1

2
И. З. НАЛЕТОВ
ПРИЧИННОСТЬ И ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «МЫСЛЬ»
Москва • 1975
Аннотация
Рассматривая принцип причинности в современной науке, автор
убедительно показывает методологическое значение марксистской
теории познания. Без глубокого диалектического осмысления
невозможно решить проблемы соотношения объективного и
субъективного в причинных объяснениях и предсказаниях, случайного и
необходимого в содержании причинных законов, эмпирического и
теоретического уровней в исследовании причинности. В
противоположность сугубо формальному характеру позитивистской
концепции диалектико-материалистический анализ раскрывает важную
мировоззренческую роль принципа причинности.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Развитие науки в наше время достигло такой ступени, когда закономерности
ее прогресса и структура требуют самого серьезного научного, и в частности
философского, осмысления. Поэтому анализ мировоззренческого и
категориального содержания научного знания, путей и средств
совершенствования методологического аппарата науки стал одной из
наиболее актуальных задач марксистской философии. В комплексе задач,
встающих перед советскими философами в преддверии XXV съезда КПСС,
важное место занимает изучение закономерностей развития современной
науки, связанное с необходимостью оптимальной организации,
планомерного управления научными исследованиями.
За период, прошедший после XXIV съезда КПСС, характеризующийся
высоким идейно-теоретическим уровнем и широким размахом философских
исследований, вышло немало книг и статей, посвященных методологическим
проблемам естествознания и, в частности, вопросу о роли принципа
причинности в его развитии. Эти работы, в которых принимали участие как
философы, так и естествоиспытатели, свидетельствуют об углублении союза
философии и естествознания. Они убедительно демонстрируют
плодотворность диалектического анализа проблем, выдвигаемых

3
современной наукой, и в то же время обогащают марксистскую философию
новыми выводами на основе последних данных естествознания.
С учетом достижений в разработке проблем диалектической логики, теории
познания, логики и методологии науки в настоящее время представляется
возможным освещение некоторых новых методологических и
мировоззренческих аспектов принципа причинности и его значения в
системе принципов и категорий материалистической диалектики.
Принцип причинности несет в себе огромные познавательные возможности.
Будучи универсальным в применении к различным областям
действительности, он представляется вместе с тем весьма многогранным по
содержанию и методологическому значению. Он служит основой таких
познавательных приемов, как объяснение и предсказание, основой важного
класса научных законов, называемых причинными. Вполне понятно, что
каждый новый этап в развитии науки освещает и делает наиболее значимой в
философском, методологическом смысле то одну, то другую грань этого
принципа.
Нельзя сказать, чтобы и само содержание принципа причинности в научных
исследованиях не претерпевало никакого изменения. Это понятие прошло в
науке значительную эволюцию от наивного представления древних
философов о взаимных превращениях «первоначал» до современного
представления о статистических формах причинности.
Однако мы не намерены здесь сколько-нибудь подробно иллюстрировать эту
истину, возвращаясь к истокам науки и мысленно повторяя тот путь, который
она прошла, пользуясь с успехом этим замечательным методологическим
инструментом и утверждая каждым своим шагом его соответствие самой
действительности. Важно отметить лишь то, что задачи современной науки
требуют тщательного теоретико-познавательного анализа этого принципа.
Такая задача связана прежде всего с существенным изменением условий
познания, в которых протекает научное исследование.
В констатации этого факта нет ничего нового. Известно, что объективные
условия познания микрофизических, биофизических процессов, сложного
экологического взаимодействия живой и неживой природы значительно
отличаются от тех, с которыми имела дело классическая наука. Но если
условия познания существенно изменились, то естественно возникает
вопрос: меняется ли роль принципа причинности в конкретном научном
исследовании, каковы особенности объяснений и предсказаний,
предпринимаемых современной наукой на основе этого принципа? Ведь
очевидно, что если даже общефилософское содержание понятия
причинности остается прежним, то проблемы научного исследования в

4
новых условиях, характерных для современного научного познания, должны
быть иными, чем раньше.
Проблемы, поставленные современной наукой, и в особенности квантовой
механикой, физикой элементарных частиц, привлекли внимание философов к
гносеологическим аспектам принципа причинности: к вопросу о
соотношении объяснений и предсказаний, причинности и индукции, к
вопросам обоснования причинных обобщений и законов, анализа структуры
причинного объяснения и т. п. Причем первые же попытки их решения в
гносеологическом плане показали, что ключевым моментом в осмыслении и
решении большинства из них является соотношение объективных и
субъективных сторон в причинном исследовании1
. Поэтому вполне
естественно, что решение этого вопроса представляется нам
предварительным условием решения более частных проблем.
Позитивистская философия, явно не справившись с вопросом о соотношении
объективного и субъективного в научном познании, поставила под сомнение
объективный и универсальный характер причинности. Реальные трудности,
возникшие в связи с открытиями квантовой механики и теории
относительности, послужили для нее поводом к отрицанию
методологического значения принципа причинности. Вместо поиска новых
путей и способов его обоснования позитивистская философия фактически
капитулировала перед этими трудностями.
Дискуссия между позитивизмом и диалектическим материализмом по поводу
роли принципа причинности в науке, охватившая более чем 50-летний
период (со времени создания квантовой теории и теории относительности),
показала беспочвенность сомнений в объективном и универсальном
характере причинности. Итог последовательной борьбы философов-
марксистов за объективную интерпретацию квантовой теории и утверждение
принципа причинности в современной науке не может не вызвать
удовлетворения: он принес убедительную победу марксистско-ленинской
точки зрения. Даже далекие от марксизма буржуазные ученые ныне
признают, что позитивистское отрицание важной методологической роли
принципа причинности в научном познании было серьезным заблуждением.
Тем не менее характерной чертой современной позитивистской философии
остается принижение его значения, ограничение его функций в
теоретических науках.
1
Для краткости изложения мы и в дальнейшем будем употреблять выражение «причинное исследование»,
подразумевая под этим идентификацию (установление) причинной связи, поиск причинного объяснения,
обоснование и проверку причинных законов, предсказание следствий и т. д.

5
Дискуссия с позитивизмом также показала, что философам-марксистам
нужно больше внимания уделять теоретико-познавательному аспекту
принципа причинности, что нужно более детально исследовать проблему
соотношения объективного и субъективного в принципе причинности, более
глубоко изучить такие его функции, как объяснение, предсказание, способы
формирования и обоснования причинных законов. Этим вопросам и
посвящается предлагаемая вниманию читателей книга.
Глава I. ПРИНЦИП ПРИЧИННОСТИ. ДИАЛЕКТИКА
ОБЪЕКТИВНОГО И СУБЪЕКТИВНОГО
1. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПРИЧИННОСТИ. ПРИНЦИП CETERIS PARIBUS
Когда человек задумывается, например, над вопросами «Почему лето было
слишком жарким?», «Чем объяснить передачу по наследству от отца к сыну
некоторых способностей и особенностей характера?» или над вопросами
«Нужно ли осушать приморские заболоченные районы или сохранить их
такими, какие они есть?», «Как предвидеть землетрясение?», его интересует
существование причинной зависимости между предметами и явлениями
действительности. Для решения одних практических задач он должен знать
причину известного ему явления, для решения других — следствие,
наступившее или возможное в будущем.
Жизненная, практическая важность этих вопросов очень велика. Причем
ответы на них нужны точные, исчерпывающие, позволяющие предотвратить
нежелательный или предвидеть желаемый результат. На все эти вопросы
призвана ответить современная наука с ее мощным концептуальным,
экспериментальным я математическим аппаратом.
Характерно, что нередко подобные вопросы ставятся и осознаются
человеком с некоторым опозданием. Причинное объяснение событий по
самой своей природе выясняет отношение данного события к его далекому
или недалекому прошлому. Оно существует, вообще говоря, как форма
научного познания только потому, что человечество не все могло и может
предвидеть. Если бы это было не так, то каждое событие имело бы
объяснение задолго до того, как происходит, т. е . попросту не требовало бы
объяснения (хотя такую возможность можно представить себе только
абстрактно). Что касается предсказаний, то они в принципе не осуществимы,
пока объективная основа для них не созреет. Величайшее предвидение К.
Маркса и Ф. Энгельса было бы невозможно, если бы противоречия,
свойственные капиталистическим отношениям, не достигли к середине XIX
в. определенной степени остроты и зрелости, необходимой для того, чтобы
встал вопрос об уничтожении существующего общественного строя, и

6
достаточной для того, чтобы обосновать неизбежность победы социализма.
Вопросы, на которые мы обратили внимание в самом начале главы, также
возникли потому, что непонимание существа некоторых экологических и
метеорологических процессов, затруднения с предсказаниями их
последствий стали слишком болезненно ощущаться человечеством,
приобрели практический смысл.
Тот факт, что люди предпринимают научные объяснения и предсказания для
решения назревших проблем, сам по себе свидетельствует о том, что
причинные зависимости и законы в природе и обществе существуют
независимо от того, когда и как человек осознает их существование. Это
предварительное замечание не претендует, разумеется, на исчерпывающее
обоснование принципа причинности, но служит по крайней мере
иллюстрацией к важнейшему положению марксистско-ленинской философии
об объективном характере причинной зависимости. Из этой иллюстрации
видно, что наши знания о причинности являются лишь более или менее
отчетливым и точным отражением объективных отношений между
явлениями, причем это отражение формируется и опосредуется
практическими щелями и потребностями общества. Поэтому теория
познания диалектического материализма связана с принципом причинности
прежде всего в плане объективного содержания этого принципа2
.
«Действительно важный теоретико-познавательный вопрос, — писал В. И.
Ленин, — разделяющий философские направления, состоит не в том, какой
степени точности достигли наши описания причинных связей и могут ли эти
описания быть выражены в точной математической формуле, — а в том,
является ли источником нашего познания этих связей объективная
закономерность природы, или свойства нашего ума, присущая ему
способность познавать известные априорные истины...»
3
.
На этот вопрос диалектико-материалистическая философия отвечает
утвердительно: причинная зависимость есть одна из многообразных,
объективно существующих форм связи. А принцип причинности выражает
этот факт в категориях причины, следствия и условия, приобретая тем самым
объективное, независящее от познающего субъекта содержание.
В объективности содержания понятия (причинности можно убедиться, если
воспроизвести то определение понятия причинности, которое можно считать
общепринятым в современном естествознании: причинность представляет
2
Различение понятий «причинность» и «принцип причинности» в настоящее время общепринято
в советской философской литературе. Однако в рамках нашей работы оно не имеет существенного
значения, и оба термина будут употребляться как синонимы, за исключением тех случаев, где
специально рассматривается вопрос о методологическом значении принципа причинности.
3
В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 164 .

7
собой такую форму связи, при которой одно явление (А) порождает
другое (В)4
. При уточнении этого определения обычно указываются такие
элементарные признаки причинности, как: 1) изменение (возникновение)
предметов и явлений и 2) последовательность событий во времени. Так или
иначе ни один из этих признаков не зависит необходимым образом от
субъекта познания, его мыслей или чувственных данных и не связан с
какими-либо мистическими сущностями. В этом и состоит объективность
содержания понятия причинности, выражающего один из наиболее
существенных аспектов всеобщей связи явлений.
Однако гносеологический анализ этого понятия не ограничивается одним
лишь выявлением его объективного содержания. Те реальные проблемы и
трудности, с которыми сталкивается естествознание, вытекают не только из
ошибочного понимания понятия причинности, но оказываются нередко
результатом пренебрежения или недооценки абстракций и допущений, с
которыми связано его определение. Следовательно, с методологической
точки зрения, т. е . с точки зрения эффективности решения современных
проблем науки, касающихся принципа причинности, важно иметь в виду не
только объективное содержание понятия причинности, но и субъективный
аспект, а точнее говоря, учитывать все тонкости соотношения, диалектики
объективного и субъективного.
В самом деле, чтобы установить причинную связь между
событиями А и В, объяснить данное событие В, указывая его причину А, или
предсказать возможные следствия B1, B2, B3 и т. д . известной нам
причины А, нужно не только указать соответствующие признаки
причинности, но и отвлечься от всех прочих событий, кроме А и В, в данной
пространственно-временной области. На необходимость такой абстракции
указывал еще Ф. Энгельс: «Чтобы познавать... частности, мы вынуждены
вырывать их из их естественной или исторической связи и исследовать
каждую в отдельности по ее свойствам, по ее особым причинам и
следствиям...»
5
Такая абстракция при установлении причинной связи
осуществляется без каких бы то ни было затруднений во многих простых,
часто встречающихся в обыденной обстановке случаях. Наблюдая, например,
за столкновением биллиардных шаров, мы без труда указываем на удар
одного как причину движения другого. При этом мы, не задумываясь,
пренебрегаем такими факторами, как трение шаров о поверхность стола,
конвекционные воздушные потоки и т. д ., поскольку по опыту знаем, что они
4
См., например, И. В. Кузнецов. Принцип причинности и его роль в познании природы.
—
«Проблемы причинности в современной физике». М., 1961, стр. 80; С. Т. Мелюхин. Материя в ее
единстве, бесконечности и развитии. М ., 1966, стр. 87; Г. А. Свечников. Причинность и связь
состояний в физике. М., 1971, стр. 116-117 .
5
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 20 .

8
не могут оказывать существенного воздействия на положение массивных
биллиардных шаров.
Точно так же мы уверенно говорим о том, что камень нагревается в летний
день лучами Солнца, а не светом далеких звезд, хотя знаем, что свет и от них
доходит до поверхности Земли. Но его воздействие слишком незначительно
по сравнению с энергией излучения Солнца, а потому при объяснении
нагревания камня было бы, конечно, нецелесообразно принимать его в
расчет.
Подобные абстракции при установлении причинной зависимости
используются настолько часто, что становятся привычными и
естественными. Та легкость, с которой они осуществляются, и их
практическая эффективность порождают иллюзию, что, оправдывая себя в
одном или нескольких случаях, они должны быть вполне уместными и во
всех других аналогичных случаях. Лишь сталкиваясь с более сложными
случаями, мы начинаем осознавать всю меру трудностей, которые нужно
преодолеть для установления причины или следствия данного события в
переплетении множества других предметов и явлений.
Чем, например, объяснить образование пустынь на месте ранее цветущих
районов Средней Азии? Ясно, что причина есть, хотя она представляет,
очевидно, весьма сложную систему факторов. Поэтому, чтобы ответить на
поставленный вопрос, нужно изучить огромное количество
естественноисторического материала, применить множество разнообразных
экспериментальных средств и приемов. Нужно прибегнуть, например, к
геоморфологическому анализу водоемов, наблюдению над меняющимся в
этих районах климатом, изучить структуру почвенного покрова и т. д . и т. д .
Только в итоге выполнения такой исследовательской работы можно будет
отбросить несущественные факторы и дать более или менее адекватное
объяснение образованию пустынь. Но почему задача объяснения оказывается
в данном случае такой сложной? Потому ли, что исследователь должен
кропотливо изыскивать признаки, свидетельствующие о существовании
причинной зависимости? Нет, скорее потому, что их слишком много, и
надлежит правильно выбрать из них те, которые соответствуют реальному
положению дел, предварительно оценив их сравнительное значение в данной
ситуации.
Итак, можно сделать вывод, что абстракции, используемые при установлении
причины и следствия, играют весьма существенную роль в процессах
объяснения, предсказания явлений действительности. Если эти абстракции не
могут быть осуществлены из-за каких-либо экспериментальных или
теоретических трудностей, то правильное объяснение или предсказание

9
событий «а основе принципа причинности будет невозможным. Иначе
говоря, ответ на вопрос о существовании причинной зависимости можно
получить лишь тогда, когда наблюдаются или логически выводятся
определенные признаки причинной зависимости и когда осуществляются все
необходимые при этом абстракции.
Абстракции, связанные с понятием причинности, оказываются вполне
правомерными, если в процессе исследования выполняются некоторые
обязательные правила, которые мы будем называть правилами
абстрагирования. Можно указать по крайней мере два таких общих правила:
1) изменения, рассматриваемые в качестве признаков причинности, должны
отличаться от всех прочих в данной пространственно-временной области по
своему качеству, 2) влияние сопутствующих факторов должно быть
значительно менее интенсивным, чем воздействие причины на следствие,
причем настолько, чтобы этими сопутствующими факторами можно было
пренебречь без большого ущерба для результатов исследования. Эти правила
налагают определенные требования на объективные условия (условия
абстрагирования), при которых исследуется данная причинная зависимость
и гари которых использование понятия причинности вполне правомерно.
Соблюдение этих правил выражается в научных текстах в
различных допущениях относительно условий познания. В совокупности оба
этих правила эквивалентны тому, что в логике называют принципом ceteris
paribus (при прочих равных условиях).
Строгое следование этим правилам при установлении (идентификации)
причины и следствия дает гарантию успеха любого причинного объяснения
или предсказания. Само по себе установление того факта, что при
изменении А изменяется В и что эти изменения следуют друг за другом во
времени, без учета упомянутых правил, еще далеко не всегда дает основание
утверждать наличие причинной связи между ними.
Такой подход решает, как нам представляется, и так называемую «проблему
антропоморфизма». Собственно говоря, ни для кого, кроме позитивистов,
такой проблемы не существует. Сетуя на антропоморфизм, присущий
понятию причинности, они настаивают на удалении этого понятия из
научного языка. «Я уверен, — писал Б. Рассел, — что закон причинности,
подобно многому, чего не замечают философы, представляет собой наследие
давно минувшего времени, пережившее все монархии только потому, что он
ошибочно считался безвредным»6
. Однако нет никаких оснований для того,
чтобы жертвовать принципом причинности только потому, что он содержит в
себе некоторый оттенок антропоморфизма.
6
В. Russell. Mysticism and Logic. London, 1953, p. 171.

10
На практике человек успешно пользуется понятием причинности, вовсе не
смущаясь тем, что высказывание «А вызывает В» имеет некоторый
антропоморфный оттенок. Это высказывание, действительно, невольно
напоминает печальную историю некоторых мистических сущностей,
допущенных в науку во времена алхимии и астрологии и затем изгнанных из
нее, а также таких, как «энтелехия», «магнетическая сила» и т. д . Однако с
этими подспудными реминисценциями человек в своей практической
деятельности справляется очень легко. Термин «вызывает» означает
материальное и непосредственно наблюдаемое воздействие, процесс,
связанный с переносом вещества, контактом или осуществляемым самим
человеком манипулированием техническими средствами.
В научном познании вопрос об антропоморфизме оказывается, конечно,
намного сложнее. Тем не менее ученого мало беспокоит некоторая доля
антропоморфизма, присущего понятию причинности. Почему? Да потому,
что наличие признака изменения В при изменении А,
последовательность А и В во времени дает тот смысловой эквивалент,
который (при соблюдении правил абстрагирования) полностью заменяет
туманный и антропоморфный термин «вызывает», даже в тех наиболее
трудных случаях, когда причинность теряет свою наглядность. Тот факт, что
причиной возникновения переменного электромагнитного поля является
движение проводника с проходящим сто нему током, в терминах обыденного
языка означает, что движение проводника вызывает возникновение
электромагнитного толя. Однако сам термин легко элиминируется из текста,
если сказать, что при изменении положения проводника с током в
пространстве в момент времени t1 возникает электромагнитное поле в
момент времени t2, где t2>t1 (интервал времени между t1 и t2 может быть
бесконечно малым). При этом следует иметь в виду или оговорить особо, что
в данной области пространства отсутствуют все другие возможные
источники электромагнитного поля.
Конечно, такое описание громоздко, но тем не менее очевидно, что в нем
отсутствуют какие бы то ни было антропоморфные оттенки. Оно полностью
объективно по своему содержанию, ибо ни один из признаков причинности
не зависит от наблюдений или чувственных данных субъекта и не связан с
какими-либо мистическими сущностями.
Ясно, что сама объективная действительность далеко не всегда
предоставляет возможность выполнения принципа ceteris paribus. Ученые во
многих случаях, вероятно, предпочли бы возможность экспериментирования,
вместо того чтобы полагаться на те условия познания, которые предоставляет
им сама природа. То, что в одной ситуации дает им преимущества, в других
становится оковами исследования. Отмечая эту особенность, выдающийся

11
советский астрофизик В. А. Амбарцумян пишет: «Столкнувшись с новым
явлением, сущность которого ему еще не понятна, физик обычно повторяет
свой опыт для того, чтобы установить зависимость явлений от условий, в
которых поставлен эксперимент. Он имеет возможность не только
всесторонне изучить эти условия, но также изменять их. В астрофизике же
дело обстоит иначе. Пронаблюдав один раз необычное явление, мы не в
силах ни управлять внешними условиями, в которых оно произошло, ни
повторить его по нашему желанию. Мы иногда даже не имеем представления
о соответствующих условиях и внешних обстоятельствах, в которых
замеченное нами новое явление произошло»7.
В большинстве других наук ученые обычно могут создавать
экспериментальным способом условия, при которых удовлетворяются
правила абстрагирования. Задачей эксперимента в этом случае является
демонстрация того, что изменения одного предмета или явления (не
нарушающие в искусственно созданных условиях характера естественных
процессов) при прочих постоянных условиях вызывают соответствующие
изменения (возникновение) другого. Именно сохранение всех прочих
условий в неизменном виде позволяет соблюдать принцип ceteris
paribus. Когда же экспериментальная проверка причинной зависимости
оказывается невозможной, выполнение правил абстрагирования может быть
обеспечено, например, математическими средствами.
В самом деле, как можно объяснить, скажем, тот факт, что давление раза на
стенки сосуда остается постоянным, если известно, что газ состоит из
множества молекул, в хаотическом беспорядке ударяющихся о стенки
сосуда? Чтобы объяснить постоянство давления, нужно предположить, что,
несмотря на хаотическое движение молекул, давление газа в любой точке
объема в среднем одинаково. Но спрашивается, будет ли используемое
допущение правильным, существуют ли объективные условия, позволяющие
подобное объяснение?
Оказывается, что такие условия действительно есть, и они создают
требующуюся основу для применения теории вероятности в причинном
анализе. Дело в том, что, когда мы имеем дело с большим количеством
молекул, каждая молекула в среднем будет находиться одинаковое
количество времени в любой точке данного объема. Имеется одинаковая
вероятность того, что любая молекула попадает в любую конкретную
область, независимо от того, где находится данная область. Множество
хаотических столкновений создает ситуацию, при которой (в среднем) ни
одна молекула не будет находиться около другой. Следовательно, каждая
7
В. А . Амбарцумян. Философские вопросы науки о Вселенной. Ереван, 1973, стр. 116.

12
молекула получает высокую степень независимости в процессе движения
относительно других молекул. Случайные столкновения стремятся ко нее
более полной компенсации и в результате складываются условия для
применения понятия причинности в полном соответствии с правилами
абстрагирования.
Что же происходит, когда эти правила не выполняются? Происходит
незаметное для самого исследователя (который не придает серьезного
значения правилам абстрагирования) искажение результатов исследования.
Предположим, что мы объясняем, опираясь на закон Гука, пропорциональное
увеличение напряжения в стальном бруске посредством увеличения
давления, пренебрегая тем, что подобная причинная зависимость существует
только в определенных пределах и при достижении некоторой величины
давления (характерной для каждого металла) нарушается. Ясно, что
объяснения и предсказания величины напряжения по величине давления в
таком случае будут ошибочными.
Аналогичная проблема возникает и при конструировании самолета, когда
необходимо предсказать возможную конфигурацию его крыла. Пока
скорость движения самолетов была невелика, можно было принять
допущение, что воздух является несжимаемой жидкостью. Конечно, это
допущение огрубляет процессы, имеющие место в реальной
действительности, но при малых скоростях движения самолета оно
практически не влияло на результат. Однако когда потребовалось
предсказать возможные характеристики самолета при высоких скоростях,
прежнее допущение оказалось неверным. Необходимо было учесть многие
другие силы, возникающие вследствие трения, завихрения потоков воздуха и
т. д . Задача точного предсказания и расчета значительно усложнилась.
Таким образом, если строгий учет условий познания не имеет значения для
принципиального решения вопроса об объективности причинной
зависимости, то для многих конкретных объяснений и предсказаний точное
соблюдение правил абстрагирования (точность принятых допущений даже в
количественном выражении) оказывается чрезвычайно важным. Игнорируя
их, мы можем получить в итоге совершенно превратное объяснение события.
Использование принципа причинности в каждом конкретном случае должно
быть обеспечено вполне определенными объективными условиями. Это
значит, что понятие причинности требует по крайней мере двойного
обоснования. Во-первых, должно быть обосновано содержание
представлений о причинности, правильность выбора признаков причинности,
которые указаны в определении понятия. Во-вторых, должны быть
объективно обоснованы допущенные абстракции и огрубления. Причем
обоснование абстракций имеет не меньшее значение, чем сама

13
идентификация признаков причинной связи, и должно осуществляться
независимо от обоснования содержания.
Кроме того, следует иметь в виду, что некоторые ошибки в определении
причины и следствия неизбежны. В этом заключается одно из
любопытнейших проявлений диалектики объективного и субъективного в
исследовании причинности. С одной стороны, выделение признаков
причинности есть субъективный акт, направленный на исследование, анализ
объективного мира. И отрицать субъективный характер, целенаправленность,
избирательность научного исследования причины и следствия было бы
неверно. С другой стороны, этот субъективный акт вовсе не произволен, а
опирается на объективные условия. А его мотивы в конечном счете находят
объективное обоснование в практической деятельности людей.
Активность субъекта в процессах пред сказания и объяснения (субъективный
аспект), проявляющаяся в экспериментировании, выдвижении гипотез,
предположений, допущений, использовании теоретических и
математических средств, является необходимым условием научного
исследования, дает блестящие результаты в познании мира, которые были бы
невозможны без избирательного подхода, без сознательного обеспечения
необходимых условий познания причинности.
Но в то же время выделение причины и следствия из всей системы сложных
объективных явлений и отвлечение от всех прочих условий в определенном
отношении искажают целостную картину мира, ибо в действительности
абсолютно изолированных систем нет. Отмечая сложный, диалектический
путь познания универсальной связи явлений, В. И. Ленин
писал: «...Человеческое понятие причины и следствия всегда несколько
упрощает объективную связь явлений природы, лишь приблизительно
отражая ее, искусственно изолируя те или иные стороны одного единого
мирового процесса»8
.
Понятие причинности в этом смысле не составляет исключения. Каждое
понятие, будучи абстракцией, сопряжено с некоторым искажением
действительности. На этот бесспорный факт пессимисты и оптимисты
реагируют по-разному. Пессимисты говорят, что наше знание есть
непрерывная цепь ошибок и заблуждений. Оптимисты (и мы, безусловно,
причисляем себя к ним) не видят в этом никакой трагедии, хотя и признают,
что драматическое противоречие налицо.
8
В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 160 .

14
В самом деле, нет никаких оснований не доверять науке только потому, что
ее результаты не идеальны. История науки дает многочисленные примеры
успешного преодоления подобного рода трудностей.
Учитывая столь сложную теоретико-познавательную структуру принципа
причинности, приходится мириться с тем, что неточности во всяком
причинном исследовании неизбежны. Но тогда задача ученого состоит в том,
чтобы они не превышали допустимого предела. Тем более что он располагает
теперь эффективными техническими и концептуальными средствами, чтобы
«нейтрализовать» в итоге свои ошибки, свести их к минимуму. Так, в
обыденной ситуации (мы не считаем, например, ошибкой, когда в качестве
причины замерзания воды указывается понижение температуры до 0 °С, хотя
точные измерения в различных ситуациях наверняка обнаружат некоторый
разброс в показаниях термометров, даже если замер производится в одном и
том же месте, но в разное время, или в одно и то же время, но с разными
пробами воды. Почему позволительна такая неточность? Потому, что,
указывая причину замерзания, мы можем отвлечься от других факторов,
несущественных в данных условиях. Мы можем пренебречь, например,
влиянием примесей в воде, возможными колебаниями атмосферного
давления, которое, как известно, также влияет на процессы замерзания
жидкостей.
Мы выделяем лишь то, что интересует нас в данный момент, имея в виду
лишь два наиболее существенных события при прочих равных условиях.
Если количество примесей в воде не выше и не ниже обычного и давление не
слишком отличается от нормального, то ошибка в объяснении замерзания
своды понижением температуры до 0 °С будет незначительной.
Ясно, таким образом, что ученый не может и не должен позволять себе
никакого произвола в причинных объяснениях и предсказаниях, соблюдая и
обеспечивая всеми возможными средствами условия абстрагирования.
Вполне допустимо изменять условия, приспосабливая их к требованиям
ситуации (если ошибка не превышает при этом заданной величины). Можно
использовать в этих целях концептуальные или математические средства
данной науки, не омертвляя самой действительности, не нарушая ее «живую
связь».
Объективное обоснование принципа причинности, однако, состоит не только
в том, что он отражает некоторые стороны действительности, что выбор тех
или иных событий в качестве причины и следствия обусловлен
объективными условиями познания. Сами мотивы этого выбора всегда
базируются на материальной, практической деятельности людей, а в
конечном счете на всей системе общественного производства. Поэтому, как

15
бы мы ни элиминировали субъективные моменты в процессе самого
познания причинности, они неизбежно остаются в объяснениях и
предсказаниях до того этапа, на котором эти объяснения и предсказания
могут быть проверены на практике.
Эту мысль блестяще выразил Ф. Энгельс: «Первое, что нам бросается в глаза
при рассмотрении движущейся материи, — это взаимная связь отдельных
движений отдельных тел между собой, их обусловленность друг другом. Но
мы находим не только то, что за известным движением следует другое
движение, мы находим также, что мы в состоянии вызвать определенное
движение, создав те условия, при которых оно происходит в
природе... Благодаря этому, благодаря деятельности человека и
обосновывается представление о причинности, представление о том, что
одно движение есть причина другого»9. Именно практика в конечном счете
освобождает наше знание от субъективности. Она «растворяет» в своей
великой конкретности все наши абстракции, воплощая их в «плоть и кровь».
Именно на практике, включая изученное нами звено причинной связи в
таком виде, в каком мы его представляем, в объективную, всемирную связь
явлений, мы проверяем соотношение этого звена с сетью всех других
объективных зависимостей. И если течение естественных процессов при
этом не нарушается, значит все наши мыслительные операции и абстракции,
даже наиболее дерзкие, были вполне оправданными.
2. ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ ПРИЧИННОГО ОБЪЯСНЕНИЯ
Субъективный фактор в познании причинности, как было показано, играет
существенную роль. Познание объективной причинной связи в силу этого не
является простым, непосредственным, зеркальным отражением ее в
процессах объяснения, предсказания, установления законов. Это проявляется
и в избирательности понятий причины и следствия, и в необходимости
определенных абстракций, и в пренебрежении некоторыми сопутствующими
условиями, в которых реализуется объективная причинная зависимость, и в
неизбежности ошибок в причинных объяснениях и предсказаниях.
Именно эти особенности наводят некоторых буржуазных философов на
мысль, что понятие причинности имеет вообще субъективный характер,
решающим образом зависит от контекста. Например, причина и следствие
определяются ими в конкретном научном познании в зависимости от того,
намерен ли человек предотвратить наступление события или, напротив,
приблизить его наступление.
Известный английский философ-позитивист Р. Коллингвуд, признавая, что
понятие причинности не произвольно, в то же время в качестве
9
К. Маркс и Ф. Энгельс Соч., т. 20, стр. 544, 545.

16
определяющего фактора указывал, например, желание человека
предотвратить или вызвать некоторое событие. «.. .«Выбор» одного условия,
которое должно быть удостоено звания причины, — писал он, — никоим
образом не произволен. Он осуществляется в соответствии с определенным
принципом. «Условие», которое я называю причиной... события, в котором я
практически заинтересован, есть условие, которое я могу произвести или
предупредить по желанию»10
. Он иллюстрирует применение этого принципа
следующим примером. Дорожное происшествие с точки зрения водителя
будет объясняться тем, что на повороте он слишком сильно затормозил (и в
будущем должен вести машину более осторожно). С точки зрения дорожного
мастера, причина состояла в обледенении дороги (следует посыпать дорогу
песком). С точки зрения конструктора, то же происшествие может быть
объяснено неудачной конструкцией автомобиля (нужно изменить
конструкцию так, чтобы центр тяжести находился ниже) и т. п .
Таким образом, принцип, предлагаемый Коллингвудом, имеет явно
релятивистскую направленность. Кроме того, мнение Коллингвуда
основывается на предположении, что в каждом случае есть лишь один
фактор, удовлетворяющий его прагматическому критерию. Однако
возможность управления ходом событий, очевидно, не может быть
критерием причинности, поскольку она сама зависит от существования
причинной связи.
Субъективность объяснения подчеркивает и современный американский
философ-позитивист К. Гемпель. Объяснение, утверждает он, в его
прагматическом аспекте есть «относительное понятие, это понятие о чем-то
таком, что с полным основанием можно рассматривать как объяснение в
данном смысле только для данного момента и которое поэтому
индивидуально»11
. Философия и методология науки, согласно Гемпелю,
должны стремиться к уточнению непрагматических аспектов объяснения.
Можно было бы согласиться с Гемпелем в том, что философ должен
интересоваться объективным содержанием объяснения, которое одинаково
для всех или по крайней мере для большинства ученых. Однако рассуждения
Гемпеля фактически приобретают прямо противоположный смысл, ибо,
рассматривая объяснение лишь как дедуктивный вывод, он отказывается от
анализа гносеологических проблем, ссылаясь на их якобы прагматическую
природу, которая относится к мыслям, вере и убеждениям личности.
10
R. J . Collingwood. An Essay on Metaphysics. New York, 1940, p. 302.
11
С. Hempel. Aspects of Scientific Explanation. New York, 1965, p 426.

17
Некоторые буржуазные философы ищут оправдание субъективистской и
релятивистской концепции причинности в теории относительности.
Посмотрим, насколько основательны эти аргументы.
Общая и специальная теории относительности характеризуют
пространственно-временные аспекты движения материн таким образом, что
законы механики остаются инвариантными в различных системах отсчета.
Специальная теория относительности обосновывает инвариантность законов
в инерциальных системах отсчета, т. е . тех, которые движутся прямолинейно
и равномерно относительно друг друга. Общая теория относительности
представляет собой обобщение этого результата на системы отсчета,
движущиеся ускоренно в отношении инерциальных систем. Важную роль и в
той и в другой теории играет предположенное Эйнштейном операциональное
определение одновременности, имеющее существенное значение для
понимания причинности современной наукой. Согласно этому определению,
временные отношения между пространственно разделенными событиями
могут быть установлены только исходя из некоторых типов физических
взаимодействий между ними. Одним из них может быть, например, передача
световых сигналов от одной системы к другой. Используя в своей теории
операциональное определение одновременности событий, Эйнштейн пришел
к выводу, что все изменения длины и времени относятся только к
определенной системе отсчета, а именно к той, в которой они
предпринимаются. С этой точки зрения события, одновременные в одной
системе отсчета, оказываются неодновременными в другой.
Временной интервал между пространственно удаленными событиями может
меняться в зависимости от системы отсчета, используемой для наблюдения.
Отсюда, казалось бы, можно сделать вывод, что временное следование
событий зависит от системы, используемой для наблюдения. Если бы это
было действительно так, то событие А, предшествующее событию В в одной
системе отсчета, в другой системе следовало бы за ним. Очевидно, что если
бы этот вывод был справедлив, принцип причинности в физике был бы
подорван. Иными словами, если временная последовательность событий
зависит от системы отсчета, тогда понятия «более раннее» и «более позднее»
становятся весьма относительными и даже, как утверждают позитивисты,
субъективными, ибо зависят от выбора наблюдателем системы отсчета.
Причинность, включающая в качестве необходимого признака временное
следование, в таком случае не была бы инвариантной по отношению ко всем
инерциальным системам, и, таким образом, причинные законы не могли бы
принадлежать к числу истинных законов природы.
Подобное противоречие, связанное с теорией относительности, оказывается,
однако, надуманным. Оно вполне разрешимо при тщательном анализе

18
основных предпосылок теории относительности. Оказывается, что
причинность инвариантна в отношении к инерциальным системам отсчета,
но, чтобы показать это, необходимо принять во внимание по крайней мере
две предпосылки специальной теории относительности, а именно что
скорость света в свободном пространстве постоянна во всей Вселенной, т. е .
одинакова во всех системах отсчета, и что физическое воздействие не может
передаваться от одной системы к другой со скоростью, превышающей
скорость света. Когда эти предпосылки учитываются в применении ко всем
происходящим во Вселенной событиям, а пространство представлено как
четырехмерное пространство Минковского, тогда любые два события
отделены интервалом, определяемым их пространственно-временными
координатами и инвариантным в отношении к системе отсчета, из которой
события наблюдаются.
Оказывается, что такие события могут находиться в двух различных типах
соотнесенности, называющихся соответственно времени и пространственно
подобными интервалами. События отделены времени подобными
интервалами, если сигнал может пройти между ними таким образом, что
первое событие может не влиять на второе. Когда же они разделены
пространственно подобным интервалом, оказывается логически возможным
отсутствие такого сигнала. Особый тип интервала, подобный интервалу
между событиями, может оказаться инвариантным в отношении к
использованной системе отсчета; как следствие этого — невозможно перейти
от одной системы отсчета, где два события находятся на пространственно
подобной линии, к другой системе отсчета, в которой те же события
находятся на времени подобной линии и наоборот.
На этой основе, например, о каждом событии можно оказать, что оно имеет
«причинное будущее» в том смысле, что оно может повлиять на некоторое
будущее событие, и каждое событие, можно сказать, имеет «причинное
прошлое» в том смысле, что некоторые события в прошлом могли, вероятно,
оказать на него некоторое влияние. В то же время, рассматривая любое
частное событие, мы должны иметь в виду, что есть события, причинно не
связанные с ним в том смысле, что оно никогда не может и не могло
непосредственно повлиять на них, ни само испытать их воздействие.
Более того, в случае, если события причинно связаны и таким образом
остаются на времени подобных линиях, вычисления показывают, что, хотя
временное отношение между событиями может измениться в зависимости от
системы координат, используемой для измерения, любое фактическое
обращение их временного следования невозможно. В случае, когда события
не являются причинно связанными, и, таким образом, остаются на

19
пространственно подобных линиях, обращение порядка временного
следования возможно.
Таким образом, специальная теория относительности самым серьезным
образом опирается на существование причинных зависимостей и,
следовательно, на понятие причинности, а не просто требует какой-то
дополнительной причинной интерпретации. Вероятно, главным образом
поэтому Эйнштейн продолжал отстаивать необходимость каузальных
объяснений в физике тогда, когда некоторые или даже многие его коллеги
среди буржуазных ученых отказывались от принципа причинности.
Вместе с тем, отвергая релятивистские концепции причинности, не следует
увлекаться другой крайностью: пренебрегать фактом относительности
причинной связи и соответственно относительным характером причинных
объяснений и предсказаний. Во многих работах (и особенно учебных
пособиях) дело представляется таким образом, что каждое событие может
иметь лишь одну причину, которая имеет абсолютный характер (даже в
статистических вариантах причинной зависимости). Как правило, вопрос об
относительности причинной зависимости сводится к вопросу о
множественности причин.
Безусловно, вопрос о множественности причин (одно событие имеет
различные причины в разных обстоятельствах) имеет отношение к проблеме
относительности причинного объяснения, но не исчерпывает ее. Это
становится особенно очевидным в рамках гносеологического анализа.
Относительность причинного объяснения обусловлена многими факторами
как объективного, так и субъективного порядка. Во-первых, знания о
причине того или иного события могут изменяться по мере развития науки.
Например, процесс горения во второй половине XVIII в. объясняли наличием
особой материи — «флогистона», а после открытия кислорода Лавуазье
была создана кислородная теория горения, рассматривающая его как процесс
окисления, т. е . химического соединения данного вещества с кислородом. Во-
вторых, если даже отвлечься от исторического развития представлений о
причине горения, можно убедиться в том, что в различных конкретных
ситуациях объяснение этого явления может быть разным. Если, скажем,
нужно объяснить причину пожара, то едва ли кто-нибудь будет объяснять его
с точки зрения кислородной теории. Скорее всего возникновение пожара
будет объясняться рассеянностью хозяев, оставивших дома включенным
электроприбор, или неисправностью электропроводки а т. д . В то же время
если речь идет о пожаре в какой-либо химической лаборатории, где во
избежание возникновения огня запрещается хранение кислорода согласно
требованиям технологии, то в данном конкретном случае наличие кислорода
будет, вероятно, рассматриваться как причина пожара.

20
Момент «выбора» причины, «выбора» наиболее адекватного объяснения,
таким образом, налицо. Но означает ли это, что такой выбор в каждом
конкретном случае произволен, чисто субъективен? Этот вопрос имеет
важное методологическое значение, и в конечном счете его решение зависит
от глубокого понимания диалектики объективного и субъективного в
познавательном процессе.
Наши представления о причине данного следствия (так же как и о следствии
данной причины) связаны со многими факторами. Они зависят и от
субъективных интересов ученых. Но ведь и интересы ученого
детерминированы многими объективными факторами. Следовательно,
представления о той или иной причинной связи требуют многостороннего
обоснования. Первый уровень обоснования касается самого объективного
содержания понятия. Здесь требует внимания то обстоятельство, что, хотя
исследователь и выбирает причину среди множества связанных с данным
следствием факторов, однако это выбор среди объективно существующих
факторов, а не измышление некоторых фикций. Кроме того, нужно обратить
внимание на то обстоятельство, что граница между причиной и, так сказать,
«чистыми» условиями события весьма относительны. В той или иной
конкретной обстановке в качестве причины могут быть указаны различные
условия. Среди условий данного события могут быть условия частного и
общего порядка, а в связи с этим может быть указана в зависимости от
конкретной задачи как частная, так и общая причина.
Наши представления о причинности связаны и с таким субъективным актом,
как абстрагирование. Однако и эта операция, будучи лишь по форме
субъективной, опирается на определенные объективные условия. Выделение
этих условий и доказательство правомерности принятых допущений есть
вторая задача, или второй план, обоснования понятия причинности.
Различные (более или менее точные) представления о причине данного
события не составляют некоего подобия мозаичной картины. Они соединены
между собой логическими связями и эмпирическими фактами и должны
составлять целостную объяснительную теорию данного предмета или
явления.
Таким образом, диалектический подход, сочетающий в себе понимание
объективного содержания понятия причинности с ясным представлением о
субъективных моментах причинного исследования, создает необходимые
условия для адекватного решения конкретных научных проблем.

21
3. ПРОБЛЕМА НЕПРЕРЫВНОСТИ И ДИСКРЕТНОСТИ В
ПРИЧИННОМ ИССЛЕДОВАНИИ
Понятие причинности потеряло бы свой смысл, если бы оказалось, что
причина А и следствие В совпадают в пространстве и во времени. Тем не
менее определение причинности подразумевает, что временной и
пространственный интервалы между А и В могут быть как угодно близкими к
нулю. В этих утверждениях, конечно, можно усмотреть противоречие. И
противоречие действительно существует. Однако оно относится к числу тех
противоречий, которые не вытекают из нарушения известных логических
правил, а отражают противоречивый диалектический характер объективных
причинных отношений.
Непрерывность причины и следствия, выраженная в определении понятия
причинности, означает только то, что одна и та оке пространственно-
временная граница отмечает и конец каузального процесса (т. е . длящейся и
имеющей объем причины) и начало следствия как процесса, имеющего
длительность и объем. Причем сама граница между причиной и следствием
условна, не имеет пространственно-временного измерения вообще,
поскольку определяется в процессе абстрагирующей деятельности
мышления. Представление о ней весьма относительно. Она может меняться в
пространственно-временных пределах конкретного описания причины и
следствия, которого требует та или иная практическая или научная проблема
в каждом отдельном случае.
В самом деле, где граница между моментом удара одного шара и началом
движения другого? Она кажется явной лишь при макроскопическом
рассмотрении, а при изучении этого простого процесса на микроуровне
неожиданно меняет свои прежние «очертания». Кажется, что мы
приближаемая к этой границе. Но это приближение оказывается при
дальнейшем исследовании весьма обманчивым.
Когда локомотив, например, развивает тягу, он увлекает за собой вагоны, и
его воздействие передается от одного вагона к другому до самого
последнего. Однако весьма трудно определить границу между причиной
(силой тяги, развиваемой локомотивом) и следствием (движением вагонов),
хотя мы и говорим о них как о двух отдельных событиях.
Причина и следствие настолько отграничены, что можно говорить о них как
о двух событиях. Но они и непрерывны настолько, что мы рассматриваем их
как события, смежные в пространстве и времени. Смежность причины и
следствия во времени и пространстве означает, что причинная связь должна
быть всегда непосредственной по своему характеру. Это положение,
вытекающее из определения причинности, имеет, с нашей точки зрения,

22
принципиальный характер. И без ясного его осознания исследование
проблемы причинности в свете задач современной науки представляется
невозможным.
Не случайно Б. Рассел, отчетливо сознавая значение этого факта, связывал
самым теснейшим образом вопрос о необходимости причинной связи с
вопросом о ее непосредственном характере. Правда, он использовал это
обстоятельство в целях принижения роли принципа причинности в научном
познании.
Он подчеркивал, что положение о временной и пространственной смежности
причины и (непосредственного) следствия тесно связано с мыслью о
необходимом характере причинности. И наоборот, если мы допускаем
существование временного интервала между причиной и следствием, то мы
допускаем тем самым возможность каких угодно случайных событий,
предшествующих следствию и влияющих на него. Мы не можем сказать,
отмечал Б. Рассел, что принятие мышьяка необходимо ведет к смерти,
поскольку смерть человека можно предотвратить своевременным
вмешательством врача. Мы не можем сказать, что камень, брошенный в
окно, необходимо разбивает его, поскольку в принципе может быть сила,
препятствующая этому, и т. п. Если признать, что причина и следствие
связаны необходимым образом, то они, по мнению Рассела, должны быть
смежными во времени, т. е . событиями, которые происходят немедленно, без
определенной длительности. Но никакие события в этом смысле не могут
быть смежными, ни одно событие данного ряда, строго говоря, не является
«следующим» за другим. Поэтому и всякая необходимость следования
одного события за другим подлежит сомнению.
В этих логических коллизиях Б. Рассел видел непреодолимые трудности,
единственным выходом из которых он считал отказ от принципа
причинности, как бремени, доставшегося в наследство от донаучного
«фетишизма» и отягощающего современную науку.
Мы не будем здесь рассматривать вопрос о необходимом характере
причинности, обещая вернуться к нему позднее. Для нас важно сейчас
отметить связь между вопросом о непосредственном характере причинного
отношения и вопросом о необходимом характере причинности и показать,
что правильное решение и того и другого вопросов невозможно без учета
условий абстрагирования причинной связи. Ограничиваясь одним
содержанием понятия причинности, невозможно избавиться от
противоречий, отмеченных Б. Расселом.
В самом деле, если идентификация причинной связи требует исключения
«третьего лишнего» и подразумевает наличие только двух событий в данной

23
пространственно-временной области, то понятие причинности должно
выражать непосредственное отношение. Это не вытекает, как мы видим, из
самого содержания понятия причинности, а подразумевается неявно с учетом
тех ограничений, которых требуют правила абстрагирования.
На первый взгляд может показаться, что понятие причинности, имея столь
сильные ограничения, не только безжизненно, но и неправомерно. Более
того, можно подумать, что признание непосредственного причинного
отношения даже противоречит основной посылке материализма, требуя
отсутствия материальной среды. Такие сомнения не кажутся совершенно
беспочвенными, если оглянуться на предысторию этого вопроса.
До тех пор, пока естествознание занималось изучением непосредственных
форм взаимодействия предметов, таких как толчки, давление, трение и т. д .,
не возникало никаких трудностей в использовании понятия причинности,
ибо абстракция непосредственной связи осуществлялась без особого труда.
Первые трудности возникли тогда, когда потребовалось изучать более
сложные причинные зависимости между предметами, удаленными друг от
друга в пространстве и времени. Они выразились, в частности, в коллизиях
между сторонниками концепции «близкодействия» и «дальнодействия».
С точки зрения концепции «дальнодействия» причинная связь
рассматривается совершенно независимо от среды, причина и следствие
возможны в один и тот же момент времени, т. е . допускается, что
воздействие одной системы на другую распространяется мгновенно. Кроме
того, считалось, что для осуществления причинной связи не требуется
носителя энергии.
Такие допущения в объяснении физических явлений потребовали введения
понятия «силы». Это принесло, как известно, весьма ощутимую пользу
развитию научного знания. Вместе с тем успехи физики Ньютона,
экспериментов Гельмгольца, Кулона, Ампера порождали иллюзорную
надежду на то, что все проблемы могут и должны быть решены с точки
зрения концепции «дальнодействия».
Формулируя в свое время сущность этой концепции, выдающийся немецкий
естествоиспытатель Г. Гельмгольц писал: «...Задача физического
естествознания в конце концов заключается в там, чтобы свести явления
природы на неизменные притягательные силы, величина которых зависит от
их расстояния. Разрешимость этой задачи есть в то же время условие для
возможности полного понимания природы»12
. Успехи в объяснении законов
движения планет захватили воображение ученых: последние начали
12
Г. Гельмгольц. О сохранении силы. М. — Л., 1934, стр. 37 .

24
склоняться к мысли, что поиски какого-либо материального механизма в
осуществлении причинной связи не нужны вообще.
Успех концепции «дальнодействия» не мог не отразиться на других сферах
научного познания. В этот период количество всевозможных «сил»
неудержимо растет. «Жизненная сила», «магнетическая сила», «сила
Солнца», «сила Луны» и т. п.
—
этот «арсенал сил» призван был объяснить
сущность, причину событий.
При этом естествознание XVII — XVIII вв. далеко не всегда было способно
осознать и указать материальную природу этих «сил». Чаще всего
перенесение понятия силы в область биологии, физиологии, медицины
создавало лишь видимость объяснения явлений, то существу ничего не
объясняя. В динамических концепциях И. Ньютона, Г. Лейбница и их
последователей сила представлялась как некоторая отдельная от материи
самостоятельная сущность, которая вызывает чисто внешним образом
изменения физических тел. Аналогичную роль при объяснении живой
природы играли и «архей» (у Парацельса), и «образовательное стремление»
(у Блюменбаха), и «образовательная сила» (у Вольфа). Такой отрыв от
материальной действительности неизбежно вел к отказу от материального,
объективного содержания причинности, поэтому за ним нередко следовала
(или предшествовала ему) идеалистическая интерпретация причинности.
Во второй половине XIX в., обобщая данные естествознания, Ф. Энгельс
впервые предложил строго материалистическую интерпретацию силы,
обосновывая таким образом и понятие причинности с объективной точки
зрения. Он охарактеризовал силу как перенос движения от одного тела к
другому в материальной среде. «Представление о силе, — писал Ф. Энгельс,
—
возникает у нас само собой благодаря тому, что в своем собственном теле
мы обладаем средствами переносить движение... Кажется, что движение
здесь порождается, а не переносится, и это вызывает представление, будто
сила вообще порождает движение. Только теперь физиологически доказано,
что мускульная сила является тоже лишь переносом движения»13
. Понимание
силы как переноса движения в методологическом плане вело естествознание
к разработке концепции причинности с учетом материальной среды, к отказу
от концепции «дальнодействия».
Таким образом, условия абстрагирования в концепции «дальнодействия»
обеспечивались благодаря полному отказу от рассмотрения материальной
среды, признанию одновременности причины и следствия, постулированию
различных «сил» в качестве универсального объясняющего фактора.
Реальная польза этой концепции ощущалась тогда, когда она не обращалась к
13
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 598.

25
«силам» духовной природы, а оставляла на будущее решение вопроса о
природе этих сил, сосредоточив внимание лишь на количественной стороне,
на решении конкретных задач механики движущихся тел.
В истории физического знания концепции «дальнодействия» противостояла
концепция «близкодействия». Как решалась проблема непрерывности
причины и следствия в этой концепции? У Декарта, например,
«близкодействие» понималось в кинетическом смысле:
как передача движения в абсолютно жесткой среде («механический эфир»).
При этом если А есть причина В, то воздействие от одной системы к другой
передается, с его точки зрения, также мгновенно через ряд промежуточных
тел, создающих как бы абсолютно упругую среду.
«Близкодействие» в классической электродинамике имеет уже иной смысл и
приводит к иным количественным соотношениям, нежели в теории Декарта.
Электродинамика Фарадея — Максвелла, отказывая зарядам в
самостоятельном существовании, обращала внимание главным образом на
непрерывность пространственного и временного существования объектов,
полагала, что заряд передает свою энергию не другим зарядам, а полю. В
этом случае близкодействие связано с конечной скоростью распространения
деформации поля.
Обобщением электродинамики Фарадея — Максвелла была электронная
теория Лоренца, своеобразный синтез корпускулярно-зарядной и
потенциально-полевой концепции. В ней уравнения Максвелла для вакуума
(с некоторыми поправками, указывающими на значение плотности
элементарных зарядов и создаваемых ими токов) обобщаются на
микроскопические поля. Из этой концепции вытекает идея конечной
скорости распространения поля, представление о поле как о носителе
энергии и импульса.
Теория относительности и квантовая теория нанесли последний, решающий
удар по представлениям о причинности, связанным с идеей дальнодействия,
показав, что всякое воздействие распространяется с конечной скоростью в
материальной среде. В релятивистской квантовой механике толе
рассматривается как результат суперпозиции монохроматических волн,
причем каждой такой волне ставится в соответствие гармонический
осциллятор. Энергия же такого гармонического осциллятора, как показал М
Планк, принимает дискретные значения (квантуется). Таким образом из
уравнений квантовой электродинамики выводится существование фотонов.
Любое воздействие, а следовательно, и всякая причинная связь в мире
физических явлений (микрочастиц) с этой точки зрения столь же
непрерывны, сколь и дискретны. Провозглашая программу новой физики,

26
выдающийся русский физик Н. А. Умов писал, что задача современной
физики заключается в объяснении дальнодействующих сил, руководствуясь
принципом, что материя не может действовать там, где ее нет14
.
Современная физика решает вопрос о прерывности и непрерывности
пространства, времени и материи, не жертвуя ни одной из этих сторон, а
диалектически сочетая ту и другую15
. Однако в связи с этим естественно
возникает вопрос: как это влияет на наши представления о причинности?
Казалось бы, признавая единство непрерывности и прерывности,
бессмысленно говорить о непосредственном характере причинной связи. Но
такой вывод был бы слишком поспешным.
Понятие причинности, абстрагируясь от побочных факторов, тем не менее
предполагает возможность их влияния (хотя и незначительного) на
происходящие процессы. Принцип ceteris paribus подразумевает изоляцию
причины и следствия в пространстве и времени и наличие двух
единственных в данной области событий. Однако это вовсе не значит, что
необходимы такие условия, при которых совершенно отсутствует
материальная среда. Указанный принцип подразумевает лишь, что
воздействие этой среды на следствие настолько незначительно, что им можно
пренебречь.
Последовательность причины и следствия во времени указывает на то, что
скорость распространения воздействия может быть как угодно малой, но и не
бесконечно большой. Таким образом оказывается, что причинное отношение
в полном согласии с современными физическими теориями является и
непрерывным и дискретным, но в то же время понятие причинности в силу
допущенных абстракций подчеркивает непосредственный характер этого
отношения.
В философской литературе довольно широко распространено мнение о том,
что существует как «непосредственная форма причинности», так и
«опосредованная причинная связь». На наш взгляд, это мнение основано на
недоразумении, ибо если рассматривать понятие причинности как
абстракцию, правомерную при условии отвлечения от всех сопутствующих
явлений, понятие «опосредованная форма причинности» и
«непосредственная причинная зависимость» теряют свой смысл. Подчеркнем
еще раз, что понятие причинности подразумевает непосредственный
характер связи ввиду абстрагирования от всех прочих событий,
14
См. Н. А . Умов. Собр. соч., т. 3 М., 1916, стр. 107.
15
См. подробнее: М. Д . Ахундов и 3. М . Оруджев. Прерывность и непрерывность причинной связи.
— «Современный детерминизм Законы природы». М ., 1973, стр. 189 — 213 .

27
сопутствующих причине и следствию, и, следовательно, выражает ad
definitum непосредственное отношение.
Однако каким образом оказывается возможной такая абстракция?
Казалось бы, легко абстрагироваться от всевозможных наложенных влияний,
рассматривая случай механической причинности, скажем, при столкновении
двух шаров. Но если внимательно изучить этот процесс, то он оказывается не
таким простым. Изменение энергии или положения одного шара под
действием другого с объективной точки зрения опосредовано множеством
промежуточных звеньев. Реальное механическое взаимодействие, результат
которого на макроскопическом уровне наблюдается в виде столкновения
шаров, осуществляется в действительности не без участия физических полей,
а именно благодаря взаимодействию отрицательно заряженных электронов,
вращающихся на орбитах атомов металла. Точно так же вполне очевидный
случай нагревания поверхности камня солнечными лучами мы считаем
примером непосредственной причинной связи. Но ведь солнечные лучи
проходят сквозь земную атмосферу, прежде чем попасть на поверхность
Земли.
Следовательно, дело не в том, какой случай кажется нам простым, а какой
сложным. Даже самая простая зависимость явлений оказывается более или
менее длинной цепью элементарных взаимодействий. Было бы бессмысленно
в самой действительности искать непосредственные и опосредованные
причинные связи. Вопрос в таком виде формулировать некорректно, потому
что всякая объективная связь опосредована. А точнее сказать, так же
непосредственна, как и опосредована. Но абстракция причинности такова,
что понятие каузальной связи выделяет в объективной действительности
лишь непосредственные отношения. Непосредственные не в том смысле, что
полностью игнорируется материальная среда, а потому что влияние этой
среды считается несущественным. С точки зрения механического
перемещения шаров, например, оказывается несущественным не только
сопротивление воздуха и трение о поверхность стола, но и движение
молекул, составляющих эти два шара. Еще меньшее влияние на
макроскопические процессы оказывают электроны на орбитах атомов и т. д .
В свою очередь на причинные процессы, происходящие в атоме, практически
не оказывают влияние механические перемещения тел, атмосферное
давление и т. д . Электронно-ядерную задачу в квантовой химии, например,
решают, исходя из известного уравнения Шредингера. При этом уравнения,
которые описывали бы поведение каждого электрона, не могут быть решены
численным образом. Тем не менее, пренебрегая взаимодействием электронов
между собой, эту задачу решают с довольно большой точностью (1 %). В
этих целях в квантовой химии используется модель (метод)

28
самосогласованного толя. Каждый электрон рассматривается в
самосогласованном поле, которое образуется совокупностью всех остальных
электронов и ядра. Задача сводится тем самым к описанию непосредственной
причинной зависимости между параметрами ядра и самосогласованного поля
электронов.
Таким образом, абстракция причинной связи оказывается возможной
благодаря относительной независимости структурных уровней. Это понятие
удивительно хорошо «позволяет объяснять явления материального мира.
Исходя из относительной независимости структурных уровней материальных
систем, мы можем использовать понятие причинности в пределах одного
уровня структуры или ограничиться двумя уровнями, объясняя свойства
одного из них свойствами и составам другого. Например, свойства металлов
—
зарядом их ядра или количеством электронов на внешних оболочках.
Заметим, что в противном случае познание вообще было бы невозможно.
Нам сразу, с первого же шага нужно было бы знать все, не имея возможности
отвлечься от несущественного. Следует отметить, что в область этого
«несущественного» попадает всегда и то, чего мы еще не знаем, факторы,
которые мы не можем в данном случае учесть. Как правило, такой прием
оправдывает себя в случае, если это непознанное относится к другому
уровню структуры и мало влияет на процессы, происходящие в исследуемом
нами уровне структуры. Биология, например, не знает еще, как объяснить
процессы дифференциации клеток на стадиях гаструляции зародыша живого
организма. Принято объяснять их контактным взаимодействием клеток. И
такое ограничение на данном этапе вполне допустимо, так как науке пока
неизвестно, в чем конкретно заключается это контактное взаимодействие.
Можно только предположительно объяснять наблюдаемые явления
наложением пор в соприкасающихся мембранах клеток, выработкой
специфических продуктов различными клетками, потреблением одной
клеткой молекул, выработанных другой, с точно рассчитанным временем
переноса частиц и т. д .
Итак, понятие причинности выражает всегда непосредственную связь, и
многие трудности методологического плана, встречающиеся в процессе
объяснения или предсказания, состоят в том, чтобы представить объективно
существующую связь в виде непосредственной зависимости. Эта задача по
мере развития науки становится все более актуальной, ибо в настоящее время
научное познание все настойчивее стремится исследовать сложные,
опосредованные отношения и процессы, обращаясь часто к комплексному
анализу природных и социальных систем. Тем важнее, следовательно,
согласовать требования и возможности причинного анализа с задачами
современной науки и условиями, в которых реализуются в настоящее время

29
научные исследования. Очень заманчива, например, перспектива выявления
причин наследственности, т. е . зависимости свойств живых организмов от
генетического материала. Однако чтобы решить эту задачу, нужно
проследить длинную цепь опосредованных и даже циклически замкнутых
связей от генетической структуры к хромосомной, от хромосомной к
цитоплазматической и так далее до некоторых характерных свойств
фенотипа: цвета глаз, особенностей поведения у материнского и дочернего
организмов и т. д .
Чрезвычайно важно также с практической точки зрения предвидеть не только
ближайшие, но и отдаленные последствия человеческой деятельности и, в
частности, ее влияние на природу. От этого зависит решение одной из
глобальных проблем современности — защиты и улучшения окружающей
человека среды. Это влияние можно рассматривать как вмешательство
человека в экологические и географические причинные цепи, внедрение в
них абиогенных звеньев. Иногда такое вмешательство планируется, но
нередко, к сожалению, оно происходит без надлежащего научного
исследования16
.
Естественно, что изучение опосредованных связей сопряжено со многими
трудностями. Это особенно относится к исследованию экологических и
географических комплексов, где ученый лишен возможности выбирать
наилучшие условия при изучении причинной зависимости. Но это говорит
лишь о том, что следует настойчиво изыскивать новые экспериментальные и
теоретические средства и создавать новые методы причинного анализа.
Несмотря на многие трудности я неудачи, которые могут встретиться в
научном исследовании сложной системы природных связей и зависимостей,
есть все основания для вывода о том, что понятие причинной связи в
современной науке сохраняет важную методологическую роль при
объяснении и предсказании событий. И если нам не удается объяснить то или
иное явление или доказать правильность предсказания, то дело здесь вовсе не
в слабости принципа причинности, а в нашем неумении владеть им, находить
нужные приемы для того, чтобы создать возможность для его правильного
(применения.
4. «ПРИЧИННАЯ ЦЕПЬ» СОБЫТИЙ И ПАРАДОКС
НЕТРАНЗИТИВНОСТИ
В предыдущем параграфе мы не ответили на один весьма важный вопрос,
хотя он все время подразумевался. Мы показали, что каждое звено
причинной связи можно считать непосредственным отношением. Дать
16
См, например, Е. Одум. Экология М, 1968, стр. 40; К. Уолт. Экология и управление природными
ресурсами М, 1971., стр. 38, и др.

30
причинное объяснение или предсказать то или иное событие можно лишь в
том случае, если абстракция «непосредственной связи» оказывается
осуществимой. Предположим, что нам удалось, используя те или иные
допущения, идентифицировать причину данного следствия. Но ведь эта
причина имеет собственную причину, а данное следствие имеет
соответственно свое следствие. Отрицание этого означало бы отказ от
принципа универсальной причинной связи, от диалектического принципа, в
силу которого «каждое событие имеет причину». Вместе с тем может
показаться, что признание этого принципа противоречит утверждению,
которое мы отстаивали в предыдущем изложении, утверждению о
непосредственном характере причинной связи.
В самом деле, на первый взгляд неизбежна альтернатива: либо понятие
причинности подразумевает непосредственное отношение, «смежность»
причины и следствия, и тогда оно как бы «вкраплено» в сеть других связей я
взаимоотношений, либо нужно согласиться с принципом универсальной
причинной связи, признать наличие «причинных цепей» событий, признать
транзитивный характер причинного отношения и, следовательно, отказаться
от идеи «смежности» причины и следствия во времени. Мы покажем далее,
что между первым и вторым выводом не возникает никакого противоречия,
если в решении вопроса о транзитивном характере причинного отношения
строго учитываются те допущения, которые принимаются при
идентификации причинной зависимости, согласно правилам
абстрагирования. Парадокс нетранзитивности состоит в том, что сами по себе
объективные причинные связи бесконечны, но научные объяснения не могут
основываться на произвольно выбранных звеньях этой цепи и всегда
ограничены рамками допущений. Иначе говоря,
если А — причина В, а В — причина С, то не всегда можно утверждать,
что А — причина С. Тогда как из определения самого содержания понятия
причинности следует, что это отношение должно быть транзитивно.
Заметим, что признание транзитивного характера объективной причинной
связи на первый взгляд противоречит утверждению о том, что понятие
причинности выражает непосредственное отношение, ибо в схеме А —>В —
>С налицо тот «третий лишний», который, казалось бы, не дает нам права
говорить о причинной связи между А и С. Однако, оказывается, что это
мнимое противоречие, ибо во всех подобных случаях, когда устанавливается
подобное трехзвенное отношение, необходимые условия абстрагирования
соблюдаются. Очевидно, что событие В в этом случае несущественно для
причинной связи А и С.
Фактически так оно и бывает: если можно проследить причинную
зависимость в цепочке А —>В —>С или в более длинной цепи событий A —

31
>B —>C —>D ... — >N, то окажется, что во всех случаях промежуточные
звенья могут быть исключены в полном соответствии с принципом ceteris
paribus. Например, мы устанавливаем причинную связь между смертью
человека и выстрелом в него из пистолета, хотя между этими двумя
событиями существовала масса промежуточных (полет пули, сравнительно
небольшое расстояние, незначительное сопротивление воздуха, разрушение
тканей и кровеносных сосудов, потеря крови и т. д .). Можно этот процесс
исследовать и еще более скрупулезно. Но в принципе это не изменит
решения судебного эксперта — смерть наступила вследствие выстрела из
пистолета, ибо в этом случае мы вполне можем отвлечься от серии
промежуточных звеньев, как не имеющих существенного значения для
окончательного следствия. В то же время очевидно, что если бы эти условия
были нарушены, например если бы человек был одет в пуленепробиваемый
жилет, то причинная цепь оказалась бы «короче». Во всяком случае, если бы
даже человек и умер после выстрела, то смерть была бы не следствием этого
выстрела. Он мог бы умереть, скажем, от разрыва сердца или от сильного
яда, принятого незадолго до выстрела.
Короче говоря, правила абстрагирования относятся не только к побочным
условиям причинной связи, но и налагаются на все звенья «причинной цепи»
событий, если таковая существует. Они налагают «запрет» и на обратную
связь между событием, которое мы рассматриваем как следствие, и
событием, которое указывается в данной ситуации как причина. В противном
случае идентификация причинной зависимости была бы невозможна.
Например, чтобы выяснить, какие именно свойства протоплазмы можно
объяснить воздействием генов, специалист в области морфогенеза должен
«исключить» возможность обратного влияния протоплазмы на действие
генов. В противном случае ошибка неизбежна, поскольку сама протоплазма
клеток активно регулирует количество продуцируемого геном клеточного
вещества. Эта активность проявляется, например, на определенной стадии
развития зародыша, после образования непосредственного продукта
активности гена. Следовательно, правильные объяснения зависимости
свойств клетки от воздействия наследственных структур в процессе развития
зародыша живого организма можно получить лишь до начала этой стадии.
Заметим, что эта зависимость может быть установлена, если яйцо
развивается в гомогенной среде (например, в море) или заключено внутри
достаточно плотной яйцевой оболочки, где исключена возможность сколько-
нибудь сильного воздействия внешних факторов.
Иногда трудно бывает установить причинную связь между двумя событиями
в силу того, что они слишком удалены друг от друга в пространстве я
времени. Если бы читателя опросили, есть ли причинная связь между

32
количеством кошек в деревне и количеством красного клевера в ее
окрестностях, он сказал бы, что не может сразу ответить на этот вопрос. И
был бы совершенно прав. Установить эту связь сразу, без предварительного
исследования и без соответствующей подготовки практически невозможно.
А между тем Дарвин доказал, что растения и животные, находящиеся далеко
друг от друга на ступенях эволюционной лестницы, часто связаны сетью
сложных взаимоотношений. Он обнаружил, что шмели с длинными
хоботками — единственные насекомые, которые могут опылить глубокие
трубчатые цветки красного клевера. Отсюда следовал вывод, что
распространение клевера в Англии объясняется обилием шмелей. В свою
очередь гнезда шмелей встречаются вблизи городов и деревень, где их
меньше разоряют полевки, поедающие личинок и куколок. А в окрестностях
деревень мало полевок потому, что там много кошек, которые сильно
снижают численность популяций мышей полевок. Такова связь между
количеством кошек в деревне и наличием красного клевера в ее
окрестностях, которая не обнаруживается сразу.
Мы уже показали, что способность установить ту или иную причинную
зависимость тесно связана со способностью к абстрактному мышлению и
другими субъективными факторами. Безусловно, способность к
абстрактному мышлению, личная одаренность содействовали тому, что
именно Д. И. Менделеев открыл периодическую систему элементов,
усмотрев причинную зависимость между свойствами химических элементов
и их атомными весами. Чтобы такое объяснение оказалось возможным,
нужно было отвлечься от множества других зависимостей и корреляций,
выделить основные свойства элементов, определяющие их положение в
таблице. Способность к абстрактному мышлению позволила Лавуазье
создать кислородную теорию горения, несмотря на то, что кислород был
открыт фактически еще в опытах Пристли. Все дело в том, что последнему не
удалось идентифицировать кислород (или, точнее, соединение веществ с
кислородом) как причину горения.
Субъективная способность ученых к причинному объяснению событий
интересна с точки зрения психологии научного творчества. Однако наша
цель состоит в исследовании гносеологических проблем, и, следовательно,
мы должны вернуться к основному стержню рассуждений. С точки зрения
гносеологии важно выяснить прежде всего объективные условия причинных
объяснений, т. е . условия, три которых подобные объяснения оказываются
возможными.
Мы уяснили, что понятие причинной связи допускает возможность
транзитивных отношений. Однако каким образом, исследуя причинную
зависимость, мы можем заранее знать, какое из звеньев причинной связи

33
будет надежным в отношении транзитивности? Откуда мы можем знать, что
событие В окажется несущественным с точки зрения причинной связи А и С?
При всех обстоятельствах этот вопрос должен беспокоить исследователя.
Ему надлежит проследить за тем, чтобы в каждом отдельном звене
объяснения соблюдались условия абстрагирования. Но даже если условия
соблюдаются строго на всех этапах, то за надежность достаточно
протяженной в пространстве и времени «причинной цепи» едва ли можно
вполне поручиться.
А если они не соблюдаются?
Один немецкий ученый продолжил цепь рассуждений Ч. Дарвина о связи
между популяциями кошек в деревнях и обилием клевера в их окрестностях
следующим образом. Он рассуждал так: если обилие клевера связано
причинной зависимостью с количеством кошек, а клевер является основным
кормом крупного рогатого окота, то тогда должна быть причинная связь
клевера... с британским флотом, поскольку говядина — основная пища
моряков. Следовательно, именно кошкам принадлежит главная заслуга в том,
что Британия является великой морской державой. Известный английский
биолог Томас Хаксли добавил (в шутку), что поскольку кошек в Англии в
основном держат старые девы, то могущество британского флота следует из
любви к кошкам одиноких старушек.
Ошибочность такой цепи умозаключений ни у кого не вызывает сомнений,
поскольку она имеет почти анекдотическое завершение: от старых дев к
могуществу английского флота, — хотя отдельные звенья этой цепи и даже
отдельные ее участки, которые выделил Ч. Дарвин, представляют собой
действительно научное причинное объяснение. Вот что происходит при
неосторожном обращении с допущениями, которые неизбежно
сопровождают причинное исследование.
Бесспорно, что все перечисленные события связаны сетью других, весьма
сложных взаимоотношений. Но именно поэтому неискушенный в
методологии исследователь причинной зависимости рискует обиться со
следа. Пренебрежение к правилам абстрагирования приводит к тому, что
незначительная погрешность, неизбежная, как мы показали в любом
причинном исследовании, постепенно возрастает, приводя к очевидной
нелепости.
Причинное отношение можно считать транзитивным и в тех случаях, когда
есть какие-либо основания считать промежуточные события некоторыми
«аналогами» средств, используя .которые можно вызвать рассматриваемое
следствие. Это возможно, в частности, когда хорошо известно, что данное
событие, порождая промежуточные условия, приведет к ожидаемому

34
следствию. Скажем, когда мы, выясняя причину лесного пожара,
обнаруживаем вдали от обгоревшего участка леса следы костра и
доподлинно знаем, что вчера был сильный ветер в направлении к лесу, то
естественно считаем разведение костра причиной лесного пожара. Подобным
же образом причиной дорожного происшествия может быть обледенение
дороги, но интуиция нам подсказывает, что было бы неверно говорить о
холоде как причине дорожного происшествия, если шофер превысил
допустимую скорость. Точно так же мы легко прослеживаем причину через
промежуточные события, если происшествие произвольно вызвано каким-
либо злоумышленником. Если кто-то, учитывая наступление холодов,
поливает дорогу водой, замышляя автокатастрофу, то действия такого
человека мы не колеблясь называем причиной этого происшествия. Вода,
морозная погода, обледенение дороги, плохое освещение трассы и т. д . — все
это может рассматриваться теперь как средства, с помощью которых было
осуществлено задуманное преступление. Подразумевается, что все
промежуточные условия не имеют существенного значения в этой
причинной цепи. Ведь если было задумано убийство владельца автомашины,
то оно могло быть осуществлено и любым другим способом.
Таким образом, если удается редуцировать промежуточные события до
статуса «средств», то причинное объяснение даже весьма далекого следствия
оказывается возможным.
Во всех использованных здесь примерах цепь объяснений обрывается
довольно быстро из-за того, что в них необходимо абстрагироваться от
условий, имеющих все же важное значение для объяснения. Это значит, что
одно из звеньев причинной связи представляется в высшей степени
ненадежным и вероятность ошибки в подобном объяснении бывает довольно
большой.
Однако если даже условия абстрагирования строго соблюдаются на всех
этапах исследования, то все равно цепочка причинных объяснений редко
бывает слишком велика.
Казалось бы, принцип универсальной причинной связи позволяет бесконечно
продолжать цепь наших объяснений. Однако это не так. В этом и
заключается парадокс нетранзитивности. Само содержание понятия
причинной связи допускает абсолютную транзитивность причинной связи.
Ведь цепь изменений, следующих друг за другом во времени, объективно
продолжается как угодно в глубь истории или в пределах одного дня, в
бесконечном пространстве Вселенной или в пределах нашей комнаты (если
учесть все множество движений молекул, атомов, электронов и т. д .). Можно
легко представить, например, взрыв, оказавшийся причиной вспышки света.

35
Ее действие или следствие будет распространяться бесконечно. Вопрос
ставится в другом плане, когда речь идет, например, об объяснении цвета
глаз или волос у человека наследственными свойствами. В первом случае мы
имеем дело с объективными причинными процессами, которые бесконечны в
пространстве и времени. А во втором мы имеем в виду наше знание об этих
процессах, которое ограничено и далеко не безошибочно.
Правила абстрагирования, сложившиеся в человеческом познании на основе
практической деятельности и усовершенствованные долгой историей
развития науки, выполняют, таким образом, важнейшую регулятивную
функцию. Они предохраняют от чрезмерного увлечения внешне простыми и
понятными на первый взгляд событиями, требуют внимания .ко множеству
других факторов, не попавших в силу каких-то обстоятельств в наше поле
зрения, позволяют исправлять или по крайней мере учитывать ошибки,
допущенные в последовательности причинных объяснений.
Эти правила, вытекающие из условий познания, накладывают предел на
транзитивность причинных отношений, делают причинные объяснения
ограниченными. Вопрос о том, можно ли заранее определить границы того
или иного объяснения и как это делается в научном познании, будет
рассмотрен в следующих главах. Пока же мы ограничимся выводом,
вытекающим из предшествующего изложения: наши объяснения
ограничиваются рамками непосредственных причинных зависимостей.
Правила абстрагирования нарушаются всякий раз, когда мы оставляем в цепи
объяснений какое-либо ненадежное звено, не зная всех обстоятельств, в
которых реализуется причинная связь. Они нарушаются иногда и не столь
очевидно, когда незначительные погрешности, допущенные в нескольких
звеньях объяснения, в итоге приводят к искажению объективной картины,
которое даже не осознается.
Итак, сами «причинные цепи» бесконечны, но наше знание этих цепей,
выраженное в объяснениях или предсказаниях, безусловно, ограничено. В
этом состоит еще один важный момент диалектики объективного и
субъективного в причинном исследовании. Чтобы понять «причинную цепь»,
или, точнее, «сеть» событий, нужно учитывать все факторы, все условия в их
взаимной связи. Теперь нам более понятны слова Энгельса о том, что
окончательным объяснением всего сущего могло бы быть лишь
универсальное взаимодействие: «...Взаимодействие является истинной causa
finalis (конечной причиной. Ред.) вещей»17
. К познанию ее наука
приближается асимптотически, т. е . никогда не постигая ее в полном объеме
в силу беспрестанного развития объективной реальности.
17
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 546.

36
5. ПРИЧИННОСТЬ И ЗАБЛУЖДЕНИЯ
История человеческого познания неоспоримо свидетельствует о силе
человеческого разума. Эти свидетельства настолько очевидны, что, когда
нужна оценка того или иного принципа, закона или понятия, взоры
философов чаще всего обращаются к успехам в раскрытии тайн природы.
Человеческие ошибки, путаница, нелепости редко привлекают их внимание
как предмет, не достойный изучения. А между тем изучать сделанные
ошибки и заблуждения, имеющиеся в истории науки, не превращая,
разумеется, этого занятия в неодолимую страсть, не только интересно, но и
поучительно. Такой анализ, хотя результаты его не дают непосредственного
вклада в сокровищницу человеческого знания, с методологической точки
зрения иногда имеет значительную ценность. Он позволяет критически
осмыслить исходные посылки научного исследования и проверить
надежность используемых методов.
Исследование проблемы причинности в этом смысле представляет собой
очень яркий пример. Причем, если учесть значение причинности в общей
структуре научного знания, то окажется, что доля ошибок, допускаемых в
причинных исследованиях, в общей массе заблуждений довольно велика. Во
всяком случае настолько, что можно предпринять некоторую
. классификацию этих ошибок. Мы не будем рассматривать те ошибки,
которые возникают из-за дефектов или недостатка каких-либо специальных,
естественнонаучных средств и методов. Нас будут интересовать главным
образом гносеологические и другие ошибки, связанные с некоторыми
общими чертами научного познания.
Один вид ошибок связан с фиктивным объяснением, в котором участвует
вымышленная причина, причина, не существующая в действительности
вообще. Нет ничего удивительного в появлении подобного рода объяснений,
поскольку потребность понять сущность явлений заложена, вероятно,
глубоко в природе человека. Она иногда оказывается значительно сильнее,
чем реальные возможности правильного, материалистического подхода к
объясняемым явлениям. Так в свое время появилась вера в
сверхъестественные силы, в бога и другие мистические сущности.
Оправдывая подобного рода объяснения, С. Лангер пишет: «Все, что есть,
должно стать; все имеет причину; даже случай должен иметь некоторое
завершение; мир также представляет собой вещь и должен быть сотворен
некоторым деятелем из некоторой первоосновы, в соответствии с
некоторыми мотивами. Это естественные пути мышления. Он
(человек.
—
И. Н .) не осознает принятия каких-то основных принципов...

37
Последние составляют его мировоззрение, они глубже, чем факты, которые
он может отметить, или предложения, которые он может составить»18
.
Подобные объяснения, вытекающие из явно идеалистических принципов, в
силу которых интеллектуальный горизонт общества определяется не
объективными факторами, а некоторым расположением человека к
определенному способу описания и объяснения, не имеют
непосредственного отношения к науке, т. е . не возникают из потребностей
научного познания и не опираются на его основу. «Наоборот, — как писал В.
И. Ленин, — с точки зрения диалектического материализма философский
идеализм есть одностороннее, преувеличенное... развитие (раздувание,
распухание) одной из черточек, сторон, граней познания в
абсолют, оторванный от материи, от природы, обожествленный»19
.
Аналогичной ошибкой, которая привносится в научное познание в
результате идеалистической, искаженной интерпретации научных данных и
фактов, является субъективизм в объяснениях и предсказаниях.
Субъективизм есть не что иное, как абсолютизация, раздувание
субъективных моментов познания.
Всякое причинное исследование, как мы показали, включает субъективный
момент. С одной стороны, он является необходимым аспектом активности
познания, его избирательности, целенаправленности. С другой стороны, он
приводит к некоторым погрешностям в объяснениях, предсказаниях и
установлении причинных законов. Отсюда становится понятным, почему
абсолютизация этой стороны научного познания с методологической точки
зрения крайне вредна, ибо приводит научное исследование к ошибкам.
Одной из форм субъективистского искажения понятия причинности является
внесение в его содержание признака, явно связанного с субъектом, с
желаниями, возможностями, ощущениями самого исследователя. Известно,
например, что Д. Юм связывал причинность с привычкой человека к
наблюдению регулярного следования одного явления за другим.
Представители логического позитивизма ввели в понятие причинности
другой, но не менее субъективный признак — предсказуемость явлений.
«Фактически выполнение предсказаний, — писал, например, М.
Шлик, — всегда является решающим критерием для существования
причинности: оно имеет, однако, чисто практическую природу и таким
образом не соответствует логической формулировке принципа
причинности»20
.
18
S. К . Longer. Philosophy in a New Key. Cambridge, 1969, p. 15 .
19
В. И . Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 322.
20
М. Schlick. Philosophy of Nature. New York, 1949, p. 56.

38
Стремление позитивистов поставить содержание причинности в зависимость
от субъективных возможностей или практических целей субъекта
фактически вело к изгнанию из науки этого важнейшего методологического
принципа. В самом деле, возможности и объем знания у отдельного субъекта
ограничены, интересы и стремления каждого познающего субъекта
различны. Следовательно, представление о причинной связи должно
непрерывно изменяться, не может иметь объективного содержания. В случае
же ошибки в предсказании или неудачи в объяснении одного явления другим
эти частные ошибки и предсказания оказывались «роковыми» для принципа
причинности в целом.
По мнению М. Шлика, классическая физика была детерминистской,
поскольку позволяла делать точные предсказания состояний физических
систем в будущем по их состоянию в прошлом. С некоторым приближением
принцип причинности можно было еще использовать и в термодинамике для
объяснения энтропии и необратимости природных процессов. Но в
квантовой теории, как утверждал М. Шлик, гейзенберговский принцип
неопределенности в корне исключал причинный способ мышления В силу
соотношения неопределенностей «невозможно сказать, — писал он, — что
состояние системы может быть когда бы то ни было точно определено
измерением. Но поскольку детерминизм этого вида является предпосылкой
для строгого применения принципа причинности, отсюда следует, что
современная наука должна отвергнуть этот принцип и удовлетвориться
предсказаниями, которые имеют определенную степень вероятности. Наука
перестает быть детерминистской по своему характеру»21
.
Шлик признает, что он вводит таким образом тип детерминизма, где
направление от прошлого к будущему не имеет преобладающего значения по
сравнению с направлением от будущего к прошлому. Следовательно,
предсказания и объяснения становятся эквивалентными. «Совершенно
неважно, сказать ли, что прошлое определяет будущее или будущее
определяет прошлое. Но что же в таком случае дает слово «определяет?
Значение принципа причинности и принципа детерминизма зависит только
от этого. Причинная детерминация одного события другим является, без
сомнения, реальной связью между двумя со бытиями... тем не менее мы
должны согласиться с Юмом в утверждении, что поиск причинной связи или
цемента некоторого вида между событиями не имеет смысла»22
.
Следуя юмовскому предписанию, Шлик видел в принципе причинности не
более, чем утверждение о регулярности следования событий, а последнюю в
21
М. Schlick. Philosophy of Nature, p. 69 — 70 .
22
М. Schlick. Philosophy of Nature, p. 56.

39
свою очередь рассматривал как эквивалент закона. Таким образом, вопрос о
причинности становится равносильным вопросу о существовании закона
природы: «Вопрос о том, существует ли причинность, может быть
рассмотрен как вопрос относительно существования закона природы.
Принцип причинности сам не является законом; он выражает лишь факт, что
закон существует»23
.
При рассмотрении причины и следствия М. Шлик заимствовал у Маха тезис
о том, что они функционально связаны между собой — в случае законов
природы эта связь в общем виде выражается в терминах математического
взаимоотношения, в дифференциальных уравнениях. Принцип причинности,
как он обычно формулируется, гласит, что каждое событие является
следствием определенной причины. Содержание понятий причины и
следствия не может быть, по мнению Шлика, строго определено, поскольку
естественные события не изолированы друг от друга. Отсюда слова
«причина» и «следствие» не встречаются вообще в законах природы; вместо
этого, утверждал М. Шлик, мы имеем взаимосвязь событий, выраженную
математическими уравнениями. Этот способ рассмотрения причинности, в
котором отождествлены принцип причинности и детерминизм, а
детерминизм понимается как субъективная возможность предсказания
событий, был характерной чертой интерпретации квантовой механики
копенгагенской школой физиков.
Подобное включение субъективных элементов в само содержание понятия
причинности не только мешает развитию науки, но и порождает опасные
философские спекуляции, к которым прибегают представители реакционных
буржуазных доктрин «свободы воли», «неконтролируемого поведения» и т.
д.
Однако, кроме подобных ошибок гносеологического характера, исследование
причинных связей порождает иногда заблуждения, связанные не с
философскими убеждениями и принципами ученых, а с известными
трудностями, с которыми сталкиваются ученые при объяснении или
предсказании явлений, не имея, скажем, полной информации о них, или
надежных средств для того, чтобы соблюдать правила абстрагирования и т. д .
Как следствие подобных трудностей появляются, например, псевдонаучные
объяснения. Они отличаются от фиктивных тем, что в них участвует хотя и
вымышленная, но не мистическая причина. Так, известно, что представление
о флогистоне, с помощью которого объяснялся процесс горения,
продержалось в науке до конца XVIII в. и было полностью отброшено лишь
23
Там же.

40
после создания кислородной теории Лавуазье, давшей подлинно научное
объяснение этому явлению.
Чем же объяснить живучесть подобного рода объяснений? Во-первых, их
псевдонаучный характер не может быть установлен немедленно. Только
дальнейшее развитие науки, эксперименты могут показать их
обоснованность или беспочвенность. Следовательно, псевдонаучным
объяснение может быть названо лишь тогда, когда доподлинно будет
установлено отсутствие тех причин, которые предполагались в этом
объяснении. Разумеется, псевдонаучные объяснения так же ошибочны, как и
фиктивные. Тем не менее было бы неверно отождествлять их, ибо их роль в
научном познании различна. И гносеологические корни, в силу которых до
сих пор сохраняются эти две формы ложных объяснений, очевидно, не
одинаковы. Покажем это на следующих двух примерах.
Гипотеза эфира в качестве объяснения была плодотворной, ибо она в
трактовке и Аристотеля, и Декарта, и Гюйгенса базировалась на
материалистических посылках. С точки зрения Гюйгенса, например, каждая
частица вещества, в которой распространялись световые волны, сообщала
свое движение всем соседним частицам и таким образом возникала световая
волна. Исходя из этого, Гюйгенсу удалось объяснить такие явления, как
отражение, преломление света, и такой факт, как конечная скорость
распространения света. Хотя исходные посылки его теории были
ошибочными, юна позволяла тем не менее сформулировать более общие
количественные законы и кроме того давала правильный ориентир для
дальнейшего, более глубокого изучения самого механизма передачи света.
Иную роль в этом смысле сыграло представление об «энтелехии». Оно
уводило науку в область мистики, создавало видимость полного и
окончательного объяснения, ибо не предлагало никакой новой информации о
природных явлениях и не добавляло ничего нового к тому, что было
известно.
«Энтелехия» организмов, как утверждал даже в XX в. немецкий биолог и
философ Дриш, имеет различные виды, но эти виды определяются стадией
эволюции живого организма. В простейших организмах «энтелехия» проста,
но по мере развития природы становится все более сложной и, наконец, в
человеке проявляется в форме разума. Она выполняет функцию даже более
значительную, чем разум, ибо управляет всеми процессами в организме.
Таким образом, понятие «энтелехии» создавало лишь таинственную
надстройку, существование которой невозможно было проверить никаким
способом. Идея «энтелехии» отвергнута современной наукой ввиду ее явной
ошибочности и бесплодности: ни подтвердить, ни опровергнуть ее

41
существование невозможно никакими известными науке средствами.
Опасность подобного рода объяснений в науке состоит в том, что они
претендуют на конечное объяснение широкого круга явлений, сдерживая
развитие целых отраслей научного знания. Однако, как это ни странно,
каждый этап развития науки порождает новые формы подобных
псевдонаучных объяснений.
Типичной ошибкой в причинном объяснении является также ошибочная
идентификация причины или следствия, на основе которой строятся ложные
объяснения или предсказания. Это тот случай, когда причина (А) и
следствие (В) представляют собой реально существующие или
существовавшие события, но либо А не является причиной В, либо В не есть
следствие А. В каждом из этих случаев объяснение, построенное на
представлении о причинной зависимости А и В, будет ложным. Такие
ошибки объяснения, очевидно, неизбежны в научных исследованиях и
нередко вводят в заблуждение весьма трезво мыслящих людей. О масштабах
влияния такого рода объяснений свидетельствует хотя бы астрология,
нашедшая питательную почву не только в древние века, но и в современной
буржуазной культуре. Не умея объяснить те или иные исторические события
или превратности человеческой судьбы, астрологи связывают их с
изменением положения звезд на небе, которому приписывается роль
причины, вызывающей войну или голод, личные успехи или неудачи.
С чисто формальной точки зрения такие объяснения кажутся вполне
правомерными, ибо все признаки причинности оказываются в этом случае в
принципе наблюдаемыми: изменяется положение звезд и затем следует то
или иное событие в обществе или в личной жизни человека. Ошибка
проистекает именно из того, что условия абстрагирования в таких
объяснениях явно нарушаются. Другой тип ошибок в объяснениях возникает
тогда, когда в качестве причины и следствия указываются слишком близкие
(почти совпадающие друг с другом) события. Такие объяснения нельзя
назвать ложными, но тем не менее они неправомерны. Они не несут никакой
новой информации и могут быть названы пустыми. Например, никто не
будет отрицать, что объяснение: «Это мой сын потому, что я его
отец» — истинно. Но едва ли такое объяснение удовлетворит кого-либо, так
как содержит явную тавтологию. Такое объяснение не несет никакой новой
информации.
Подобную же неудовлетворенность оставляет и объяснение так называемого
«подчинительного» типа, когда данное явление объясняется путем отнесения
его к более широкому классу явлений. «Эта ворона черная, потому что все
вороны черные». Обманчивость такого объяснения, хотя его и трудно назвать
в полном смысле слова пустым, состоит не в том, что оно что-то сообщает о

42
том или ином событии, а в том, что оно претендует на сообщение чего-то
большего, чем это в действительности возможно.
Причинное объяснение должно давать новую информацию. Иными словами,
правильное определение причины данного явления расширяет представление
о самом следствии. Если мы говорим, что причиной лунных кратеров
является попадание на поверхность Луны метеоритов, то представления о
Луне, о ее геологической истории, безусловно, расширяются.
Некоторой модификацией пустого объяснения можно считать объяснение,
содержащее логический круг. Казалось бы, что существование круговорота в
природе, циклических реакций и т. п . делает неизбежными объяснения,
содержащие логический круг. Например, осадки —> испарения —
> посадки; или более длинная цепь: осадки —> использование воды для
питания растений —> распад сложных органических соединений —
> выделение кислорода и водорода —> соединение кислорода и водорода и
образование воды —> испарение —> выпадение осадков.
Однако при более глубоком рассмотрении подобных причинных цепей
оказывается, что наши объяснения не могут и не должны следовать по этим
замкнутым циклам. Например, для объяснения испарения потребуется
привлечь такой фактор, как тепло, излучаемое Солнцем, а чтобы объяснить
выпадение осадков, нужно учесть также некоторые метеорологические
факторы.
Или другой пример. Когда часть африканской саванны, южнее озера Эдуард
в Конго, была включена в состав национального парка, произошло нечто
непредвиденное. Населявшие до тех пор эти степи туземцы выжигали травы
и тем самым препятствовали росту деревьев. В степях водилось множество
антилоп и хищников. Когда же выжигание трав было запрещено, вместе с
травяным покровом быстро выросли заросли кустарников, изменились
численность и состав популяций млекопитающих. За какие-нибудь девять
лет численность двух видов антилоп упала с 25 тыс. до 4,2 тыс.,
соответственно уменьшилось количество львов и гиен. Это привело к тому,
что на территорию парка вторглись стада слонов, питающихся листьями и
корой деревьев и кустарников. Они уничтожили деревья, снова появились
травы и круг замкнулся. Однако, следуя по этой цепи в процессе объяснения
одного события другим, мы не можем обойтись без упоминания о внешних
факторах: создание парка, вторжение слонов и т. п.
Таким образом, цепь объяснительных умозаключений всегда бывает
«разомкнутой». Если в объяснении события есть некоторая дополнительная
информация по сравнению с его описанием и это требование применяется к
каждому новому шагу в объяснении, то из этих чисто гносеологических

43
соображений также следует, что цепь объяснений не должна замыкаться
окончательно. Разумеется, можно отметить частичную повторяемость,
однако эта повторяемость в объяснении весьма относительна. Такой
частичный возврат к прежней причине возможен лишь в рамках более
содержательной теории и должен включать по крайней мере обобщение
более высокого порядка, чем в первом цикле.
Ошибочность объяснения, содержащего логический круг, очевидна при
сравнительно простой схеме объяснения. Бели же в эту схему включается
большое число элементов, то объяснение может казаться иногда вполне
правомерным. Ошибки подобного рода усугубляются тем обстоятельством,
что каждый исследователь в отдельности редко интересуется всей цепью
объяснения. Обычно он ограничивается одним-двумя звеньями из всего
цикла и, следовательно, выпускает из виду либо начальный элемент
причинной цепи, либо конечный, либо и тот и другой. Допуская какую-либо
частную погрешность, он может и не подозревать, что в следующем звене
или цикле объяснения эта погрешность может вырасти в значительную
ошибку, что итог всего цикла в объяснении окажется в таком случае равным
нулю.
6. МЕТОДОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ПРИНЦИПА ПРИЧИННОСТИ
Согласно принципу причинности, занимающему важное место в
марксистско-ленинской философии, каждое явление имеет свою причину и
следствие, т. е . находится в необходимой причинно-следственной
зависимости от других явлений. С гносеологической точки зрения это
означает, что установление причинной зависимости дает объективную
основу объяснению данного события и предсказанию его следствия,
возможного в будущем.
Этим определяются две основные методологические функции принципа
причинности — объяснительная и предсказательная (или прогностическая)24
,
важное значение которых всегда отстаивалось философами-марксистами
Для буржуазной, и в частности позитивистской, философии характерна
тенденция принижения методологической роли принципа причинности, хотя
она проявлялась и проявляется по-разному, в зависимости от исторических
условий и особенностей конкретного этапа развития науки. Если для ранних
форм позитивизма была характерна явно выраженная идеалистическая
интерпретация причинности и откровенное отрицание ее научной
значимости, то для позитивизма 20 — 30-х годов было типично
отождествление причинности с предсказуемостью. Так, Карнап
писал: «Причинное отношение означает предсказуемость. Это не означает
24
См.: подробнее Е. П . Никитин. Объяснение — функция науки. М., 1070.

44
действительную предсказуемость, потому что никто не может знать всех
относящихся к событию фактов и законов. Оно означает предсказуемость в
том смысле, что если полная предыдущая ситуация будет известна, событие
может быть предсказано... Иными словами, существует логическое
отношение между полным описанием предыдущих условий, относящихся к
ним законов и предсказанием события»25
. Предсказуемость считалась если не
единственным признаком причинности, то по крайней мере необходимым.
Таким образом, не возможность предсказания ставилась в зависимость от
объективного существования причинности, а наоборот существование
причинности определялось возможностью предсказания.
Безусловно, предсказание событий для целенаправленного практического их
осуществления или, напротив, предотвращения является важной задачей
научного исследования. Желание так или иначе предвидеть будущее является
одним из важнейших мотивов поиска возможных следствий данной причины.
Практически всегда, когда человек вмешивается в «причинную цепь»
событий, он заинтересован в том, чтобы достигнуть определенного эффекта.
Тем не менее, хотя объективно проверенное на практике или в эксперименте
предсказание события обеспечивает безошибочный критерий для
установления причинной связи, из этого отнюдь не следует, что первое
эквивалентно второму.
Понятие причинности никогда не понимается учеными, и в частности
естествоиспытателями, так узко, чтобы его правомерность ставилась под
сомнение там, где невозможно сделать точное предсказание. Такое
предсказание, как мы показали выше, требует фактически не только знания
причинной зависимости, но и точного представления об условиях познания.
Строго лапласовский идеал предсказания, с которым позитивисты
отождествляют причинность, более или менее точно соблюдается в таких
науках, как механика макроскопических объектов, астрономия, и теряет
смысл уже в таких областях знания, как, скажем, гидродинамика и теория
упругости.
Что касается современных позитивистов, то некоторые из них признают
также и объяснительное значение этого принципа. Однако, обращая
внимание на то, что принцип причинности не опровергается опытом,
позитивисты объявляют его ненаучным, «метафизическим».
Принцип причинности в трактовке позитивистов предполагает, что для
каждого события е есть предшествующее ему событие а. Возникновение
события такого вида, как е, можно вывести, основываясь на законе L, из
знания о событии а, относящемся к тому же классу. Но поскольку, считают
25
Р. Карнап. Философские основания физики. М., 1971, стр. 260.

45
позитивисты, любые два события всегда имеют сходство в некотором
конкретном отношении, постольку всегда можно найти для них некоторый
общий класс событий с. Тогда можно сказать, что каждое событие, которое
является членом класса А, предшествует каждому событию, относящемуся к
классу Е, где А включает и и Е содержит е. Причем всегда можно так
подобрать классы событий А и Е (даже учитывая пространственную и
временную смежность причины и следствия), что утверждение о причинной
связи (основанное на этом позитивистском критерии) всегда будет
правильным. Причинность фактически выводится из общего факта или
закона путем подбора соответствующих классов событий. Но в таком случае
действительно можно «обосновать» наличие причинной связи между
любыми произвольными событиями, удовлетворяющими требованию
временной последовательности и регулярности следования. На этом
основании и покоится вывод позитивистов о том, что принцип причинности в
силу тривиальности не имеет никакого реального научного значения, что это
пустая тавтология, ничего не говорящая о реальной действительности и не
опровергающаяся опытом.
Американский философ-позитивист Э. Нагель, например, считает принцип
причинности своего рода максимой, рекомендуемой для определенных
процедур в научном исследовании. Он пишет в связи с этим, что принцип
причинности как максима «выражает общую цель теоретической науки —
достичь детерминистических описаний в известном теперь смысле
«детерминизма», согласно которому при данном состоянии системы в
некоторый начальный момент времени объяснительная теория логически
устанавливает единственное состояние для системы в какой-либо другой
момент времени»26
. Другой американский философ, Г. Маргенау, считает
принцип причинности не более чем метафизическим требованием. Этот
принцип, с его точки зрения, означает, что некоторые теоретические
конструкции выбираются в соответствии с этим принципом как «общие
каузальные законы». Поэтому причинность следует рассматривать как
отношение не между непосредственными данными опыта, а между
теоретическими конструкциями27
.
Таким образом, современные позитивисты рассматривают принцип
причинности, как правило, лишь с точки зрения его регулятивной функции,
но не познавательной. Отсюда следует, что принцип причинности обязателен
не для любого научного исследования, он рекомендуется лишь как
желательная форма в процедурах объяснения или предсказания.
26
Е. Nagel. The Structure of Science. London, 1961, p. 323 .
27
H. Margenau. The Nature of Phisical Reality. New York, 1950, p. 96.

46
Позитивисты правы в одном: что принцип причинности не опровергается
опытом. Действительно, принцип причинности подтверждается каждым
новым достижением науки и практики и не может быть опровергнут,
фальсифицирован (в попперовском понимании термина) в силу его
универсальности. Однако это вовсе не означает, что он тривиален в
методологическом отношении, как полагают позитивисты, и что его
применение не связано с реальными методологическими проблемами, в
решении которых философ мог бы выступить в роли исследователя.
В начале главы мы показали, что, несмотря на универсальность принципа
причинности, далеко не всегда удается установить истинную, объективную
причинную зависимость, отделив ее от множества сопровождающих,
переплетающихся, накладывающихся событий и явлений.
Серьезную трудность с методологической точки зрения представляет,
например, само выделение признаков причинности среди прочих изменений.
Даже если заранее можно предположить существование причинной связи,
требуется иногда немалое мастерство наблюдателя или экспериментатора,
чтобы создать адекватные условия для идентификации причинной
зависимости в данном случае.
Даже в тех случаях, когда поиски соответствующих признаков причинности
не составляют большого труда, с методологической точки зрения
оказывается чрезвычайно важным выявление абстракций и допущений,
которые предпринимаются всякий раз, когда понятие причинности
используется в научном познании. Кстати говоря, для философского
исследования эта задача оказывается иногда труднее многих других. Это
объясняется тем, что абстракции и допущения представляют, образно говоря,
«теневую сторону» научного исследования. Они принимаются учеными в
целях удовлетворения основных правил абстрагирования неявно, как нечто
само собой разумеющееся. И далеко не всегда значение этих допущений
осознается ими в полной мере.
Многие естествоиспытатели, возможно, считают, что они использовали и
используют такие допущения и нет необходимости выражать их явным
образом. В этом есть определенный резон. Пока человек здоров, вряд ли он
станет обращаться к врачу. Практичность и целесообразность никогда не
были излишними мотивами и в научной деятельности. Но это вовсе не
означает, что принятые однажды допущения и огрубления будут всегда
оправдывать себя. Рано или поздно, проникая в новую область исследования,
ученый, к удивлению своему, обнаруживает, что, используя инструмент,
служивший ему до сих пор исправно, он вдруг приходит к результатам,
весьма далеким от ожидаемых.

47
Собственно говоря, выявление абстракций и допущений, принятых в
научных теориях, — это задача гносеологическая. Она должна решаться
философами. Именно такую историческую задачу выполнил В. И. Ленин на
рубеже XIX — XX вв., указав на причины кризиса в философии и
естествознании и определив тот магистральный путь, по которому и сейчас
развивается современная наука.
Кризисная ситуация в науке, непосредственно затронувшая понятие
причинности, сложилась позднее в связи с развитием квантовой механики.
Острота философских дискуссий, развернувшихся вокруг понимания
принципа причинности, была вполне естественной, поскольку основания для
дискуссий были самые серьезные — быть или не быть принципу
причинности в той роли, которую он играл в науке на протяжении почти
двухтысячелетней истории. Почему же принцип причинности должен был
стать искупительной жертвой?
Едва ли можно сказать, что кризис в связи с интерпретацией установленного
В. Гейзенбергом соотношения неопределенностей был обусловлен
трудностями выявления признаков причинности, затрагивающими само
содержание принципа причинности. Ясно, что движение электронов или
других микрочастиц всегда связано с изменениями их энергетических,
пространственных и других параметров. Однако пользоваться теми
допущениями, которые предлагала классическая механика, оказалось
невозможным. Сами законы природы препятствовали точному предсказанию
координаты движущегося электрона по его импульсу, измеренному в данный
момент времени. И наоборот, не представлялось возможным предсказать
точно величину импульса, зная положение электрона в данной точке.
Дело в том, что даже наиболее тонкие инструменты наблюдения, с помощью
которых могли быть измерены импульс и координата, — это те же
микрочастицы, фотоны или атомы. И величина их воздействия имеет
порядок, вполне сравнимый с энергией наблюдаемых объектов.
Следовательно, их воздействием пренебречь уже нельзя. Причинную
зависимость в соответствии с выдвинутым Н. Бором принципом
дополнительности можно установить либо между энергетическими, либо
между пространственными параметрами. Кроме того, она уместна только в
статистическом смысле, но не в смысле однозначного детерминизма,
характерного для классической физики. Таким образом, предлагая
пожертвовать принципом причинности из-за трудностей, связанных с
причинным истолкованием соотношения неопределенностей, позитивисты
фактически искупали свой грех, заключавшийся в неправомерном
отождествлении причинности с однозначной предсказуемостью,
причинности с детерминизмом (в лапласовском смысле). Но даже такие

48
серьезные потрясения не могут поколебать позиции принципа причинности в
научном познании. Если его конкретная форма оказывается
неудовлетворительной на новом этапе развития науки, то следует отбросить
лишь прежние допущения, но не сам принцип в его философском значении.
Между прочим, поиск новых правил абстрагирования, новых допущений —
всегда сложный творческий процесс, итогом которого бывают серьезные
научные открытия. Допустим, что мы, предполагая наличие причинной связи
между А и В, осуществляем эксперимент и обнаруживаем, что в данном
случае (в отличие от многих аналогичных) А не вызывает В. Означает ли это,
что в действительности здесь нет причинной зависимости? На этот вопрос
ответил по существу еще Ф. Энгельс: «Действительно, иногда случается,
что не повторяется того же самого, что капсюль или порох отказываются
служить, что ствол ружья разрывается и т. д . Но именно
это доказывает причинность, а не опровергает ее, ибо для каждого
подобного отклонения от правила мы можем, произведя соответствующее
исследование, найти его причину: химическое разложение капсюльного
ударного состава, сырость и т. д . пороха, поврежденность ствола и т. д ., так
что здесь производится, так сказать, двойная проверка причинности»28
. Это
значит, что существуют такие условия, о которых мы раньше не подозревали
или, возможно, предполагали, но не имели необходимых средств для того,
чтобы обнаружить их. Поэтому подобные исследования нередко оказывают
весьма существенное стимулирующее влияние на развитие
экспериментальной и вычислительной техники, концептуальных и
математических средств.
В опыте выдающегося русского физика П. Н . Лебедева по обнаружению
светового давления ставилась, например, задача показать реальность
светового давления, наблюдая за воздействием источника света на
экспериментальное металлическое крылышко, а также сравнить эту
измеренную величину с соответствующей величиной, предсказанной на
основе теории Максвелла. Несомненно, что главную трудность в этом
эксперименте (так же как в эксперименте, проделанном позднее Э.
Никольсом и Ф. Хэллом) представляло создание таких условий, которые
обеспечивали бы соблюдение правил абстрагирования. Само по себе
вращение экспериментального крылышка после включения источника света
можно было наблюдать без особого труда. Но тут-то и могла быть допущена
ошибка, поскольку вращение крылышка могло быть вызвано и другими
факторами: радиометрическими силами, силами газовой конвекции и т. п .
Тем более что они во много раз превосходят слабые силы светового
давления. Потребовалась не только изобретательность в сооружении этого
28
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 545.

49
прибора, но и глубокий анализ природы конвекционных и радиометрических
сил. Таким образом, стремление доказать существование причинной связи
даже, так сказать, попутно может привести к открытию новых явлений, к
новым интересным и неожиданным объяснениям, относящимся к условиям
исследования причинной зависимости и, наконец, к усовершенствованию
экспериментальной техники. Ученый всегда стремится точно представить
наличие и степень влияния на нее побочных факторов.
Может так случиться, что предсказания относительно причинной
зависимости не будут оправдываться в данных обстоятельствах. Значит ли
это, что мы должны сомневаться в правомерности принципа причинности
вообще? Разумеется, нет! В этом случае возможны два различных вывода:
либо наши предсказания относительно существования причинной
зависимости ложны и наблюдаемая корреляция объясняется наличием
других косвенных связей (и мы должны изучить их), либо причинная связь
все же есть, но эксперимент или наблюдения дают неверный результат из-за
наличия неизвестных накладывающихся факторов. И в том, и в другом
варианте принцип причинности приводит к постановке новых 'проблем, к
открытию новых явлений.
Таким образом, принцип причинности не только выполняет объяснительную
и предсказательную функции, но имеет огромное эвристическое значение,
ибо непосредственно приводит научное исследование (часто совершенно
неожиданно) к открытию нового.
Однако этот методологический аспект принципа причинности может быть
выявлен только в том случае, если принять во внимание допущения, которых
требуют конкретные условия познания причинной зависимости. Именно
приверженность позитивистов к «концепции регулярности» Юма,
рассмотрение причинности лишь как регулярно повторяющегося следования
приводят к отрицанию или принижению методологического значения
принципа причинности.
Рассмотрим теперь, каким образом принцип причинности связан с частными
естественнонаучными законами, окажем с законом сохранения энергии. Этот
закон в наиболее общей форме можно сформулировать следующим образом:
в изолированной системе количество энергии различных видов
(механической, тепловой, электромагнитной и т. д .) не изменяется со
временем. Очевидно, что фальсификация этого закона (как требует,
например, методология К. Поппера) невозможна. Понятие энергии
фактически обобщено таким образом, что свойство сохранения в неявном
виде вошло в само определение количества энергии различных видов.

50
Это означает, что если количество энергии некоторой изолированной
системы оказывается непостоянной величиной, то физик должен либо
предположить существование некоторого нового вида энергии, либо
отыскать новый вид частиц, которым принадлежит часть общей энергии
системы и, таким образом, объяснить различие между предполагаемым и
фактическим количеством энергии.
С подобными трудностями столкнулись физики при объяснении явлений
бета-распада ядра. Проблема состояла в том, что такой распад сопровождался
излучением с непрерывным спектром. В таком случае ядро не могло бы
превращаться в единую и стабильную систему с определенной энергией.
Однако эксперименты свидетельствовали о том, что остающееся в качестве
продукта распада новое ядро оказывается устойчивым. Что же тогда
происходит с избытком энергии?
Когда этот эффект был обнаружен, для спасения закона сохранения энергии
оставалось предположить существование третьей частицы, которая
недоступна прямому наблюдению. Эта гипотеза, выдвинутая в 1934 г. Паули
и Ферми, привела, как известно, к открытию частицы, названной «нейтрино».
Как представляется, приведенные факты убеждают в том, что принцип
причинности имеет не только объяснительную и прогностическую функции,
но и играет важнейшую эвристическую роль. С учетом правил
абстрагирования, которые, как было показано, обосновываются независимо
от самого утверждения о существовании причинной связи, оказывается, что
если принцип причинности и не оправдывает себя при исследовании
взаимоотношения между двумя данными конкретными событиями, то он
дает ключ к дальнейшему поиску причины интересующего ученого явления
среди новых условий, которые также включаются в рассмотрение.
Следовательно, принцип причинности не является ни правилом процедуры,
как полагают позитивисты, склонные к дедуктивистским схемам познания,
ни простым эмпирическим обобщением (к чему больше склоняются
представители радикального эмпиризма). Это универсальный всеобщий
закон, который обосновывается объективно всей историей человеческого
познания и всей человеческой практикой.

51
Глава II. ПРИЧИННОСТЬ: ПРОБЛЕМЫ ЭМПИРИЧЕСКОГО
ИССЛЕДОВАНИЯ
1. ЕДИНИЧНЫЙ СЛУЧАИ ПРИЧИННОСТИ И «ТЕОРИЯ
РЕГУЛЯРНОСТИ»
Одним из важнейших положений диалектико-материалистической
концепции причинности является признание многообразия форм причинной
зависимости. В последние годы вышло много интересных работ,
рассматривающих специфическую постановку и решение проблемы
причинности в физике, биологии, кибернетике и т. д
29
. Это, безусловно,
важное направление в философском анализе, ибо содержание понятия
причинности имеет специфику в различных предметных областях научного
познания. Характер изменения физических систем и параметров их
взаимодействия (а это важнейший компонент понятия причинности)
отличается от характера изменения организмов, кибернетических систем и т.
д.
Вместе с тем внимательное изучение истории науки и ее современного
состояния свидетельствует о том, что серьезные трудности с
методологической точки зрения возникают не только в связи с изучением
различных модификаций причинной зависимости, но и из-за различия
условий познания в отдельных областях действительности. Характер
изменения макроскопических объектов отличается, очевидно, от квантово-
механического характера движения микрочастиц. Однако методологические
трудности, связанные с применением принципа причинности в новой
области, объясняются, как нам представляется, не только этим
обстоятельством. Почему бы и в том, и в другом случае в процедурах
объяснения и предсказания не пользоваться испытанными средствами
классической механики? Что мешает применять прежнее представление о
причинности на уровне атомных процессов? В первую очередь, разумеется,
специфический (квантово-механический) характер движения микрообъектов.
Но только ли это?
Вопрос состоит и в том, применимо ли понятие причинности с теми
допущениями, которые были характерны для классической науки в новых
условиях познания. Действенны ли по-прежнему испытанные
экспериментальные и математические средства для характеристики
причинности на субатомном уровне?
Смена средств и методов причинного объяснения и предсказания
оказывается необходимой еще и потому, что при переходе от одного уровня
29
См, например, Б. В Бирюков. Кибернетика и методология науки. М, 1974, стр. 58; 5. С .
Украинцев. Самоуправляемые системы и причинность. М, 1972; И. Т . Фролов. О причинности и
целесообразности в живой природе М., 1961, и др.

52
исследования к другому, от одной области к другой меняются условия
познания. Естественно, что требования к условиям познания и
соответственно принципы объяснения, предсказания зависят, помимо всего
прочего, и от того, носит данное исследование теоретический или
эмпирический характер. Это обстоятельство важно учитывать, тем более что
различие между уровнями познания означает, как правило, различие и между
отдельными областями научного исследования.
Современное состояние науки с ее многочисленными ответвлениями и
различной по длительности историей их развития таково, что в одних
областях исследования, скажем в экологии, ученые используют сейчас в
основном эмпирические средства, только накапливают данные, тогда как в
других областях, например, в физике элементарных частиц, преобладают в
основном теоретические средства.
Физик располагает большими возможностями для упрощения исследуемых
систем. Он может ограничиться в эксперименте несколькими переменными
величинами, сохраняя внешние условия неизменными. Причинные связи в
биологии, пожалуй, не менее устойчивы, чем в мире физических явлений. Но
системы, которые анализирует биолог для идентификации причинной связи,
не поддаются в той же мере ограничению и упрощению. Это особенно
касается цитоплазматических и микробиологических процессов. К тому же
реальные размеры систем (с одной стороны, микропроцессы на клеточном и
субклеточном уровне, а с другой — огромные по своему масштабу
экологические циклы) затрудняют проведение контролируемых
экспериментов. Число случаев, когда можно работать с моделями живых,
функционирующих систем, также весьма ограниченно. Короче, условия здесь
таковы, что неизвестных и переменных величин оказывается гораздо больше,
чем число независимых уравнений. Единственный выход пока — находить
приближенное решение проблем объяснения и предсказания, выявляя
преобладающие тенденции изменения одного фактора и сопоставляя его с
другим. В таких условиях причинные объяснения будут неизбежно
отличаться неполнотой и неопределенностью, а цепи причинных объяснений
будут довольно короткими.
Поэтому мы и хотим показать, что науки, используя практически один и тот
же принцип причинности, прибегают к различным приемам и методам на
эмпирическом и теоретическом уровнях исследования. Кроме того, сами
реальные проблемы научного исследования, возникающие на разных уровнях
познания в связи с идентификацией причинной связи, объяснением событий
и явлений и т. д ., существенно отличаются друг от друга. Причиной этого,
как мы уже сказали, является различие в условиях познания. Поэтому прежде
чем рассматривать проблемы, возникающие в связи с причинным

53
исследованием в эмпирических науках, следует показать хотя бы вкратце
особенности эмпирического уровня познания, его целей и условий
абстрагирования.
Общепризнанной особенностью эмпирических наук является то, что они
исследуют прежде всего частные причинные связи или по крайней мере
начинают с изучения специфических причинных связей: их задача состоит в
том, чтобы установить, что в определенном случае некоторое событие
представляет собой следствие другого. Этот уровень познания
характеризуется решением таких вопросов, как: «Что было причиной
изменения русла данной реки?» Или «Что было причиной свечения
флюоресцирующего экрана в опыте, который проводил Рентген в 1895
году?» и т. п. Решение подобных вопросов не раскрывает, очевидно, связи
между типами событий и не ставит щели формулирования законов или
универсальных обобщений, хотя это и не означает, что в подобных случаях
не используются обобщения, которые уже известны, признаны как истинные.
Изучение единичных случаев причинной связи является важной задачей
эмпирических исследований, а также создает фундамент для обобщений и
формулирования научных законов.
Тот факт, что никакое эмпирическое наблюдение, никакой эксперимент в
научном познании невозможен без предварительных теоретических посылок,
без привлечения хотя бы простейших теорий, используется некоторыми
буржуазными философами, в особенности последователями К. Поппера, для
отрицания различия между теоретическим и эмпирическим уровнями
познания. Действительно, граница между ними весьма относительна, но она
есть, и было бы неверно упускать из виду различие проблем,
методологических принципов, приемов и методов исследования, на которое,
пусть даже ориентировочно, указывает эта граница.
Даже простейшее утверждение: «Мой дом сгорел из-за неисправности
электропроводки» — содержит такие общие понятия, как «дом», «гореть» и
т. д ., понятия, которые влекут за собой некоторые теоретические
соображения о процессе горения, о функциональном назначении дома в
жизни человека и т. д . Однако подобное утверждение относится к
эмпирическому уровню знания, ибо все эти обобщения содержатся в нем в
неявном виде и не имеют самостоятельного значения.
Выделение эмпирического уровня познания само по себе является,
безусловно, абстракцией, которая, как и все философские абстракции,
упрощает действительную структуру научного знания. Дело в том, что,
описывая и объясняя единичные события, исследователь неизбежно
пользуется общими понятиями. Если рассмотреть современные

54
характеристики любого известного в настоящее время единичного события,
то окажется, что в них в явном или неявном виде вплетены и некоторые
теоретические знания. Вместе с тем есть весьма серьезные соображения, в
силу которых было бы целесообразно рассмотреть особенности
идентификации единичной причинной связи, причинного объяснения
единичных событий. Как мы уже показали, подобные исследования
занимают определенное место в научном познании — каждое вновь открытое
явление, не укладывающееся в рамки известных законов, требует поначалу
эмпирического подхода.
Здесь мы не будем рассматривать те (вполне возможные) случаи, когда вновь
обнаруженная причинная зависимость окажется полностью наблюдаемой. А
во всяком более сложном случае поиск причины события или определение
следствия по известной причине оказываются делом весьма трудным, если
нет надежной теоретической основы.
Опрашивается, не придется ли в этой ситуации искать изменения, которые
могут служить в качестве признаков причинной зависимости, в безбрежном
океане событий? Очевидно, что причину данного события, хотя бы из
соображений здравого смысла, следует искать то крайней мере в пределах
досягаемости экспериментальных средств. Есть также рамки, определяемые
интуицией, имеющимся опытом и практической деятельностью человека,
благодаря которым едва ли кто-нибудь из здравомыслящих людей будет
объяснять могущество английского флота в XVIII в. обилием кошек, к
которым питали пристрастие старые девы (пример, приводимый нами в
первой главе).
Однако здравый смысл останавливается в нерешительности перед менее
очевидными фактами. Едва ли не задумываясь, можно ответить на вопрос:
есть ли причинная связь между колебаниями ледовитости Северного
Ледовитого океана и изменением уровня Каспийского моря, если линии их
графиков очень сходны между собой. Или на другой вопрос: есть ли
причинная связь между вырубкой леса в бассейне реки и прекращением
судоходства на ней? В пределах обстоятельств, возможно имеющих
отношение к колебаниям уровня Каспийского моря или к прекращению
судоходства на реке, вопрос о выборе того или иного условия в качестве
причины будет уже вполне уместным. Очевидно, что для эмпирического
познания, если оно не обеспечено теоретическими средствами,
единственным путем поиска причины данного конкретного события
оказывается выбор одного условия среди массы других. Это, конечно, не
значит, что такое условие должно быть простым. Напротив, всякое условие
бывает многокомпонентным. Его можно считать единственным условием
лишь имея в виду, что между его компонентами должна существовать

55
определенная зависимость, позволяющая единое описание данного условия.
Следовательно, простой перебор множества вариантов должен обеспечить
уже на эмпирическом уровне познания возможность отвлечения от
посторонних, «наложенных» влияний, т. е . соблюдение правил
абстрагирования.
Во всяком случае исследование единичных причинных связей имеет с
принципиальной точки зрения самостоятельное научное значение. С одной
стороны, исследование единичных причинных связей служит основой для
обобщений и формулирования эмпирических законов, занимающих
существенное место в научных теориях. С другой стороны, их изучение дает
иногда знание об интересных, но неповторимых феноменах, которое
вливается в общую сумму знаний, освещает те или иные загадки природы.
Таким образом, знание общих причин или общих следствий вовсе не
единственная цель научного познания. Повторяемость не является
необходимым признаком причинной зависимости. Она связана с
причинностью только тогда, когда рассматривается обобщение или закон,
которые должны опираться на сходство множества зависимостей. Эти
зависимости сами по себе (индивидуально) должны быть причинными, и
именно с них начинается, как правило, причинное исследование. Общее
утверждение относительно таких повторяющихся причинных связей
действительно представляет собой причинный закон. Но причинный не
потому, что общий. Скорее наоборот, он оказывается общим потому, что
имеет отношение к широкому классу сходных причинных зависимостей.
«С точки зрения диалектического материализма, — пишет И. С . Нарский, —
каузальные связи не могут быть «заменены» логическими, но они могут быть
приблизительно адекватно выражены последними: на основе
соответствующих экспериментальных исследований в принципе могут быть
образованы такие понятия вещей и процессов, в которые включено знание о
их каузальных связях»30
.
Каузальная связь представляет собой существенное отношение между
конкретными индивидуальными объектами. Только в той мере, в какой эти
события подобны одно другому и на этой основе они могут группироваться в
определенные виды, и оказывается возможным переход от единичных
причинных фактов к причинным обобщениям и законам. Но когда такие
законы получены, причем получены не благодаря экспериментам и
обобщениям результатов, а, скажем, чисто статистическим
способом, — может оказаться (порой совершенно случайно), что термин
«постоянное сопутствие» выражает в данном случае отношение причины и
30
И. С. Нарский. Философия Давида Юма. М ., 1967, стр. 137 .

56
следствия. Однако законы характеризуют более общий тип отношений и
потому не обязательно должны быть причинными. Так что постоянное
следование некоторого события за другим не означает само по себе
существования причинного отношения. Возможно, что оно указывает на
существование некоторой причинной связи, более отдаленной и косвенной,
но в таком случае ее еще предстоит открыть и требуется основательное
дополнительное изучение этого вопроса.
Между тем в буржуазной философии понятие причинности со времен Юма и
до сих пор обосновывается, как правило, именно регулярностью следования
событий, регулярной успешностью в получении ожидаемого результата и т.
д. Юм утверждал, что фактически все содержание принципа причинности
исчерпывается следованием одного события за другим. Человек не способен
выявить какую-либо силу или необходимость, с которой причина действует,
или какую-либо связь между ней и поставленным ей в соответствие
действием.
Такое понимание причинности, по замыслу Юма, должно было разрешить
многие трудности, долго сопутствовавшие причинным исследованиям.
Именно эти трудности заставляли философов-идеалистов тесно связывать
понятие причинности с верой в «ненаблюдаемые силы», в мистические
сущности. Только благодаря таким силам и сущностям события оказывались
взаимосвязанными. Вера в некоторые мистические силы нередко служила
единственным фактором, обосновывающим причинную связь между
событиями.
Юм в противоположность рационалистам доказывал, что причинные связи
невозможно открыть априори, посредством одного лишь разума, без
чувственного наблюдения. Он не сомневался в объективном существовании
явлений природы. Мы вполне можем спросить, — пишет он в «Трактате о
человеческой природе», — какие причины заставляют верить в
существование вещей? Но глупо спрашивать: «Есть ли они вообще?». Мы
должны принимать это без доказательств во всех наших размышлениях31
.Он
определенно утверждал, что из всех возможных отношений среди вещей
объективно существует только «причинность». Вместе с тем, удаляя из
определения причинности всевозможные мистические сущности, Юм сводил
его к одному лишь наблюдению постоянного сопровождения или временного
следования.
Агностицизм Юма, очевидно, избирателен. Признавая существование
некоторых общих причин событий и явлений, он вместе с тем пишет, что
«причины этих общих причин» остаются неясными для человеческого
31
См. Д. Юм. Соч., т. 1. М, 1965, стр. 175 и далее.

57
интеллекта. Мы тщетно пытаемся их открыть. Их источники и принципы
полностью скрыты от человеческого любопытства и познания. Эластичность,
тяжесть, сцепление частей, передача движения, как утверждает Юм, — это,
вероятно, и есть те конечные причины и принципы, которые мы когда-либо
откроем32
.
Отбросив все мистические силы и сущности, которыми подкрепляли понятие
причинности сторонники философского рационализма, Юм пришел к выводу
о том, что в своем объективном виде причинность не может быть
необходимой. Его концепция включает в себя по существу два определения
причинности, отражающие в полной мере противоречивость его
рассуждений. С объективной точки зрения, пишет Юм, мы можем
определить причину как объект, за которым следует другой, и когда за всеми
объектами, подобными первому, следуют объекты, подобные второму33
.
Второе определение вводит уже субъективный фактор: причинность
определяется как объект, за которым следует другой и появление которого
всегда сопровождает мысль о другом34
.
Чтобы понять причинность, с точки зрения Юма, следует иметь в виду два
момента: во-первых, о причинности можно говорить лишь в случае
«постоянного сопутствия», или «регулярного следования пары событий»; во-
вторых, после того, как регулярное следование воспринимается в опыте или
ощущается, должно быть еще и веление разума перейти мысленно от одного
объекта к другому, обычно его сопровождающему. Это ощущение
переносится и на объективные события. Всегда, когда мы говорим о событии,
вызывающем то или иное следствие, мы подразумеваем, что
«необходимость» заключена в них самих, но не можем обнаружить эту
необходимость в природе.
Так, в «Исследовании о человеческом познании» Юм утверждает: «Если я
вижу, например, что биллиардный шар движется по прямой линии к другому,
и если даже, предположим, мне случайно приходит в голову, что движение
второго шара будет результатом их соприкосновения или столкновения, то
разве я не в состоянии представить себе, что сотня других явлений может
точно так же быть следствием этой причины? Разве оба этих шара не могут
остаться в абсолютном покое? Разве не может первый шар вернуться по
прямой линии назад или отскочить от второго по какой угодно линии или в
каком угодно направлении? Все эти предположения допустимы и их можно
представить. Почему же мы станем отдавать предпочтение лишь одному из
них, хотя оно не более допустимо и представимо, чем другие? Все наши
32
См.: Д. Юм. Соч., т. 2. М., 1965, стр. 33.
33
См.: Д. Юм. Соч., т. 1, стр. 278 .
34
См.: там же.

58
априорные рассуждения никогда не в состоянии будут доказать нам
основательность этого предпочтения... Итак, мы напрасно стали бы
претендовать на то, чтобы определить (determine) любое единичное явление
или заключить о причине и действии без помощи наблюдения или опыта»35
.
Таким образом, отстаивая объективность причинной зависимости, но сводя
ее к регулярности следования, Юм не видел возможности установить в
познании ее необходимый характер. Необходимость причинной зависимости
имеет, с точки зрения Юма, чисто психологический характер. Он обращает
внимание на то, что между причиной и следствием нет логической
необходимости, подобной той, которая имеет место, скажем, в математике и
которую Юм называет «взаимоотношением идей» в отличие от
взаимоотношения фактов.
В математике необходимость состоит в том, что истинность заключения
обусловлена истинностью данных посылок. При рассмотрении же
причинности речь идет о взаимоотношениях между фактическими
событиями, и необходимость, согласно Юму, определяется не
взаимоотношением между объектами, а «предрасположениями», которые
порождает привычка следовать в мыслях от одной идее к другой.
Необходимость — нечто такое, что существует в уме, а не в объектах.
Идея необходимой причинной зависимости проецируется, таким образом, на
реальность самим человеком, чьи идеи связаны между собой ассоциациями и
ожиданиями, которые естественно возникают из подобных ассоциаций.
Юм, например, пишет: «Всякая вера в факты или реальное существование
основана исключительно на каком-нибудь объекте, имеющемся в памяти или
восприятии, и на привычном соединении его с каким-нибудь объектом. Или,
иными словами, если мы заметили, что во многих случаях два рода объектов
—
огонь и тепло, снег и холод — всегда были соединены друг с другом, и
если огонь или снег снова воспринимаются чувствами, то наш ум в силу
привычки ожидает тепла или холода и верит, что то или другое из этих
качеств действительно существует и проявится, если мы приблизимся к
объекту»36
.
События, наблюдаемые неоднократно в определенной последовательности,
оказываются связанными воображением человека и позволяют ему
предсказать существование одного при появлении другого. Следовательно,
рассуждает Юм, когда мы говорим, что один объект связан с другим, мы
имеем в виду, что они приобрели связь в наших мыслях и родились в том
35
Д.Юм.Соч., т.2,стр.31 —32.
36
Д. Юм. Соч., т. 2, стр. 49.

59
выводе, благодаря которому они стали доводами в пользу существования
друг друга.
Юмовский анализ, безусловно, противоречив. Но Юм нередко и сам признает
противоречия своей позиции. В приложении к «Трактату» он пишет,
например, что фактически выдвинул два принципа, которые ему не удалось
совместить без противоречий: «наши отдельные восприятия суть отдельные
предметы (existences) и наш ум никогда не воспринимает реальной связи
между отдельными предметами»37
.
Первый принцип, явно рационалистический, ставит различия в вещах в
зависимость от различий в мышлении. Второй — имеет радикально
эмпирический смысл, в силу которого разум осознает только свои
собственные идеи и не может воспринимать какую-либо реальность вне себя.
Юмовский анализ игнорирует многие специфические проблемы
эмпирических наук, поскольку он рассматривает частные примеры как
«события» или «объекты». Они представлены у него в виде примеров
столкновения шаров, звуков, вызванных вибрацией струны и т. д . Целям
эмпирического исследования в этом отношении, на первый взгляд, больше
соответствует методология другого английского философа-эмпирика Дж. Ст.
Милля. Он включает в рассмотрение причинности не только события и
объекты, но и состояния, свойства, причем не только их наличие, но и
отсутствие таковых, т. е . более разнообразные формы причинной
зависимости.
Юм слишком увлекается единообразием представлений о причинности. Чаще
всего он сводит вопросы к тому простому случаю, когда исследователь имеет
дело с одной лишь парой событий. Милль же в отличие от Юма настаивает
на рассмотрении связи между следствием и суммой различных
предшествующих условий38
. Действительно, мы часто говорим о единичном
событии как причине другого, однако очень редко бывает так, что единичное
событие одного вида неизменно вызывает следствие другого вида.
Единообразие, которое, конечно, существует в природе, не бывает таким
простым.
Понятие причинности отражает тот факт, что данное событие возникает
тогда, когда складывается сложная система условий. Таким образом,
указывая какое-либо единичное событие как причину другого, исследователь
фактически выбирает один элемент из системы, в то время как всякий другой
также необходим для возникновения данного следствия. Указывая на
37
Д. Юм. Соч., т. 1, стр. 399.
38
См. Дж. Ст. Милль. Система логики силлогистической и индуктивной. М ., 1914, стр. 295.

60
внесение удобрения в почву в качестве причины повышения урожайности,
агробиолог отвлекается от всех других условий, хотя увеличение урожая
было бы немыслимо без них. Он должен знать все эти условия, причем не для
удовлетворения простого любопытства, а для того, чтобы учесть возможную
ошибку при формулировке допущений, необходимых в целях эмпирического
исследования причинной связи.
Таким образом, возникает проблема, которая полностью затенена юмовским
анализом. Какие принципы управляют выбором причины из множества
окружающих ее в данный момент или предшествующих ей условий?
Впрочем, приемлемого решения проблемы не дает и Милль, хотя его
концепция и содержит намек на эту проблему. Причина, «говоря
философски», пишет Милль, есть общая сумма условий события и мы не
имеем права давать имя причины только одному из них39
. Он говорит о
некорректности такого подхода, который не учитывает все условия,
составляющие полную систему, в которой неизбежно возникает следствие.
«Такая неизменная последовательность, — писал он в «Системе логики»,
—
очень редко (если только вообще когда-нибудь) существует между тем
или другим последующим и лишь одним предыдущим. Последующее бывает
обыкновенно связано с несколькими предыдущими, так что только
наличность всех их может произвести это последующее или с
несомненностью убедить нас в том, что оно воспоследует. В таких случаях в
качестве «причины» обычно выделяют лишь одно предыдущее, называя все
остальные только «условиями». Так, если человек, поевши какого-нибудь
кушанья, после этого умрет, т. е . если можно сказать, что он не умер бы, если
бы не поел его, — то обыкновенно говорят, что причиною смерти было здесь
употребление этого кушанья. Нет необходимости предполагать какую-либо
неизменную связь между простым принятием кушанья и смертью. Но
обстоятельства, имевшие место в данном случае, скомбинировались так, что
за этой комбинацией непременно должна была последовать смерть; так,
например, влияние данного кушанья осложнилось тем или другим телесным
строением, особым состоянием здоровья в данное время и, быть может,
именно вся совокупность этих обстоятельств и составляла в этом
случае условия явления или, другими словами, ряд тех предыдущих, которые
определили собою это явление и только при наличности которых оно и могло
случиться. Истинною причиной является здесь вся совокупность этих
предыдущих; и говоря философски, мы не имеем права называть
«причиною» лишь одно из них, помимо всех остальных»40
.
39
См. Дж. Ст. Милль. Система логики силлогистической и индуктивной, стр. 295 — 296 .
40
Дж. Ст. Милль. Система логики силлогистической и индуктивной, стр. 295 — 296.

61
Связывая проблему выбора причины среди условий и относительность
наших представлений о причинности с целями научного исследования,
Милль указал на действительно важный для эмпирического познания аспект
причинности. В контексте эмпирического исследования вместо
прямолинейного ответа на вопрос: какова причина данного события и в чем
состоит причинная зависимость данных событий, целесообразнее выяснить,
при каких условиях и для каких целей то или иное событие может
рассматриваться как причина другого. Такая постановка вопроса, который
сам Милль не сформулировал в материалистическом духе, действительно,
более плодотворна. Она предполагает, что общее понятие причинности
может иметь черты, которые меняются от одного контекста к другому, что
причинные исследования могут быть исследованиями различных типов.
Эмпиризм Милля подсказывал ему другие пути. Вместо объективного
обоснования выбора причины среди многих сопровождающих событий (в
зависимости от конкретных условий познания) Милль настойчиво
подчеркивал его полную произвольность.
«Показать отсутствие всякого научного основания для различения причины
явления от его условий может лучше всего та произвольность, с какою мы
выбираем среди условий явления то, которое начинаем называть причиной.
Как бы ни были многочисленны условия, едва ли есть среди них такие,
которые не могли бы получить этого названия преимущественно перед
другими, в зависимости от нашей непосредственной щели»41
.
Еще один аспект, в котором позиция Милля отличается от позиции Юма и
подходит таким образом ближе к проблемам причинности в эмпирических
науках — это идея множественности причин. С точки зрения Д. Юма,
причина должна быть не только достаточным, но и необходимым условием
для следствия: А является причиной В, если за А всегда
следует В, причем В никогда не возникает в отсутствии А. Милль, напротив,
представляет понятие причины в терминах достаточных условий, хотя и
подчеркивает его сложность: нет единственного достаточного условия для
возникновения следствия, а есть система условий, совокупность которых
достаточна для возникновения следствия.
Милль утверждает, что события данного вида не могут быть единственной
системой достаточных условий. Могут быть различные независимые
причины события одного и того же вида. Иногда следствие может быть
вызвано одной причиной, а иногда другой. «Много причин, — пишет он, —
могут производить механическое движение; много может быть причин
некоторых видов ощущений; от многих причин может происходить
41
Дж. Ст. Милль. Система логики силлогистической и индуктивной, стр. 297 .

62
смерть»42
. Таким образом, Милль обращает внимание и на сложность
системы достаточных условий и на множественность причин.
Важно отметить, что это идеи различного рода и что проблемы, связанные с
ними в эмпирическом причинном исследовании, должны решаться
независимо друг от друга. Фраза «множественность причин» часто
используется последователями Юма, чтобы описать ситуацию, в которой
трудно уловить общность двух или нескольких событий или фактов, вместе
составляющих достаточное условие, когда каждый из них недостаточен в
отсутствии другого, чтобы стать причиной данного следствия. Концепция
множественности причин показывает лишь, что из системы условий
выбираются иногда несколько событий, каждое из которых может быть
названо причиной другого. В соответствии с концепцией множественности
причин могут быть различные системы независимых условий для
возникновения события определенного типа.
Философы-позитивисты, придерживающиеся традиций Юма, часто
объявляют концепцию множественности причин опасной и не
удовлетворяющей требованиям научности. С научной точки зрения,
утверждают они, не может быть так, чтобы событие данного вида возникло в
одном случае в силу одной, а в другом случае в силу другой причины. Это
исключало бы определение причины как условия (или системы условий),
которое является одновременно и необходимым и достаточным для
возникновения события.
Так, М. Борн, во взглядах которого на причинность заметно ощущается
влияние «теории регулярности», пишет: ««Множество всех причин данного
события» кажется мне понятием столь же опасным, как и те понятия,
которые ведут к логическим парадоксам типа открытых Расселом. Я считаю,
что понятие о «множестве всех причин» является метафизической идеей,
вызывающей пустые споры. Поэтому я и постарался сформулировать свое
определение причинности так, чтобы обойти проблему «множественных
причин»...»
43
.
Только неясность нашего обычного словаря, утверждают сторонники
юмовской концепции, создает впечатление, что одно событие может иметь
различные причины. Дальнейшие исследования часто показывают, что в
явлениях, рассматриваемых как независимые и нетождественные,
содержится некоторый общий элемент. Кроме того, замечают они, следствия,
кажущиеся иногда событиями одного и того же вида, оказываются в
действительности примерами, сходными, но различными, которые
42
Там же, стр. 397.
43
М. Борн. Моя жизнь и взгляды. М., 1973, стр. 150.

63
классифицируются вместе, несмотря на их различие, исходя из сугубо
практических целей. В таком случае множественность причин объясняется
нашей неспособностью анализировать следствие так же тщательно, как
причины.
Однако чаще всего подобная критика Милля изгоняет из его концепции как
раз то рациональное содержание, которое следует иметь в виду во всяком
эмпирическом исследовании причинных связей. В эмпирических
исследованиях необходимо считаться с тем фактом, что событие данного
вида может быть вызвано различными причинами. Например, повышение
температуры воды может быть вызвано нагреванием, смешиванием с
некоторыми химическими веществами, прохождением электрического тока и
т. д . Ясно, что на некотором уровне анализа в этих различных причинах
могут быть (и, вероятно, должны быть) найдены общие элементы, даже если
причины данного события оказываются весьма различными. Однако в
эмпирическом познании для ученого важнее бывает как раз охватить весь
круг возможных причин (при различных условиях). Кроме того, нередко он
просто не имеет возможности на данном этапе развития науки найти этот
общий элемент в многообразии причин, порождающих данное явление.
Наконец, он может не иметь возможности сформулировать допущения, при
которых обобщались бы представления о нескольких различных причинах с
целью выделения такого общего элемента.
Однако, несмотря на некоторые частные расхождения, между доктринами
Милля и Юма есть более существенные общие аспекты, которые касаются
прежде всего гносеологических вопросов исследования причинных
зависимостей.
Центральные моменты концепции причинности в философии Милля и
Юма — понимание причинности как регулярного следования событий,
отрицание объективной необходимости причинных зависимостей.
Идеи Юма и Милля с некоторой модернизацией перешли по наследству в
концепции причинности современной буржуазной философии. Эта
модернизация, впрочем, коснулась скорее формы, чем сущности: вместо
психологической оболочки они приобрели логическую. Так, большинство
современных позитивистов считает, что, хотя и не все события, следующие
друг за другом с неизменной последовательностью, как полагал Юм,
причинно связаны и не каждое предложение, утверждающее
последовательность между видами событий, нужно рассматривать как
причинный закон, анализ Юма был правильным в том, что отрицал
необходимость в самих объектах.

64
Современный английский философ-позитивист Р. Брейтвейт, например,
утверждает (в отличие от Юма), что причина и следствие разнятся не
ощущениями, которые возникают в мозгу, а скорее местом, которое они
занимают в системе связанных между собой общих предложений, или в
научной теории, или благодаря факту, который они используют, чтобы
обосновать обобщения не просто как то, что случилось или случится, а как
контрафактические выводы44
, поскольку то, что могло бы произойти (если бы
некоторое событие фактически случилось), в действительности не
произошло45
.
Брейтвейт считает существенной функцией науки установление общих
законов, которым подчиняются частные факты, поскольку именно так наука
обеспечивает объяснения фактов, которые она исследует. Брейтвейт
связывает причинность прежде всего с общими законами или законами
природы, интерпретирует и то и другое в терминах юмовского анализа
постоянного сопутствия. Следуя Юму, он отрицает, что есть какая-либо
универсальная необходимость в самой объективной действительности.
«Универсалии закона, — утверждает он, — объективно представляют собой
лишь универсалии факта. В природе нет необходимой связи»46
. Выражение
«закон природы» имеет для него смысл некоего почетного титула, который
вытекает из объяснительной силы общих предложений. «Истинная научная
гипотеза будет рассматриваться, — пишет Р. Брейтвейт, — как закон
природы, если она имеет объяснительную функцию в отношении к более
низкому уровню гипотез или ее примеров; и наоборот, в том объеме, в
котором научная гипотеза обеспечивает объяснение, будет иметь место
склонность наделять ее почетным титулом «закона природы»»47
. Брейтвейт
стремится показать, что в основании таких законов нет какой-то особой
онтологической, объективной зависимости. Их можно рассматривать в
точном соответствии с принципами Д. Юма.
В последнее время в позитивистской философии отчетливо наметилась
тенденция отказа от радикального эмпиризма. Эта тенденция выражается, в
частности, в распространении концепций причинного объяснения как формы
дедуктивного вывода. Наибольшее влияние среди них приобрели взгляды К.
Поппера, К. Гемпеля и П. Оппенгейма. Однако даже они, несмотря на
44
Контрафактические выводы представляют собой условные предложения с союзом «если бы...,
то бы...» . Именно в форме контрафактических условных предложений, по мнению многих
логиков, выражаются научные законы (см., например: «Философская энциклопедия», т. 3. М.,
1964, стр. 54 — 55; Ю. А . Петров. Логическая функция категорий диалектики. М ., 1972, стр. 223 —
224).
45
R. Braithwaite. Scientific Explanation. New York — London, 1960, p 295.
46
Там же, стр. 294.
47
R. Braithwaite. Scientific Explanation, p. 310 .

65
критику концепции Юма, заимствуют многие идеи его «теории
регулярности».
К. Поппер, например, утверждает, что «дать причинное
объяснение события — значит дедуцировать предложение, которое
описывает его, используя в качестве предпосылок дедукции один или
более универсальный закон вместе с определенными единичными
предложениями о начальных условиях»48
. Пример, который он использует в
«Логике научного открытия» для иллюстрации этого
положения, — объяснение разрыва нити.
Законы здесь выражены предложениями:
1) «Для каждой нити данной структуры S (определенного материала и
толщины) есть определенный вес W, такой, что нить обрывается, если вес
превышает W»;
2) «Для каждой нити структуры S характерный вес равен одному фунту».
Предложения, описывающие начальные условия:
1) «Это нить структуры S»;
2) «Вес груза, подвешенного к нити, равен двум фунтам».
Из этих предложений, при условии, что два фунта больше одного фунта,
следует заключение: «Эта нить разорвется». Таким образом объясняется
разрыв нити.
К. Поппер считает такую форму объяснения универсальной. Никакое
объяснение в науке невозможно без строго универсальных законов и вне
рамок дедуктивного вывода, ибо без них причинная зависимость и
соответствующее объяснение не могут считаться необходимыми.
Сходную позицию занимают К. Гемпель и П. Оппенгейм. С их точки зрения
объяснение события данного вида предполагает:
1) систему предложений, утверждающих возникновение определенных
событий С1, ..., Сп в определенный момент времени и в определенном месте;
2) множество универсальных гипотез, таких, что:
а) предложения обеих групп можно считать хорошо подтвержденными
эмпирически;
48
К. R . Popper. The Logic of Scientific Discovery. London, 1959, p. 59.

66
б) из двух групп предложений высказывание, утверждающее возникновение
события Е, может быть выведено логически49
.
Не трудно заметить, что дедуктивная теория объяснения Гемпеля и
Оппенгейма по своему основному смыслу вполне соответствует концепции
причинности Юма. Общие принципы и законы, которые включены в
объяснительные посылки, опираются, по их мнению, на опыт, но не
выводятся из него логическим путем. Само же объяснение по своей
структуре представляет собой логический вывод данного события из этих
посылок.
Гемпель и Оппенгейм конструируют такую модель объяснения, которая
состоит из экспланандума (предложения, описывающего явление,
подлежащее объяснению) и эксплананса (предложения, объясняющего
данное событие). Объяснения, по их мнению, должны удовлетворять
четырем основным требованиям:
1) экспланандум должен быть логическим следствием эксплананса;
2) эксплананс должен содержать общие законы, необходимые для выведения
экспланандума;
3) эксплананс должен иметь эмпирическое содержание;
4) предложения, в которых выражен эксплананс, должны быть истинными50
.
Таким образом, концепции Поппера, Гемпеля и Оппенгейма представляют
собой не что иное, как усовершенствованную «теорию регулярности»,
своеобразное сочетание дедуктивного анализа с традициями юмовского
радикального эмпиризма. Признавая за принципом причинности
объяснительную функцию, различая вопреки позитивизму 20 — 30 -х годов
объяснение и описание, они утверждают тем не менее, что в опыте нет
ничего, кроме регулярного следования, а на практике — регулярного успеха
в получении ожидаемого результата. Избегая признания объективной
причинной зависимости и необходимости причинной связи, современные
позитивисты сводят принцип причинности к способу наблюдения за
регулярностями, а необходимость причинной зависимости заменяют чисто
логической необходимостью.
По мнению позитивистов, когда ученый составляет единичное каузальное
предложение, утверждающее, что два частных события причинно связаны
между собой, он логически доверяется одному или большему количеству
49
С. G. Hempel. The Function of General Laws in History. — «Readings in Philosophical Analysis», 1949,
p. 460.
50
С. Hempel and P. Oppenheim. Studies in the Logic of Explanation.
— «Philosophy of Science», 1948,
vol. XV, p. 137.

67
общих предложений, постулирующих универсальную связь между видами
событий. Однако эта доктрина вовсе не выражает общие требования,
касающиеся всего научного познания в целом. Подобная схема причинного
объяснения или предсказания по своей логической структуре относится лишь
к теоретическому уровню познания, ибо предполагает наличие готовых
универсальных законов или теорий. С гносеологической точки зрения она
основывается на порочном тезисе Д. Юма об отсутствии необходимости в
самой природе.
Что касается эмпирических наук, то, разумеется, в них используется нечто
значительно менее строгое, чем универсальные законы и общепризнанные
теории. Нередко простые эмпирические (или акцидентальные) обобщения
определяют содержание утверждений о причинной зависимости. Обобщения,
которые используются в эмпирических исследованиях, часто бывают
простыми трюизмами, вытекающими из практического опыта. Они
обобщают следствия столкновений, ударов, механического движения и т. п .
Часто они так глубоко проникают в наши обычные представления о природе,
что их едва ли можно выделить как некие особые элементы эмпирического
знания о причинных зависимостях.
Когда в контексте эмпирического исследования требуется ответить на вопрос
о том, является ли А причиной В, исследователь прежде всего старается
выяснить, возникает ли В в отсутствие А. Разумеется, отвечая на него, он
использует некоторые общие (теоретические) представления. Однако это
общее выражение не устанавливает значения единичного факта, а скорее
указывает на некоторые очевидные примеры аналогичных частных случаев.
2. НАБЛЮДАЕМОСТЬ ПРИЧИННОЙ СВЯЗИ И ПРОБЛЕМА
«РЕШАЮЩЕГО» ЭКСПЕРИМЕНТА
Исследование единичных событий является весьма существенной задачей
эмпирического познания. Его особенностью можно считать, по-видимому,
наблюдаемость (т. е. возможность чувственного восприятия, измерения)
исследуемых объектов.
Проблема наблюдаемости объектов исследования (особенно в связи с
изучением элементарных частиц) довольно широко обсуждается в
философской литературе. Однако причинная зависимость в этом плане
представляет интерес для философского анализа ввиду ее явной специфики
как предмета исследования.
О причинности можно говорить как о свойстве предметов и явлений
действительности, понимая при этом что каждое явление может быть либо
причиной, либо следствием другого. В то же время причинность можно
рассматривать и как отношение между предметами. В любом случае в теории

68
познания правомерен вопрос: наблюдаема ли причинность, может ли она
восприниматься органами чувств или нет?
На этот вопрос нельзя дать однозначного ответа. В советской философской
литературе, посвященной проблеме причинности, этот вопрос, как правило,
не обсуждается. Что касается позитивистов, то подавляющее большинство из
них отвечают на этот вопрос отрицательно, следуя, как правило, юмовской
традиции Рассуждения их таковы: причинность как свойство не присуще
какой-либо конкретной паре событий или явлений. Это свойство некоторых
классов, событий, сходных в том смысле, что события одного класса
регулярно следуют за событиями другого. Словом, это такие же свойства, как
«краснота вообще» или «вес вообще», которые не воспринимаются нашими
органами чувств.
Бесспорно, что причинность как свойство имеет свою специфику. Она
заключается в возможности какого-либо явления быть причиной или
следствием другого явления. Иначе говоря, причинность есть
взаимоотношение предметов или событий (высказывания о причинной
зависимости есть высказывания с многоместными предикатами)51
. И вопрос,
следовательно, состоит в том, наблюдаемо ли причинное отношение? Этот
вопрос едва ли существует для обыденного мышления. Любой нормальный
человек, наблюдая, как закипает вода, поставленная на огонь, или как
лопается стекло от удара камня, ответит утвердительно на этот вопрос.
Однако для физика-теоретика, например, имеющего дело не с кипением воды
и ударами камня, а, скажем, со взаимодействиями элементарных частиц, или
для биолога, наблюдающего за формированием зародыша живого организма,
этот вопрос теряет простоту, следовательно, и ответ на него не кажется столь
уж очевидным. А вместе с этим может быть утрачена (как это и бывает у
многих буржуазных философов) уверенность не только в наблюдаемости
причинной связи, но и в ее объективном существовании вообще.
Американский философ-позитивист Г. Маргенау, например, считает, что
«причинность есть свойство физических законов, а не наблюдений»52
.
Каждый человек употребляет понятие причинности, когда объясняет явления
в обыденных ситуациях, полагаясь на свое чувственное восприятие, и оно,
как правило, не подводит его. Он способен воспринимать, а не выводить
чисто логически такие явления, как загорание спички при трении о коробку,
кипение воды, поставленной на огонь. Причем воспринимает их не просто
как два отдельных события, а именно как причинность, как специфическое
отношение или процесс. Однако этот простой факт часто игнорируется, когда
51
См.: Е. К . Войшвилло Понятие. М ., 1967, стр. 135 — 136 .
52
Н. Margenau. The Nature of Phisical Reality, p. 95 .

69
средства и методы, используемые в теоретических науках,
абсолютизируются и переносятся в область эмпирических исследований.
В каком смысле можно говорить о наблюдаемости причины и следствия?
Наиболее простой вариант причинной связи — непосредственное
воздействие одного предмета на другой, когда именно это воздействие
рассматривается как причина. Наблюдаемость причинности в этом случае
состоит в наблюдаемости воздействия и наблюдаемости изменения предмета,
подвергающегося воздействию. К этому же варианту причинной связи
относятся все формы непосредственного воздействия самого человека на
окружающие его предметы. Движение органов тела (или наоборот,
воздействие внешних объектов) также воспринимается органами чувств и
рассматривается как причина, а соответствующее изменение в окружающей
человека сфере (или ощущение результата воздействия внешних объектов)
воспринимается как следствие.
При более сложной причинной связи отношение причины и следствия
реализуется не таким «контактным» способом, а через промежуточное звено
или ряд опосредующих звеньев (заметим, что в любом случае причинная
связь воспринимается как непосредственное отношение). Наблюдаемость
такой причинной связи может считаться полной, если с помощью органов
чувств могут быть восприняты все моменты причинной связи: причина,
следствие и процесс (средство) передачи материального воздействия.
Естественно, что наблюдаемость подобного типа причинной связи
значительно осложняется. Нет особой трудности в том, чтобы наблюдать
полет камня, брошенного мальчиком, от момента броска до того момента,
когда стекло разбивается. Но отношение того же типа — выстрел из орудия
и взрыв мы проследить не в состоянии. Либо мы наблюдаем только за залпом
орудия и не видим ни полета снаряда, ни взрыва. Либо видим взрыв, но тогда
не видим залпа. Разумеется, что ни в том, ни в другом мы не видим полета
снаряда из-за огромной скорости его движения и сравнительно небольших
размеров.
В таком случае, естественно, теряется та уверенность в существовании
причинной связи, которая характерна для случаев ее полной наблюдаемости.
Наблюдая за взрывом снаряда, но не видя залпа орудия и полета снаряда, мы
можем объяснить это явление и падением бомбы и внезапным прорывом
горючих газов и т. д. Короче говоря, чем сложнее причинная зависимость,
тем сложнее становится вопрос о ее наблюдаемости.
В современной буржуазной философии явно видны коллизии между двумя
крайними точками зрения. Сторонники радикального эмпиризма, следуя
традициям Юма, предпочитают говорить о наблюдаемости причинной

70
зависимости, о том, что представление о причинном законе основывается на
наблюдении регулярного следования. Исходя из этого наилучшим способом
представления причинной зависимости в научном познании считается ее
описание. Нет лучшего способа объяснить данное событие, чем подробно
описать причину его возникновения.
Другой крайней точкой зрения является инструментализм, рассматривающий
причинность лишь как способ теоретического объяснения явлений с
помощью некоторых принципиально ненаблюдаемых сущностей.
Каждая из этих точек зрения концентрирует внимание преимущественно на
какой-то одной стороне реального процесса познания, абсолютизируя либо
эмпирические, либо теоретические способы исследования причинных связей.
В атомной физике поведение систем в будущем определяется, например, тем,
что в рассмотрение вводятся амплитуды волн де-Бройля. Начальные условия
эксперимента формулируются как пространственное распределение этих
амплитуд. Эта математическая схема представляет собой не что иное как
дифференциальное уравнение, позволяющее вычислить будущие значения
этих амплитуд, если даны их значения в настоящем.
Чтобы использовать сформулированный таким образом закон для
предсказания наблюдаемых явлений, необходимо к дифференциальному
уравнению добавить операциональные определения символов.
Следовательно, посредством интегрирования уравнения мы не можем
предсказать единичное событие в определенном месте пространства и
времени. Поэтому, как утверждал Ф. Франк, для наблюдаемых явлений
причинного закона не существует, потому что операциональное определение
функции Шредингера в этом уравнении соединяет ее значение не с
единичными событиями, а со статистическим средним, вычисленным на
основе наблюдений за множеством частных событий.
Исходя из этого, некоторые позитивисты, в частности Ф. Франк, делали
вывод: «Теория теперь считается скорее инструментом, который служит
какой-либо определенной цели. Она должна быть полезной в предсказании
будущих наблюдаемых фактов на основе фактов, наблюдавшихся в прошлом
и наблюдающихся в настоящем... Но научные теории признаются также и
потому, что дают нам простую и красивую картину мира и поддерживают
философию, которая в свою очередь поддерживает желательный образ
жизни»53
.
Вопрос о реальности причинной связи и реальности самих явлений с
особенной остротой встает в настоящее время в исследовании элементарных
53
Ф. Франк. Философия науки. М ., 1960, стр. 519 .

71
частиц. Является ли увеличение числа элементарных частиц лишь
увеличением теоретических конструктов, необходимых для подведения
данных ядерной физики под аксиомы и правила некоторой формальной
системы, или эти частицы могут быть получены экспериментально тем или
иным способом и, следовательно, могут рассматриваться как объективно
существующие вне наших мыслей? Ответы, которые могут быть предложены
на эти вопросы, могут показать, каким образом в исследовании
элементарных частиц явно или неявно используется причинное мышление и
как это приводит к развитию научного знания в этой области современной
физики.
Разумеется, если в научном познании ставится задача объяснить конкретное,
единичное явление, при отсутствии надежных теорий и закономерностей,
охватывающих данное явление, предпочтительнее найти для него столь же
конкретное объяснение, чем прибегать к некоторым ненаблюдаемым
сущностям, постулируемым в целях объяснения. Однако если в
распоряжении исследователя есть более или менее удовлетворительная
теория, постулирующая некоторую теоретическую сущность для объяснения
данного события, то вполне допустимо рассматривать эту сущность как
существующую и в принципе наблюдаемую. Практика научного
исследования показывает, что такой метод часто оказывается действительно
плодотворным.
В этом смысле поучительна история кинетической теории газов. В ее ранней
форме понятия абсолютной упругости и абсолютно круглых частиц были
введены в чисто объяснительных целях. Однако теория первоначально не
давала полностью удовлетворительного объяснения. В процессе ее развития
основные постулаты менялись так, что их отношения в теории становились
все более логичными. В то же время теоретические понятия все меньше
напоминали «идеальные фикции», и предложения, включающие их, могли с
большим правдоподобием рассматриваться как возможные описания
реальных физических явлений. По мере того как анализ молекул становился
все более детальным, некоторые предложения о фундаментальных частицах
принимались только потому, что они могли функционировать в качестве
объяснения, несмотря на тот факт, что они с большим трудом
рассматривались как возможные описания. Между прочим разногласия среди
физиков об удовлетворительности квантовой теории возникают частично из-
за этого. Однако сказать, что многое делается для уточнения описаний, это не
значит, что описания являются целью теоретической науки. Если мы
стремимся найти точные описания, то только потому и для того, что без них
невозможно и адекватное объяснение.

72
Наблюдаемость причинного отношения относительна. Траекторию электрона
человеческий глаз наблюдать не может, однако, используя, скажем, камеру
Вильсона, человек может ее наблюдать. Несколько лет понадобилось для
того, чтобы обнаружить и измерить с помощью камеры Вильсона электрон
как конкретную материальную частицу. Однако усилия ученых оказались не
напрасными: из гипотетической сущности электрон превратился в сущность
чувственно воспринимаемую. И сейчас многие проблемы объяснения и
предсказания физики решают при наблюдении за взаимодействием
движущихся частиц атомного и субатомного размеров, при столкновении
частиц, обладающих сверхвысокой энергией. С помощью сложнейших
современных приборов удается проследить путь альфа-частиц, нейтронов и
мезонов. Как бы ни совершенствовались приемы теоретического познания,
ученые всегда будут стремиться к чувственному наблюдению объектов своих
исследований и причинных связей между ними. Весь опыт и история
научных исследований показывают, что те причинные связи, которые
казались раньше ненаблюдаемыми, становятся наблюдаемыми в настоящее
время. Следовательно, наблюдаемость единичной причинной зависимости
должна быть признана по крайней мере в принципиальном плане, ибо
никогда нельзя заранее знать, даже вводя в объяснение теоретические
сущности, станут ли они сущностями наблюдаемыми или нет.
В связи с проблемой наблюдаемости причинной связи возникает еще один
вопрос: в какой мере экспериментальное исследование может
свидетельствовать о ее существовании? И может ли единственный
эксперимент оказаться решающим для ответа на этот вопрос? Большинство
философов-позитивистов, придерживающихся юмовской концепции, дают
отрицательный ответ на него. Сторонники дедуктивной модели научного
объяснения, такие, как К. Поппер, К. Гемпель, Э. Нагель и другие,
указывают, в частности, на то, что научная теория не может быть ни
опровергнута, ни подтверждена единичным экспериментом. Следовательно,
с их точки зрения, объяснение или предсказание, опирающиеся на
единственный эксперимент, не являются правомерными.
В этом есть доля истины, если относить подобное утверждение
исключительно к теоретическим формам объяснения и предсказания. Однако
позитивисты истолковывают обычно эту особенность теоретических приемов
познания причинности как невозможность решающего эксперимента вообще
и безоговорочно распространяют ее на эмпирическое исследование. Даже в
усовершенствованном после Юма виде «теория регулярности» требует
обязательного повторения наблюдений (или общего теоретического знания),
чтобы можно было говорить о наличии причинной связи.

73
Известно, например, что многие причинные зависимости могут наблюдаться
непосредственно или практически осуществляться в произвольных действиях
человека. Когда кто-то бросает камень в воду, то заранее знает, что должны
быть волны и что именно его собственное физическое усилие было причиной
данного эффекта. Но «теория регулярности» даже в подобных простейших и
очевидных случаях предполагает обязательное (неоднократное) повторение
эксперимента.
Однако само по себе регулярное следование также не дает уверенности в
правильности причинного объяснения. Такое утверждение привело бы к
очевидным парадоксам. Так, наблюдая смену дня и ночи, мы могли бы со
100% вероятностью утверждать, что наступивший день сменится ночью, и
сделать вывод о существовании причинной связи между днем и ночью.
Наблюдая бесконечное число раз за тем, как искривляется линия чайной
ложки в стакане с водой, мы могли бы точно так же утверждать, что
погружение ложки в стакан с водой является причиной ее изгиба. Нельзя в
связи с этим не вспомнить замечание Ф. Энгельса: «Post hoc, но не propter
hoc... Это до такой степени верно, что из постоянного восхождения солнца
утром вовсе не следует, что оно взойдет и завтра, и действительно, мы теперь
знаем, что настанет момент, когда однажды утром солнце не взойдет. Но
доказательство необходимости заключается в человеческой деятельности, в
эксперименте, в труде: если я могу сделать некоторое post hoc, то оно
становится тождественным с propter hoc»54
.
Повторение экспериментов, подтверждающих то или иное объяснение, не
является самоцелью и предпринимается вовсе не с целью обобщения, а с
целью достоверного установления причинной зависимости. Очевидно, что в
сложных условиях не может быть уверенности в том, что все необходимые
условия были соблюдены. Именно из этих соображений эксперимент, целью
которого является идентификация причинной связи, требует повторения.
Главной задачей такой серии экспериментов является вовсе не установление
регулярного следования, а уточнение данных, полученных в первом
эксперименте. Постановка эксперимента для обнаружения регулярного
следования была бы ничем не объяснимой роскошью, ибо всякий
эксперимент, особенно в современной науке, является довольно
дорогостоящим и трудоемким предприятием. Поэтому он проводится, как
правило, тогда, когда ученый уже более или менее убежден в существовании
той или иной связи. Основанием для такого убеждения могут быть
предварительные наблюдения над объективными процессами природы или
некоторые теоретические идеи.
54
К. Mapкс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 544.

74
Поэтому сам по себе эксперимент призван играть решающую роль в
установлении той или иной причинной связи, а отнюдь не для «созерцания»
регулярностей. Он служит тому, чтобы создать по возможности идеальные
условия для исследования причинной зависимости. Фактически повторение
экспериментов (если оставить в стороне чистое любопытство некоторых
ученых) есть один эксперимент, условия протекания которого постепенно
совершенствуются.
Однако наряду с экспериментами подобного типа, в которых, как правило,
известны два события, относительно которых нужно выяснить причинную
зависимость, возможны эксперименты и поискового типа, когда нужно
проследить возможные следствия известной причины или, напротив,
искомым является сама причина, следствия которой уже установлены.
В двух последних случаях особенно важно добиться одинаковых результатов
максимально возможным числом разнообразных приемов и методов. Это
значит, что о повторении эксперимента вообще говорить не приходится. Речь
идет об одном эксперименте, в котором варьируются условия
абстрагирования. Представление об эксперименте как о некоем одноразовом
акте, по нашему мнению, является очевидным предрассудком, корни
которого уходят в те старые добрые времена, когда для эксперимента нужны
были простейшие приспособления и приборы. Даже при сравнительно
простых опытах по электричеству Дж. Дж. Томсон советовал в свое время не
удовлетворяться измерением тока несколькими амперметрами, а добиваться
получения соответствующего изображения процессов на экране
осциллографа.
Разумеется, информация, полученная с помощью различных приборов и
методов, может оказаться в итоге и избыточной. Но о том, что такая
информация избыточна, становится известно лишь тогда, когда более
простая конструкция экспериментальной установки работает достаточно
надежно, оказывается вполне соответствующей гипотезе ученого о
причинной связи и требуемым условиям абстрагирования. Если же столь
полного соответствия нет (а этого мы не можем знать заведомо), эта
информация не будет излишней. Напротив, она может предотвратить ошибку
или компенсировать некоторую неточность других приборов или методов.
Ученые-экспериментаторы советуют, например, в каждом варианте
эксперимента менять лишь одно условие опыта во избежание путаницы, при
которой будет трудно указать причину наблюдаемых различий. Разумеется,
достичь такого эффекта бывает трудно. Например, при постановке
эксперимента с электрическим током в разреженном газе нельзя изменить его
давление таким образом, чтобы сохранить прежними величину тока или

75
напряжение, приложенное к электродам. Это объясняется тем, что при одном
и том же напряжении величина тока будет зависеть от давления. Точно так
же, если нужно заменить газ, наполняющий трубку, следует использовать
новый газ при том же самом давлении или создать такое давление, которое
при прежнем напряжении позволяет получить прежнюю величину тока.
Сохранить одновременно прежнее давление, напряжение и величину тока
оказывается невозможным. Единственный выход из этого
положения — варьировать каждую величину в самом широком диапазоне.
А это требует опять-таки целой серии экспериментов или, точнее, серии
опытов в рамках одного и того же эксперимента.
Разумеется, правило, предписывающее изменение единственного условия,
нельзя считать универсальным ключом к разрешению трудностей любого
эксперимента. Это особенно касается, например, различного рода
биологических экспериментов. Допустим, результаты опытов по изучению
влияния удобрений на урожай очень нестабильны из-за воздействия
различных климатических, агробиологических и других факторов, не
поддающихся полному учету. Чтобы получить достоверные результаты,
нужен тщательный статистический анализ большого числа опытов. Причем
чем больше будет опытных участков (непременное требование статистики),
тем больше накапливается различий в составе почвы. А это может повлиять
на конечные результаты. Исключить такое влияние нельзя. Как быть? Чаще
всего приходится, как говорят агробиологи, учитывать влияние двух или
большего числа факторов. Иногда бывает самым разумным в одном и том же
опыте обрабатывать участки для всех разновидностей растений всеми типами
удобрений, а не ставить множество отдельных опытов для каждого вида
растения.
Следует отметить еще одну особенность биологических экспериментов.
Причинные связи в мире живых организмов сопровождаются обменом
веществ. Здесь, оказывается, вообще невозможно повторить опыт в одном и
том же месте, с одними и теми же компонентами. Любая ситуация, которую
мы считаем (или должны считать) началом процесса, оказывается лишь
этапом непрерывного процесса. Изменение условий места и времени
происходит постоянно. Это означает, что повторение эксперимента
осуществляется, как правило, в такой материальной системе, которая
продолжает развиваться во время эксперимента. Поэтому при сопоставлении
двух сеансов одного эксперимента следует всякий раз проверять, насколько
тождественны стадии их развития и в какой степени обеспечена их
сравнимость. Но, строго говоря, даже при сравнении аналогичных систем
вполне вероятно, что результат будет более точно характеризовать только
одну конкретную ситуацию и менее точно другую. В таких условиях

76
эксперименту вообще нельзя приписывать обобщающего значения. Значит,
«концепция регулярности» в исследовании причинности оказывается
беспомощной и тогда, когда речь идет о биологических процессах. Критерии
идентификации причины и следствия, которые она предлагает,
опровергаются экспериментами, проводимыми современными биологами.
Микробиологам, например, хорошо известен эксперимент японских ученых
Камия и Абе. Заинтересовавшись зависимостью между разностью
потенциалов и электрической движущей силой потока протоплазмы, они
определяли несколько раз подряд разность потенциалов между двумя
комочками плазмодия миксомицета, связанными находящимся в воздухе
протоплазменным тяжем. Наблюдения показали, что разность
электропотенциалов между комочками протоплазмы ритмично изменяется,
причем период этих изменений совпадает с периодом циклического
движения протоплазмы. Казалось бы, не может быть более убедительного
свидетельства о существовании причинной связи между изменением
разности потенциалов и движением протоплазмы. Как будто очевидно, что
изменение разности электрических потенциалов вызывает движение
протоплазмы к такому выводу пришел и немецкий биолог Зейфриц,
назвавший разность потенциалов между комочками плазмодия «потенциалом
связи»
Однако, продолжая эти эксперименты, японские биологи встретились с
серьезными противоречиями, когда попытались обнаружить конкретный
механизм передачи разрядов от одного комочка к другому. Оказалось, что
даже при блокировке протоплазменного тяжа, соединяющего два комочка
плазмодия, разность потенциалов продолжает изменяться. Изменялось также
ритмически и движение протоплазмы, несмотря на то, что передача
электрических зарядов была исключена. Ритмическое изменение
потенциалов и циклическое движение протоплазмы продолжались даже при
удалении участка тяжа, соединяющего комочки плазмодия. Поскольку все
необходимые условия исследования причинной связи были соблюдены,
оставалось признать предположение о наличии причинной связи между
разностью электрических потенциалов и движением протоплазмы
неоправданным, несмотря на то, что внешние признаки (кстати говоря,
полностью соответствующие критериям «теории регулярности»)
свидетельствовали об обратном. Для убедительности воспроизведем вывод
одного из авторов эксперимента «Во всяком случае, — пишет Н.
Камия, — все полученные доныне факты ясно показывают, что, несмотря на
высокую степень корреляции, наблюдаемую при нормальных условиях
между разностью потенциалов и движением протоплазмы плазмодия

77
миксомицета, мы не вправе утверждать существование непосредственной
связи и взаимодействия между ними»55
.
Смысл подобного заявления настолько недвусмыслен, что едва ли можно
сомневаться в решающем характере подобного эксперимента. Мы видим
также, что ученые не ограничились одним опытом. Попыток установить
предполагаемую связь было сделано много. Однако цель их была одна. Мы
не думаем, что хотя бы в двух сеансах этого эксперимента условия были
сохранены в прежнем виде. Следовательно, речь может идти не о повторении
эксперимента, мы подчеркиваем это еще раз, а об одном эксперименте. Он
дал отрицательный результат, но результат решающий.
Какие выводы следует здесь сделать?
Во-первых, было бы разумно признать принципиальную наблюдаемость
причинной связи между единичными событиями, имея в виду, что
возможности наблюдения и эксперимента в науке постоянно расширяются.
Никакое априорное декларирование границ наблюдаемости причинной связи
не может быть оправдано. Но в то же время следует всемерно использовать
имеющиеся теоретические средства на эмпирическом уровне исследования.
Во-вторых, следует признать принципиальную возможность решающего
эксперимента в идентификации единичной причинной связи, а также в
обосновании причинных законов. Решающий эксперимент предполагает
идеальное соблюдение условий абстрагирования. Оно достигается, как
правило, с той или иной степенью приближения. Множество (но не
повторение) сеансов этого эксперимента способствуют максимальному
приближению к идеальным условиям исследования причинности.
3. ПРИЧИНА И УСЛОВИЯ
Одна из наиболее сложных проблем причинного объяснения на
эмпирическом уровне исследования — выбор причины из совокупности
условий. Эта проблема решается по-разному в зависимости от специфики той
или иной научной дисциплины, от уровня развития ее теоретического
аппарата и т. д . Задача эмпирического объяснения, конечно, значительно
облегчается, если ученый располагает готовой теорией, способной объяснить
данное явление. Заметим, что даже в этом случае решаемая проблема
остается эмпирической, ибо теоретическое знание не имеет при подобном
применении самостоятельного значения. Оно выступает чаще всего в
неявном виде и используется, кстати, иногда не столько непосредственно в
объяснительных целях, сколько для обоснования допущений, принимаемых в
данном эмпирическом исследовании.
55
Я. Камия. Движение протоплазмы М., 1962, стр. 254 .

78
Важно тем не менее выяснить, каким образом отыскивается причина при
отсутствии разработанных и общепризнанных теорий.
Некоторые буржуазные философы предлагают использовать в этих целях
феноменологические критерии установления причины. Таким
феноменологическим критерием определения причины, по мнению
английских философов Г. Харта и А. Оноре, может быть нахождение
события, выходящего за пределы нормального течения процесса. «Когда
нарушается нормальный ход вещей, — пишут они, — тогда мы и
опрашиваем, как правило, о причине, полагая мысленно, что среда
сопротивляется изменению и должно быть различие между тем, что было
обычно, и тем, что отклоняется от нормы»56
.
Действительно, в отдельных случаях такой критерий выделения причинной
связи представляется вполне приемлемым. Он в известной степени
согласуется с определением понятия причинности, которое рассматривает
причину и следствие как изменение В при изменении А, если все прочие
условия остаются прежними. Учитывая это обстоятельство, можно объяснить
некоторые приемы, используемые в эмпирическом исследовании, которые
позволяют квалифицировать одни события именно как причины, а другие
только как условия. Например, при возникновении пожара «чистыми»
условиями будут наличие кислорода в воздухе, воспламеняющегося
материала и т. д . Эти факторы существуют и тогда, когда такое
происшествие случается, и тогда, когда оно не возникает. В
железнодорожном происшествии такими факторами будут нормальная
скорость поезда, его вес, ширина колеи и т. д ., т. е . те факторы, наличие
которых само по себе в обычных условиях не приводит к происшествиям.
Это заставляет исключать их из «состава» причины железнодорожного
происшествия, хотя, очевидно, что без них происшествия не было бы.
Вместе с тем, как нам представляется, ограничение причинного исследования
поисками лишь аномальных факторов было бы нецелесообразно. Внимание к
ним со стороны таких авторов, как Харт и Оноре, обусловлено, очевидно,
тем, что их интересует прежде всего проблема определения причины
всевозможных правонарушений. Такой подход был бы оправдан и в
исследовании причин многих заболеваний. Однако считать такой прием
идентификации причины и следствия универсальным, вероятно, нельзя.
Заметим, что различение понятий «нормального» и «аномального»
оказывается часто весьма субъективным. Понятие «аномального» часто
соответствует по смыслу отклонению от известного или привычного хода
событий. А понятие «нормального» означает развитие научного знания в
56
Н. Hart and А. Ноnоrе. Causation in the Law Oxford, 1959, p. 34 .

79
рамках, разработанных уже теорией. Именно этот смысл несут термины
«нормальная наука» или «нормальное научное исследование», введенное в
методологию науки американским философом Т. Куном57
.
В таком случае любые открытия, противоречия или парадоксы будут
явлением аномальным, не укладывающимся в привычные представления. Но,
если смотреть на этот вопрос с другой стороны, с объективной точки зрения,
становится очевидным, что сами противоречия, парадоксы и открытия, как
форма их разрешения, являются нормальными явлениями в научных
исследованиях и понятия «нормальная наука» и «аномалия» введены Т.
Куном, чтобы дифференцировать эти нормальные противоречия, выделяя те,
которые разрешаются по типу головоломок («нормальные»), и те, которые
ведут к кризисным ситуациям в развитии науки, ибо противоречат
привычным представлениям.
Мы уже упоминали об открытии нейтрино, обращая внимание на то, что в
конце 20-х годов нашего века идея существования такой частицы казалась
многим физикам сомнительной. Причем ситуация была крайне сложной. В .
Паули считал «нормальным» явлением закон сохранения импульса и
момента количества движения и объяснял парадоксальное нарушение этого
закона при бета-распаде нейтрона тем, что образуется неизвестная до сих пор
частица, которая позднее была названа итальянским физиком Ферми
«нейтрино». Н. Бор, главный оппонент В. Паули, напротив (вопреки прочно
утвердившимся тогда представлениям), считал не сохранение импульса и
момента количества движения «нормальным» для микрочастиц и на этом
основании весьма отрицательно относился к идее «изобретения» новой
частицы. Сейчас образование нейтрино в процессах бета-распада считают
вполне ординарным физическим явлением.
Многие явления, казавшиеся «аномалиями» с субъективной точки зрения,
оказываются «нормальными» после того, как устанавливается их
соответствие с прежними представлениями о мире и соответствие с законами
объективной действительности.
Поэтому, если даже пользоваться подобным феноменологическим критерием
причинности, как отклонение от «нормы», необходимо точно
охарактеризовать «нормальную» ситуацию и разъяснить, что именно
понимается под «аномалией».
Сами по себе нормальные условия требуют дифференциации. Некоторые из
них составляют общую ситуацию в объективном мире. В то время как другие
оказываются действительно необходимыми для нормального состояния,
57
См.: Т. Кун. Структура научных революций М., 1975, стр. 42 .

80
функционирования или развития данного объекта. Часть из них хорошо
известна в данный момент, тогда как о других мы вовсе не осведомлены.
Какие условия считать «нормальными»? Те, о существовании которых мы
знаем, или те, которые еще не известны? И здесь трудно дать однозначный
ответ.
Например, изучая в курсе химии процесс горения фосфора, мы объясняем его
наличием кислорода, с которым фосфор соединялся в процессе химической
реакции. В то же время, зная после изучения химической природы процессов
горения роль кислорода, мы считаем его всего лишь «нормальным»
условием, когда объясняем причину пожара, а неосторожное обращение с
электроприборами — «отклонением от нормы», то есть причиной.
Большинство авторов позитивистского направления предпочитают
логические критерии установления причины. В качестве таких критериев
предлагается чаще всего «необходимость и достаточность» данного условия
для возникновения следствия.
Необходимое условие обычно определяется ими как условие, без выполнения
которого данное событие не возникает. Достаточное условие — условие,
выполнение которого гарантирует возникновение события, т. е . условие, при
наличии которого событие возникает. Тогда необходимое и достаточное
условие есть условие, выполнение которого обеспечивает возникновение
данного события и без которого оно не может произойти.
Чтобы показать недостатки такого подхода, используем пример одного из
современных позитивистов П. Александера. Он пишет, что если чистые лары
бензина смешать с кислородом в определенной пропорции, то достаточным
условием для взрыва смеси будет электрическая искра. Следовательно,
необходимым, условием истинности утверждения о взрыве смеси будет
достоверность факта, что через смесь пропущена искра58
.
Обратим внимание прежде всего на то, что такой критерий
(причина — необходимое и достаточное условие) совершенно симметричен.
Он не позволяет различать причину и следствие, поскольку следствие
оказывается также необходимым и достаточным условием причины. П.
Александер пишет: «Язык необходимого и достаточного условия, как он
используется здесь, направлен на то, чтобы сообщить, что первое
предложение не может быть истинным без истинности второго, а не в
том, что второе должно быть раньше во времени, чем первое»59
. Однако
очевидно, что будет справедливым и обратное утверждение: утверждение о
58
Р. Alexander. A . Preface to the Logic of Science. London — New York, 1969, p. 100 .
59
Р. Alexander. A . Preface to the Logic of Science. London — New York, 1969, p. 100 — 101 .

81
наличии искры истинно, поскольку верно то, что смесь взорвалась. Короче
говоря, в логическом отношении и первая и вторая схемы совершенно
эквивалентны. Отсюда позитивисты приходят к выводу о логической
эквивалентности объяснения и предсказания (критический анализ которого
будет дан в третьей главе).
С точки зрения «теории регулярности», которую представляет в данном
случае П. Александер, причина есть одновременно и необходимое и
достаточное условие для совершения следствия. В таком случае
автоматически оказывается, что следствие есть также необходимое и
достаточное условие для причины и что единственное различие между
отношением причины к следствию и отношением следствия к причине
состоит во временном порядке: причина предшествует следствию.
Таким образом, если два события возникают вместе или последовательно
одно за другим, то оказывается, что этого уже достаточно, чтобы говорить о
причинной связи между ними. То есть, очевидно, что «теория регулярности»
в данном случае сохраняет суть юмовской концепции в первозданном виде,
хотя и несколько усовершенствует ее терминологию. Очевидно, что если два
события возникают вместе или даже одно вслед за другим, то это может
объясняться порождением событий некоторой общей причиной. Причина
обычно указывается, чтобы объяснять следствие таким образом, которым
следствие не объясняет причину даже тогда, когда мы можем сделать вполне
определенный вывод о причине, зная следствие. Если два события возникают
вместе, то мы можем объяснить их некоторой общей причиной, но едва ли
можем рассматривать как две причины одного и того же следствия. Этот
принцип имеет силу и тогда, когда два каких-либо свойства или два вида
событий имеют тенденцию часто возникать вместе. Например, белым
волосам часто сопутствуют у животных красные глаза. Это можно объяснить
как два следствия одного и того же генетического механизма.
Из того факта, что стальной брусок раскален, мы можем сделать вывод, что
его температура в данный момент 1000 °С или выше. Но, конечно же, не
станем утверждать, что причиной высокой температуры бруска является тот
факт, что брусок раскален. Таким образом «теория регулярности», предлагая
необходимое и достаточное условие в качестве причины, не позволяет
раскрыть асимметрию их взаимоотношения, даже учитывая временное
следование.
Некоторые из современных позитивистов, полностью принимая исходный
тезис Юма о невозможности эмпирического обоснования необходимой
причинной связи, приходят к выводу, что если необходимый характер
причинности не может быть обоснован с помощью наблюдения, то это

82
значит, что причинная связь есть скорее результат логического вывода, а не
эксперимента или восприятия. Так, американский философ-позитивист Дж.
Лукас пишет: «Теоретические рассуждения могут, однако, обеспечивать
поддержку причинности не в силу сопутствования (concilience), а только
благодаря их обращению к интеллекту: стройность и простота играют
большую роль в нашем формировании и выборе научной гипотезы. Но даже
в этом случае юмовский критерий остается необходимым»60
.
Далее, следуя принципам методологии К. Поппера, он предлагает сугубо
дедуктивный критерий обоснования причинности, основанный на принципе
фальсификации. Ни одна причинная гипотеза не может быть принята, если
предсказания, выведенные из нее, не могут быть фальсифицированы. Мы не
будем здесь подробно останавливаться на анализе этой концепции. В данном
случае нам важно было лишь показать цепь умозаключений, ведущих от
признания необходимого и достаточного условия в качестве критерия
причины к фактическому отрицанию объективной необходимости причинной
связи, к отрицанию правомерности эмпирического исследования
причинности.
Позволительно было бы спросить, откуда же берутся те теоретические
схемы, на которых строится по представлению современных позитивистов
принцип причинности. Единственный ответ, который можно услышать от
приверженцев «теории регулярности», состоит в том, что эти теоретические
соображения выдвигаются априори и лишь в итоге подвергаются
эмпирической проверке по типу фальсификации. Так, известный
американский географ Д. Харвей пишет, что «...причинно-следственную
схему (построенную на основе необходимого и достаточного
условия.
—
И.Н.) (в ее наиболее сильной форме) можно сохранить,
переопределяя систему переменных так, чтобы она удовлетворяла ей. Ясно,
что создаваемые при этом операциональные определения должны
удовлетворять логической схеме анализа, а понятийное отображение
ситуации — соответствовать логической модели. Такая процедура может
оказаться крайне полезной, однако понятно, что причинно-следственная
логика функционирует здесь как априорная модель для исследования
реального мира, а не как теория о нем»61
.
Причина не должна отождествляться с необходимым и достаточным
условием. Чтобы убедиться в этом, рассмотрим все тот же достаточно
простой и очевидный пример со взрывом горючей смеси. Допустим, что в
данном конкретном случае этот взрыв произошел после проскакивания
60
G. R . Lucas Causation in Analitical Philosophy New York, 1962, p 34.
61
Д. Харвей. Научное объяснение в географии. М., 1974, стр. 384 — 385.

83
электрической искры в цилиндре, в котором находилась эта смесь.
Предположим, что именно электрическая искра была причиной взрыва
смеси. Но является ли это условие необходимым? Ясно, что такой же взрыв
мог бы произойти и при других условиях. Например, в результате сильного
нагревания цилиндра или от случайно попавшей в цилиндр крупицы
раскаленного металла и т. д . Таким образом, оказывается, что необходимо
наличие по крайней мере одного из этих условий, если взрыв действительно
произошел. Следовательно, как это ни парадоксально, ни одно из этих
условий в отдельности не является необходимым даже в столь простой
эмпирической ситуации. Но ясно, что лишь одно из этих условий является
причиной.
Отсюда следует, что первым шагом в эмпирическом поиске причины должно
быть выявление всех возможных причин известного нам следствия.
Вместе с тем мы можем убедиться в том, что проскакивание искры в
цилиндре с горючей смесью не является и достаточным условием ее взрыва.
Точно так же не является достаточным условием ни одна другая «возможная
причина» — перегрев цилиндра, крупица раскаленного металла и т. п .
Поскольку при наличии даже нескольких из числа необходимых условий
взрыва может и не быть, если процентное соотношение горючей смеси и
кислорода будет отличаться от требуемого, если в цилиндре окажутся
примеси, предотвращающие взрыв и т. д .
Однако в числе достаточных условий, если заняться их перечислением,
обязательно окажется одно условие из числа необходимых. Например, при
перечислении достаточных условий обязательно будут упомянуты либо
электрическая искра, либо перегрев цилиндра, либо раскаленная крупица
металла и т. д.
Становится ясно, что причина взрыва горючей смеси должна быть как среди
необходимых условий, так и среди достаточных, т. е . причиной события
является такой класс событий или явлений, который представляет собой
пересечение множества необходимых и множества достаточных условий62
.
Однако подчеркнем еще раз, что сама по себе причина не является ни
необходимым, ни достаточным условием. Отсюда следует, что между
причиной и следствием нет необходимой логической связи, при которой,
зная причину, можно было бы однозначно указать следствие. Или, наоборот,
зная следствие, можно было бы однозначно указать причину.
62
Это условие, тождественное причине, в целях краткости мы будем называть в дальнейшем
базисным условием.

84
Это вовсе не значит, что причинная связь не может быть необходимой с
объективной точки зрения. Дело в том, что объективная необходимость той
или иной причинной связи не является исходным пунктом эмпирического
исследования. Однако итог его может показать, что данная причинная связь
является необходимой. Каким образом в итоге эмпирического исследования
может быть выявлена ее необходимость?
Мы уже обратили внимание на то, что из всех возможных условий причиной
в данном конкретном случае может быть одно (или несколько). Отбирая его
(или их) из всех возможных в данном случае условий, мы обеспечиваем тем
самым соблюдение правил абстрагирования причинной связи на
эмпирическом уровне, ибо в эмпирическом исследовании нет другого
способа «исключить» то или иное условие, кроме как указывая на отсутствие
необходимости данного условия для возникновения данного следствия.
Если в рассматриваемой ситуации после такого отбора окажется лишь одно
необходимое условие, то проблема необходимости самой причинной связи
решена, то есть при наличии данного условия (учитывая отсутствие других)
следствие возникает неизбежно. Если в числе «возможных причин» окажется
в данной ситуации два и более условий, то вопрос может быть решен
выяснением достаточных условий. Новый сеанс выбора должен ограничить
этот круг. Если в итоге такого выбора окажется одно условие, то мы опять
получаем однозначное решение (при соблюдении всех правил
абстрагирования). В более сложных случаях методика выбора необходимого
условия оказывается сложнее. Однако в определении необходимого условия
нет ничего принципиально невозможного. Вывод, который мы можем
сделать, заключается в том, что вопрос о необходимом характере условия
решается отнюдь не в начале эмпирического исследования, а в его итоге, по
мере того как обеспечивается выполнение правил абстрагирования
причинной связи.
Определение необходимого характера причинной связи невозможно без
учета тех абстракций, которых требует понятие причинности. Само по себе
это понятие допускает возможность как необходимой, так и случайной
причинной связи. И в каждой конкретной причинной зависимости есть как
элемент случайности, так и элемент необходимости.
Если складываются условия, при которых возможно соблюдение правил
абстрагирования причинной связи, то элемент случайности сводится к
минимуму и причинная связь оказывается необходимой (или
высоковероятной). Если условия не позволяют добиться идеального
соблюдения правил абстрагирования, причинная связь оказывается
случайной (или маловероятной).

85
Логический вывод следствия из причины возможен в том случае, если
правила абстрагирования соблюдены. В этом случае констатация
соответствующих условий становится утверждением о правилах вывода. Во
всех случаях, когда наши концептуальные, математические или технические
средства не обеспечивают соблюдения правил абстрагирования, возможен
лишь вероятностный вывод или невозможен никакой вообще.
Предположим, нас интересует вопрос о причинной зависимости между
плотностью популяции некоторого вида рыб и их ростом или выживанием. С
этой целью мы измерили в трех различных местах обитания скорость роста
особей и выживание и обнаружили, что плотность популяций в этих местах
различна, а скорость роста и выживание одинаковы. Можно ли, учитывая эти
данные, сказать, что между этими характеристиками причинная связь
отсутствует? По-видимому, нельзя, так как влияние плотности может
компенсироваться изменением какого-либо фактора, зависящего от сферы
обитания. Для правильного решения вопроса следует осуществить сложную
программу выборок. Причем в этой программе различия плотности
популяций и условий среды на отдельных участках должны быть разделены
и их влияние следует измерить особо. Изучая влияние погодных условий,
факторов местообитания, мы должны обеспечить проведение экспериментов
в соответствующем количестве мест и в соответствующие промежутки
времени.
Для того чтобы отделить существенные эффекты от случайных, нужно
довольно большое количество измерений на каждом участке, чтобы
статистическим путем разделить влияние всех этих факторов. В отдельном
случае, имея, скажем, n независимых переменных, мы должны изучить 6^n
всевозможных комбинаций факторов местообитания. При
большом п количество измерений, которые следовало бы сделать,
оказывается слишком большим, но, используя некоторые отработанные уже
экспериментальные приемы (метод смешивания, метод квадратов и т. д .), это
число можно уменьшить. Только в итоге такой кропотливой
исследовательской работы можно будет установить (или опровергнуть)
существование причинной связи.
Из этой краткой характеристики статистических методов при определении
причины в эмпирическом исследовании видно, насколько трудна эта задача.
Тем не менее очевидно, что для эмпирического исследования причинных
связей оказываются неприемлемыми или во всяком случае недостаточными
предлагаемые позитивистами феноменологические и логические критерии
причины.

86
Ученые пользуются в эмпирическом исследовании весьма многообразными
приемами, средствами и способами. В арсенал этих средств входят
наблюдение, эксперимент, теоретические средства. Возможности их
применения в целях установления причинной зависимости и формы
сочетания различных способов изыскиваются особо в каждом конкретном
случае. Но основной исходный принцип эмпирического
исследования — признание объективной и необходимой причинной
зависимости. А главная цель — установление причинных законов,
накопление фактов для построения теории.
4. ЭМПИРИЧЕСКИЕ ПРИЧИННЫЕ ОБОБЩЕНИЯ
В предыдущих параграфах этой главы мы подчеркивали правомерность
эмпирического исследования причинной связи, однако было бы неверно
абсолютизировать его приемы и методы. Слабости эмпирического
исследования иногда оказываются более очевидными, чем его преимущества,
что дает повод для высокомерного отношения к нему со стороны философов-
позитивистов. Серьезная философская проблема состоит в том, чтобы найти
«мост» между теоретическим и эмпирическим уровнями познания. Поэтому
мы и стремились «восстановить в правах» единичный случай причинности,
«решающий эксперимент», «наблюдаемость причинности», способы
сравнения, метод «проб и ошибок» и т. д . в противовес тенденциозному
пренебрежению к ним философов-позитивистов.
Здесь можно отметить роковое противоречие позитивизма, который
претендовал и до сих пор претендует на роль «философии науки», а в
действительности оказывается тормозом ее развития. Апеллируя к
чувственному восприятию, эмпирическому опыту, позитивизм тем не менее
не оказал никакого положительного влияния на развитие эмпирических наук.
Былое увлечение программой построения науки на чисто эмпирической
основе сменилось в настоящее время охлаждением к ней, обращением к
дедукции, фальсификации и конвенционализму.
Попытки некоторых из современных представителей позитивизма соединить
его с элементами диалектики лишь еще раз подчеркивают одну из наиболее
существенных причин его кризиса — отсутствие диалектического подхода к
вопросу о соотношении теоретического и эмпирического, и в частности к
вопросу о роли принципа причинности на этих уровнях научного знания.
Нет смысла отрицать слабости эмпирического исследования причинности.
Во-первых, методы, используемые им, слишком громоздки. Во-вторых,
вероятность ошибки здесь, конечно, больше, чем в теоретических
исследованиях. Если бы наука полагалась только на методы эмпирического
исследования, она двигалась бы вперед черепашьими шагами, производя

87
массу бесполезной черновой работы, начиная всякий раз заново
скрупулезный анализ каждого отдельного случая причинной связи, вместо
того чтобы идти семимильными шагами, опираясь на общие понятия, законы
и принципы.
Однако конкретные индивидуальные факты причинности представляют
интерес как средство накопления эмпирического материала для обобщений и
построения теории. Знание причины или следствия имеет практическую
ценность потому, что оно может быть обобщено и экстраполировано на
неизученные области. Это в известной степени объясняет, почему
позитивисты так часто путают вопрос: в чем состоит причина данного
события — с вопросом: чем данная причина напоминает причины
определенного вида других событий, ранее наблюдавшиеся в аналогичных
обстоятельствах. Ответ на последний вопрос позволяет объяснить
возникновение определенного события в большинстве случаев. А
практический опыт подсказывает нам, что мы должны делать в большинстве
случаев, чтобы добиться определенного результата. Очевидно, в этом
состоит наиболее ценная в практическом отношении информация, которую
мы получаем в конечном счете. Но хотя и верно то, что мы гораздо меньше
интересуемся конкретными фактами единичной причинной связи и гораздо
больше — обобщением и воспроизводимостью явлений, было бы
преувеличением говорить, что единичные факты не составляют часть наших
представлений о причинности.
Таким образом, возникают две проблемы, касающиеся причинных
обобщений: во-первых, обоснование обобщений, которые формируются на
основе множества индивидуальных каузальных фактов, и, во-вторых,
обоснование конкретного применения сделанных обобщений при описании и
объяснении новых случаев. Можно указать следующие принципы, на основе
которых должно строиться обобщение: 1) принцип универсальной связи, в
силу которого каждое событие имеет свою причину и свое следствие, 2)
принцип наблюдаемости, согласно которому нет такого изменения, которое
бы ни наблюдалось в непосредственно примыкающем к следствию
пространственно-временном интервале, 3) принцип описательности, в
соответствии с которым отношения сходства, которые включаются в анализ
причинности (через общие понятия, с помощью которых описывается
причина), должны быть уже известными, 4) принцип
тождественности — новый случай должен иметь сходство с теми, на
основании которых были сделаны обобщения.
Мы уже отмечали, что роль обобщений в причинном исследовании не
отрицается современными последователями Юма, и в частности
сторонниками «теории регулярности». С их точки зрения, только обобщения

88
и поддерживают гипотезу причинности. О причинности вообще, считают
они, можно говорить лишь тогда, когда сопутствие двух событий (или их
следование во времени) наблюдается регулярно, а можно считать
причиной в, если класс событий А, которому принадлежит а, регулярно
предшествует классу событий В, которому принадлежит в.
Сторонники «теории регулярности» обычно защищают свою версию
принципа причинности в терминах верификационных признаков значения:
эмпирическое подтверждение причинных утверждений дает регулярное
наблюдение последовательности событий. Однако принцип версификации
имеет довольно шаткое основание. Можно, например, наблюдать такое
совпадение: всегда, когда картина, висящая на стене, обрывается и падает, с
людьми, которые видели это, происходит несчастье. Суеверие людей во
многих других подобных случаях порождает в их воображении мрачные
предчувствия. Однако аналогия оказывается обманчивой, ибо во многих
других случаях, когда та же картина падает, свидетели этого явления не
переживают никаких трагических последствий.
Утверждение сторонников «теории регулярности» о том, что причинная
связь должна индуктивно выводиться из многих случаев, в которых при
разных обстоятельствах за А следует В, явно противоречит научной практике,
в которой признается возможность обнаружения причинной связи в
результате единичного четко проведенного эксперимента. Например,
экспериментатор видит, что удаление кислорода из камеры, в которой
находится животное, ведет к его гибели, и делает вывод, что гибель
животного была следствием удаления кислорода. Этот вывод надежно
обеспечен тем, что химический состав воздуха не изменяется в течение
эксперимента. Но тот же вывод можно было бы сделать и из общих
соображений, поскольку известно, что для большинства живых существ
удаление кислорода из атмосферы явится причиной гибели. Отсутствие
кислорода может быть указано в качестве причины гибели животного не
потому, что в процессе перебора всех вариантов устанавливается
соответствие этого условия требованиям эмпирического исследования к
причине, а потому, что в большинстве аналогичных следствий (при сходных
условиях) причина бывает одной и той же. Обобщение позволяет установить
общую связь между событиями данных типов. Причем основой обобщения
должны быть обязательно твердо установленные случаи причинной связи, а
не регулярного следования («Дожди обычно бывают причинами
наводнений», «Причиной свечения люминесцирующего экрана обычно
бывает поток быстродвижущихся частиц» и т. д .) .
Требование, которому должен отвечать анализ причинности с точки зрения
Милля, неизменное и безусловное следование как основа обобщения,

89
оказывается слишком сильным. На эмпирическом уровне познания можно
говорить лишь о большинстве случаев, когда предполагаемая причинная
зависимость действительно наблюдается. А поэтому обобщения на уровне
эмпирического познания не могут служить безусловным и надежным
основанием причинных объяснений и предсказаний. Искушение подобного
рода возникает из-за весьма широкой общности каузальных утверждений
типа «короткое замыкание очень часто является причиной пожара».
Ссылаясь на эти общие представления, едва ли можно с уверенностью делать
вывод о том, что и в данном случае короткое замыкание было причиной
пожара.
Ненадежность таких обобщений для причинных объяснений и предсказаний
видна даже из того факта, что каузальные предложения на основе подобных
обобщений можно строить и совершенно иными по форме, например: «В
наше время ангина редко бывает причиной смерти».
Таким образом, обобщения, используемые в причинном исследовании, не
могут служить надежным обоснованием объяснений и предсказаний. Они
могут иметь, как правило, столько же подтверждений, сколько и
опровержений. Однако ценность таких обобщений состоит уже в том, что,
используя их, исследователь значительно ограничивает сферу исследования
единичного случая причинной связи.
Не располагая обобщениями, ученый был бы вынужден перебирать массу
условий, находя среди них то, значение которого в возникновении следствия
является наиболее важным или решающим.
В связи с этим весьма важным становится вопрос об уровне обобщения.
Общее правило, которое мы будем называть правилом или принципом
соответствия уровней обобщения, состоит в том, что степень общности
терминов, соответствующих причине и следствию (или экспланандуму и
экспланансу), должна быть одинаковой. От соблюдения этого принципа
зависит правильность как объяснений, так и предсказаний. Например, едва
ли можно утверждать, что «сближение туч» есть причина «молнии» (если
рассматривать ее как электрический разряд). Но мы принимаем другое
объяснение: «сближение туч, несущих различные по знаку атмосферные
заряды, является причиной молнии». Первое объяснение является явно
недостаточным из-за недопустимо широкой общности термина «сближение
туч», во втором — уровни общности экоплананса и экспланандума
приводятся в соответствие благодаря конкретизации нашего знания о
причине молнии.
Неприемлемыми оказываются избыточные объяснения, т. е. объяснения, в
которых описание причины излишне детализировано. Верно, что после того,

90
как причина установлена, мы более глубоко изучаем все условия, без
которых следствие было бы невозможно. Так, мы идентифицируем
«нагревание» как причину кипения воды, не интересуясь тем, какие условия
должны быть удовлетворены: температура воды 100 °С при нормальном
атмосферном давлении, нагревание на электроплитке, на огне или с
помощью лазерной установки и т. д . Когда мы выясняем, что в данном
конкретном случае достаточно было нагреть воду до 90 °С и что пришлось
пользоваться для этого спиртовкой, то это ничего не прибавляет к тому, что
требовалось узнать относительно общей причины кипения воды, хотя
предсказание следствия по известной нам причине потребовало бы этой
дополнительной информации.
На первый взгляд более детальное, чем это требуется в каждом конкретном
случае, описание причины кажется просто избыточным. На деле же
оказывается, что оно не просто избыточно, но и неверно. Так, было бы
неправильным утверждать, что причиной кипения воды является нагревание
ее до 100°С на газовой горелке, так как уровень общности в описании
причины и следствия оказывается различным. Описание причины в
приведенном примере: нагревание воды до 100 °С на газовой горелке
фактически объясняет не просто кипение воды, а тот факт, что воду кипятили
в обстоятельствах, в которых отсутствовали другие возможные источники
тепла.
Следовательно, речь идет об излишне детализированном или, наоборот,
излишне общем описании причины и следствия, об адекватности знания, о
точном определении той области действительности, к которой относятся
данная причина и данное следствие. В рассматриваемом примере имеющиеся
обобщения позволяют сразу же ограничить область, в которой следует искать
причину данного явления. Если речь идет о кипении воды, то по степени
общности этому представлению соответствует понятие нагревание воды до
100 °С. Если мы рассматриваем кипение воды, на вершине горы, то этому
факту будет соответствовать следующее описание причины: нагревание воды
до80°Сит.п.
Таким образом, правильное описание причины достигается в том случае,
если в него включается только описание базисного условия и не включается
описание всех достаточных условий.
Подобная структура представлений о причинности на эмпирическом уровне
познания предостерегает от многих ошибок, ибо неверно сделанные
обобщения могут направить поиск причины по ложному пути. Каждому типу
следствий соответствует определенный тип причин, и наоборот.

91
В таком случае мы должны выяснить и такой вопрос: каким должно быть
описание следствия, чтобы уровень общности его соответствовал уровню
общности причины, если задача состоит в идентификации следствия по
известной причине? По-видимому, уровень обобщения, требуемый для
характеристики следствия, определяется кругом необходимых условий того
события, которое мы называем следствием. Это значит, что можно составить
ряд возможных описаний для предполагаемых следствий, а затем сравнить
их с действительными событиями. Если надлежит выяснить и описать
возможные следствия нагревания воды до 100 °С, то, перечисляя события,
необходимым условием которых является это следствие, получаем требуемое
описание возможных следствий — кипение (если давление остается
постоянным и близким к атмосферному).
Итак, описание причины в соответствии с известным нам следствием
ограничивается кругом базисных условий (т. е . относящихся к числу
необходимых и одновременно к числу достаточных). Что же касается
описания следствия по известным причинам, то оно может быть только
вероятным. А уровень обобщений в описании следствия определяется кругом
событий, по отношению к которым причина представляет собой только
необходимое условие. В этом находит свое отражение асимметричность
описаний причины и следствия, обусловленная в известной степени
различным характером обобщений, лежащих в основе объяснений,
предсказаний на эмпирическом уровне исследования.
Глава III. ПРИЧИННОСТЬ И НАУЧНАЯ ТЕОРИЯ
1. ПРИЧИННЫЕ ЗАКОНЫ И СПОСОБЫ ИХ ОБОСНОВАНИЯ
В одном из своих высказываний о причинности Б. Рассел отмечал как
парадокс тот факт, что, хотя философы считают понятие причинности чуть
ли не воплощающим одну из фундаментальных основ науки, в любых,
достаточно развитых научных дисциплинах, слово «причинность»
встречается крайне редко. Не трудно убедиться в том, что Б. Рассел в
известном смысле был прав. Действительно, теоретические науки, такие, как
физика, математика, редко прибегают к терминам причины и следствия.
Однако можно ли утверждать, что понятие причинности на теоретическом
уровне познания не имеет существенного значения и должно быть изгнано
также и из философии, как предлагал Б. Рассел?
Никакого парадокса в том, что термины причины и следствия редко
используются в теоретических науках, нет. Поиск причины и следствия
отнюдь не является самоцелью, конечным итогом научного познания.
Понятие причинности играет роль фундамента научного знания. Как только

92
установлена та или иная причинная зависимость, представление о ней
используется в целях объяснения и предсказания явлений. Следовательно,
хотя сами термины «причина» и «следствие» редко фигурируют в явном виде
в научном тексте, корни создаваемых в целях объяснения и предсказания
теорий уходят глубоко в эмпирическое познание причинно-следственных
связей. По мере развития теории представления о причине каждого события
развиваются и уточняются. Описание причины становится настолько
сложным и развернутым, что охватывает целый комплекс условий и
взаимосвязанных событий. Естественно, что представление о причине как о
некотором единичном, отдельном событии, характерное для эмпирического
уровня познания, фактически «тонет» в этом описании.
Если у школьника опросить, почему зеркало отражает свет, он, возможно,
скажет: «Потому, что у него гладкая поверхность». Физик-теоретик,
очевидно, даст этому явлению иное объяснение, основанное на
теоретических сведениях. С точки зрения квантовой механики отражение
света объяснятся тем, что электроны, находящиеся на атомных оболочках
данного материала, поглощают электромагнитные волны. Они находятся в
структуре атома на различных энергетических уровнях. Электроны, получая
некоторое количество энергии, способны переходить на другой
энергетический уровень, причем этот переход и возвращение на прежний
энергетический уровень связаны с излучением атомом определенного
количества электромагнитной энергии в виде фотонов.
Таково теоретическое описание причины отражения зеркалом света. Оно
содержит, как правило, несколько законов и общих принципов (скажем,
принцип сохранения энергии, принцип запрета Паули и т. д .) и значительно
отличается от описания причины, которое обычно встречается в
эмпирическом объяснении.
Следовательно, хотя термин «причина» может и не употребляться в
теоретическом исследовании, понятие причинности в неявном виде
присутствует неизбежно во всех объяснениях и предсказаниях, которые дает
теория. Понятие причинности не только обобщает результаты
экспериментальных процедур, но и используется в интерпретации
физических формул и уравнений, описание которых всегда хотя бы косвенно
связано с изменениями, вызванными операциями с приборами. Поэтому
стремление понять научную теорию не только как систему формальных
операций, но и как характеристику объективных процессов требует
идентификации причинной связи. Короче говоря, принцип причинности
нельзя считать чем-то архаичным с точки зрения современной науки. Вместе
с тем нельзя не учитывать, что проблемы причинного объяснения и

93
предсказания на теоретическом уровне познания отличаются от тех, которые
решаются на эмпирическом уровне.
Сложность диалектического анализа причинности на этих уровнях состоит в
том, что они не обособлены один от другого. Многие теоретические
процедуры дополняют эмпирическое исследование, а эмпирические факты и
приемы используются на теоретическом уровне познания. Поэтому, разделяя
мысленно эмпирический и теоретический уровни причинных исследований,
нужно рассматривать их лишь как доминирующие тенденции в различных
областях науки63
.
Необходимость теоретического причинного объяснения или предсказания
может быть обусловлена различными обстоятельствами. Во-первых, реально
существующие причина или следствие могут быть ненаблюдаемыми в
данное время, в данной ситуации (например, причина возникновения
нейтрино в атомных реакциях). Во-вторых, иногда требуется объяснение или
предсказание некоторой теоретической сущности, которая не имеет
реального существования, но используется в теоретическом познании. Так,
например, эффект Холла в полупроводниках был объяснен возникновением
так называемых дырок, которые предположительно считаются неким
подобием положительных электронов. В -третьих, необходимость в
теоретическом причинном исследовании возникает и тогда, когда требуется
объяснение или предсказание не единичного события или факта, а
некоторого общего свойства предметов и явлений. Например, почему вода
превращается в пар при нагревании, почему движение планет подчиняется
законам Кеплера, почему свет преломляется в призме и т. д . В этих случаях
объясняемые явления представляют собой отнюдь не единичные события
или факты. Более того, некоторые из них, скажем, превращение воды в пар
или преломление света в призме, можно рассматривать как законы.
Следовательно, речь может идти даже об объяснении закона, а не только
общего свойства или класса событий.
Пусть, например, требуется дать теоретическое объяснение тому, что вода
при нагревании превращается в пар. «Вода» и «пар» в данном случае
представляют собой общие понятия. Ответ в предельно схематической форме
был бы примерно таким: вода превращается в пар при нагревании потому,
что она состоит из упругих молекул, находящихся в состоянии постоянного
движения. Между этими молекулами действуют силы, которые при
нормальной температуре удерживают их вместе. Если вода нагревается,
энергия и, следовательно, скорость движения молекул возрастают. Если вода
63
См. о диалектике соотношения эмпирического и теоретического в научном познании, например:
В. С . Швырев. У, анализу категорий теоретического и эмпирического в научном- познании. —
«Вопросы философии», 1975, No 2, стр. 12 — 13.

94
нагревается настолько, что молекулы приобретают энергию, при которой они
преодолевают межмолекулярные силы, то они отрываются и улетают в
атмосферу: вода превращается в пар.
Первое, на что обращают внимание, изучая структуру теоретического
объяснения, — это наличие в ней причинных законов, т. е . универсальных
утверждений, касающихся причинной связи между широкими классами
явлений. Например, утверждение о том, что причиной сохранения
нормального состояния воды являются межмолекулярные силы сцепления,
что нагревание воды влечет за собой увеличение кинетической энергии
молекул и т. д . Поэтому вначале следует выяснить природу причинных
законов, отличие их от эмпирических причинных обобщений, прежде чем
оценивать их роль в причинных объяснениях и предсказаниях на
теоретическом уровне познания.
Мы уже обращали внимание на то, что и объяснения и предсказания
возможны не только на основе законов, но и на основе первичных
эмпирических обобщений. Ученый не может и не должен дожидаться
установления закона для того, чтобы предпринять объяснение или
предсказание. Он может использовать в этих целях те обобщения, которые
уже имеются. Естественно, что такие объяснения и предсказания часто
бывают не слишком надежными, но ведь ничто не мешает исследователю
вернуться к ним впоследствии, чтобы переосмыслить их заново с учетом
открытых законов и разработанных теорий. Исследователь, вступающий в
новую область явлений, оказывается перед сложной дилеммой: либо
использовать имеющиеся уже законы и попытаться редуцировать новые
явления к этим законам, поставив их на прочный фундамент, либо, исходя из
явной специфики обнаруженных явлений, отказаться от использования
принятых законов и начать исследование «с нуля», звено за звеном изучая
новые зависимости, создавая новые обобщения и новые теории.
Каждый из этих путей познания мира оправдан в определенных пределах.
Реальный процесс научного исследования, открытия и объяснения новых
явлений включает в себя оба этих пути, переплетающиеся весьма сложным
образом. Очевидно, что только глубокий диалектический анализ в каждом
отдельном случае может дать адекватную картину познавательных
процессов, начиная с объяснения тех или иных индивидуальных событий и
кончая построением теории, объясняющей их более исчерпывающе и строго.
«Познание, — писал В. И. Ленин, — есть отражение человеком природы. Но
это не простое, не непосредственное, не цельное отражение, а процесс ряда
абстракций, формирования, образования понятий, законов etc...»
64
. Поэтому
64
В. И . Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 163 — 164 .

95
между единичными фактами причинной связи, причинными законами и
объясняющими теориями нет прямой логической связи. В то же время
переход от одного уровня к другому, очевидно, не является результатом
простого обобщения знания, достигнутого на предшествующем уровне.
Среди философов-позитивистов нет единой точки зрения по вопросу об
обосновании причинных законов, хотя их и объединяет «теория
регулярности». Часть из них защищает индуктивистскую модель
обоснования причинных законов, которая особенно широко признана была в
30-х годах нашего века сторонниками логического позитивизма.
Согласно индуктивистской точке зрения наука начинается с наблюдения
сходств и различий между явлениями и событиями, данными в опыте. Эти
наблюдения позволяют сделать обобщение на основе нескольких частных
примеров. Именно поэтому они настаивают на обязательном повторении
экспериментов, наблюдений нескольких частных случаев и т. д . С их точки
зрения развитие наших представлений о причинной зависимости состоит в
простом расширении эмпирических причинных объяснений. Главным
механизмом развития представлений о причинности оказывается, таким
образом, индуктивный вывод или серия таких выводов.
В качестве образца такой модели объяснения предлагается нередко
объяснение поведения газов в молекулярно-кинетической теории. Переход от
одного уровня причинного исследования к другому изображается здесь
следующим образом. На основе наблюдения за поведением газов при
некоторых условиях была выдвинута гипотеза о прямо пропорциональной
зависимости между температурой и давлением, температурой и объемом.
Эти гипотезы обобщали установленную зависимость для всех газов. Когда
было изучено достаточное количество примеров поведения всех газов при
одних и тех же условиях, гипотезы стали законами — соответственно
законами Гей-Люссака и Шарля. Дальнейшее обобщение этих законов, по
мнению индуктивистов, привело к формальной теории, описывающей
структуру всех газов — к кинетической теории, в соответствии с которой
газы обнаруживали сходство даже в большей степени, чем это следовало из
экспериментальных законов.
Исходя из этой методологической концепции сформулирован общий
гносеологический вывод о том, что нее научные законы, в том числе и
причинные, являются генерализациями, достигнутыми чисто индуктивным
путем из частных примеров причинной связи. А теории в свою очередь
конструируются на основе обобщения законов. В таком случае научное
объяснение причинных фактов состоит в обращении к общим законам вместе
с условиями, при которых эти законы действуют, а объяснение законов — в
выводе их из других, более общих. Согласно такой точке зрения

96
закономерности падения тел можно объяснить, обращаясь к законам
небесной механики, а эти законы в свою очередь объясняются, поскольку
выводятся из более общего закона всемирного тяготения.
Однако далеко не всякое обобщение в науке достигается индуктивным
путем, хотя каждый научный закон выражается общим предложением. В
этом смысле было бы полезно различать два понятия: «обобщение» и
«генерализация». Называя некоторую научную процедуру генерализацией,
мы имеем в виду, что имеющиеся обобщения (или общие предложения)
достигнуты именно индуктивным путем, в процессе последовательного
перехода от частных примеров к общему утверждению обо всех имеющихся
(и возможных) случаях. Называя некоторые предложения общими, мы не
говорим ничего относительно пути, которым оно было достигнуто. Эти пути
могут быть различными: для нас важно в данном случае лишь то, что общее
предложение имеет широкую сферу применения.
Многие научные законы, очевидно, не являются и не могут быть просто
обобщениями частных примеров. Газовые законы приняты как общие
предложения об идеальных газах и, следовательно, не могут быть
генерализациями, поскольку само понятие идеального газа определено так,
что в реальной действительности идеального газа не существует. Данное
понятие является идеализацией, которой с некоторым приближением
соответствует поведение всех реальных газов. Общие предложения в
классической кинетической теории частиц не могут быть обобщением из
частных примеров поведения этих частиц. Даже законы движения Ньютона
не являются в полном смысле слова генерализациями, ибо основываются на
таких абстракциях, как равномерное и прямолинейное движение,
материальная точка и т. п.
Если мы рассмотрим более развитые области науки, то тем более станет
очевидным, что исследования ученых далеко не всегда или даже редко
сводятся к простому наблюдению или тщательному обобщению. Зная
большое число фактов, ученый выдвигает вероятностную гипотезу, которая
связывает и объясняет эти факты. Он не делает, подобно математику,
доказательства строгим и конструктивным путем на основе точных данных,
которые он считал бы единственными. Его исследование может включать
догадку, наметку аналогий с другими не связанными областями, пробное
решение и исключение ошибок, и итог такого исследования может быть
лишь выбором наиболее вероятного решения из множества альтернатив.
Короче говоря, реальные возможности обоснования причинных законов
оказываются значительно разнообразнее индуктивистской схемы.

97
Несостоятельность индуктивистской методологической программы научного
объяснения и обоснования причинных законов, провозглашенной в 30-х
годах нашего века Венским кружком, стала очевидной довольно быстро.
Неудачи радикального эмпиризма создали почву для формирования
инструменталистской позиции. Однако и эта позиция была лишь другим
крайним выражением все той же позитивистской гносеология.
Инструментализм, начало которому в обосновании причинных законов
положил Л. Витгенштейн, рассматривает законы лишь как правила вывода.
Причинные законы не имеют эмпирического содержания, т. е . не могут
рассматриваться с точки зрения истинности и ложности. Они выражают
будто бы лишь субъективную способность вывести одну систему
предложений из другой. «Мы можем избежать этой дилеммы, — писал Э.
Кассирер, — если сформулируем принцип причинности во всей строгости
как принцип, касающийся знания, вместо того чтобы считать его
относящимся к вещам или событиям. Мы должны думать о нем как о
путеводной нити, которая ведет нас от знания (cognition) к знанию и таким
образом только косвенно от события к событию... Понятые в этом смысле
каждое каузальное предложение, каждый естественный закон содержат не
столько предсказания о будущих событиях, сколько обещание будущего
знания»65
.
Законы оказываются своего рода символами, которые, будучи связаны с
соответствующими синтаксическими правилами, дают возможность
успешных предсказаний, позволяют систематизировать и организовать
знание. Инструментализм непосредственно связан с позитивистской
концепцией эмпиризма и в том смысле, что он присоединяется к
требованиям, предъявляемым критерием верификации. И поскольку он
считает невозможной верификацию причинных законов и теорий, постольку
апеллирует к принципу причинности, сформулированному как правило
дедуктивного вывода.
Типично позитивистской является в этом смысле объяснительная модель К.
Гемпеля. Согласно его модели, законы фиксируют не более чем регулярное
сопутствие или корреляцию событий. Характерным примером закона, с его
точки зрения, является либо универсальное обобщение типа
«все А есть В», либо вероятностная корреляция. Кроме того, предполагается,
что явления, включающиеся в закон, сами по себе должны быть логически
независимыми друг от друга. Это означает, что закон не является логической
необходимостью, а основан лишь на данных опыта. Но поскольку закон
65
Е. Cassirer. Determinism and Indeterminism in Modern Physics. London, 1966, p. 65 .

98
всегда означает нечто большее, чем набор фактических данных, постольку он
никогда не может быть проверен эмпирическим путем.
Сходную позицию занимает в вопросе обоснования причинных законов и
другой американский философ-позитивист Э. Нагель. По его мнению, законы
играют ключевую роль в дедуктивном объяснении, поэтому он
концентрирует внимание прежде всего на их логическом характере. В
формальной логике закон является обобщенным или универсальным
условным предложением типа «для всех X, если Х есть А, то Х есть В».
Однако Нагель обращает внимание на тот факт, что не все универсальные
условные предложения являются законами. Он начинает с того, что
разделяет акцидентальную универсальность («все ручки в машине Смита
никелированы») и номическую универсальность или универсальный закон
типа «все вороны черные» или «медь расширяется при нагревании». Законы
природы, с его точки зрения, относятся к обобщениям второго типа. В связи
с этим он ставит вопрос: 1) утверждают ли формулировки законов больше,
чем акцидентальные обобщения, и если это так, то 2) включают ли они
какой-либо элемент необходимости? На первый вопрос он отвечает
утвердительно, на второй — отрицательно. Влияние юмовских традиций в
концепции Нагеля выступает, таким образом, довольно отчетливо.
Вместо признания объективной необходимости причинной связи в качестве
детерминанты научного закона как номической универсальности Нагель
предлагает следующие четыре условия: 1) универсальное предложение не
должно ограничиваться объектами, локализованными в пространстве и
времени; 2) оно не должно быть пустым высказыванием; 3) очевидность,
поддерживающая эти предложения, не может быть ограничена областью
реализованных событий; 4) если есть косвенные (и даже очевидные факты),
опровергающие универсальное предложение, оно может быть сохранено,
поскольку это отрицание требовало бы серьезной реорганизации
субстанциональной части знания66
.
На основании этих требований, определяющих научный закон, Нагель
перечисляет несколько различных типов законов: первый — законы,
утверждающие, что есть «естественные виды», или субстанции; второй и
третий — описывающие отношения среди событий или свойств. Причем
второй вид выражает последовательный во времени порядок зависимости, а
третий — неизменные статистические отношения. Четвертый тип
устанавливает функциональную зависимость между изменяющимися
величинами или процессами. Причинные законы, как считает Нагель — это
законы второго типа. В чем состоит их специфика? Очевидно, эту специфику
66
Е. Nagel. The Structure of Science, p. 56 — 67 .

99
следует искать в характере причинного следования, если развивать дальше
логическую концепцию Нагеля. «Смысл понятия причина, — пишет он, —
который мы хотим определить, иллюстрируется следующим примером.
Электрическая искра проскакивает через смесь водорода и кислорода, взрыв,
который следует за искрой, сопровождается исчезновением газов и
конденсацией водяных паров. Исчезновение газов и образование воды в этом
эксперименте являются, вообще говоря (с точки зрения здравого смысла),
следствием, которое вызвано искрой. Обобщение, основанное на таких
экспериментах (например, «всегда, когда искра проходит через смесь
кислорода и водорода, газы исчезают и образуется вода), называется
причинным законом»67
.
Разъясняя этот пример, Нагель приводит четыре условия, которым обычно
удовлетворяет причинный закон: 1) должно быть неизменное и
единообразное отношение между событиями, обозначаемыми как причина и
следствие, причем первое событие рассматривается как необходимое и
достаточное условие второго; 2) это отношение связывает их как
пространственно непрерывные события; 3) как события непрерывные во
времени, но с причиной, предшествующей следствию; 4) этим определяется,
по мнению Нагеля, асимметричность отношения в том смысле, что первое
является причиной второго, но второе не может быть причиной первого.
Нагель признает познавательную ценность причинности (причинного закона)
и пишет о том, что не может быть и речи о снижении ценности этого закона.
Он признает также, что принцип в том виде, как он установлен Лапласом и
Миллем, не может найти применение в целом ряде физических явлений.
Тем не менее, пытаясь ограничить анализ объяснения рамками эмпиризма.
Нагель упорно придерживается традиций Юма. Он фактически сводит все
обоснование причинности к наблюдению за регулярностями.
Одну из альтернативных концепций объяснения высказывают сторонники
конвенционалистской интерпретации причинных законов. С их точки зрения,
научный закон обосновывается тем, что не может быть опровергнут опытом,
ибо является истиной по определению. В таком случае частные примеры
приводятся в соответствие с законом путем классификации их как
попадающих в класс явлений, охватываемый законом. Типичная схема их
рассуждения такова: «Все А есть В», и если предмет, который должен
быть А оказывается не-В, то после этого он не рассматривается в
действительности как А. Конвенционалистская точка зрения отличается от
позиции эмпиризма. Но было бы ошибкой считать ее серьезной
альтернативой позитивизму. Ее рационализм не выходит за рамки стандартов
67
Там же, стр. 73 — 74.

100
позитивистской гносеологии. Конвенционализм и радикальный эмпиризм
объединяет прежде всего отрицание объективной, или естественной,
необходимости, т. е . необходимости, которая отличалась бы, с одной
стороны, от статуса эмпирической общности, а с другой — от
логической необходимости.
И эмпиризм и конвенционализм отрицают причинные законы, основанные на
познании объективных и необходимых связей самой действительности. Идея
объективной необходимости, неоднократно подчеркнутая В. И. Лениным,
четко определяет позицию диалектического материализма в
противоположность как эмпиризму, так и конвенционализму с их
неразрешимой дилеммой: либо сугубо эмпирическое обобщение, либо
логическая необходимость. Закон, как писал В. И. Ленин, есть необходимая,
объективная и существенная связь явлений68
.
Путь к причинному закону от изучения единичных причинных связей
пролегает через ряд обобщений, идеализации, гипотез. Схемы обоснования
причинных законов, предлагаемые позитивизмом, упрощают
действительную картину, абсолютизируя значение либо чувственно данного,
либо рационального в отрыве от объективной действительности.
Учитывая трудности в обосновании причинных законов, а также
существенное различие в объяснительных и предсказательных возможностях
законов, с одной стороны, и простых эмпирических обобщений — с другой,
нельзя не признать важность различения эмпирических причинных
обобщений и причинных законов на теоретическом уровне познания. Ясно,
что не любое универсальное обобщение будет квалифицироваться как закон,
независимо от того, насколько хорошо оно подтверждается фактами.
Рассмотрим несколько примеров:
1) всегда, когда возрастает температура определенного вида газа при
постоянном объеме, давление газа тоже возрастает;
2) всегда, когда луч света отражается от зеркальной поверхности, угол
падения равен углу отражения;
3) всегда, когда тело свободно падает в вакууме (или когда можно
пренебречь незначительным сопротивлением среды), оно падает с
постоянным ускорением.
Сравним эти формулировки широко известных законов с эмпирическими
обобщениями:
68
См. В И . Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 251, 255, 136, 138, 298.

101
4) все присутствующие в классе знают французский язык;
5) все цветы, растущие в этом саду, — розы. Обратим внимание прежде
всего на то, что, пользуясь любыми предложениями типа (1 — 3), можно с
уверенностью предсказать или объяснить событие. Тогда как предложения
типа (4 — 5) не дают столь надежного основания для объяснений и
предсказаний. В первом случае мы могли бы, например, утверждать, что если
температура газа возрастает (при сохранении объема), то должно возрастать
давление газа. Во втором случае (с меньшей уверенностью) можно было бы
предположить, что если эти цветы сорваны сегодня в саду, то они, вероятно,
будут розами. Чем же объяснить уверенность в первом случае и сомнение во
втором?
Законы отличаются от эмпирических обобщений тем, что имеют особую
гипотетическую силу. Эмпирические обобщения требуют лишь того, чтобы
нечто происходило именно так (возможно, даже всегда так), как это
происходит, т. е . относится к области реализованных событий и явлений.
Тогда как закон указывает, что события должны происходить так, а не иначе.
Другими словами, закон обладает статусом необходимости.
Эта необходимость, как показывает, например, Ю. А. Петров, проявляет себя
прежде всего в контексте гипотетических предложений, в особенности так
называемых условных контрафактических гипотез69
. Предложение
«все Х есть У» оказывается более сильным утверждением, когда оно
выдвигается как закон, чем когда предлагается в качестве простого
обобщения. Если оно строится как закон, оно должно утверждать:
«Все Х должны быть У». В таком случае оно приобретает вид
законоподобного обобщения: «Все Х есть У; и если Z (не
тождественное X) является X, то Z должно быть У». Если обобщение
рассматривается в такой форме, оно представляет собой закон, имеющий
некоторую дополнительную гипотетическую силу.
Для решения вопроса об истинности контрафактических условных
предложений оказываются неприменимыми обычные формально-логические
критерии истинности. Чтобы обосновать информацию, содержащуюся в
формулировке условных контрафактических предложений, оказывается
необходимо знание, основывающееся на опыте или эксперименте,
выходящее за рамки формально-логического вывода. Например,
высказывание о том, что определенное вещество растворимо в воде,
означает, что мы знаем, что если бы оно было погружено в воду, оно
растворилось бы. Следовательно, мы не допускаем возможности
69
См. Ю. А . Петров. Логическая функция категорий диалектики. М, 1972, стр. 227 и сл.

102
осуществления того, чтобы вещество было опущено в воду, хотя и
утверждаем, что вещество растворимо.
Отсюда следует, что предпосылкой для решения проблемы обоснования
условных контрафактических предложений является обобщенное знание,
знание определенных законов или выдвижение гипотез, которые вовсе не
требуют, чтобы все возможные примеры были досконально изучены, прежде
чем должно быть принято решение.
Утверждение о законах включает также знание о реализации условий.
Например, «если бы вы потерли спичкой о коробок, то она бы вспыхнула».
Понятно, что истинность этого утверждения возможна только в случае, если
спичка не была сырой, если состав, покрывающий коробку, был тот, который
нужен, и т. д . Условные предложения могут быть истинными только в том
случае, если включают хотя бы неявно дополнительное допущение, что все
соответствующие условия выполнены. Требование необходимости
выполнения данной совокупности условий, очевидно, связано с требованием
соблюдения правил абстрагирования при установлении причинной
зависимости.
Предложение, относящееся к сравнительно узким пространственно-
временным областям, конечному числу возможных случаев, не может
считаться законом. Известно, например, что закон Кеплера о движении
планет формулируется следующим образом: «Все планеты Солнечной
системы вращаются вокруг Солнца по эллиптическим орбитам».
Предложение, формулирующее этот закон Кеплера, очевидно не
удовлетворяет требованию неограниченной общности, закон Кеплера,
однако, выводится из других, базисных законов, которые в свою очередь
удовлетворяют этому требованию. Это значит, что данный закон Кеплера,
закон падения тел Галилея и т. д . являются производными законами,
поскольку могут быть выведены из более общих законов (закон Ньютона).
Однако при этом нужно учесть, что одни законы могут быть выведены из
других только в том случае, если будут учтены другие обстоятельства
(условия абстрагирования), кроме тех, которые выражены в основных
законах. Первый закон Кеплера о движении планет вытекает из законов
механического движения при условии, если движение плачет не подвергается
никакому другому влиянию, кроме притяжения со стороны Солнца. Масса
других планет солнечной системы принимается, таким образом, ничтожной
по сравнению с массой Солнца.
«...Законы природы, — пишет Д. Бом, — следует понимать как необходимые,
лишь абстрагируясь от несущественных факторов, представляющих собой
существенно независимые факторы; последние могут иметь место вне круга

103
явлений, которые могут быть описаны на основе рассматриваемых законов и
которые не следуют с необходимостью из чего-либо, что может быть
предопределено этой совокупностью законов. Такие несущественные
факторы приводят к случайности. Следовательно, мы понимаем
необходимость законов природы как условную, поскольку она применима
лишь тогда, когда можно пренебречь этими несущественными факторами»70
.
Итак, закономерные связи являются необходимыми. Изучая законы природы,
мы интересуемся прежде всего тем, каким образом одно явление вызывает
другое. Причем даже в условиях всеобщей изменчивости и непостоянства эти
причинные связи могут быть устойчивыми настолько, что оказывается
возможным называть их необходимыми. Однако мы показали, что понятия
причины и следствия относительны, ибо связаны с массой других условий, и
их роль в общем ходе событий далеко не всегда оказывается одинаков он.
Кроме того, сама возможность выделения причины и следствия зависит от
наличия посторонних факторов. И хотя учесть эти факторы иногда удается,
все же по отношение к данной причинной связи они не перестают быть
случайными. Допустим, что используя экспериментальные средства, мы
освободились от влияния некоторых случайных факторов: создали, скажем,
вакуум в разрядной трубке. Однако всегда оказывается, что мы тем самым
внесли в объективно существующий процесс другие случайные элементы.
Отношение причинности всегда имеет по крайней мере три аспекта: причина,
следствие и условия. Хотя мы и абстрагируемся от них в познании
причинной связи, мы никогда не можем вырваться из «плена» этих условий.
Необходимость и случайность представляют собой две неразрывно
связанных между собой стороны реальных причинных зависимостей.
Часто утверждается, что причинная связь — связь необходимая.
Оказывается, что так бывает не всегда. Вообще говоря, она не может быть в
целом либо необходимой, либо случайной. Если мы и называем ту или иную
зависимость необходимой, устойчивой, то она всегда содержит в себе
элемент случайности. Говоря о необходимой связи, мы всегда прибегаем к
известному упрощению, аппроксимации и, следовательно, должны
непременно учитывать ее границы и степень искажения реальных процессов.
2. ЗАКОН И ПРИЧИННОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ
Причинное объяснение на теоретическом уровне научного познания
отличается от эмпирического тем, что оно предполагает наличие некоторых
известных уже законов и теорий, охватывающих область, к которой
относится данный частный или общий факт. Задача причинного
70
Д. Бом. Причинность и случайность в современной физике. М, 1959, стр. 18 — 19 .

104
исследования сводится, таким образом, к тому, чтобы привести данное
событие в соответствие с общим причинным законом или теорией.
Однако даже такое «подведение» данного факта под готовую теоретическую
схему (закон или теорию), несмотря на кажущеюся простоту подобной
процедуры, требует решение многих специальных и методологических
проблем. Обратим внимание лишь на некоторые из них. Какими должны
быть законы в структуре теоретического причинного объяснения?
Достаточно ли одного закона для подобного объяснения? А если нет, то что
именно требуется помимо закона для удовлетворительного теоретического
объяснения? Что происходит, когда рассматриваемый факт не соответствует
ни одному из известных причинных законов? Какую роль в объяснении
играют научные теории?
Вполне естественно, что различие в общих гносеологических позициях
приводит к широкому спектру разнообразных методологических концепций,
в том числе и к взаимоисключающим принципам: принципам марксистской
философии и позитивизма.
Односторонний интерес позитивистов к формальной логике привел к
широкому распространению среди них точки зрения на научную теорию как
на частично интерпретируемую формальную систему71
. В результате
объяснительный аспект теории оказался существенно затенен.
Объяснительные функции приписывались исключительно законам, причем
наибольшую популярность, особенно после работ К. Гемпеля, Э. Нагеля, Р.
Брейтвейта и других позитивистов, приобрела так называемая
«подчинительная» модель объяснения или модель «покрывающего закона».
Р. Брейтвейт считаем, например, что установление общих законов,
«покрывающих» эмпирические факты и обобщения, является едва ли не
самой важной функцией науки. Именно в установлении таких законов он
видит единственную возможность объяснения фактов, которые исследует
наука. «. ..Предположение о некотором частном событии, — пишет он,
—
есть следствие системы обстоятельств, предполагающей утверждение об
общем законе, найти причину события — всегда выявить общий закон,
который применяется к частным событиям»72
. Причем и причинную связь и
закон Брейтвейт понимает в духе юмовской традиции, т. е . как постоянное и
регулярное следование. Вслед за Юмом он отрицает существование какой бы
то ни было объективной необходимости, полагая, что универсалии закона
являются объективно лишь универсалиями факта, что в природе нет
никакого «экстра-элемента» необходимой связи, т. е . необходимости,
71
R. Carnap. Foundation Logic and Mathematics Chicago, 1939.
72
R. Braithwaite. Scientific Explanation, p. 1 — 2 .

105
выходящей за рамки логической необходимости. А выражение
«естественный», или природный, закон есть своего рода почетный титул,
который должен следовать из объяснительной силы общих предложений.
«...Истинная научная гипотеза, — пишет он, — будет рассматриваться как
закон природы, если она имеет объяснительную силу в отношении к более
низкому уровню гипотез или ее примеров, и наоборот, в том объеме, в
котором научная гипотеза обеспечивает объяснение, будет иметь место
склонность наделять ее почетным титулом закона»73
.
Р. Брейтвейт выделяет из законов природы те, которые определяют
отношение причины и следствия, т. е . причинные законы. Однако в
основании таких законов, по его мнению, не должно быть никакой
онтологической зависимости и их можно рассматривать в полном согласии с
методологией Юма.
Э. Нагель, различая причинные законы и соответственно причинные
объяснения среди множества других, относит их к типу чисто дедуктивных
объяснений. По его мнению, если экспланандум не является
индивидуальным событием, то эксплананс содержит по крайней мере один
универсальный закон74
. Этот закон может быть выражен и неявно, но
присутствие его в структуре объяснения обязательно. Кроме того, в
структуре объяснения должны быть указаны начальные условия,
показывающие, каким образом закон применяется в данном конкретном
случае. Указанные посылки (т. е . формулировка закона и предложения,
отражающие начальные условия) должны быть подтверждены независимо
друг от друга, т. е . не могут логически вытекать из экспланандума во
избежание порочного логического круга. По крайней мере одна из посылок
должна быть более общей, чем объясняемое событие, хотя сам Нагель видит
трудность определения степени такой общности. Предложения о начальных
условиях, по мнению Нагеля, могут иметь эмпирический характер.
В качестве одного из существенных недостатков модели «подчинительного»
объяснения можно указать на то, что она основывается на чисто дедуктивной
схеме логического вывода. Подобная схема, несомненно, имеет применение,
но область ее эффективности в научном объяснении, как нам представляется,
не слишком широка даже в рамках таких наук, как физика и математика.
Руководствуясь этой схемой, можно построить, например, следующее
объяснение: шар, наполненный аргоном, который легче воздуха,
поднимается вверх потому, что подъемная сила, возникающая в соответствии
с законом Архимеда, оказывается больше силы тяжести шара, В этом
73
Там же, стр. 303.
74
Е. Nagel. The Structure of Science, p. 30.

106
объяснении немаловажную роль играют универсальные эмпирические
обобщения: плотность аргона меньше плотности воздуха; строго
универсальный причинный закон Архимеда: на тело, погруженное в
жидкость, действует сила, равная весу вытесненной жидкости; закон
Ньютона — тело приходит в движение в направлении силы, действующей на
него и т. д . Однако подобная схема объяснения применима только в
сравнительно простых, идеализированных ситуациях. Едва ли можно
положиться на дедуктивно-номологическую схему объяснения в более
сложных случаях.
Например, «индивидуальную судьбу» отдельного атома полония невозможно
объяснить, пользуясь дедуктивно-номологической схемой объяснения. Дело
в том, что спонтанный распад радиоактивных элементов (а к их числу
относится и полоний) подчиняется статистическим законам. Время
полураспада полония равно 140 суткам. Значит, любой данный образец
полония, насчитывающий определенное количество атомов, распадается с
большой вероятностью наполовину в течение 140 суток. Причем время
распада не зависит от предыдущей истории образца. Такая зависимость
количества полония в образце от времени называется экспоненциальным
законом распада. В силу этого закона каждый атом полония имеет равную
вероятность уцелеть или распасться в течение 140 суток, начиная с данного
момента времени. Если же в составе образца будет малое количество атомов,
то, как и для всех вероятностных законов, будут наблюдаться некоторые
отклонения (статистические флуктуации) от экспоненциального закона
распада.
Во всяком случае из экспоненциального закона распада невозможно вывести
с точностью, которую предполагает дедуктивно-номологическая модель
объяснения, утверждения, касающиеся состояния отдельного атома полония.
Данная модель объяснения теряет свое значение в случае вероятностных
процессов.
Более серьезное возражение против дедуктивно-номологической модели
объяснения, предлагаемой позитивистами, состоит в том, что она в конечном
счете основывается с гносеологической точки зрения на «теории
регулярности», ориентируясь не на тщательное обоснование объективной
необходимости причинных законов, а на понимание законов в духе Юма как
эмпирических обобщений. По мнению К. Гемпеля, типичным примером
подобного объяснения может быть, скажем, ответ на вопрос: «Почему ворона
черная?». Наиболее естественный ответ, который, по его мнению, как раз и
подтверждает правильность дедуктивно-номологической модели объяснения,
звучит так: «Потому, что все вороны черные». Можно ли удовлетвориться

107
подобным ответом, даже если не придавать значения явно нетеоретическому
характеру примера, используемого Гемпелем?
Разумеется, если известен тот или иной причинный закон и точно
определены условия его справедливости, использование этого закона
избавляет ученого от большой черновой работы, которую он был бы
вынужден проделать в поисках правильного эмпирического объяснения
данного факта. В этом случае достаточно установить, относится ли новое
событие или явление к той предметной области, которую охватывает данный
закон. Если, например, известно, что причиной хорошей электропроводности
металлов является наличие свободных электронов на внешних оболочках их
атомов, то достаточно установить простую принадлежность атомов данного
материала к определенному классу элементов в периодической системе
элементов Менделеева, чтобы можно было сделать вывод об
электропроводности данного материала. При этом чрезвычайно важно, чтобы
сам закон, который служит в данном случае посылкой объяснения, имел
причинный характер, т. е . чтобы в основании самого закона лежала
необходимая причинная зависимость.
В этом случае даже простая классификация приобретает объяснительный
характер. Достаточно отнести явление к тому или иному типу, чтобы был
определен с хорошим приближением соответствующий ему класс причин и
класс следствий. Для вероятностных причинных законов, очевидно, такие
классифицирующие объяснения имели бы вероятностный характер. Однако
подчеркнем еще раз, что предварительным условием таких
классифицирующих объяснений должно быть наличие хорошо
подтвержденного причинного закона. В противном случае объяснения
окажутся псевдопричинными и приведут лишь к ошибкам и заблуждениям.
Известно, что кроме причинных существуют законы функциональные,
генетические, структурные, многочисленные законоподобные зависимости,
корреляции и т. д . Очевидно, что утверждение «все вороны черные» не
вскрывает необходимой причинной связи (как и утверждение о том, что «все
зебры имеют полосатую окраску»). Несмотря на универсальный характер,
они могут быть отнесены лишь к разряду универсальных эмпирических
обобщений. Они устанавливают лишь наличие определенного свойства у
всех представителей определенного семейства животных, фиксируя тем
самым отношение принадлежности, но не причинную зависимость. Поэтому,
формулируя вопрос «почему эти животные полосатые?», мы едва ли
удовлетворимся ответом: «Потому, что эти животные — зебры, а все зебры
имеют полосатую окраску». Такое объяснение можно рассматривать лишь
как некоторое обещание объяснения. Классификация в подобных случаях не
имеет объяснительного значения, ибо в ее основание положены не

108
причинные законы, а некоторые родовые отношения, отношения
принадлежности данного свойства определенному классу животных.
Для удовлетворительного объяснения в этом случае потребуется все же
обращение к причинным законам. Если они есть, задача решается довольно
просто. Если их нет, то потребуется кропотливое эмпирическое исследование
причинных связей, определяющих окраску данного семейства животных,
выяснение общих оснований пигментации, изучение эволюционной среды, в
которой развивались зебры и т. д .
Реальные трудности, которые испытывает ученый, используя имеющиеся
законы для теоретического объяснения событий и явлений, носят иногда
чисто классификационный характер. Чрезвычайно важно (а это не всегда
бывает легко сделать) точно определить принадлежность данного события к
определенному классу явлений. Ошибка в идентификации данного события
может привести к заблуждениям в его объяснении. Подобная проблема
существует сейчас в определении природы марсианских «каналов»
(искусственные они или естественные?). Начиная с 1877 г., когда
итальянский астроном Джованни Скиапарелли наблюдал странные
правильные линии на Марсе, названные «каналами», было предложено
множество различных теорий, связанных с предположениями об их
искусственной либо естественной природе. Таким образом, от ответа на этот
классификационный вопрос зависит судьба многих теорий, объясняющих
периодические изменения окраски поверхности Марса, изменение контуров
так называемой полярной шапки и т. д . Только проблемы идентификации
преграждают путь экспансии привычных объяснений, предсказаний,
теоретических стандартов, известных законов в область таинственных
марсианских феноменов. Каждая новая идентификация служит своего рода
мостом, по которому на неведомый берег устремляется регулярная армия
известных научных теорий и законов, снабженная соответствующими
экспериментальными средствами. От точности такой идентификации
зависит, следовательно, то, окажется ли это освоение неизведанного берега
успешным и победоносным или закончится разочарованием.
Множество проблем причинного объяснения было решено «простой»
идентификацией электрона. Разумеется, о «простой» идентификации можно
говорить только условно, так как известно, какие острые дискуссии породила
проблема «дуализма» электрона. От решения вопроса о том, считать
электрон частицей или волной, зависела судьба многих законов и теорий.
Если электрон представляет собой волну, то к области микрочастиц
приложимы все известные законы волновой механики. Если
электрон — частица, то многие объяснения корпускулярной физики
пригодны и в субатомной области. Известно, что проблема идентификации

109
электрона была решена в пользу корпускулярно-волнового «дуализма»,
соответствующее решение получили и проблемы причинного объяснения в
квантовой механике.
3. ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ФУНКЦИЯ НАУЧНЫХ ТЕОРИЙ
Важнейшим условием удовлетворительного причинного объяснения на
теоретическом уровне познания остается соблюдение правил
абстрагирования причинной связи. Во второй главе мы отметили, что в
эмпирическом причинном исследовании наибольшие трудности сопряжены
именно с соблюдением правил абстрагирования, с экспериментальным
обеспечением адекватных условий познания.
На теоретическом уровне познания специфика объяснений и предсказаний
определяется тем, что в их структуру входят научные законы со строго
определенными начальными условиями. Кроме того, к объяснению и
предсказанию событий привлекают научные теории, также имеющие
определенные допущения. Перед исследователем в этом смысле стоит задача
—
проследить, чтобы эти начальные условия и допущения учитывались и
непременно использовались в структуре объяснений и предсказаний. В
противном случае возможны серьезные ошибки. Эта задача осложняется,
если требуется объяснить событие или явление, выходящее за пределы
предметной области данной науки, не относящееся к той области, которую
предположительно охватывает данный закон. Подобная ситуация
складывается в случае экстраполяции имеющихся законов на новую
предметную область. В таком случае естественно требуется тщательная
проверка соответствия принятых ранее допущений условиям познания в
новой области исследования. Проблема обеспечения правил абстрагирования
осложняется, если требуется объяснение или предсказание не просто нового
факта, а закона.
Научный закон не является вершиной пирамиды человеческого знания, ибо
закон науки (мы имеем в виду частную науку, например физику, биологию и
т. п .), каким бы он ни был общим, требует дальнейшего объяснения. В этом
нет ничего удивительного. Структура современного научного знания весьма
сложна, предметные области многих законов охватываются более общими
законами. Кроме того, всякий научный закон требует не только обоснования;
законы, открытые гениальными учеными, не всегда понимались и
воспринимались их коллегами по профессии или непрофессионалами.
Известно множество примеров, когда даже сами первооткрыватели не до
конца понимали смысл открытых ими законов. Вероятно, наиболее
типичным примером, известным из истории физики, были законы Максвелла,
о которых Г. Герц говорил, что невозможно, изучая их, не чувствовать порой,
что они живут собственной жизнью, что они умнее нас самих, и что

110
требуется еще значительное время, чтобы понять их подлинный научный
смысл. Поэтому естественно считать, что объяснения требуют фактически
все законы, относящиеся по крайней мере к области конкретных наук.
В самом деле, если рассматривать причинный закон не просто как правило
вывода, а как объективную и необходимую связь явлений, то он ничем по
существу не отличается в этом смысле от единичной причинной связи, за
исключением того, что закон не существует в объективной действительности
рядом с конкретными и индивидуальными предметами, а представляет собой
некоторую универсальную тенденцию, характерную для явлений и процессов
данной пространственно-временной области.
Разве не требует дальнейшего объяснения тот факт, что при повышении
температуры газа (при постоянном объеме) увеличивается давление, или что
вода при нагревании до 100 °С (при прочих нормальных условиях) закипает?
Если на вопрос «почему разорвало водопроводные трубы» мы получаем
ответ «потому, что температура воды в трубах оказалась ниже 0 °С, а вода
при замерзании расширяется», то вполне закономерен другой вопрос:
«Почему вода при замерзании расширяется?». Обоснование такого
объяснения требует подтверждения независимо от исходного факта
(водопроводные трубы разорвались, когда вода замерзла). А это значит, что
объяснения требует сам закон.
Объяснения требуют не только динамические, но и статистические законы,
не только законы, относящиеся к сравнительно узким областям
действительности, но и общие законы, которые охватывают весьма широкие
области материального мира. Даже такой закон, как закон сохранения
энергии, требует объяснения с точки зрения философских законов,
концепций и принципов.
На первый взгляд «подчинительная» модель объяснения, которую мы уже
охарактеризовали, вполне удовлетворяет этому требованию. Процедура
объяснения законов, с точки зрения Брейтвейта, например, состоит в
«подведении» данного закона под другой, более общий, или в «подчинении»
одного закона другому, из которого могут быть выведены (или к которому
могут быть сведены) более частные законы. «Объяснить закон, — пишет,
например, Брейтвейт, — значит представить систему гипотез более высокого
уровня, которая установлена независимо от объясняемого закона. Едва ли
нужны еще какие-либо аргументы в пользу того, что в этом и заключается
объяснение научных законов»75
.
75
R. Braithwaite. Scientific Explanation, p. 343 .

111
Брейтвейт убежден, что любое включение факта (является ли он конкретным
примером закона или самим законом) в дедуктивную теоретическую систему
само по себе служит уже объяснением факта (или закона) потому, что он
представляет собой вывод из других законов.
Ошибка позитивистов в рассмотрении проблемы объяснения законов
состоит, разумеется, не в том, что они признают необходимость объяснения
законов. Ошибка состоит в том, что, как и для объяснения частных фактов,
позитивисты предлагают в этом случае дедуктивную модель объяснения.
При этом каждая последующая ступень объяснения есть лишь простое
расширение предметной области предшествующего закона. Такая
дедуктивная модель ничем фактически не отличается от индуктивистской
модели, столь же односторонней и проблематичной. С точки зрения
последней поиск объяснения идет от фактов к отношению между фактами,
затем к общему закону, который может быть выведен из этих отношений.
Объяснения определяются, таким образом, как переход от частных событий к
общему закону с учетом фактических условий, при которых эти законы
могут действовать, или как переход от этих законов к еще более общим.
Для полного «подчинительного» объяснения закона, с точки зрения
индуктивистов, обе посылки объяснения (и большая и малая) являются в
одинаковой мере существенными и в равной степени должны быть
подтверждены. Объяснительные возможности, которые дает
«подчинительная» модель благодаря независимо подтвержденному более
общему закону, с точки зрения позитивистов, увеличиваются в силу
индуктивной поддержки, а отсюда — возрастают и предсказательные
возможности закона. Если класс событий М включает в себя наряду с C1 в
качестве подклассов также С2, С3 и т. д ., тогда «подведение» утверждения
«все С есть Р» под «все М есть Р», по мнению позитивистов, увеличивает
индуктивную поддержку для утверждения «все С есть Р». Поскольку все
частные примеры, которые подтверждают обобщение
«все C1 есть Р», «все С2 есть Р» и т. д ., в то же время косвенно подкрепляют
«все С есть Р».
Скажем, установление факта, что не только железо, но и медь, свинец и
другие металлы проводят электричество, по мнению индуктивистов, должно
усиливать утверждение, что любой металл проводит электричество, так как
это свойство зависит от некоторого другого, общего для всех металлов
свойства. Таким образом, считается, что всякое более широкое эмпирическое
обоснование, которое подтверждает общую посылку «все М есть Р»,
подтверждает и более ограниченное обобщение, которое входит в М как
частный случай.

112
Однако при этом должны учитываться правила абстрагирования и реальные
условия, в которых их выполнение возможно. В противном случае возникают
ошибки, особенно в объяснениях по аналогии. У Земли и Марса, например,
много одинаковых черт; казалось бы, многим законам земных явлений Марс
дает именно ту «расширяющуюся очевидность», которая должна бы еще
больше убеждать в правильности известных законов. Отсюда можно делать
вывод, что многие объяснения и предсказания относительно земных законов
должны быть автоматически перенесены на марсианские явления. Учитывая
то, что этот сосед Земли имеет примерно ту же массу и размеры, одинаковое
время суток и наклон оси вращения, атмосферу, в которой наблюдаются
сходные процессы, есть основания предположить, что для существования
жизни на Марсе нет никаких противопоказаний. Более того, не исключено
существование разумных существ.
Следует сказать, что такие аналогии увлекали многих планетологов. Эта вера
была настолько сильна, что даже после того как стало ясно, что в атмосфере
Марса преобладает углекислота, космические аппараты к этим планетам
снабжались индикаторами для поиска кислорода, этого источника жизни, в
надежде на то, что его на Марсе столько же, сколько и на Земле. При этом
явно упускалась одна существенная деталь, что наличие кислорода в
атмосфере Земли объясняется наличием растительного мира.
Таким образом, «подчинительная» модель объяснения страдает
существенными недостатками. Во-первых, сами законы фактически
подменяются эмпирическими обобщениями, т е. базируются, как правило, на
индуктивистской основе, и нетрудно увидеть истоки этой концепции в
юмовской «теории регулярности». Во-вторых, схема объяснения строится в
ней по сугубо дедуктивному методу. Причем последовательность объяснения
такова: каждый отдельный факт должен быть выведен из закона, этот
закон — выведен из более общего и т. д .
Таким образом, вырисовывается еще одна порочная особенность
позитивистской схемы объяснения — редукционизм.
Если каждый закон требует объяснения с точки зрения еще более общего
закона, то спрашивается, есть ли конец такой цепи теоретических
объяснений? Очевидно, что проблемы, которые требуют в связи с этим
методологического, философского анализа применительно к теоретическому
уровню познания, также отличаются от проблем эмпирического уровня. На
эмпирическом уровне исследования речь идет о последовательном
определении конкретной, единичной причины каждого конкретного
единичного события. И мы уже показали в первой главе, как обычно
решаются проблемы, связанные с «причинной цепью» событий.

113
На теоретическом уровне познания речь идет не о «причинной цепи»
событий, а скорее о теоретической системе причинных объяснений фактов и
законов.
Итак, означает ли в действительности последовательное причинное
объяснение редукцию одних законов к другим, менее общих к более общим?
Позитивисты в сущности утвердительно решают этот вопрос. В свое время
эту позицию четко определял М. Шлик: «Объяснение означает открытие
сходного в различном — идентичности в разнообразии. И поскольку
объяснение редуцирует различные виды естественных явлений к одной
области, эти различные виды включаются как особые случаи в последнюю.
Отсюда мы можем сказать, что объяснение есть включение особого в общее.
Так, тепло и звук, например, вместе объясняются, поскольку
рассматриваются как особые случаи движения мельчайших частиц»76
.
Примерно то же писал и Э. Нагель: «...Редукция выполняется, когда
экспериментальные законы вторичной науки (т. е . теории, которая должна
быть редуцирована) оказываются логическими следствиями первичной науки
(т. е . теории, к которой первая сводится)»77.
Таким образом, признается, что редукция и объяснение имеют одну и ту же
логическую структуру, и обе процедуры должны удовлетворять одним и тем
же формальным требованиям. С точки зрения Нагеля, законы Галилея
выводятся из ньютоновских посредством редукции. В свою очередь законы
Ньютона можно объяснить в терминах теории относительности, что
равносильно редукции теории тяготения Ньютона (в качестве предельного
случая) к теории относительности. В качестве еще одного
«подтверждающего» примера приводится «редукция» классической
термодинамики к статистической механике, дополненной кинетической
теорией материи, разработанной в основном Л. Больцманом и Дж.
Максвеллом во второй половине XIX в.
Нагель и другие позитивисты рассуждают следующим образом. Как только
понятие температуры — основное понятие термодинамики — будет в
некотором смысле идентифицировано с тем, что называют кинетической
энергией газов, законы классической термодинамики, например закон Бойля,
могут быть выведены из фундаментальных постулатов статистической
механики, дополненных некоторыми идеями кинетической теории материи.
Вследствие такой редукции можно было бы сказать, что закон Бойля
(давление определенной массы газа при постоянной температуре обратно
76
М Schlick. Philosophy of Nature, p 18
77 Е. Nagel. The Structure of Science, p. 356

114
пропорционально его объему) объясняется в полной мере механической и
кинетической теориями.
Термодинамика могла бы быть выведена из законов механики в том случае,
если бы существовала логическая или фактическая связь между
фундаментальными понятиями той и другой области, например, такими как
«кинетическая энергия частиц» и «температура». Но такой связи, которая
удовлетворяла бы требованиям редукционизма, выдвинутым Нагелем, в
действительности не существует. Исторически переход от одного понятия к
другому вовсе не напоминает логический вывод одного понятия из другого.
Скорее речь может идти о замене одного другим в процессе развития знаний.
Причем в ходе этого развития центральные понятия сменяющих друг друга
теорий определяются заново. Это и наводит на мысль о редукции понятий.
Хотя в действительности этот процесс сопровождается включением новых
эмпирических и концептуальных моделей, нарушающим «чисто логическую»
схему перехода от одной теории к другой.
Таким образом, модель объяснения посредством «покрывающего закона»,
или, иными словами, «подчинительная» модель объяснения, логически ведет
к тезисам редукционизма, к признанию того, что объяснение законов науки
есть фактически бесконечная цепь дедуктивных выводов одного закона из
другого, более общего. Такая модель научного объяснения законов
представляет собой слишком упрощенную концепцию объяснения законов,
игнорирующую объяснительную роль теорий. Схема Нагеля развертывается
главным образом в рамках научных законов. Действительная история
развития науки подменяется в ней весьма сомнительной логической схемой.
Выход за рамки этой схемы предполагает прежде всего отказ от общих
гносеологических позиций позитивизма. Кроме того, следует признать, что
законы науки находят объяснения не в более общих законах, а в тех или
иных теориях.
Представление о причинности в современных развитых теоретических
науках таково, что, когда говорится об А как причине В, то считается,
что А и В есть символы, указывающие на общие состояния теоретической
системы, рассматриваемой изолированно. А мыслится как состояние,
возникающее во времени раньше В. Теоретическая система сама по себе
мыслится как вывод о возникновении В в момент времени Т2 из утверждения
о возникновении А в момент времени T1.
Таким образом, в теоретическом познании причинность есть концептуальное
отношение между мыслимыми общими сущностями А и В концептуальной
системы. Хотя на теоретическом уровне познания нельзя говорить о
восприятии причинных отношений, тем не менее важно идентифицировать

115
воспринимаемые события как некоторые примеры общих
состояний А и В определенной теоретической системы.
Связь между эмпирическим и теоретическим уровнями познания причинных
отношений достигается посредством своего рода концептуальных «мостов»
между общим понятием и восприятием, т. е . между теоретическими
конструктами и реально происходящими событиями. Эти концептуальные
«мосты» иногда называют правилами соответствия.
Примером такого правила может служить следующее: «Если длина волны
излучения равна 4000 А, то наблюдается фиолетовый свет», или
«Температура газа зависит от кинетической энергии его молекул». В каждом
из этих случаев наблюдаемая величина связана с ненаблюдаемой.
Отсюда видно, что в роли правил соответствия могут выступать и причинные
зависимости, устанавливаемые в качестве связующих звеньев между
состояниями теоретической системы и эмпирическим фактом. Причем эти
правила соответствия формулируются в свою очередь на основе
существующих теорий. Однако подобные правила соответствия не являются
единственно возможными. По-видимому, уместны также правила,
опирающиеся на процедуры измерения различных параметров систем,
описываемых теориями. Эти правила призваны к тому, чтобы определить
механизм, посредством которого состояние системы, являющейся предметом
теоретического анализа, вызывает наблюдаемую реакцию измерительного
прибора, но уже не объясняют того, почему приборы реагируют так, а не
иначе. Такое правило соответствия можно установить, например, между
переходом электрона с одного энергетического уровня на другой и
появлением линии в фотоспектрометре.
Вместе с тем каузальные правила соответствия позволяют теоретическое
объяснение наблюдаемых явлений. Поэтому сами правила соответствия,
основанные на причинной зависимости, приобретают теоретическую форму
и служат в качестве гипотез в применении теории к реальным событиям.
Правила соответствия, кроме того, обычно не являются частью данной
теории и предполагают использование теоретических соображений,
заимствованных из других областей науки.
Конкретное событие объясняется в теории на основе вывода из общих
законов, концепций и независимо подтвержденных высказываний
относительно условий их применения. Ввиду такой опосредованной связи
теории с чувственно воспринимаемыми данными истинность причинного
объяснения зависит от того, является ли удовлетворительным или
неудовлетворительным принятое правило соответствия с точки зрения
применения его к воспринимаемому событию.

116
Известно, например, что законы Бойля и Шарля, характеризующие поведение
газов при определенных условиях, были получены эмпирическим путем. При
этом исходили из того, что общие предложения, выражающие эти законы,
должны быть ограничены допущением, что газы состоят из ненаблюдаемых
частиц малого размера с определенными свойствами. Например, эти частицы
рассматривались как сферические, имеющие ничтожно малый объем,
движущиеся по прямой линии с высокой скоростью. Затем из этих
допущений вместе с принятыми законами гравитации и механического
движения таких частиц можно было вывести следствия, касающиеся других
свойств газов: диффузии, вязкости, сжимаемости и т. д .
Таким образом, принцип причинности, хотя он выражается в неявном виде
на теоретическом уровне познания, служит основой теоретических
объяснений и предсказаний. Важнейшую объяснительную и
прогностическую функцию выполняют здесь научные теории. Теории
объясняют не только отдельные частные факты, но и законы. Сама же теория
не требует объяснения, она опровергается или подтверждается и развивается
на основе открытия новых фактов и установления законов.
4. ОБЪЯСНЕНИЕ И ПРЕДСКАЗАНИЕ
Принято считать, что научные предсказания — наиболее характерная черта
теоретического уровня познания и что они возможны исключительно на
основе законов или теорий. Однако более широкий гносеологический анализ
показывает, что такое мнение ошибочно. Даже первоначальное и самое
простое эмпирическое обобщение дает основу для предсказания. И этой
возможностью, разумеется, пользуются ученые в эмпирических
исследованиях для познания неизведанного.
Предположение о возможности первоначальных предсказаний даже на
эмпирической основе не только не противоречит ленинской теории
отражения, но еще более подчеркивает сложный диалектический характер
научного познания, его прочную связь с практическим опытом. Вместе с тем
не подлежит сомнению, что объяснения и предсказания, опирающиеся на
эмпирические обобщения и эмпирические законы, требуют особой,
тщательной проверки и в конце концов по мере развития науки заменяются
объяснениями и предсказаниями на базе законов и теорий. Законы и теории
более надежно обоснованы, а потому более эффективны в объяснении и
предсказании, естественно, что объяснения и предсказания используются на
теоретическом уровне познания более широко. На теоретическом уровне
познания вопрос об их соотношении, с нашей точки зрения, наиболее
интересен и поучителен, а также важен в методологическом и
мировоззренческом отношении. Тем более что борьба за то или иное

117
решение этого вопроса в философском аспекте приобретает значение,
выходящее за рамки сугубо методологических исследований.
Одним из следствий позитивистской концепции причинности является
положение о структурном тождестве объяснения и предсказания. Это
положение, как показал Е. П. Никитин78
, вполне корректно в рамках
формального анализа, отвлекающегося от гносеологического аспекта
научного познания и от факта его исторического развития. Однако в силу
этих ограничений оно не отражает реальную структуру и действительную
историю научного познания. Тезис о симметрии объяснения и предсказания
выражен американским философом А. Пэпом следующим
образом: «Дедуктивная схема F1 и L1, следовательно, F2 представляет собой
объяснение, если F2 наблюдается первым и нужно найти причину; она
представляет собой предсказание, если первым наблюдается F1, и на этом
основании ожидается F2. Другими словами, объясняя, мы следим за
истинностью посылок, из которых выводится уже проверенный вывод, а в
предсказании мы проверяем посылки, прежде чем проверять вывод»79.
По мнению К. Гемпеля и П. Оппенгейма, один и тот же формальный анализ
применим как к объяснению, так и к предсказанию. Различие между ними
может быть чисто прагматическим. Если необходимо применить наши
представления о причинности к будущим событиям, используется
прогностическая терминология, а если необходимо определить причину
данного события, прибегают к объяснению. В итоге довольно длительной
разработки этих идей Гемпель предложил следующую усовершенствованную
формулировку тезиса о симметрии объяснения и предсказания: а) любое
адекватное объяснение имеет потенциальное прогностическое значение; б)
любое адекватное предсказание является потенциальным объяснением80
.
При этом К. Гемпель исходил из схемы С-Т
—
>Е. Если делается вывод от
известной причины С и закона Г к следствию Е, то вывод рассматривается
как предсказание. Если же, напротив, на основе известных Е и Т делается
вывод С, то процедура считается объяснением. Отсюда следует, что тезис о
симметрии предсказания и объяснения находится в полном соответствии с
принципом лапласовского детерминизма, в силу которого если есть все
условия для объяснения, то возможно и предсказание.
Однако нетрудно убедиться в том, что предсказание далеко не всегда требует
предварительного объяснения. Если, например, известен некоторый
78
См. Е. П . Никитин. Объяснение — функция науки, стр. 217 — 238; «Логика и эмпирическое
познание». М., 1972, стр. 114.
79
A. Pap. An Introduction to the Philosophy of Science. Glencoe, 1962, p. 344.
80
С. Hempel and P. Oppenheim. The Logic of Explanation. — «Philosophy of Science», 1949, vol. 15; С.
Hempel. Aspects of Scientific Explanation.

118
причинный закон и дано событие, относящееся к предметной области этого
закона, то возможно предсказание следствия без предварительного
объяснения данного события. Следовательно, в теоретико-познавательном
плане вовсе не обязательно объяснение, предваряющее предсказание. Более
того, некоторые научные теории, прекрасно выполняющие объяснительные
функции, неспособны давать сколько-нибудь точные предсказания. Весьма
убедительный пример этого дает нам эволюционная биология. Можно
объяснить, опираясь на теорию Дарвина, почему определенные животные и
растения выживают или вымирают, но никто из биологов не берется
предсказать виды животных, возможные в будущем.
Утверждению о симметрии объяснения и предсказания противоречат также
данные квантовой механики. Объяснения микрофизических событий,
скажем, распад атома полония, таковы, что даже если до возникновения
события есть информация о нем, то его логическое предсказание еще
невозможно. Знание законов радиоактивного распада позволяет предсказание
событий только с определенной долей вероятности, а не с полной
определенностью, как того требует дедуктивно-номологическая схема
объяснения.
Например, вероятность, с которой отдельный атом полония распался бы в
течение ближайших 140 суток, равна 1/2. Но это не значит, что можно
логически предсказать такой распад в течение заданного промежутка
времени. Мы не можем сказать ни того, что возможно вероятностное
предсказание распада атома, ни того, что возможно вероятностное
предсказание, что этот распад не происходит, поскольку предполагаемая
вероятность распада атома равна 1/2. Другими словами, показать, что
событие возникает со слабой вероятностью, не значит предсказать его
возникновение логически. Отождествлять то и другое — значит неверно
использовать понятие предсказуемости.
Даже если бы Гемпель был прав, говоря, что можно логически предсказать,
что отдельный процесс распада должен произойти в интервале равном,
скажем, 140 суткам, — это предсказание было бы ошибочным, а именно
предсказание того, что атом распадается за период времени
между t и t", где t" больше t. Дело в том, что микрособытие в квантово-
теоретическом объяснении относится к распаду отдельного атома в
конкретный момент времени t' между t и t". Но квантовая теория не дает
никакой логической основы для предсказания времени, когда данный атом
радиоактивного вещества распадется. Отсюда следует, что объяснение в
данном случае не имеет потенциальной прогностической силы.

119
Различие между объяснением и предсказанием имеет и еще один
гносеологический аспект. Объяснение, например, предполагает, что
экспланандум должен быть истинным описанием причины, т. е . проверенным
тем или иным способом, который допускает и признает наука на данном
этапе исследования. Оценивая с этой точки зрения предсказание, нельзя не
признать, что оно не может быть истинным в том же смысле, в каком
истинно объяснение. Эту критику позитивистского тезиса о структурном
тождестве объяснения и предсказания не следует понимать так, будто
объяснения вообще не могут служить основой предсказания и что лучшее
объяснение не способствует более точному и надежному предсказанию. Мы
хотим лишь обратить внимание на то, что с гносеологической точки зрения
тезис о логической симметрии объяснения и предсказания основывается на
позитивистском истолковании причинности и понимании законов науки как
регулярностей.
Следует иметь в виду, что качество прогностических предложений зависит от
того, насколько интересующую нас систему можно считать изолированной.
Во-первых, адекватность предсказания определяется тем, основывается ли
оно на динамических или статистических законах. Во-вторых, можно
проследить зависимость качества прогностических предложений от того,
насколько возможно принять для системы аппроксимацию гомогенного и
изотропного пространства. В -третьих, нужно учитывать и то, насколько
возможна для данной системы гомогенность времени.
Понятие «изолированная система» является абстракцией, к которой реальные
системы могут быть более или менее близки. В практических вычислениях
иногда можно игнорировать ничтожное внешнее влияние и полагаться в
объяснении и предсказании на динамические законы (как в ньютоновской
астрономии). Это дает возможность делать предсказания с высокой степенью
точности.
Вместе с тем достаточно рассмотреть физические системы, где мы должны
допустить необратимые процессы, например термодинамические и
энтропийные, чтобы убедиться, что здесь не может быть симметрии
объяснения и предсказания. Это еще менее вероятно в открытых системах,
таких, как живые существа, социальные и социально-экономические системы
и т. п . В этих случаях пространство не является гомогенным, а системы
развиваются в различных направлениях в зависимости от конкретных
временных и пространственных условий.
В решении вопроса о соотношении объяснения и предсказания важно
учитывать еще один аспект — значение условий (или правил)
абстрагирования причинной связи. Позитивистский тезис о симметрии

120
объяснения и предсказания покоится на пренебрежении этим
обстоятельством, ибо теория регулярности, как мы показали, не предполагает
учет правил абстрагирования и тех допущений, которые предпринимаются
для удовлетворения этих правил. Между тем очевидно, что условия, в
которых реализуется интересующая ученого причинная связь, могут быть
неодинаковыми в прошлом, настоящем и будущем, а также в различных
областях действительности.
С учетом этого обстоятельства становится ясным, что объяснения,
удовлетворительные в одних условиях, могут быть ошибочными в других,
хотя они относятся к аналогичным фактами опираются на одни и те же
законы. Соответственно в одних обстоятельствах некоторые объяснения
имеют в равной мере и прогностический характер, тогда как в других теряют
свою прогностическую силу из-за изменения условий, в которых
применяется причинный закон или объяснительная теория.
Во многих случаях научные теории не предполагают предсказания вообще.
Изучение ньютоновской теории тяготения показывает, что предсказания не
всегда могут быть логически выведены из теории. Эта теория включает три
известных закона механики и закон всемирного тяготения. На основе этой
теории нашли объяснение огромное множество природных явлений: падение
тяжелых тел на поверхность Земли, движение Луны вокруг Земли,
приливные течения и т. д . Однако, чтобы получить предсказание новых,
неизвестных явлений, очевидно, требовались в каждом случае новые
дополнительные допущения, соответствующие новым условиям
применимости теории. Чтобы получить, скажем, кеплеровские законы как
предсказания положения планет, необходимо было бы дополнительно
предположить, что 1) в самой Солнечной системе нет других тел, кроме
Солнца и Луны, 2) Солнце и Луна находятся в абсолютном вакууме, 3)
Солнце и Земля не испытывают действия каких-либо других сил, кроме сил
взаимного притяжения.
Поскольку закон всемирного тяготения неоднократно проверялся Ньютоном
на законах Кеплера, при измерении траектории движения Луны, Ньютон был
убежден, что его закон был выведен индуктивным путем без каких-либо
предварительных теоретических допущений. Между тем предсказание
кеплеровских законов не может быть выведено исключительно из теории
тяготения. Для этого были совершенно необходимы перечисленные выше
допущения, возможность которых была, вероятно, осознана Ньютоном еще
раньше, в период размышлений над картезианской гипотезой эфира.
Это замечание свидетельствует о том, что принятые им допущения имеют
своим источником скорее философские (картезианские) представления, а не

121
относятся к необходимому физическому содержанию теории тяготения.
Более того, интересно, что сами по себе эти предположения являются
заведомо ложными, тогда как теория является истинной, характеризующей
объективные явления природы.
Отсюда вытекает еще одна характерная особенность, которая чрезвычайно
важна для характеристики развития научного знания. А именно, что теория
разрабатывается чрезвычайно тщательно, тогда как допущения, необходимые
для предсказаний, принимаются иногда чрезвычайно легко. Правда,
благодаря этому обстоятельству они и отбрасываются без особого
сожаления, если предсказания, в которых они участвовали, оказываются
ошибочными. В течение более 200 лет ньютоновская теория тяготения была
признана как неопровержимая истина. И если вдруг оказывалось, что
принятые допущения не дают удовлетворительного результата, то
пересматривались прежде всего принятые допущения, а не сама теория.
Известно, что когда предсказания об орбите Урана оказались ошибочными,
теория тяготения от этого нисколько не пострадала. Именно принятые
допущения оказались тем громоотводом, который предотвратил опасность,
нависшую над теорией тяготения. Адаме и Леверье показали, что должна
существовать другая планета, влияние которой не учитывалось прежними
допущениями. Таким образом, теория иногда теряет свою предсказательную
силу, сохраняя тем не менее объяснительное значение. Эта предсказательная
сила может быть и восстановлена, если найдутся условия (и будут
сформулированы дополнительные допущения), при которых данная теория
способна предсказать нечто новое. Следует заметить, что эти условия не
всегда устанавливаются эмпирически, т. е . дополнительные допущения могут
быть и непроверяемыми на данном этапе развития науки.
Во многих теоретических науках ученые предпочитают сохранять за теорией
право на предсказания, откладывая на будущее вопрос о некоторых
отклонениях от теории. Иногда же оказывается возможным предположить,
постулировать некоторое допущение, если оно имеет определенное
теоретическое оправдание или философский смысл. Например, в астрономии
нерегулярное поведение звезд объясняют существованием так называемых
«черных дыр». Поскольку «черными дырами» называют сверхплотные
сгустки материи, не пропускающие светового излучения, их можно лишь
постулировать, но нельзя обнаружить современными телескопами.
Таким образом теории сохраняют свои прогностические возможности (хотя
бы потенциально) даже тогда, когда отдельные предсказания оказываются
явно ошибочными, если можно найти более или менее оправданные

122
допущения, которые могут исправить положение дел и вывести теорию из
кризисной ситуации.
«Индуктивистское» представление о подтверждении теории, характерное для
многих современных позитивистов, состоит в том, что ученый выдвигает с
целью проверки предсказания. Если при этом какие-либо из предсказаний
ошибочны, то теория фальсифицируется. Если же оказывается достаточно
много истинных предсказаний, то теория подтверждается. К . Поппер в
отличие от индуктивистов убежден, что теории не подтверждаются, но могут
фальсифицироваться. Процесс фальсификации, по его мнению, есть по
существу дедукция предсказаний из ложной теории. Правда, К. Поппер
допускает, что проверка теорий может подкреплять их, имея в виду, что
теория была подвергнута строгим проверкам и успешно выдержала их.
Таким образом, несмотря на некоторое различие индуктивистская точка
зрения на подтверждение теории и попперовская идея фальсификации имеют
в своей основе общий тезис, а именно что базисные предложения или
предсказания дедуцируются из теории. Обе схемы говорят: взгляните на
предсказания теории и увидите, истинна она или нет.
Идея фальсификации не избавила науку от трудностей, в которых увяз
позитивизм, ибо она, как мы видели, также противоречит реальной практике
научных исследований81
. В действительности ни один ученый отнюдь не
стремится опровергнуть теорию, дающую удовлетворительные объяснения и
предсказания. Сами ученые относятся к созданным теориям более бережно,
чем требует методология К. Поппера. Теории могут приспосабливаться к
новым фактам, казавшимся поначалу «неудобными» для них, подкрепляться
дополнительными, вспомогательными допущениями. «. ..Построение научной
теории, — справедливо отмечает известный канадский философ М. Бунге, —
состоит в том, чтобы окружить центральную гипотезу хорошо работающими
защитными механизмами, дающими надежду на то, что они, возможно,
окажутся истинными»82
.
В качестве примера плодотворности метода «поддерживающих гипотез»
можно привести теорию условных рефлексов, выдвинутую И. П. Павловым.
При анализе способа построения этой теории можно обратить внимание на
то, что даже животное, наученное определенному реагированию на данный
стимул (причину), далеко не всегда сохраняет в точности отработанную
схему поведения. Однако это еще не означает, что первая же трудность, с
которой может столкнуться предсказание, сделанное на основе теории
условных рефлексов, должна быть поводом для опровержения теории.
81
Об этом подробнее о концепции К. Поппера: В. И. Евсевичев, И. 3. Налетов. Концепция «третьего мира» в
гносеологии Карла Поппера. — «Вопросы философии», 1974, No 10.
82 М. Bunge. Method. Model and Matter. Dordrecht, 1973, p. 28.

123
Животное обычно медлит с ответом на стимул или даже неудачно отвечает
на него.
В подобных случаях обычная тактика ученых состоит в том, чтобы не
отбрасывать достаточно подтвержденную гипотезу, но защитить ее новой
вспомогательной гипотезой о некоторых факторах, нарушающих
необходимые условия эксперимента. Например, можно предположить, что по
каким-то причинам возбуждение, вызванное стимулом, не только не
передается в нервной системе животного, но и подавляется в той или иной
степени. И действительно, на многочисленных примерах неврологи показали,
что благодаря действию обратных связей в нервных цепях с их частыми
изгибами и петлями действительно возможно подавление возбуждения.
Таким образом, гипотеза о подавлении возбуждения в нервных цепях, с
одной стороны, подкрепляет идею условных рефлексов, а с другой —
оказывается независимо проверяемой. Это и составляет условие ее
успешного применения. Но вместе с тем выясняются и границы
применимости теории условных рефлексов, границы, в которых эта теория
сохраняет свою прогностическую силу без введения дополнительных
допущений.
Точно так же выход науки за рамки механического движения со
сравнительно небольшими скоростями и массами движущихся тел
обнаружил со временем прогностические пределы ньютоновской теории
тяготения. Например, особенности орбиты Меркурия не в полной мере
объяснялись ньютоновской теорией. Однако пока не была разработана
теория относительности, охватившая и это явление, оно рассматривалось
лишь как аномалия, причина которой еще не выяснена. Таким образом
объясняется и тот факт в развитии теории, что более поздние теории не
просто отбрасывают более ранние, но включают их содержание. Теория
гравитации Эйнштейна не просто отбросила ньютоновскую астрономию, а
оказалась результатом ее развития, которое позволило новой теории
включить (на основе дополнительных допущений) новые сферы объяснения
и предсказания. Теория Эйнштейна объяснила некоторые факты, которые
ньютоновская механика объяснить не смогла. Так, движение перигелия
Меркурия рассматривалось до создания теории относительности как особый
случай, исключение, аномалия. Теория относительности позволила
рассмотреть этот феномен как общее свойство элиптических орбит планет,
как строго согласующееся с теорией несмотря на то, что движение перигелия
в случае других планет было настолько незначительным, что не могло
наблюдаться непосредственно. Точно так же приобрел новый смысл и факт
равенства инертной и гравитационной масс, который уже был известен из

124
экспериментов. Это равенство, как говорил Эйнштейн, было не только
зарегистрировано, но и интерпретировано.
Итак, можно сделать вывод, что, несмотря на симметричность формальной
схемы объяснения и предсказания, эти научные процедуры существенно
различаются в гносеологическом плане. Их соотношение на теоретическом
уровне познания оказывается достаточно сложным. Ясно, что объяснение
данного следствия даже на основе закона или теории далеко не всегда дает
возможность автоматически строить предсказания. Далее, объяснение и
предсказание в зависимости от конкретных условий могут иметь различный
характер. Например, объяснение может быть однозначным, а предсказание
вероятностным. Теории не обязательно предполагают предсказания.
Последние оказываются иногда возможными лишь при соединении теории с
некоторыми дополнительными допущениями о начальных условиях.
5. ПРИНЦИП ПРИЧИННОСТИ И РАЗВИТИЕ НАУЧНОЙ ТЕОРИИ
Принцип причинности, будучи основой объяснения и предсказания событий,
определяет, таким образом, важнейшие направления развития научного
знания. При рассмотрении роли этого принципа в развитии науки в
буржуазной философии можно проследить две вполне определенные
теоретико-познавательные позиции. Одна из них — индуктивистская точка
зрения, согласно которой развитие научного знания достигается лишь
посредством индукции и, следовательно, причинные законы есть результат
генерализации единичных случаев причинности. Причинные законы в свою
очередь объясняются более общими законами и т. д .
Другая — дедуктивистская концепция, согласно которой объяснение и
предсказание есть лишь различные формы дедуктивного вывода. Однако
существенно то, что обе они представляют кумулятивную модель научного
знания, учитывающую лишь его количественный рост.
Эта модель далека от реальной картины развития научных теорий и
понимания методологической роли принципа причинности. По нашему
глубокому убеждению, принцип причинности не только служит основой
количественного роста научного знания, но и влияет на качественную
сторону его развития, обеспечивает понимание существа природных и
общественных явлений.
Во-первых, научная теория с точки зрения принципа причинности
дает предсказание следствий (если известна причина и сформулированы
допущения для данной области исследования).
Во-вторых, она предсказывает события, относящиеся к условиям
возникновения следствия (если известны причина и возможное в будущем

125
следствие, но требуется сформулировать допущения, при которых данная
причинная зависимость может быть реализована).
В-третьих, с точки зрения принципа причинности научная теория может быть
использована для объяснения, если известно следствие, сформулированы
допущения и требуется найти причину данного следствия. В -четвертых,
научная теория позволяет открыть новые явления, когда известно событие,
подлежащее объяснению, однако неизвестны условия (не сформулированы
или неверно определены допущения), необходимые для того, чтобы получить
объяснение данного события.
Эти способы применения научных теорий, определяемые принципом
причинности, обеспечивают прежде всего накопление теоретического
знания. Вместе с тем важно иметь в виду, что принцип причинности
обусловливает не только его количественный прирост, но и существенным
образом влияет на его качественную сторону. Он обеспечивает человека не
только новым знанием, но и, что не менее
существенно, пониманием существа изучаемых явлений. Именно этого
аспекта принципа причинности, как правило, не понимают и не приемлют
позитивисты.
По существу смысл всех схем развития научного знания, предлагаемых ими,
ограничивается рамками логических выводов, т. е . исходит из модели
простого накопления знания. С их точки зрения причинное объяснение
соотносит неизвестное явление с известным, и в этом состоит его
единственное значение.
П. Бриджмен выразил в свое время эту идею следующим образом: «Я уверен,
изучение покажет, что сущность объяснения состоит в сведении данной
ситуации к элементам, с которыми мы настолько знакомы, что принимаем их
как само собой разумеющиеся...»
83
. Один из современных буржуазных
философов, У. Дрей, высказывает по существу ту же мысль, хотя и более
образно: «Почему теория геометрической оптики объясняет длину тени?
Конечно, потому, что она сопровождается лучевой диаграммой, которая
позволяет нам думать о лучах света, идущих вдоль прямых линий; некоторые
из них огибают стену, а другие гасятся поверхностью. Длина тени
объясняется, когда мы думаем о свете как о чем-то идущем, т. е . когда мы
применяем к нему очень знакомый и, возможно, антропоморфный способ
мышления»84
.
83
Р. W . Bridgman. The Logic of Modern Physics. New York, 1968, p. 37 .
84
W. Dray. Laws and Explanation in History. New York, 1964, p. 79 — 80 .

126
Вывод здесь ясен: научные теории могут объяснять явления только в той
степени, в какой они соотносят их с более известными явлениями. В этой
позиции, хотя она и пытается соотнести объяснение и понимание, явно
заметно по крайней мере одно уязвимое место. Дело в том, что многие
научные объяснения соотносят известное явление с менее известным.
Например, когда свет объясняется электромагнитными волнами или
квантовыми переходами электронов или когда в целях объяснения
постулируется некоторая теоретическая сущность вроде «черных дыр»,
«положительно заряженных дырок» в полупроводниках, «абсолютного нуля»
и т. д ., которые не только требуют специальной интерпретации, но и не могут
быть обнаружены в реальной действительности.
Ученые отнюдь не удовлетворяются открытием тех или иных законов, но
всегда стремятся к их пониманию.
Что же в таком случае дает принцип причинности для развития научного
знания помимо простого накопления знания? Каким образом обеспечивает он
понимание природных явлений? Чтобы ответить на эти вопросы, посмотрим,
как используется хотя бы одна типичная научная теория, скажем,
кинетическая теория газов. Известно, что она позволила открыть и
предсказать многие неизвестные до ее создания явления и процессы. В
частности, исследования электрического разряда в разреженных газах,
предпринятые Томсоном, были подсказаны наблюдениями Крукса,
обратившего внимание на то, что вязкость газов при низких давлениях
меньше, чем это следует из кинетической теории. Следовательно, нужно
было более тщательно изучить условия эксперимента и сформулировать
допущения, при которых теория сохраняла бы свое объяснительное и
прогностическое значение.
Использование кинетической теории позволило вывести такие законы, как
закон Больцмана, определяющий зависимость энергии молекул от
температуры, закон Лоренца (отношение теплопроводности к
электропроводности), предсказать характер многих химических реакций и т.
д.
Чрезвычайно широкими оказались также объяснительные возможности
кинетической теории газов. Она объяснила такие разнородные на первый
взгляд явления, как хаотическое движение молекул, распределение
концентрации молекул в поле земного тяготения, эмиссию электронов из
раскаленного металла, вязкость и теплопроводность газов и т. д .
Все эти открытия, предсказания и объяснения основывались на допущении,
что газ состоит из абсолютно упругих сферических частиц, имеющих
ничтожно малые размеры. Эти частицы обладают лишь кинетической

127
энергией, величина которой зависит только от абсолютной температуры газа.
Между такими молекулами нет ни притяжения, ни отталкивания и т. д . Эти
допущения основывались на принципах классической статистической
механики, т. е . на представлениях об атомном строении материи, законах
движения Ньютона и некоторых аксиомах теории вероятности. Благодаря
этим допущениям кинетическая теория позволяет не просто открыть или
объяснить некоторые явления, но и установить закономерную причинную
зависимость между ними. Больше того, опираясь на принцип причинности,
кинетическая теория устанавливает зависимость их от одной и той же
причины.
Таким образом, принцип причинности выполняет в научном познании не
только объяснительную, прогностическую и эвристическую функции, но и
имеет важное унифицирующее значение. По крайней мере на теоретическом
уровне познания (в рамках которого мы рассматриваем в данном случае
вопрос) смысл его состоит также в том, чтобы указать единую причину
многих не связанных между собой на первый взгляд явлений.
Сторонники дедуктивно-номологической модели объяснения, следуя
традициям позитивизма, нередко заявляют, что такая проблема, как проблема
понимания, не имеет отношения к логике науки, а потому относится к
разряду «метафизических» и «прагматических». К . Гемпель, например,
пишет: «Такие выражения, как «область понимания» и «разумность», не
принадлежат к словарю логики, поскольку они относятся к психологическим
или прагматическим аспектам объяснения»85
.
Между тем нет никаких серьезных оснований для того, чтобы отрицать
объективный и рациональный смысл «научного понимания». Мы уже
обращали внимание на то, что причинные объяснения на теоретическом
уровне познания играют унифицирующую роль. Эта унифицирующая
функция принципа причинности состоит в том, что причинный закон или
научная теория позволяют установить связи между фактами и событиями без
их эмпирического исследования. На теоретическом уровне познания
процедура объяснения означает одновременно и отнесение данного явления к
более широкому классу событий. Включение его в теоретическую систему
означает определение его места в широкой сети исследованных уже
объективных связей и зависимостей.
Наука обеспечивает наше понимание объективной действительности,
объединяя благодаря принципу причинности множество независимых
явлений в рамках теории, объясняющей одно явление и предсказывающей
85
С. Hempel Aspects of Scientific Explanation, p 413

128
другие. Очевидно, что картина мира, в которой выявлена общая
причина явлений и процессов, более проста и более понятна.
Анализируя тенденции развития науки с точки зрения методологической
роли принципа причинности, следует также иметь в виду, что эффект
унификации знания в процессах причинного объяснения и предсказания
достигается благодаря тому, что законы и теории, однажды установленные,
сохраняют свое объяснительное и прогностическое значение
продолжительное время. Даже если в процессе накопления знания
обнаруживаются факты, противоречащие этим законам и теориям, последние
не отбрасываются сразу. Если бы это было не так, то выполнение принципом
причинности функции унификации теоретического знания было бы просто
немыслимым.
В связи с этим возникает вопрос, каким образом вообще обеспечивается
устойчивость научной теории, сохранение ею своих объяснительных и
прогностических «полномочий» на длительный исторический срок?
Те механизмы, на которые указал известный американский философ и
историк науки Т. Кун в своей книге «Структура научных революций»86
,
имеют скорее психологический, чем гносеологический характер.
Устойчивость парадигмы как образца в теоретическом объяснении событий
Т. Кун видит прежде всего в особенностях психологического восприятия
новой теории, которая, с одной стороны, не сразу находит приверженцев в
научных сообществах в процессе своего становления, а с другой — в
нежелании некоторой части научного сообщества расставаться с привычным
стереотипом причинного объяснения и предсказания.
Такое истолкование стабильности научных теорий в известной степени
справедливо, однако сами психологические мотивы ученых в каждом из этих
случаев требуют более глубокого изучения. А кроме того, в
методологическом плане нам представляется более важным другой аспект. С
теоретико-познавательной точки зрения устойчивость теорий обусловлена в
известной степени тем, что каждая из них, участвуя в причинных
объяснениях и предсказаниях, предполагает в соответствии с принципом
причинности определенные допущения. Имея подобные допущения, научная
теория за время своего существования обеспечивает объяснение и
предсказание весьма широкого круга явлений и процессов. Будучи
общепринятой среди ученых, она становится не только ключом для решения
научных проблем, но и определенным стереотипом объяснения,
предсказания и открытия новых явлений. Этим и обусловлено значительное
86
Т. Кун. Структура научных революций, стр. 42 и сл.

129
унифицирующее значение принципа причинности на теоретическом уровне
познания.
Если можно было бы окинуть взглядом путь, пройденный наукой, можно
было бы убедиться, что на каждом значительном этапе ее развития
существовал доминирующий способ объяснения и предсказания явлений
природы. Разумеется, он не всегда служил на пользу науке, ибо наряду с
вполне оправданным «включением» фактов в единую систему
теоретического объяснения можно было наблюдать и насильственную
подгонку, которая рано или поздно завершалась кризисом данной теории.
Так или иначе можно утверждать, что на теоретическом уровне познания
отчетливо прослеживается тенденция найти единую причину явлений.
Достаточно представить хотя бы то, какой унифицирующий эффект дает
ньютоновская теоретическая механика (с теми допущениями, которые
обеспечила ей философия Декарта). Этот эффект относится к использованию
класса чисто механических причин, механического понятия силы для
объяснения движения макроскопических объектов. На многие вопросы:
«Почему Земля сжата к экватору?», «Чем объясняется прецессия
равноденствий?» и т. п. —
можно дать ответ, ссылаясь на скорость вращения
Земли, силу притяжения Солнца и Луны и т. д .
Привлекательность механической теории, как отмечал Д. Бом, состоит в том,
что «...механистическая философия давала основание полагать, что в основе
всего этого многообразия и несходства внешних произвольностей качеств
лежит совокупность простых и рационально понимаемых универсальных
механических процессов. Эти процессы объясняли, почему вещи принимают
различные конкретные формы и почему они претерпевают конкретные
превращения, причем объяснение допускало в принципе полный расчет и
проверку, и что на практике это могло быть рассчитано и проверено с
определенной степенью приближения»87
. Подобную же роль благодаря
принципу причинности играют все научные теории: волновая теория света,
электромагнитная теория, теория вероятности, квантовая теория и т. д .
В настоящее время возникают теории, не только объясняющие, скажем,
физические, биологические или астрономические явления, но и
охватывающие сразу несколько предметных областей традиционных
научных дисциплин. Анализируя эту тенденцию к единству научного знания,
И. А. Акчурин, например, пишет: «В наши дни, как правило, новая
фундаментальная естественнонаучная теория так или иначе будет объяснять
организацию материи как в области сверхвысоких энергий, так и на
87
Д. Бом. Причинность и случайность в современной физике, стр. 68.

130
противоположном конце энергетического «спектра», при энергиях в доли
электрон-вольт — в виде самых разнообразных органических структур»88
.
Таким образом, научная теория значительно упорядочивает наше знание
благодаря тому, что указывает единую причину множества независимых и,
казалось бы, не связанных друг с другом явлений. Ньютоновская теория
тяготения, например, обобщила такие весьма далекие друг от друга явления,
как падение тел на поверхность Земли, приливы и отливы, качание
маятников и траектории небесных тел. Она указала единую причину всех
этих фактов — силу тяготения. Квантовая теория атома обобщила не менее
широкий круг явлений. Излучение и поглощение света, дифракцию,
интерференцию электронов и корпускулярные свойства света,
взаимодействия атомов, молекул и элементарных частиц и т. д . и т . п.
Естественно, что эта тенденция унификации знания охватывает не только
естествознание или все частные науки, но и область философского знания.
Благодаря этому научное объяснение не просто заменяет одно явление
другим, более известным, но и упрощает структуру знания, делает его более
понятным, указывая на единую причину множества событий и явлений. На
философском уровне объясняемое явление включается в единую картину
мира и находит конечное (для данного уровня развития науки) объяснение. В
диалектико-материалистической философии предметы и явления
действительности получают наиболее общее объяснение в таких категориях,
как материя, субстанция, взаимодействие, пространство, время, движение и т.
д.
Диалектико-материалистическая философия имеет в этом смысле не только
методологическое и мировоззренческое значение, но и является наиболее
общей объяснительной теорией. Например, закон сохранения энергии
объясняется с диалектико-материалистической точки зрения
неуничтожимостью материи, многообразием ее форм движения, вечностью
во времени и бесконечностью в пространстве и т. д . Теория Дарвина о
происхождении видов организмов объясняется с точки зрения ленинской
концепции развития, включающей положения диалектики об источнике,
движущей силе развития, о переходе количественных изменений в
качественные, о прогрессивном характере развития. Таким образом принцип
причинности и по отношению к философскому знанию служит основой
объяснения, предсказания, т. е . ее собственного теоретического развития. Он
представляет собой своего рода стержень научного знания, выполняя важные
88
И. А. Акчурин. Единство естественных наук и материалистическая диалектика. — «Коммунист»,
1975, No 9, стр. 83.

131
методологические функции во всех областях и на всех уровнях исследования,
включая современное естествознание и философию.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Рассмотрение вопроса о роли принципа причинности в современной науке
убедительно показывает не только неисчерпаемые методологические
возможности диалектики, но и ее полную адекватность требованиям и
уровню современной науки в качестве общей теоретической и
мировоззренческой основы. Без глубокого диалектического осмысления
невозможно решить проблемы соотношения объективного и субъективного в
причинных объяснениях и предсказаниях, случайного и необходимого в
содержании причинных законов, эмпирического и теоретического в
причинном исследовании.
Диалектика субъективного и объективного в причинных объяснениях и
предсказаниях состоит в том, что они не только отражают объективные
причинные зависимости, но и включают определенные допущения (т. е .
сознательное огрубление, упрощение действительных процессов). Эти
допущения представляют собой субъективную сторону познания, но они
имеют определенное объективное основание, опираются на объективные
условия познания. Они предоставляют ученому некоторую свободу выбора
объяснения и предсказания в каждой конкретной ситуации, но в то же время
и ограничивают этот выбор объективными условиями, лежащими в их
основе. Эти допущения на теоретическом уровне познания обеспечивают
относительную стабильность законов и теорий, сохранение их
объяснительного и прогностического значения даже вопреки
противоречащим фактам, но в то же время требуют смены теории, если эти
противоречия оказываются слишком серьезными.
Весьма интересные проблемы для диалектического анализа возникают в
связи с обоснованием причинных законов. Зависимость научных законов,
объяснений и предсказаний от конкретных условий познания делает их
относительными, вносит элемент случайности в наши представления о
причинной зависимости. Однако, если условия познания близки к идеальным
и принятые допущения хорошо согласуются с этими условиями, можно
говорить о необходимой причинной зависимости, т. е . причинном законе.
Определение необходимого характера причинных связей путем наблюдений,
экспериментов или использования математического аппарата является
главной и наиболее трудной задачей в выявлении причинных законов.
Мы стремились также показать диалектику эмпирического и теоретического
в причинных объяснениях и предсказаниях. Различая специфические

132
проблемы теоретического и эмпирического уровней познания, следует иметь
в виду, что причинные объяснения и предсказания в эмпирическом
исследовании всегда включают элементы теоретического анализа, хотя и в
подчиненном, неявном виде. И наоборот, теоретический уровень причинных
объяснений и предсказаний невозможен без эмпирического материала, хотя
бы в виде допущений, определяющих начальные условия применения
научных законов и теорий.
Во всех наиболее важных гносеологических и методологических аспектах
диалектико-материалистической концепции причинности противостоит
позитивистская концепция причинности. Основной итог критического
анализа последней состоит в том, что большинство современных буржуазных
философов-позитивистов отстаивает юмовские традиции «теории
регулярности», хотя и в «усовершенствованном» виде, приспособленном к
особенностям современной науки.
В новейшей позитивистской литературе отчетливо выражены две тенденции
развития научного знания: индуктивистская и дедуктивистская. Первая
сохраняет верность идеям логического позитивизма (и в частности Венского
кружка); вторая тяготеет в большой степени к методологии К. Поппера. Тем
не менее главное содержание их вполне идентично: причинность и
причинный закон рассматриваются как регулярное следование событий.
Причинный закон, с их точки зрения, не является выражением объективной
необходимости, его необходимость имеет сугубо логическую природу и
следует главным образом из дедуктивной структуры объяснения. Неудачи и
трудности, к которым приводит эта концепция в научном познании, как
правило, служат для позитивистов поводом к принижению методологической
роли принципа причинности.
В противоположность позитивистской концепции диалектико-
материалистический анализ раскрывает чрезвычайно богатые
методологические возможности принципа причинности. На основе принципа
причинности строятся научные объяснения и предсказания. Принцип
причинности выполняет в научном познании также важнейшую
эвристическую функцию, открывая дорогу ко многим научным открытиям.
Однако принцип причинности не только обусловливает количественный
прирост научного знания, но и во многом определяет качественную сторону
его развития. В процессе причинного объяснения накопленные факты
становятся понятными в результате включения в общую систему научного
знания. Кроме того, причинное объяснение служит унификации знания,
сводя множество независимых явлений к единой причине, описываемой
научной теорией. Объяснительная роль принципа причинности не

133
ограничивается рамками естественных или всех частных наук, но
распространяется и на область философии. Благодаря этому диалектико-
материалистическая теория объясняет природные и общественные явления и
процессы с точки зрения наиболее общих принципов, законов и категорий.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ 3
Глава I. ПРИНЦИП ПРИЧИННОСТИ.
ДИАЛЕКТИКА ОБЪЕКТИВНОГО И СУБЪЕКТИВНОГО 8
1. Определение причинности. Принцип ceteris paribus
2. Относительность причинного объяснения 23
3. Проблема непрерывности и дискретности в причинном исследовании
32
4. «Причинная цепь» событий и парадокс нетранзитивности 45
5 Причинность и заблуждения 55
6. Методологическое значение принципа причинности 66
Глава II. ПРИЧИННОСТЬ: ПРОБЛЕМЫ ЭМПИРИЧЕСКОГО
ИССЛЕДОВАНИЯ 78
1. Единичный случай причинности и «теория регулярности»
2. Наблюдаемость причинной связи и проблема «решающего»
эксперимента 103
3. Причина и условия 118
4. Эмпирические причинные обобщения 131
Глава III. ПРИЧИННОСТЬ И НАУЧНАЯ ТЕОРИЯ 140
1. Причинные законы и способы их обоснования
2. Закон и причинное объяснение 158
3. Объяснительная функция научных теорий 166
4. Объяснение и предсказание 177
5. Принцип причинности и развитие научной теории 190
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 200

134
Налетов И. З. Причинность и теория познания. М ., «Мысль», 1975. 204 с.
Рассматривая принцип причинности в современной науке, автор убедительно
показывает методологическое значение марксистской теории познания. Без
глубокого диалектического осмысления невозможно решить проблемы
соотношения объективного и субъективного в причинных объяснениях и
предсказаниях, случайного и необходимого в содержании причинных
законов, эмпирического и теоретического уровней в исследовании
причинности.
В противоположность сугубо формальному характеру позитивистской
концепции диалектико-материалистический анализ раскрывает важную
мировоззренческую роль принципа причинности.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ 3
Глава I. ПРИНЦИП ПРИЧИННОСТИ.
ДИАЛЕКТИКА ОБЪЕКТИВНОГО И СУБЪЕКТИВНОГО 8
1. Определение причинности. Принцип ceteris paribus
2. Относительность причинного объяснения 23
3. Проблема непрерывности и дискретности в причинном исследовании
32
4. «Причинная цепь» событий и парадокс нетранзитивности 45
5 Причинность и заблуждения 55
6. Методологическое значение принципа причинности 66
Глава II. ПРИЧИННОСТЬ: ПРОБЛЕМЫ ЭМПИРИЧЕСКОГО
ИССЛЕДОВАНИЯ 78
1. Единичный случай причинности и «теория регулярности»
2. Наблюдаемость причинной связи и проблема «решающего»
эксперимента 103
3. Причина и условия 118
4. Эмпирические причинные обобщения 131
Глава III. ПРИЧИННОСТЬ И НАУЧНАЯ ТЕОРИЯ 140
1. Причинные законы и способы их обоснования
2. Закон и причинное объяснение 158

135
3. Объяснительная функция научных теорий 166
4. Объяснение и предсказание 177
5. Принцип причинности и развитие научной теории 190
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 200