭТЫ

ственной жизни. Так возникли политические сказки («Сказка о попе и
чорте», «Сказка о зайце и сером волке»), басни («Осел и собака», «Кре­
стьянин и комар»), плясовые песни («Камаринская» в разнообразных
сатирических вариациях) и т. д. Особо следует отметить тягу поэтов
к эпической форме стиха, к народным эпическим аллегориям. На этом
пути возник целый цикл песен о рабочих-богатырях, песен о кузнецах,
кующих счастье народу («Песня кузнеца» А. Микульчика, «Мы кузнецы»
Ф. Шкулева, «Кузнец» Е. Андреева, «Кузнец» А. Тельзнера).
Пролетарские поэты оставили в поэзии революционной эпохи глубо­
кий след. Ошибкой было бы считать, что их учениками и продолжателями
явились поэты Пролеткульта, которые на самом деле своим отрывом от
масс, от революционной практики, от жизни противопоставили себя реа­
лизму дооктябрьской рабочей поэзии.
Историко-литературное значение пролетарской поэзии 1890—1917 го­
дов заключается в том, что опыт ее существенным образом сказался
в творчестве поэтов советской эпохи — в традициях советской политиче­
ской лирики, в разработке жанра советской массовой песни.

ГЛАВА VI

Дрожжин и поэты деревни
1
асслоение пореформенной деревни вызвало к жизни особую мелкобуржуазно-демократическую общественную прослойку, которая
выражала интересы мелких хозяев, крестьян, рабочих из недав­
них крестьян. По своим общественным отношениям эта социальная
группа колебалась между буржуазией, к которой она тяготеет и в ко­
торую удается попасть лишь небольшому меньшинству счастливцев, и
между пролетариатом, к которому ее сталкивает весь ход общественной эво­
люции. Эта прослойка выдвинула и своих писателей — людей мелкобур­
жуазно-демократических взглядов, полурабочих, полукрестьян, «предпролетариев», сохранивших еще многие предрассудки собственнического со­
знания.
Поэтическое творчество И. 3. Сурикова, корнями своими связанное
с народным песенным творчеством, надолго определило пути развития
довольно большой группы писателей-суриковцев, людей трудовой жизни,
как он, с детства оторванных от деревенского уклада. Суриков начал груп­
пировать их вокруг себя еще в 60-е годы. А в 1872 году содружество
суриковцев издало первый сборник «Рассвет».
После смерти Сурикова многочисленные ученики-подражатели подхва­
тили его тематику и тональность. Участники «Рассвета» А. Я. Бакулин
(1813—1894)—дед В. Я. Брюсова, С. Я. Дерунов (1831—1909), Д. Е.
Жаров (1845—1874), М. А. Козырев (1852—1912), А. Е. Разоренов
(1819—1891), И. Д. Родионов (1851—1881), И. Е. Тарусин (1834—
1885) и другие по-разыому перепевали тему горестей и злосчастья про­
стого человека «из народа».
Суриковцы — поэты-песенники по преимуществу. Лучшие их стихи,
родственные стилю крестьянской лирики, иногда прочно входили в народ­
ный обиход. Таковы песни «Не брани меня, родная» А. Е. Разоренова,
«Потеряла я колечко» М. И. Ожегова и др. Живая связь с трудом и бы­
том народа, с демократической песенной традицией определила творчество
наиболее талантливых из среды суриковцев — в их числе крупнейшего
после Сурикова поэта-самоучки С. Д. Дрожжина (1848—1930).
Сын бедного крестьянина, Спиридон Дрожжин двенадцати лет пере­
бирается в Петербург, ведет там скитальческую жизнь, меняет множество
профессий — от полового в гостинице «Кавказ» до приказчика в книжной
лавке А. С. Суворина. С 1866 года начинается пора поэтических опытов
Дрожжина. Дебют в декабрьской книжке «народного журнала» «Грамотей»
за 1873 год («Песня про горе добра-молодца») открывает ему доступ

Р

48*

756

ПОЭЗИЯ

сперва в детские издания типа «Игрушечка», «Семейные вечера», «Детское
чтение», затем в «Родину» и, наконец, в толстые журналы: «Слово»,
«Дело», «Русское богатство».
Еще в юности Дрожжин испытывает плодотворное влияние идей
революционной демократии. Особенно высоко он ценит Белинского. «Это
наш великий и всеобщий учитель, на котором будет еще воспитываться
юношество многих и многих поколений», — писал он.1 Его автобиографи­
ческие «Записки автора о своей жизни и поэзии» хранят признания
о близком знакомстве молодого Дрожжина со значительнейшими произ­
ведениями передовой общественной мысли России. Любимым чтением
Дрожжина, по его словам, становится сатирический журнал В. С. Куроч­
кина и Н. А. Степанова «Искра», который попадает ему в руки
в 1864 году. «Я срисовывал и списывал из него в особую тетрадь,—
вспоминает Дрожжин, — карикатуры и особенно нравившиеся стихотво­
рения». В круг чтения юноши входят книги Белинского и Некрасова,
Решетникова и Помяловского. Некрасова он, по его признанию, «прочел...
с наслаждением», «не отрываясь», видя в нем «выразителя наших дум».
Решетников для Дрожжина «вполне и истиннонародный русский писа­
тель». В «Подлиповцах» он находит выражение близких ему стремлений
писателя-демократа, строгого и беспощадно правдивого реалиста. «Какая
страшная правда в этих „Подлиповцах01»,—пишет он и заключает, в пол­
ном согласии с исходным положением революционно-демократической эсте­
тики: «А где правда, там и поэзия». Эти глубоко личные признания поэта
не случайны: они подкреплены лучшими страницами его лирики.
В 1867 году Дрожжин посещает собрания кружка студентов-разночин­
цев. Встречи с разночинной молодежью не прошли для него бесследно.
«Какие это были славные и сердечные люди!—вспоминает он в своих
«Записках». — От души, бывало, спорят, волнуются, горячо толкуют
о науке, литературе и общественной жизни».2 Вопросы литературы и обще­
ственной жизни находили здесь демократическое разрешение. Так, раз­
ными путями воздействовали на Дрожжина передовые идеи времен его
юности. Их он впитывал органически, они много значили для него и
впоследствии. Объясняется это прежде всего непосредственной близостью
Дрожжина к народной жизни, народным заботам и ожиданиям. Это были
собственные интересы поэта, его собственная жизнь, и они-то лучше всего
подтверждали правоту его первых учителей.
Идеи демократии будили творческую мысль Дрожжина. Многие его
стихотворения и песни 70—80-х годов, такие, как «Песня работника»,
«Песня швей», «Моя муза», «Песни рабочих», «Вечная память», «Памяти
Н. А. Некрасова» и др., по своим идейно-стилевым признакам близки
главному направлению развития передовой демократической поэзии той
поры. Он призывал в одном из стихотворений 1879 года:
Честным порывам дай волю свободную,
Начатый труд довершай
И за счастливую долю народную
Жизнь всю до капли отдай!3

И в дальнейшем Дрожжин стремится следовать традициям лирики Некра­
сова, Сурикова и других поэтов крестьянской демократии. Гражданственные,
1 ?Кизнь поэта-крестьянина С. Д. Дрожжина (1848—1915 гг.). М., 1915, стр. 53.
2 Там же. стр. 49, 54, 66, 52.
3 С. Д. Дрожжин. Избранное. Гослитиздат, М., 1948, стр. 68. В дальнейшем
цитаты приводятся по этому изданию.

ДРОЖЖИН И ПОЭТЫ ДЕРЕВНИ

757

патриотические мотивы их твор­
чества рождают горячий ответ­
ный отклик и в его стихах.
Влияние И. 3. Сурикова, с ко­
торым Дрожжин в последние
годы жизни этого поэта нахо­
дился в оживленной переписке,
сказалось особенно отчетливо
в песнях Дрожжина, посвящен­
ных крестьянству. Поселившись
с 1894 года в деревне Низовке
Тверской губернии, он отдавал
преобладающее внимание темам
и образам крестьянской жизни:
крестьянским настроениям и
нуждам, деревенскому бытовому
пейзажу. Созданные им живо­
писные сельские картинки, опо­
этизированные портреты жницы
ri пахаря-труженика с его «ло­
шадкою
усталой»
дышали
искренностью поэтического чув­
ства:
... с любовью величаю
Крестьянский быт, крестьянскую
заботу
И выхожу с зарею на работу.
(«Растаял снег среди полей»).

Никому из суриковцев не
С. Д. Дрожжин.
была так близка песенно-лири­
Фотография с автографом. 1900 г.
ческая струя народной поэзии,
как Дрожжину. У фольклорной
песни он взял ее музыкально-ритмической склад, систему ее выразитель­
ных приемов и средств. Он с полным основанием называл себя песнотвор­
цем. Такие его песни, как «У колодца» (из поэмы «Дуняша»), «Жница»,
«Не полынь с травой-повиликою», «Под душистою рябинушкой» и другие,
и поныне живут в народном песенном репертуаре как создания самого на­
рода. В этом жанре раскрывались наиболее сильные стороны его творче­
ства. Песенную природу поэзии Дрожжина отчетливо видели современные
ему композиторы, охотно писавшие музыку на дрожжинские тексты.
Именно эти черты его дарования особенно ценили передовые демократиче­
ские писатели. «Милым, ясным певцом простой правдивой русской песни»
назвал его в 1914 году А. С. Серафимович.
Дрожжину была органически чужда эстетика «чистого искусства»,
влияния которой не избегли некоторые поэты-суриковцы. Не коснулись его.
и воздействия реакционной литературы буржуазного декаданса: ее он
решительно отрицал. В его стихах исподволь звучали скорбные, проте­
стующие ноты, призывы к свободе и равенству:
Мне ненавистны рабства цепи
И царство вечное царей. ..

— возвещал он в своих стихах.
И все же достичь подлинной остроты социального обличения, под­
няться до четко осознанного социального протеста Дрожжину не удава­

758

поэзия

лось даже в годы общественного подъема накануне первой русской рево­
люции. Он находился в стороне от организованной борьбы народа за
свое освобождение. Предрассудки патриархального крестьянского сознания
владели им неотступно, по-разному проявляясь в его стихах. И это при­
глушало силу его протестующих призывов, сообщало им расплывчатость
либерально-народнического толка. Так обнажалось самое уязвимое место
общественной позиции Дрожжина.
«Все пореформенное сорокалетие есть один сплошной процесс этого
раскрестьянивания, процесс медленного, мучительного вымирания», —
писал В. И. Ленин.1 Процесс этот во многих его конкретных проявлениях
наблюдал Дрожжин с позиций «временно обязанного», нищающего кре­
стьянина, и он страшил Дрожжина. Растерянность перед лицом порефор­
менных потрясений, пессимизм характерны для многих лирических при­
знаний поэта. Дрожжин искренно страдал за крестьянство, неумолимо
разорявшееся в ходе становления России на путь капиталистического раз­
вития, но исторической закономерности происходящего он не понимал. Он
горячо ратовал за просвещение, сострадание, любовь, простодушно верил
в целительную силу трудолюбия, не видя иных путей преобразования дей­
ствительности.
Не удивительно, что заблуждения поэта, опутанного патриархальными
пережитками, были на руку «народолюбцам» различных мастей. На Дрож­
жина они сознательно воздействовали своими критическими напутствиями
и своей издательской политикой. Его стихи печатало народническое «Рус­
ское богатство». Ряд книжек выпустил толстовский «Посредник». Реак­
ционная критика всячески принижала и порицала мотивы подспудного кре­
стьянского недовольства, присущие поэзии Дрожжина.
Глубоко справедливы слова Горького, высказанные им в январе
1911 года в письме А. А. Яблоновскому: «Я верю также, что попади
Дрожжин в юности в хорошие, любовные руки, из него вышло бы не то,
что видим ныне».2 В этих словах Горького дана верная оценка поэзии
Дрожжина.
Дрожжин не был поэтом революционной борьбы. Он — поэт револю­
ционных предчувствий, свободолюбивых ожиданий и надежд. Стихотворе­
ние Дрожжина «Дайте крылья мне соколиные», написанное в 1905 году,
исполнено радостной веры в близкое торжество народных идеалов.
И в годы после поражения первой русской революции он не перестает
мечтать о народной вольности, об освобожденной родине:
Да будет ваша жизнь свободна,
Как Волга-матушка река,
Как в поле нива небесплодна,
Чиста, как воздух, и легка...
(«Завет крестьянского
поэта»),

— пишет он в стихотворении 1910 года, обращаясь к «друзьям».
Дрожжину суждено было дожить до осуществления своих ожиданий.
Семидесятилетним стариком он встретил приход Великой Октябрьской
социалистической революции, и голос песнотворца зазвучал с новой, бод­
рой силой, его лирика обрела высокую жизнеутверждающую тему. Ему не
пришлось для этого радикально пересматривать свой эстетический кодекс,
систему выразительных средств. Народно-песенная основа его лирики со­
храняла свою жизненность. Он воспевал революционную действительность
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 4, стр. 396.
2 М. Горький. Материалы и исследования, т. I, стр. 327.

ДРОЖЖИН И ПОЭТЫ ДЕРЕВНИ

759

как воплощение народного счастья, как свершение вековой мечты народа.
Себя он видел народным певцом, призванным прославить освобожденную
отчизну:
О чем поешь, баян народный,
Скажи-ка мне?
— Пою о родине свободной
И о весне.
(«Баян»).

Путь, пройденный Дрожжиным, не был путем крутого и безостановоч­
ного восхождения. Поэт, по самой устремленности своего творчества близ­
кий народу, народному труду и народной лирике, стремившийся следовать
заветам великой русской демократической литературы, не сумел все же
подняться до высот боевой, подлинно революционной народной поэзии.
Но при всей ограниченности общественного сознания Дрожжина правда
народной жизни побеждала в его поэзии. Дрожжину удалось запечатлеть
в своем творчестве порыв народа к свободе и счастью, удалось воспеть
пору осуществления вековых народных стремлений. Это и определяет цен­
ность лучших страниц его лирики. Как поэт большой лирической одарен­
ности, далеко не до конца осуществивший свои возможности, Дрожжин и
занял свое место в истории русской поэзии.

2
В полосу общественного подъема на рубеже двух веков поэты-суриковцы, к числу которых принадлежал и С. Д. Дрожжин, предпринимают
попытки организационного оформления.
Около 1895 года вокруг
М. Л. Леонова (1872—1929) объединяется группа молодых поэтов, меч­
тавших оформиться в «Московский товарищеский кружок писателей из
народа». Хотя ни кружок, ни задуманный журнал не были разрешены,
объединение все же выпустило на первых порах стихотворные сборники
«Думы» (1895), «Грезы» (1896) и «Нужды» (1897). Заполненные эле­
гическими размышлениями на узко личные темы, эти сборники уводили
далеко в сторону от традиции Сурикова. Суриковцы в силу мелкобуржуаз­
ной ограниченности своего мировоззрения оказались неспособными постичь
исторический смысл происходящих в стране событий, и это обстоятельство
болезненно отозвалось на их произведениях и на их организационной
жизни. Не последнюю роль тут сыграла и цеховая замкнутость их содру­
жества. В уставе суриковцев, утвержденном, после долгих проволочек,
лишь 10 марта 1904 года товарищем министра внутренних дел П. Дур­
ново, говорилось, что «действительными членами кружка считаются только
писатели из народа, не получившие высшего или среднего образования».1
Этот пункт как бы закрывал перед суриковцами перспективы собственного
развития.
«Московский товарищеский кружок писателей из народа» за корот­
кий срок переменил несколько руководителей. В 1904 году кружок издал
большой альманах «К заветной цели!». В этой своеобразной антологии
исчерпывающе были представлены суриковские поэты и прозаики тех лет,
со всеми основными мотивами их творчества и первыми признаками раз­
межевания, приведшего к расколу в дни революции. Новые, революцион­
ные предчувствия затронули не всех авторов альманаха. «Улетим мы от
душного мира с тобой, улетим мы от жалких и пошлых людей», — призы­
1 Устав Московского товарищеского кружка писателей из народа, М., 1904, стр. 4.

760

ПОЭЗИЯ

вал Н. Никаноров-Каринский. Но не эти мотивы являлись ведущими
в сборнике, а романтические стихи «левой» группировки — Михаила Са­
вина, Филиппа Шкулева, Георгия Нечаева. Правда, творчество и этих
поэтов не выражало тогда последовательной революционной программы.
Такая программа и не могла быть доступна их сознанию, не вооружен­
ному передовым мировоззрением. Революция рассеяла многие их иллюзии.
И не случайно в начале 1905 года, выпустив сборник «Народные досуги»,
кружок писателей из народа распался.
В полосу первой русской революции объединения суриковцев воз­
никали словно грибы после дождя и так же быстро и незаметно рассы­
пались. Литературная и издательская деятельность особенно интенсивно
протекала в тот краткий отрезок времени, когда, по словам В. И. Ленина,
«демократическая книжка стала базарным продуктом».1
В 1905 году московский «Народный кружок» под руководством П. А.
Травина подготовил четыре сборника: «Утро», «Волны», «Прибой» и
«Огни», причем последний сборник был запрещен цензурой. Почти одно­
временно с книжками «Народного кружка» появились альманахи «Луч»
(1906), изданный «Товарищеской библиотекой», «Думы и жизнь»
(1906)—сборник кружка «Обновленный народ» и др. В них отразились
попытки преодоления народнических влияний и реформистских иллюзий.
Процессы эти протекали тем активнее, чем теснее были связаны писатели
с практикой революционной борьбы. И чем более отходили участ­
ники сборников от традиционной тематики, тем успешнее отвечали их из­
дания растущему спросу народных масс на «демократическую дешевую
книжку».
После «кровавого воскресенья» (9 января 1905 года) «левая» группа
повела за собой подавляющее большинство демократических поэтов.
В 1905—1906 годах Ф. С. Шкулев и М. Л. Леонов организовали книго­
издательство «Искра». Недолгая деятельность этого издательства —
яркое и значительное событие в литературной жизни суриковцев, впервые
ставших на путь активной политической борьбы. От «бунта на коленях»
они перешли к действенным формам сопротивления. Шкулев в автобио­
графии, вслед за сообщением о своем руководстве издательством «Искра»,
рассказывает, как в дни декабрьского вооруженного восстания в Москве
он сражался на баррикадах и испробовал казацкой нагайки.
Кроме ряда листовок и дешевых брошюр на политические темы,
книгоиздательство «Искра» напечатало два выпуска «свободных песен» —
«Под красным знаменем». Среди них были гимн большевистской партии
«Интернационал», переведенный А. Я. Коцем, «Марсельеза» в переводе
Вл. Ладыженского, песни «Красное знамя» в переводе Г. М. Кржижанов­
ского, «Смело, друзья, не теряйте» М. Л. Михайлова, «Дубинушка»,
«Машинушка», «Мы братья» — почти все без указания авторов, как
в большинстве старых песенников. То были песни восстания и борьбы,
широко популярные, повсеместно исполнявшиеся и творчески видоизменяв­
шиеся народом. А рядом были напечатаны стихи суриковцев. М. Л. Лео­
нов передавал свои впечатления от событий 9 января, рисовал лирический
образ Н. Э. Баумана. Нечаев, Шкулев, Савин создавали боевые, призыв­
ные гимны. Их поэтические отклики на победоносные события революции
обрели агитационно-ораторский характер. Ф. С. Шкулев славил револю­
цию, подвиги ее бойцов, ее цели и перспективы («В дни революции», «На
баррикадах»). Первый выпуск песен «Под красным знаменем» разошелся
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 286.

ДРОЖЖИН И ПОЭТЫ ДЕРЕВНИ

761

в двух многотиражных изданиях. После поражения революции 1905 года
руководители «Искры» подверглись тюремному заключению. Леонов,
высланный в Архангельск, принял ближайшее участие в газете «Северное
утро», а Нечаев и Шкулев перенесли свою деятельность на страницы
радикальной газеты «Правда божия», которую издавал в 1906 году за­
штатный священник Г. С. Петров, «христианский демократ, весьма попу­
лярный демагог».1 Суриковцы, завладевшие литературным отделом этой
газеты, вскоре перешли к изданию собственных печатных органов, полу­
чивших достаточно широкое распространение.
По-иному сложилась литературная деятельность М. К. Савина (1876—
1947). В 1905—1906 годах Михаил Савин много печатался (под псевдо­
нимом «Дедушка с Протвы») в профсоюзных органах — «Листке булоч­
ников и кондитеров» и журнале «Булочник», который он сам редак­
тировал. В стихах этого периода Савин показывал суровую обстановку
труда пекарей и своего излюбленного героя — революционера-пропаган­
диста, заронившего в сознание людей искры нового, действенного отноше­
ния к жизни (стихотворения «Новый пекарь», 1905; «Рассказ пекаря»,
1906). Здесь же, на страницах профсоюзной прессы, Савин помещал свои
сатирические стихи, памфлеты и фельетоны. В них он клеймил враговпредпринимателей и славил успехи профессионально-стачечного движения
булочников-рабочих, завоевания общенародной политической борьбы. Эти
наиболее зрелые стихи Савина не нашли места в его книжке «Новые
песни» (1907), появившейся уже после «третьеиюньского переворота».
Савин-сатирик был из книги исключен целиком. Но и то, что осталось
в этой обедненной, небольшой книжке Савина, называлось «Новыми пес­
нями» с полным правом. Книжка свидетельствовала о переходе Савина
с позиций «писателя из рабочих» к деятельности писателя пролетарской
идеологии.
Суриковская «левая» группа формировалась в обстановке все возра­
ставшего влияния среди народа идей революционного пролетариата и его
партии. И поэтому, примкнув к пролетариату в героических боях 1905 года,
она сумела создать такие, в сущности, совсем не суриковские по стилю и
идейному содержанию стихи, как романтические гимны Нечаева и Шку­
лева, сумела овладеть такими до тех пор не изведанными его жанрами, как
жанр агитационно-сатирической песни, стихотворного перифраза и фелье­
тона (стихи Савина). С ними поэты суриковской «левой» группы вышли
на страницы подпольной большевистской и профсоюзной печати. Револю­
ция 1905 года открыла глаза лучшим деятелям суриковского направления
на истинную суть мещанского «всеобщего блага», они отшатнулись от бур­
жуазии и отказались от своих былых заблуждений. Другая часть сури­
ковцев продолжала оставаться в плену мелкобуржуазных идей.
Под влиянием первой русской революции в произведения суриковцев
все чаще стала проникать общественно-политическая тематика. Возникла
обширная пресса суриковцев. Михаил Тихоплёсец (М. А. Логинов, 1871—
1912), автор книги стихов «Пробные аккорды» (1904) и сборника рас­
сказов «Звенья» (1910), встреченного ободряющим письмом Горького,
выступил редактором-издателем газеты «Мужицкая правда» и ряда жур­
налов. Филипп Шкулев редактировал газету «Новая пашня» и сатириче­
ские журналы «Народный рожок» и «Шрапнель». Свыше десятка газет
пытался издавать в 1907—1914 годах Петр Травин. «Доля бедняка»,
самая долговечная из них, просуществовала около четырех лет (1909—
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 12, стр. 126.

762

поэзия

1912). Главным отделом «Доли бедняка» была публицистика, большое
место отводилось статьям-раешникам «Деда-Травоеда». В своих обличи­
тельных заметках Травин, впрочем, редко шел дальше слезливо-сенти­
ментальных описаний горестей бедняка. Особенно слаба была позитивная
«программа» Травина. Он сулил классовую гармонию на земле, как только
все труженики достигнут образовательного уровня своих эксплуататоров.
И в то же время черты христианско-народнического идеализма сочетались
в его взглядах с враждой к интеллигенции. Критически подмечая отдель­
ные уродливые штрихи капиталистического устройства жизни, Травин, по­
добно большинству своих собратьев, не в силах был обобщить разрознен­
ные явления. Оттого беллетристика Травина и отличалась резкой натура­
листичностью стиля, никогда не достигала действенной силы и остроты
социального обличения.
Реформистские взгляды Травина разделяли многие суриковцы, в том
числе и Григорий Завражный (Г. С. Попов, 1867—1921). Он выразил
их в своих сборниках рассказов «Жизнь» (1903) и «В народе» (1911),
в газетах «Народная правда», «Сеятель» и журнале «Народная семья»,
которые он редактировал.
В годы реакции влияние демагогии махаевского типа на отсталую
часть суриковцев было особенно сильно. Озлобление против буржуаз­
ной интеллигенции, отгородившейся от народа частоколом ренегат­
ских «вех», принимало у писателей «из низов» характер полного ее отри­
цания.
«Очень жутко и больно отмечать рядом со стремлением „человека
страшной жизни“ к благам культуры его скептицизм и недоверие к ин­
теллигенции»,— писал Горький в статье «О писателях-самоучках».1
В годы нового подъема революционного движения (начало 910-х годов)
наиболее передовые суриковцы потянулись к Горькому, к большевистской
прессе. В эту пору «Суриковский литературно-музыкальный кружок», воз­
никший на основе «Московского товарищеского кружка писателей из на­
рода», претерпевал упадок. Поэт С. Н. Кошкаров в письме Н. П. Дружи­
нину (ноябрь 1910 года) оставил неприглядную характеристику этого
кружка: «Между прочим, я познакомился с писателями-народниками,
а именно с Суриковским литературным кружком. Они издают разные
сборники, готовятся к выпуску журнала „Народная мысль“ и проч. Когда
я слушал их разговоры — я прямо был поражен их невежеством! Мне
показалось, что я приехал не в Москву, а в какое-то глухое село и попал
в компанию волостных писарей или псаломщиков или немного лучше этих
лиц! Суриковский кружок принял меня очень радушно. Они восторженно
отозвались об моих произведениях, а я, слушая их речи, желал себе го­
лову разбить об стену, — только бы не видеть их невежества! . . Мне было
ясно, что эти люди ничего не могут дать народу ввиду своего крайнего
невежества. Они в Москве никаких книг не читают! Да что! — садясь за
стол, многие из них крестятся на образ! Милые мещане! . .».2
Сергей Кошкаров, выпустивший свою первую книжку «Стихотворения
и басни» еще в 1902 году в Угличе, к 1910 году ставший автором трех
десятков стихотворных сборничков, печатавшийся иногда в «Звезде» и
«Правде», был избран председателем «Суриковского литературно-музы­
кального кружка». Но и Кошкаров не мог внести оживления в затхлую
атмосферу этой изжившей свой век организации.
1 М. Горький, Собрание сочинений, т. 24, стр. 113.
2 Письмо предоставлено нам в 1940 году ныне покойным

Н. П. Дружининым.

ДРОЖЖИН И ПОЭТЫ ДЕРЕВНИ

763

В годы империалистической войны Кошкаров и суриковская «левая»
группа подписали антимилитаристское воззвание, выдержав борьбу с реак­
ционной частью кружка — М. И. Ожеговым, С. Д. Фоминым и др. В пе­
риод гражданской войны С. Н. Кошкаров печатался в «Правде», «Изве­
стиях», «Бедноте», «Голосе трудового крестьянина» под псевдонимами
«Сергей Заревой» и «Иван Голяк». Кошкаров погиб на фронте 27 ноября
1919 года.
Путь Кошкарова—путь лучших писателей-суриковцев, путь, которым
шли в революцию Нечаев, Савин, Шкулев, Подлесный (Праскунин) и
другие поэты суриковской «левой» группы. Это путь лучшей части лите­
раторов «из низов», ставших активными сотрудниками большевистской
прессы и занявших значительное место в предоктябрьской пролетарской
литературе.

ГЛАВА VII

Поэзия буржуазного упадка
(Символизм, акмеизм, футуризм)
ля буржуазной культуры эпохи империализма характерны глубо­
кий упадок и разложение.
В этот период возникает ряд литературных течений, носящих
л м» декадентский, упадочнический характер. При всем различии лите▼ ратурной программы символистов, акмеистов, футуристов, все эти
течения объединяла реакционная буржуазная идеология, отражавшая кри­
зис и разложение буржуазного общества накануне пролетарской социали­
стической революции.
Общими идейно-эстетическими • чертами, объединявшими все эти тече­
ния, была враждебность их передовым традициям русской классической
литературы, стремление противопоставить принципам народности и демо­
кратизма в литературе аполитичное, антинародное, анархо-индивидуали­
стическое «искусство», литературе реалистической противопоставить эстет­
ско-формалистическое «творчество».
Возникшие на разных этапах эпохи империализма, эти течения были
разгромлены победоносным развитием социалистической революции.
о

1
Русский символизм, возникший как литературное направление в на­
чале 90-х годов, с наибольшей отчетливостью воплотил в себе черты дека­
дентского искусства, знаменовавшего кризис и распад всей буржуазной
культуры в эпоху империализма и пролетарских революций.
Внутри этого течения различимы разные классовые и социальные
тенденции (буржуазии, деградирующего дворянства, мелкобуржуазной
интеллигенции), но в основном его социальные корни носят буржуазный
характер.
В условиях подъема общенародного освободительного движения, рево­
люционной борьбы рабочего класса и формирования марксизма русская
буржуазия, «напуганная революционностью пролетариата, растеряла подо­
бие всякой революционности (особенно после уроков 1905 года) и повер­
нула в сторону союза с царём и помещиками против революции, против
рабочих и крестьян».1
Ощущая свою обреченность, буржуазия тем не менее предпринимала
особенно настойчивые попытки удержаться на своих классовых позициях,
между прочим, и в области искусства и литературы. Общий поворот
1 И. В Сталин, Сочинения, т. 6, стр. 127.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

765

к реакции, борьба с передовыми традициями революционно-демократи ­
ческой общественной мысли и культуры со всей силой сказались в русской
буржуазной литературе конца XIX—начала XX века. Это был период
империализма, для которого, как отмечал В. И. Ленин, характерна поли­
тическая реакция «по всей линии».1
Как искусство реакционное, антидемократическое и антиреалистическое символизм определился еще накануне революции 1905 года. В годы
реакции наиболее характерные участники символистского движения заре­
комендовали себя как представители «реакционного мракобесия и рене­
гатства в политике и искусстве», «отрекавшиеся от народа, провозгласив­
шие тезис „искусство ради искусства“, проповедовавшие безидейность
в литературе, прикрывавшие свое идейное и моральное растление погоней
за красивой формой без содержания. Всех их объединял звериный страх
перед грядущей пролетарской революцией».2
С первых же своих шагов русский символизм, как и аналогичные
явления в западноевропейском искусстве, отражал упадочническую идео­
логию господствующих классов. Уже в 1896 году Горький охарактеризовал
декадентскую литературу как «песни разлагающейся культуры», которые
«звучат похоронным звоном зарвавшемуся, нервно-истощенному и эгоисти­
ческому обществу и все более истощают его».3
Первым выступлением символистов как литературной группы явилось
издание трех маленьких сборников, вышедших в свет в 1894—1895 годах
под заглавием «Русские символисты».
По существу, издание этих сборников было единоличным предприя­
тием В. Брюсова. Будучи «вождем без войска», он привлек к участию
в сборниках несколько безвестных молодых людей (Хрисанфов, А. Миро­
польский и др.) и, чтобы создать иллюзию уже существующей якобы
«школы», печатал свои стихи под многочисленными псевдонимами, сочи­
няя вымышленную биографию поэта В. Дарова и т. д.4
В этих сборниках русские символисты объявили себя учениками
западноевропейских декадентов. Большое место в сборниках было отве­
дено переводам с французского — «из старших символистов» (Верлена,
Малларме), в ту пору в России почти не известных.
В дальнейшем, благодаря усилиям главным образом В. Брюсова, уста­
навливаются прочные связи между разрозненными представителями
«новых течений» в литературе. Под знаменем нарождающегося симво­
лизма объединяются писатели разных поколений, шедшие разными путями:
Н. Минский и Д. Мережковский, выступившие еще в 80-х годах как эпи­
гоны либерально-народнической литературы, и такие «одиночки», как
К. Бальмонт и Ф. Сологуб, и совсем молодые, начинающие поэты вроде
И. Коневского и А. Добролюбова. Вслед за ними в начале 900-х годов
ряды символистов пополняются А. Белым, Вяч. Ивановым, А. Блоком,
Ю. Балтрушайтисом, И. Анненским, С. Соловьевым, Эллисом (Л. Кобылинским), М. Волошиным; несколько позже входят в символистскую лите­
ратуру А. Ремизов, Г. Чулков, Ю. Верховский, М. Кузмин, С. Городец­
кий, В. Пяст и другие.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 23, стр. 95.
2 Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград». Госполитиздат, 1946,
стр. 11—12.
3 М. Горький, Собрание сочинений, т. 23, стр. 136.
4 Н. Гудзий. Из истории раннего русского символизма. — «Искусство», 1928,
т. III, кн. 4.

766

ПОЭЗИЯ

Главным
организационным
центром символистского движения
явилось издательство «Скорпион»,
«
основанное в Москве в 1899 году.
Это издательство, фактическим ру­
ководителем которого был В. Брюсрв, выпускало альманахи «Север­
ные цветы», сборники стихов и
,——
прозы
символистов, переводную
литературу (Э. По, С. Пшибышевский, Г. Ибсен, Г. Гауптман,
Jltro 1895 года.
Г. д’Аннунцио и др.), а с 1904 по
1909 год в этом издательстве вы­
ходил журнал «Весы», централь­
ный орган русского символизма.
■
- -?>---------«Весы» с первого же номера
зарекомендовали себя как орган
воинствующей литературной реак­
ции, ставящий своей
задачей
ТяяоггАЧгх Э.ЛлсоЙгл и ».Роман*.
борьбу
с
современной
реалистиче
­
,= .
•
... 18Нь • - Ù •
ской литературой и пропаганду
антинародных принципов, лежав­
ших в основе теории и практики
символизма.
Обложка первого сборника символистов.
На почве защиты и пропа­
1895 г.
ганды символизма наряду с «Ве­
сами» стояли журналы «Золотое
руно» (1906—1909) и «Перевал» (1906—1907). Несколько особое положе­
ние занимали журналы «Новый путь» (1903—1904) и сменивший его
«Вопросы жизни» (1905), в которых осуществлялся союз между символи­
стами, реакционными «философами»-идеалистами (С. Булгаков, Н. Бер­
дяев, В. Розанов) и активными деятелями православной церкви.
В основе теории и практики русского символизма лежали резкий анти­
общественный индивидуализм, принципиальная враждебность реалистиче­
скому мироотношению и творчеству и пропаганда западноевропейского дека­
данса в противовес общественным устремлениям передовой русской лите­
ратуры XIX века и всех прогрессивных деятелей современной русской
литературы.
Представители раннего символизма, выступившие в начале 90-х годов,
открыто з'аявили о своем отказе от наследия революционно-демократиче­
ской литературы, от традиций Белинского, Добролюбова и Чернышевского.
В книге Д. Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях совре­
менной русской литературы» (1893), явившейся своего рода манифестом
нарождавшегося символизма, была предпринята попытка «пересмотра» и
«переоценки» в духе идеалистической критики великого наследия русских
просветителей-революционеров. Декадент Д. Мережковский выступил
с пропагандой идей индивидуализма и с клеветой на демократические
принципы, в которых он тщился отыскать главную причину «упадка» рус­
ской литературы.
Книга Д. Мережковского была проникнута настроениями уныния и
обреченности, которые окрашивают все программные высказывания и все
творчество ранних символистов, знаменуя их социальный пессимизм, их
страх перед революционным будущим России. Этот пессимизм, свойствен­

PYCCKIE

символисты.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

767

ный решительно всем символистам, резко проявился и в поэзии Мереж­
ковского, явившегося одним из зачинателей русского символизма. Горький
особо подчеркивал пессимистическое содержание поэзии ранних символи­
стов. Процитировав декадентские стихи Д. Мережковского, он писал:
«Пессимизм и полное безучастие к действительности, страстный
порыв куда-то вверх, в небо, и сознание своего бессилия, ясно ощущаемое
отсутствие крыльев у поэтов, отсутствие святого духа в сердцах их — вот
основные ноты и темы нашей новой поэзии».1
Реальное содержание пессимистических размышлений символистов
заключалось в их страхе перед назревавшими в России грандиозными
социальными потрясениями. Боязнь будущего, страх перед жизнью и перед
перспективами ее революционного развития сочетались в мировоззрении
символистов с глубочайшим индивидуализмом, с решительным отказом от
широкого и целостного охвата явлений действительности и анализа ее
закономерностей. В силу этого идеология символизма отличается анти­
историзмом. Закономерности исторического развития символисты разного
толка подменяли, как правило, мистическими утопиями, апокалиптическими
ожиданиями «конца мира». Они «стремились укрыться от неприятной дей­
ствительности в заоблачные высоты и туманы религиозной мистики.. .».2
Символисты объявили себя непримиримыми противниками социалдемократического движения и теории революционного марксизма. Нападки
на демократию и на идеологию пролетариата изобличали буржуазную
природу их мировоззрения и искусства, их анархический индивидуализм.
На мировоззрение символистов оказали решающее влияние идеали­
стические воззрения Платона и новоплатоников, Канта и неокантианцев,
Шопенгауэра и Ницше, этого провозвестника идей крайнего индивидуа­
лизма в их наиболее реакционном и аморальном выражении. Из конгло­
мерата различных теорий этих реакционных представителей идеалистиче­
ской мысли, дополнявшегося мистикой Владимира Соловьева и самоновей­
шими «откровениями» теософов типа Рудольфа Штейнера, складывались,
в основных чертах, философия и эстетика русского символизма.
Особенно глубокое воздействие оказала на символистов пессимисти­
ческая философия Шопенгауэра, утверждавшая превосходство интуиции
над сознанием и объявлявшая задачей художника «незаинтересованное
созерцание». Реакционные, антидемократические идеи Шопенгауэра вос­
принимались *и усваивались символистами не только непосредственно из
его писаний, но и через сочинения Ницше.
Антидемократические настроения символистов в первую очередь пита­
лись ницшеанским культом «сильной личности», «сверхчеловека», наделен­
ного «волей к власти» и аристократическим презрением к «массе». В этом
отчетливо сказался буржуазный характер символизма, черпавшего основы
своей «философии» из «учения» реакционнейшего философа империали­
стической реакции, проникнутого ненавистью к демократии и расчищав­
шего своими писаниями путь для будущей «идеологии» фашизма. Не ма­
лую роль играли для символистов и эстетические взгляды Ницше (выра­
женные в книге «Происхождение трагедии из духа музыки»), представ­
лявшие собой дальнейшее «углубление» эстетической теории Шопен­
гауэра и основывавшиеся на интуитивизме и иррационализме.
Бегство от жизни, отречение от действительности с ее реальными
противоречиями оборачивались у символистов прославлением «сверхчело1 М. Горький, Собрание сочинений, т. 23, стр. 122.
2 Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», стр. 12.

768

поэзия

веческой» личности, не только не чувствующей никакой связи с обществом,
но и провозглашающей свою «свободу» от общества. Культ индивидуа­
лизма явился предметом многих программных высказываний символистов
в стихах и в прозе.
Ницшеанскими настроениями проникнут и роман Д. Мережковского
«Юлиан-Отступник» (1896; первая часть трилогии «Христос и Анти­
христ»), герой которого изображен как «сверхчеловек», одержимый безу­
держной «волей к власти». Рисуя борьбу Юлиана с ранним христианством,
Мережковский на далеком историческом материале решал в антидемокра­
тическом духе проблему взаимодействия «сильной личности» и массы,
демонстрируя свое враждебное отношение к современной демократии.
Упадочническое мировоззрение обусловило все типичные черты худо­
жественного метода символизма. Испытывая глубочайшее влияние самых
реакционных течений идеалистической мысли, оставаясь на почве реляти­
визма, не веря в силу познания, отрицая объективную истину, символисты
отрицали самую возможность отражения искусством реальной действитель­
ности. Объявляя единственным критерием познания внутренний душевный
опыт, иррациональные ощущения и мистические «прозрения» субъекта,
они выдвигали в качестве основы своего художественного метода интуи­
цию, «вдохновенное угадывание». Даже В. Брюсов называл искусство
«откровением» и утверждал, что оно «начинается в тот миг, когда худож­
ник пытается уяснить самому себе свои темные, тайные чувствования».1
Мысль об иррациональной природе искусства лежала в основе всех рассуждений виднейших теоретиков символизма — А. Белого и особенно
Вяч. Иванова.
Представлению о творчестве как деятельности подсознательно-интуи­
тивной наиболее отвечал стиль импрессионизма, которым в основных чер­
тах и определяется художественный облик русской символистской поэзии.
Крайний, последовательный субъективизм этой поэзии нашел выражение
в характерном для всех символистов выдвижении лирического «я» на пер­
вый план поэзии и в центр всего художественного творчества. Настроения
субъекта становились главным содержанием поэзии и закреплялись в си­
стеме образов, соотнесенных с интимными переживаниями и зачастую
окрашенных автобиографически. Столь же характерной для символистской
поэзии была установка на затемненность поэтической речи, которой при­
сваивались черты и качества «священного языка жрецов и волхвов».
Символ, в понимании символистов, должен был служить способом
словесного выражения отвлеченной или мистической идеи, некоей «тайной
сущности», которую просто «изречь» невозможно. Символисты понимали
символ как намек, предзнаменование, отправляясь от которого сознание
читателя должно было самостоятельно проникнуть в те «неизреченные»
идеи, из которых исходил поэт. Отсюда основной принцип символистской
поэтики: бесконечная многозначность смыслов. Слово у символистов было
«двупланным». Оно отрывалось от конкретно-чувственного, предметного
значения, теряло реалистическую изобразительность и превращалось
в условный знак, в абстрагированный иероглиф, обозначающий некую
мистическую сущность. «Я не символист, если слова мои равны себе, если
они — не эхо иных звуков», — заявлял Вяч. Иванов; «слова нам кивают
помимо своего смысла», — вторил ему А. Белый.
Прямая противоположность символического стиля реалистическому
выясняется в свете ленинской теории отражения. В работе «Материализм
1 В. Брюсов. Ключи тайн. — «Весы», 1904, № 1, стр. 19, 20.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

769

и эмпириокритицизм» В. И. Ленин, применительно к теории познания,
показал, что в основе отношения человеческого сознания к миру лежит
принцип изображения, а не принцип условности, и что именно поэтому
всякое символическое представление о явлениях несовместимо с материа­
листическим взглядом на мир как на объективную реальность. «Бесспорно,
что изображение никогда не может всецело сравняться с моделью, но одно
дело изображение, другое дело символ, условный знак, — говорит
В. И. Ленин. — Изображение необходимо и неизбежно предполагает объ­
ективную реальность того, что „отображается“. „Условный знак“, символ,
иероглиф суть понятия, вносящие совершенно ненужный элемент агности­
цизма».1
Игнорирование объективной реальности, уклонение от прямого опре­
деления понятий представляют типические и характерные черты симво­
лизма как художественного мировоззрения и поэтического стиля.
Основным стилистическим средством в поэзии символистов служила
метафора, поскольку метафорическое употребление слов, разрушая их
предметный и логический смысл, позволяло с особенной свободой вопло­
щать в поэзии субъективистские, ирреальные и метафизические темы.
С многозначностью поэтического слова связано и особое внимание симво­
листов к «музыкальному» началу в поэзии.
Общим для русских символистов источником представлений о поэзии
как искусстве «намеков», «ощущений» и «соответствий» служила теория
и практика западноевропейских декадентов. В частности, образцом для
русских символистов служило программное стихотворение Верлена «L’art
poétique», в котором была сформулирована мысль о примате музыкального
начала в поэзии.
Существенное воздействие на русских символистов оказали эстетиче­
ские воззрения и других западноевропейских декадентов: мистика и иллю­
зионизм Метерлинка, воинствующий эстетизм О. Уайльда и Гюисманса,
эстетский нигилизм Бодлера. К последнему ближайшим образом восхо­
дит культивировавшаяся некоторыми символистами «эстетика уродства»,
поиски «красоты» в низменном, порочном, патологическом.
Провозглашая лозунги «свободы творчества», «независимости худож­
ника», борьбы с «мещанскими предрассудками» и т. д., символисты стре­
мились уйти и увести за собой читателя от реальной действительности —
«за пределы предельного», в мир отвлеченной мечты, болезненной фанта­
зии и бесплотных призраков. Они сами в этом смысле противопоставляли
себя художникам реалистического направления. «Реалисты схвачены, как
прибоем, конкретной жизнью, за которой они не видят ничего, — писал
К. Бальмонт, — символисты, отрешенные от реальной действительности,
видят в ней только свою мечту, они смотрят на жизнь из окна».
Значительную роль в символистской поэзии играла экзотика — гео­
графическая и историческая (наиболее показательные примеры первой —
в стихах Бальмонта, второй — в стихах Брюсова). Темы и образы «веков
былых», привлекавшие символистов, трактовались ими поверхностно и
субъективистски, поскольку подлинное чувство историзма было недоступно
художникам, глухим и слепым к самой истории. Эти увлечения символи­
стов сводились по большей части к эстетскому любованию внешней, деко­
ративной стороной прошлого. Впоследствии В. Брюсов очень верно оха­
рактеризовал отношение символистов к историческим темам и сюжетам:
«. . . охотно пользовались символисты образами истории, особенно более
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 14, стр. 223.

49

Ист. русск. лит., X

поэзия

770

древней, так как. . . в них легко (правда, с некоторой натяжкой) вложить
самое разнообразное содержание.. . Из любого явления прошлого, вычи­
танного в книге, символисты делали поэму. . . Поэзия превращалась
в какой-то гербарий прошлых веков, в ряд упражнений на исторические
и мифологические темы. Этим самым она порвала с современностью и все
дальше (и дальше) уходила от окружающей жизни».1
Литература символизма представляет собой картину смешения самых
разнообразных мотивов, тем и образов. Мотивы гедонистические перепле­
тались в ней с мотивами глубоко пессимистическими, пряная эротика и
всяческий экзотизм — с религиозной мистикой, анархические представления
о свободе «сверхчеловеческой» личности от общества — с неверием
в жизнь и презрением к человечеству.
При всем том господствующими в символистской литературе остава­
лись настроения тоски и уныния, страха перед «грубой жизнью». Огром­
ную роль играла тема смерти, придающая всей символистской литературе
какой-то кладбищенски-похоронный тон. Славословия смерти знаменуют
в творчестве символистов распад идеалистической мысли. Апологией смерти
являются стихи и проза Ф. Сологуба. С его человеконенавистническими
воплями перекликался К. Бальмонт: «Я проклял вас, люди!. ..», «И разве
смерть страшна? Жизнь во сто раз страшней!». Характернейшим примером
безграничного пессимизма, окрашивающего символистскую поэзию в мрач­
ные тона, может служить лирика 3. Гиппиус, вся насквозь проникнутая
безнадежным чувством обреченности, окончательной утраты веры в себя
и в будущее.
Пренебрегая самим понятием гражданского долга художника, симво­
листы пытались утвердить в качестве идеала образ поэта-эгоцентрика
и эстета, стоящего вне жизни и над нею, «свободного» от каких бы
то ни было общественных обязанностей и от всякой ответственности перед
обществом. Но, принимая позу гордого одиночества, символисты, по суще­
ству, вовсе не замыкались в «башне с окнами цветными». Напротив, они
претендовали на руководящую роль в литературном движении и обруши­
вались на тех, кто не разделял их понимания существа и задач искусства.
В полном соответствии со своими программными установками симво­
листы, в целях борьбы с современной им реалистической и демократической
литературой, приступили к переоценке идейных и культурных ценностей,
фальсифицируя традиции передовой русской литературы.
Всячески пытаясь дискредитировать наследие Белинского и Добролю­
бова, Чернышевского и Щедрина, символисты были озабочены в то же
время созданием собственной литературной родословной и старались уста­
новить преемственные связи с прошлыми явлениями русской литературы.
Не только такие представители «чистой поэзии», как Тютчев и Фет,
объявлялись прямыми предтечами символизма, но и у Лермонтова путем
разных натяжек и кривотолкований выискивались элементы «символиче­
ского» мышления.
Искажался символистами прежде всего сам идейный облик русских
классиков. Пушкина они толковали как «чистого поэта», чуждого всякой
«утилитарности» и «тенденциозности», глухого к шуму «житейского вол­
ненья». В Гоголе выделялись и подчеркивались реакционные и мистические
стороны его мировоззрения и, напротив, в порядке «опровержения» Белин­
ского, «развенчивались» гоголевский реализм и его социальная сатира
1 В. Брюсов.
кн. II, стр. 42.

Смысл

современной

поэзии. — «Художественное

слово»,

1921,

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

771

(«Гоголь и чорт» Д. Мережковского, «Испепеленный» В. Брюсова, статьи
А. Белого). Некрасов «изобличался» с позиции эстетизма как «псевдо­
поэт» (по выражению В. Брюсова). В творчестве Л. Н. Толстого выделя­
лись идеи, выражающие наиболее слабые стороны его мировоззрения,
вроде идеи непротивления злу. Достоевский прославлялся прежде всего за
реакционные и контрреволюционные его идеи, за проповедь смирения и
терпения («Лев Толстой и Достоевский» Д. Мережковского).
Крупнейшие русские писатели-реалисты, естественно, отнеслись к вы­
ступлениям символистов резко отрицательно. Характерен в этой сьязи
отзыв Льва Толстого (в предисловии к роману Вильгельма Поленца
«Крестьянин»): «...являются стихотворцы, имя же им легион, которые
даже не знают, что такое поэзия и что значит то, что они пишут и зачем
они пишут». Попытка В. Брюсова установить отношения с Л. Толстым
не увенчалась успехом. Брюсов, ознакомившись со статьей Толстого «Что
такое искусство», писал в предисловии к своей брошюре «О искусстве»
(1899), что идеи Толстого «почти буквально совпадают» с его собствен­
ными, изложенными в предисловии к сборнику «Chef d’oeuvre», о чем и не
преминул сообщить Толстому в довольно наивном письме, приложив к нему
указанное предисловие. Толстой оставил письмо Брюсова без ответа.
Интересен отзыв В. Г. Короленко о символизме, относящийся к 1900 году:
«Символы — вещь вполне законная, но — почему-то выработался уже тер­
мин „символизма“. Дело в том, что символ должен занимать свое место;
когда же для символа искажается действительность, — когда он выступает
на первый план, а остальное располагается согласно его сухой схеме, —
это и будет символизм в его современном значении».1
Зато буржуазные круги довольно быстро признали символистов и
сделали многое для того, чтобы укрепить их положение. В начале
900-х годов устанавливаются прочные связи символистов с крупной капи­
талистической буржуазией, широкое распространение получает меценат­
ство. Издательство «Скорпион» и журнал «Весы» были учреждены на
средства мецената С. Полякова; в 1906 году крупнейший капиталист
Н. Рябушинский учредил собственный символистский журнал «Золотое
руно», поразивший публику невиданным купеческим великолепием поли­
графического оформления. Впоследствии в роли мецената символистов
выступил миллионер-сахарозаводчик и видный деятель кадетской партии
М. Терещенко, основавший издательство «Сирин», которое выпускало
собрания сочинений символистов и альманахи с их участием.
К середине 900-х годов символисты в буржуазных кругах превра­
щаются в признанных жрецов «чистого искусства», на них опирается
буржуазная литература. Буржуазные газеты и журналы охотно печатают
произведения символистов, привлекают их к постоянному сотрудничеству
в качестве критиков и публицистов. Символисты часто выступают с пуб­
личными лекциями и докладами, задают тон в разного рода столичных
буржуазно-дворянских салонах и объединениях (вроде Религиозно-фило­
софского общества). Активизируются кружки символистов («Воскресения»
Мережковского, «Ивановские среды» и т. д.).
Значительное внимание уделяли символисты драматургии и театру,
пытаясь создать свой, символистский, театр. Они создали образцы «лири­
ческой драматургии», задачей которой являлось не воплощение образов
реальной действительности, а раскрытие «внутреннего мира» человека,
его смутных душевных переживаний. В соответствии со своими общими
1 В. Г. Ко роленко, Избранные письма, т. Ill, М., 1936, стр. 131.
49*

772

поэзия

эстетическими установками символисты пытались утвердить на русской
сцене систему «условного театра», теория и практика которого, пред­
усматривая отказ от внешнего действия и от выявления драматических
характеров, полностью противоречила художественным принципам реа­
лизма.
Одним из первых программных выступлений символистов по вопро­
сам театра явилась статья В. Брюсова «Ненужная правда» (в «Мире
искусства», 1902), в которой с позиций «чистого искусства» был подверг­
нут резкому «осуждению» реалистический метод Московского Художе­
ственного театра. В. Брюсов выдвигал идею «нового театра» в духе
абстрактных, мистических и бездейственных пьес Метерлинка.
Пытались символисты создать и свою трагедию, основой которой
служили в большинстве случаев античные мифологические сюжеты,
истолкованные в духе декадентского отрицания радостей жизни. В этом
направлении работали И. Анненский («Меланиппа-философ», «Царь
Иксион» и др.), Вяч. Иванов («Тантал», «Прометей»), Ф. Сологуб («Дар
мудрых пчел»), В. Брюсов («Протесилай умерший»).
К 1906 году относится проект организации символистского театра
«Факелы». Но создать собственный театр символистам не удалось. Неко­
торое время они пользовались влиянием в театре В. Ф. Комиссаржевской,
где в 1906 году была осуществлена постановка «Балаганчика» À. Блока.
«Лирическая драматургия» символистов не получила сколько-нибудь ши­
рокого репертуарного распространения: декадентский «условный театр»
был представлен на русской сцене главным образом пьесами переводного
репертуара (Метерлинк, Пшибышевский, Гауптман, Ведекинд).
Не добившись успеха на основных путях театрального искусства, сим­
волисты пытались насаждать на русской сцене эстетское стилизаторство,
голое формалистическое «новаторство», возрождая приемы «старинного
театра» марионеток, гротеска, средневековых мистерий и мираклей, пан­
томим и пасторалей («действа» А. Ремизова, «Ванька-ключник и паж
Жеан» Ф. Сологуба, комедии М. Кузмина и др.).
В 1904—1905 годах большинство крупных символистов пережило пе­
риод революционных увлечений, которые в большей или меньшей мере
отразились в их творчестве. Не говоря об А. Блоке и В. Брюсове, пози­
ция которых в 1905 году достаточно известна, следует отметить, что
о «сочувствии» освободительной борьбе заявляли в ту пору и К. Бальмонт,
воспевавший «победу сознательных смелых рабочих», и Н. Минский, напи­
савший риторический «Гимн рабочих», и некоторые другие символисты.
Уровень и мера революционных увлечений символистов обличает их
как типичных буржуазных либералов. Увлечения эти оказались весьма
непрочными и кратковременными: после поражения революции от них
в подавляющем большинстве случаев не осталось и следа. Все символисты,
за единичными исключениями, снова повернули в сторону общественной и
политической реакции. Но даже и в момент наибольшего погружения
в «стихию» революции они оставались чужды интересам народа и пытались
обосновать свое отношение к революции в свете идей буржуазно-анархиче­
ского индивидуализма, ничего общего не имевших с подлинно революцион­
ным мировоззрением. В этой связи весьма показательно выступление сим­
волистов против знаменитой ленинской статьи «Партийная организация и
партийная литература».
В ходе революции обнаружилось, что под знаменем символизма стоят
люди разных писательских судеб, разного общественного поведения. Если,
к примеру, Д. Мережковский отнесся к освободительной борьбе рабочего

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

773

класса с откровенной злобой, обозвал ее выступлением «грядущего хама»,
то А. Блоку революция открыла глаза на реальную жизнь и пробудила
в нем чувства гражданского долга и ответственности. Недаром А. Блок
впоследствии, когда он уже окончательно порвал с буржуазной обществен­
ностью, писал 3. Гиппиус, что их разделил не только 1917, но уже и
1905 год.
В годы реакции общий процесс распада и разложения, охвативший ши­
рокие круги буржуазной интеллигенции, активизация сил, открыто вра­
ждебных народу и революции, наложили неизгладимую печать на литера­
туру русского символизма. Характеризуя идейный разброд и ренегатство
интеллигенции, В. И. Ленин особо отмечал «усиление тяги к философскому
идеализму», указывал на «мистицизм, как облачение контрреволюционных
настроений».1 Эта сторона реакционной идеологии наглядно проявилась
в символистской литературе в годы реакции.
«Знамением времени» для эпохи реакции явился сборник «Вехи» —
эта, по выражению В. И. Ленина, «позорно знаменитая книга».2 Веховство
ближайшим образом определяет политическое лицо русского символизма
в годы реакции. Недаром символисты выступили в защиту «Вех» от напа­
док демократической печати (статья А. Белого в журнале «Весы» и др.).
Критик-большевик В. В. Воровский в 1908 году констатировал открытую
контрреволюционность символистской литературы: «Отвернувшись с пре­
зрением от общественной тенденции предшествовавшего периода, эта лите­
ратура. .. навязчиво начала пропагандировать эту свою тенденцию, подго­
няя к целям пропаганды образы, типы, положения».3
Символисты пытались всеми средствами дискредитировать представите­
лей современной им передовой литературы. Главной целью их нападений
оставался Горький. В «Весах» велась систематическая травля Горького.
Так, например, еще в 1905 году здесь (№ 3, стр. 94) было объявлено, что
«Горький умер, как писатель». Политический смысл этой клеветы на Горь­
кого был достаточно обнажен: на Горького нападали за то, что он заявил
себя художником пролетариата. Преследовались в «Весах» и другие писа­
тели демократического лагеря и реалистического направления, в частности
знаньевцы, составлявшие ближайшее окружение Горького.
В 1910 году со всей остротой обнаружился кризис символизма как
литературного направления и начался его распад. С декабрьской книжкой
1909 года прекратились «Весы», и ликвидация этого центрального органа
символистской литературы даже внешним образом знаменовала конец
символизма. На передний план в буржуазной литературе выдвигались но­
вые силы, сложившиеся на почве символизма, но заявившие себя его анта­
гонистами, — акмеисты и футуристы. Отдельные представители симво­
лизма, хранившие верность его доктринам, разбрелись по разным путям.
В годы первой мировой войны ярко сказалась реакционность боль­
шинства символистов, поддерживавших империалистические устремления
буржуазии. В числе «бардов» военного времени, охваченных казенно-шови­
нистическими настроениями, оказались К. Бальмонт, Ф. Сологуб, Вяч. Ива­
нов, А. Ремизов, М. Кузмин. Они «оправдывали» антинародную войну
как «христианский подвиг» и залог «обновления жизни».
Если буржуазно-демократическую революцию в феврале 1917 года
символисты еще и «приняли» с либеральных позиций, то дальнейшее раз­
витие событий они встретили, за малым исключением, как враги народа.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 31, стр. 11.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 285; т. 16, стр. 107.
3 В. В. Воровский, Сочинения, т. II, 1931, стр. 356.

Til

поэзия

Только А. Блок и В. Брюсов сумели понять и оценить значение и величие
пролетарской революции. Другие же, как А. Белый и М. Волошин, воспри,
няли ее в свете глубоко ложных идей и остались чужды подлинно револю­
ционному мировоззрению. Д. Мережковский и 3. Гиппиус заняли активную
контрреволюционную позицию, проклинали народ и клеветали на него.
А. Ремизов оплакивал старую Россию («Плач о погибели русской земли»),
Вяч. Иванов в «Песнях смутного времени» клеветнически изображал рево­
люцию как «восстание сатанинских сил».
Дальнейшие судьбы символистов также сложились по-разному. А. Блок
и В. Брюсов стали участниками новой жизни страны, вставшей на путь
создания социалистической культуры. Ф. Сологуб, М. Волошин и неко­
торые другие ушли в так называемую «внутреннюю эмиграцию».
Д. Мережковский, 3. Гиппиус, Д. Философов, несколько позже К. Баль­
монт, А. Ремизов и Вяч. Иванов бежали за границу, где примкнули к злей­
шим врагам Советской России.
Сразу после революции творчество символистов резко пошло на убыль.
Совершенно закономерно выделить из общего потока символистской
литературы поэзию Блока и Брюсова — художников, которые, убедившись
в антинародном характере идей символизма, нашли в себе духовные силы
для того, чтобы порвать с буржуазной культурой.
Но совершенно неправомерно хотя бы частично «оправдывать» симво­
лизм фактом пребывания в нем таких художников, как Блок и Брюсов. Не­
правомерно потому, что, оба они пришли к вершинам своего творчества не
благодаря причастности к символизму, а вопреки ей. Символистские теории
были и оставались тем, что мешало этим поэтам окончательно перейти на
позиции реалистического и народного искусства.
В широком историческом плане символизм представлял собой тщетную
попытку изменить направление поступательного развития русской литера­
туры, опорочить ее лучшие традиции. В художественном развитии человече­
ства символизм, как и все декадентское искусство в целом, явился шагом
назад. И эту глубокую реакционность символизма, пытавшегося повернуть
литературу вспять, не должны заслонять ни талантливость отдельных его
представителей, ни обманчивая «широта» их эстетической программы, ни
образованность некоторых из них.
Исчерпывающую оценку символизму дал А. А. Жданов:
«Из истории русской литературы мы знаем, что не раз и не два реак­
ционные литературные течения, к которым относились и символисты. . .,
пытались объявлять походы против великих революционно-демократических
традиций русской литературы, против ее передовых представителей; пыта­
лись лишить литературу ее высокого, идейного и общественного значения,
низвести ее в болото безидейности и пошлости. Все эти „модные“ течения
канули в Лету и были сброшены в прошлое вместе с теми классами, идео­
логию которых они отражали. . ., — что от них осталось в нашей родной
русской советской литературе? Ровным счетом ничего.. .».*

2
В годы реакции в недрах символизма возникло течение, выражавшее
все наихудшие, наиболее декадентские черты символизма, — так называе­
мый акмеизм.
Возникновение акмеизма в начале второго десятилетия XX века нахо­
дилось в тесной связи с процессами, происходившими внутри символизма
Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», стр. 15.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

775

после революции 1905 года. Новое течение в поэзии, заявившее о себе то­
неньким журнальчиком «Гиперборей» (1912), несколькими изданиями
«Цеха поэтов», а затем статьями-манифестами Н. Гумилева и С. Городец­
кого в журнале «Аполлон» (1913, № 1), противопоставило себя симво­
лизму, который, по словам Н. Гумилева, «закончил свой круг развития и
теперь падает», или, как более категорично утверждал С. Городецкий, пере­
живает «катастрофу». Даже в самом названии нового поэтического тече­
ния видно было стремление противопоставить его старому, одряхлевшему
символизму: термин «акмеизм» произведен от греческого слова «акмэ»
(высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора).
Однако, по существу, «новое течение» вовсе не является антагонистич­
ным по отношению к символизму. Претензии акмеистов на обновление рус­
ской поэзии оказались явно несостоятельными.
Горький в своей статье «Разрушение личности» писал о «новейшей»
литературе, резко порывающей с общественно-гуманистическими тради­
циями «старой» литературы, для которой «типичны широкие концепции,
стройные мировоззрения»: «Все тоньше и острее форма, все холоднее слово
и беднее содержание, угасает искреннее чувство, нет пафоса; мысль, теряя
крылья, печально падает в пыль будней, дробится, становится безрадостной,
тяжелой и больной».1 Эти слова Горького могут служить блестящей харак­
теристикой не только символизма, но и акмеизма, еще более, чем симво­
лизм, углубившего разрыв между поэзией и народом, замкнувшегося в узко
эстетической сфере.
В результате революции 1905 года идеологи русской буржуазии пошли
на полный союз с царским самодержавием, принимая действительность
такой, как она есть. «Старый» символизм с его «неприятием мира» уходит
в область прошлого. Выразителем нового «устремления духа», утверждав­
шего буржуазную действительность, явился журнал «Аполлон», ставший
впоследствии органом акмеизма.
Мы будем бороться за «сильное и жизненное искусство за пределами
болезненного распада духа», — провозгласила редакция в первом номере
журнала.
Акмеисты выразили идеи, характерные для всего фронта буржуазной
поэзии 910-х годов, и сделали их знаменем своей организационно оформлен­
ной школы. Идеи и художественные принципы акмеизма нашли выражение
в поэтической практике даже далеких от этой группы поэтов. Полемика
вокруг мелких вопросов часто мешала увидеть общие позиции, объединяю­
щие поэтов-акмеистов и примыкающие группы. К акмеистическому лагерю
русской поэзии следует отнести, наряду с участниками «Цеха поэтов» —
Н. Гумилевым, А. Ахматовой, О. Мандельштамом, М. Зенкевичем,
С. Городецким, Г. Ивановым, В. Нарбутом, а впоследствии Г. Адамовичем,
Н. Оцупом, И. Одоевцевой, также поэтов, организационно не принадле­
жавших к акмеизму: М. Кузмина, Б. Садовского, С. Маковского, А. Тиня­
кова, М. Волошина и В. Ходасевича.
Для акмеистов характерен культ сильного человека-завоевателя, про­
поведь обывательского устойчивого быта, эстетское любование «мелочами».
Они отразили «удовлетворенность» господствующих классов после раз­
грома революционного движения и относительную устойчивость в годы
общественного затишья, когда, по словам В. И. Ленина, не было «никаких,
сколько-нибудь заметных, изменений в государственном строе. Никаких или
почти никаких открытых и разносторонних выступлений классов на боль1 М. Г о р ь к и й, Собрание сочинений, т. 24, стр. 67—68.

776

поэзия

шинстве тех „арен“, на которых развертывались эти выступления в пре­
дыдущий период».1 Именно в эти годы русский капитализм выходит
на мировую арену, становится в ряды других империалистических хищ­
ников.
Агрессивно-империалистическая сущность буржуазной идеологии этих
лет нашла яркое выражение в творчестве Н. Гумилева. Вряд ли можно
найти другого русского поэта, который так вызывающе, с откровенным
цинизмом отразил бы идеи империалистической экспансии накануне
и в эпоху первой империалистической войны.
Гумилев начал свою поэтическую деятельность как символист; его пер­
вые стихи, вошедшие в книгу «Путь конквистадора» (1905), отмечены
всеми характерными признаками символистской поэтики. Характерно его
стремление к изобразительным приемам, не конкретизирующим содержа­
ние, а наоборот, «преображающим» действительность в мистико-романти­
ческом плане. Излюбленные персонажи Гумилева — конквистадоры, воины,
императоры, рыцари. Не простая игра воображения влечет к ним поэта.
Сильная личность в духе идей Фридриха Ницше, решительно расправляю­
щаяся со всякими бунтовщиками и дикарями, людьми «низшего» типа, —
вот герои Гумилева. Гумилев олицетворяет идею господства сильного над
слабым в образах античных и феодальных героев и в образах современных
колонизаторов и «вождей».
В стихотворении «Туркестанские генералы» идеалы Гумилева выра­
жены не в романтических, а в реальных образах российской самодержав­
ной действительности. В стихотворении «Африканская ночь» Гумилев вы­
ступает пропагандистом идеологии колонизаторов. В поэме «Мик» он пы­
тался утверждать «превосходство» белой расы над черной.
Но не только в творчестве Гумилева, наиболее откровенного вырази­
теля империалистических идей, сказывалась классовая сущность программы
акмеизма. И другие поэты-акмеисты в годы войны вышли из узкого до­
машнего мирка и вслед за своим мэтром воспели империалистическую
бойню. До войны их диапазон ограничивался «легкими», преимущественно
бытовыми и историческими темами. Легкое искусство, «веселое недумающее
о цели ремесло» (Кузмин) так же отвечало идейным запросам паразитиче­
ских классов, как и агрессивная поэзия Гумилева.
Поэзия Михаила Кузмина — это, поистине, «художественная энцикло­
педия» буржуазного обывателя-мещанина, знамение времени. Пошлости
содержания вполне соответствует весь изобразительный строй поэтической
речи Кузмина. «Сладостный агат», «легкие персты», «улыбки бойкие»,
«стрелы горькие» — таков его поэтический реквизит.
Та же проблематика волнует акмеиста Г. Иванова, который воспел
в своих стихах кофейник, сахарницу, вазу с фруктами и другие атрибуты
гостиной. Все его внимание сосредоточено на деталях натюрморта.
Особенно большое место в творчестве поэтов-акмеистов занимает тема
любви в ее физиологическом проявлении.
Лейтмотив поэзии Ахматовой — тоска по уходящему прошлому, ощу­
щение распада и запустения того быта, который ей близок и дорог. Глав­
ный мотив ее стихов — любовь, вызывающая муки ревности. Религиозные
мотивы, которым Ахматова отдает щедрую дань, выступают в ее стихах
в домашнем, сниженном плане, являются составной частью интимного быта.
Многие стихи Ахматовой воспринимаются как интимный мещанский
дневник.
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр. 21.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

777

Узость поэтического горизонта Ахматовой объединяет ее с другими
поэтами акмеистического
лагеря.
«Тематика
Ахматовой, — говорил.
А. А. Жданов, — насквозь индивидуалистическая». 1
Поэзия акмеистов не могла дать реалистического изображения действи­
тельности. Общественные явления выключались, как правило, из творче­
ства поэтов-акмеистов. И человек, и природа даются ими в субъективист­
ском преломлении. Гумилев писал, что «не в объекте, а в субъекте лежит
основание для радостного любования бытием». В творчестве О. Мандель­
штама вещи, предметы даются в связях и закономерностях, понятных лишь
самому поэту. Связь с миром, декларируемая Мандельштамом, на самом
деле является призрачной, так же как призрачен и изображаемый им мир.
Поэзия Мандельштама заполнена литературными, книжными реминисцен­
циями.
Поэзия акмеистов — салонное творчество, рассчитанное на узкий чита­
тельский круг. Здесь «реализм» снижен до обыденности или до чисто деко­
ративной конкретности. Это вполне соответствовало канонам декадентской
поэзии, и только на фоне мистико-философских упражнений Мережков­
ского и Вяч. Иванова стихи акмеистов могли восприниматься некоторыми
как «утверждение реализма».
«Утонченность», «эстетизм» в поэзии акмеизма сочетаются с тяготе­
нием к «первобытности» и «первозданности», с призывами к возврату
в «естественное состояние человека».
В обосновании своей платформы акмеисты опирались на традиции
французского Парнаса, этого камерного, эстетски замкнутого течения, рас­
цветшего в реакционную эпоху после разгрома революции 1848 года. И это
очень характерная перекличка двух эпох. В поэзии парнасца Теофиля
Готье Гумилев видел проявление декларируемой акмеистами «непосред­
ственности» и «звериности».
В годы первой империалистической войны акмеисты сами расшифро­
вали классовый смысл своей программы, который раньше ими всячески
затемнялся.
Многие былые символисты еще до войны вместе с акмеистами начали
прославлять царскую Россию как «земной рай». Теперь они вместе с акмеи­
стами стали в первые ряды ура-патриотов, превозносящих «святой» образ
царской России.
Вождь акмеистов Н. Гумилев быстро сменил конквистадорские доспехи
на оружие и обмундирование добровольца. В войне Гумилев увидел осу­
ществление своих давнишних идеалов. Война всегда была его желанной
стихией. Недаром он высказывает удивление, как это «могли мы прежде
жить в покое и не ждать ни радости, ни бед». Как и другие акмеисты,
Ахматова прибегает в это время к религиозному обоснованию «правды»
войны.
После Октябрьской революции акмеизм и его окружение стали средо­
точием наиболее реакционных элементов в поэзии. Их проповедь аполитич­
ного, «чистого», «беспартийного» искусства была выражением наиболее
реакционной идеологии. Достаточно сказать, что знаменосцем «чистого
искусства» и беспартийности становится Н. Гумилев, который в это время
был участником контрреволюционного заговора против советской власти.
Возродившийся акмеистический «Цех поэтов», тоже проповедывавший «бес­
партийность», имел ярко выраженный контрреволюционный характер. Его»
1 Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», стр. 13.

778

ПОЭЗИЯ

вожди — Г. Иванов и Г. Адамович — вскоре перешли в лагерь белой эми­
грации.
В подавляющем большинстве акмеисты оказались чужды революции.
•Одни закончили путь в лагере контрреволюции и белой эмиграции, другие
замолчали, не имея общего языка с советским народом. Все эстетические
принципы акмеизма оказались чуждыми новой, советской эпохе. А. А. Жда­
нов дал отчетливую социально-историческую характеристику акмеизма:
«По социальным своим истокам это было дворянско-буржуазное тече­
ние в литературе в тот период, когда дни аристократии и буржуазии были
сочтены и когда поэты и идеологи господствующих классов стремились
укрыться от неприятной действительности в заоблачные высоты и туманы
религиозной мистики, в мизерные личные переживания и копание в своих
мелких душонках».1
Слова А. А. Жданова, охарактеризовавшего акмеизм как реакционное
литературное течение, откровенно враждебное всем революционно-демо­
кратическим традициям русской литературы, проникнутое тенденцией «ли­
шить литературу ее высокого, идейного и общественного значения, низ»вести
ее в болото безидейности и пошлости»,2 раз и навсегда кладут конец вся­
ческим попыткам оживить наследие и традиции акмеизма в советской
литературе.

3
Русский футуризм возник в годы столыпинской реакции, когда «осо­
бенно усилились разложение и упадочничество в среде интеллигенции».3
Наряду с другими реакционными течениями в тогдашней литературе — сим­
волизмом и акмеизмом — футуризм являлся одним из проявлений бур­
жуазного декаданса и знаменовал открытый поход против великих револю­
ционно-демократических традиций русской литературы.
По своим социальным истокам футуризм являлся порождением того
духовного кризиса, который переживала мелкобуржуазная интеллигенция
в период распада буржуазной культуры.
Уже первая «декларация» футуристов — «Пощечина общественному
вкусу» (1912)—до конца раскрывала декадентскую, мелкобуржуазную
природу футуризма. За вызывающими, но весьма неопределенными фразами
о ниспровержении буржуазной культуры, за претенциозным провозглаше­
нием футуризма единственным представителем современности стояла про­
поведь безидейности, анархо-индивидуалистического нигилизма. «Только
мы — лицо нашего времени, — утверждали футуристы. — Рог времени тру­
бит нами в словесном искусстве. Прошлое тесно. Академия и Пушкин не­
понятнее гиероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч,
и проч, с Парохода современности». За этим нигилистическим отрицанием
культуры стояла реакционная попытка развенчать лучшие традиции рус­
ской культуры, столь характерная для буржуазного декаданса.
Активная проповедь футуристических идеек относится к тому времени,
когда в России уже начался новый, мощный подъем рабочего революцион­
ного движения, когда весть о ленских расстрелах дошла до слуха всех тру­
дящихся России, когда В. И. Ленин отмечал, что «грандиозная майская
забастовка всероссийского пролетариата и связанные с ней уличные демон‘ Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», стр. 12.
2 Там же, стр. 15.
3 История ВКП(б). Краткий курс, стр. 96.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

779

•страции, революционные прокламации и революционные речи перед тол­
пами рабочих ясно показали, что Россия вступила в полосу революцион­
ного подъема».1 В это самое время горсточка футуристов стремилась отго­
родиться не только от нарастающих революционных бурь и подлинно пере­
довой и революционной идеологии пролетариата, но и вообще от всякого
общественного содержания в искусстве. Футуристы подняли на щит худшие
стороны буржуазной эстетики, нередко повторяя зады столь «осуждае­
мого» ими символизма, защищая формалистическое и интуитивистское по­
нимание искусства. Недаром сборник футуристов «Дохлая луна» (1913)
открывался статьей, в которой выдвигалась концепция «автономности»
искусства от всякого содержания, защищалась пресловутая «свобода твор­
чества», доведенная до полного абсурда.
В своих «теоретических» взглядах футуристы, ратуя за «свободное» от
•содержания (и даже просто от смысла) искусство, смыкались вплотную
с кубистами в живописи и всяческими формалистами в других областях
искусства периода реакции. Они проявляли себя как анархиствующие, бес­
принципные нигилисты, выражая процесс идейной деградации и распада.
«Мы во власти новых тем, — говорилось в предисловии к «Садку судей»
(1914), — ненужность, бессмысленность, тайна властной ничтожности —
воспеты нами». Действительно, эта самохарактеристика как нельзя лучше
передает то убогое антиобщественное содержание стихов Д. Бурлюка,
А. Крученых и др., которое не шло дальше сознания собственной ненуж­
ности, ничтожности, предельной душевной опустошенности, являясь лишь
печальной и мало привлекательной иллюстрацией идейного и художествен­
ного тупика, к которому пришли футуристы.
Антинародные позиции футуризма явственно выражались и в их созна­
тельном стремлении к порче и коверканию общенародного языка, в их
нигилистическом отношении к сокровищнице народной речи. Футуристы
открыто декларировали «непреодолимую ненависть к существовавшему до
них языку» и объявили поход против языка русской классической литера­
туры, разрабатывавшей богатства живого народного языка. Они присваи­
вали себе право на «увеличение словаря в его объеме произвольными и про­
изводными словами (словоновшество)» и при этом вызывающе портили
общеупотребительные слова, игнорировали грамматику, грубо попирали
законы правописания (в предисловии ко второму сборнику «Садка судей»
они «во имя свободы личного случая» отвергали правописание). Реакцион­
ная теория «заумного языка», т. е. языка, лишенного элементарного смысла,
защита принципов «самовитого слова», — все это было программой твор­
ческой деятельности футуристов, открыто противопоставивших себя интере­
сам народа, создававших поэзию «для немногих».
Отсюда и формалистическая «эстетика» навыворот, которая требовала,
чтобы «писалось туго и читалось туго, неудобнее смазных сапог или грузо­
вика в гостиной», как заявляли Хлебников и Крученых в своей декларации
«Слово как таковое».
Практика футуристов иллюстрировала и «углубляла» их доморощенные
«теории», показывая, до каких пределов бессмыслицы и глумления над чи­
тателем можно было докатиться, отрицая связь искусства и жизни, языка
поэзии и народного языка. Скандальную известность получили формалисти­
ческие упражнения Крученых, являвшиеся своего рода программой футу­
ристической поэзии. Бессмысленно-какофонический набор звуков лишь
1 В. И. Ленин. Сочинения, т. 18, стр. 85.

780

поэзия

демонстрировал тот безнадежный тупик, в который завела футуристов;
реакционная упадочная «теория»:
дыр бул щыл
убещур
екум
вы со бу
р л эз

Подобная бессмыслица выдавалась за поэзию. В своем стремлении
отвлечь поэзию от острых проблем современной общественной жизни,
лишить ее смысла и содержания и тем самым поставить на службу реак­
ции — футуристы буквально соревновались друг с другом.
Хлебников, торжественно объявленный футуристами новоявленным
«гением» и мэтром школы, выступал с образцами «заумного языка» и
«заклятиями смехом», воскрешавшими древние языческие заговоры и зак­
линания:
О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачиI
Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,
О, засмейтесь усмеяльно!
(«Заклятие смехом»).

Патологические выкрутасы А. Крученых, заумные стихи Хлебникова,,
отсутствие знаков препинания в упражнениях Д. Бурлюка, накрошенные
в виде ребуса «железобетонные» «поэмы» Василия Каменского (под вызы­
вающим названием «Танго с коровами»), — таков был основной поэтиче­
ский багаж футуристов, который демагогически шумливо противопостав­
лялся всей прежней русской литературе — Пушкину и Некрасову, Толстому
и Лермонтову. Не случайно, что даже в буржуазной критике того времени
футуристы нередко воспринимались как психически больные люди и вполне
резонно их «стихи» сопоставлялись с бредовыми «творениями» параноиков.1
Футуристы, выступая против классиков, защищали позиции крайнего
иррационализма в искусстве. «Слово шире смысла, — утверждал Крученых
в сборнике «Трое», — слово (и составляющее его—звуки) не только
куцая мысль, не только логика, но, главным образом, заумное (иррацио­
нальные части, мистические и эстетические)».
Футуристы выдавали себя за противников символизма, ставшего
к этому времени основным, признанным. течением буржуазного искусства.
Однако провозглашенная футуристами «борьба» с символистами и акмеи­
стами означала лишь конкуренцию и грызню между различными группками
реакционной буржуазной литературы, зашедшей в тупик. Об этом свиде­
тельствовала не только «теория» футуристов, фактически доводившая до
предела и абсурда символистское утверждение особой роли и непознавае­
мости природы искусства, их отказ от общественной миссии литературы,
их проповедь «искусства для искусства». Те стихотворения братьев Бурлюков, Елены Гуро, которыми заполнялись страницы футуристических сбор­
ников, и по характеру своему, и по своей «идейной» направленности мало
чем отличались от стихов, печатавшихся на страницах «Аполлона» и сим­
волистско-декадентских альманахов.
Даже Давид Бурлюк, перепевавший в своих стихах французских и рус­
ских декадентов, свободно мог бы печататься в органах символистов,
если бы писал, соблюдая знаки препинания, и время от времени не про­
пускал предлогов. Темы индивидуалистического одиночества, безумия, обре1 См., например, книжку доктора Радина «Футуризм и безумие» (1914).

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

781

ценности, составлявшие содержание стихов Д. Бурлюка, мало чем разни­
лись от излюбленных тем символистов.
Все это являлось лишь перепевами и пересказами поэзии символистов,
и ни «заумный язык», ни выпады против Бальмонта или Сологуба не могли
отделить футуристов от литературы буржуазного декаданса, плотью от
плоти которой они и являлись.
Не менее явственна эта связь в произведениях Хлебникова. То он
обращается к излюбленным символистами идеям о «повторяемости» и ми­
стической «закономерности» явлений мировой истории, то приходит
к утверждению примитивизма и «язычества», роднящему его с акмеистами.
Не приходится уже говорить о Е. Гуро, книжки которой «Шарманка» и
«Небесные верблюжата» являются вариацией мистических произведений
символистов.
Противопоставляя свою реакционную концепцию искусства лучшим
традициям классической русской литературы, превратив поэзию в формали­
стическую абракадабру или патологический бред, футуристы тем самым не
только оказались в стороне от подлинно прогрессивных и революционных
сил современности, но и стали охвостьем буржуазной реакции.
Реакционно-формалистическая теория футуризма не только обрекала
своих последователей на творческое бесплодие, но и свидетельствовала
о глубокой идеологической порочности футуризма, о его антинарод­
ности.
В. И. Ленин решительно осудил творчество футуристов и кубистов,
раскрыв реакционный характер их формалистического псевдоноваторства.
«Почему нам нужно отворачиваться от истинно-прекрасного, отказываться
от него. . . только на том основании, что оно „старо“ ? — говорил В. И. Ленин
в беседе с Кларой Цеткин. — Почему надо преклоняться перед новым, как
перед богом, которому надо покориться только потому, что „это ново“?
Бессмыслица, сплошная бессмыслица! . . Я не в силах считать произведе­
ния экспрессионизма, футуризма, кубизма и прочих „измов“ высшим проявление4м художественного гения. Я их не понимаю. Я не испытываю от
них никакой радости».1
Реакционную роль псевдоноваторства раскрыл А. А. Жданов, под­
черкнув в нем «чуждый советскому искусству формализм, отказ под флагом
мнимого новаторства от классического наследства, отказ... от служения
народу в угоду обслуживания сугубо индивидуалистических переживаний
небольшой группы избранных эстетов».2 Футуристическое «новаторство»,
«ниспровержение» классических традиций означали на практике попытку
ликвидировать реалистическое искусство.
Буржуазное литературоведение и критика ухватились за штукарское
фокусничанье футуристов, их лозунги «самовитого слова». Под практику
футуристов был вскоре подведен псевдонаучный фундамент; для обоснова­
ния формалистических словесных выкрутасов использовалась «методология»
возникшей в начале 20-х годов формалистической школы в литературо­
ведении.
Хотя «бунтарство» футуристов по отношению к буржуазно-дворян­
ской культуре и оставалось формой анархиствующего мещанского нигилизма
и ничего общего не имело с подлинной революционностью, но в обстановке
1 Ленин о культуре и искусстве. Изогиз, 1938, стр. 298, 299.
2 Выступление т. А. А. Жданова на совещании деятелей советской музыки в ЦК
ВКП(6). Сб. «Совещание деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б), Изд. «Правда»,
М., 1948, стр. 136, 141.

182

ПОЭЗИЯ

реакционного застоя, мистики и порнографии, насаждавшихся буржуазной
интеллигенцией, резкие выпады футуристов против продажности и мисти­
цизма, господствовавших в тогдашней литературе, на первых шагах могли
восприниматься как борьба за новое искусство. Так они и были воспри­
няты молодым Маяковским, который по выходе из Бутырской тюрьмы на
время примкнул к футуристам. Участие Маяковского, в стихах которого
уже тогда звучали ноты революционного протеста, в первых футуристиче­
ских сборниках и выступлениях придавало и всему футуризму ту бунтар­
скую, демократическую окраску, которая привлекла сочувственное внима­
ние Горького. Горький, однако, отказался признать за самим футуризмом
как школой какое-либо значение, указав, что «русского футуризма нет»,1
а есть лишь отдельные поэты, из числа которых он выделил в своей статье
Маяковского, увидев у него подлинное дарование.
Русский футуризм заметно отличался от футуризма западноевропей­
ского и прежде всего от возглавлявшегося Маринетти итальянского.
Последний был проникнут воинствующей империалистической идеологией,
проповедью расизма, апологией войны как «гигиены мира», культом сверх­
индустриализма, открыто выражая захватнические вожделения крупной
итальянской буржуазии. Русский футуризм, являясь своеобразным про­
явлением мелкобуржуазного анархизма и нигилистического бунтарства,
отражал смутное чувство неполноценности буржуазного общества, попытки
противопоставить буржуазной цивилизации мотивы патриархальной идил­
лии (Хлебников, Каменский). Характерно враждебное отношение к самому
Маринетти русских футуристов во время его приезда в Россию в 1914 году,
хотя, как мы уже говорили, русский футуризм служил антинародным
интересам.
Отсутствие сколько-нибудь широкой социальной базы, ограничение
деятельности русских футуристов преимущественно узким кругом буржуаз­
ной интеллигенции, точнее — богемы, предопределили недолговечность
объединения футуристов. В начале первой империалистической войны,
поставившей перед литературой широкие вопросы социального порядка,
футуризм как литературное объединение распался. Уже в альманахе «Ве­
сеннее контрагентство муз», вышедшем весной 1915 года, была помещена
статья Н. Бурлюка под симптоматическим заглавием «Единая эстетическая
Россия», в которой футуризм как «школа» фактически ликвидировался. Да.
и постоянные «блоки» ряда футуристов то с Игорем Северяниным, то
с символистами (альманах «Стрелец») свидетельствовали о зыбкости и бес­
принципности футуристической программы.
Переходя к отдельным представителям футуристического лагеря, сле­
дует заметить, что при общей для всех них мелкобуржуазной реакционной
идеологии можно указать некоторые различия в их литературных взглядах.
Патологический страх перед жизнью и бессильно-романтическое мечтатель­
ство произведений Е. Гуро сближает их с мистически-претенциозной прозой
Андрея Белого. Любование безобразным и отвратительным, этический и
эстетический нигилизм «взбесившегося мелкого буржуа» — вот что опреде­
ляет содержание стихов Давида Бурлюка, перепевавшего французских
«проклятых поэтов»:
Пускай судьба лишь горькая издевка,
Душа — кабак, а небо — рвань,
Поэзия — истрепанная девка,
А красота — кощунственная дрянь.
1 М. Горький. Несобранные литературно-критические статьи, стр. 71.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

783.

Хлебников и Каменский пытались противопоставить капиталистической
современности бегство от нее в природу, в прошлое, отказ от культуры во
имя примитивно-«дикарского» мироощущения.
Но отказ Хлебникова от культуры, противопоставление современности
«первобытного» начала означали и отказ от передовых революционных
чаяний демократической интеллигенции, и противопоставление растущему
пролетарскому революционному движению патриархальных «идеалов» давно
отжившего прошлого.
Реакционная утопия Хлебникова была порождена страхом перед про­
летарской революцией, жалкой попыткой уйти от нарастающего револю­
ционного подъема масс в прошлое, в область патриархально-примитивного
сознания. В. И. Ленин в 1912 году писал, что «чем меньше свободы
в стране. . ., чем ниже уровень просвещения масс, — тем легче возникают
обыкновенно политические утопии и тем дольше они держатся», и подчер­
кивал, что «утопия, мечтания» — это «удел слабых».1
Мечты Хлебникова о будущем, его обращение к прошлому, идеализа­
ция им первобытной славянской общины были одним из отзвуков реакцион­
ной идеологии уходящих классов.
Единственным прибежищем ' от исторических бурь и треволнений со­
временности оказывается для поэта «остров высокого звездного духа» —
«зовется он Хлебников». Все мировые события оказываются величинами
относительными по сравнению с человеческой личностью, в душе которой
и заключено решение'всех вопросов и противоречий истории.
Таким образом, Хлебников приходит к идеалистическому, реакцион­
ному пониманию истории, к признанию личности единственным носителем
«вечной» истины, к тому солипсизму, который столь характерен для бур­
жуазной упадочной идеологии, для всяких анархиствующих нигилистов и
декадентов; там же, где он пытается противопоставить современности прош­
лое, «языческий» славянский мир, он попадает в плен реакционно-шовини­
стических настроений. Таковы все его «воззвания к славянам», те. же «Дети
Выдры», «Внучка Малуши» и др.
Реакционное мировоззрение Хлебникова, близкое к славянофильству,
сказалось и в стилистических принципах его творчества: многочисленные
архаизмы, любование затрудненной «славянщиной», искусственное слово­
образование в духе древнерусских форм, уже давно отошедших в прошлое,
нежизненных, превращающих речь в архаистическую «заумь», в какие-то
магические «заклятья» или заговоры:
Жарбог! Жарбог!
Я в тебя грезитвой мечу
Дола славный стаедей,
О, взметни ты мне навстречу
Стаю вольных жарирей.

Так смыкалось формалистическое заумничанье с реакционной идеали­
зацией старины. Кстати сказать, любование языческой Русью и стилиза­
ция древнеславянской речи характерны были в те годы и для таких поэтов
буржуазного декаданса, символистов и акмеистов, как Вячеслав Иванов и
Сергей Городецкий, с которыми Хлебников имел немало общих черт.
Обращение Хлебникова к фольклору, к народному творчеству, подобно
обращению символистов к фольклору, ничего общего не имело с ориента­
цией на народность, а служило лишь средством формалистической искус­
ственной стилизации. В фольклоре Хлебников выбирал самые архаические
1 В. И. Ленин, Сочинения, т. 18, стр. 326, 327.

784

ПОЭЗИЯ

элементы, связанные с пережиточными сторонами народно-поэтического
сознания (заговоры, заклинания и т. п.). В послеоктябрьский период
Хлебников предпринял мало удачные попытки обратиться к революцион­
ной тематике («Ночь перед советами»).
Если у Хлебникова протест против городской культуры переплетался
с идеализацией давно прошедших исторических времен, то у другого пред­
ставителя футуризма, Василия Каменского, он выливался в утверждение
непосредственно физиологического ощущения жиз!ни, бесхитростного, якобы
«детски» наивного ее восприятия.
В этом сказалась та же безидейность, то же стремление убежать от
действительности, что и у Хлебникова, к которому Каменский был осо­
бенно близок. Наряду с этими призывами к «опрощению» Каменский
пытался подражать индустриально-телеграфному стилю футуризма в своих
«железобетонных поэмах».
В творчестве В. Каменского временами звучали и социальные мотивы.
Такова тема крестьянского бунта в поэме «Степан Разин» (1915—1916).
Но Разин в изображении поэта явился лишь разбойничьим атаманом, воз­
главившим стихийный, анархический бунт крестьянской голытьбы. Не на­
родное восстание против феодализма, не крестьянскую революцию, а бунт
голытьбы, разбойничью удаль рисует Каменский, безудержно прославляя
«вольность», разгул и грабеж и усердно пользуясь при этом псевдонарод ­
ным, грубо натуралистическим языком:
Сарынь
на
Кичку!
Ядреный лапоть,
Чеши затылок
У подлеца.
Зачнем
С низовья
Хватать,
Царапать
И шкуру драть —
Парчу с купца.

Цветистая, псевдонародная «фольклорность» поэм Каменского пере­
давала эту7 ушкуйничью удаль, но ничего подлинно народного в ней, есте­
ственно, не было.
Помимо основного ядра русского футуризма (группа «Гилеи»), суще­
ствовали еще так называемые эго-футуристы (Игорь Северянин, поэты
«Интуитивной ассоциации», «Петербургского глашатая») и московская
группа «Мезонин поэзии». Эго-футуризм, при всем крикливо-рекламном
характере его программы, был настолько эфемерным явлением в русской
поэзии, что о нем можно'было бы вообще не упоминать, если бы именно
он не являлся наглядным примером деградации и распада буржуазной
культуры.
В эго-футуризме объединились эпигоны и последователи различных
поэтических школ, но лишь одному Игорю Северянину удалось приобрести
популярность у буржуазной публики. Он был поэтом ресторанно-кабацкой
богемы и выразителем настроений пресыщенных, развращенных буржуа
и мещан. Начав печататься еще в 1906 году, Северянин на протяжении
ряда лет оставался третьесортным, мало кому известным сотрудником
курортной газеты «Дачница». Лишь накануне и во время мировой войны,
когда стремление к роскоши, к ресторанно-шантанному блеску все больше
и больше охватывало разбогатевшую буржуазию, был «открыт» Игорь

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

785

Северянин. Его «ананасы в шампанском», «мороженое из сирени», «бле­
стящие файф-о-клоки», «графинины фаэтоны», «березовые шалэ» — изы­
сканное жеманство, эротическая пикантность его стихов, — все это при­
шлось по вкусу буржуазно-мещанской публике, «нуворишам» (новым бога­
чам), разжиревшим на биржевых спекуляциях во время войны.
Самодовольно-мещанское восприятие жизни с явным преклонением
перед заграничным «шиком» и составляли основной «пафос» стихов Севе­
рянина:
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остроI
Весь я в чем-то норвежском! весь я в чем-то
испанском!
Вдохновляюсь порывно! и берусь за перо!
(«Увертюра»). ’

Духовное лакейство сочеталось в его стихах с самовлюбленностью,
с позой «гения», упоенного славой:
Я, гений Игорь-Северянин,
Своей победой упоен:
Я повсеградно оэкранен!
Я повсесердно утвержден!
(«Эго-футуризм»).

Маяковский писал в 1914 году о поэзии И. Северянина: «У нее
много поклонников, она великолепна для тех, чей круг желаний не выхо­
дит из пределов:
«Пройтиться по Морской с шатенками».1

Северянин был для Маяковского символом мещанской пошлости,
к нему адресованы презрительно-гневные слова Маяковского в поэме
«Облако в штанах»:
Как вы смеете называться поэтом
и, серенький, чирикать, как перепел!

Военные стихи Северянина проникнуты тем шовинистическим бахваль­
ством, в котором он опередил многих откровенно черносотенных борзо­
писцев. Правда, так было лишь в начале войны, ибо вскоре после этого
он проповедывал уже «святую трусость» и «успокоение» в «тихом уголке».
В своих стихах Северянин сочетал разговорную интонацию с мелоди­
ческой певучестью, шедшей от Фофанова, Лохвицкой и Бальмонта. Но
Северянин еще откровеннее, еще полнее выдвигает эстетское отношение
к слову, придавая поэзии парфюмерно-будуарный характер. Недаром его
стихи похожи на каталог парфюмерно-косметического магазина.
Но Северянин не только коллекционировал претенциозный словарь
ресторанных меню и модных каталогов. Отдавая дань времени, он высту­
пал и в качестве «словотворца». Неологизмы Северянина во многом напо­
минают манерные словечки Бальмонта. Такие слова, как «озерзамок»,
«ветропросвист», «окалошить», «картавец», «взвуалиться», «офлерить»,
«июневый», «олуненный» и т. п., были подстать тому газетно-разговорному
арго желтой, буржуазной прессы, которое широко вошло в обиход в годы
империалистической войны.
Творчество Северянина являет собой типичный продукт буржуазного
декаданса, особенно. наглядно раскрывающий идейную нищету и предель­
1 В. В. Маяковский, Полное собрание сочинений, т. I, 1939, стр. 382.
50

Ист. русск. лит.. X

786

поэзия

ное оскудение буржуазной культуры, ее вырождение в пошлый мещанский
эстетизм.
С наступлением Великой .Октябрьской социалистической революции
пришел конец упадочнической буржуазной культуре, в том числе полный
крах потерпели декадентские поэтические группировки. «Все эти „модные“
течения, — указывал А. А. Жданов, — канули в Лету и были сброшены
в прошлое вместе с теми классами, идеологию которых они отражали».1
Запоздалые попытки футуристов претендовать на роль «новаторов»
после Октября, издание ими, своих сборников поэтических деклараций
явились в сущности рецидивами декадентского формализма в поэзии.
Лишь отход от принципов футуризма помог некоторым поэтам, в прошлом
связанным с футуризмом, как, например, В. Каменскому, перейти на пози­
ции советской литературы.

4
Константин Дмитриевич Бальмонт (1867—1942) впервые выступил
в печати в ноябре 1885 года в журнале «Живописное обозрение».
В 1886 году Бальмонт поступил в Московский университет, на юридиче­
ский факультет, но курса не окончил.
Общественные интересы Бальмонта были и неглубоки, и неустойчивы,
о чем свидетельствует он сам в автобиографии (1903). В ней он указы­
вает, что, хотя «мысль о воплощении человеческого счастья на земле» и
остается ему «дорогой», но его «всецело поглощают вопросы искусства
и религии».2
В 1894—1895 годах вышли в свет два небольших сборника лирики
Бальмонта — «Под северным небом» и «В безбрежности». Эти книжки
ввели молодого поэта в круг зачинателей символистского движения, за­
явивших о себе в то время тремя выпусками альманаха «Русские симво­
листы». Бальмонт сближается с Ю. Балтрушайтисом, С. А. Поляковым
(будущим учредителем издательства «Скорпион» и редактором журнала
«Весы») и В. Брюсовым. Третий сборник стихов Бальмонта — «Тишина»
(1898)—подводил итоги начального периода его творческой работы ‘и
вместе с тем намечал перспективы его дальнейшего пути.
Творчество Бальмонта этих лет может быть охарактеризовано как
дальнейшее развитие традиций русской импрессионистической лирики
80-х годов, ближе всего связанных с поэзией Фета. На втором этапе про­
изведениями, составившими сборники «Горящие здания» (1900), «Будем
как солнце» (1903) и «Только любовь» (1904)’, Бальмонт откликался на
основные проблемы декадентско-символистской эстетики. В ту пору твор­
чество Бальмонта служило типичным выражением декадентского эстетизма
и антиобщественного индивидуализма. Бальмонт 900-х годов — типичный
представитель той группы зачинателей русского символистского движения,
которые рассматривали символизм как самозамкнутое «эстетическое миро­
воззрение» и на первый план выдвигали формально-художественные задачи
создания новой поэзии, новых стиховых форм, нового поэтического языка,
опираясь в своих исканиях главным образом на опыт западноевропейского
декадентско-символистского искусства. И, наконец, позднее, на третьем,
заключительном этапе пути Бальмонта, открывающемся сборником «Литур­
гия красоты» (1905), творчество его особенно ясно ознаменовало распад
1 Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», стр. 15.
2 С. А. Венгеров. Критико-биографический словарь русских писателей и уче­
ных, т. VI. СПб., 1897—1904, Ътр. 376.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

787

декадентско-символистской поэзии, изобличая ее глубочайшую внутреннюю
порочность и опустошенность. Поздний Бальмонт являет собой поучитель­
нейший пример того, как художник, стоящий всецело на почве декадент­
ского эстетизма, обречен на творческое вырождение.
В традициях импрессионистической лирики формировались все харак­
терные черты художественной манеры Бальмонта. Это была вневременная
и внерациональная поэзия «мечты и теней», смутных, неуловимых ощуще­
ний и переживаний, полностью игнорирующая конкретную, объективную
действительность.
Бальмонт — типичный лирик-субъективист; никаких эпических моти­
вов в его творчестве не содержится. «Поэмы» Бальмонта («Мертвые
корабли», «Искры», «Дон Жуан», «Забытая колокольня», «Звезда пу­
стыни»— в сборнике «Тишина»; «Художник-Дьявол» — в сборнике «Бу­
дем как солнце») и его «драма» («Три расцвета», 1904) — все та же субъ­
ективная лирика, вольное соединение лирических фрагментов, в жанровом
отношении никак не организованное.
Уже в ранних сборниках Бальмонта мы встречаемся с той вульга­
ризацией приемов звукового оформления стиха, которая с полным осно­
ванием и называется «бальмонтовщиной». Назойливо-претенциозные алли­
терации, ассонансы, внутренние рифмы и т. п. зачастую придают даже
лучшим стихам Бальмонта назойливо-трескучий характер. Выразительный
пример — известный в свое время «Челн томленья», поразивший вообра­
жение читателей 90-х годов «инструментовкой на согласных» («Чуждый
чистым чарам счастья, чуждый чарам черный челн»).
Сборники «В безбрежности» и «Тишина» оставались, в основном,
в том же кругу проблем мировоззрения и стиля, который определился
в первых книгах Бальмонта. В этих сборниках Бальмонт варьировал все
те же темы романтической «тоски», «отреченья от жизни», «смерти», бег­
ства в идеальный мир мечты, презрения к окружающей реальной действи­
тельности. В стихах сборника «Тишина» разрабатываются типично дека­
дентские темы, ведущие происхождение от западноевропейской символист­
ской поэзии, — темы «кошмаров», «безумия» и «ужаса», «чудовищных
грез», пряной, чувственной экзотики, стихийно-«языческого» пантеизма,
«сверхчеловеческого» аморализма ницшеанского склада и т. п.
О вовлечении Бальмонта в сферу идейных и художественных воздей­
ствий западноевропейского декаданса свидетельствует, в частности, статья
«Элементарные слова о символической поэзии», с которой Бальмонт вы­
ступил перед русской аудиторией в Париже весной 1900 года, когда уже
были написаны стихи, составившие сборник «Горящие здания». Статья эта
служит программно-«теоретическим» обоснованием тех принципов, кото­
рыми руководствовался этот поэт-декадент в своей стихотворной практике.
Исходя из философской и эстетической концепции Шопенгауэра, Баль­
монт утверждает существование «незримой жизни за очевидной внеш­
ностью», что, в свою очередь, позволяет рассматривать конкретные явле­
ния реальной действительности как призрачные создания мечты человека,
«втянутого в наслаждение созерцания». Символистская поэзия опреде­
ляется Бальмонтом как «психологическая лирика», неразрывно связанная
с импрессионизмом.
«Горящие здания» и последующий сборник стихотворений Бальмонта
«Будем как солнце» воплотили в себе все типические черты искусства бур­
жуазного декаданса: откровенно гедонистские настроения и эротика соче­
тались в стихах Бальмонта с идеями антисоциального индивидуализма и
ницшеанского аморализма («Все равно мне, человек плох или хорош,
50*

788

ПОЭЗИЯ

все равно мне, говорит правду или ложь»), с апологией зла, порока, греха
и преступности, с бодлеровским прославлением «красоты уродства» (см.,
например, сонет «Уроды»).
УгБ-рждая принцип эстетизации искусства, Бальмонт начисто отвер­
гал связь его с задачами общественного служения, с какими бы то ни
было проблемами «морально-дидактического» порядка. Он всячески обли­
чал представителей передового идейного искусства, требующих «проповедей»
от поэта, «замкнувшегося навсегда»
В башне с окнами цветными
Переливчатой мечты.
(«В башне>).

«Будем как солнце» — самый модный в свое время сборник Баль­
монта— закрепил за ним репутацию первого поэта среди модернистов;
именно по этому сборнику читатель 900-х годов знакомился с творчеством
Бальмонта.
В 1905 году Бальмонт выступил в не свойственной ему роли «рево­
люционного барда», с воодушевлением приветствуя и прославляя освободи­
тельное движение. Вчерашний декадент и индивидуалист, эстет и эпикуреец
неожиданно стал воспевать на все лады «победу сознательных смелых
рабочих». В целом ряде стихотворений Бальмонт обличал самодержавие,
прославлял пролетариат и в отдельных случаях даже пытался разоблачать
своекорыстие буржуазных политиков, «боязливых и трусливых красно­
баев». При всем том буржуазно-либеральная природа «революционных»
увлечений Бальмонта совершенно ясна: не постигая ни подлинного смысла
революции, ни ее классового характера, ни ее реальных движущих сил,
Бальмонт целиком оставался в сфере идеологических чаяний либеральной
буржуазной интеллигенции, чуждой интересам революционного народа и
пытавшейся обрести в освободительной борьбе рабочего класса пути к соб­
ственному политическому господству.
Вскоре после московского вооруженного восстания, 31 декабря
1905 года, Бальмонт, испугавшись правительственных репрессий, уехал из
России и поселился в Париже, где сотрудничал в журнале А. Амфитеат­
рова «Красное знамя», поместив там ряд стихотворений, наполненных про­
клятиями по адресу русского царизма. Политические стихи Бальмонта (из
«Новой жизни», «Красного знамени» и некоторые другие) собраны
в книжке «Песни мстителя», изданной им в Париже в 1907 году.
Большинство стихотворений этого сборника насыщено энергичной
руганью по адресу Николая II («Наш царь — убожество слепое», «царь —
висельник», «трус», «подлый царь», «губошлеп», «мерзостный, с лисьим
хвостом, с пастью, приличною волку», «марионетка, петрушка», «грязный
негодяй с кровавыми руками», «палач», «вор» и т. д.). Однако поэтиче­
ские инвективы Бальмонта, адресованные «Николаю последнему», свиде­
тельствуют о том, насколько поверхностны были представления поэта
о смысле и задачах революции: решение всей социально-политической про­
блематики современности он подменил наивно-либеральным разоблачением
царя.
Насколько случайны были «революционные» настроения Бальмонта,
видно из новых сборников его стихов, появившихся в годы первой русской
революции. После сборника «Только любовь», замыкающего центральный
этап творческого пути Бальмонта, он обратился к менее всего свойственной
ему области «философической» поэзии. В сборнике «Литургия красоты»,
носящем подзаголовок «Стихийные гимны» он пытался разрабатывать

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

789

монументальные стихийно-пантеистические и космогонические темы, но его
гимны огню, воде, воздуху, земле представляют собой безнадежно сухие,
отвлеченно-риторические и на редкость косноязычные абстракции. Сходные
темы проходят и сквозь позднейшие сборники Бальмонта («Злые чары»,
«Птицы в воздухе», «Хоровод времен»), впоследствии он, очевидно, осо­
знал свою полную неспособность освоить эти темы и в сборнике «Зарево
зорь» (1912) вернулся к привычной ему лирике «звуковых гаданий и
угаданий».
Катастрофическим провалом Бальмонта был сборник «Жар-птица»
(1907). В нем Бальмонт попытался «воссоздать» мир славянской мифо­
логии путем переработки былинного эпоса, приспособления его к требова­
ниям декадентского вкуса. Получилась аляповатая подделка, справедливо
расцененная критикой как «варварское насилие над духом и стилем народ­
ной поэзии». Мужественная и суровая красота русской былины преврати­
лась под пером Бальмонта в дешевую декадентскую «красивость». Брю­
сов писал по поводу «Жар-птицы»: «Повидимому, находя, что наши рус­
ские былины, песни, сказания, недостаточно хороши, он всячески прихо­
рашивает их.. . Он одевает их в одежду рифмованного стиха, выбрасывает
из них подробности, которые кажутся ему выходками дурного тона, встав­
ляет изречения современной мудрости, генеалогию которых надо вести от
Фридриха Ницше. Но как Ахилл и Гектор были смешны в кафтане
XVIII века, так смешны и жалки Илья-Муромец и Садко Новогородский
в сюртуке декадента».1 Такой же эстетской фальсификацией является
сборник Бальмонта «Зеленый вертоград» (1909), заполненный переработ­
ками хлыстовских песен.
В 1909 году Ал. Блок вынес Бальмонту суровый, но справедливый
приговор, охарактеризовав его творчество после сборника «Только любовь»
как «почти исключительно нелепый вздор, просто — галиматью».2
Поэтическая деградация Бальмонта была связана самым тесным обра­
зом с его окончательным переходом в лагерь буржуазной реакции, в круг
либерально-буржуазных ренегатов веховского направления. «Революцион­
ные» настроения его улетучились столь же быстро, как и возникли. Вер­
нувшись в 1913 году в Россию, Бальмонт примкнул к кадетским кругам.
В 1917 году он восторженно приветствовал февральскую буржуазно-демократическую революцию и занял откровенно враждебную позицию по от­
ношению к революции социалистической. Бальмонт призывал к продолже­
нию войны до победного конца и к «единому действию против внешних
и внутренних врагов».3 На страницах контрреволюционной газеты «Утро
России» он приветствовал корниловский мятеж и венчал «лавровым вен­
ком» Корнилова — кумира контрреволюционной буржуазии.
Свою ненависть к пролетарской революции Бальмонт пытался скрыть
на время под маской лойяльного советского гражданина, именуя себя
«подлинным революционером», отделенным лишь от «всякой партийности»,
ибо «у поэта свои пути, своя судьба». Но в то же время он исподволь
подготовлял свою эмиграцию. В мае 1920 года, обманув доверие советского
правительства, Бальмонт по командировке выехал за границу, где при­
мкнул к контрреволюционным белогвардейским кругам.

1 В. Брюсов. Рецензия на «Жар-птицу» К. Бальмонта. — «Весы», 1907, № 10,
стр. 46.
2 А. Блок, Собрание сочинений, т. X, 1935, стр. 184.
3 К. Бальмонт. Революционер я или нет. М., 1918, стр. 29, 30.

790

ПОЭЗИЯ

5
Федор Сологуб (псевдоним Федора Кузьмича Тетерникова, 1863—
1927) впервые выступил в печати со стихотворением «Лисица и еж», по­
явившимся в журнальчике «Весна» в 1884 году. С 1894 года начинается
его сотрудничество в символистском «Северном вестнике». С 1904 по
1909 год выходят из печати основные произведения поэзии и прозы
Ф. Сологуба.
После появления отдельного издания романа «Мелкий бес» (печатав­
шегося сперва в журнале «Вопросы жизни» 1905 года), книги стихов
«Пламенный круг» и постановки в театре Комиссаржевской трагедии
«Победа смерти» Сологуб, ранее известный только в узком кругу поэтовмодернистов, становится «модным» писателем в среде буржуазной интел­
лигенции. Он издает ряд новых произведений: два больших романа
«Слаще яда» и «Навьи чары» («Творимая легенда»), несколько драм —
«Любовь над безднами», «Проводы», «Заложники жизни», несколько
сборников стихов и рассказов, а в 1909—1914 годах выходят два издания
его «Собрания сочинений».
Мировоззрение и социальные симпатии Сологуба характеризуют его
как реакционного писателя.
Для Сологуба характерна полная бесперспективность его концепций
жизни и мира, отрицание возможности какого бы то ни было реального
выхода из социальных противоречий эпохи. Даже обличение затхлого
провинциального быта (в романах «Тяжелые сны» и «Мелкий бес») и от­
дельные «протестующие» ноты, прозвучавшие в лирике Сологуба
в 1905 году, теряются на общем, необыкновенно мрачном и безнадежном
фоне его творчества. Жизнь и мир для Сологуба — это плен, заточение,
тюрьма. В стихотворении «Плененные звери» он говорит:
Мы — плененные звери,
Голосим, как умеем.
Глухо заперты двери,
Мы открыть их не смеем.

Революционные события 1905 года, на которые Сологуб откликнулся
в нескольких стихотворениях, изображены как безнадежные попытки, обре­
ченные на неудачу:
День безумный, день кровавый
Отгорел и отзвучал.
Не победой, только славой
Он героев увенчал.

Вся земная жизнь представляется поэту бессмысленным повторением
одного и того же круговорота. Из этого рокового круга для Сологуба нет
иного выхода, кроме смерти или фантастической мечты. Отсюда в стихах
и прозе Сологуба навязчивое возвеличение и прославление смерти. Даже
детей и подростков, которых писатель часто делает героями своих расска­
зов, он заставляет мечтать о смерти и избирать самоубийство как освобо­
ждение от земного плена. Недаром эпидемия самоубийств, распространив­
шаяся, особенно среди молодежи, в годы реакции, была современной про­
грессивной публицистикой поставлена в связь с идеями творчества Соло­
губа, а Сологуб, наряду с Л. Андреевым и Арцыбашевым, признан одним
из возбудителей этой эпидемии. Горький прекрасно разъяснил роль Соло­
губа как характернейшего писателя эпохи буржуазного распада, сказав
в статье «Издалека» по поводу его стихов: «...Сологуб обещал „бес­
страстно смерть прославить“ и —славит ее, а как это бесстрастное про­

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

791

славление смерти подействует на замученных и усталых людей его родины
в тяжкий и больной момент, переживаемый ими, — это его не занимает».1
Другой же путь, который провозглашает Сологуб, — уход в «мечту».
В обоих случаях писатель и не думает о том, чтобы воздействовать на
окружающий мир и что-либо изменить в жизни.
Единственная реальность для писателя — его сознание, его «я». Он
создает себе некий блаженный фантастический мир. В этом отношении
особенно показателен роман Сологуба «Творимая легенда», где на фоне
клеветнически изображенных событий русского революционного движения
показана жизнь главного героя — Георгия Триродова, наделенного необы­
чайными магическими способностями и «сверхчеловеческой» силой воли,
некоего «новейшего Фауста».
Идейное содержание и образы произведений Сологуба ярко свидетель­
ствуют о декадентской сущности и глубоко идеалистических корнях его
творчества.
Содержанием лирики Сологуба является внутренний мир поэта-дека­
дента, узкий круг его переживаний и размышлений. В поэзии Сологуба,
в отличие от поэзии Блока, Брюсова, совершенно отсутствуют исторические
темы и образы, связанные с областью искусства. Даже социальные мотивы
современности, вообще редкие у Сологуба, воспринимаются и воплощаются
им в чисто личном плане (как всегда у него—пессимистическом).
В годы империалистической войны Сологуб выступает с верноподдан­
ническими стихами.
В последний период жизни Сологуба — после 1917 года — его лирика
представляет собой вариации на темы и мотивы ранних стихов, только
в более спокойных и сдержанных тонах, без прежнего упора на патологию
и болезненную фантастику, но с сохранением всей прежней стилистической
манеры. Один из его сборников этого периода — «Свирель. Русские
бержереты»—представляет собой характерную для буржуазного космо­
политизма Сологуба эстетскую стилизацию французских любовно-галант­
ных песенок пасторального типа.
Проза составляет количественно самую обширную часть творчества
Сологуба. В ней, в отличие от стихов, часто присутствует конкретный
бытовой фон, изображение конкретных социальных характеров. Этому
изображению присущи натуралистические черты, сочетающиеся с гротеск­
ной трактовкой жизни некоторых социальных слоев (романы «Тяжелые
сны», «Слаще яда»). Однако при всем этом Сологуб и как прозаик не
выходит за пределы пессимистической, индивидуалистической концепции,
которая характеризует его лирику. В жизни Сологуб видит пошлость и
бесцельность и «спасение» находит только в проповеди «смерти-избави­
тельницы». Предпосылкой самих сюжетов в рассказах и романах Сологуба
служит почти всегда мысль о том, что за видимым миром жизни, за
бытом существует иной, мистический мир — мир «светлой мечты» или
«страшного бреда», всецело господствующий над первым. Тем самым
отдельные реалистические элементы, наличествующие в прозе Сологуба,
обесцениваются и нейтрализуются, получая лишь условное и подчиненное
значение. Гротескные же сцены, играющие социально-«обличительную»
роль, оказываются проявлением все того же фантастического начала, при­
нимающего в жизни нарочито уродливые формы.
Символистская критика (в лице А. Белого, например) совершенно
беззастенчиво сравнивала Сологуба с Гоголем, а Сологуб лишь извращал
1 М. Горький. Несобранные литературно-критические статьи, стр. 431.

792

ПОЭЗИЯ

традиции Гоголя в специфическом для русских символистов преломлении,
при котором гротеск становился самодовлеющим, а глубокий социальный
смысл гоголевской сатиры и ее подлинно реалистическое содержание пол­
ностью выхолащивались. В прозе Сологуба еще более, нежели в его сти­
хах, сказывается болезненная эротика, интерес ко всякого рода извращен­
ности, к проявлению садизма в той или иной форме (страсть Передонова
в «Мелком бесе» к порке учеников, то же — в рассказе «Конный страж­
ник», различные сцены унижения человеческого достоинства в «Творимой
легенде» и в ряде рассказов типа «Царицы поцелуев» и др.).
Если диалоги в прозе Сологуба, особенно реплики комических или
грубо-тривиальных персонажей даны в разрезе стилизации их реального
бытового словаря, то авторскому повествованию свойственна явная ма­
нерность и претенциозность — как в выборе лексики, так и в синтаксисе.
Все это, в сочетании со специфическим отбором образов, то из области
фантастической космогонии (например Солнце — Змий, Дракон), то эро­
тических представлений, создает в прозе Сологуба тот своеобразный
условный стиль, в силу которого даже натуралистически изображенные
сцены отдаляются от действительности.
Первому роману Сологуба «Тяжелые сны» еще свойственны некото­
рые социально-критические мотивы. В романе изображено моральное убо­
жество верхушки провинциального общества и мелких обывателей, отсут­
ствие духовных интересов, низость поступков и пошлость суждений. Блок
б статье «Творчество Федора Сологуба» писал по поводу некоторых сцен
этого романа: «. .. атмосфера пошлости достигает точки кипения, неле­
пость становится острой и ужасной».1
В самом значительном из романов Сологуба «Мелкий бес» дается
изображение русской провинциальной жизни, которую декадент Сологуб
пытается представить вместе с тем как «символ» человеческой жизни
вообще. Картина обывательской пошлости, тупости и жестокости здесь
совершенно беспросветна. Герой романа — учитель гимназии Передонов,
человек, лишенный каких бы то ни было нравственных и духовных идеа­
лов, маниакальный карьерист, отупевший в чисто животной жизни, само­
довольный, злобный и подозрительный, все гнетущий вокруг себя. Мучи­
мый манией преследования и «мечтой» об инспекторском месте, Передо­
нов сходит с ума. В бреду ему является фантастическая серая Недотыкомка, воплощающая для него весь ужас враждебной ему жизни. В той
или иной мере большинство действующих лиц в этом романе — подстать
Передонову, в котором лишь совмещаются в гиперболизованном виде все
самые отталкивающие свойства того или иного из них.
Вся совокупность общественных отношений, психологических и быто­
вых деталей мыслится автором как нечто незыблемое, неизменное. Отсюда
пессимистическая окраска всей книги. Эротический эпизод — любовь Люд­
милы и мальчика-гимназиста Саши, персонажей, написанных автором с не­
которой симпатией к ним, — не выходит за рамки общей пессимистической
концепции и контрастирует с остальными его сценами лишь «декадент­
ской» манерой письма: здесь и обилие нарочито «красивых» образов и
слов, условно возвышенный характер речей героини, и упор на изображе­
ние чувственных переживаний, и известное пристрастие к проявлениям
психической извращенности. Общий смысл эпизода сводится к тому, что
выходом из пошлого и скучного мира действительности может быть лишь
иллюзия, которой и предается Людмила, боготворя мальчика Сашу. Для
1 А. Блок, Собрание сочинений, т. X, 1935, стр. 120.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

793

идейного уровня многих буржуазных критиков-апологетов Сологуба пока­
зательно, впрочем, то, что в этой линии сюжета они усмотрели положи­
тельную, утешающую, «светлую» сторону книги.
Заглавие одного из следующих романов — «Навьи чары» (первая
часть трилогии «Творимая легенда»; навьи чары—чары мертвецов) уже
само выражает главную его идею. Здесь уродливая фантастика господ­
ствует над реальной действительностью. В губернском городе начала
XX века происходят сверхъестественные события: мертвецы выходят из
могил, герой романа приглашает их на званый вечер и т. п. Гротеск при­
обретает здесь уже совершенно фантастические самодовлеющие черты
(такова, например, фигура 160-летнего вельможи-маркиза Телятникова) и
теряет правдоподобие. Роман этот, по идее своей представляющий пропо­
ведь ухода от реальной жизни в мир «творимой легенды», стоит по своему
выполнению на грани бульварной литературы, — настолько примитивны
приемы развития фабулы и стилистические средства, к которым прибегает
автор, приспосабливающийся здесь к вкусам буржуазно-мещанской публики.
Роман «Творимая легенда» был одним из самых характерных явлений
идейного распада буржуазной литературы. Марксистская критика в лице
В. В. Воровского расценила этот декадентско-порнографический роман как
попытку отравить воздух «миазмами тления».1
Особый раздел в прозе Сологуба составляют его «Сказочки». Это
стилизованные сценки, диалоги, эпизоды, в которых самый жанр сказки
часто подвергается безвкусному пародированию. Что же касается «полити­
ческих сказок» Сологуба, относящихся к 1905 году, то они не выходят за
рамки буржуазной «критики» царизма и столь же насыщены настроениями
социального скепсиса и пессимизма, как и его лирика и проза. Например,
сказка-притча «Плененная смерть» служит типичному для Сологуба мо­
тиву утверждения превосходства смерти над жизнью.
Идеалистический характер творчества Сологуба, его глубокий обще­
ственный пессимизм особенно ярко проявились в его драматургии. Соло­
губ как драматург совершенно отрешается даже от отдельных реалистиче­
ских мотивов, полностью отказывается от изображения
реальных
человеческих отношений. К драматургии Сологуб обратился уже в начале
эпохи реакции, в 1907 году, и драмы его особенно четко отмечены печатью
этой эпохи.
Сюжеты пьес Сологуба аллегорически воплощают основные идеи всего
его творчества и в той же последовательности, как в его лирике и рома­
нах: первые две трагедии («Победа смерти» и «Дар мудрых пчел») слу­
жат идее возвеличения смерти, «побеждающей все живое», и утверждают
бессилие попыток что бы то ни было изменить в строе жизни; пьеса
«Ванька-ключник и паж Жеан», пронизанная низкопоклонством перед за­
падом, имела целью клеветническое изображение «земной» любви как
грубо-животной и пошлой; «Ночные пляски» и «Заложники жизни» по­
священы теме превосходства мечты над грубой жизнью, апологии «без­
болезненного» ухода в мир мечты, который делает возможным для
человека декаданса известный «компромисс с жизнью».
Драматургическая практика Сологуба очень тесно связана с его
теоретическими высказываниями о драме, характерными для него как для
символиста и обнажающими реакционную сущность его взглядов на искус­
ство. В статье «Театр одной воли» 2 он требовал по существу разрушения
1 В. В. Воровский, Сочинения, т. II, стр. 260.
2 Книга о новом театре. Изд. «Шиповник», СПб., 1908.

794

поэзия

театра, отказа не только от сценического отображения быта, но и от
«подобия жизненности», превращения актера в маргонетку и подчинения
всего сценического действия мистической «одной воле» автора, «боже­
ственному» произволу его «я». Персонажи его драм лишены характеров,
они нарочито схематичны. Если, например, Блок как драматург напря­
женно стремился перейти от маски к человеческому образу и характеру,
то нормой для драм Сологуба все время остается маска. Речи разных его
персонажей мало отличаются друг от друга по своему языку (в названной
статье он пишет: «Что же все слова и диалоги? — один вечный ведется
диалог, и вопрошающий отвечает сам»). Зато чрезвычайно развивается
ремарка — обстановочная и игровая, использующая и нарочито подобран­
ные метафоры и эмоциональные средства синтаксиса.
Творчество Федора Сологуба во всех его жанрах резко отмечено пе­
чатью заката старого мира, оно в резкой форме отражает сознание бур­
жуазного декадента, глубоко враждебного традициям передовой русской
литературы и общественной мысли. М. С. Ольминский в статье, напеча­
танной в № 6 газеты «За правду» 1913 года (под псевдонимом А. Ви­
тимский), уличил Сологуба в цинически-бездушном отношении к действи­
тельности, в человеконенавистническом презрении к жертвам буржуазного
социального строя. Выступление М. Ольминского было непосредственно
вызвано пошлым и клеветническим стихотворением Сологуба «Три девы»,
но основания к нему давало все содержание творчества Сологуба.
Творчество Сологуба явилось типическим выражением реакционного
буржуазно-декадентского искусства XX века, глубоко чуждого народу и
открыто противопоставившего себя революции.
После февральской революции Сологуб оказывается в одном лагере
с реакционной буржуазией и участвует как публицист в ее органах печати.
Не поняв и не приняв Великой Октябрьской социалистической революции,
он не только остался совершенно чужд современности, но и занял контр­
революционную позицию. Литературная деятельность Сологуба в после­
октябрьские годы выразилась в издании нескольких небольших сборников
лирических стихов и романа «Заклинательница змей» (1921), крайне да­
леких и чуждых революционной современности.

6
На роль идейного руководителя и теоретика в символистском движе­
нии претендовал Андрей Белый (псевдоним Бориса Николаевича Бугаева,
1880—1934). Он выступил одновременно и как автор символистских
трактатов, и как символист в поэзии и прозе. В литературной практике
Андрея Белого и особенно в его «теоретических» работах с наибольшей
отчетливостью выявились реакционно-идеалистические основы символист­
ского направления в литературе, его антиреалистическая и антинародная
сущность.
Мировоззрение Андрея Белого складывалось под сильнейшим влия­
нием философского идеализма, ставшего знаменем буржуазной реакции
в конце XIX—начале XX века. Из разнообразных философских теорий,
с которыми знакомился Андрей Белый в гимназические и университетские
годы, наиболее длительное и глубокое влияние оказали на него идеали­
стические воззрения мистика и декадента Владимира Соловьева.
Свою литературную деятельность Андрей Белый начал в 1902 году,
выпустив в издательстве «Скорпион» книгу ритмической прозы — «Сим­

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

795

фония». Она была по счету второй в задуманном и выполненном им цикле
«Симфоний» (1904—1908).
В «Симфониях», несмотря на их пеструю, до крайности усложненную
образно-поэтическую систему, явственно выделяется типично соловьевское
стремление прорваться сквозь «хаос бытия» к мистической «душе мира».
Этот мотив, основанный на утверждении алогичности человеческого позна­
ния, теснейшим образом связан с отрицанием научного познания мира,
с борьбой против материализма. Борьба эта становится центральной те­
мой второй и третьей «Симфоний» Андрея Белого.
Реально-бытовой материал в «Симфониях» служил лишь поводом для
развертывания отвлеченных образов и идей, для выражения религиозно­
мистической зауми. В конечном счете, смысл своих «Симфоний» писатель
видел в утверждении «нового религиозного сознания», т. е. той мистико­
романтической концепции бытия, которая проповедывалась Вл. Соло­
вьевым и его последователями.
Характерна в этом смысле и поэтическая структура «Симфоний». Пи­
сатель следовал в них идеалистическому пониманию музыки как средства
«ирреализации» жизни. В соответствии с этим весь словесный и образный
материал «Симфоний» подчинен законам музыкального ритма и симфо­
нической композиции. Так, уже в первых сочинениях Андрея Белого
соловьевская мистика и интуитивизм -сочетались с формализмом.
Мистикой соловьевского толка характеризуется и ранний поэтический
сборник Андрея Белого «Золото в лазури» ( 1904), где налицо пристрастие
поэта к импрессионистическим образам природы, через которые он постигал
тайны «инобытия» (стихотворения «Образ вечности», «Закаты» и др.).
Обилие космических образов в первом сборнике стихов Белого должно
было выражать философский пессимизм поэта («жизнь в безвременье
мчится», «сквозь вихрь непрерывных веков что-то снова коснулось меня»),
а также мотивы «аргонавтики»—стремления умчаться в межпланетные
миры («Золотое руно»). В особом цикле («Прежде и теперь») поэт сде­
лал попытку в пародийно-насмешливом тоне представить эпизоды мещан­
ского быта; однако смысл этого пародирования заключался не в критике
тех или иных сторон буржуазного быта, а в его своеобразной эстетизации.
Таким образом, бегство от жизни, отрицание смысла реального мира, ха­
рактеризующие реакционные настроения буржуазно-дворянской интелли­
генции той поры, являются программными для всего сборника «Золото
в лазури».
В 1909 году Андрей Белый издал второй сборник стихов — «Пепел».
«Пепел» существенно отличается от предыдущего сборника произве­
дений поэта главным образом по материалу. Самый факт вторжения
в творчество поэта таких тем, как жизнь русской деревни, был несомненно
вызван настроениями революционной эпохи. Однако восприятие фактов
действительности того времени обличало в поэте глубочайший обществен­
ный пессимизм. Частично автор признавал это уже в предисловии
к «Пеплу» : «Лейтмотив сборника, — писал он, — определяет невольный
пессимизм, рождающийся из взгляда на современную Россию». Значи­
тельно сильнее об этом свидетельствуют стихи, где поэт в мистическом
страхе восклицает:
Исчезни в пространство, исчезни,
Россия, Россия моя!
(«Исчезни, Россия»).

Картины жизни русской деревни чаще всего служат в этих стихах
лишь фоном для глубоко индивидуалистических переживаний поэта.

796

ПОЭЗИЯ

Боязнь революции — «бездны» будет позднее более широко отражена
Андреем Белым в его прозе. Но и стихи «Пепла» весьма показательны
как факт идейно-политического самоопределения поэта. После революции
1905—1907 годов Андрей Белый закономерно пришел в лагерь ренегат­
ской веховской буржуазии, пытавшейся оклеветать освободительное дви­
жение и фактически прислуживавшей царизму.
С 1904 по 1909 год А. Белый сотрудничает в журнале «Весы». Он
становится активным деятелем «Кружка свободной эстетики», «Религи­
озно-философского общества» и широко использует для пропаганды своих
идеалистических взглядов трибуны лекций, диспутов и собраний.
О политических настроениях Андрея Белого в этот период можно
судить по той враждебности, с которой он встретил критику сборника
«Вехи» демократической печатью,1 по его тяготению к кругам кадетской
«профессорской» буржуазии (не случайным было, между прочим, его
сотрудничество в кадетской «Русской мысли») и по его собственным при­
знаниям в письмах. «У нас в „Мусагете“,—сообщал он Александру
Блоку осенью 1910 года, — дружба с Религиозно-философским обще­
ством... Как это ни странно, но „Мусагет“, „Веховцы“ и еще кое-кто —
пока вехи какого-то издали намечаемого единства».2
В рамках реакционной буржуазной идеологии, под флагом непримири­
мой борьбы с демократизмом, реализмом, с освободительными традициями
русской литературы велась Андреем Белым и разработка эстетических
проблем.
В своей автобиографии Андрей Белый указывает, что период с 1903
по 1912 год был для него периодом «выработки мировоззрения русского
символизма». Статьи, очерки и трактаты, в которых изложено это «миро­
воззрение», были сосредоточены Андреем Белым в трех сборниках, выпу­
щенных издательством «Мусагет»: «Символизм» (1910), «Луг зеленый»
(1910) и «Арабески» (1911).
Философской основой для своих теоретических построений Андрей
Белый избрал в первую очередь неокантианство. Как известно, возвраще­
ние к Канту через сто лет после его смерти, стремление «модернизировать»
его учение было одной из попыток реакционной буржуазии воспрепят­
ствовать успехам материалистической науки, «опровергнуть» марксизм.
Но неокантианство было не единственным философским источником
«мировоззрения символизма». В «теории» интуиции, в ее противопоставле­
нии практическому разуму, в понимании музыки как высшей формы
искусства Андрей Белый явно следовал Шопенгауэру. Наконец, теорию
«сверхчеловека» и бога как «эмблемы ценности в искусстве» он позаим­
ствовал у Ницше. Таким образом, символизм в писаниях его главного
теоретика представлял собой эклектическое соединение нескольких различ­
ных философских систем, объединенных лишь их принадлежностью
к реакционному идеализму.
Андрей Белый занимал видное место среди тех эстетствующих бур­
жуазных идеалистов, которые с открытой враждебностью встретили ленин­
ское учение о партийности литературы. В целом ряде «этюдов» и
«упражнений» («Лирика и эксперимент», «Магия слов», «Принцип формы
в эстетике» и др.) он выступал с открытой проповедью «искусства для
1 См. статью в защиту «Вех», опубликованную Андреем Белым в журнале «Весы»
(1909, № 5, стр. 65—67).
2 Александр Блок и Андрей Белый. Переписка. — «Летописи Государственного
Литературного музея», кн. VII, М., 1940, стр. 241.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

797

искусства». Одна из его журнальных статей, в которой эта проповедь
сочеталась с типичными для декадента нападками на демократические
традиции русской литературы, получила справедливую отповедь на стра­
ницах большевистской газеты «Звезда».1
Философские «искания» Андрея Белого нашли отражение в третьем
сборнике его стихов—«Урна», вышедшем в 1909 году. В «Урне» отчет­
ливо представлено эмоциональное воплощение его философских исканий и
метаний, его эклектических обращений к разнообразным мистико-идеали­
стическим теориям зарубежного философского декаданса. Книга пропи­
тана настроением полной отрешенности от живой жизни, чувством разо­
чарования, пессимизма. В этом смысле «Урна» является продолжением
предыдущего сборника стихов А. Белого («Пепел»). Однако в качестве
отправных моментов в «Урне» использованы не черты реальной действитель­
ности (как это было в «Пепле»), а отвлеченные метафизические понятия.
В 1910—1912 годах помимо эстетических трактатов и стихов Андрей
Белый сочинял прозу. За эти годы им были написаны повести «Серебря­
ный голубь» (печаталась в журнале «Весы» за 1909 год, отдельным изда­
нием вышла в 1910 году) и роман «Петербург» (опубликован в 1913 году).
Антиреволюционные веховские настроения автора и его мистические
блуждания нашли свое выражение в обоих произведениях.
«Серебряный голубь» повествует о судьбе деклассированного барича,
поэта Дарьяльского, в прошлом — «юного нехриста», ныне — человека,
впавшего в «хаос души» и в поисках покоя и правды обратившегося
к «низам» народным, представленным в романе сектантской средой.
Изображая в романе сектантство, Андрей Белый преследовал определен­
ную цель. Страшная картина «бунта против веры», раскольничьего вар­
варства, фанатизма должна была, по мысли автора, дать читателю пред­
ставление о русской деревне революционной поры,2 о якобы таящихся
в народе темных, разрушительных силах. Так А. Белый злобно клеветал
на русский народ и на русскую деревню. Трагическая гибель Дарьяль­
ского, становящегося жертвой сектантов, должна была стать своего рода
предостережением против того «черного знамения», которое Андрей
Белый хотел увидеть в народе.
В 1912 году был закончен роман «Петербург», написанный под пря­
мым и непосредственным влиянием реакционных мотивов творчества До­
стоевского («Бесы»). В «Петербурге» есть упоминания о героях «Серебря­
ного голубя», в целом же он написан на совершенно ином материале, чем
предыдущий роман, — на материале жизни чиновно-бюрократического и бур­
жуазно-интеллигентского Петербурга. Однако общность идейной концепции
обоих произведений не может быть скрыта различием сюжета и материала.
Ренегатско-веховское «осуждение» революции дано в «Петербурге»
еще с большей тенденциозностью, чем в повести «Серебряный голубь».
Революция клеветнически изображена здесь как «бескрайность хаоса», как
«многоголовая, многоголосая, огромная чернота». В панораме самого Пе­
тербурга ненависть к революции, к народу символизирована в стремлении
аристократического «центра» раздавить плебейские «острова».
Близость идей этого романа настроениям кадетской буржуазии, прочно
закрепившейся в этот период на позициях самодержавной реакции, не
сразу была замечена теми, для кого предназначался роман. Окончания
1 См.: Е. Придворов. Их лозунг. — «Звезда», 1912, № 9, 12 февраля.
Подробнее об этой полемике см. в главе «Демьян Бедный».
2 В своих воспоминаниях А. Белый датирует события романа августом 1906 года
(А. Белый. Между двух революций. Л., 1934, стр. 93).

798

ПОЭЗИЯ

этого ромна с нетерпением ждал П. В. Струве, который собирался опубли­
ковать его в журнале «Русская мысль». Однако после первого чтения
рукопись была отвергнута из-за содержащихся в ней страниц, посвящен­
ных бюрократическому Петербургу: сатира на чиновную знать (образы
сенатора Аблеухова, начальника 9-го департамента графа Дубльве и др.)
отпугнула этого главаря веховско-кадетской буржуазии, и он решил не
печатать романа. Книга, после переработки некоторых глав, была опубли­
кована в альманахах «Сирин» (1913).
Однако перипетии личной судьбы петербургского сановника Абле­
ухова вовсе не составляли основы романа. Смысл его заключался в том,
что роднило его с повестью «Серебряный голубь», — в выяснении судьбы
дворянского интеллигента; «спускающегося» к народу. Таким «ищущим»
интеллигентом в романе является сын сенатора, Николай Аполлонович
Аблеухов — новый вариант Дарьяльского из повести «Серебряный го­
лубь». Николай Аблеухов, начитавшийся буддийских философов и Канта,
тоже разочаровался в жизни и пошел к «островитянам», к «народу»; он
связался с «революционерами» и обещал им совершить террористический
акт против своего отца. Следуя «Бесам» Достоевского, Андрей Белый
изобразил революционное подполье в своем романе самыми черными кле­
ветническими красками. Это «подполье» он показал как гнездо провокаций,
как цитадель безнравственности и «слепого» бунтарства, как «омут», кото­
рый с головой поглотил бы Николая Аблеухова, если бы он во-время
не остепенился.
Типично декадентское явление представляет собой проза Андрея Бе­
лого и по своим стилистическим особенностям. Это нарочито ритмизован­
ная проза с элементами звуковой инструментовки, с навязчивой символи­
кой полуфраз и намеков, иными словами, это стремление приблизить прозу
к языку символистской поэзии. Особую сторону романов А. Белого обра­
зует назойливое стремление автора воспроизвести в них бредовые и мисти­
ческие состояния — черта, также близкая поэзии А. Белого, насыщенной
мистическими эмоциями.
В 1910—1911 годах А. Белый совершил путешествие по средиземно­
морским странам и весь период с 1912 по 1916 год провел за границей,
поселившись на время войны в Швейцарии. Он сильно увлекался реак­
ционным религиозно-мистическим «учением»
(«антропософией»)
Ру­
дольфа Штейнера и написал автобиографическую повесть «Котик Летаев», в которой пытался противопоставить человеческому сознанию «бре­
довое, огненное, хаотическое начало». На позициях реакционного идеа­
лизма писатель оставался, таким образом, и в этот период.
Октябрьскую революцию Андрей Белый встретил в России. Еще до
победы революции, в 1917 году он написал брошюру «Революция и куль­
тура», в которой клеветал на революцию, определяя ее как «подземный
удар, разбивающий все», как «ураган, сметающий формы».1
Совершавшуюся революцию Белый пытался трактовать как этап на
пути к чаемой им «революции духа»; он всячески тщился протащить
в революционную действительность свои мистические представления, ме­
тался между «революционным жертвенничеством» («революция—второй
Мессия», призванный кровью искупить «греховность мира») и новыми
«мистическими прозрениями», оставаясь целиком на позициях идеализма
и декадентства. В мистическом плане отразил он революцию в стихотво­
рении «Родине» (1917):
1 Андрей Белый. Революция и культура. М., 1917, стр. 3, 4.

ПОЭЗИЯ БУРЖУАЗНОГО УПАДКА

799

И ты, огневая стихия,
Безумствуй, сжигая меня,
Россия, Россия, Россия —
Мессия грядущего дня!
(«Родине»).

Мистическое «оправдание» революции сказалось, наконец, в его поэме
«Христос воскрес», написанной в апреле 1918 года.
Литературная деятельность Андрея Белого продолжалась и в после­
октябрьские годы. Он пытался подвести итоги своим идейным скитаниям
в двухтомных «Записках чудака» и трехтомнике «На перевале». В 1920—
1921 годах им написаны повесть «Крещеный китаец» (продолжение «Ко­
тика Летаева») и поэма «Первое свидание». Во всех этих произведениях
писатель остался верен основным идеям и принципам теории символизма.
В те же годы (1919—1921) Андрей Белый издавал декадентский жур­
нальчик «Записки мечтателей», в котором он выступил с апологией бур­
жуазной обывательщины ’ и аполитизма.
Вторую половину 20-х и начало 30-х годов у А. Белого заняла работа
над трилогией «Москва». Выдержанное в приемах ритмической прозы
с формалистической игрой «звукообразами», произведение это вызвало
суровое осуждение Горького. В статье «О прозе» (1933), говоря о третьей
части трилогии Андрея Белого (романе «Маски», изданном в 1932 году),
Горький подчеркнул назойливое стремление писателя к «механическому
рифмачеству», указал на «словесный хаос» в его романе, на диалоги, кото­
рые «весьма похожи на бред», и т. д.
«Он, — писал Горький об Андрее Белом, — из тех беспокойных дея­
телей словесного искусства, которые непрерывно ищут новых форм изобра­
жения мироощущений. Ищут, но редко находят их, ибо поиски новых
форм — „муки слова“ — далеко не всегда вызываются требованиями
мастерства, поисками силы убедительности его, силы внушения, а чаще
знаменуют стремление подчеркнуть свою индивидуальность, показать
себя — во что бы то ни стало — не таким, как собратья по работе».1
Горьковская характеристика языка Андрея Белого, его формалисти­
ческой зауми может быть отнесена ко всем произведениям писателя-сим­
волиста.
Последние годы своей жизни Андрей Белый посвятил работе над
тремя книгами воспоминаний («На рубеже двух столетий», 1930; «Начало
века», 1932; «Между двух революций», 1934). В них он тщетно пытался
реабилитировать перед современностью русский символизм, а заодно
переосмыслить задним числом некоторые факты своего участия в куль­
турно-политической жизни дореволюционных лет.
Андрей Белый до конца своей жизни так и не понял исторического
смысла великих событий, происходящих в нашей стране. Не осознал он
полностью и краха всех своих теоретических и художественных построе­
ний, связанных с «мировоззрением русского символизма».

1 М. Горький, Собрание сочинений, т. 26, стр. 396.

Заключение
еликая Октябрьская социалистическая революция 1917 года по­
ложила конец господству эксплуататорских классов бывшей цар­
ской, буржуазно-помещичьей России, «открыла новую эру исто­
рии человечества».1
Октябрьская революция поставила нашу страну на путь .строительства
коммунизма, на путь созидания культуры и искусства бесклассового
общества. Еще в 1905 году, только в предвидении окончательной победы
революции в России, В. И. Ленин так характеризовал будущую литера­
туру внеклассового общества:
«Это будет свободная литература, потому что не корысть и не
карьера, а идея социализма и сочувствие трудящимся будут вербовать
новые и новые силы в ее ряды. Это будет свободная литература, потому
что она будет служить не пресыщенной героине, не скучающим и стра­
дающим от ожирения „верхним десяти тысячам“, а миллионам и десят­
кам миллионов трудящихся, которые составляют цвет страны, ее силу, ее
будущность. Это будет свободная литература, оплодотворяющая послед­
нее слово революционной мысли человечества опытом и живой работой
социалистического пролетариата, создающая постоянное взаимодействие
между опытом прошлого (научный социализм, завершивший развитие
социализма от его примитивных, утопических форм) и опытом настоящего
(настоящая борьба товарищей рабочих)».2
Эта свободная литература в настоящее время является фактом живой,
реальной действительности. Советская литература уже имеет свою бога­
тую историю, историю социалистического по содержанию и национального
но форме искусства слова многоязычного Союза Советов. Советская лите­
ратура, литература социалистического реализма — искусство нового содер­
жания, новых форм эмоционального воздействия, новых эстетических
качеств и ценностей, нового научного миропонимания, лежащего в его
основе.
Возникает вопрос, в каком отношении литература предшествующего
периода, исторический очерк которого составляет содержание X тома
«Истории русской литературы», стоит к литературе советской, к литера­
туре строящегося коммунистического общества?
Общий итоговый ответ может быть только один. Как революционная
борьба всего третьего периода русского освободительного движения была
подготовительным этапом к решительным победам Великого Октября и
последующих лет социалистического строительства, так и демократическое
литературное движение этой эпохи, утверждавшееся в борьбе против кон­

В

1 История ВКП(б). Краткий курс, стр. 214.
2 В. И. Ленин, Сочинения, т. 10, стр. 30—31.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

801

сервативных, реакционных течений в литературе, было подготовительным
этапом к расцвету литературы социалистического реализма.
Буржуазным течениям в предоктябрьской литературе был нанесен
сильный удар Горьким, опиравшимся на великое учение Ленина.
Революционная борьба в нашей стране дала смелость и силу лучшим
представителям буржуазной литературы почувствовать всю эфемерность,
лживость декадентских символистских теорий о «чистом», независимом от
общества, «свободном» искусстве. При первых раскатах грома Октябрь­
ской революции Блок и Брюсов были уже в лагере борцов со старым
миром и в меру своих сил приветствовали зарю зарождавшейся новой
жизни.
В публицистической работе партии, в «школе» основоположника лите­
ратуры социалистического реализма Горького уже и накануне Октября
1917 года воспитывались кадры будущих публицистов и художников
слова, которые затем стали зачинателями советской литературы (А. Сера­
фимович, Д. Бедный, В. Маяковский и др.).
В процессе общей революционной борьбы трудящихся масс с само­
державием заложены были основы литературного общения братских на­
родов нашей страны. Лучшие достижения творческого гения русского на­
рода (произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Чернышевского,
Добролюбова, Некрасова, Щедрина, Л. Толстого, Чехова, Горького)
осваивались передовыми людьми многонациональной России и делались
силой, укрепляющей и организующей единую волю страны к свободе и
свободному труду.
Учение В. И. Ленина о партийности литературы, о роли передового
искусства в революционной борьбе явилось могучим оружием в борьбе
с враждебным пролетариату искусством прислужников империалистической
буржуазии.
Прогрессивная русская литература во главе с Горьким, нашедшая
опору и силу в марксизме и в боевом пафосе революционных рабочих и
крестьян, смогла не только остаться верной лучшим заветам русской клас­
сической литературы, но и занять ведущее положение на фронте искус­
ства.
Руководствуясь учением классиков марксизма о культурном наследии,
лучшие представители русской литературы предоктябрьской эпохи сумели
правильно установить отношение к своим великим предшественникам.
В своей творческой деятельности они продолжали и развивали в новых
исторических условиях лучшие традиции передовой русской литературы.
От критического реализма классической русской литературы XIX века
путь шел вперед — к реализму социалистическому, к искусству радост­
ного приятия новой жизни, сознательными творцами которой выступили
широкие народные массы.
Преемственная связь нашей советской литературы с литературой
предшествующего периода особенно убедительно и наглядно выражена
в творческой деятельности величайшего художника эпохи М. Горького,
зачинателя и основоположника литературы социалистического реализма.

51

Ист. русск. лит., X

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ НА ОТДЕЛЬНЫХ ЛИСТАХ
CTPe

В. И. Ленив и М. Горький. Рисунок П. Васильева............................................ Фронтиспис
В. И. Ленин (1897 г.)............................................................................................ .
16—17
В. И. Ленин (1917 г.)................................................................. .......
48—49
Г. В. Плеханов............................................................ . . . ...............................
112—113
В. В. Воровский..........................................................................................................
152—153
А. В. Луначарский.....................................................................................................
168—169
М. Горький (1895 г.)................................................................................................
232—233
М. Горький (1917 г.)................................................................................................
400—401
A. Серафимович
..........................................................................................................
472—473
B. В. Вересаев...............................................................................................................
496—497
А. И. Куприн...............................................................................................................
536—537
А. Н. Толстой...............................................................................................................
544-545
В» Я. Брюсов
...............................................................................................................
632—633
A. А. Блок...........................................................................................
....
664—665
B. В. Маяковский...............................
«...................................
704—705
Д. Бедный
.....................................................................................................................
736—737

ОГЛАВЛЕНИЕ

Стр.
От редакции..............................................................................................................................
Ленин и вопросы русской литературы в дооктябрьский период..............................

5
9

Журналистика и критика эпохи
Глава
I. Журналистика...........................................................................................
Глава
II. Марксистская критика
.......................................................................
I. Плеханов.................................................................................
II. Воровский ..
III. Луначарский .............
Глава III. Буржуазная критика..................................................................
.

59
109
109
151
167
179

Максим Горький

Глава
Глава
Глава
Глава
Глава

I. Начальный период жизни Горького (1868—1892).....................
207
II. Творчество Горького 90-х годов...............................................................22э
III. Горький в годы первой русской революции...........................................288
IV. Горький в годы реакции.............................................................................. 329
V. Горький в годы революционного подъема ипервой мировой
войны.................................................................................................................359

Проза
Реалистическая проза. Горький и «Знание» ........
405
II. Серафимович..................................................................................... 470
III. Вересаев.........................................................
494
Гарин-Михайловский........................................................
... 514
V. Куприн...................................................................
529
А. Толстой............................................................................
... 543
VII. Бунин.................................................
557
Гусев-Оренбургский, Елеонский, Чириков, Скиталец, Муйжель,
Телешов, Сергеев-Ценский........................................................................ 574
IX. Проза буржуазного упадка....................................................................... 607

Глава
I.
Глава
Глава
Глава IV.
Глава
Глава VI.
Глава
Г л а в а VIII.

Глава

Поэзия
Глава
I. Брюсов........................................................................................... 627
Глава
II. Александр Блок...............
659
Глава
III. Маяковский
.................................................................................... 703
Глава
IV. Демьян Бедный................................................................................. 730
Глава
V. Пролетарские поэты.............................................
740
Глава VI. Дрожжин и пзэты деревни........................................................................ 755
ГлаваVII. Поэзия буржуазного упадка. (Символизм, акмеизм, футуризм)
764

Заключение.......................................................................................................................................... 800
Список иллюстраций на отдельных листах ..............................................................................802

Утверждено к печати
Институтом русской литературы (Пушкинский Дом)
Академии Наук СССР
*

Редактор издательства В. А. Браиловский
Технический редактор P. С. Певзнер
Корректоры Н. А. Браиловская, Н. А. Малевич и H. М. Шилова

РИСО АН СССР № 23—56В Подписано к пе­
чати 17/VII 1954 г, М-40683. Бумага 70 X 108Лб.
Бум. л. 25V8. Печ. л. 68.84. Уч.-изд. л. 68 68 +
+ 16 вкл. (0.71 уч.-изд. л.). Тираж 20 000 акз.
(1 —10 000). Зак. № 896. Цена 44 руб.
1-я

тип. Издательства Академии Наук СССР.
Ленинград, В. О., 9 лин.; д. 12.

Стра­
ница

J

ОПЕЧАТКИ
Строка

Напечатано

Должно быть

99
119
242
301

18 сверху
4 снизу

«Золотое руно»
Плеханова
«гонят
узами уважения

385

2 сверху

437
698
711

1 снизу
12 сверху
22 сверху

«Золоте руно»
Плехнова
гонят
узами, крепкими
узами уважения
«Современные
идиллии»
Сборник сочинений

12 сверху

1 сверху

«Двенадцати»
мякость

История русской литературы, т. X

«Современная
идиллия»
Собрание сочинений
«Двенадцать»
мякоть