Вопросы истории № 12 2019

Теги: период первой мировой войны (1914 -1918 гг )

Похожие

Вопросы философии № 2 2023

Н.Х. Бунге. Судьба реформатора

Архивный поиск сборник научных статей и публикаций

Венецианские греки на русской службе в конце XVII – начале XVIII веков

Текст

ВОПРОСЫ
ИСТОРИИ
12(1)
2019

СОДЕРЖАНИЕ

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ

ЖУРНАЛ
12+

СТАТЬИ
А. А. Кокошин — О прогнозах Энгельса относительно
первой мировой войны...............................................
С. С. Козлов — Тотальный кризис российской деревни
в 90-х гг. ХХ в...............................................................

3
17

ДИСКУССИОННЫЕ ПРОБЛЕМЫ
С. В. Рыбаков — К вопросу о познавательном потенциале
исторической науки....................................................
С. Г. Кцоева, А. Х. Хадикова, З. Т. Плиева, И. В. Лохова — VS схема мировой истории К. Ясперса в обосновании всемирно-исторической роли Запада...............
В. М. Новосёлов — Состояние здоровья В. И. Ленина.
28 мая — 30 июня 1922 г..............................................

59
72

СООБЩЕНИЯ

Выходит
с 1926 года
ООО
ЖУРНАЛ
«ВОПРОСЫ
ИСТОРИИ»
Москва

М. А. Безнин, Т. М. Димони — Личное приусадебное хозяйство как индикатор отмирания аграрного общества в России..............................................................
А. М. Мацук — Автомобильный пассажирский транспорт
в Арктической зоне Европейского Севера России (советский период).........................................................
В. М. Кружинов, З. Н. Сокова — Брестские коллизии:
политическая борьба по вопросам войны и мира
на Урале.....................................................................
С. Е. Виноградов — Пермский орудийный завод в планах
производства крупнокалиберной морской артиллерии накануне и во время первой мировой войны........
С. Ю. Краснов — Культурно-просветительная деятельность местных корреспондентов в обычно-правовых
представлениях донских казаков во второй половине
XIX в............................................................................

106

119

136

Л. В. Ольшанская — Особенности организации и деятельности Одесского коммерческого суда в XIX в.......
Н. С. Цинцадзе — Экологические проблемы аграрного
общества России и их решение: модель государственно-общественного взаимодействия...................
К. А. Голиков — Социокультурный аспект модернизации
России в XVIII—XI вв.: от аптекарского огорода до Ботанического сада Московского университета.............
Я. Г. Солодкин — Институт временного воеводства в Сибири XVII в..................................................................
Н. Н. Крадин, А. Л. Ивлиев — Забытая империя: кидани
и их роль в мировой истории......................................

156

166

180
195
204

В ПОМОЩЬ УЧИТЕЛЮ ИСТОРИИ
А. М. Феофанов — Образовательные стратегии псковского дворянства второй трети XVIII в.........................

217

НАРОДЫ РОССИИ
И. В. Пивоварова — Национальный образ Сибири конца
XIX в. (по результатам переписи 1897 г.)......................
А. Х. Боров, Е. Г. Муратова — Северный Кавказ и революция 1905—1907 гг.: проблемы концептуализации...

226
236

ИСТОРИЯ И СУДЬБЫ
А. А. Чемакин — П. Б. Струве на белом Юге России осенью 1919 — зимой 1920 г. (к 100-летию «Размышлений о русской революции»).........................................
И. В. Высоцкий, И. А. Сафонов — Исторические и экономические воззрения Л. Э. Шишко как представителя
народничества...........................................................
А. В. Малинов, В. Н. Морозов, Л. Г. Тоноян — «…Я сделал лучшее дело моей жизни»: работа В. И. Ламанского в венецианских архивах..........................................

252

266

275

СТАТЬИ
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi01 ББК 63.3(0)532

О прогнозах Энгельса
относительно первой
мировой войны
А. А. Кокошин

Аннотация. В статье анализируются прогнозы Фридриха Энгельса (1820—1895)
относительно характера и последствий первой мировой войны 1914—1918 гг., сделанные им более чем за четверть века до начала этого события гигантского масштаба. Уделено также внимание ряду методологических принципов прогнозирования в политико-военной сфере.
Ключевые слова: прогнозирование, первая мировая война, система мировой политики, международные кризисы.
Abstract. The article analyzes the predictions of Friedrich Engels (1820—1895)
regarding the nature and consequences of the First World War of 1914—1918, made by him
more than a quarter century before the start of this gigantic event. Attention is also paid to a
number of methodological principles of forecasting in the political-military sphere.
Key words: forecasting, World War I, system of world politics, international crises.

Прогнозирование эволюции международных отношений — одна из
наиболее сложных научно-исследовательских задач, особенно в современных условиях роста неопределенности и турбулентности в политической сфере. Несмотря на активное развитие в последние 15—20 лет
различных методик прогнозирования, число успешных прогнозов в этой
области остается сравнительно незначительным.
В новой и новейшей истории можно найти немного удачных прогнозов, особенно применительно к основным параметрам и поведению
главных акторов системы мировой политики, а также к важнейшим для
судьбы многих государств проблемам войны и мира. Относится это
и к предвидениям относительно первой мировой войны 1914—1918 гг.,
ее политических и политико-военных аспектов. Примером удачных системных прогнозов служат прогнозы Ф. Энгельса, сделанные им более
чем за четверть века до начала этого события.
О крайне интересных, поучительных и, главное, сбывшихся прогнозах
Энгельса редко вспоминают в последние десятилетия. Между тем многие
Кокошин Андрей Афанасьевич — академик РАН, декан факультета мировой политики МГУ
имени М. В. Ломоносова. E-mail: aakokoshin@gmail.com.
Kokoshin Andrey A. — academician of RAS, dean of Faculty of world politics, MSU. E-mail:
aakokoshin@gmail.com.

ученые и политики все чаще проводят аналогии между формирующейся
в наши дни системой мировой политики и системой, которая имела место
накануне первой мировой войной. Поэтому оправдавшиеся прогнозы Энгельса относительно той войны не могут не привлечь нашего внимания.
В современной мировой политике вновь наблюдается рост напряженности, а также роли военно-силового фактора, воздействие которого,
однако, определенным образом ограничено. Противостояние между рядом «центров силы» в последние годы заметно обострилось.
Огромную роль сейчас играют научно-технологические достижения,
особенно в информационно-коммуникационной области. При этом динамика развития технологий в гражданском секторе, как правило, опережает динамику развития специальных военных технологий (в отличие от
аналогичных процессов в XIX и XX вв., когда последовательность была
прямо противоположной). Кроме того среди основных отличий современной ситуации от ситуации кануна первой мировой войны можно выделить наличие в наши дни нескольких ядерных держав, среди которых
самыми крупными арсеналами обладают США и Россия.
Осознание катастрофических последствий войны с применением
ядерного оружия служит весьма сильным сдерживающим фактором, отсутствовавшим перед первой мировой войной. Но это не является, к сожалению, гарантией предотвращения эскалации конфликтных и кризисных ситуаций, которые могут обернуться ядерным противостоянием.
Соединенные Штаты, стремясь сохранить ведущие позиции, во многом
уже подорванные, разрушают систему контроля над вооружениями, демонстрируют раз за разом готовность к новой гонке вооружений, однако сейчас
сравнительные экономические возможности США значительно меньше,
чем в прошлом. Действия Соединенных Штатов подрывают стратегическую стабильность, увеличивая вероятность опаснейшей конфронтации.
В годы, предшествовавшие первой мировой войне, практически никто из государственных деятелей и военачальников стран Европы не смог
с точностью определить характер будущей войны, ее длительность и последствия. Современники имели в целом смутное представление о том,
как и по каким причинам эта война может произойти. Хотя некоторые
фрагментарные прозрения относительно немалой длительности будущего европейского конфликта в последней четверти XIX и в начале XX в.
у ряда военных деятелей имелись 1.
Более известны многочисленные предположения о скоротечном характере надвигавшейся войны, которые делались многими государственными деятелями и генеральными штабами непосредственно накануне ее
начала. В сравнительно недавнем коллективном труде «Европа и Россия
в огне Первой мировой войны» отмечается, что «затяжной характер войны практически никем не рассматривался, противоборствующие стороны
были уверены в быстрой победе 2. Такой подход был характерен, в частности, для генеральных штабов Германии, Франции и Российской империи. В силу этих причин не было образовано единого союзного командования и не была налажена тесная взаимопомощь между союзниками
по Антанте, допущено много просчетов в планировании промышленного
и в целом экономического обеспечения войны. Особенно тяжело это сказалось на России.

Прогнозы Ф. Энгельса базировались на глубоком изучении тенденций в мировой политике того времени, знании многих аспектов военного
дела, понимании роли технологических факторов в военном деле и в политико-военном противостоянии государств. Энгельсу, безусловно, были
свойственны системное видение происходивших процессов, способность
анализировать совокупность факторов и обстоятельств. Не следует забывать и о его исключительно высокой эрудиции, глубоком знании мировой
истории, социологии и философии. Много внимания Энгельс уделял развитию вооружений и военной техники и провел целый ряд весьма интересных исследований по этой проблематике.
Ему принадлежит большое число как публицистических, так и научных работ по политико-военным, военным и военно-техническим вопросам. Среди них: глава из книги «Анти-Дюринг», работы, посвященные
революциям 1848—1849 гг., статьи о колониальных войнах Великобритании, о восстании в Индии, серия статей для «Новой американской энциклопедии» («Армия», «Пехота», «Кавалерия», «Артиллерия», «Флот»
и др.), статьи о Крымской войне 1853—1856 гг., Итальянской войне 1859 г.
и кампании Гарибальди в Сицилии и Южной Италии в 1860 г., работа по
военной реформе в Германии 1860—1861 гг., статьи о Гражданской войне
в США 1861—1865 гг., австро-прусской войне 1866 г., франко-прусской
войне 1870—1871 гг. и другие.
Энгельс соприкасался с политико-военными проблемами и в практическом плане, будучи участником революционных событий 1849 г. в Германии. Он вступил в Народную армию Бадена и Пфальца, участвовал
в ряде боев. После поражения Баденско-Пфальцского восстания Энгельс
вынужден был уехать в Швейцарию. Позднее он перебрался в Англию,
где провел значительную часть своей жизни.
Для творческого метода Энгельса характерно стремление вникнуть
в детали, нюансы рассматриваемой темы. В его работах присутствует
синтез политических и военных факторов, влияющих на ту или иную
кризисную ситуацию, войну.
Энгельс последовательно придерживался идеи о зависимости победы в войне от уровня экономического и научно-технического развития
страны, от наличия материальных ресурсов. Он писал, что «победа насилия основывается на производстве оружия, а производство оружия в свою
очередь основывается на производстве вообще, следовательно — на “экономической мощи”, на “хозяйственном положении”, на материальных
средствах, находящихся в распоряжении насилия» 3. Энгельс утверждал,
что «ничто так не зависит от экономических условий, как именно армия и флот». По его мнению, вооружение, состав, организация, тактика
и стратегия зависят, прежде всего, от достигнутой в данный момент ступени производства и от средств сообщения. Он был едва ли не первым
военным теоретиком, который обратил особое внимание на эти факторы.
Рассуждая на примере строительства линейных кораблей о соперничестве «брони» и «пушки», Энгельс в работе «Анти-Дюринг» (1876—1878 гг.)
отмечал, что «боевое судно доведено до той грани изощренного совершенства, когда оно становится в той же мере недоступным по цене, как и непригодным для войны, и что благодаря этому же состязанию раскрываются
также и на поприще морской войны те внутренние законы диалектического

движения, согласно которым милитаризм, как и всякое другое историческое явление, гибнет от последствий своего собственного развития» 4.
Однако рост экономики ведущих держав в конце XIX — начале ХХ в.
позволил им наращивать и свои линейные флоты, и сухопутные силы.
Особенно рельефной была гонка военно-морских вооружений в Великобритании, долгое время остававшейся «владычицей морей», и в Германии, бросившей ей масштабный вызов созданием многочисленного «флота открытого моря». Сначала соперничество заключалось в ускоренном
строительстве линейных кораблей — броненосцев, а затем и крупнейших
надводных кораблей следующего поколения («дредноутов»), каждый из
которых по стоимости намного превосходил суда предыдущего поколения, создававшиеся ведущими европейскими державами.
Очевидно, что оценка Энгельса не оправдалась. Возможно он в своем прогнозе сильно забежал вперед: пока «милитаризм» все еще находит
средства обойти отмеченное Энгельсом противоречие. Стоимость сложнейших систем вооружений в наши дни продолжает расти быстрыми темпами (в том числе стоимость крупнейших боевых кораблей, например,
американского эсминца типа «Замуолт» или стратегического бомбардировщика «Б‑2»).
Энгельс справедливо отмечал новую роль торпедного оружия. Он
писал: «Усовершенствование самодвижущейся торпеды, последнего изделия крупной промышленности, работающей для военно-морского дела,
по-видимому, призвано это осуществить (т. е. быть пригодной для войны. — А.К.): самый маленький торпедный катер окажется в таком случае сильнее громаднейшего броненосца» 5. Это оказалось справедливым
применительно не к надводным кораблям, а к подводным лодкам. Но развитие торпедного оружия вплоть до второй мировой войны, когда появились в массовом порядке самолеты-торпедоносцы и авианесущие корабли, не ликвидировало роль линкоров как главной ударной силы флотов.
Вместе с Карлом Марксом Энгельс сделал целый ряд прогнозов, касающихся различных аспектов мировой политики 1850-х‑1860-х годов.
В частности, основоположники марксизма, проанализировав политику
и экономическое положение ведущих держав Европы накануне Крымской войной 1853—1856 гг., предвидели, что Великобритания и Франция
будут вести войну против Российской империи с ограниченными целями.
Оправдался и прогноз Маркса и Энгельса о возможности гражданской
войны в США.
Энгельс в письме Иосифу Вейдемейеру от 24 ноября 1864 г., говоря
об шедшей тогда в США гражданской войне, прозорливо отмечал, что
с уничтожением рабства в Америке «наступит такой подъем, который
в кратчайший срок обеспечит ей совершенно иное место в мировой истории…» 6 Он также писал, что «и армия и флот, которые им (США. — А.К.)
создала война, быстро найдут тогда себе применение» 7. Для нескольких последовавших десятилетий этот прогноз Энгельса не оправдался.
Мощный флот США стали создавать лишь на рубеже XIХ—Х столетий,
а крупную сухопутную армию развернули в 1917 г., вступив на стороне
Антанты в первую мировую войну.
Оценивая прогнозы Энгельса, следует иметь в виду, что ему практически не были известны многообразные аспекты закулисной дипломатии

великих держав, многие важные детали их военных приготовлений, планы генеральных штабов по проведению мобилизации и ведению войны.
Он никогда не был инсайдером большой политики европейских держав.
Но в этом было и его определенное преимущество как человека, способного дать сравнительно объективные оценки.
Участвуя вместе с К. Марксом в работе Первого Интернационала,
Энгельс являлся носителем определенных представлений о процессах,
шедших в государствах — главных акторах системы мировой политики
соответствующего периода истории. Его видение мировой истории —
это, прежде всего, видение перманентной классовой борьбы, которая, по
убеждению основоположников марксизма, имела объективную основу
и приобретала все более масштабный и глубокий характер. В прогностических оценках Энгельса присутствует, безусловно, определенная идеологическая заданность (однако она не носит гиперболизированного характера).
Несмотря на то, что, по представлению Энгельса, классовая борьба
имела универсальный характер, а сам он играл существенную роль в создании Второго Интернационала, из его работ ясно видно, что главными
участниками мировой политики он считал государства и, прежде всего,
те из них, которые после Венского конгресса 1814—1815 гг. стали именоваться «великими державами». Собственно с государствами, а вернее,
с существовавшими в них режимами он и вел борьбу.
Прогнозы Энгельса базировались преимущественно на анализе среднесрочных и долгосрочных тенденций, складывавшихся в системе мировой политики в ходе франко-прусской войны 1870—1871 гг. и после нее.
Но при этом он, как уже говорилось, обладал и энциклопедическими знаниями многовековой истории Европы. Предвидя исход франко-прусской
войны, Энгельс и Маркс по поводу приближавшегося захвата Германией
Эльзаса и Лотарингии писали в «Письме Комитету Социал-демократической рабочей партии» (между 22 и 30 августа 1870 г.): «Это — действительно наилучшее средство увековечить в обновленной Германии
военный деспотизм как необходимое условие господства над Польшей
Запада — Эльзасом и Лотарингией. Это — безошибочный способ превратить будущий мир в простое перемирие до тех пор, пока Франция не
окрепнет настолько, чтобы потребовать потерянную территорию обратно» 8. Далее следовало прозорливое предположение: «Если они (руководители Германии. — А.К.) захватят Эльзас и Лотарингию, то Франция
вместе с Россией будет воевать против Германии. Нет надобности указывать на губительные последствия подобной войны» 9. Отторжение от
Франции двух ее областей имело сильнейшие политико-психологические
последствия, подогревая во французах на протяжении десятилетий жажду реванша. Маркс во «Втором воззвании Генерального совета Международного товарищества рабочих о франко-прусской войне» подчеркивал,
что аннексия этих территорий принудит «Францию броситься в объятия
России», а такое развитие событий может привести Германию к новой
войне «против объединенных славянской и романской рас» 10. Следует
отметить, что это предвидение было сделано задолго до того, как оформился франко-русский политико-военный союз, — за два десятилетия до
самого события.

Предостерегая Пруссию и ее немецких союзников от последствий
аннексии части территории Франции, Маркс 2 сентября 1870 г., на следующий день после битвы при Седане, писал в письме немецкому социалисту З. Мейеру: «Теперешняя война, чего прусские ослы не понимают,
с такой же необходимостью ведет к войне между Германией и Россией,
с какой война 1866 г. привела к войне между Пруссией и Францией»,
и с надеждой добавлял, но уже не для «прусских ослов», что «такая война № 2 будет повивальной бабкой неизбежной в России социальной революции» 11. И как в воду глядел, между тем до революционных событий
1917 г. в России оставалось еще 47 (!) лет.
Франко-прусская война привела к серьезнейшим структурным преобразованиям в системе межгосударственных отношений в Европе, бывшей в то время очевидным «центром мира». Следствием этой войны
стало объединение германских государств и возникновение Германской
империи. Ее появление разрушило сложившийся баланс сил в Европе, существовавший после завершения наполеоновских войн и Венского конгресса и поддерживавшийся различными политико-дипломатическими
и военными мерами со стороны правителей европейских государств.
Нельзя не отметить, что сокрушение Франции и появление Германской империи отнюдь не были предопределены. Существенную роль
в том, чтобы предотвратить возникновение такого мощного игрока в системе мировой политики, который стал едва ли не главным дестабилизатором всей этой системы, было, к сожалению, поведение Российской
империи, где в тот период были сильны антифранцузские настроения,
связанные еще с поражением России в Крымской (Восточной) войне
1853—1854 годов.
Явной ошибкой руководства Российской империи стоит считать
тот факт, что оно своими действиями накануне франко-прусской войны
1870—1871 гг. и в ходе нее не воспрепятствовало полному военному
и политическому поражению Франции во главе с Наполеоном III. В условиях, когда австрийский император Франц-Иосиф, значительная часть военных и аристократии Австро-Венгрии мечтали о реванше за поражение
в войне с Пруссией в 1866 г., Россия, провозгласив нейтралитет, призвала Австро-Венгрию воздержаться от вмешательства во франко-прусскую
войну. Канцлер А. М. Горчаков, по словам историков, «решительно отказался от какого-либо коллективного выступления держав перед прусским
правительством, о чем хлопотали австрийцы» 12. Конечно, он следовал
решениям императора Александра II.
Уже в ходе франко-прусской войны Горчаков предпринял значительные усилия, стремясь убедить А. Тьера, тогда еще уполномоченного французского правительства, прибывшего в Санкт-Петербург после крушения
Второй империи, капитулировать «без потери времени». И это полностью
соответствовало желаниям Бисмарка, который опасался, что война объединенных германских государств во главе с Пруссией против Франции
может осложниться вмешательством какой-либо третьей стороны, в том
числе России 13. Но позднее, в 1875 г., русская дипломатия во главе с Горчаковым активно выступила против новой войны Германии с Францией.
Тогда, в частности, начальник Генерального штаба Германской империи
Х. фон Мольтке активно ратовал за «превентивную войну» с Францией 14.

Российская дипломатия в тот момент действовала совместно с Великобританией, также обоснованно опасавшейся еще большего усиления Германии. Роль Великобритании при этом была менее значительной, так как она
не располагала сколько-нибудь значительными сухопутными войсками 15.
Ф. Энгельс в своей статье «Официозный вой о войне», написанной
им в апреле 1875 г., тщательно проанализировал состояние и тенденции
развития вооруженных сил Франции и Германии и пришел к выводу, что
«истинной представительницей милитаризма является не Франция, а германская империя прусской нации» 16.
Итак, в 1870-е гг. все основные государственные субъекты будущей
трагедии — первой мировой войны — уже были налицо. Помимо возникшей Германской империи, к ним относились Франция, Австро-Венгрия,
Российская империя, Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии.
После войны 1870—1871 гг. Германия превратилась в «мощнейший геополитический массив» 17. С включением в нее преимущественно
французских Эльзаса и Лотарингии в составе Германии оказались земли, весьма богатые важнейшими для того исторического периода ресурсами — углем и железной рудой, что имело исключительное значение
и с общеэкономической точки зрения, и с точки зрения производства вооружений и военной техники.
Германская империя (с Пруссией в качестве ее ядра) обладала и дееспособными вооруженными силами, и быстро развивавшейся экономикой. Мощь германских вооруженных сил в значительной мере обеспечивалась не только их оснащенностью и уровнем боевой подготовки, но
и наличием такого уникального для того времени органа военно-стратегического и оперативного руководства, как Большой Генеральный штаб
во главе с Х. фон Мольтке-старшим, который возглавлял его с 1858 по
1888 год. Этот орган станет предметом подражания для многих стран, не
исключая и Россию.
Признавая в общих чертах формулу К. Клаузевица о примате политики по отношению к военной стратегии, Мольтке откровенно заявлял,
что для него это отнюдь не вдохновляющая идея: «Итак, политика, к сожалению, неотделима от стратегии». Однако сфера вмешательства политики в стратегию, по Мольтке, должна быть поставлена в определенные
рамки: «… политика используется войною для достижения своих целей
и имеет решающее влияние на ее начало и конец (курсив мой. — А.К.)».
Правда, при этом Мольтке признавал за политикой право во время войны «повысить свои требования или довольствоваться меньшим успехом».
Делая такое заключение, Мольтке был, по-видимому, далеко не искренен.
Достаточно вспомнить его конфликты с Бисмарком по поводу того, как
воспользоваться результатами побед прусско-северогерманской армии
в австро-прусской войне 1866 г. и во франко-прусской войне 1870—
1871 годов.
В последней четверти XIX в. Германия стала все более оттеснять
Великобританию с позиций экономического и научно-технологического
лидера Европы, с позиций «мастерской мира».
Прогнозы Энгельса относительно войны, которую он не застал, были
сделаны в период очередного обострения международной обстановки

в Европе в 1887—1888 годах. События тех лет послужили важным стимулом для изложения им своих идей и оценок будущей первой мировой войны за несколько лет до того, как оформился русско-французский политико-военный союз, ставший первым шагом на пути к созданию Антанты.
Важную роль в заключении союза с Францией сыграл непосредственно император Александр III. Произошло это вопреки его широко
известному тезису о том, что у «России есть только два союзника — ее
армия и флот».
Объединение двух стран, направленное против Тройственного союза
Германии, Австро-Венгрии и Италии, началось с заключения политического Консультативного соглашения. Оно было оформлено путем обмена 15(27) августа 1891 г. письмами между министрами иностранных дел
Франции А. Рибо и России Н. К. Гирсом.
Среди активных сторонников политико-военного союза Российской
империи и Франции были и видные российские военные, в том числе популярнейшие в то время в стране генералы М. Д. Скобелев и Н. Н. Обручев, которого неоднократно упрекали во франкофильстве 18. 5(17) августа
1892 г. проект российско-французской военной конвенции был подписан
в Санкт-Петербурге начальником российского Генерального штаба генералом от инфантерии Обручевым и заместителем начальника французского Генерального штаба дивизионным генералом Р. Буадефром. Конвенция была ратифицирована путем обмена письмами между министром
иностранных дел Гирсом от 15(27) декабря 1893 г. и французским послом
в России Л. Г. Ланн де Монтебелло от 23 декабря 1893 г. (4 января 1894 г.).
Она дополнила достигнутое ранее политическое Консультативное соглашение. Первоначально оба соглашения были тайными.
Прогнозные выводы Энгельса были сформулированы и до того, как
произошло такое важное событие в европейской политике, как удаление
императором Вильгельмом II с поста канцлера Германской империи О.
фон Бисмарка, который, по словам Г. Киссинджера, использовал «сложнейшую систему альянсов для сдерживания множества партнеров и предотвращения перерастания противоречий во внезапно разразившуюся
войну» 19. Однако очевидно, что Бисмарк в общесистемном плане сделал
многое для того, чтобы такая войн состоялась.
У первой мировой войны были своего рода «предтечи». В XVII в.
большую часть Европы охватила Тридцатилетняя война (1618—1648 гг.),
завершившаяся Вестфальскими мирными договорами 1648 года. В Семилетней войне (1756—1763 гг.) приняли участие все основные европейские державы, включая Россию; эта война затронула и Североамериканский континент, где противоборствовали Великобритания и Франция.
Последняя, как известно, потерпела поражение и уступила Великобритании Канаду. Общеевропейский характер имели войны революционной
Франции, трансформировавшиеся в наполеоновские.
Энгельс хорошо разбирался в истории этих войн, что показывают
многие его произведения. Не случайно в своих прогнозах он сравнивал
будущую мировую войну с Тридцатилетней войной — первой всеевропейской.
Одну из причин будущей мировой войны с эпицентром в Европе Энгельс видел в гонке вооружений: «Такова перспектива, если доведенная до

крайности система взаимной конкуренции в военных вооружениях принесет наконец свои неизбежные плоды». Это заключение Энгельс сделал
в 1887 г., еще до развернувшейся с конца XIX в. гонки военно-морских
вооружений, где, как уже говорилось, главными соперниками выступали
Германская империя и Великобритания. В публицистическом духе он заявлял: «Вот куда, господа короли и государственные мужи, привела ваша
мудрость старую Европу» 20. И в этом суждении он был абсолютно прав.
Практически никто из монархов, государственных руководителей, видных политиков главных европейских стран не проявил должного понимания всей опасности и грандиозности надвигавшегося мирового противостояния.
Позднее, в 1895 г., Энгельс вновь возвратился к вопросу о том, что
усиление милитаризма, гонки вооружений, рост технической оснащенности противостоящих сторон и численности их армий, «насчитывающих
уже миллионы солдат», новое более мощное вооружение являются предпосылками «неслыханной по своей жестокости мировой войны, исход которой совершенно не поддается учету» 21.
Говоря о характере и масштабе будущей войны, которую Энгельс
прозорливо назвал всемирной, он сделал следующее принципиально
важное заключение (во Введении к брошюре Сигизмунда Боркхейма «На
память ура-патриотам 1806—1807 годов», написанном 15 декабря 1887 г.
и опубликованном в 1888 г.): «И, наконец, для Пруссии-Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны. И это
была бы всемирная война невиданного раньше размера, невиданной
силы» 22.
Энгельс писал о том, что численность вооруженных сил противоборствующих сторон будет огромной, значительно превышающей численность, имевшую место в предыдущих войнах в Европе: «От 8 до 10
миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу до такой степени дочиста, как никогда еще не объедали тучи саранчи» 23. На деле количество противостоящих друг другу сил на Западном
и Восточном фронтах первой мировой войны оказалось еще более значительным. Развивая свою мысль, Энгельс писал: «Германия выставила бы
около 5 миллионов солдат, или 10% населения, другие — около 4—5%,
Россия — относительно меньше. Но всего на полях сражений было бы
10—15 миллионов людей» 24.
О неизбежности будущей мировой войны Энгельс предупреждал не
раз. В частности, в значительной мере отталкиваясь от оценки существования массовых армий, он в Предисловии к брошюре «Может ли Европа
разоружиться?», изданной в конце 1893 г., отмечал: «… Система постоянных армий во всей Европе доведена до такой крайности, что либо народы будут ею экономически разорены, не выдержав бремени военных
расходов, либо она неизбежно приведет к всеобщей истребительной войне, если только постоянные армии не будут своевременно преобразованы
в милицию, основанную на всеобщем вооружении народа» 25.
Относительно длительности предсказанной им войны Энгельс делал свои прогнозы, основываясь на численности войск противостоящих
сторон, накопленных вооружениях, состоянии обороны и прочих параметрах. Он подчеркивал, что «дело не кончилось бы быстро, несмотря на

громадные военные силы» 26. Обосновывая свой прогноз, Энгельс давал
оценку высокому уровню военных приготовлений Франции, осуществленных после ее поражения во франко-прусской войне. Он, в частности,
писал: «На северо-западной и юго-восточной границах Франция защищена очень широкой линией крепостей, а новые укрепления Парижа образцовы» 27.
Энгельс в принципе верно оценил высокую боеспособность немецкой армии, при этом дальновидно заметил, что ее превосходство в будущей войне уже не будет столь значительным, как в 1866 г. в войне против
Австро-Венгрии и в 1870—1871 гг. в войне против Франции. По его мнению, «если дело снова дойдет до войны, то прусско-германская армия
уже по одному тому, что она служит образцом организации для всех других, будет иметь значительные преимущества перед своими противниками и союзниками. Но уже никогда больше она не будет иметь тех преимуществ, какие имела в последние две войны» 28.
Любопытно следующее замечание Энгельса: «Германия будет иметь
союзников, но Германия изменит своим союзникам, и союзники изменят
Германии при первом удобном случае» 29. Он считал, что Австро-Венгрия
и Османская империя до конца останутся вместе с Германией, но Италия
в последний момент перейдет на сторону ее противников. Энгельс предупреждал и о том, что Германия не сможет одним ударом (в стиле стратегии Мольтке-старшего в австро-прусской войне 1866 г. и франко-прусской войне 1870—1871 гг.) разгромить Россию, которую «нельзя взять
штурмом» 30. В работе «О прусской армии» (1874 г.) Энгельс писал о возможной войне Пруссии-Германии с Россией: «В этом конфликте прусское
государство и прусская армия потерпят крах, и это произойдет, вероятно,
в войне с Россией — в войне, которая может длиться четыре года и доставит Пруссии только недуги и простреленные кости» 31. Относительно
длительности войны и ее основных участников он оказался прав. Вероятно, он оказался бы прав и относительно исхода войны, но недооценил
возможности собственного «детища» — революционного движения. Некоторые современники тех событий и историки считают, что российская
армия в 1917 г. находилась в одном шаге от победы 32. Однако император
был вынужден отречься от престола, а последовавшая демократизация
российской армии совершенно ее дезорганизовала.
Прав оказался Энгельс и рассуждая о непосредственном поводе к началу войны в условиях всеобщей милитаризации и напряженных международных отношений. Говоря об обстановке конца 1880-х гг., он писал: «Я
думаю, что доводить дело до крайности, идти дальше мнимой войны не
собираются». При этом прозорливо добавлял: «Но стоит только раздаться
первому выстрелу, как вожжи выпадут из рук и лошади понесут…» 33 Будучи ученым, Энгельс прекрасно понимал опасность эскалации конфликта, слабо поддающегося контролю со стороны государственных руководителей, если для этого заранее не были выработаны на двусторонней
или многосторонней основе соответствующие механизмы.
Таким «первым выстрелом» оказалось убийство 28 июня 1914 г.
сербским студентом Г. Принципом австрийского эрцгерцога Франца
Фердинанда и его супруги Софии в Сараево. Этот террористический акт,
подготовленный сербской экстремистской организацией «Черная рука»,

вызвал целую цепочку событий: эскалацию конфликта в Европе, лавинообразное развитие кризисной ситуации, практически вышедшей изпод контроля правящих кругов ведущих европейских держав. Он привел
в действие через политические механизмы, создававшиеся десятилетиями, огромные военные машины. Вспомним: Бисмарк предсказывал, что
толчком к новой войне в Европе может быть «какая-нибудь проклятая
глупость на Балканах» 34. Сербия была дружественной России страной,
в политическом отношении во многом зависевшей от Российской империи. Но Санкт-Петербург не был в состоянии контролировать сербский
Генеральный штаб, в котором находилось ядро «Черной руки».
Одним из важнейших уроков сараевского убийства 1914 г., актуальных и в современных условиях для краткосрочного и среднесрочного
прогнозирования, является тот факт, что на поведении великих держав
в условиях их противостояния могут сказаться радикальные действия
различных маргинальных сил мировой политики — как государственных, так и негосударственных акторов.
Энгельс ярко описывал разрушительные последствия грядущей всемирной войны, отнеся к ним такие явления, как опустошение, «причиненное Тридцатилетней войной, сжатое на протяжении трех-четырех лет
и распространенное на весь континент, голод, эпидемии, всеобщее одичание как войск, так и народных масс, вызванное острой нуждой, безнадежная путаница нашего искусственного механизма в торговле, промышленности и кредите» 35. Этот прогноз полностью оправдался применительно
к России, где за ее очень затратным и разрушительным для империи участием в первой мировой войне последовала братоубийственная гражданская война 1918—1922 годов.
По-иному Энгельс оценивал результаты будущей мировой войны для
США, предсказывая их усиление по отношению к европейским державам.
Он писал: «Победительницей оказалась бы по всей линии американская
промышленность». Но вывод из этой оценки Энгельс сделал слишком радикальный. Он считал, что американская промышленность «поставила
бы нас всех перед выбором: либо вернуться назад к земледелию только
для собственного потребления… либо — с оциальный переворот» 36.
Весьма точными оказались оценки Энгельса политических последствий мировой войны применительно к судьбам ряда государств — основных участников предсказанной войны — сделанные им в уже упоминавшемся Введении к брошюре Сигизмунда Боркхейма «На память
ура-патриотам 1806—1807 годов». В нем Энгельс указывал: «Все это
кончается всеобщим банкротством; крах старых государств и их рутинной государственной мудрости — крах такой, что короны дюжинами валяются по мостовым и не находится никого, чтобы поднимать эти короны;
абсолютная невозможность предусмотреть, как это все кончится и кто
выйдет победителем из борьбы» 37. Действительно, результатом первой
мировой войны, как известно, стал крах нескольких империй и монархий — Российской, Германской, Австро-Венгерской и Османской. Оказался несбывшимся только прогноз относительно того, что некому будет
поднять «упавшие короны».
В письме от 7 января 1888 г. Фридриху Адольфу Зорге, деятелю международного и американского рабочего и социалистического движения,

Энгельс развивал свои оценки перспектив классовой борьбы в Европе
следующим образом: «Война… отбросила бы нас на годы назад» 38. Он
обратил внимание на то, что «шовинизм затопил бы все, так как это была
бы борьба за существование». Но уже в 1895 г. Энгельс полагал, что одним из важнейших итогов мировой войны будет создание условий для победы рабочего класса в пролетарской революции. По его словам, «только
один результат абсолютно несомненен: всеобщее истощение и создание
условий для окончательной победы рабочего класса» 39.
Сегодня очевидно, что оценка Фридрихом Энгельсом степени истощения Европы в целом не оправдалась. Жертвы, понесенные европейскими странами в первой мировой войне, были огромными, но от них Западная Европа (по крайней мере страны-победительницы) сравнительно
быстро оправилась. Сложнее обстояло дело в Германии и в России.
Разрушительная мировая война в конечном итоге привела к появлению в Германии крайне шовинистического и расистского режима нацистов, который инициировал еще более разрушительную и жестокую
войну — вторую мировую. Национал-социалисты во главе с Гитлером
последовательно стремились переиграть итоги первой мировой войны.
Они по-своему интерпретировали поражение, в частности, провал попытки молниеносного разгрома Франции Германией в 1914 г. в соответствии
с «планом Шлиффена». Этот план был деформирован Х. Мольтке-младшим, занимавшим пост начальника германского Большого Генерального
штаба с 1906 г. и пост начальника Полевого генерального штаба в первые
месяцы войны.
Следствием первой мировой войны в России стал приход к власти
леворадикальных сил (большевиков) во главе с В. И. Лениным, сначала
мечтавших о «мировой социалистической революции», а позднее поставивших цель построения социализма в одной отдельно взятой стране.
Попытка реализации этой цели привела к значительным жертвам. Но созданная в СССР к 1941 г. промышленная база, мощные вооруженные силы
сыграли решающую роль в победе антигитлеровской коалиции во второй
мировой войне. И в этом огромная историческая заслуга нашей страны,
нашего народа.
Какие уроки можно извлечь из прогнозов Энгельса с методологической точки зрения в современных условиях, учитывая тенденции, складывающиеся в последние годы? Для долгосрочных прогнозов в системе
мировой политики необходимо анализировать тенденции большой «исторической глубины», измеряемой по крайней мере десятилетиями, и при
этом учитывать среди прочего нелинейность происходивших процессов.
Прогнозированию крупных структурных изменений в системе мировой политики должны предшествовать серьезные конкретно-исторические исследования предпосылок войн, изучение самих войн и вооруженных конфликтов с выявлением поведенческих характеристик лиц,
принимавших решения. Чрезвычайно важно выявление главных в перспективе акторов системы мировой политики и прогнозирование основных конфликтов между ними, особенно связанных с применением военной силы и угрозой ее применения.
Характер войн и вооруженных конфликтов обусловлен как политическими и экономическими обстоятельствами, так и военно-технологи-

ческими факторами. В современных условиях по-прежнему, как это было
на протяжении всего периода после второй мировой войны, огромную
роль играет наличие у ряда государств крупных арсеналов ядерного оружия. Его применение может иметь катастрофические последствия, которые осознаются политическими и военными элитами.
Внешняя политика конкретного государства во многом определяется
не только внутриполитическими процессами, но и тем местом, которое
занимает то или иное государство в центросиловой иерархии системы
мировой политики, а также многовекторными усилиями различных стран
по формированию вариантов миропорядка.
Выявление динамики процессов, происходящих в системе мировой
политики, — одно из важнейших условий для осуществления успешного прогнозирования. Это в полной мере относится и к экономическому
и к научно-техническому прогнозированию, в том числе к прогнозированию развития систем вооружений в нашей стране и за рубежом.
Государства-нации, несмотря на рост роли негосударственных акторов (в том числе террористических организаций), остаются, как и перед
первой мировой войной, главными игроками системы мировой политики.
Между современными государствами имеется высокий уровень экономической и технологической взаимозависимости, который в то же время не
является непреодолимым препятствием для возникновения конфликтных
и кризисных ситуаций. Ярким свидетельством тому является расширяющееся многоплановое противоборство между США и укрепившей свои
позиции за последние 10—12 лет КНР, которое может вылиться и в опаснейшее политико-военное противостояние.
Высокий уровень экономической взаимозависимости отмечался
и у многих стран накануне первой мировой войны. Кроме того, европейские монархи были связаны родственными узами, аристократия и элиты — культурной общностью, взаимным общением. Однако это не предотвратило войны.
Для международных кризисных ситуаций характерно особое время протекания процессов трансформации системы мировой политики.
Кризисы обостряют отношения между государствами, обнажают многие
особенности их взаимодействия, скрытые в обычных условиях. Наиболее острые противоречия выливаются в войны, которые могут приводить
к весьма значительным изменениям в мирополитической системе, вплоть
до структурных изменений.
Вероятность таких кризисов в современных условиях вновь, по многим оценкам, возрастает. Их последствия могут быть настолько разрушительными, что задача их предотвращения остается одной из важнейших для международного сообщества, особенно для стран, обладающих
ядерным оружием. Особого внимания заслуживает проблема эскалации
противостояния в условиях кризисной ситуации, когда на определенных
«ступенях» этой эскалации начинают использоваться различные политико-военные жесты, звучать угрозы относительно применения военной
силы.

Примечания
1. Это относится к начальнику Генерального штаба Германской империи фельдмаршалу Х.
фон Мольтке-старшему, который в 1890 г. говорил, что следующая большая война в Европе может продлиться семь и даже тридцать лет в силу наличия у современного ему
государства огромных ресурсов. Подобные же суждения в 1906 г. доводил до сведения
кайзера племянник Мольтке-старшего — Х. фон Мольтке-младший, возглавивший германский Генштаб после А. фон Шлиффена. Но из этого предположения не были сделаны
соответствующие выводы при планировании войны Генштабом, который ориентировался на скоротечную войну. См.: ТАКМАН Б. Первый блицкриг. Август 1914. М.-СПб.
1999, с. 63.
2. АГЕЕВ А.И., АРТАМОШИНА С.В., БУРАНОК С. О. Европа и Россия в огне Первой
мировой войны. К 100-летию начала войны. М. 2014, с. 163.
3. ЭНГЕЛЬС Ф. Избранные военные произведения. М. 1956, с. 11.
4. Там же, с. 18.
5. Там же.
6. МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 31. М. 1963, с. 359.
7. Там же.
8. МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Сочинения. Т. 17. М. 1960, с. 271.
9. Там же, с. 272.
10. Там же, с. 278—279.
11. МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Сочинения. Т. 33. М. 1964, с. 123.
12. История дипломатии. М. 1941, с. 518—519.
13. Там же, с. 521.
14. ХВОСТОВ В. М. История дипломатии. Т. II. Дипломатия в новое время. 1871—1914. М.
1963, с. 50.
15. Там же, с. 52—53.
16. МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Сочинения. Т. 18. М. 1961, с. 565.
17. БЕЛОУСОВА З.С., БОГАТУРОВ А.Д., ВОСКРЕСЕНСКИЙ А. Д. Системная история
международных отношений. 1918—2000. В 4-х томах. Т. 1. М. 2000, с. 14.
18. АЙРАПАНОВ О. Р. Генерал-адъютант Николай Николаевич Обручев. 1830—1904. Портрет на фоне эпохи. М. 2017, с. 354.
19. КИССИНДЖЕР Г. Дипломатия. М. 1999, с. 149.
20. ЭНГЕЛЬС Ф. Избранные военные произведения, с. 611.
21. МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Сочинения. Т. 22. М. 1962, с. 337—338.
22. ЭНГЕЛЬС Ф. Избранные военные произведения, с. 611.
23. Там же, с. 612.
24. Там же, с. 695.
25. МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Сочинения, т. 22, с. 385.
26. ЭНГЕЛЬС Ф. Избранные военные произведения, с. 695.
27. Там же.
28. Там же, с. 611.
29. Там же.
30. Там же, с. 695.
31. Там же, с. 623.
32. См., например: ОЛЬДЕНБУРГ С. С. Царствование императора Николая II. 2-е изд. Вашингтон. 1981.
33. ЭНГЕЛЬС Ф. Избранные военные произведения, с. 695.
34. См.: ТАКМАН Б. Ук. соч., с. 119.
35. ЭНГЕЛЬС Ф. Избранные военные произведения, с. 612.
36. Там же, с. 695.
37. Там же, с. 612.
38. Там же, с. 695.
39. МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Сочинения, т. 22, с. 334.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi02 ББК 67.3(2)64+63.3(2)64—210.6 /
УДК 43(470)»199»:338.439

Тотальный кризис российской
деревни в 90-х гг. ХХ в.
С. С. Козлов

Аннотация. В публикации рассмотрены некоторые особенности проведения
аграрной политики в СССР на рубеже 90-х гг. ХХ века. Автором выявлены и проанализированы причины ее несостоятельности.
Ключевые слова: аграрная политика, сельское хозяйство, деревня.
Abstract. The publication deals with some features of agricultural policy in the USSR at
the turn of the 90-s of XX century. The author identifies and analyzes the causes of the failure
of the agricultural policy.
Key words: agricultural policy, agriculture, village.

К началу 1990-х гг. стала очевидной невозможность реформирования народного хозяйства СССР в рамках либерально-демократического
варианта преобразований. Новая политическая элита СССР, инициировав
перемены, вскоре оказалась не в состоянии справиться с разбуженными
ею силами. Она проявила явное неумение вовремя реагировать на требования общественности, запаздывала с назревшими преобразованиями,
оставаясь в кругу идей, никак не соответствовавших распространенным
ожиданиям. Растущая политическая нестабильность весьма негативно
сказывалась на социально-экономической обстановке в стране. Частой
формой проявления недовольства стали забастовки, во время которых
выдвигались не только экономические, но и политические требования.
На повестку дня встал вопрос о выборе дальнейшего пути развития. Причинами сложившегося положения стали следующие обстоятельства.
А). Интенсификация гонки вооружений.
Наряду с помощью зарубежным социалистическим странам военные
расходы были важнейшим приоритетом советского руководства. Их масштабы, доля в ВВП не были известны даже руководителям страны и Вооруженных Сил. Об этом свидетельствуют противоречивые данные, приводимые Президентом СССР М. С. Горбачёвым и начальником Генерального
штаба СССР В. Лобовым 1. Выделявшиеся деньги проходили по разным

Козлов Сергей Сергеевич — кандидат юридических наук, доцент, заведующий кафедрой Мурманского арктического государственного университета. E-mail: kaftgprava@mspu.edu.ru.
Kozlov Sergey S. — candidate of Law, associate professor, head of the Department of the Murmansk
Arctic State University. E-mail: kaftgprava@mspu.edu.ru.
2

«Вопросы истории» № 12(1)

бюджетным статьям, данные о них были несводимы. Масштабы военных
расходов сдерживали развитие гражданского сектора экономики СССР 2.
Если попытаться проанализировать происходившее в области военного строительства в 1970-х — начале 1980-х гг. с военно-стратегической
точки зрения, то естественный вывод, который могли сделать западные
эксперты, наблюдая, какими темпами Советский Союз наращивает танковую армаду, состоял в следующем: идет подготовка к наступательной
операции в Западной Европе в направлении Бискайского залива. На деле
все обстояло иначе. Как показывает ставшая впоследствии доступной информация, главным аргументом в пользу продолжения производства танков в беспрецедентных для мирных условий масштабах было убеждение
в том, что США имеют больше возможностей нарастить их выпуск в условиях войны. Аналитики Генштаба доказывали, что потери советских
войск в танках в первые месяцы войны могут быть крайне высокими.
Отсюда вывод: надо выпускать их как можно больше в мирное время 3.
Доводы, связанные с тем, что в изменившихся за десятилетия после второй мировой войны условиях, при более сложной системе комплектации
быстро нарастить выпуск этих боевых машин в США и странах, являющихся их союзниками, невозможно, во внимание не принимались. Главным фактором при обсуждении этой проблемы в СССР были не военные соображения, а то, что танковые заводы построены, на них работают
люди. Они должны выпускать продукцию. То же относилось и к другим
видам военной техники.
Военно-промышленный комплекс высасывал из экономики страны
колоссальные ресурсы. Все это сдерживало развитие гражданских отраслей промышленности. Военная нагрузка была одним из факторов, делавших экономику СССР уязвимой.
Б). Ухудшение условий внешней торговли.
В экономиках, поставляющих на экспорт широкую и разнообразную
гамму товаров, в которой нет доминирующего компонента, колебания
цен приводят к незначительным изменениям поступлений от экспорта.
Чтобы справиться с проблемами, порождаемыми такими колебаниями,
приходится ужесточать бюджетную политику, иногда ослаблять курс национальной валюты. Подобные трудности испытывают и страны-импортеры, столкнувшиеся с повышением цен на товары, которые поступают
по каналам внешней торговли. Ценовые шоки 1973—1974, 1979—1981
и 2004—2005 гг. (резкие скачки цен на нефть) оказали значительное влияние на экономику импортеров топливно-энергетических ресурсов (например, на Японию, табл. 1). Тем не менее доля топлива в большинстве
случаев не доминировала в импорте и при аномально высоких ценах
1980 года. Даже в такой энергозависимой стране, как Япония, доля импорта топлива в ВВП составляет лишь несколько процентов (табл. 2, 3).
Если цены на сырье в долгосрочной перспективе остаются низкими,
а это случается нередко, то с течением времени выясняется, что обслуживание государственного долга обходится все дороже, доверие к стране-заемщику падает. Через два-три года становится ясно, что ни на каких
условиях привлечь кредиты невозможно, валютные резервы истощены,
страна вынуждена приостановить платежи по внешнему долгу, сократить
импорт. Объемы производства и уровень жизни падают. Проблемы, кото-

Таблица 1
Условия внешней торговли для отдельных стран — членов ОЭСР,
1960—1985 гг. 4
Годы Канада Германия Италия Великобритания США
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
I968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
I978
1979
1980
1981
1982
1983
1984

96
94
92
90
90
91
94
95
95
95
96
95
96
102
109
105
107
101
98
103
107
101
97
98
96

90
94
100
108
105
104
107
111
110
110
112
115
118
115
105
110
105
104
108
102
96
89
93
94
92

110
109
108
107
108
105
105
103
102
105
106
105
106
96
79
84
81
83
85
83
78
74
76
78
77

94
97
99
111
110
113
115
115
111
112
116
116
117
104
90
97
95
97
103
107
107
107
105
104
102

128
132
134
133
131
134
134
136
136
136
135
132
127
125
107
110
111
106
105
100
91
94
96
102
101

Япония
185
176
176
175
175
178
174
177
176
177
179
176
179
162
130
116
109
109
123
106
80
79
77
78
81

В таблицу включены те страны ОЭСР, данные по которым доступны в базе Мирового банка с 1960 года.
Таблица 2
Доля импорта топлива в ВВП США, Японии, Франции, Германии,
Италии,% 5
1980
1990
США
3,1
1,2
Германия
5,2
1,8
Франция
5,3
1,9
Италия
6,3
1,8
Япония
6,7
1,9

Таблица 3
Доля топлива в общем объеме импорта
США, Японии, Франции, Германии, Италии,% 6
1980
1990
США
28,7
10,9
Германия
20,6
7,0
Франция
23,0
8,3
Италия
25,5
8,9
Япония
45,8
20,1
рые встают перед руководством государства, не исчезают: они переходят
по наследству к тем, кто приходит на смену прежним властям. Но решать
их при выросшем внешнем долге сложнее.
Симметрично может развиваться ситуация, когда страна сильно зависит от масштабов закупок и цен на продукты, доминирующие по каким-либо причинам в ее импорте. Например, для СССР на длительное
время таким продуктом стало зерно.
Для стимулирования производства в аграрном секторе государство
постоянно увеличивало объемы субсидий производителям в виде дифференцированных надбавок к ценам, льготных тарифов на сельскохозяйственную технику, пониженных кредитных ставок, периодических списаний долгов, прямых бюджетных трансфертов (инвестиций) и т. д. Общий
объем субсидий в доходах производителей сельскохозяйственной продукции нарастал.
СССР в последние десятилетия своего существования резко отстал
от показателей продуктивности сельского хозяйства, характерных для
развитых стран мира, то есть от мирового технологического прогресса
в аграрном производстве (табл. 4.). Положение в отрасли усугублялось
государственной политикой в области продовольственного обеспечения
населения. Ее доминантой был привлекательный в социальном смысле,
но экономически не обоснованный принцип дешевизны продуктов питания для советских людей. Долгие годы при росте доходов населения
и незначительных темпах прироста сельскохозяйственного производства
цены на основные продукты питания поддерживались на низком уровне.
Таблица 4
Показатели продуктивности сельского хозяйства
в СССР, Западной Европе и США
Западная Европа
США
СССР
Урожайность зерновых, ц/га
1970
27,9
31,6
15,7
1989
45,8
44,8
18,9
Надои молока на 1 корову, кг/год
1970
1989

3269
4059

4423
6533

2110
2555

Для обеспечения возраставшего спроса населения на продукты животноводства в начале 1970-х гг. был взят курс на строительство животноводческих комплексов, который, в свою очередь, обусловил резкий
рост доли зерновых в кормовом балансе. Отечественное растениеводство
было не в состоянии обеспечить возросшую потребность в комбикормах.
Государство не только затратило значительные средства на строительство животноводческих комплексов-гигантов, но начиная с 1973 г. было
вынуждено во все возрастающих объемах тратить валютные ресурсы на
импорт фуражного зерна и зернобобовых.
Несмотря на все затраты, прирост производства не покрывал растущий спрос населения. Об этом свидетельствовали нараставшие проблемы
с обеспечением населения мясо-молочной продукцией, рационирование
потребления, очереди, другие признаки острого дефицита. Государство
в силу взятых на себя обязательств по поддержанию стабильно низких
цен на продукты питания во все возрастающих масштабах продолжало
дотировать отечественного потребителя. В 1989 г. дотации на продовольственное потребление в государственном бюджете составляли около 1/3
его расходной части, доля дотаций в розничной цене на основные продукты питания доходила до 80% (табл. 5).
Таблица 5
Доля государственных дотаций в розничной цене
на основные продукты питания, СССР, 1989 г.,% 7
Продукт
Доля дотаций в розничной цене
Хлеб
20
Говядина
74
Свинина
60
Баранина
79
Птица
56
Молоко
61
Масло
72
Сыр
48
Сахар
14
Государство субсидировало и производителя сельскохозяйственной
продукции, и потребителя продовольствия. Такой тип субсидий носит
прогрессирующий характер — чем больше дотаций выделено в момент
t, тем больше придется платить в момент t+1 для поддержания той же
политики. Справиться с этой ситуацией национальный бюджет может
только в двух случаях: или когда есть резерв для резкого роста производства продовольствия, или когда существует постоянно растущий источник государственных доходов на покрытие прогрессирующих субсидий.
Средства, направляемые в сельское хозяйство, адекватной отдачи не
приносили. Применение электроэнергии в сельском хозяйстве с 1980 по
1990 г. возросло на 61%, минеральных удобрений — на 22%, капиталовложения увеличились на 40%. Вместе с тем валовая продукция аграрного
сектора выросла лишь на 12%. Доходная часть бюджета в 1970-е гг. в зна-

чительной мере пополнялась за счет «нефте-» и «газорублей». С начала
1980-х гг. мировые цены на основные экспортные товары страны упали,
что привело к сокращению доходов национального бюджета.
В). Падение цен на нефть.
К моменту, когда Советский Союз столкнулся с внешнеэкономическим шоком середины 1980-х гг., он был тесно интегрирован в мировой
рынок (табл. 6), являясь не только экспортером топливных ресурсов, но
и крупнейшим в мире импортером зерна и одним из крупных импортеров
продовольственных товаров. С социально-политической точки зрения сокращение потребления продуктов питания по сравнению с привычным
уровнем опасно для власти в любом обществе. Тем не менее, если нет
возможности в значительном масштабе нарастить экспорт товаров, не
связанных с нефтью, или сократить импорт товаров, закупаемых на конвертируемую валюту, а они к этому времени определяли условия работы
многих отраслей российской экономики (табл. 4.7), в том числе не связанных с продовольствием, такое решение приходится принимать. В противном случае оно будет реализовано автоматически после исчерпания золотовалютных резервов и возможностей привлечения внешних кредитов.
Важнейшим препятствием к увеличению экспорта советской машиностроительной продукции за конвертируемую валюту были низкий технический уровень и плохое качество продукции. Проведенный союзными ведомствами анализ показал, что конкурентоспособными были лишь
12% изделий отечественного машиностроения. И это с учетом доработок,
которые проводились за границей при предпродажной подготовке товаров. Советские специалисты считали, что 62% изделий, направляемых на
внешний рынок, морально устарело. В первой половине 1988 г. на экспортируемую продукцию машиностроения из-за рубежа поступило свыше 194 тыс. рекламаций 8.
Противоречие между экономической неизбежностью и политической
невозможностью осуществления стабилизационной программы — суть
происходившего в СССР в конце 1980-х годов. Развитие событий в рамках жесткого сценария адаптации к внешнему шоку, связанному с падением нефтяных цен, иллюстрируют данные по птицеводству (табл. 8).
Эта отрасль с начала 1970-х гг. практически полностью зависела от массовых закупок кормового зерна по импорту. За ростом поголовья в период
высоких цен на нефть последовало его резкое сокращение, когда цены
упали. Этот процесс должен был начаться уже в 1986 году. Его отсрочка
до 1990 г. была обеспечена ценой быстрого роста внешнего долга. После
исчерпания валютных резервов и возможностей внешних заимствований
поголовье птицы сократилось до уровня, который предшествовал началу
массового зернового импорта.
Когда цены на нефть падают, резко сократить импорт важнейших
продовольственных товаров, в том числе зерна, невозможно. Хорошие
урожаи, обусловленные погодными условиями 1986 и 1987 гг., позволили советскому руководству сгладить последствия резкого падения цен на
нефть, увеличить объем заготовок внутри страны, временно сократить закупки зерна за конвертируемую валюту. Расходы на его импорт снизились
на 2—3 млрд. долларов. Однако 1988 г. показал, что это лишь короткая
передышка (табл. 8, 9).

Таблица 6
Объем внешней торговли СССР по группам стран, 1980—1989 гг. 9
Показатели
1980 1984 1985 1986 1987 1988 1989
Всего
Экспорт, млрд. руб.
49,6 74,4 72,5 68,3 68,2 67,1 68,7
Импорт, млрд. руб.
44,5 65,3 69,1 62,6 60,7
65
72,1
Экспорт, млрд. долл. 76,4 91,5 87,0 97,0 107,8 110,7 108,5
Импорт, млрд. долл.
68,5 80,3 82,9 88,9 95,9 107,3 113,9
Экспорт, млрд. долл.
141,3 135,3 124,8 136,1 147,2 146,3 138,2
2000 г.
Импорт, млрд. долл.
126,8 118,7 118,9 124,8 131,0 141,7 145,0
2000 г.
Социалистические страны
Экспорт, млрд. руб.
26,9 42,1 44,3 45,6 44,2 42,9 42,2
Импорт, млрд. руб.
23,6 38,2 42,2 41,8 42,1 43,4 44,7
Экспорт, млрд. долл. 41,4 51,8 53,2 64,8 69,8 70,8 66,7
Импорт, млрд. долл.
36,3 47,0 50,6 59,4 66,5 71,6 70,6
Экспорт, млрд. долл.
76,7 76,5 76,3 90,9 95,4 93,5 84,9
2000 г.
Импорт, млрд. долл.
67,3 69,5 72,6 83,3 90,9 94,6 89,9
2000 г.
Развитые капиталистические страны
Экспорт, млрд. pуб.
15,9 21,3 18,6 13,1 14,2 14,6 14,4
Импорт, млрд. руб.
15,7 19,6 19,3 15,9 13,9 16,3 20,5
Экспорт, млрд. долл. 24,5 26,2 22,3 18,6 22,4 24,1 22,8
Импорт, млрд. долл.
24,2 24,1 23,2 22,6 22,0 26,9 32,4
Таблица 7
Импорт Советским Союзом оборудования для некоторых отраслей
промышленности, 1980—1985 гг. 10
Импорт, млн. долл.
Импорт,
Импорт, млн
в номинальном
Оборудование
млн. руб.
долл. 2000 г.
выражении
для отраслей
1980
1985
1980
1985
1980
1985
Пищевкусовой
455
830
701
996
1297
1429
Текстильной
982
712
604
854
1117
1225
Химической
1244
1043
1916
1251
3545
1795
Трубопроводы
141
121
218
145
403
208
Зависимость урожаев от погодных условий, связанная в том числе с принятым в 1950-х гг. решением об освоении целинных земель как
приоритете в аграрной политике, а также сохранившиеся низкие цены
на нефть сделали ситуацию с внешнеторговым балансом СССР катастрофической 13. Пойти на меры, необходимые для управления кризисом,

Поголовье птицы в РСФСР/России, 1971—2000 гг. 11
Год
Поголовье, млн. голов
1971
358
1976
394
1981
564
1986
628
1990
660

Таблица 8

1981—1985 гг.
(среднее значение за
период)

1986 г.

1987 г.

1988 г.

1988 г. в% к среднему
значению за период
1981—1985 гг.

1986—1988 гг.
(среднее значение за
период)

Среднее за 1986—1988 гг.
в% к среднему за 1981—
1985 гг.

Таблица 9
Государственные закупки основной сельскохозяйственной продукции
у советских производителей (тыс. т) 12

6664,3

78 787

73347

61 375

71 170

107

33 684

43 823

35195

34 840

103

37 953

113

значило создать угрозу не только для действующего руководства СССР,
но и для всего коммунистического режима. Отказ от них в случае, если
изменения внешнеэкономической конъюнктуры носят долгосрочный характер, делал крах социалистической экономики неизбежным.
Когда цены на нефть в 1985—1986 гг. упали, у советского руководства еще был набор мер, дающих надежду сделать кризис управляемым.
Речь могла идти о повышении розничных цен в масштабах, сопоставимых
с их ростом в середине 1930-х гг.; переходе к нормированному снабжению
продуктами питания; сокращении выпуска в обрабатывающих отраслях,
что позволило бы увеличить поставки сырья на мировой рынок; снижении объемов поставок топлива и сырья в страны СЭВ, не приносящих
конвертируемой валюты; уменьшении капитальных вложений и резком
сокращении закупок технологического оборудования на Западе. Связанный с внешним шоком финансовый кризис можно было попытаться урегулировать, увеличив долю промышленных товаров народного потребления в импорте, и на этой основе увеличить доходы бюджета. Это были бы
непростые, политически рискованные, но экономически ответственные
решения. Но повышение розничных цен нарушало фундаментальный
контракт между обществом и властью, сформировавшийся в конце 1950-

х — начале 1960-х гг., значимость которого была подтверждена трагедией
в Новочеркасске в 1962 году.
С точки зрения социальной политики сохранение фиксированных
цен на продовольствие в радикально изменявшихся условиях было абсурдной линией. Подавляющая часть продовольственных дотаций приходилась на десятую часть населения, причем, что важно, наиболее обеспеченную. По данным бюджетных обследований (1989 г.), семьи с доходом
на одного человека менее 50 руб. в месяц платила за один килограмм мяса
и мясопродуктов в полтора раза больше, чем семьи с душевым доходом
свыше 200 рублей. Но неизменность цен была одним из важнейших компонентов своеобразного контракта власти с народом, гарантировавшего
устойчивость режима в обмен на стабильные условия жизни населения.
В середине 1980-х гг. советское руководство не было готово к серьезному обсуждению вопроса о некомпенсируемом повышении цен.
Это нетрудно понять. Спрос населения на базовые продукты питания
малоэластичен по цене. Даже при резком повышении цен существенное
сокращение закупок зерна за рубежом могло бы привести к возникновению дефицита хлеба и кормов, необходимых для производства продукции
животноводства. В стране к этому времени уже сформировался крупный
денежный навес. У советских граждан, не имевших возможности купить
товары, пользовавшиеся спросом, накопились вынужденные сбережения.
Даже приняв решение о проведении масштабного повышения цен, советское руководство вынуждено было бы считаться с риском того, что
дефицит базовых продуктов массового потребления сохранится. Угрозы
стабильности режима, связанные с реализацией такой политики, в середине 1980-х гг. казались непреодолимыми.
Нормированное снабжение соответствовало духу раннего мессианского социализма. К середине 1980-х гг. такая система распределения
потребительских товаров для большей части регионов страны была привычной. В начале 1986 г. министр торговли СССР Ващенко писал в Совет
Министров СССР: «Продажа продуктов животноводства в большинстве
регионов страны в истекшем году по-прежнему осуществлялась с использованием различных форм рационирования. Не удовлетворялся спрос населения и на многие виды непродовольственных товаров. Обеспеченность
розничной и оптовой торговли запасами товаров на 01.01.86 г. по сравнению с этой же датой прошлого года сократилась на 3 дня торговли. Ниже
нормативов запасы почти всех основных продовольственных товаров,
одежды, трикотажных, чулочно-носочных изделий и всех видов обуви» 14.
Однако вводить карточную систему снабжения населения по всей
стране, включая привилегированные города, на 60-м году советской власти было политически сложно. К тому же при принятии подобного решения его надо было распространять на все категории населения, что
противоречило логике сформировавшейся в СССР дифференциации потребления, доступа к дефицитным ресурсам в зависимости от социального статуса.
Идея организации общесоюзного карточного снабжения населения
товарами народного потребления была популярной. По данным опросов
ВЦИОМ, правда, проведенных уже в разгар кризиса (начало 1991 г.), ее
поддерживало 60% опрошенных (идею повышения цен для появления

товаров на прилавках — 16%) 15. Однако не только на союзном уровне,
но даже на уровне крупных городов государство не обладало ресурсами, позволявшими обеспечить удовлетворительное функционирование
системы нормированного снабжения. Такой вариант развития событий
неоднократно обсуждался на совещаниях руководства страны во второй
половине 1980-х гг. и отклонялся как нереализуемый 16.
Сократить выпуск в обрабатывающих отраслях, направить часть
высвобождаемых в этом случае сырьевых ресурсов, чтобы увеличить
экспорт, было возможно. Резкое сокращение военных расходов, производства вооружений также позволило бы высвободить сырьевые товары,
реализовать их на международных рынках, мобилизовать конвертируемую валюту. Однако, как и с гражданскими обрабатывающими производствами, рост предложения таких используемых в военно-промышленном
комплексе материалов, как никель, титан, сталь, мог дестабилизировать
мировые рынки, привести к падению цен на сырьевые ресурсы. К тому
же движение в этом направлении означало прямой конфликт с руководством Вооруженных Сил, военно-промышленным комплексом.
Очевидными были и социально-политические угрозы, связанные
с сокращением производства в обрабатывающих отраслях, занятости
в них. Многие военно-промышленные предприятия расположены в моногородах, где возможности альтернативой работы ограничены. Руководство социалистической страны, говорящее рабочим, что завод, который
был столь нужен родине, надо закрыть, должно быть готово к серьезным
социально-политическим потрясениям.
Сокращение поставок нефти и нефтепродуктов социалистическим
странам с середины 1980-х гг., перераспределение нефтяного экспорта
в пользу импортеров, способных рассчитываться конвертируемой валютой, становилось регулярной практикой. Между тем долги социалистического лагеря росли. К 1988 г. внешняя задолженность социалистических
стран в свободно конвертируемой валюте Западу составила 206 млрд.
долларов. Объем чистой задолженности увеличился до 154,1 млрд. долл.
(табл. 10).
Таблица 10
Внешняя задолженность социалистических стран Западу
(млрд. долл. в номинальном выражении) 17
1981
1984
1986
1987
1988
Польша всего
25,9
26,9
33,6
39,3
38,9
В т. ч. чистая
25,1
25,4
31,9
36,3
36,9
СССР всего
26,5
22,5
33,1
40,1
41,5
В т. ч. чистая
18,1
11,2
18,3
26,0
27,2
Страны СЭВ
99,2
87,6
120,5
142,7
140,5
в целом всего
В т. ч. чистая
83,2
63,3
90,9
111,2
109,8
Все соцстраны
127,8
115,7
163,9
191,2
205,7
всего
В т. ч. чистая
105,0
71,7
119,7
143,4
154,1

К началу 1987 г. правительство стало в общих чертах понимать масштабы финансовых диспропорций. Из выступления Председателя Правительства Н. И. Рыжкова на пленуме ЦК КПСС 27—28 января 1987 г.:
«Взять хотя бы финансы. Здесь создалось наиболее критическое положение. Страна подошла к двенадцатой пятилетке с тяжелым финансовым
наследием. Мы давно уже не сводим концы с концами, живем в долг.
Нарастающая несбалансированность стала приобретать хронический характер и привела на грань фактического разлада финансово-кредитной
системы. Все это не получало принципиальной оценки. Финансы были
прерогативой определенного узкого круга лиц и ведомств. Более того,
истинное положение дел в этой сфере прикрывалось внешним благополучием и не было предметом глубокого всестороннего анализа и рассмотрения. Крайне тяжелое положение сложилось в денежном обращении.
В 70-х — начале 80-х годов произошло его расстройство. Мы пришли
к тому, что у нас начались инфляционные процессы. Не лучше обстоят
дела с валютным положением страны. Внешняя торговля стала уязвимой
к различным санкциям» 18.
Сокращение объема капитальных вложений, отказ от масштабных
закупок технологического оборудования за рубежом с экономической
точки зрения — естественный ответ на кризис, связанный с ухудшением
торгового баланса, падением цен на сырьевые товары. С позиции отношения власти и общества — он наименее конфликтен. Однако руководству страны приходится думать и об отношениях с хозяйственно-политической элитой, входящей, в частности, в состав ЦК КПСС. Для последней
подобные меры столь же неприемлемы, как и повышение розничных
цен — для общества.
Вопрос об объемах капитальных вложений в регионе или отрасли,
о том, какие стройки должны быть начаты, с конца 1920-х гг. — важнейший в хозяйственно-политической жизни СССР. Сказать первым секретарям обкомов, министрам, что капитальные вложения в их регионы и отрасли будут сокращены, а технологическое оборудование, которое они
предполагали импортировать, не будет закуплено, — прямое нарушение
принятых правил игры. При попытке двинуться в этом направлении судьба нового советского руководства, возглавляемого М.С Горбачёвым, отличалась бы от судьбы Н. С. Хрущёва лишь тем, что отставка произошла
бы немедленно. У тех, кто понимает советские реалии середины 1980-х
гг., вряд ли это может вызвать сомнения. К тому же определить, достаточно ли будет этой меры, чтобы не только на некоторое время отсрочить
развертывание кризиса, но и остановить его, было невозможно. Политическое самоубийство гарантировалось, возможность выигрыша казалась
сомнительной. Несмотря на нараставшие финансовые трудности, объемы
начатого строительства продолжали расти (табл. 11).
Даже в условиях катастрофического положения в финансовой области, сложившегося к 1989—1990 гг., правительство не решилось сокращать инвестиции в агропромышленный комплекс. В докладе о государственном бюджете СССР на 1990 г. министр финансов СССР В. Павлов
сказал: «Финансовая ситуация во внешнеэкономической деятельности
продолжает ухудшаться, что размывает доходную базу бюджета и серьезно ослабляет наши усилия по ликвидации его дефицита. Доля этих

Год
1986
1987
1988

Таблица 11
Вновь начатое строительство в СССР, 1986—1988 гг. 19
Доля вновь начатого
Сметная стоимость вновь
Доля вновь
строительства
начатого строительства
начинаемого
в инвестициях
(всего по народному
строительства
в народное
хозяйству), млрд. руб.
в ВВП
хозяйство,%
48,5
25,0
6,1
38,3
18,6
4,6
59,1
27,1
6,8

поступлений опускается до самой низкой точки за последние годы и составит в доходах бюджета около 14%. Возрастает и внешняя задолженность. Объем внешнего долга достиг уровня, за которым он начинает возрастать уже без новых займов лишь за счет увеличения расходов по его
обслуживанию. На оплату долгов и процентов уже в 1990 году придется
израсходовать почти всю выручку от экспорта продукции топливно-энергетического комплекса». При этом далее он отметил: «В социальной переориентации бюджета ключевое место занимает увеличение централизованного финансирования агропромышленного комплекса. На 1990 год
предлагается выделить (16,5 млрд. руб., что на 8 млрд. руб. выше) плана
текущего года и на 10,4 млрд. руб. — проектировок пятилетнего плана.
Это создает дополнительное напряжение в бюджете и финансах страны,
но идти на эти расходы надо для ускорения решения продовольственной
проблемы» 20.
Продолжались масштабные закупки импортного оборудования.
Значительная часть его не использовалась. Из письма председателя Госстроя В. Серова в Совет Министров СССР: «В целом по народному хозяйству за 1989 год запасы неустановленного импортного оборудования
возросли на 1 млрд. руб. При этом план сдачи его в монтаж выполнен
на 102,9% (план — 6,5, а фактически 6,7 млрд. руб.). Рост запасов произошел в основном за счет резкого увеличения объема его поступления
в 1989 году — на сумму 8,3 млрд. руб., или на 0,7 млрд. руб. больше,
чем в 1988 году. Из запасов несмонтированного оборудования, имевшихся на конец 1988 года, в прошлом году было вовлечено в монтаж только
36,9% (на 1778,4 млрд. руб.), а остальное было смонтировано из нового
поступление и на 1989 год перешли остатки ранее закупленного импортного оборудования в объеме 3 млрд. рублей, что составляет 52% от общих
остатков на 01.01.90 г. Пригодность этого оборудования с точки зрения
его комплектности и фактора морального старения также не определена
ни министерствами СССР, ни Советами Министров союзных республик.
Анализ хода строительства объектов на базе комплектного импортного
оборудования показывает, что срыв ввода с действие ряда мощностей
в основном произошел из-за неукомплектованности министерствами заказчиками этих мощностей отечественным технологическим оборудованием и постоянной корректировки ими проектно-сметной документации». Все это — демонстрация неспособности власти даже при очевидно
нарастающих валютно-финансовых проблемах принимать ответственные

решения. Сознавая риски конфликта с административно-хозяйственной
элитой, советское руководство продолжает обсуждать проекты циклопического масштаба, которые предлагается финансировать за счет новых
внешних займов 21.
Из письма руководства Внешэкономбанка в Правительство СССР:
«По данным, имеющимся во Внешэкономбанке СССР, в настоящее время
завершена или завершается работа над Технико-экономическими обоснованиями (ТЭО), по крайней мере, 9 крупных нефтегазохимических комплексов (НГХК), объем валютных затрат на каждый из которых превышает 200 млн. руб. и реализация которых предусмотрена на базе совместных
предприятий». Затраты на эти проекты характеризовались следующими
предварительными данными.
Таблица 12
Суммарные затраты на создание нефтегазохимических комплексов
на базе совместных предприятий, млн. руб.
В сов. руб.
В инвалют. руб.
1. Тобольск (фаза 1)
1062
715
2. Сургут (фаза 1)
1103
1578
3. Новый Уренгой (фаза 1)
353
311
4. Тенгиз (минимальная оценка)
139
554
5. Сахалин‑2 (2 месторождения)
4895
3799
6. Шевченко (2 фазы)
113
451
7. Шуртан (фаза 1)
277
256
8. Нижневартовск (фаза 1)
1816
1997
9. Уват (фаза 1)
859
1300
Всего
10 617
10 961
Финансирование проектов предполагалось осуществить за счет кредитов иностранных банков и экспортных агентств под советские гарантии. Иностранные партнеры отказывались от предоставления гарантий
по кредитам, в том числе и пропорционально своей доле участия. Это
снимало с них финансовую ответственность за успешную реализацию
проектов, по большинству из которых все риски ложились на советскую
сторону, а валютные затраты включались в задолженность СССР.
Сложившаяся ситуация — выбор между повышением розничных
цен и сокращением капиталовложений и военных расходов — ставила
советское руководство перед непростой дилеммой: решаться на конфликт
с населением или с партийно-хозяйственной элитой.
Горбачёв в своих воспоминаниях пишет: «Андропов попросил нас
с Рыжковым еще раз все взвесить и свои выводы доложить ему. Пытаясь
понять существо дела, мы попросили дать нам возможность разобраться
с состоянием бюджета, но Андропов лишь рассмеялся: “Ишь чего захотели. В бюджет я вас не пущу”» 22. При этом, как пишет один из ближайших соратников Ю. Андропова В. Крючков, сам Андропов признавал, что
в экономике он профан 23.

Будущий Председатель Правительства СССР Рыжков так оценивал
экономическую ситуацию в СССР к концу брежневского времени: «Итак,
мы начали. Ситуация в стране, повторю, и впрямь была сложной. Один
только пример. В 1982 году, впервые после войны, остановился рост реальных доходов населения: статистика показала ноль процентов. Состояние народного хозяйства страны можно было легко описать поговоркой
“куда ни кинь — всюду клин”. И в металлургии полно проблем, и в добыче нефти, и электроника требовала подпитки, и химия — да что угодно
назовите, не ошибетесь» 24.
Г). Кризис доверия к власти.
Правительство страны, столкнувшись с неблагоприятной конъюнктурой цен на доминирующие в экспорте товары, нанесло три дополнительных удара по финансовой системе страны. Это, во‑первых, антиалкогольная кампания, снижавшая бюджетные поступления, во‑вторых,
программа ускорения народнохозяйственного развития, предполагавшая
значительное увеличение масштабов государственных капитальных вложений, и, в‑третьих, сокращение закупок промышленных товаров народного потребления по импорту.
Бывший председатель Госплана СССР Н. Байбаков вспоминает:
«В апреле состоялось заседание Секретариата ЦК, на котором обсуждалось решение по сокращению производства спиртных напитков. В плане 1985 года водка занимала 24% в товарообороте, поэтому на заседании
я осторожно предупреждал: “Товарищи, не торопитесь — разбалансируем
бюджет. Ведь речь идет все-таки о 25 млрд. рублей…” “Нет, — заявил Лигачев, —- давайте вначале резко сократим производство спиртных напитков, а потом введем сухой закон…” На очередном заседании, состоявшемся осенью, Секретариат ЦК проанализировал ход выполнения указанного
постановления. Отмечали, что определенная работа в этом направлении
проводится, но вместе с тем критиковали секретарей крайкомов и обкомов
партии за медлительность в снижении темпов производства спиртных напитков. Затем было внесено предложение сократить производство водки
наполовину, но не к 1990 году, как намечалось по плану, а к 1987 юбилейному году — к 70-летню Великой Октябрьской социалистической революции.
После этого заседания развернулась еще более активная кампания против
пьянства и алкоголизма. Резко стали сокращать производство и продажу
спиртных напитков, в том числе вин и коньяка» 25. По плану 1985 г., принятому до антиалкогольных постановлений, от реализации спртных напитков намечалось получить 60 млрд. руб. прибыли. После принятия решений
было получено: в 1986 г. — 38 млрд., в 1987 г. — 35, а в 1988 г., в связи
с отменой антиалкогольной кампании, — чуть больше 40 млрд. рублей 26.
Кампания борьбы с алкоголизмом предполагала ежегодное сокращение производства и реализации водки и ликеро-водочных изделий на
10%, уменьшение их выпуска за пять лет наполовину. Выпуск плодово-ягодных алкогольных напитков в 1988 г. должен был прекратиться. Уже
в 1985—1986 гг. производство алкоголя сократилось более чем в два раза.
В начале кампании советское руководство надеялось, что повышение цен
позволит компенсировать примерно 80% потерь бюджета и товарооборота от уменьшения объемов продажи алкогольных напитков в натуре 27.
Развитие событий показало, что это было иллюзией.

Набор методологических манипуляций позволил статистическим
органам СССР засвидетельствовать увеличение темпов роста советской
экономики в 1985—1986 годах. В результате исключения из расчетов национального дохода реализации алкогольной продукции, темпы его роста
в эти годы были завышены примерно вдвое. Но остановить финансовый
кризис статистическими изощрениями невозможно. Сочетание принятых
решений с падением цен на нефть делало резкое увеличение дефицита
государственного бюджета неизбежным.
Таблица 13
Оборот алкогольной продукции в СССР, 1985—1988 гг., млн. дкл. 28
1985
1986
1987
1988
Водка
251,2
156,6
123,6
136,9
Вино
386,8
189,5
156,7
184,7
Коньяк
8,5
8,8
9,4
11,3
Пиво
667,8
496,9
514,6
564,8
Шампанское
21,9
20,7
20,6
21,8
На фоне нараставших проблем в области снабжения потребительскими товарами ускорялся рост цен (табл. 14). Их былая стабильность все
в большей степени оказывалась фикцией. За три года пятилетки (1986—
1988 гг.) в сравнении с цифрами, предусмотренными пятилетним планом,
доходы государства сократились на 31 млрд. руб., а расходы возросли на
36 млрд.

Продовольств.

Непродовольств.

Все товары

Продовольств.

Непродовольств.

Цены товаров представ.
Средние цены
Прейску-рант. цены

Все товары

Таблица 14
Изменения средних и прейскурантных розничных цен товаровпредставителей (учитывая все каналы реализации) 29
1989 г. в% к 1985 г.
1989 г. в% к 1988 г.

109,5
110,4
104,2

112,5
113,9
110,9

106,7
107,3
98,6

102,2
103,0
100,7

100,8
102,0
100,8

103,5
104,0
100,6

Эмиссия денег в 1986 г. составляла 3,9 млрд. руб., в 1987 г. — 5,9
млрд., в 1988 г. — 11,8 млрд. руб. (среднегодовая эмиссия за годы 11-й
пятилетки — 3,6 млрд. руб.). Оценивая объем неудовлетворенного спроса, Госбанк СССР принимал за основу соотношение объема денег в обращении с товарооборотом в период между 1959 и 1961 годами. Если
использовать эту методологию, то по состоянию на 1 января 1986 г. излишек наличных денег в обращении составлял 29 млрд. руб., на 1 ян-

варя 1988 г. — 35 млрд. За 1971—1980 гг. он возрос на 15 млрд. руб.,
а в 1981—1987 гг. — на 16 млрд. рублей 30.
Осенью 1988 г. руководство страны приняло решение об отказе от
дальнейшего развертывания антиалкогольной кампании. К этому времени, по экспертным оценкам, основанным на динамике продажи сахара,
по сравнению 1984 г., объемы самогоноварения в СССР выросли в 6 раз.
Это полностью компенсировало сокращение предложения спиртных напитков государством 31.
Осознав, что нарастающие финансовые проблемы являются серьезной угрозой, советские лидеры решили, что конфликт с административно-политической элитой — меньшее зло, на которое придется пойти.
Однако принятые решения несопоставимы с масштабами возникших
к этому времени проблем. Даже начав осознавать серьезность кризиса,
с которым оно столкнулось, советское руководство не готово было обсуждать меры, достаточные для того, чтобы сохранить шанс на предотвращение катастрофы.
С конца 1988 г. экономическая ситуация быстро ухудшалась, критическим фактором стало вновь начавшееся снижение добычи нефти.
Министерство нефтегазовой промышленности в августе 1989 г. сообщило в Правительство СССР: «В текущем году положение становится особенно напряженным и чреватым непредсказуемыми событиями. В связи
с создавшимся чрезвычайно тяжелым положением Миннефтегазпром
СССР считает необходимым пересмотреть государственный заказ по добыче нефти вышеуказанными объединениями в сторону его уменьшения, установив его напряженным, но реальным для выполнения. Исходя
из этого, Нефтегазпром СССР просит уменьшить государственный заказ по добыче нефти на 1989 год в целом по министерству на 15,5 млн.
тонн» 32.
Нараставшая волна финансового кризиса, при фиксированных ценах,
в это время еще не приводила к высокой открытой инфляции. Она проявлялась в нараставшем расстройстве потребительского рынка, остром
дефиците потребительских товаров.
Из писем трудящихся в ЦК КПСС 1989 г.: «Что происходит со снабжением населения? Куда подевались товары повседневного спроса?
С каждым днем положение ухудшается. Нам хотелось бы получить объяснение причин снижения нормы продажи сахара с 2 до 1,5 кг на человека» (г. Павловск). «В нашем городе исчезли с прилавков хозяйственное
и туалетное мыло, стиральный порошок. Когда возник дефицит сахара
и на него ввели талоны, мы с пониманием отнеслись к этому решению.
Но сейчас, когда местные власти установили столь мизерную норму отпуска мыла и порошка, мы возмущены до предела. Разъясните, пожалуйста,
по чьей вине исчезли моющие средства?» (г. Александров). «Мне нечем
кормить пятимесячного Егорку. Ни соков детских, ни фруктовых пюре,
ни смесей для малышей в городе нет» (г. Апатиты)» 33.
Власти понимали, что происходившее на потребительском рынке более чем тревожно, но явно не знали рецептов, позволяющих стабилизировать положение. Из записки Аграрного отдела ЦК КПСС (июль 1989 г.)
в Центральный Комитет: «За последнее время значительно ухудшилось
снабжение г. Москвы молочными продуктами, колбасными, кондитер-

скими изделиями. По многим из них наблюдаются перебои в торговле по
несколько дней, ассортимент узок, нарушаются графики завоза. Прилавки многих магазинов большую часть дня пустые» 34. Несмотря на материальное стимулирование продажи государству сильной пшеницы, заготовки ее составили лишь 6,2 млн. тонн при потребности 14—15 млн. тонн.
В истекшем году, по сравнению с 1986 годом, поступление пшеницы
хорошего качества (по клейковине) снизилось в 1,8 раза. При примерно
стабильных по пятилетиям сборах пшеницы в течение последних 20 лет
(90 млн. тонн в 1966—1970 гг. против 85 млн. в 1985—1988 гг.) заготовки
хлебопекарной пшеницы сократились с 41 до 24 млн. тонн, а твердой —
почти в три раза (с 3,0 до 1,1 млн. тонн). Было недополучено 43,7 млн.
тонн зерна. Ситуацию с государственными заготовками зерна, сложившуюся в 1988 году, иллюстрирует табл. 15. С этого времени зерновой кризис
становился все более острым.

71084
35385
16866
13678

66643
35002
13367
12625

1986—1988 гг.
в% к 1981—1985 гг.

73089
34909
18057
14601

1988 г. в% к 1987 г.

1981—1985 гг.
в ср. за год (тыс. т)

% выполнения плана
без ссуды
70
60
98
58

1986—1988 гг.
в ср. за год (тыс. т)

85721 61375
47000 29165
17500 17321
16400 9749

1987 г. (тыс. т)

СССР
РСФСР
Укр.ССР
Каз.ССР

Заготовлено всего, вкл.
ссуду на 01.01.89 (тыс. т)

Госзаказ на 1988 г.
(тыс. т)

Таблица 15
Справка о выполнении государственного заказа на поставку зерна из
урожая 1988 г. по союзным республикам 35
Было заготовлено

84
84
96
67

107
101
126
108

Министерство хлебопродуктов сообщало в Правительство: «По состоянию на 1 января 1989 года в государственные ресурсы поступило
61,3 млн. тонн зерна при плане 85,7 млн. тонн. Государственный заказ
недовыполнен на 30%, в том числе по РСФСР — 40%, Казахской ССР —
42% и Эстонской ССР — 52%. К уровню 1987 года снижение заготовок
составило 11,9 млн. тонн, или 16%, в том числе пшеницы заготовлено
меньше на 217 тыс. тонн, ржи — на 860 тыс. тонн, гречихи — на 179 тыс.
тонн, проса — на 551 тыс. тонн, зернобобовых — на 458 тыс. тонн, ячменя — на 7186 тыс. тонн и овса — на 928 тыс. тонн. В ряде областей при
наличии в хозяйствах значительного количества намолоченного зерна
имели место факты сдерживания продажи его государству» 36.
В 1989—1990-х гг. на нараставший кризис торгового баланса СССР
накладывался еще один параметр — низкие урожаи зерновых в мире,
превышение мирового спроса над предложением, формирование рынка
продавца. Особенно сильно выросли цены на пшеницу (табл. 16).
3

«Вопросы истории» № 12(1)

Таблица 16
Цены на пшеницу на мировом рынке, 1987—1990 гг. 37
Год
1987 1988 1989 1990
Среднегодовые цены, долл. 2000 г./тонна 133
176
207
178
Цены мирового рынка получены как среднее цен поставок из США,
Австралии и Аргентины.
Ситуацию со снабжением зерном хорошо иллюстрируют два письма
в Правительство СССР: «В связи со складывающейся острой обстановкой
с зерном фуражных культур представляем предварительный расчет зерна
этих культур из урожая 1989 года. Из указанного расчета видно, что из урожая текущего года не хватает 30,7 млн. тонн зерна фуражных культур. Учитывая изложенное, возникает необходимость ускорить решение вопроса
о закупке фуражного зерна за границей» 38. «Министерство торговли СССР
докладывает, что Госпланом СССР (постановление от 31 декабря 1988 г.
№ 105) на основании решения Совета Министров СССР уменьшены рыночные фонды 1989 года в целом, в том числе первого полугодия, по муке
на 1266 тыс. тонн и крупе — на 519 тыс. тонн. В результате произведенного уменьшения рыночные фонды первого полугодия т. г. составляют по
муке 15084 тыс. тони, или ниже фактического расхода в первом полугодии
1988 года на 395 тыс. тонн (2,6%) и по крупе 1881 тыс. тонн, что ниже на
314 тыс. тонн (14,3%), а без учета гг. Москвы, Ленинграда и других централизованных получателей — значительно ниже уровня прошлого года
(по муке ниже на 556 тыс. тонн, крупе — на 337 тыс. тонн). В условиях
недостаточности овощной продукции и дефицита некоторых продовольственных товаров расход хлебопродуктов проходит при повышенном спросе населения и составил в четвертом квартале 1988 года с ростом к соответствующему периоду 1987 года муки в Украинской, Грузинской, Латвийской,
Киргизской, Таджикской, Армянской союзных республиках, Дагестанской,
Северо-Осетинской, Чечено-Ингушской, Удмуртской АССР, Московской,
Калининской, Калининградской областях РСФСР — от 1,5 до 8,0 процентов, крупы — в целом по СССР 3,6%, а в ряде союзных республик, автономных республик, областей Российской Федерации — д
о 35%» 39.
Зерновой кризис разворачивался на фоне продолжавшегося ухудшения ситуации со снабжением населения промышленными товарами народного потребления. Председатель Госкомстата СССР в октябре 1989 г.
сообщил Совету Министров, что за III квартал запасы товаров в оптовой
и розничной торговле уменьшились на 5%. На 1 октября они на 17% ниже
установленных нормативов. Несмотря на то, что за счет увеличения в 5,5
раза импортных закупок мыла и моющих средств в торговлю их было поставлено на 29% больше, чем в прошлом году, продажа мыла в большинстве регионов осуществляется по талонам. Острой проблемой стал дефицит синтетических моющих средств. Обострились проблемы снабжения
населения табачными изделиями, торговля ими повсеместно происходит
с перебоями.
К концу 1989 г. проблемы, связанные с финансовым кризисом, и идущие за ним угрозы, уже хорошо осознанные руководством страны, ста-

новились предметом публичного обсуждения. Из доклада Правительства
СССР Второму съезду народных депутатов СССР в ноябре 1989 г.: «Все
это обернулось глубоким расстройством государственных финансов, денежного обращения и потребительского рынка. Прирост ресурсов бюджета за три года текущей пятилетки в основном обеспечивался за счет кредитных средств. При общем увеличении расходов бюджета в 1988 году,
по сравнению с 1985 годом, на 73 млрд. рублей его доходы практически
стабилизировались. Дефицит государственного бюджета в 1989 году составит 92 млрд. рублей и достигнет 10 процентов валового национального продукта. Резко возросла эмиссия денег. В текущем году она составит
18 млрд. рублей по сравнению с 7 млрд. рублей в 1985 году. Все больший
круг товаров становится дефицитным. Рубль обесценивается и перестает
выполнять роль средства обращения, не может нормально обслуживать
процесс развития социалистического рынка. Усиливаются инфляционные процессы. Нарастает внешняя задолженность, и особенно в свободно конвертируемой валюте. В текущей пятилетке она увеличится почти
на 18 млрд. рублей)» 40.
Платежи Советского Союза по обслуживанию внешнего долга оценивались в 1988 г. в 8,3 млрд. долл., в 1989 г. — в 8,8 млрд. В конце
1989 — начале 1990 г. советские внешнеторговые организации под влиянием нараставшего валютного кризиса начали все чаще и во все больших
масштабах срывать сроки платежей по заключенным и исполненным контрактам. Из письма заместителя председателя Госкомиссии по продовольствию и закупкам Ю. Борисова заместителю Председателя Правительства
СССР С. Ситаряну: «Имеющие место в последнее время систематические задержки советской стороной платежей за отгруженные импортные
товары привели к приостановке дальнейших отгрузок в СССР законтрактованных 211,6 тыс. тонн растительного масла на сумму 74,4 млн. рублей,
177,1 тыс. тонн мяса и мясопродуктов на 160,9 млн. рублей, 66,5 тыс.
тонн какао-бобов и какао-продуктов на сумму 78,7 млн. рублей, 45,5 тыс.
тонн сливочного масла на сумму 39,4 млн. рублей, 30 тыс. тонн соевого шрота на сумму 7,1 млн. рублей, 20,4 тыс. тонн убойного крупного
рогатого скота на сумму 14,3 млн. рублей, 19,9 тыс. тонн чая на сумму
26,9 млн. рублей, различных видов детского питания на сумму 69,3 млн.
рублей, 3 млрд. штук ацетатных фильтров для табачной промышленности
на сумму 7,3 млн. рублей, а всего — на 478,3 млн. рублей. Отгрузка недопоставленных продуктов питания по подписанным контрактам на общую
сумму 478,3 млн. рублей может быть произведена только при условии
оплаты уже поставленных в СССР продовольственных товаров в сумме
237,0 млн. рублей. Таким образом, всего следует произвести платежи за
импортное продовольствие в сумме 715,6 млн. рублей» 41.
К началу 1990 г. тесная связь между состоянием бюджета, денежным
обращением и положением на потребительском рынке, столь загадочная
для руководства страны в середине 1980-х гг., уже очевидна. Председатель Правления Госбанка СССР В. Геращенко написал в Верховный Совет
СССР (апрель 1990 г.): «Положение с удовлетворением спроса населения
на потребительском рынке остается крайне напряженным. В продаже недостает ряда продуктов питания, в первую очередь продуктов животноводства, рыбы, кондитерских изделий, чая, картофеля, овощей, фруктов.

Значительно повысились цены на сельскохозяйственные продукты на
колхозных рынках, в январе-феврале 1990 года они возросли по сравнению с соответствующим периодом 1989 года на 14%».
Советский Союз в течение многих десятилетий проводил осторожную кредитную политику, руководство страны не хотело оказаться в зависимости от западных банков. После отказа гасить царские долги СССР
всегда вовремя расплачивался по своим внешним обязательствам. В середине 1980-х гг. Советский Союз имел оправданную репутацию первоклассного заемщика, доступ которого к кредитным ресурсам был почти
ничем не ограничен. Однако при нараставших финансовых диспропорциях долго удерживать доверие кредиторов невозможно. Уже в 1988 г.
у западных банков стали возникать сомнения в устойчивом финансовом
положении страны. Возможности привлекать кредитные ресурсы на коммерческой основе становились все более ограниченными, а условия предоставления кредитов — ж
есткими.
В 1985 г. в мире никто серьезно не обсуждал вопрос о том, что СССР
может обратиться к ведущим странам Запада с просьбой о предоставлении политически мотивированных кредитов, начать диалог о том, на
какие компромиссы в различных областях он готов пойти в ответ на их
выделение. Потребовалось всего три года, чтобы эта, недавно казавшаяся
абсурдной, идея стала ключевой для советской внешней политики. Без
кредитов обеспечить хотя бы минимальную устойчивость народного хозяйства СССР оказалось невозможно.
Лишь зная остроту экономических проблем, с которыми столкнулся Советский Союз к 1988 г., можно понять инициативу Президента
Горбачёва о сокращении вооружений, сформулированную им в декабре
1988 г. на выступлении в Организации Объединенных Наций; согласие
советского руководства на несимметричное сокращение войск в Европе;
на заключение соглашения по ракетам промежуточной дальности на условиях, практически идентичных тем, которые предлагал блок НАТО 42.
Руководство СССР для обоснования своих прав апеллировало к коммунистической идеологии и исторической традиции. Гласность, ставшая
доступной обществу информация о злодеяниях режима, о том, как он
формировался, подрывали остатки легитимности союзной власти. С того
времени, когда советское руководство разрешило говорить правду о собственной истории, коммунистический режим СССР оказался обречен.
Уже к лету 1988 г. сформировались сильные национально ориентированные движения в Прибалтике, Армении, Грузии. Эта волна быстро распространялась по Союзу. Как обычно, энергичные лидеры национальных
движений находили иноэтнических врагов. Тем, кто возглавлял национальные движения Армении и Азербайджана, долго искать противников
в лице друг друга не пришлось. Это относится и к лидерам национальных
движений в Грузии, Абхазии, Осетии.
Во время волнений в Тбилиси в апреле 1989 г. военные применили
силу, но брать на себя ответственность политическое руководство было
не готово 43. Армия же все в меньшей степени хотела выступать в роли
мальчика для битья. Это проявилось в мае-июне 1989 г. в Фергане, где
прокатилась череда погромов, направленных протии турок-месхетинцев.
Армейское командование до получения прямых и однозначных приказов

не предпринимало никаких действий, чтобы остановить беспорядки. Политическое руководство медлило. Жертвой паралича власти, отсутствия
необходимых в кризисных ситуациях срочных мер, направленных на обеспечение порядка, защиту граждан, стали тысячи людей 44.
Утрата властью политического контроля порождала соревнование
союзных и республиканских правителей в том, кто способен больше сделать для развала финансовой системы СССР. В январе 1991 г. Верховный
Совет СССР принял решение осуществить в централизованном порядке
мероприятия по социальной поддержке населения за счет союзного бюджета и других источников в размере 47,6 млрд. руб., в том числе выделить
2,5 млрд. руб. на повышение до уровня минимальной заработной платы размера пособий по уходу за ребенком; 8,2 млрд. руб. — на выплату
ежемесячного пособия в размере 50% минимальной заработной платы на
каждого ребенка в возрасте от полутора до 6 лет; 0,7 млрд. руб. — на
выплату единовременного пособия при рождении ребенка в трехкратном
размере минимальной заработной платы; 19,7 млрд. руб. — на осуществление мер, предусмотренных в новом пенсионном законодательстве;
2,1 млрд. руб. — на увеличение норм расходов на медикаменты и другие
нужды здравоохранения; 2,6 млрд. руб. — на осуществление дополнительных мер по усилению охраны здоровья, улучшению материального
положения населения, проживающего на территории, подвергшейся радиоактивному загрязнению в результате аварии на Чернобыльской АЭС;
1,6 млрд. руб. — на введение стипендиального обучения всех успевающих
студентов; 2,2 млрд. руб. — на рост доходов населения в связи с отменой
и снижением подоходного налога с граждан; 2,5 млрд. руб. — на введение
новых условий оплаты труда для работников культуры, здравоохранения,
социального обеспечения, народного образования; 1,7 млрд. руб. — на
установление новых тарифных ставок и других условий оплаты труда для
работников тех отраслей непроизводственной сферы, для которых к тому
времени они еще не были введены 45.
Критичность сложившейся ситуации, осознание руководством правящей партии приближения денежной катастрофы наглядно иллюстрируют
слова секретаря ЦК КПСС Н. Слюнькова, отвечавшего за экономику, на
февральском пленуме ЦК КПСС (1990 г.): «… За 4 года денежные доходы
превысили расходы на покупку товаров, услуг, платежей и взносов почти
на 160 млрд. рублей… В результате вклады населения на счетах банков
выросли в полтора раза, а наличные деньги на руках — на одну треть.
Такой наплыв денег расстроил потребительский рынок. Смел с полок,
прилавков все товары, создал определенную социальную напряженность
и даже посеял сомнения людей в перестройке. Из 1200 ассортиментных
групп товаров около 1150 попало в разряд дефицитных. Принимаемые
Правительством меры были недостаточны, малоэффективны и несвоевременны» 46.
Параллельный рост российских закупок зерна и цен на зерно на мировом рынке привели к быстрому повышению валютных расходов СССР.
К 1988 г. затраты на закупки зерна возросли до 4,1 млрд. долл. (1987 г. —
2,7 млрд).
Особенно опасными в силу зависимости советской экономики от зернового импорта в это время стали просроченные платежи по контрактам

«Экспортхлеба», давно превратившегося в крупную зарубежную организацию. Заместитель министра внешнеэкономических связей В. Воронцов
сообщал заместителю Председателя Правительства СССР С. Ситаряну:
«Министерство внешних экономических связей СССР информировало
Вас, что ВВО “Экспортхлеб” находится в крайне затруднительном положении с оплатой счетов иностранных поставщиков. Иностранные фирмы
постоянно обращаются с требованием произвести немедленную оплату
за товары, поставленные в марте-июне с. г., а также возмещения убытков
в виде процентов за задержку в уплате, которые из-за больших неоплаченных сумм в настоящее время уже составляют около 4,5 млн. руб. и увеличиваются на сумму около 16 тыс. руб. за каждый последующий день просрочки. Однако гарантии Внешэкономбанком СССР до сих пор не выданы,
несмотря на поручения Правительства от 29.1.90 г., 11.5.90 г., 27.6.90 г.» 47
Задолженность советских внешнеторговых объединений нарастала.
Это создавало острые народно-хозяйственные проблемы. Заместитель
министра внешнеэкономических связей Воронцов сообщал заместителю Председателя Правительства СССР Ситаряну: «В соответствии с поручением от 10 марта 1990 года Министерство внешних экономических
связей СССР докладывает, что по состоянию на 5 апреля с. г., по оперативным данным, Внешэкономбанком СССР задержана оплата поручений
внешнеэкономических объединений на платежи за границу на общую
сумму 656 млн. рублей в свободно конвертируемой валюте… Фирмы
ФРГ (“Маннесманн” и другие), имеющие участие в Концерне “Рургаз”,
угрожают блокированием наших поступлений от поставок газа» 48.
Подобные письма, направляемые в Правительство СССР, в сложившейся ситуации с валютными ресурсами проблемы решить не могли.
В 1989 г. объемы промышленного производства перестали расти.
При этом спрос населения на товары народного потребления возрастал. Председатель Государственного банка СССР сообщал в Верховный
Совет СССР (сентябрь 1990 г.): «В ряде регионов страны снабжение населения отдельными продуктами питания осуществляется по талонам
сахаром, мясом, маслом сливочным и растительным, чаем, крупой, макаронными изделиями… Положение на внутреннем рынке в 1990 году резко обострилось не только из-за высоких темпов роста денежных доходов
населения, но и в результате изменения поведения покупателей, которые
в ожидании повышения розничных цен и в связи с предложениями некоторых экономистов о проведении денежной реформы или “замораживании”
средств на вкладах стремятся любыми путями израсходовать имеющиеся
деньги, создают дома запасы, производят излишние (против обычного)
покупки товаров. Это усиливает напряжение на потребительском рынке.
Преодолеть эту тенденцию до конца года, очевидно, не удастся. За 9 месяцев 1990 года сбережения населения в организованных формах и остаток
наличных денег на руках у населения в общей сложности увеличатся на
47,3 млрд. рублей против 38,4 млрд. рублей за соответствующий период
1989 года, а в целом за 1990 год — на 72,8 млрд. рублей против 61,9 млрд.
рублей в 1989 году 49.
После одобрения Верховным Советом СССР планового баланса денежных доходов и расходов населения был принят ряд решений, реализация которых вела к неизбежному увеличению денежных доходов населения

против плановых расчетов: о мерах по стимулированию государственных
закупок зерна, в результате чего повысится оплата труда в сельском хозяйстве; о подоходном налоге с граждан и поэтапном снижении налога
на холостяков, одиноких и малосемейных граждан (с 1 июля 1990 г.); об
увеличении стипендий (с 1 сентября 1990 г.); о введении дополнительных
льгот в области пенсионного обеспечения (с 1 октября 1990 г.) и по социальной защите семей с детьми (с 1 декабря 1990 г.). Только за счет указанных мероприятий денежные доходы населения дополнительно увеличатся
во втором полугодии 1990 г. на 9 млрд. рублей. Следовательно, о том, что
все эти мероприятия придется финансировать за счет работы печатного
станка, было очевидно всем, кто принимал подобные решения.
К середине 1990 г. цены кооперативной торговли превышали государственные розничные цены в два раза, а цены колхозных рынков — в три
раза 50. Степень неуправляемости экономикой достигла катастрофических
размеров 51. Слово, которое в это время нередко упоминалось в официальных документах, посвященных описанию ситуации в стране: «чрезвычайная». Название постановления Президиума Верховного Совета РСФСР
от 25 января 1991 г. такое: «Об утверждении положения о чрезвычайной
комиссии Съезда народных депутатов РСФСР по продовольствию». Аналогии с реалиями 1918 г. очевидны. Из обращения ленинградской власти
в Правительство СССР: «Создавшаяся чрезвычайная обстановка в г. Ленинграде по обеспечению города мясомолпродуктами вынуждает нас обратиться к Вам со следующим. Письмом Главпродторга № 2/10—20/615
от 15 марта 1991 г. г. Ленинграду установлен рыночный фонд на мясопродукты в количестве 512 тыс. тонн, то есть на уровне прошлого года. Однако Главпродторгом запланировано получить из союзных республик всего
173,8 тыс. тонн, что составляет 62% к уровню прошлого года» 52.
Пример еще одного характерного документа того времени: Указ Президента СССР от 26 января 1991 г. № УП‑1380 «О мерах но обеспечению
борьбы с экономическим саботажем и другими преступлениями в сфере
экономики». Название говорит о многом тем, кто осведомлен об экономических реалиях 1917—1921 годов. Объемы производства продолжали падать (см. табл. 18). Наиболее быстрыми темпами снижалось производство
в топливно-сырьевых отраслях. Сокращение добычи топлива в процентном отношении к соответствующему периоду 1990 г. составило 6%, в том
числе нефти — 10% (по России — 11%), угля — 10% (по России — 11%).
В январе 1991 г. Президент СССР предписал Союзно-республиканскому валютному комитету до 1 февраля 1991 г. решить вопрос о выделении валютных средств на закупку за рубежом продовольствия и сырья,
необходимого для обеспечения намеченных объемов выпуска продуктов
питания 54. Переписка по вопросам, связанным с ситуацией в нефтяной
промышленности и состоянием расчетов СССР в конвертируемой валюте, относящаяся к этому времени, не оставляет сомнений: этот указ был
невыполним.
Ключевым вопросом стало продовольственное снабжение страны.
Однако обеспечение хотя бы сколько-нибудь удовлетворительной работы
агропромышленного комплекса требует ресурсов, в том числе масштабных
поставок минеральных удобрений. Но и в этой области недостаток валютных ресурсов создавал серьезные проблемы. Председатель «Агрохима»

Таблица 17
Основные показатели экономического развития СНГ и России
в 1991 г. (темпы снижения за год,%) 53
СНГ
Россия
Произведенный национальный дoxoд
15,0
13,0
Национальный доход, не используемый на потре16,0
12—13
бление и накопление, в том числе:
Фонд накопления
25,0
24—25
Фонд потребления
13,0
11—12
Валовой национальный продукт
17,0
13—14
Объем промышленной продукции
7,8
3,0
Розничный товарооборот
18,3
7,7
Н. Ольшанский сообщал заместителю Председателя Совета Министров
Ситаряну: «Государственная агрохимическая ассоциация (Агрохим) имеет обязательства по государственному плану и поручениям Правительства
обеспечить поставку товаров народному хозяйству на сумму 486,4 млн.
рублей. По состоянию на 29 октября с. г. из поставленной химической продукции на 261,7 млн. рублей оплачено 117,2 млн. рублей, при этом задержки в расчетах с инофирмами превышают шесть-девять месяцев» 55.
Сходным образом развивалаь ситуация с поставками сельскохозяйственной техники: «Выпуск автотракторной и сельскохозяйственной техники в текущем периоде как никогда сдерживается из-за необеспеченности ПО и предприятий отрасли материально-техническими ресурсами.
Принятое решение о поставке ресурсов в 1-м квартале 1991 года по уровню 1-го квартала 1990 года не обеспечило в полной мере потребность
предприятий из-за непоставок по импорту металлопродукции, химических и других материалов на сумму более 156 млн. инв. рублей по причине отсутствия валютных средств. Сложившееся положение с ресурсами
лихорадит производство, ведет к росту недовольства в трудовых коллективах, распространению забастовочных настроений» 56.
В апреле 1991 г. авторы проекта программы действий Совета Министров СССР по выводу экономики из кризиса так видели сложившуюся
в стране ситуацию: «Главная задача 1991 года состоит в предотвращении
хаоса и распада экономики, создании условий для стабилизации производственных процессов и нормализации хозяйственных связей. В этих
целях совместно с республиками необходимо немедленно ликвидировать
административные и экономические барьеры, искусственно созданные
на пути продвижения товаров в ряде регионов и республик, нормализовать хозяйственные отношения между предприятиями и регионами, обеспечить выполнение поставок важнейших ресурсов, в первую очередь
для нужд агропромышленного комплекса и ввода в действие новых мощностей в его перерабатывающих отраслях, производства товаров первой
необходимости, поддержания экспортного потенциала страны… В этих
целях кабинет министров СССР в сотрудничестве с законодательными
и исполнительными органами будет настойчиво проводить жесткую антиинфляционную финансово-кредитную политику при одновременной

либерализации оптовых, закупочных и розничных цен, всемерном стимулировании деловой активности» 57.
Положение с валютой становилось все более угрожающим. Начиная
с середины 1989 г. страна оказалась на грани объявления себя неплатежеспособной, сообщал заведующий Отделом социально-экономической политики ЦК КПСС в записке одному из членов Политбюро. Отрицательное
сальдо платежного баланса СССР, согласно документам, в 1990 г. составляло 17,1 млрд. долл., а текущие платежи по внешнему долгу в 1991 г. —
20,7 млрд. 58
К концу 1990 г. советские власти открыто обращались к Западу не
только с просьбой о новых кредитах и кредитных гарантиях, но и о благотворительной помощи. Европарламент в декабре 1990 г. принял резолюцию о предоставлении продовольственной и медицинской помощи
Советскому Союзу: «Принимая во внимание растущие призывы Советского Союза к европейскому сообществу через средства массовой
информации и по дипломатическим каналам, помочь в облегчении ситуации с нехватками продовольствия и медикаментов путем принятия
срочных мер по оказанию помощи. Призывает комиссию в кратчайшие
сроки обеспечить срочную продовольственную помощь Советскому
Союзу путем использования имеющихся фондов; выражает пожелание,
чтобы распределение помощи осуществлялось под контролем Комиссии, которая должна будет представить Европейскому парламенту отчет
по этому вопросу» 59.
Развал финансовой системы шел параллельно с развалом потребительского рынка. Приближавшаяся катастрофа становилась все более
очевидной. Председатель Ленсовета А. Собчак писал Председателю
Правительства СССР В. Павлову (май 1991 г.): «Уважаемый Валентин
Сергеевич! В Ленинграде продолжается ухудшаться снабжение населения основными продуктами питания. Многочисленные обращения в центральные правительственные органы РСФСР и СССР и прямые контакты
с руководством союзных республик должных результатов не дают» 60.
Письмо о ситуации со снабжением населения весной 1991 г.: «Люди
в Ярославле рады очередям: стоя в хвосте, можно надеяться на покупку.
Но очередей все меньше. Они давно исчезли в промтоварных магазинах,
универмагах. Недели две назад выстроилась новая — за хлебом. Теперь
это самая длинная, самая злая и самая отчаянная очередь» 61.
Из письма советского школьника от 14 февраля 1991 г.: «На прошлой
неделе я стоял в ужасной очереди за мясом. Вы знаете, сколько я там стоял? Мне страшно вам сказать, но я стоял там 5,5 часа. У нас были очереди (как вы знаете), но они не были такими большими, и мы не стояли
в них за всем. Но теперь у нас очереди за всем, начиная от мяса и ботинок
и кончая спичками и солью».
Советское руководство вновь оказалось на пороге тех же проблем,
которые стояли перед ним в 1985—1986 годах. Но ситуация ухудшилась — у страны неуправляемый внешний долг, властные резервы тают,
потребительский рынок в катастрофическом состоянии, политическая
стабильность подорвана, прокатилась череда межнациональных конфликтов. Не готовые принимать необходимые для спасения финансовой
ситуации решения, советские лидеры обсуждали программы реформ, ко-

торые либо по экономическим, либо по политическим причинам нереальны и практического влияния на развитие ситуации в стране не оказывали.
Советскому руководству все чаще и в более резких тонах стали напоминать о просроченных долгах перед зарубежными партнерами. Постановлением Совета Министров СССР от 7 мая 1990 г. № 451 были введены новые государственные закупочные цены на зерновые культуры. Это
потребовало увеличения расходов государственного бюджета на 9 млрд.
руб. в год. Госплан СССР предложил Правительству СССР увеличить розничные цены на хлеб и хлебобулочные изделия в 3 раза, на крупу — 2,9
раза 62. По политическим мотивам решение о введении новых розничных
цен на хлеб в 1990 г. принято не было.
В 1991 г. (как и в 1918 и 1928 гг.) зерновая проблема была ключевой
для советских властей. Из выступления Председателя кабинета министров
Павлова на заседании Президиума Верховного Совета 19 января 1991 г.:
«В 1990 году мы получили один из наиболее высоких урожаев: 237 млн.
тонн в бункерном весе и 218 млн. тонн — в амбарном. Это действительно
один из наиболее высоких урожаев. Вместе с тем в госресурсы зерна поступило в прошлом году 66,8 млн. тонн, что на 18 млн. тонн меньше госзаказа и на 28 млн. тонн меньше, чем заготавливали в 1978 году, когда имели
точно такой же урожай. Значит, ответ на вопрос, куда делось зерно, ясен:
оно осталось у производителей, а забота о снабжении населения — у государства. Причина — в “издержках переходного периода”, в общем-то крайне низкой дисциплине поставок. Сегодня зерно превратилось в валюту, его
используют в качестве средства нажима и торговли. Сейчас правительство
приняло решение снять со всех, с кого можно, в том числе и с рыночных
фондов, то количество материально-технических ресурсов, включая легковые машины, которое просит сельское хозяйство. Многие обижаются,
что не могут получить легковых автомобилей, что их не хватает, не хватает
и техники… Но даже при этой нехватке мы решили все-таки снять ресурсы, выделенные даже на 1991 год, и передать сельскому хозяйству все, что
оно попросило (у нас это в основном три союзные республики: Россия, Казахстан и Украина), для того чтобы в обмен на эти ресурсы получить хлеб.
Мы полагаем, что на этих началах сможем получить примерно 3 млн. тонн
зерна. Но думается, что при всех условиях вопрос о дисциплине поставок
и выполнении обязательств остается открытым. Сейчас мы взяли и отдали,
а что будем делать дальше? Вопрос этот на будущее так или иначе все равно придется решать. На таких началах, когда в отдельных городах хлеба,
грубо говоря, остается на два-три дня и в любую минуту эта «ниточка»
может порваться, страна так жить не может» 63.
Закупки зерна в РСФСР из урожая 1990 г. составили 3,9 млн. тонн.
План был выполнен на 72%, а государство недополучило 13,1 млн. тонн.
В. Акулинин, руководитель отдела агропромышленных отраслей Совета
Министров СССР сообщал Председателю Правительства СССР Павлову
(апрель 1991 г.): «В стране в ближайшее время может сложиться чрезвычайная ситуация со снабжением населения хлебопродуктами, а животноводства — концентрированными кормами. Ежемесячно на эти цели расходуется около 8 млн. тонн продовольственного и фуражного зерна. По
состоянию на 1 марта с. г. остатки его в государственных ресурсах (без
учета семян) оцениваются, по расчетам специалистов, в количестве около

13 млн. тонн, из них почти половина находится в Казахской ССР. Это означает, что запасы продовольственного зерна (кроме Казахстана, где его хватит до нового урожая) будут исчерпаны в конце марта. Уже сегодня крайне
тревожное положение с обеспеченностью мукой. Менее чем на 10 суток запасы муки в г. Москве, Ивановской, Тульской, Нижегородской, Тюменской,
Свердловской, Читинской, Камчатской и некоторых других областях. Не
решают хлебную проблему поступления зерна по импорту. В январе-марте
с. г. завезено импортного зерна только 3,7 млн. тонн при намечавшихся поставках 12,4 млн. тонн. Неоднократные поручения руководства страны по
усилению отгрузки товарного зерна из Казахской ССР, а также ускорению
поставок его по импорту ощутимого влияния на изменение ситуации не
оказали. Учитывая всю остроту положения с государственными ресурсами
зерна, представляется целесообразным незамедлительно принять следующие меры. Первое. Командировать в Казахстан авторитетную группу из
ответственных работников Центра для решения вопросов отгрузки зерна
на месте. Второе. Потребовать от внешнеэкономических ведомств и транспортных организаций обеспечить ежемесячный завоз в страну не менее
5,5—6 млн. тонн импортного зерна. Третье. Еще раз обратить внимание
республик на необходимость дополнительной закупки имеющихся в хозяйствах излишков зерна урожая 1990 года (пока закуплено на февраль-март
около 100 тыс. тонн, а намечалось около 3 млн. тонн)» 64.
При неустойчивом положении с зерном волевые решения руководства центральных, республиканских органов, корректировавших запланированные объемы поставок хлебопродуктов, произвольно изменяя
адреса получателей, стали приобретать массовый характер. Это еще более дестабилизировало обстановку. При недостатке ресурсов пшеницы
для производства муки под давлением местных органов она использовалась на выработку комбикормов. Автор цитированного письма продолжает: «В апреле обстановка обострится еще больше и при непринятии
экстренных мер по ускорению завоза зерна из Казахстана и по импорту
(к данным 2,6 млн. тонн дополнительно не менее 1 млн. тонн) неизбежно
приведет к массовым срывам в снабжении населения хлебопродуктами,
а общественного животноводства — концкормами. По имеющейся информации завоз импортного зерна в мае из центра централизированных
источников ожидается значительно ниже уровня апреля т. г. и не обеспечит снабжение населения продовольствием. Министерство хлебопродуктов РСФСР, начиная с четвертого квартала 1990 года, неоднократно
докладывало руководству страны и республики о складывающемся критическом положении с государственными ресурсами зерна. Однако исчерпывающих мер принято не было… В сложившейся ситуации просим
срочно решить вопрос об источниках оплаты предусмотренного к закупкам импортного зерна и поставке его в РСФСР в апреле-июне не менее
4 млн. тонн ежемесячно, а также отгрузке из Казахской ССР (в соответствии с межправительственным соглашением) в апреле-мае минимум по
800 тыс. тонн мягкой пшеницы» 65.
Ситуацию, сложившуюся в первом полугодии со снабжением населения и народного хозяйства зерном, иллюстрируют данные табл. 18.
О том, в какой степени критической представлялась ситуация с продовольственным снабжением, свидетельствует следующий документ ЦК

КПСС: «За четыре месяца нынешней зимовки в целом по стране объемы
производства молока по сравнению с предыдущим уровнем сократились
почти на 2,3 млн. тонн. В хозяйствах РФ и Белорусской ССР производство
его за этот период уменьшилось на 10%, в Литве, Азербайджане и ССР
Молдова — на 11—13%, Латвии и Эстонии — на 15%, Грузии и Армении — на 21—24%.
Допущено также значительное снижение производства и закупок всех видов животноводческой продукции хозяйствами Коми АССР,
Башкирской, Мордовской и Тувинской автономных республик. Волгоградской, Псковской, Рязанской, Ярославской областей РФ. В январе
дотационным регионам и крупным промышленным центрам отгружено
меньше, чем намечалось, мяса на 53 тыс. тонн, молока и молочных продуктов — на 130 тыс. тонн. Это отрицательно сказалось на обеспечении
мясо-молочными и другими продуктами населения крупных промышленных центров страны, и в первую очередь, г. г. Москвы и Ленинграда.
Такое положение во многом объясняется тем, что в ряде районов страны
заготовлено меньше, чем в прошлую зимовку, кормов, к тому же низкого
качества. Допускаются перебои в обеспечении птицефабрик и крупных
комплексов по производству свинины и говядины сбалансированными
комбикормами. Резко ухудшилось материально-техническое снабжение
колхозов и совхозов. Во многих колхозах и совхозах в последнее время
усиливается необоснованный сброс поголовья скота и птицы, особенно
маточного, чем на долгие годы подрывается основа наращивания мясных
ресурсов. Большие трудности имеются в обеспечении урожая 1991 года
и прежде всего в наращивании производства зерна. На 5 млн. гектаров
меньше прошлогоднего посеяно озимых, за последние 20 лет это наименьшая площадь озимого поля. В целом ряде регионов низка обеспеченность семенами, затягивается их подготовка к посеву. Вызывают тревогу
низкие темпы и качество подготовки техники. В целом по стране не подготовлено к работе около 440 тыс, тракторов, 254 тыс. грузовых автомобилей, 332 тыс. зерноуборочных комбайнов, более 250 тыс., тракторных
сеялок и много другой техники. Большинство предприятий Минавтосельхозмаша СССР срывает выполнение госзаказа по поставке селу машин
и механизмов, запасных частей и оборудования».
К этому времени и политическую элиту и общество уже не надо
было убеждать в том, что страна в глубоком кризисе, для преодоления
которого необходимы срочные и решительные меры 66. «В плане и бюджете на 1991 год предполагалось осуществить небывалый по масштабам
комплекс мер в социальной области на сумму 47 млрд. рублей в расчете
на год… Реформой предусматривалось повысить общий уровень цен на
311 млрд. рублей и направить на компенсации населению потерь от повышения цен 266 млрд. рублей, или 85% выручки. Фактически в результате
изменения соотношения фиксированных и договорных цен, а также увеличения тарифов» 67.
В конце зимы 1990—1991 гг. последнее Советское правительство решилось на то, о чем несколько лет назад было невозможно и говорить, —
на масштабное повышение цен на важнейшие виды потребительских товаров. Оно было оформлено в виде указа Президента СССР от 19 марта
1991 года. Новые цены и тарифы предполагалось ввести в действие со

Таблица 18
Расчет ресурсов зерна на первое полугодие 1991 г., в млн. тонн
По балансу
СМ
Госкомиссии РСФСР
Расход
На выработку муки
12,3
12,3
На выработку крупы
2,2
2,2
На промпереработку
2,1
2,1
На выработку комбикормов и фуражные цели:
По фондам СМ РСФСР
5,3
9,2
Для общесоюзных потребителей
1,1
1,1
за обменное зерно
5,5
5,5
Отпуск сортовых семян
0,5
0,5
Экспорт
0,1
0,1
Списание
0,6
0,6
Переходящий остаток на 1.97.91 г.
4,5
4,5
Итого расход с переходящим остатком
34,2
38,1
Ресурсы
Наличие на 1.01.91 г.
18,9
18,9
Поступление по импорту:
По решениям СМ РСФСР (январь — март)
2,2
2,2
По решениям СМ РСФСР (из Канады в янва4,0
ре-июне)
Из Казахстана (январь-март)
0,7
0,7
Прочие поступления
0,5
0,5
Итого ресурсов
22,3
26,3
Необходимо завезти в апреле — июне
11,9
11,8
Или в среднем в месяц
4,0
4,0
2 апреля 1991 года Правительственный вариант реформы розничных цен
предусматривал их повышение на 60%. На самом деле цены выросли на
90%, на мясо и птицу — в 2,6 раза, колбасные изделий — 3,1 раза, хлебобулочные изделия — в 3 раза. Уровень цен колхозного рынка превысил государственные розничные цены почти в 6 раз. Доля черного рынка
в объеме покупок непродовольственных товаров населения составила
30,9%. продовольственных товаров — 1 0,9%, услуг — 25,7% 68.
Настроения населения и особенно ожидания будущих трудностей отражает опубликованная в мае 1991 г. заметка в газете «Известия»: «Огородный бум сегодня повсеместен. Люди хорошо понимают, что надеяться
теперь стоит прежде всего на самих себя. Вот и отправляются после работы, в выходные на свои делянки с лопатами и граблями. Конечно же, это
вовсе не полное решение продовольственной проблемы, а, скорее, спасение от возможных перебоев с продуктами» 69.
Валютный кризис, падение государственных доходов, рост бюджетного дефицита подготавливали к экспансии денежного предложения.

Эмиссия денег в 1991 г. достигла беспрецедентных за последнее десятилетие существования СССР масштабов.
Советское руководство пыталось получить хотя бы небольшие политические кредиты: 500 млн. долл. от Южной Кореи — за восстановление
дипломатических отношений, 200 млн. долл. от Кувейта — за позицию,
занятую в ходе конфликта в заливе 1989—1990 годов. Оно без согласия
клиентов изъяло 6 млрд. долл. средств советских организаций и граждан,
хранившихся во Внешэкономбанке 70.
На этом этапе партийное руководство начало понимать, что СССР
больше не способен оказывать финансовую поддержку зарубежным
коммунистическим партиям. 5 июня 1991 г. второй секретарь ЦК КПСС
В. Ивашко написал Председателю кабинета министров СССР Павлову:
«Председатель Компартии Финляндии (единство) Ю. Хаканен обратился к нам в связи с крайне тяжелым материальным положением партии.
Оказалась она в нем, главным образом, в результате того, что “Внешэкономбанк” задерживает выплату долгов контролируемому друзьями полиграфическому концерну “Принт-Юхтиет”. Ситуация сейчас такова, что
если в ближайшие дни задолженность не будет погашена, то это приведет
к банкротству и концерна, и КПФ(е), поскольку вся материальная база
друзей, включая личную собственность руководителей партии, заложена в банках, а они требуют немедленной уплаты и не принимают более
в расчет никаких гарантий» 71.
Последняя надежда на стабилизацию ситуации — совещание «большой семерки» летом 1991 года. Горбачёв просил, чтобы его туда пригласили. Е. Примаков, приехавший в Лондон перед визитом Горбачёва, в выступлении по британскому телевидению говорил об угрозах, связанных
с крахом Советского Союза и хаосом в случае, если Запад не предоставит
экономическую помощь 72. Отказать Горбачёву в приглашении лидеры
Запада не смогли, но обещать деньги не были готовы.
К весне 1991 г. для Горбачёва стало очевидным, что сохранить СССР
силой невозможно. Последовавший в марте-июле 1991 г. политический
поворот — с оюз с лидерами союзных республик, направленный на радикальную трансформацию государственного устройства СССР, это наглядно подтверждает. Во время переговоров в Ново-Огарёве 30 июля 1991 г.
Горбачёв пошел на ключевую уступку лидерам республик, по существу,
подводившую черту под историей СССР, как единого государства, — согласился на идею одноканальной системы налогообложения, при которой
союзные власти оказываются полностью зависимыми от властей республик в ключевом вопросе финансирования государственных расходов. По
сути, это было решение о роспуске СССР.
17 июня 1991 г. Горбачёв подписал, а 8 июля 1991 г. направил в Верховный Совет СССР и в Верховные Советы республик проект договора
«О союзе суверенных государств». Крах СССР стал неизбежен. Вопрос
был лишь в том, насколько тяжелым будут его экономические и политические последствия для населения уже новой страны.

Примечания
1. ШЛАКОВ В. Что погубило Советский Союз? Генштаб и экономика. — Военный вестник. 2002, № 9, с. 192.
2. О связи бремени расходов с замедлением экономического роста см. также: DAUIN
A. Causes of the Collapse of the USSR. — Post-Soviet Affairs. 1992, vol. 8(4), p. 294—296.
3. СОКОЛОВСКИЙ В. Д. Военная стратегия. М. 1968, с. 387—388.
4. WB WDI, 2005.
5. Расчеты по: Там же.
6. Расчеты по: Там же.
7. Стратегия реформ в продовольственном и аграрном секторах экономики бывшего СССР.
Всемирный банк. 1993, с. 253.
8. СЕРОВ В. Произошли изменения в худшую сторону. — Социалистическая индустрия.
1989, 28 февраля.
9. Статистические сборники «Внешняя торговля СССР» за 1979—1987, 1989 гг. М. 1980—
1990.
10. Там же.
11. Статистические сборники «Народное хозяйство СССР» за 1971—1990. Российский статистический сборник. М. 2004.
12. Главное управление планирования социального и экономического развития агропромышленного комплекса. Социально-экономическое развитие Госагропрома СССР
в 1988 году и за три года двенадцатой пятилетки. 20 января 1989 г. См.: Российский
государственный архив экономики (РГАЭ), ф. 650, on. 1, д. 3848, л. 27.
13. НЕНАШЕВ М. Последнее Правительство СССР: личности, свидетельства, диалоги. М.
1993.
14. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 5446, on. 147, д. 958, л. 85.
15. КОСМАРСКИЙ В.Л., ХАЛУЛИНА Л.А., ШПИЛЬКО С. П. Общественное мнение о переходе к рыночной экономике. М. 1991, с. 17.
16. Доклад Правительства СССР второму съезду народных депутатов СССР. М. 1989, с. 16.
17. ГА РФ, ф. 5446, on. 150, д. 73, л. 70—71.
18. Российский государственный архив научной информации (РГАНИ), ф. 2, on. 5, д. 45, л.
22—22об.
19. Статистический сборник «народное хозяйство СССР в 1990 г.». М. 2000.
20. ПАВЛОВ В.С. О государственном бюджете СССР на 1990 год и об исполнении Государственного бюджета СССР за 1988 год. М. 1990, с. 9—15.
21. ГА РФ, ф. 5446, on. 162, д. 1493, л. 113.
22. ГОРБАЧЁВ М. С. Жизнь и реформа. Кн. 5. М. 1995, с. 234.
23. КРЮЧКОВ В. А. Личное дело. М. 1996, ч. 1, с. 42.
24. РЫЖКОВ Н. И. Десять лет великих потрясений. М. 1995, с. 41—87.
25. БАЧКОВ Н. И. Сорок лет в правительстве. М. 1993, с. 161.
26. РЫЖКОВ Н. И. Ук. соч., с. 101.
27. ГА РФ, ф. 5446, on. 17, д. 374, л. 32.
28. СИНЕЛЬНИКОВ С. Г. Бюджетный кризис в России: 1985—1995 года. М. 1995.
29. ГА РФ, ф. 5446, on. 162, д. 227, с. 27.
30. КУДРОВ В. М. Советская экономика в ретроспективе. М. 2003, с. 102.
31. ЦАРЁВА М. А. Питейные обычаи в СССР и Финляндии. В кн.: Эффективность алкогольной реформы: некоторые социологические аспекты. М. 1988, с. 16.
32. ГА РФ, ф. 5446, on. 150, ед. хр. 1576, л. 43—46.
33. О письмах трудящихся по некоторым вопросам осуществления радикальной экономической реформы. — Известия ЦК КПСС. 1989, № 8, с. 150.
34. Записка Аграрного отдела ЦК партии в Центральный комитет КПСС. О торговле продовольственными товарами в городе Москве. 10 июля 1989. —Там же. 1989, № 9, с. 91.
35. РГАЭ, ф. 8040, on. 19, д. 4393, л. 269.
36. Там же, л. 252.
37. Расчеты по: IMF IFS2005.
38. РГАЭ, ф. 8040, on. 19, д. 4421, л. 244.
39. Там же, л. 32.

40. О мерах по оздоровлению экономики, этапах экономической реформы и принудительных подходах к разработке тринадцатого пятилетнего плана. Доклад Правительства
СССР второму съезду народных депутатов СССР. М. 1989, ноябрь, с. 5.
41. ГА РФ, ф. 5446, on. 162, д. 1492, л. 32.
42. См.: XXVIII съезд Коммунистической партии Советского Союза. 2—13 июля 1990 г.
Стенографический отчет. М. 1991, с. 210.
43. СОБЧАК А. Тбилисский излом, или Кровавое воскресенье. 1988. М. 1993.
44. См.: ЛУРВЕ М., СТУДЕНИКИН П. Запах гари и горя. Фергана, тревожный июнь 1989го. М. 1990, с. 4—5.
45. Постановление Верховного Совета СССР № 1897—1 от 12 января 1991 г. «Об общесоюзном прогнозе Правительства СССР о функционировании экономики страны в 1991 году
и о Государственном плане на 1991 год по сферам ведения Союза ССР». — Ведомости
Съезда народных депутатов СССР и Верховного Совета СССР. 1991, № 1—40, ст. 52.
46. РГАНИ, ф. 2, on. 5, д. 403, л. 3.
47. ГА РФ, ф. 5446, on. 162, д. 1500, л. 81—82.
48. Там же, д. 1495, л. 27.
49. Геращенко В. В. в Верховный Совет СССР Председателю Плановой и Бюджетно-финансовой комиссии тов. Кучеренко В. Т. о денежном обращении в 1990 году. РГАЭ, ф. 2324,
оп. 33, д. 741, л. 69.
50. ГА РФ, ф. 5446, оп. 162, д. 277, л. 29.
51. Из тупика. Программа правительства РСФСР по стабилизации экономики и переходу
к рыночным отношениям. — Комсомольская правда. 1991, 23 апреля.
52. ГА РФ, ф. 546, on. 163, д. 1047, л. 39.
53. Российская экономика в 1991 году. Тенденция и перспектива. М. 1992, с. 31.
54. Указ Президента СССР от 10 января 1991 г. № УИ — 1303 «О неотложных мерах по
улучшению продовольственного положения в 1991 году». — Ведомости Съезда народных депутатов СССР и Верховного Совета СССР». 1991, № 3, ст. 73.
55. ГА РФ, ф. 5446, on. 162, д. 15, л. 87.
56. РГАНИ, ф. 89, on. 22, д. 32.
57. Программа действий кабинета министров СССР по выводу экономики из кризиса. Проект. М. 1991. Апрель, с. 5—6, 15.
58. См.: АЛЬБАЦ Е., ПАУЭМ Б. Черная касса страны. — Коммерсантъ. 1999, № 67, 21 апреля.
59. ГА РФ, ф. 5446, on. 163, д. 1028, л. 25—27.
60. Там же, д. 1446, л. 19.
61. КОЛЕСНИКОВ А. Первый тур вальса этикеток. О том, как готовились в Ярославле к повышению цен. — Московские новости. 1991, № 14, 7 апреля, с. 6.
62. ГА РФ, ф. 5446, on. 162, д. 277, л. 76—77.
63. Там же, on. 163, д. 562, л. 17.
64. Там же, д. 560, л. 16—17.
65. Там же, д. 562, л. 57—59.
66. РГАНИ, ф. 89, on. 22, д. 69, л. 1—2.
67. ИЛЛАРИОНОВ А. Попытки проведения политики финансовой стабилизации в СССР
и в России. http.7www.btidgetrf.ru/Publications Magazines/Vc/1995/95—7illarionov/95—
7illarionov000.htm.
68. РГАНИ, ф. 89, on. 20, д. 72, л. 79.
69. ПОНОВАГОВ В. Будем ли зимой с овощами и картошкой? — Известия. 1991, 31 мая.
70. РГАНИ, ф. 89, on. 10, д. 60.
71. Там же, on. 22, д. 39, л. 2—5.
72. ГА РФ, ф. 5446, on. 163, д. 8, л. 165—166, 168.

ДИСКУССИОННЫЕ ПРОБЛЕМЫ
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi03 ББК 63.1

К вопросу о познавательном
потенциале исторической науки
С. В. Рыбаков

Аннотация. Публикация является полемическим ответом на размышления
А. Н. Нестеренко, помещенные в журнале «Вопросы истории» № 4 за 2019 г. под названием «Почему история не наука». Вступая в дискуссию с Нестеренко, автор данной работы приводит данные современной эпистемологии, анализирует спорные положения
позитивистской науки, рассматривает уровни исторического знания и приходит к выводу, что разговоры об исчерпанности познавательного потенциала исторической науки
преждевременны.
Ключевые слова: историческая наука, эпистемология, уровни исторического знания, солипсизм, позитивизм, гуманитарное измерение истории, истина.
Abstract. The publication is written as a polemic response to reflections of
A. N. Nesterenko, which are placed in the journal «Questions of history» № 4 for 2019 under
the title «Why history is not science». The author enters into a discussion with Nesterenko.
The data of modern epistemology, analysis of controversial provisions of positivist science,
classification of levels of historical knowledge are used for the discussion. It is concluded
that the talk about the exhaustion of the cognitive potential of historical science is premature.
Key words: historical science, epistemology, levels of historical knowledge, solipsism,
positivism, humanitarian dimension of history, truth.

Статья А. Н. Нестеренко «Почему история не наука: размышления
о специфике предмета, объекта и метода историографии», опубликованная в апрельском номере «Вопросов истории», носит подчеркнуто
дискуссионный характер. В тональности, выбранной автором для трансляции своих суждений, оценок и выводов, высвечиваются нотки категоричности. Нестеренко ставит вопросы, которые сообществом историков
могут быть восприняты как неудобные, провоцирующие, эпатажные.
Если же обратиться к сути поставленных вопросов, то приходится
признать, что они заслуживают внимания со стороны всех, кто интересуется историей. В том, что эти вопросы вызывают дискуссию, нет ничего
предосудительного: дискуссионность науке не противопоказана; как известно, в споре рождается истина, если, конечно, целью спора является
именно ее достижение, а не удовлетворение заведомо субъективных помыслов или личных амбиций. Всякая возможность развернуть содержательную научную полемику должна приветствоваться. Столкновение разРыбаков Сергей Владимирович — доктор исторических наук, профессор Уральского федерального университета. E-mail: istoric-ek@mail.ru.
Rybakov Sergey V. — doctor of historical sciences, professor of the Ural Federal University. E-mail:
istoric-ek@mail.ru.
4

«Вопросы истории» № 12(1)

ных научно-концептуальных точек зрения призвано привлечь внимание
заинтересованных ученых не только к отдельно рассматриваемым методологическим или мировоззренческим проблемам, но и к состоянию,
проблемам, перспективам науки как системно-целостного феномена.
В нынешних условиях любой повод обратиться к темам, касающимся научного познания, гносеологии и эпистемологии, приобретает дополнительные основания. В первую очередь это связано со снижением
в общественном сознании престижа научных знаний, с охлаждением интереса к качественной интеллектуальной мысли. Среди причин такого охлаждения стоит упомянуть утвердившиеся в заметной части школьного
и вузовского образования формализм, сервилизм и тестоманию, которые
создают условия для фронтального наступления субъективизма, все чаще
превращающегося в различные варианты солипсизма. Мышление, травмированное солипсизмом, воспринимает внешнюю действительность
в виде разрозненных явлений или их фрагментов, в виде набора клипов,
не связанных меж собою сколь-нибудь глубоким смыслом. Носители солипсического мироощущения представляют окружающую их действительность лишенной объективных оснований, относительной и хаотичной. Солипсизм в его современных формах отражает отсутствие прочных
навыков аналитического мышления, господство приблизительных знаний, гносеологической наивности, мифологем-однодневок.
На этом фоне заявка Нестеренко на продвижение концепта, базирующегося на достижениях эпистемологии, может показаться выигрышной
во всех отношениях. Действительно, глубокое проникновение в научную
проблематику без каких-либо представлений об эпистемологии и гносеологии является проблематичным. Стремление к приращению знаний
предполагает более или менее близкое знакомство с тематикой, касающейся структуры и функциональных особенностей той сущности, которую мы и называем знаниями. С этой точки зрения апелляция автора статьи к эпистемологии оправдана и не вызывает каких-либо возражений.
Неувязки у уважаемого кандидата философских наук начинаются
там, где он использует инструментарий эпистемологии для обоснования
провокативного тезиса: «Претензии историков на обладание достоверным объективным знанием не обоснованы… Современная эпистемология достаточно подробно разработала вопрос — почему история не может рассматриваться как наука» 1.
Нестеренко апеллирует к эпистемологии, однако главные вопросы,
которые она ставит, в его статье остаются без ответов. Каковы минимально достаточные условия для появления того или иного знания, в чем
заключается их достаточность? Какие факторы делают знание если не
бесспорным, то хотя бы обоснованным? Ответы на эти вопросы в статье
Нестеренко контурно просматриваются, но они не убедительны.
Еще один эпистемологический вопрос: каковы источники знания?
По мнению автора статьи, доминирующий и едва ли не единственный
источник знания — это эмпирическая практика. Нестеренко утверждает,
что знанием является только то, что «можно проверить, воспроизведя эмпирически и применив на практике; априорное знание, которое не может
быть соотнесено с независимым от сознания объектом, не может быть
научным» 2. Нить рассуждений Нестеренко тянется следующим образом:

то, что было когда-то, уже минуло, прошло, исчезло, выпало из реальности и потому никак не подсоединяется к органам чувств, не познается
с помощью наблюдения и не проверяется с использованием эксперимента. Выстраивается незатейливый силлогизм: научно только то, что сопряжено с эмпирикой, а поскольку исторические знания находятся вне эмпирики, то научными они не являются.
Разумеется, многое из того, что было реальностью в Древнем Египте
или в средневековой Европе, сегодня эмпирическому воспроизведению
не поддается — не потому, что это технологически невозможно, а потому,
что сознание современного человека не находит в этом особой целесообразности. Но разве отсутствие эмпирической проверки может служить
достаточным основанием для того, чтобы отрицать факт существования
Древнего Египта или средневековой Европы? Да, эти феномены не являются частью нынешней эмпирической реальности, но это вовсе не препятствует им быть частью исторической реальности. Используя упрощенную аналогию, представим себе условного индивида, который попытался
и не смог эмпирически воспроизвести некие обстоятельства, пережитые
им в юные годы. Должен ли он, исходя из этого, заключить, что в его биографии не было ни тех обстоятельств, ни самой юности?
Сводить источники знания только к восприятию физических явлений — значит заведомо сужать, ограничивать и эти источники, и само
знание. Подобная локализация знания предполагает, что наука жизнеспособна лишь в тех пределах, где есть физический контакт субъекта и объекта исследования, и, соответственно, если контакта нет, то значит, нет
и науки. Столь своеобразным образом философ отвечает на значимый
эпистемологический вопрос: каковы границы знания? Нестеренко убежден: эти границы определены «объектами, которые наблюдаются непосредственно» 3. По его логике, все, что не поддается непосредственному
наблюдению, для науки не существует.
К счастью для историков, эти представления достаточно далеки от
современной эпистемологии. Да, она признает физическое восприятие
в качестве источника знания, однако не сводит список источников к этому пункту как одному-единственному. Входя в союзнические отношения
с историками, эпистемология включает в перечень источников знания
память, разум, интроспекцию как инструмент оттачивания научной интуиции и расширения научного опыта, а также многое другое. То есть
эпистемология благосклонна ко всему, что помогает профессиональным
историкам взаимодействовать с исторической реальностью, проникать
в нее, путешествовать в ее лабиринтах.
Не враждебна историкам и такая немаловажная отрасль философии
как гносеология, изучающая принципы познавательной деятельности
и помогающая разобраться во взаимоотношениях между познающим
субъектом и познаваемым объектом. Эти взаимоотношения не являются односторонними: субъект совершенствует знания об объекте, объект
влияет на кругозор субъекта. В их диалоге главные функции выполняются мыслительным аппаратом, а не физиологическими рецепторами. Гносеология учит нас тому, что целью познания являются поиски истины,
достижение адекватных, точных, правильных представлений о сути явлений. Эта цель стоит и перед естественнонаучными, и перед гуманитар-

ными дисциплинами. Нестеренко же старается доказать, что это не так
и что гуманитарный срез знаний не входит в сферу объективной науки.
Его подход насквозь пропитан духом позитивизма.
Позитивизм в его предельных проявлениях ставит под сомнение все,
что лишено предметной оболочки. Он скептично относится к гуманитарным дисциплинам, видя в них избыток «малополезной лирики». В свое
время один из лидеров венской школы неопозитивизма Морис Шлик
декларировал: «Если нам удается выразить факты в протокольных выражениях, без какого-либо искажения, то они станут несомненными отправными точками знания» 4. В координатах позитивизма то, что нельзя
жестко зафиксировать, измерить, сопоставить, потрогать, относится к абстракциям, лишенным практического функционала. Приведем примеры
«нефункциональных» категорий: «бесконечность», «вечность», «гармония», «совершенство», «достоинство», «ответственность», «мудрость»
и многие им подобные. Если принять позицию позитивизма, то придется
все эти категории вывести из лексического оборота. Очевидно, что это
нанесет невосполнимый удар и по философии, то есть по той сфере научного знания, которую представляет Нестеренко. Всем, кому не чужда
философская проблематика, понятно, что философия не может существовать вне опыта взаимодействия с умозрительными конструкциями. Поэтому позитивистские схемы в корне противопоказаны философии.
Фетишизируя эмпирику, позитивизм свои базовые основания находит в физико-математических знаниях. В истории науки бывали периоды, когда сторонники позитивистских идей провозглашали наукой только
физику или математику, а все остальные научные дисциплины призывали
подгонять под их критерии. И сейчас иногда из уст физиков можно услышать фразу, сказанную когда-то основоположником ядерной физики
Эрнестом Резерфордом: «Все науки делятся на физику и коллекционирование марок». Понятно, что фраза шутливая, но вот географы или микробиологи почему-то так не шутят. Фетишизация эмпирики породила фетишизацию эмпирической науки, получившую наименование «сциентизм».
Сциентизм отражает веру в безбрежные возможности эмпирической
науки. Достижения математики, физики, химии, биологии и других отраслей знания, «работающих» на технологический прогресс, бесспорны.
На почве этих достижений в части общественного сознания наука обрела особый, сакральный ранг, стала непререкаемым авторитетом, императивом, догмой. В этом не было бы ничего спорного, если бы вслед за
статусом науки не догматизировались научные постулаты, научные направления, научные школы. Очевидно, что наука должна избегать мертвой статики догматизма. Ее призванием является познание всего сущего,
поиск истины. Как ни печально, но сегодня истина стала «немодной».
В мировом информационном пространстве как-то слишком легко прижилось выражение «постправда» 5. Оно используется для оправдания спекулятивного умствования, идеологической и политической мимикрии,
нравственного релятивизма. Оборотной стороной «постправды» является
отрицание истины или, по крайней мере, падение интереса к ней. Нужно
понимать, насколько пагубна «постправда» для науки.
К появлению этого понятия, среди прочих факторов, причастен
и неопозитивизм. Если верить Нестеренко, «с момента возникновения

дисциплины» под названием «история» историки озабочены подбором
доказательств «тезиса о том, что история — это наука» 6. В реалиях историкам нет никакой нужды беспокоиться по поводу этих доказательств.
Им понятно, что исторические знания выстраиваются в стройную систему уровней, которые позволяют продвигать исследования по принципу
«от простого к сложному». Каждый из уровней исторических знаний —
фактологический, событийный, причинно-следственный, оценочно-интерпретационный, концептуальный — требует решения определенных
функционально-исследовательских задач. Уже на самом нижнем, первично-базовом уровне, касающемся фактического материала, истинность
и научность исторических знаний становятся самоочевидными.
На уровне фактов история выступает как точная наука — не менее
точная, чем физика или математика. Факты — это одновременно и первичный материал, и фундамент, и язык истории. Без фактов история существовать не может — точно так же, как не может существовать математика без чисел или биология без клеток. Изъятие фактов из предметного
поля исторической науки, чисел из предметного поля математики, клеток
из предметного поля биологии означает упразднение, утилизацию этих
научных дисциплин. Говоря на языке точно установленных, зафиксированных, непреложных фактов, история становится пространством неопровержимых знаний. Когда мы говорим, что Куликовская битва состоялась 8 сентября 1380 г. или что первым летчиком-космонавтом был Юрий
Гагарин, мы твердо знаем, что никто, находясь в здравом уме и имея нормальную память, не возьмется оспаривать эти твердо установленные, не
поддающиеся никаким эмпирическим корректировкам факты.
Понятно, что по степени значимости и актуальности факты могут
отличаться друг от друга. Историков редко интересуют выпадающие из
смыслового контекста, разрозненные события. Работая с конкретными
фактами, исследователь отбирает из них те, которые так или иначе взаимодействуют с другими, сливаясь с ними в логическую последовательность, образуя цепочки. Переходя на событийный уровень, история как
научная дисциплина вполне сохраняет свою точность и научность. Для
Нестеренко событийная история — нарратив, не поддающийся эмпирической проверке: «Критерии истины к рассказу о прошлом, который воплощается в форме нарратива, неприменимы… Историк изучает не мир
физических объектов, независимый от сознания, а мир семантической
реальности, созданный разумом. Если науки изучают объект, который
непосредственно наблюдают, то историк имеет дело со свидетельствами
других людей, но при этом у него нет возможности проверить их достоверность» 7.
Однако нарратив в исторической науке — это не пассивное сканирование пришедших из прошлого текстовых свидетельств, а их систематизация, «просвечивание» с помощью методик, предлагаемых целым
комплексом вспомогательных наук. Перечень их обширен: источниковедение, археография, палеография, генеалогия, геральдика, сфрагистика,
эпиграфика, бонистика, фалеристика и т. д. Все эти дисциплины расширяют, уточняют, корректируют информацию, получаемую из текстовых
документов. Есть еще и такая уважаемая наука как археология, которая
напрямую опровергает максиму Нестеренко: «Прошлое познается только

через текст» 8. Системность и комплексность — те орудия, с помощью
которых историки находят подходы к тому, что Нестеренко обозначил
в качестве объекта и предмета науки, — к объективной реальности и всеобщим причинно-следственным связям.
Для него объективная реальность и всеобщие причинно-следственные связи — это то, что присутствует «здесь и сейчас», то, что открыто
для немедленного рецепторного освидетельствования. Историки, в отличие от философа-полемиста, готовы взаимодействовать не только с эмпирической, но и с исторической реальностью. В то время как эмпирическая
реальность не выходит за границы настоящего, историческая связана
с историческим временем, являющим собою органическое единство прошлого, настоящего и будущего — трех форм времени, между которыми
нет непереходимых перегородок. Миссия исторической науки связана
с воссозданием, реставрацией объективной реальности прошлого. Такое воссоздание нужно для того, чтобы осмыслить, учесть, переработать
опыт прошедших веков во благо ныне живущих и будущих поколений.
Осмысленный опыт прошлого — это фундамент социальной культуры,
без которой всякие разговоры о критериях научности, о «методах отбора
материала» 9, о «недопустимости инверсии настоящего в прошлое» 10 теряют смысл. Основываясь на том, что один из главных векторов человеческой истории связан с развитием культуры, историческая наука понимает
объективную реальность и всеобщие причинно-следственные связи гораздо шире, чем это делается сторонниками клишированных позитивистских схем.
Подобно фактологическому и событийному уровню исторических
знаний, причинно-следственный уровень остается открытым для точного, объективного и беспристрастного научного анализа. В рассуждениях
Нестеренко этому уровню отведено значимое место. Он убежден, что
причинно-следственные связи представляют собой набор неких обязательных к реализации закономерностей, называемых им «законами науки, позволяющими объяснить все попадающие под их действие единичные явления». В историческом процессе, по его мнению, «законы науки»
не действуют: «В истории все явления уникальны и поэтому не могут
быть объяснены на основании общих законов» 11. Действительно, каждое
историческое более или менее значимое явление, каждое крупное событие, всякий яркий факт вписаны в конкретные исторические обстоятельства, которые с буквальной, стопроцентной точностью продублировать
крайне затруднительно, а в подавляющем большинстве случаев просто
невозможно.
Говоря об уникальности исторических явлений, философ совершенно прав. Но так ли уж необходимо противопоставлять уникальность
исторических явлений общим закономерностям исторического процесса? Нужно ли эти закономерности трактовать в строго позитивистском
духе? С точки зрения современной историко-научной методологии, уникальность отдельных явлений не исключает наличия общих закономерностей в историческом процессе, не противопоставляет одно другому.
Отрицание закономерностей в политической, военной, социально-экономической истории, в государственно-правовом строительстве, в развитии
науки, образования, культуры означало бы отрицание самой истории. За-

кономерности проявляются в виде механизма накопления предпосылок,
созревания условий, выстраивания обстоятельств, перерастания количественных параметров в новые качественные характеристики, столкновения противоречий. Обнаруживать и формулировать закономерности —
одна из ключевых задач исторической науки. При этом следует иметь
в виду, что закономерности не действуют в автоматическом режиме, не
являются отражением неких детерминистских сценариев, существующих
вне всякого соприкосновения с человеческим сознанием. Актуальный
смысл любых исторических закономерностей блекнет, если он лишен человеческого, гуманитарного измерения, если не востребован социумом,
не интересен ему.
Понятно, что формулирование исторических закономерностей
происходит не на фактологическом и событийном, а на оценочно-интерпретационном и концептуальном уровнях исторических знаний. На
этих уровнях история из разряда точных наук переходит в разряд наук
гуманитарных, и здесь без семантического инструментария, конечно, не
обойтись. Нестеренко «семантическую реальность, созданную разумом»,
отлучает от науки, тем самым транслируя главный недостаток позитивизма — отрыв объективной реальности от сферы сознания, сферы разума. Если он готов последовательно придерживаться столь ценимой им
позитивистской логики, то тогда ему придется из перечня научных дисциплин, вслед за историей, вычеркнуть лингвистику, текстологию, литературоведение, культурологию, антропологию, педагогику и множество
других отраслей знания, связанных с семантической и гуманитарной реальностью, включая и философию, интересы которой он представляет.
Сводя источники знания к эмпирическим исследованиям, позитивизм отрицает познавательную ценность философии, титулуя «умозрительным» чуть ли не весь ее понятийный аппарат. Но что такое «философия»? Обратимся к истокам: как известно, в переводе с греческого это
слово означает «любовь к мудрости». Ясно, что мудрость нельзя замкнуть
в прокрустовом ложе стереотипов и шаблонов, порождаемых эмпирическими представлениями, оторванными от аксиологических контекстов.
Философия в ее первичном значении неразрывно связана с определением
путей и методов достижения истины.
Философ Нестеренко понимает задачи философии несколько по-иному, не пуская истину за порог эмпирических явлений и позитивистских
рассуждений. Вряд ли кто-нибудь станет спорить с тем, что с законами
физического мира нужно считаться. Однако люди живут в мире не только физических, но и социально-культурных сущностей, и никакие позитивистские, сциентистские и прочие концепты не убедят их в том, что,
находясь в социуме, они должны отказаться от гуманитарного измерения
сущностей, от нравственно-этических норм и аксиологических критериев. Если позитивистов не устраивает, что «любое оценочное суждение онтологически субъективно» и потому чревато «антиномиями» 12, то пусть
это остается проблемой позитивистов, а не социума.
Следует подчеркнуть, что в большинстве своем философы не отрицают аксиологию, не обвиняют ее в «антиномиях». Лучшим представителям философской мысли всегда было понятно, что аксиология имеет объективные основания. Популярный в свое время философ Э. В. Ильенков

писал, что человеческое сообщество не может полноценно существовать
и развиваться вне системы ценностей и идеалов: «Если мы стремимся
к действительному познанию, то оно будет успешным только при условии, что в нем работает не “логика построения формально-непротиворечивых схем”, а подлинная логика действительного человеческого научного мышления — логика, которая не боится противоречий и не бежит
от них как от чумы, а смело идет им навстречу, чтобы выразить их в понятиях, отражающих конкретный синтез противоположных определений
как внутри себя расчлененное единство всеобщего, особенного и индивидуального, как конкретное. Так называемая логика науки (название дали
неопозитивисты) — операторика построения формально-непротиворечивых схем — с подобной задачей справиться не в состоянии. А, не будучи
в состоянии с нею справиться, она старается объявить такую задачу вненаучной, преднаучной или донаучной затеей, поэзией, беллетристикой
и тому подобными именами, которые ей кажутся ругательными и уничижительными» 13.
Ильенков находил антинаучными и этически крайне сомнительными
попытки позитивистов и неопозитивистов вместить многообразие социальной жизни в математические алгоритмы и превратить человека в «машинообразную функцию»: «Что касается понятия “человек” в подлинном
смысле слова, то его “определенность” заключается в отсутствии всякой
заранее и навсегда закодированной в нем определенности. В универсальности. Той самой универсальности, которая позволила ему сделать все то,
что он сделал в ходе своего исторического развития. И все, что ему еще
предстоит сделать в мире» 14.
Универсальность человеческой природы тесно связана с ее творческими интенциями. Творческий подход к объективной исторической реальности позволяет историкам находить все новые и новые смысловые
значения в хрониках, мемуарах, документах, которые, по утверждению
Нестеренко, «не представляют научного интереса, так как не содержат
ничего нового, и сами по себе не актуальны». Он заявляет, что «историография занимается бесконечным повторением одних и тех же фактов из
одних и тех же источников; ее “научная новизна” при этом сводится к новым интерпретациям» 15.
Однако на самом-то деле для исторической науки важны не столько отдельно взятые факты и события, сколько стоящие за ними смыслы
и смысловые комбинации. Факты и события обретают глубину смыслов
тогда, когда они взаимосвязаны с другими фактами и событиями. Чем
глубже исторические исследования, тем больше взаимосвязей между фактами и событиями они выявляют. Историческая наука не боится ставить
уточняющие вопросы там, где дилетантам все представляется предельно
ясным. В конце концов, история — это, как заметил Нестеренко, действительно «диалог настоящего с прошлым» 16. В этом диалоге высвечиваются прежде неразличимые детали событий, открываются новые грани
происходивших процессов.
Нестеренко не скрывает своего скепсиса в отношении «диалога настоящего с прошлым», поскольку исторические знания представляются
ему законсервированными, зафиксированными раз и навсегда подобно
таблице умножения. Он отказывается считать исторические исследова-

ния научными на том основании, что они не привели к созданию единого каталога причинно-следственных связей, позволяющего «построить
научную теорию, служащую для объяснения эмпирически установленных регулярностей» и «объяснить, почему произошло именно так, а не
иначе» 17. Нестеренко продвигает позитивистский тезис: «Идеалом науки
является создание единственной, непротиворечивой теории» 18. Если бы
историческая наука развивалась в соответствии с этим тезисом, она рано
или поздно перестала бы работать со всем разнообразием смыслов и сама
потеряла бы смысл, привела бы себя к самоликвидации. Без столкновения мнений, без подвижной гуманитарной диагностики историческая наука никому не нужна.
Стремление к созданию «единственной, непротиворечивой теории»
означает движение к догматизму, потакание ему. И если историческая наука свободна от такого стремления, то она свободна и от догматизма. При
последовательной верности принципам позитивизма Нестеренко должен
был бы согласиться с этой мыслью. Но в данном случае он почему-то отошел от позитивистской логики, допустил сбой в цепи рассуждений и переставил смысловую конструкцию с ног на голову. Вопреки собственным
утверждениям о «субъективности», «семантичности», «антиномичности» исторических знаний, философ вдруг заявил, что «история тяготеет
к догматизму, в то время как научному знанию атрибутивно свойственна
плюралистичность» 19. Еще занятнее то, что на этом он не остановился,
опровергнув им же высказанный тезис: «Не существует одной истории,
а есть множество нарративных репрезентаций прошлого» 20. Так чему же
все-таки, говоря об истории как системе знаний о прошлом, Нестеренко
отдает предпочтение: «множеству репрезентаций» или «тяготению к догматизму»?
В довершение ко всем ранее сделанным выпадам в адрес исторической науки он именует ее «метафизической спекуляцией» и предлагает
отказаться от самого понятия «историческая наука», заменив понятием
«историография» 21. Историографию иногда относят к вспомогательным
историческим наукам, хотя сегодня ее чаще квалифицируют как самостоятельную дисциплину, изучающую историю развития исторической
науки с акцентом на методическую и методологическую проблематику.
Но дело даже не в самостоятельности историографии как научной дисциплины. Есть гораздо более существенные причины для того, чтобы не торопиться с вычеркиванием исторической науки из актуальной повестки.
Если ее лишить права на существование, то тогда неизбежно пострадает вся система научных знаний. Разные науки могут иметь точки пересечения, одни могут использовать данные других, укоренившиеся в них
приемы и методы, но ни одна научная дисциплина не сопрягается самым
непосредственным образом со всеми остальными. Есть только одно исключение — история. Ни одно научное направление не существует вне
истории, каждое из них имеет собственный генезис и собственную эволюцию.
Нет ни одной научной дисциплины, которая вошла бы в социальное
бытие в готовом виде, не проходя определенных стадий развития и тем
самым опровергая принцип историзма. Возьмем для примера физику:
наше сознание может воспринимать ее как нерасчленимый комплекс по-

стулатов, однако если взглянуть на нее с позиций историзма, то станет понятно, что физика Ньютона имела отличия от физики Архимеда, а физика Эйнштейна — от физики Ньютона. Изучая физику, мы осознанно или
неосознанно соприкасаемся с этапами ее развития, иначе говоря, — с ее
историей. То же самое можно сказать о математике, химии, информатике,
биологии, филологии, философии и всех остальных научных дисциплинах. Каждая из наук имеет свою собственную историю, и нет ни одной
науки, которая не имела бы своей истории. Вокруг истории физики могут
роиться различные мифы. Об истории математики можно рассказывать
анекдоты. Однако ни мифы, ни анекдоты, ни какой-то иной «нарратив» не
в силах отменить наличие объективной, точно и адекватно определяемой
истории физики и истории математики. Факт остается фактом: история
присутствует в структуре каждой научной отрасли.
Историки не станут на этом основании объявлять историю метанаукой, выполняющей роль универсального знаменателя для всех остальных
наук. Сообществу историков достаточно будет того, чтобы им не приписывали некие «метафизические спекуляции», признавая за исторической
наукой социально значимую роль, связанную с продуцированием достоверных, соответствующих исторической реальности знаний.
Примечания
1. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Почему история не наука: размышления о специфике предмета,
объекта и метода историографии. — Вопросы истории. 2019, № 4, с. 57.
2. Там же, с. 59.
3. Там же, с. 58.
4. ШЛИК М. О фундаменте познания. В кн.: Аналитическая философия: Избранные тексты. М. 1993, с. 34.
5. Оксфордский словарь назвал слово года. URL: https://lenta.ru/news/2016/11/16/truth.
6. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Ук. соч., с. 58.
7. Там же.
8. Там же.
9. Там же, с. 60.
10. Там же, с. 61.
11. Там же, с. 58.
12. Там же, с. 61.
13. ИЛЬЕНКОВ Э. В. Об идолах и идеалах. Киев. 2006, с. 278.
14. Там же, с. 283.
15. НЕСТЕРЕНКО А. Н. Ук. соч., с. 61.
16. Там же, с. 62.
17. Там же.
18. Там же.
19. Там же, с. 65.
20. Там же.
21. Там же.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi04 ББК 63.3(0)

VS схема мировой истории
К. Ясперса в обосновании
всемирно-исторической роли
Запада

С. Г. Кцоева, А. Х. Хадикова, З. Т. Плиева, И. В. Лохова
Аннотация. В публикации осуществляется сравнительный анализ основных
аспектов мир-системного подхода и исторической концепции Карла Ясперса, выявляются сходства и различия обоих методологических конструктов, предпринимается попытка идентификации границ их применения.
Ключевые слова: Карл Ясперс, Иммануил Валлерстайн, Андрэ Гундер Франк,
мир-система, мировая история, глобальная история, осевое время.
Abstract. The publication provides a comparative analysis of the main aspects of the
world-systems approach and the historical concept of Karl Jaspers, identifies the similarities
and differences of both methodological constructs, attempts to identify the boundaries of their
application.
Key words: Karl Jaspers, Immanuel Wallerstein, Andre Gunder Frank, world-system,
world history, global history, axial time.

Исторический закон: в ситуации глобальных социальных перемен интерес к метарассказам обобщающего характера обостряется. Разумеется,
речь не идет об ослаблении позиций национальной истории как жанра. Однако история страны уже не мыслится вне общемирового контекста, в отрыве от сопоставления с иными типами исторического развития, без определения места собственной страны во всемирно-историческом процессе.
Кцоева Султана Гильмидиновна — доктор исторических наук, профессор Северо-Осетинского
государственного университета им. К. Л. Хетагурова. E-mail: sultana_t@mail.ru; Хадикова Алина Хазметовна — кандидат исторических наук, доцент Северо-Осетинского государственного
университета им. К. Л. Хетагурова; Плиева Залина Тимуровна — кандидат исторических наук,
доцент Северо-Осетинского государственного университета им. К. Л. Хетагурова; Лохова Ирина Витальевна — кандидат исторических наук, старший преподаватель Северо-Осетинского
государственного университета им. К. Л. Хетагурова.
Ktsoeva Sultana G. — doctor of historical sciences, professor at the North-Ossetian State University
named by K. L. Khetagurov. E-mail: sultana_t@mail.ru; Khadikova Alina H. — candidate of historical
sciences, associate professor at the North-Ossetian State University named by K. L. Khetagurov;
Plieva Zalina T. — candidate of historical sciences, associate professor at the North-Ossetian State
University named by K. L. Khetagurov; Lokhova Irina V. — senior lecturer at the North-Ossetian State
University named by K. L. Khetagurov.

Еще Геродот понимал свою «Историю» — первое произведение
европейской историографии — как всемирную, поскольку он проследил развитие всего тогда известного мира, ойкумены. Такие историки,
как Диодор, продолжили эту традицию. Средневековые летописи мира
(«Хроника истории человечества» Отто фон Фрейзинга) также выдвигали требование охватить всю историю человечества. Они начались с сотворения мира, коснулись персидской, греческой и римской истории Средиземноморья и закончили периодом соответствовавшего им настоящего.
Как данное направление развивалось в дальнейшем, мы знаем.
Сегодня реализация данной задачи осуществима в рамках набирающей популярность мир-системной методологии, разработанной во второй
половине ХХ в. Иммануилом Валлерстайном, Андрэ Гундер Франком,
менее известным у нас Самиром Амином 1 и его коллегами в ответ на
новые события в мировой капиталистической экономике 1970-х годов.
Подход основан на двух интеллектуальных источниках: неомарксистской
литературе, посвященной вопросам развития, и наработках французской
школы «Анналов».
Разумеется, мир-системный подход небесспорен, как небесспорен любой метод: его большая или меньшая эффективность обеспечивается лишь
адресной спецификой применения. Так, более чем успешной попыткой
его апробации стала публикация шеститомной «Всемирной истории» 2 —
крупнейшего научного издательского проекта в области гуманитарных
наук, реализованного в современной России. Методология в данном случае позволила синхронизировать социально-экономические, политические и культурные процессы, происходившие в различных регионах мира.
А. В. Коротаев и Л. Е. Гринин, развивающие этот метод в России,
определяют мир-систему как «обладающую системными характеристиками предельную совокупность человеческих обществ, заметным образом
прямо или опосредованно связанных между собой» 3. Мир-системный
подход является альтернативой цивилизационному (рассматривающему
эволюцию отдельных социальных систем) лишь до известной степени:
понятие мир-системы предполагает неизбежное взаимодействие тех
самых цивилизаций, о которых говорили, например, О. Шпенглер или
А. Тойнби. Впрочем, Шпенглер, хотя и не интерпретирует мировую историю как линейный переход от античности к современности, разделяет ее
на эпохи в соответствии с отдельными культурами. Подобно Гердеру, он
понимает культуры как организмы, которые проходят через молодость,
зрелость и старость. Его цель — не в накоплении как можно большего
количества отдельных фактов — они важны для него как крупные мазки
на монументальном и, что важно, единственном полотне истории; смысл
их понятен лишь на расстоянии.
Вопрос о способах постижения исторической истины остается открытым, что создает условия для интеграции различных методов с целью
оптимизации возможностей их применения. Мир-системный подход синтезировал в себе потенциал формационного и цивилизационного: от первого был заимствован приоритет экономической подсистемы общества
и стадиальность (Бродель и Валлерстайн) или Мир-Системный монизм
(Франк), от второго — обоснование взаимодействия цивилизаций и их
постепенное (или скачкообразное) взаимопроникновение.

Мир-системные концепции существенно отличаются друг от друга.
Валлерстайн видит «пояс единства» в «длинном XVI веке» (примерно
1450—1650 гг.), до которого мы имеем возможность говорить о существовании множества исторических мир-систем — мини-систем (характерны
для первобытных обществ), мир-экономик и мир-империй (характерных
для аграрных и сложных аграрно-ремесленных обществ). Если мир-экономика оказывается политически централизована в рамках единой
империи, то речь, согласно Валлерстайну, идет уже не о мир-экономие,
а о мир-империи. Мир-экономики в целом характеризуются большим социально-экономическим динамизмом, но почти все докапиталистические
мир-экономики рано или поздно трансформировались в мир-империи,
которые, в свою очередь, нередко претерпевали распад, им на смену могли приходить мир-экономики, но это оказывалось лишь началом нового
цикла, завершавшегося созданием очередной мир-империи на месте очередной мир-экономики. И только в «длинном XVI веке» средневековая
европейская мир-экономика превратились не в мир-империю, а в современную капиталистическую мир-систему, уже к XIX в. охватившую весь
мир 4.
Франк спорит с Валлерстайном, настаивая на возможности одновременного сосуществования в мире десятков и сотен «мир-систем», что,
в свою очередь, делает непонятной саму категорию мир-системы, в то
время как логично говорить лишь об одной Мир-Системе (Франк предпочитает писать этот термин с заглавных букв), возникшей примерно
5000 лет назад и вследствие многочисленных циклов экспансии и консолидации охватившей собой весь мир. В ходе ее эволюции, центр неоднократно менялся: вплоть до его перемещения в XIX в. сначала в Европу,
а потом в Северную Америку центром Мир-Системы многие века являлся
Китай. В связи с этим наблюдающийся в последнее время подъем Китая
Франк интерпретировал как начало возвращения центра Мир-Системы
в его «естественное» место 5.
Однако если цивилизация объединяет схожие культурные идентичности, а Мир-Система объединяет цивилизации, то почему бы не допустить в основе Мир-Системы единую экзистенциальную (а не экономическую) основу, определяющую социальное бытие?
Это не спор о курице и яйце. Речь лишь о расширении возможностей
интегрального исторического исследования. Распад Франкской империи
Карла Великого в 843 г. легко обосновывается социально-политическими
причинами: отсутствие эффективной системы политического управления
делало невозможным сохранение единства в столь масштабных территориальных границах. Но если речь идет об изучении сложных культурных
процессов и явлений духовной жизни, тут уж требуется поиск иных подходов. В противном случае существует опасность подпасть под обаяние
вульгарного материализма. Например, принятие Русью православного
христианства до сих пор по привычке чаще объясняется политическими
соображениями князя Владимира, стремившегося объединить разрозненные восточнославянские племена и установить над ними авторитарную
власть. Однако если бы князь делал выбор, исходя исключительно из
практических соображений, то для реализации этой задачи гораздо больше подошел бы ислам: здесь, как известно, отсутствует институт церкви,

глава государства одновременно является и государем и первосвященником, а, значит, князю нет нужды делиться собственной властью с патриархом из соседней враждующей империи. И если его цель, действительно,
заключалась лишь в установлении централизованной власти и в ее дальнейшем укреплении, то прагматика его религиозного выбора не вполне
очевидна. Тем не менее, христианизация Руси в немалой степени способствовала ее интеграции в Мир-Систему. Вывод: различные по характеру
исторические феномены, очевидно, должны иметь столь же различные
объяснения. Переворот в духовной жизни (если, конечно не пытаться
притянуть за уши материалистическое обоснование его предпосылок) обладает самостоятельным глобализаторским потенциалом, не меньшим по
значению в сравнении с факторами социально-экономического характера, но понять это на основе материалистической методологии невозможно: рациональное и иррациональное исходят из разных посылок. Иными
словами, необходим синтез, способный расширить возможности мир-системного анализа.
В этой связи новую актуальность приобретает схема мировой истории Карла Ясперса, который за три десятилетия до появления понятия
«мир-система» наметил и обосновал основу и механизмы формирования
глобального общечеловеческого единства.
Схема мировой истории Ясперса более коррелирует с концепцией
Г. Франка. Прежде всего, с ее нерасчлененностью, позволяющей исследовать не отдельные общества, а системы обществ во всемирном временнóм и пространственном масштабе.
Ясперсом выделяются четыре основных этапа: доистория, история,
«осевое время», а также мировая история.
Доистория — это наиболее длительный период (по мнению Ясперса,
он завершается ок. 5000 лет назад), который охватывает время становления человека, то есть от возникновения языка и рас до складывания
исторических культур древности. Это время формирования наиболее
важных человеко- и социообразующих черт. Письменность, разумеется,
отсутствовала. Отсутствовала история как момент осознания человеком
своего прошлого и отделения его от настоящего и будущего. Но в то время закладывались те основные предпосылки, которые стали определяющими, судьбоносными для общечеловеческой истории. Мыслитель считает установление точных хронологических рамок для «прометеевской
эпохи» (как он ее называет) невозможным, так как она «… уходит своими
корнями в слишком далекое прошлое…» 6 Одна из наиболее характерных черт этого периода — отсутствие письменности, а также опередачи духовного опыта предшествовавших поколений. Франк впоследствии
утверждал, что единая взаимозависимая мировая система возникает не
менее 5000 лет назад.
И Ясперс, и Франк предвидели рост общемировой значимости Китая.
Однако в отличие от Франка, Ясперс настаивал на определяющей роли
Запада. То есть, мир-системное ядро — это Западная Европа, где возник
капитализм и где развитие техники привело к необратимым масштабным
социально-экономическим последствиям. Получается, что складывание
глобального единства по Франку — это китаизация, а по Ясперсу — вестернизация.

Тем не менее, Ясперс пытается предостеречь от опасностей европоцентризма. Важнейшим свойством мысли осевого времени является преодоление мифологического сознания — «логоса» — в его борьбе с мифом, вытекающим отсюда становлением образа единого Бога. Именно по
этой причине Ясперс дает осевой эпохе название «священная история».
Сложившись в осевое время, объединяющие Европу с остальным человечеством понятия, ценности, духовные структуры длительное время сохраняли свое воздействие на умы и деятельность людей. Но оно со временем ослабевало.
Ядром Мир-Системы Запад изначально не был. Очевидно, Франк
и здесь согласился с Ясперсом. Структурообразующей является эпоха
осевого времени: развитие движется сначала по направлению к нему,
а потом, будто раскрученное по спирали, идет в противоположном направлении. Осевым временем сообщается колоссальная энергия и определенная заданность всему дальнейшему историческому развитию.
Этот скачок из примитивного существования в историю, конечно, характеризовался значительными преобразованиями в материальной культуре (строительство ирригационной системы, возникновение письменности, формирование этносов, генезис мировых империй, приручение
лошади). Но наряду с фундаментальными изменениями в этой области
Ясперс выделяет этапы внутреннего преобразования человеческой сущности, имевшие, на его взгляд, не менее важные последствия в сравнении с изобретением ирригации или одомашниванием животных:
1) осознание духовного опыта и его передача;
2) появление чувства уверенности и застрахованности от неудач случайного характера, природных катаклизмов и т. п., что, в свою очередь,
связано с совершенствованием средств и способа производства;
3) наличие «героев», чьи дела, свершения и судьбы являются примером для их потомков.
В целом, речь идет о событиях, почти синхронно происходивших на
огромном пространстве от р. Хуанхэ до греко-римского региона в середине I тысячелетия до н. э. В этот период проповедовали Будда в Индии,
Конфуций в Китае, Заратустра в Иране и библейские пророки в Иудее;
тогда же были созданы Упанишады, Ветхий Завет, наиболее ранние части
Авесты и Махабхараты, формировалась и развивалась мысль античных
философов и трагиков, джайнов, шести классических индийских даршан.
Ясперс предполагает, что в этот период возникли основные категории, которыми человечество мыслит по сей день, сформировались основы всех
мировых религий, переход к универсальности был осуществлен во всех
направлениях. Человечество совершило своеобразный духовный скачок.
Иначе говоря, осевое время обозначило прорыв сознания за рамки, ограниченные географическими, культурными, этническими и временными
пределами. И в самом деле, даже сегодня христианство и ислам, религиозно-философские учения Дальнего Востока, большинство секулярных
доктрин в той или иной мере остаются тесно связанными с осевым временем.
Возникает вопрос о причине упомянутого параллелизма, когда в трех
различных областях Земного шара, то есть в регионах с принципиально
различными культурными истоками, примерно в один период возникают

и формируются целостные духовно-идеологические системы с идентичным идейным ядром. Вопрос о возможности примитивного заимствования отпадает сам собой. Между Индией и Китаем возникла духовная коммуникация на более глубоком уровне лишь после того, как в Китай в конце
периода осевого времени проник буддизм. Между Индией и Западом связи
существовали всегда, однако по-настоящему важное значение они получили только в эпоху Римской империи, когда стали проходить через Александрию, а значит, вопрос о тесных взаимоотношениях между Индией
и Западом, способных привести к такому судьбоносному взаимовлиянию,
вообще остается в стороне. При этом, пожалуй, самым важным моментом
является то, что когда Ясперс говорит о проявлении перечисленных черт
в сфере человеческого бытия, он подразумевает совершение человеком некоего скачка, причины которого он признает необъяснимыми.
Уже отмечался тот факт, что Ясперс был далеко не первым, кто указал на данное сходство. Эта загадка занимала умы множества ученых,
и каждый из них, в свою очередь, по-своему пытался еет объяснить. Так,
французский историк Лазо отмечал: «Не может быть случайностью, что
почти одновременно за 600 лет до н. э. в качестве реформаторов народной религии выступили в Персии Заратустра, в Индии — Гаутама Будда,
в Китае — Конфуций, у иудеев — пророки, в Риме — царь Нума, в Элладе — первые философы ионийцы, дорийцы и элеаты» 7. Немецкий историк Г. Кайзерлинг писал следующее: «От поколения к поколению люди
претерпевают изменения одинакового рода и в одинаковом направлении,
а в поворотные моменты истории однотипные изменения охватывают гигантское пространство и совершенно чуждые друг другу народы» 8.
Однако все подобные объяснения игнорируют тот факт, что по этому пути пошло отнюдь не все человечество, а лишь незначительная его
часть. Поэтому и осуществлялась попытка найти в развитии человечества
общеисторические истоки немногочисленных народов, претерпевших
это преобразование. Еще раз: истоки эти Ясперс не объяснил, поскольку был убежден в невозможности их рационального обоснования. Единственным более или менее убедительным объяснением является гипотеза А. Вебера, предложившего идею о том, что упомянутая синхронность
связана с вторжением кочевых народов из Центральной Азии, достигших
Китая, Индии и стран Запада, у которых великие культуры заимствовали
применение лошади. «Эти индоевропейские кочевые народы привнесли
в сознание завоеванных народов героическое и трагическое сознание,
осознание хрупкости бытия, что нашло свое отражение в эпосе. Этот поворот истории произошел в конце III тысячелетия — времени складывания общих исторических истоков» 9.
Ясперс считает тезис Вебера убедительным, но полагает, что он обратил внимание лишь на одну предпосылку. Контраргументом, по мнению
Ясперса, является Китай, где возникает одна из осевых культур, однако
отсутствует трагическое сознание и эпос. «Противоречит этой концепции
и Палестина, где не было вторжения кочевников, и, тем не менее, пророками был внесен существенный вклад в духовное созидание осевого
времени» 10.
Мировая история структурируется осевым временем. Оно знаменует собой исчезновение великих культур древности, до него существовав-

ших тысячелетиями. Далее они продолжают свое существование только
в тех своих чертах, которые были включены в осевое время и были им
восприняты. Так, монументальность в религии, религиозном искусстве
и в крупных авторитарных государственных образованиях являлась для
людей осевого периода предметом благоговейного восхищения, иногда
даже образцом (как для Конфуция или Платона), однако в условиях нового восприятия смысл этих образцов совершенно менялся. Например,
идея империи была заимствована у великих культур древности. Но если
изначально она являлась лишь творческим принципом культуры, то теперь она стала принципом консервации и стабилизации этой культуры.
Иными словами, принцип, некогда служивший принципом развития, теперь утверждается вновь, но уже в качестве деспотического и ведущего
к «замораживанию» общества — еще одна корреляция на этот раз с концепцией Валлерстайна (формирование мир-империй, ведущих к закостенелости).
Однако Ясперс не перестает подчеркивать сложность, указывать
на противоречивость исторического процесса. Осевое время древности
уникально. Однако «замечательные духовные творения Европы 1500—
1800 гг. — творения Микеланджело, Рафаэля, Леонардо, Шекспира, Рембрандта, Гете, Спинозы, Канта, Баха, Моцарта» 11 актуализируют вопрос:
не является ли это более близкое к нам время «второй осью» истории
человечества? Ясперс на поставленный вопрос отвечает отрицательно,
полагая, что «различия между осевой эпохой и Ренессансом весьма значительны, и прежде всего в двух отношениях: вторая эпоха не питалась
только собственными соками, как первая; кроме того, она — явление чисто европейское «и уже по одному этому признаку не может считаться
второй осью» 12. Это не согласуется с тезисом Валерстайна о том, что
единство разрозненных мир-экономик преобразуется в единую мир-систему в «долгом XVI веке». Ясперс отрицает глобальное значение Ренессанса.
Теперь о том, как, по убеждению Ясперса, осевое время способствует
пониманию сути событий, происходящих в настоящем, и которые, предположительно, произойдут в будущем.
Третья и заключительная фаза — это мировая история (начинается
с середины XX века). Это универсальная история Земного шара, начинающаяся фактически с возникающего в настоящее время глобального
единства мира и человечества во всем многообразии цивилизационных
и этнических культур: «Если во второй фазе развертывание немногих великих культур идет параллельно (это — отдельные истории), то для третьей фазы характерно единство целого, за пределы которого вследствие
его окончательной пространственной замкнутости выйти уже невозможно. Предпосылкой здесь служит реализованная возможность всемирного
общения. Эта фаза — еще не историческая реальность, но предвосхищение грядущих возможностей, поэтому она не может быть предметом
эмпирического исследования, а служит лишь материалом для наброска,
в основу которого положено осознание настоящего и современной нам
ситуации» 13.
Начало мировой истории Ясперс считает результатом преобразовательной деятельности Запада как особого типа цивилизации. Ценность
5

«Вопросы истории» № 12(1)

есть основа и фундамент всякой культуры и, следовательно, всякой цивилизации. Ценность постоянна и неизменна, но может изменять людей,
ее разделяющих, тем самым преобразуя во времени их мировоззрение.
Например, в древней Греции до того слабо развитые и ограниченные отношения частной собственности, выступая в качестве ценности, затем
стали господствующими и структурообразующими. Следствием этой
социальной мутации, единственной и неповторимой, стало возникновение таких политических явлений, как например, полис, демократия,
республика; в сфере законодательства — неприкосновенность и правовая защита частной собственности, частное право, гражданские права
и т. п., а также специфики социального статуса — выделение индивида
из группы, уважение и воспевание сильных чувств мятежной личности,
достоинства свободного человека и др., ставшие надежной основой для
дальнейшего развития и процветания частнособственнических отношений, кои в комплексе обычно именуются гражданским обществом 14, как
известно, ставшим основой западной цивилизации.
Но наиболее существенной ценностью западной цивилизации
Ясперс считает технику как комплекс действий знающего человека, направленных на завоевание господства над природой. Цель ее в том, чтобы
придать жизни человека облик, позволивший бы ему сбросить с себя бремя нужды и преобразовать окружающую среду в соответствии с нужной
ему формой. Подобно природе, меняющей облик под воздействием техники, техническая деятельность оказывает такое же обратное действие на
человека: «Характер, организация человеческого труда, а также его воздействие на среду меняют самого человека. Все это составляет основной
фактор исторического развития» 15. «Тем не менее, только современная
техника сделала ощутимыми роковые последствия этого для человечества. После относительно стабильного состояния в течение тысячелетий,
в конце XVIII в. в технике и вместе с тем во всей жизни людей произошел
переворот, быстрота которого все возрастает вплоть до сего дня» 16. Техника и та определяющая роль, которую она играет в современную эпоху,
есть продукт предельно рационализированного западного общества, поскольку ее развитие (например, в Китае) нигде больше не привело к столь
существенным социальным изменениям.
Ясперс, таким образом, отстаивает превосходство Запада в воздействии на развитие мира, говоря, что в течение последних веков именно
он наложил наиболее глубокий отпечаток на развитие всех стран земного
шара, и, следовательно, именно западная цивилизация заложила основу
под подлинно мировую историю.
Кроме того, Запад обладает самым четким структурным членением
своей истории.
В этой связи укажем на ряд факторов, оказавших, по мнению Ясперса, решающее воздействие на складывание специфически западного типа
цивилизации, привнесшей в мир только ей присущую особую радикальность:
1) значимость христианской религии в качестве оси. Здесь важно
отметить, что Ясперс понимает христианскую ось очень широко: «Мы,
жители Запада, все христиане, потому что именно в этом пространстве
мы “выштамповывались”, именно в нем осуществляется движение на-

ших душ, оно определяет наши решения и цели, наполняет образами
и идеями, восходящими к Библии. Гораздо корректнее говорить о такой
библейской религии, которая охватывает евреев, христиан всех конфессий, а в определенном смысле, хотя и в более отдаленном, и мусульман.
Человек осознает это, когда на некоторое время углубляется в духовные
миры Индии и Китая, преодолевает расстояние и лишь тогда (в противопоставлении — С.К.) видит издалека общность всего этого библейски
детерминированного мира» 17.
2) непрерывность в образованности Запада;
3) географическое разнообразие европейского материка;
4) принцип политической свободы, заложенный античным полисом;
5) предельная рациональность мысли и действия большинства индивидов;
6) антропоцентризм;
7) нестабильность общественных структур;
8) претензия на исключительную истинность авраамистических
религий (если основным принципом большинства религий Востока является отрицание действительности, то главным столпом авраамистических вероисповеданий всегда являлось стремление совершенствовать
и формировать эту действительность необходимым образом. Это изменение осуществимо согласно принципу «измени себя, и ты сможешь изменить мир»).
9) решительность, возникающая как итог от накопленного напряжения, позволяющего доводить проблемы до своего логического конца;
10) самое большое количество выдающихся индивидуальностей «от
еврейских пророков и греческих философов до великих христианских
мыслителей и деятелей XVI—VIII вв.» 18.
«Запад…, — утверждает Ясперс, — создал не один господствующий
тип человека, а многие противоположные друг другу типы. Нет человека,
в котором было бы заключено все, каждый находится внутри этой действительности, он необходимым образом не только связан, но и отделен.
И никто не может поэтому желать целого» 19. Разумеется, некорректно
было бы сравнивать идеологические системы еврейских Илии и Исайи,
греков Сократа, Платона и Аристотеля, христианских отцов церкви, схоластов со взглядами Парацельса и Коперника, Кальвина и Лютера, Руссо
и Вольтера, Спинозы и Гроция, Да Винчи и Макиавелли, Ньютона и Ломоносова, Гегеля и Канта, Маркса и Ленина. Некорректность их сравнения в данном случае объясняется их принципиальной несравнимостью,
принадлежностью к различным эпохам и областям человеческой мысли.
Таковы, по мнению Ясперса, главные особенности, определившие
специфику западной цивилизации и отличающие ее от прочих (восточных) социокультурных типов.
Конечно, Ясперс был далеко не первым, кто отстаивал принцип западного превосходства над Востоком в ходе всемирно-исторического
процесса. На это обстоятельство неоднократно указывали его предшественники, в числе коих были и Гегель, и Маркс, и сторонники цивилизационной доктрины, и последователи школы «Анналов». Восток в данном
смысле — в первую очередь регион Центральной и Юго-Восточной Азии,
или ареал распространения индуистско-буддистской и китайско-конфу-

цианской цивилизаций. Писал об этом и Шпенглер: «Индийская культура
со своей “брахманской” идеей нирваны, этим самым ярким выражением
полной неисторичности души, какое только можно себе представить, никогда не обладала пониманием “когда”, в каком бы то ни было виде. Нет
ни индийской астрономии, ни индийского календаря, а значит, и никакой
индийской истории, если под этим понимать сознание живого развития…
Сознание индуса было так неисторично устроено, что ему был даже незнаком в качестве закрепленного во времени явления феномен какой-либо
книги, написанной отдельным автором. Вместо ограниченного ряда отдельных личных сочинений возникала смутная масса текстов, к которой
каждый прибавлял что ему вздумается, причем понятия индивидуальной
духовной собственности, развития идей умственной эпохи не играли никакой роли» 20.
Безусловно, китайцы и индийцы не менее европейцев ощущали
себя подлинными людьми, утверждая собственные преимущественные
права как нечто разумеющееся само собой, но, как утверждает Ясперс,
претензии различных культур на право быть центром мироздания имеют
несколько иное значение, так как основываются, в первую очередь, на духовных особенностях самобытных культур обществ Востока, в то время
как Запад исходит из специфики собственно техногенного фактора.
Тот факт, что лишь европейский тип развития привел к веку техники, придавшей в итоге всему миру европейские черты, и всеобщее распространение рационального мышления, как будто вполне подтверждает
наличие данного превосходства. Тем не менее, несмотря на констатацию
этого превосходства, Ясперс, считает, что Восток как таковой еще далеко
не изучен европейцами до конца, и утверждает, что «мы постигаем на
Востоке только близкое нам, а не изначально ему присущее» 21. В этой
связи он обвиняет европейцев в излишней самоуверенности, так как «все
чуждое западному сознанию воспринимается ими как курьез» 22.
Подчеркивается, что в отличие от восточного, человек западный,
преображая окружающую действительность, не идет по пути совершенствования человеческой природы. И в этом смысле Азия, по его мнению,
вполне могла бы служить для Запада необходимым дополнением 23 в том
смысле, что характерное для нее внутреннее самосовершенствование
могло бы стать примером для европейцев, которые все более утрачивают
интравертивность сознания, что не влечет за собой ничего кроме крайней материализации, бездуховности, переоценки собственных возможностей: «Европа — старая Европа — уже не является господствующим
фактором в мире»… Безусловная уверенность в том, что мировая история
ограничена замкнутой сферой западноевропейской культуры, сломлена.
Мы уже не можем игнорировать огромный мир Азии как область неисторических народов и вечного бездействия» 24. И далее, уже подводя итог
рассуждениям относительно взаимоотношений между Западом и Востоком, отмечает: «Значение Китая и Индии, сегодня еще не выступающих
в роли решающих сил, со временем будет расти. Эти громадные массы
людей, с их глубокими уникальными традициями станут важной составной частью человечества совместно со всеми другими народами, которые, будучи втянуты в нынешнюю преображенную сферу человеческого
бытия, ищут свой путь» 25.

В целом именно в вопросе о влиянии Запада на мировое развитие
в XIX и XX вв. произошли существенные изменения: «Восприняв европейскую технику и национальные требования европейских стран, мир
стал европейским и с успехом обратил то и другое против Европы. Европа, — говорит Ясперс, — отступила перед Америкой и Россией… Правда,
европейский дух проник теперь в Америку и Россию, но это — не Европа» 26. При этом мыслитель высказывал надежды на будущее объединение Европы, ставшее в наши дни реальностью.
В общем и целом, новации исторических воззрений Ясперса можно
было бы резюмировать следующим образом: мировая история поддается рассмотрению лишь при условии априорного признания идеи исторической целостности; идея «осевого времени» дает основания считать,
что духовно-интеллектуальный потенциал, который накопился в период
осевого времени, составляет ядро человеческой духовности вплоть до
наших дней. Историческое познание есть постижение смысла, и поэтому исследование всемирной истории — это поиск и объективация ее
смысловых значений. Собственно историческая, единичная фактическая
данность в осевую эпоху носит глобальный характер. Отсюда и возможность складывания во всемирно-историческом контексте параллелизма
в целостности культур, их расцвет и развитие.
Почему мир-системный подход кажется ревнивой и несколько наивной попыткой реанимации формационной доктрины Маркса на новом
историческом витке? Возможно оттого, что даже самый глубокий анализ
экономических процессов не может адекватно объяснить ни возникновения общей основы мировых религий, ни феномена эпохи Возрождения
как революций в области человеческого духа, равно как и опровергнуть их
глобализаторский потенциал. Советская (марксистская) историография
объясняла итальянский Ренессанс ростом торгового баланса итальянских
городов-государств и увеличением в этой связи их благосостояния. Анализируемая неомарксистская концепция аналогично со сциентистских
позиций обосновывает духовные революции. Тот же самый А. В. Коротаев в своей книге о возникновении ислама 27 объясняет этот феномен
экологической катастрофой (!) (последствиями извержения вулкана близ
Новой Гвинеи), приведшей к отрицательному изменению климата в Аравии. Это сказалось на производстве (оно сократилось), что, в свою очередь, способствовало ослаблению централизаторских тенденций, в силу
чего роль политических вождей стали играть пророки, наиболее ярким из
которых явился пророк Мухаммед. Но можно ли рационально объяснить
социально-экологическими/экономическими причинами сознательное
мученичество новообращенных мусульман, отказывавшихся от предательства избранной веры, возврата в язычество и принимавших добровольную смерть от рук курейшитских вождей? А как же иррациональная по степени самоотверженности этика суфизма? А первые христиане,
выбиравшие между предательством Христа и смертью — последнее?
Можно, конечно, попробовать объяснить распространение культа кошки
у древних египтян (рыжий кот как воплощение бога Ра или богиня Баст
с кошачьей головой, мумификация котов и т. п.) тем, что в самом плодородном регионе планеты — долине Нила — люди снимали иногда по 3—4
урожая зерна в год, и кошки играли важную хозяйственную роль: «боро-

лись» с грызунами, значительно минимизируя потери урожая. Допустим.
Но насколько разумно научное обоснование парадоксальных максим из
Нагорной проповеди, например, «кто ударит тебя в правую щеку твою,
обрати к нему и другую» (Мф. 5: 39) в обществе, где господствовал и продолжает господствовать талион «око за око, зуб за зуб»? Каковы социальные проявления этого краеугольного камня христианского вероучения?
В какой период истории и в каком регионе планеты он получил хотя бы
относительную реализацию? Какую политическую или экономическую
проблему он решил, на что повлиял, а, следовательно, каковы были социальные/экологические/экономические «причины/предпосылки» его формирования? Нет ответа.
А вот распространение христианства и духовная протестность прозелитов, явившись одной из внутренних причин падения Римской империи,
демонстрирует способность идей неожиданно, но существенно влиять на
социальную реальность.
Однако вернемся к Западу. Сейчас в Европе, (и, если верить немцам,
особенно в Германии) все чаще говорят о понимании мировой истории
как истории человечества. Представители немецкой школы всемирной
истории (Weltgeschichte), кажется, взяли курс (с учетом реалий глобализационных процессов) на ломку европоцентристского понимания мировой истории. А. Демандт 28, Дж. Дарвин 29, И. Гайс 30 и, наверное, самый
известный среди немецких историков данного направления специалист
по новейшей истории Восточной Европы, в особенности СССР, Ганс Генрих Нольте 31.
Тем не менее, некоторые историки (например, Себастьян Конрад 32)
высказывают опасения относительно того, что мировая история может
стать «предшественником новой формы академического колониализма».
Эта опасность возрастает, особенно когда глобальные историки не имеют достаточных знаний о языке и особенностях неевропейских обществ
и могут ссылаться или извлекать информацию исключительно из вторичной литературы (на «европейских языках») и источников в европейских
архивах 33. Принципиальная критика мир-системного подхода, таким образом, касается процесса превращения «глобальных историков» в своеобразную касту, полностью зависящую от «переводной литературы».
«Всемирная история», в свою очередь, имеет опасность выродиться «в
форму культурного геноцида». Тенденция или мода на абсолютизацию
«программного антиевропоцентризма» 34 грозит уходом в противоположную крайность.
Примечания
1. AMIN S. Die Zukunft des Weltsystems. Herausforderungen der Globalisierung. Hamburg.
2002.
2. Всемирная история в 6-и томах. М. 2011—2019.
3. ГРИНИН Л.Е., КОРОТАЕВ А. В. Макроэволюция и Мир-Система: новые грани концептуализации. URL: http://textarchive.ru/c‑2708183.html.
4. ВАЛЛЕРСТАЙН И. Мир-системный анализ. — Время мира. Альманах современных
исследований по теоретической истории, макросоциологии, геополитике, анализу мировых систем и цивилизаций. Новосибирск. 1998, вып. 1, с. 105—123.

5. FRANK A.G., GILLS B. K. The World System: Five Hundred Years of Five Thousand? L.
1993.
6. JASPERS K. Einfuhrung in die Philosophie. München. 1958, S. 96.
7. LASULKS E. Neuer Versuch einer flten Philosophie der Geschichte. Wien. 1952, S. 137.
8. KEUSERLING H. Das Buch vom Ursprung. Baden-Baden. 1947, S. 151.
9. WEBER A. Kulturgeschichte als Kultursoziologie. Leiden. 1935, S. 134—156.
10. ЯСПЕРС К. Истоки истории и ее цель. В кн.: Смысл и назначение истории. М. 1994,
с. 47.
11. Там же, с. 97.
12. Там же.
13. Там же, с. 95.
14. ВАСИЛЬЕВ Л. С. Цивилизации Востока: религиозно-культурные традиции и современность. В кн: ВАСИЛЬЕВ Л. С. История религий Востока. М. 2000, с. 392.
15. ЯСПЕРС К. Ук. соч., с. 115.
16. Там же.
17. JASPERS K. Die Frage, was Christentum sei. In Buch: Was ist der Mensch? Philosophisches
denken fuer alle. München-Zuerich. 2003, S. 271.
18. ЯСПЕРС К. Ук. соч., с. 85—86.
19. JASPERS K. Die Grossen Philosophen. München. 1957, S. 48.
20. ШПЕНГЛЕР О. Закат Европы. Ростов н/Д. 1998, с. 39.
21. ЯСПЕРС К. Ук. соч., с. 90.
22. Там же.
23. Там же.
24. Там же, с. 92.
25. Там же, с. 98.
26. Там же, с. 98.
27. КОРОТАЕВ А.В., КЛИМЕНКО В.В., ПРУСАКОВ Д. Б. Возникновение ислама: социально-экологический и антропологический аспект. М. 2007.
28. DEMANDT A. Kleine Weltgeschichte. Die ganze Weltgeschichte in einem Band. München.
29. DARWIN J. Der imperiale Traum. Die Globalgeschichte großer Reiche 1400—2000. Frankfurt
a. M. 2010.
30. GEISS I. Geschichte im Überblick: Daten und Zusammenhänge der Weltgeschichte. Reinbek.
2006.
31. NOLTE H.-H. Weltgeschichte: Imperien, Religionen und Systeme; XV—IX. JahrhundertWien. 2005.
32. CONRAD S. Globalgeschichte. Eine Einführung. München. 2013.
33. Ibid., S. 90—91.
34. Ibid., S. 97.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi05 ББК 63.3(0)6

Состояние здоровья В. И. Ленина.
28 мая — 30 июня 1922 г.
В. М. Новосёлов
Аннотация. В данной публикации приводится взгляд лечащих врачей В. И. Ульянова на развитие его болезни. Для формирования такого историко-медицинского подхода по состоянию на середину 1920-х гг. использованы монографии самих лечащих врачей и патологического анатома А. И. Абрикосова, который проводил вскрытие тела. Это
первый профессиональный анализ клинического течения, оформления стадий болезни
и лечения, которые проводили выдающие врачи своего времени. В силу значительного
искажения данного клинического случая мнениями различных исторических лиц, использовался только первичный документ — «Дневники дежурных врачей», созданный
самими лечащими врачами при его жизни.
Ключевые слова: В. И. Ульянов, болезнь, врачи Ленина, дневник врачей Ленина.
Abstract. The publication the view of the attending physicians V. I. Ulyanov on the
development of his illness. To form such a historical and medical approach as of the mid
1920s, monographs of the attending physicians themselves and the pathological anatomist
A. I. Abrikosov, who performed the autopsy. This is the first professional analysis of the
clinical course, the design of the stages of the disease and treatment, which were carried out
by outstanding doctors of their time. Due to the significant distortion of this clinical case
by the opinions of various historical persons, only the primary document “Doctors on duty
doctors” was used, created by the attending physicians during his lifetime.
Key words: V. I. Ulyanov, illness, doctors of Lenin, the diary of doctors of Lenin.

Не вызывает никаких сомнений, что В. И. Ульянов являлся одним из
выдающихся политиков мировой истории, основателем нового государства, человеком, изменившим ход развития нашей страны, а историческая
роль «проекта СССР» отличается значимостью для всего мира. Однако
в данной публикации речь пойдет не о его политический взглядах. В основе работы лежит скромная попытка разобраться в спорных взглядах
врачебного сообщества России и всего мира на состояние его здоровья
в последние годы жизни. Патологоанатомическое заключение о смерти,
которое должно было бы ответить на все вопросы, ставит, по мнению
директора НИИ физико-химической медицины профессора Ю. М. Лопухина (ум. в окт. 2016 г.), больше вопросов, чем отвечает на них 1.
Новосёлов Валерий Михайлович — председатель секции геронтологии МОИП при МГУ, директор АНО «Научно-медицинский геронтологический центр». E-mail: novooselovvm@mail.ru.
Novoselov Valeriy M. — chief of section of gerontology of Moscow Society of Naturalists at Moscow
State University, director of Scientific and medical gerontological center. E-mail: novooselovvm@
mail.ru.

В РГАСПИ существует дневник его лечащих врачей, состоящий из
410 страниц машинописного текста 2, который находится в ограниченном доступе, однако мне было разрешено работать с данным документом
и использовать его в научных целях 3.
В истории болезни говорится: В. И. Ленин родился в 1870 г., «…
рос здоровым, ходить и говорить начал рано. Первоначальное образование получил дома, потом поступил в Симбирскую гимназию, которую
окончил семнадцати лет. Через четыре года после этого сдал экзамен по
юридическим наукам в Петроградский университет. Из детских болезней перенес корь, фолликулярную жабу (ангину. — В.Н.), брюшной тиф
(в 1892 году), тяжелую малярию (1893 год) и в 26 лет воспаление легких.
Потом не болел, за исключением повторных приступов малярии, которые выражались у него общим утомлением, головной болью и слегка повышенной температуры. Во время революционного периода Владимир
Ильич работал, не щадя своих сил, в особенности в первое время, но и за
последние два года он был занят не менее десяти часов в сутки, причем
входил решительно во все мелочи жизни. Систематическим отдыхом
в это время не пользовался. На этой почве развилось у Владимира Ильича довольно сильное мозговое переутомление, которое первоначально,
т. е. два года тому назад сказалось прежде всего усилением присущих ему
со времен перенесенной малярии головных болей и утомляемостью —
ему было уже в это время по словам сестры Марии Ильиничны трудно
провести подряд несколько заседаний, в особенности последние в очереди. Затем год тому назад явления психастении сделались у Владимира
Ильича еще несколько глубже — так головные боли стали появляться все
чаще и чаще, психическая утомляемость стала резче, а с осени 1921 года
он почувствовал себя настолько нехорошо, что позволил себя уговорить
оставить государственные дела. В таком состоянии прошли осень и зима.
Но с наступлением весны еще до удаления пули, произведенной ему
Borchard’ом. В конце апреля сего года Владимир Ильич стал чувствовать
себя значительно лучше — головные боли прошли, настроение, которое
было до этого слегка подавленное, стало хорошим, лишь хроническая
утомляемость все еще беспокоила Владимира Ильича. Так дело шло до
25 мая сего года (1922. — В.Н.), в этот день Владимир Ильич чувствовал
себя в общем, как всегда, по крайней мере, ни на что не жаловался…
Лег в постель вовремя, но не смог долго заснуть, поэтому решил встать
и прогуляться. Здесь нужно отметить, что во время прогулки, как рассказывал потом он своей сестре, почувствовал некоторую слабость в правой
руке, которая сказывалась при бросании камешков в соловья, мешавшего
ему заснуть. После прогулки Владимир Ильич снова лег в постель, но
здесь случилась с ним около 4—00 часов ночи, рвота, сопровождавшаяся довольно резкой головной болью. После этого он заснул. На утро
следующего дня Владимир Ильич, проснувшись, заметил, что не может
высказать своих мыслей теми словами, какими хотел, и чувствует одновременно слабость и неловкость правых конечностей. Такое состояние
длилось в общей сложности около часа и прошло. Однако к вечеру того
же дня, равно, как и по вечерам последующих дней Владимир Ильич говорил снова несколько хуже… 27 мая он чувствовал себя с утра довольно
хорошо, ни на что не жаловался и говорил с окружающими без видимых

признаков расстройств речи. Но уже к вечеру того же дня, при явлении
головной боли и без потери сознания, обнаружилось у Владимира Ильича очень глубокое расстройство речи, при чем одновременно с этим появилась и слабость правых конечностей. В таком состоянии он был до
28 мая, когда видел его В. В. Крамер».
Для пациента вызвали самых лучших врачей. Изначально, что очень
вероятно, могли позвать Лазаря Соломоновича Минора 4, который признавался одним из самых заслуженных русских неврологов, но он послал
своего ассистента, также профессора, Василия Васильевича Крамера, темой особого интереса которого была топическая диагностика 5.
Вот запись осмотра пациента, произведенного Крамером: «…
28.V.1922. Память, критика нормальны. Эмоциональная сфера в общем
порядке, но больной волнуется и слегка возбужден… В произвольной
речи — невозможность говорить сложными фразами. Многие предметы
не может назвать их именами. При всем этом, обращенные к нему словами фразы понимает отчетливо, но выполнить некоторые движения, как,
например, движения, связанные с просьбой коснуться правой рукой левого уха, абсолютно не может. Наоборот, привычные движения, как застегивание пуговиц, хватание стакана и т. д., производит по просьбе вполне
правильно и без размышлений. Читает свободно, но усвоить смысл прочитанного не может. Считать в уме и на бумаге также абсолютно не может. Письмо, ни произвольно, ни под диктовку, ни в смысле копирования
не может. Мышечная сила при этом с обеих сторон почти одинаковая.
Атаксии в конечностях нет. Чувствительность повсюду в полном порядке..».
Основатель отечественной неврологии А. Я. Кожевников в своих лекциях обращал внимание врачей: «При распознавали прежде всего нужно решить вопрос, находится ли данное органическое страдание мозга
в зависимости от сифилиса или нет? Но здесь мы наталкиваемся на немалые трудности, так как прежде всего доказать присутствие сифилиса
у данного лица представляется делом далеко не легким. Одни больные
умышленно скрывают бывший у них прежде сифилис, другие действительно сами не знают, был ли он у них, или нет. Но у тех, где удалось доказать в анамнезе сифилис, нужно решить еще другой существенный вопрос о том, можно ли связать данное страдание мозга с тем заражением,
которое было у него давно, быть может, 10—15 лет тому назад, и после
которого он оставался, по-видимому, совершенно здоровым. Чаще всего
сифилис мозга наблюдается в течение первых двух лет после инфекции.
В исключительных случаях он может развиться через несколько недель,
но также и через несколько десятков лет после заражения» 6.
Фон Штрюмпель, врач-консультант В. И. Ульянова: «Прогрессивный
паралич есть частая болезнь, поглощающая, по-видимому, больше жертв
из лучших и более образованных классов, нежели из низших сословий.
В среднем вывод можно принять, что около десятой части всех душевно-больных, помещаемых в лечебницы, суть паралитики. У большинства
начало болезни приходится между 30 и 50 годами жизни. Наибольшее
значение имеет бесспорно умственное переутомление, в особенности,
если оно сопряжено с психическим возбуждением». «Рядом со всеми
этими признаками начинающейся умственной слабости, обнаруживает-

ся часто, с другой стороны, ненормальная раздражительность. Больной
впадает в возбуждение, в гнев и т. под. Обыкновенно, впрочем, это настроение быстро проходит, не оставляя прочного следа. Легко понять,
какой страх и опасения эти перемены всей личности больного внушают
окружающим, тем более, что вначале они совершенно не могут понять,
почему больной “совсем не тот, что был раньше”» 7.
Ж. А. Фурнье довольно подробно описывал бессонницу при сифилисе: «Симптоматическая бессонница составляет естественное последствие болевых ощущений, которые испытывают так часто больные в этом
периоде диатеза, и которые имеют весьма различное происхождение, но
все представляют то общее свойство, что склонны к ночным ожесточениям. Эта первая форма не заключает в себе ничего особенного и заслуживает одного лишь упоминания. Вторая форма, наоборот, представляет
собой настоящую идиопатическую бессонницу, обуславливаемую исключительно и непосредственно влиянием самой инфекции. И действительно, при этой форме больной лишается сна, не имея ни малейшего повода
к бессоннице. Спросите его, что он чувствует, и он вам скажет, что он
“проводит ночи без сна, сам не зная почему”. Он ложится спать, утомленный дневной работой, но он не может заснуть. Тщетно он ворочается в постели с боку на бок, тщетно он старается принять более удобное
положение, закрывает глаза и придумывает различные ухищрения с целью заснуть, — сон не приходит». Им же описана головная боль: «Главный, существенный симптом заключается в головной боли. Какого рода
эта головня боль? Во-первых,… это глубокая боль, боль внутри головы;
обыкновенно она занимает обширное протяжение, распространяясь иногда почти на всю голову (“у меня вся голова болит”, говорят больные),
но с более или менее заметным преобладанием в некоторых местах, как
напр., во лбу, в висках, в затылке; боль бывает весьма мучительной и проявляется в форме различных болевых ощущений…» 8
Профессор В. П. Осипов, лечащий врач Ленина (с июля 1923 г.) пишет:
«Принимая во внимание литературные данные (Nonne, Krause, Kraepelin,
Birnbaum, Plaut) и собственные наблюдения, я считаю правильным выделить следующие клинические разновидности сифилитических психозов, напоминая, что это деление главным образом симптоматическое,
что клинические разновидности обусловливаются степенью развития сифилитического яда, локализацией поражений головного мозга и отчасти
той индивидуальной почвой, на которую падает вредоносная причина;
важное значение имеет также количество и качество проводившегося лечения: неврастеническая форма, сифилитический ложный паралич или
псевдопаралич, маниакальная форма, депрессивная форма, ступорозная
форма, корсаковская форма, эпилептическая и апоплектическая форма,
параноидная форма.
Приведенные разновидности имеют различные оттенки и часто дают
смешанные картины, затрудняющие их обособление, что, впрочем, и не
слишком важно, при условии установления основного распознавания» 9.
Мнение профессора П. В. Никольского, известного сифилидолога начала прошлого века: «… необходимо иметь в виду, что, как показывает
практика, не особенно редки случаи, когда больной не знает о бывшей
у него болезни и потому, при опросе, отрицает сифилис».

Мнение Осипова: «Распознавание сифилиса мозга, в какой бы из
описанных разновидностей он ни проявлялся, должно прежде всего основываться на клинической картине и наблюдении за течением болезни.
Всегда следует оценить надлежащим образом те признаки, которые свойственны сифилитическим психозам и редко отсутствуют; значение их
крайне важно, если даже они выражены слабо. Сюда относятся головные
боли, головокружения и обмороки, не говоря уже о более грубых симптомах органического поражения…» «Приступая к лечению сифилиса мозга,
правильнее всего, если только это возможно, сначала выяснить, когда произошло заражение сифилисом и как лечился больной, когда он получил
последний курс специфического лечения. Сведения эти представляются
существенными не только ради осведомления и академических целей, но
и для целесообразного назначения дальнейшего лечения. К сожалению,
получить необходимые сведения, далеко не всегда удается, так как сам
больной по своему болезненному состоянию нередко не может дать этих
сведений или дает сбивчивые и сомнительные показания, а родственники
его оказывается осведомленными лишь в единичных случаях» 10.
Мнение Никольского: «Насколько в большинстве случаев ясен
и определен диагноз прогрессивного паралича в стадии полного развития
болезни, настолько же он шаток и спорен в периоде продромальном с его
симптомами то церебральной нейрастении, то неопределенного органического поражения мозга, часть симптомов которого лишь дает право думать о начинающемся органическом параличе» 11.
Таким образом на основании клинической картины были весьма весомые основания предположить у пациента начальные стадии сифилиса мозга. Нейросифилис — это собирательное обозначение поражений
нервной системы, которое может возникнуть на любой стадии заболевания. На фоне отсутствия нарушения чувствительности, значительных
двигательных расстройств и сохранной мышечной силы, можно предположить, что на данном этапе нарушения кровоснабжения головного мозга
еще незначительны. Видны признаки когнитивных нарушений, тяжесть
которых тяжело оценить, так как современные методы оценки несколько
другие.
Изначально такие пациенты воспринимались окружающими как
сильно утомившиеся неврастеники. Сами пациенты сначала жаловались
на головные боли, нарушение сна, переутомление. Начальная, неврастеническая стадия или форма характеризуется головными болями, преимущественно, усиливающимися по ночам, которые истощают больного
и отнимают у него силы. Такие больные часто жаловались врачам также
на тяжесть в голове, неясность и затруднение мышления, на умственную и физическую утомляемость. Раздражительность, придирчивость,
мнительность, подозрительность, тревожность, беспокойное состояние,
бессонница также характерны на данной стадии заболевания. У этих
больных часты забывчивость, мрачное настроение, им тяжело сосредоточиться. В некоторых случаях головные боли достигают такой силы, что
некоторые больные пытаются покончить с собой. Невропатологи тех лет,
часто сталкивавшиеся с подобными пациентами, отмечали также, что
у них довольно часты дрожание век и пальцев рук, подергивания в мимических мышцах лица, головокружения и легкие преходящие сумеречные

состояния. А присоединение, хотя бы в легкой форме таких явлений, как
нарушение счета, дизартрия, амнезия, неравномерность зрачков и легкие
«апоплектоидные» и «эпилептоидные» инсульты (формулировка Осипова), апоплектические инсульты (формулировка Кожевникова) говорит,
что диагноз нейросифилис уже вероятен в намного большей степени.
Клиническая картина состояния Владимира Ильича на 28 мая 1922 г.
говорила о том, что этап неврастенической стадии пройден и процесс перешел в псевдопаралитическую стадию. И если больной с неврастенической стадией редко попадал в поле зрения психиатров, так как большинство
таких больных лечилось на дому, то псевдопаралич или прогрессивный
паралич всегда приводил к попаданию в лечебное учреждение. Таким образом, принимая во внимание широкое распространение нейросифилиса
у граждан как РСФСР, так и Европы, врачи диагностировали у пациента
начало сифилитического психоза, который перешел 25 мая 1922 г. от неврастенической формы(стадии) к паралитической. И если это так, то врачи должны были взять кровь и спинномозговую жидкость на RW.
«29 мая 1922 года. В 19—00 часов вечера… Общее состояние удовлетворительное, речь отчетливая, артикуляция удовлетворительная. Не
достает многих слов, когда их подсказывают, то повторяет их правильно.
На предложение подвергнуться люмбальной пункции сразу и даже охотно согласился…» Однако указания на какие-либо результаты RW крови
и пунктата спинномозговой жидкости отсутствуют, хотя врачи не могли
забыть вписать результаты реакции Вассермана в данный документ. Это
можно было «забыть» только по указанию не вписывать полученные результаты.
Мнение профессора Осипова, в последующем лечащего врача пациента: «Необходимо во всех случаях исследование крови на RW, так как
этим не только закрепляется правильность распознавания, но даются некоторые руководящие указания для лечения» 12.
30 мая 1922 г. «Пациент не может сказать ни одной фразы целиком,
не хватает слов, постоянно зевает…, не знает, как пользоваться зубной
щеткой — сначала взял щетку щетиной в руки и с недоумением смотрел
и не знал, как быть. Когда сестра взяла щетку, окунула в порошок и вложила ручкой в руку и поднесла руку ко рту, тогда начал чистить зубы, как
следует. Приезжал Сталин… Приехал Авербах — никаких отклонений по
сравнению с первым освидетельствованием полтора месяца назад нет…»
Профессор Осипов, лечащий врач пациента: «Серьезность для организма и стойкость сифилитической заразы с возможностью крайне тяжелых последствий на столько широко известны, что обнаружение у себя
заражения сифилисом является для многих весьма значительной психической травмой. В зависимости от этих условий у некоторых лиц, особенно у людей, обладающих от природы тревожно-мнительным характером
развивается и устанавливается психологический комплекс, выражающийся в навязчивых идеях о будущих и даже мнимо выявляющихся ужасных
последствиях сифилиса, в постоянной тревоге и страхе ожиданий этих
последствий; у больного развивается психастения, обязанная своим происхождением не действию сифилитического яда, как такового, а психической травме, вызванной фактом заражения; это есть обычная психастения, которая не должна рассматриваться в качестве сифилитической» 13.

31 мая 1922 г. Владимир Ильич в этот день интересуется, какая
специальность у приглашенного доктора Алексея Михайловича Кожевникова.
В итоге, на конец мая, больной осмотрен врачами В. В. Крамером,
Ф. А. Гетье, Г. И. Россолимо в присутствии наркома здравоохранения
Н. А. Семашко. Назначен лечащий врач, невропатолог, специалист по
нейросифилису Алексей Михайлович Кожевников. Участие А. М. Кожевникова, как основного лечащего врача на фоне клинической картины
у пациента указывает, что предполагаемый диагноз — сифилис головного
мозга в одной из его форм. Далее Россолимо в консультациях и лечении
Ульянова не принимал.
У статусного пациента, имеющего снижение работоспособности
и ночные головные боли с тенденцией нарастания в течении последних
полутора — двух лет, симптомы первоначально отнесли к явлениям нейрастении, в современном понимании неврастении. Пациент был передан
в руки врачей на смене стадий болезни. Клиническая картина не вызывала никакого сомнения ни у Крамера, ни у Россолимо. Присутствие наркома здравоохранения указывает, на то, что Политбюро находилось в курсе
диагноза и предполагаемого лечения. Больной и его семья также не могли
не быть уведомлены о предстоящем довольно серьезном лечении и прогнозе заболевания.
2 июня 1922 г. «При обследовании Ферстера выявлено: нервы фациалис, гипоглоссус и глазные мышцы норма. Пареза правой руки нет,
мелкие движения совершает нормально. Атаксии нет. На правой ноге
грубая мышечная сила хорошая. Атаксии нет… Может по приказанию
выполнить все задачи, как-то: грозить кулаком, манить, приветствовать
рукой, писать цифры в воздухе. Речь: повторяет быстро без ошибок, расстройства артикуляции нет, в беглой, спонтанной речи слегка задумывается, фальшивых слов не употребляет. Показываемые предметы быстро
называет. Понимание речи — не затронуто. Чтение — бегло. Понимание
речи для простых предложений хорошо сохранено. При нескольких предложениях не все вспоминает, в особенности не помнит первых предложений. Письмо — делает отдельные ошибки, пропускает буквы, но сейчас
же замечает ошибку и правильно ее исправляет. Счет — в уме сложение и умножение правильное. Письменное умножение трехзначного на
однозначное медленное и с ошибками. Психика — возбужден. Вечером
заявил, что у него галлюцинации в правом глазу, при закрывании глаз
в правом глазу видит движущиеся на светлом фоне незнакомые мужские
и женские фигуры, идущие справа налево».
3 июня 1922 г. Были профессора Ферстер и Крамер. Отметили, что
письмо несколько лучше, пациент несколько вялый, мало разговаривал.
4 июня 1922 г. Пациент всю ночь спал хорошо. Снов не видел. Голова
не болит. Жалобы на то, что движения в правой руке стали менее уверенными. Не может сразу сообразить какое движение ему надо сделать,
в особенности это относится к мелким движениям пальцев. Говорит быстро хорошо, иногда останавливается, подыскивая слова.
5 июня 1922 г. В. И. Ульянов спал очень хорошо, проснулся в десятом
часу, пульс 62 в минуту, ровный, правильный, среднего наполнения и напряжения. Тоны сердца чистые. Кашля, хрипов нет…, жалуется на ме-

таллический вкус во рту… Мышечная сила в руках хороша, одинаковая
с обоих сторон… Голова не болит, говорит хорошо, без труда выговаривает длинные слова (например, повегетарианствовать), но иногда останавливается, не находя нужного слова. Томится лечением.
В дневнике не упомянуто само начало лечения препаратом йода, которые широко использовали в то время, но его действие в виде металлического вкуса во рту, уже приводится. Препаратов йода, используемых
в то время, было значительное количество, какой из них использовался,
не известно.
Таким образом, уже на пятое июня 1922 г. имеются косвенные свидетельства лечения пациента препаратами йода, который всегда использовали для лечения сифилиса. С учетом мнения Л. С. Минора: «Крайне
серьезное значение в смысле быстроты развития болезни может иметь
несвоевременное распознавание пред-паралитической нейрастении» 14,
можно было ожидать быстрого развертывания клинической картины, так
как у пациента, в силу его загруженности работой и статусности, была
пропущена допаралитическая стадия, все полагали, что речь шла о сверхнагрузках.
6 июня 1922 г. Настроение у пациента подавленное. Апраксические
явления немного глубже, речь иногда смазанная, слова находит труднее,
счет, как раньше. Правая рука слегка слабее левой. Много дремлет, к вечеру жалуется на головную боль, тем не менее стал бодрее, подавленность меньше.
8 июня 1922 г. В 14—00 заявил, что у него паралич правой ноги. Рефлексы повышены, в особенности справа. Становился на ноги, стоял хорошо и на правой и на левой ноге. Голова почти не болит. Расспрашивал
о докладе А. М. Кожевникова, о его теме, успешно ли он прошел. Исчезновение в этот день патологических неврологических рефлексов, упомянутых врачами ранее, говорит о восстановлении деятельности нервной
дуги, что возможно было только в случае нормализации кровоснабжения
соответствующих отделов мозга.
9 июня 1922 г. Апраксические явления у пациента все еще держатся.
Пишет хорошо, что касается счета — т е же явления, что и раньше.
10 июня 1922 г. «Ночь спал хорошо. Просыпался ненадолго два раза.
С утра настроение хорошее… Движения совершает хорошо… День провел хорошо, был менее апатичен, чем предыдущие дни. Голова не болела
весь день. Неприятных ощущений в конечностях не было. Речь хорошая.
Просил разрешения читать. Говорил о фронте, спрашивал долго ли я на
нем был и т. д.» (имеется ввиду, что пациент интересуется фронтовым
периодом жизни лечащего доктора Кожевников, так как дневник за этот
период вел именно он).
11 июня 1922 г. В этот день Владимир Ильич почувствовал себя
очень хорошо, он сам оценил свое состояние так: «… было очень плохо,
когда не мог читать, потекли все буквы, написать мог только букву “и”,
и никакой другой буквы не мог написать. Странная болезнь, что бы это
могло быть. Хотелось бы об этом почитать». В 12—00 была консультация
с профессором Клемперером. Результаты осмотра профессором: «… сознание больного совершенно ясное, говорит отчетливо, но не так бегло,
как раньше. Часто останавливается и ищет, часто безуспешно, нужного

ему выражения. Никаких расстройств артикуляции. Обращает на себя
внимание то обстоятельство, что больной часто смеется без достаточных
к тому оснований. Память пострадала, некоторые важные моменты из нашей последней консультации исчезли из памяти. Настроение, видимо, хорошее, но скептическое по отношению к выздоровлению. Более детальное исследование памяти, внимания, отложено… Во время консультации
был оживлен, разговорчив, несколько раз повторял, что какое-то необыкновенное, странное заболевание. Недоверчиво улыбался в ответ на заявление о полном выздоровлении, прибавлял “да, это было бы, конечно,
очень хорошо”. Согласился на переход в большой дом, когда мотивировали это удобством сообщения с террасой и возможностью пользоваться
в ближайшие дни свежим воздухом. Немного устал, спал больше двух часов, между 15—00 и 18—00, проснулся в хорошем настроении, пил чай».
Недоверчивость пациента в отношении прогноза заболевания говорит о том, что он осведомлен о своем заболевании, которое имеет негативный прогноз.
12 июня 1922 г. Был осмотр профессора Клемперера. Пациент сказал
по отношению к профессору: «… пусть летит назад, это не его специальность, если нужно будет снова прилетит», хотел писать Сталину, чтобы
тот отправил профессора домой. Когда узнал, что Клемперер будет две
недели в Москве, сказал: «… ну и пусть лечит там в Москве, там больше
больных, а сюда ему незачем ездить, взялся не за свое дело».
Доктор Клемперер — терапевт, а не специалист по нейросифилису.
Очевидно это и имел в виду Ленин, когда говорил, что врач вызван не по
специальности. Это указывает на то, что он прекрасно отдавал себе отчет
в том, чем он болен. Наряду с этим, привлечение дополнительных врачей обозначает расширение круга осведомленных, что никак не связано
с улучшением перспективы лечения конкретного пациента, к которому
уже прикреплены несколько лечащих врачей.
Для примера частоты данной патологии стоит напомнить, например,
что в 1867 г. на 550 000 жителей столицы Российской империи Санкт-Петербурга таких больных было: женщин — 1039, мужчин — 5191 чел.
(включая 1686 гражданских лиц, 3475 военных, 30 — прочих) 15. Заболевание было настолько частым в начале ХХ в., что практически в каждом
печатном издании, будь то журнал или газета, была реклама услуг по его
лечению.
14 июня 1922 г. Пациент спал с 23—00 до 8—00 часов. Просыпался один раз. Настроение хорошее, голова не болит… Чувствует, что поправляется, что силы прибывают с каждым днем. Просил разрешения
встать, но согласился дотерпеть до пятницы. При посещении профессора
Клемперера долго разговаривал по-немецки, по-английски. По-немецки
находил слова хуже, чем по-русски, а по-английски еще хуже. На вопросы отвечал хорошо. Перемножил трехзначное число на однозначное без
ошибки и двузначное на однозначное. Этим успехом был очень доволен.
В течение дня был хорошо настроен, много говорил, смотрел собаку, обсуждал проект введения кролиководства. К вечеру опять стала болеть голова, чем очень расстроился. Был дан порошок «фенацетина». Через час,
когда доктор А. М. Кожевников подошел к пациенту и спросил меньше
ли болит голова, Владимир Ильич ответил «да, меньше». При этом выра-

жение лица было испуганное, производил движения левой ногой, притягивая ее и вновь вытягивал, правая при этом была спокойна, левой рукой
сгибал правую руку в локте, притягивая ее на грудь, поворачивался на
левый бок. Через 2—3 минуты стал двигать правой рукой, сжимать кулак
и разжимать, стал часто притягивать и вытягивать правую ногу и говорил
громко: «… вот история, так будет кондрашка». Просил дать ему запас
порошков на ночь.
Впервые за две недели упомянут лекарственный препарат, который
далее будет постоянно использоваться при лечении головной боли у пациента. Также это первый случай, когда в данном дневнике доктор точно
указывает название препарата. В этот день у В. И. Ульянова произошел
приступ транзиторной ишемической атаки, который является характерным признаком для менинговаскулярного сифилиса. Пациент восстанавливается после каждого приступа довольно хорошо, учитывая относительно молодой возраст и относительно раннюю стадию заболевания.
Упомянутый в тексте препарат «Фенацетин» — это лекарственное
средство, обладающее анальгезирующим и жаропонижающим свойствами. В начале ХХ в. он очень широко применялся в медицинской практике.
Позднее входил в состав известных препаратов цитрамон, аскофен, теофедрин и других. На сегодня данное вещество запрещено к применению
на территории нашей страны, как и ряда других стран, в связи с его нефротоксичностью, и заменено на парацетамол.
15 июня 1922 г. Пациент вспоминает, «что вчера здорово закрутило». Теперь он чувствует себя хорошо и «больницу» можно разогнать.
Правда, неприятны эти кондрашки, но ввиду того, что они происходят
в скромном размере, с этим можно мириться. При посещении профессоров Клемперера и Крамера очень оживлен, много разговаривает, настаивает на том, что больше не нуждается в присутствии врача и уходе
сестры. Потребовал предписание профессора Ферстера. Просил, чтобы
ему составили расписание на неделю. День провел хорошо, тяготится
ежедневными посещениями профессора Клемперера, продиктовал Марии Ильиничне письмо к Сталину с просьбой освободить от него. Надежде Константиновне сказал, что для русского человека немецкие врачи
невыносимы.
16 июня 1922 г. У Пациента началось возбуждение, дали 0,5 ложки
натрия бромида, после обеда повторно дали бром с кодеином.
17 июня 1922 г. Пациент вечером очень разговорчив.
20 июня 1922 г. Были профессора Клемперер и Крамер. Владимир
Ильич волновался, был с ними любезен. Умножил трехзначное число на
двузначное. Когда шел по комнате, резко ослабли правые конечности, несколько секунд посидел, затем прилег, после чего все прошло.
21 июня 1922 г. Первую половину ночи Владимир Ильич спал неважно. После этого заснул и спал хорошо до девяти часов. Голова утром не
болела, но вечером сказал, что уже утром чувствовал себя не совсем хорошо. Ходил во флигель. По-видимому, устал. Обедал хорошо. После обеда
спал три часа крепким сном. Вечером немного вял, говорит, что чувствует
себя похуже весь день и считает, что причина этого плохой сон в первой
половине ночи, а прогулка ни при чем. На самом деле, по-видимому, прогулка его утомила, т. к. после обеда был более вялым.
6

«Вопросы истории» № 12(1)

22 июня 1922 г. Пациент вечером интересовался о прилете профессора Ферстера. Сказал: «… хоть бы скорее все это было и потом к черту
весь этот синклит».
23 июня 1922 г. Сегодня у пациента стало «дергать» правые конечности, он упал. Когда его посадили, движения восстановились. Затем пациента отнесли на носилках на кровать, там опять были подергивания
в ноге, но сила не ослабла. Происшествие огорчило, пациент говорит: «…
надо, чтобы около меня был во время бодрствования ПП». Согласился
с мнением врачей, что надо меньше ходить.
24 июня 1922 г. В этот день была консультация Н. А. Семашко,
В. В. Крамера, Г. Клемперера и Л. Г. Левина. Владимир Ильич волновался,
не мог назвать ромашку и незабудку, был ажитирован, смущенно смеялся больше, чем нужно. Расспрашивал профессора Клемперера о здоровье
Цюрупы.
25 июня 1922 г. Пациент принимал бром и кодеин. Хотел писать
письмо Семашко с просьбой избавить его от консультаций врачей.
26 июня 1922 г. В. И. Ульянов в этот день говорил: «… рука повисла,
как плеть, а нога шлепнулась об пол». Он придумал каламбур: «Когда
министр или Нарком абсолютно гарантированы от падений? Когда он сидит в кресле». Ажитирован и со смехом рассказывает о припадке Марии
Ильиничне, Надежде Константиновне и лечащему врачу Кожевникову.
Смеется, но смех производит впечатление «смеха сквозь слезы». Сел на
кушетку, снова начался припадок длительностью несколько секунд, после чего заявил, что ему трудно говорить. Пациент убедился, что ему самому хуже от утомления. Принял бром.
27—29 июня 1922 г. За эти дни у пациента были две атаки.
30 июня 1922 г. У пациента был паралич за чаем. Этот день Ульянов
так описывает в записке Сталину от 07.07.1922: «Товарищ Сталин. Врачи, видимо, создают легенду, которую нельзя оставить без опровержения.
Они растерялись от сильного припадка в пятницу и сделали глупость:
попытались запретить “политические посещения” (сами плохо понимая,
что это значит!!!). Я чрезвычайно рассердился и отшил их… Надеюсь,
Вы поймете это, и дурака немецкого профессора и Ко отошьете… .»
Под синклитом В. И. Ульянов имел в виду большое количество врачей-профессоров, которых привлекли к его консультациям. Под «ПП»
имеется в виду начальник личной охраны Ленина, состоявшей из латышей, Пётр Петрович Пакалн. Профессор Василий Васильевич Крамер называл то, что произошло 20 и 23 июня 1922 г., приступами. Врачи сегодня
назвали бы это транзиторной ишемической атакой (далее ТИА), в основе
которой также, как и при атеросклерозе, лежит механизм циркуляционной гипоксии.
Как суммарный итог этого месяца можно отметить, что болезнь прогрессирует, неврологическая симптоматика нарастает. Ухудшение состояния пациента будет наблюдаться в течении всего остатка его короткой
жизни.

Примечания
Хочется высказать благодарность руководству РГАСПИ в лице его директора Сорокина
Андрея Константиновича за предоставленную возможность ознакомиться с документом
«Дневники дежурных врачей», а также историку периода гражданской войны профессору Федюку Владимиру Павловичу и Председателю Московского общества неврологов
академику Яхно Николаю Николаевичу за заинтересованность данной темой и критические замечания, которые наполнили смыслом данную работу.
1. ЛОПУХИН Ю. М. Болезнь, смерть и бальзамирование В. И. Ленина. Правда и мифы. М.
1997; ЕГО ЖЕ. Как умер Ленин. Откровения смотрителя мавзолея. М. 2014.
2. Дневник лечащих врачей В. И. Ульянова. Подлинник, машинопись с правками неизвестного. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ),
ф. 16, д. 10, оп 2, с. 1—410.
3. Письмо РГАСПИ в адрес автора № 801 от 15.11.2017 г.
4. МИНОР Л. С. Краткая терапия нервных болезней. М. 1910.
5. КРАМЕР В. В. Учение о локализациях. Головной мозг. 1931.
6. Курс нервных болезней проф. А. Я. Кожевникова. Лекции, записанные студентами. М.
1904.
7. ШТРЮМПЕЛЬ А. Руководство по частной патологии и терапии внутренних болезней
для врачей и студентов. М. 1896.
8. FOURNIER J.-A. Учение о сифилисе. Вып. 2. M. 1899.
9. ОСИПОВ В. П. Частное учение о душевных болезнях. Пг. 1923.
10. FOURNIER J.-A. Ук. соч.
11. ОСИПОВ В. П. Ук. соч.
12. Там же.
13. Там же.
14. МИНОР Л. С. Ук. соч.
15. КУЗНЕЦОВ М. Проституция и сифилис в России. Историко-статистические исследования. СПб. 1871.

СООБЩЕНИЯ
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi06 ББК 63.3(0)6

Личное приусадебное хозяйство
как индикатор отмирания
аграрного общества в России
М. А. Безнин, Т. М. Димони

Аннотация. В публикации анализируется роль личного приусадебного хозяйства
в процессе перехода от аграрного к индустриальному обществу в России. Публикация
подготовлена на материалах Российского государственного архива экономики (фонды
ЦСУ СССР), Государственного архива Российской Федерации, публикаций бюджетных
обследований населения, статистических обзоров народного хозяйства СССР и РСФСР,
социологических исследований.
Ключевые слова: Россия, личное приусадебное хозяйство, аграрное общество,
трансформация.
Abstract. The article analyzes the role of personal farmstead economy of the population
in the process of transition from agrarian to industrial society in Russia. The publication
was prepared on the materials of Russian state archive of economy (funds central statistics
office of the USSR), the State archive of the Russian Federation, publications budget survey,
statistical surveys of national economy of the USSR and RSFSR and sociological research.
Key words: Russia, personal household economy, agrarian society, transformation.

Социальное и экономическое развитие обществ европейского типа,
к которым относилась и Россия, в процессе отмирания аграрного общества и развития капитализма было связано с уходом натуральности
в обеспечении хозяйств и нарастанием товарных отношений, втягивающих индивидов в экономическое взаимодействие с другими субъектами.
В этом плане большой интерес представляет коренной для крестьянского
состояния механизм самообеспечения за счет ведения хозяйства двором
и динамика системной эволюции этого механизма.
Институт личного приусадебного хозяйства (в советской терминологии — личного подсобного хозяйства) складывался параллельно становлению колхозного строя в 1930-е годы. Его существование в правовом
Безнин Михаил Алексеевич — доктор исторических наук, профессор, зав. кафедрой, проректор
на научной работе Вологодского государственного университета. E-mail: beznin@uni-vologda.
ac.ru; Димони Татьяна Михайловна — доктор исторических наук, профессор Вологодского государственного университета. E-mail: dimoonitm@yandex.ru.
Beznin Mikhail A. — doctor of historical sciences, professor, head of Department, vice-rector for
research at the Vologda State University. E-mail: beznin@uni-vologda.ac.ru; Dimoni Tatiana M. —
doctor of historical sciences, professor, associate professor at the Vologda State University. E-mail:
dimoonitm@yandex.ru.

плане оговаривалось Уставом сельхозартели 1935 г., согласно которому
колхозники могли иметь в пользовании приусадебный участок размером
от ¼ до ½ га (в отдельных районах страны до 1 га), корову, до двух голов
молодняка рогатого скота, одну свиноматку с приплодом 1. Позднее ведение приусадебного хозяйства было разрешено и совхозным рабочим,
а также «специалистам», проживавшим в сельской местности 2. Горожане также могли (до хрущевских ограничений и после брежневской реабилитации приусадебных участков) иметь огороды, держать скот.
Большой спецификой отличалось приусадебное хозяйство колхозного двора. Оно формировалось как остаточный элемент бывшего полномасштабного крестьянского хозяйства после «обрезания» периода коллективизации. И в социальном и, главное, в экономическом плане оно
было неразрывным элементом колхозного строя.
В советский период отношение власти к приусадебным хозяйствам
было неоднозначным. С одной стороны, ведение приусадебного хозяйства
было серьезным фактором первоначального накопления капитала, так как
накладывало на землепользователей соответственные «тягловые» обязательства, позволяющие изымать ресурсы. Эксплуатация крестьянского
двора, а затем и других индивидуальных форм, имевших приусадебное
хозяйство, осуществлялась через систему государственных повинностей,
полномасштабно действовавшую в 1930—1950-е годы. Так, отработочная
повинность включала в себя обязательные отработки в общественном хозяйстве колхоза, трудовую и гужевую повинность на лесозаготовках и торфоразработках, работу по строительству и ремонту дорог и некоторые
иные виды работ. Фундаментом отработочной повинности являлась установленная в 1939 г. норма выработки обязательного минимума трудодней в общественном хозяйстве колхоза для трудоспособных колхозников.
Крупными законодательными актами (1939, 1946, 1956 гг.) неоднократно
подчеркивалась зависимость между возможностью вести приусадебное
хозяйство и обязательностью выполнения нормы выработки в колхозах 3.
Государственное регулирование обязанности выработки годового минимума трудодней трудоспособными колхозниками сохранялось фактически до середины 1960-х годов. Продуктовые повинности были введены
в 1932—1933 гг. в форме обязательных поставок государству отдельных,
а в 1940—1942 гг. почти всех основных продуктов, производимых в приусадебном хозяйстве (зерно, рис, картофель, мясо, молоко, шерсть, кожевенное сырье, яйца, сыр-брынза, табак и махорка). Например, в 1940 г.
колхозные дворы должны были сдать в счет обязательных поставок 32—
45 кг мяса, в послевоенные годы — от 40 до 60 кг 4. Лишь с 1953 г. годовые нормы обязательных поставок государству были снижены, а в 1958 г.
продуктовую повинность отменили. С 1965 г. от обязательных поставок
сельхозпродуктов государству освобождались единоличные крестьянские
хозяйства и хозяйства кустарей 5. Кроме того, приусадебное хозяйство облагалось денежным налогом (сельхозналогом).
В «хрущевский период» в связи с предполагаемым близким построением коммунизма, в 1956—1964 гг., делались попытки «обезземеливания»
сельских жителей путем ограничения, а местами и ликвидации приусадебного землепользования. В Программе КПСС 1961 г. прямо говорилось
об отмирании приусадебного хозяйства по мере движения к коммунисти-

ческому обществу. Идеологически это обосновывалось необходимостью
искоренения частнособственнических пережитков, экономически — нецелесообразностью ведения приусадебного хозяйства в связи с обеспечением жителей страны продуктами крупным сельхозбизнесом (колхозами
и совхозами). Однако выходившие на пенсию жители городов, как правило, выходцы из деревни в первом поколении, в 1970—1980-е гг. продолжали сохранять крестьянское представление о необходимости наличия
огорода со «своей зеленью». Поэтому большую популярность приобрели
«дачи» (дом с небольшим огородом или просто садовый участок с хозяйственными постройками). С середины 1970-х гг. горожане получили разрешение покупать дома в деревне, что подразумевало и получение приусадебного участка 6.
Сегодня в историографии преобладает убеждение, что генетически приусадебное хозяйство было неразрывно связано с хозяйством
крестьянского двора доколхозной эпохи. Однако в советский период по
этому вопросу велись серьезные споры. Ряд советских экономистов отрицали «социалистический характер ЛПХ». В 1950-е гг. бытовал тезис
о том, что «в каждом личном хозяйстве заложены возможности его капиталистического перерождения» 7. Г. Г. Котов в 1962 г. писал, что «наличие
ЛПХ указывает на то, что процесс обобществления в сельском хозяйстве
не завершен… и социалистическая форма хозяйства не стала единственной» 8. В учебнике «Экономика труда», вышедшем в 1967 г., указывалось,
что несоциалистический сектор производства представлен единоличным
крестьянским хозяйством, производством некооперированных кустарей,
личными подсобными хозяйствами рабочих, служащих, колхозников 9.
Другие экономисты возражали. О том, что личное подсобное хозяйство
колхозников, рабочих и служащих не может быть отнесено к категории
«частного сектора», писали В. Е. Григоровский и М. А. Алексеев. По их
мнению, оно возникало, существовало, развивалось полностью производно от общественной собственности на средства производства 10.
Г. И. Шмелёв писал: «Некоторые авторы пытаются личное подсобное хозяйство приравнять к частному. В ряде публицистических статей личные
подсобные хозяйства именуются “частный сектор”. Исходя из роли и значения личного подсобного хозяйства, из тесной связи его с общественным
производством, нельзя рассматривать ЛПХ как самостоятельный экономический уклад, хотя это хозяйство связано с личной собственностью на
средства производства. Нельзя отрывать отношения по поводу ведения
этого хозяйства от общей системы производственно-экономических отношений социализма, рассматривать его как только “попутную”, а не органически связанную с общественным производством форму хозяйства.
Итак, ЛПХ — это не остаточное явление в экономике, а совершенно новое, связанное с социалистическим преобразованием сельского хозяйства
явление, сущность которого определяется социалистическими производственными отношениями» 11. И. Ф. Суслов также отмечал, что личное
подсобное хозяйство колхозников не может представлять собой самостоятельный общественно-экономический уклад, ибо оно хотя и формирует особые производственные отношения в деревне, но они вписываются
в социалистические производственные отношения колхозной системы
производства. В то же время он отмечал, что подсобное хозяйство колхоз-

ников формально является продолжением или остатком мелкотоварного
крестьянского уклада 12. В. А. Белянов отмечал двойственность личного
подсобного хозяйства при социализме: его базис не адекватен сущности социализма, но оно включено в систему социалистических производственных отношений. Отношения в связи с ЛПХ — разновидность
специфических переходных форм социалистических производственных
отношений. При этом они относятся к угасающим (отмирающим) формам этих отношений 13. Белянов считал, что личное подсобное хозяйство
до 1970 г. сохраняло ряд общих черт с мелким частным производством —
индивидуальный процесс труда, примитивность средств производства
и т. п. Однако, по его мнению, ЛПХ принципиально отличалось от мелкого частного производства, поскольку было подчинено общенародному
производству, восприняло его социалистический характер. Кроме того,
писал Белянов, ЛПХ не порождало самостоятельного класса и социальной группы, оно было лишено возможности перерасти в самостоятельное
частное производство 14.
По нашему мнению, участники советской дискуссии относительно
ЛПХ колхозного времени испытывали известное идеологическое давление, связанное с планировавшейся перспективой угасания «частного сектора» по мере развития советского общества, а также недооценкой экономической и социальной функций приусадебных хозяйств.
Явления раскрестьянивания прослеживаются на разных уровнях экономической и социальной жизни, позволяя говорить о «внешней», связанной с действиями власти в отношении двора, и «внутренней», связанной
с повседневной жизнью и ценностями крестьянства, составляющими этого феномена. Наиболее интенсивным периодом раскрестьянивания России являются 1930—1960-е гг., когда разрушался двор как основная ячейка
общественной, в первую очередь, деревенской жизни. С конца 1960-х гг.
колхозник (как и совхозный рабочий) становился наемным рабочим государственного предприятия, хотя и сохранял некоторые крестьянские черты, в том числе небольшое личное хозяйство, ориентацию на продовольственное самообеспечение, социально-психологические особенности.
Рассмотрим некоторые индикаторы, фиксирующие динамику состояния личных приусадебных хозяйств, их роль в экономической и социальной жизни разных социальных и профессиональных групп населения.
Среди них важнейшими представляются: величина основных производственных капиталов приусадебных хозяйств и сопряженный с ней показатель амортизации, место приусадебных хозяйств в производстве
сельхозпродукции, их роль в доходах населения, ментальная ценность
ведения приусадебного хозяйства в разных социальных средах.
В 1928 г. 94% производственных основных фондов сельского хозяйства страны было сосредоточено в частном и личном хозяйствах. Дальнейшая судьба остаточного крестьянского хозяйства — приусадебного
хозяйства колхозников — связана с падением доли его производственных фондов в общем капитале сельского хозяйства. Хотя, следует подчеркнуть, что до второй половины 1940-х гг. производственные фонды
приусадебных хозяйств вместе с потенциалом близких ему хозяйственных структур (хозяйств рабочих и служащих и других групп населения)
все же преобладали над потенциалом других укладов: в 1945 г. доля про-

изводственных основных фондов совхозов и других госхозов составляла
20%, всех основных капиталов сельского хозяйства СССР, колхозов —
36%, частных и личных подсобных хозяйств — 44%. Перераспределение
экономического потенциала (капитала) наблюдается в 1950 г.: колхозы
сосредотачивают 44% всех капиталов сельского хозяйства СССР, личные
хозяйства — 35%, совхозы — 22%. В 1965 г. на первое место по этому показателю выходят совхозы (44% основных производственных капиталов
сельского хозяйства СССР), второе место занимают колхозы (42%) и на
последнем месте оказываются личные подсобные хозяйства (14%) 15. Подобная ситуация сохранялась до конца советской эпохи.
Динамика изменений абсолютных показателей, характеризующих
производственные основные фонды остаточного крестьянского хозяйства, свидетельствует об определенной стабильности индивидуализированных форм аграрного производства, сохранявшейся с середины 1960-х
гг. (табл. 1).

Год

Основные
производственные
капиталы ЛПХ

Доля в основных
производственных
капиталах
народного
хозяйства (%)

Амортизационные
отчисления ЛПХ

Доля
в амортизационных
отчислениях
народного
хозяйства (%)

Таблица 1
Основные производственные капиталы личных приусадебных хозяйств
СССР и амортизационные отчисления в 1965—1986 гг. (в ценах
периодов между переоценками, млрд. руб.)

1965
1966
1970
1972
1973
1974
1975
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986

25,4
13,5
27,2
24,0
23,8
27,2
27,1
27,0
28,4
32,04
33,3
33,1
31,2
29,7

8
4
6
4
4
4
3
2
2
2
2
2
2
2

2,0
1,1
2,1
1,8
1,8
2,0
2,0
2,0
2,1
2,4
2,5
2,5
2,4
2,2

9
5
6
6
4
4
4
3
2
3
3
2
2
2

Составлено и рассчитано по: Экономическая эффективность общественного производства (статистические материалы для расчетов). М.
1988, с. 41—42.

Величина основных производственных капиталов приусадебных хозяйств СССР в 1960—1980-е гг. оставалась довольно стабильной — на
уровне 24—33 млрд. руб. (табл. 1). Исключение составляет 1966 г., когда их величина была зафиксирована ниже — около 13 млрд. руб., что,
вероятно, связано в результатами борьбы с частным хозяйствованием
в деревне. Однако роль капиталов приусадебных хозяйств в капиталах
страны постоянно снижалась. Если в 1965 г. она составляла 8% от всех
производственных фондов страны, то во второй половине 1960-х — первой половине 1970-х гг. не превышала 4—6%, а в 1980-е гг. — 2% от всех
производственных капиталов СССР. Таким образом, производственный
потенциал приусадебного хозяйства сокращался до минимальных значений.
Об это же говорят данные об амортизационных отчислениях личных
хозяйств (табл. 1). Под амортизацией понимается постепенный перенос
стоимости средств производства в стоимость продукции. Высокий уровень амортизационных отчислений показывает высокую оснащенность
капиталами. Однако производственные капиталы двора еще в период,
последовавший за коллективизацией, были сведены к минимуму. В пользовании дворов оставались простые орудия труда (лопаты, грабли, косы,
сани и т. д.), некоторые хозяйственные постройки (сарай, иногда овин),
небольшое количество скота и птицы. Поэтому амортизационные отчисления личных приусадебных хозяйств оставались в 1960—1980-е гг.
в районе 1—2 млрд. руб. в год, а доля их в общих амортизационных отчислениях народного хозяйства стремительно сокращалась: с 9% в 1965 г.
до 4—6% в 1970-е гг. и 2—3% в 1980-е годы.
Несмотря на стремительное сокращение экономического потенциала
личных приусадебных хозяйств, они долгое время удерживали за собой
довольно высокую долю в производстве сельхозпродукции (табл. 2).
Как видно из табл. 2, приусадебные хозяйства занимали довольно прочное место в валовом производстве сельхозпродукции. В 1941 г.
в России они составляли 16%, а в послевоенное время колебались от
пятой до четвертой части в валовом производстве сельхозпродукции.
Однако у приусадебных хозяйств была особая функция — они играли ведущую роль в производстве определенных видов продукции. Так,
в семьях российских рабочих приусадебные хозяйства довольно длительное время занимали ведущее место в поступлениях картофеля.
В 1940 г. доля картофеля «собственного производства» составляла 35%,
в 1950 г. — 60%, в 1954 г. — 59% всех поступлений картофеля в семью 16. Только к концу 1950 — началу 1960-х гг. уровень поступления
картофеля из личного хозяйства стал снижаться, хотя оставался довольно высоким, близким к половине всех поступлений (1960 г. — 47% 17).
По остальным продуктам питания, потребляемым в семьях промышленных рабочих, личное хозяйство уже в довоенный и послевоенный периоды занимало только третье место после покупок в госторговле, а также
в кооперативной и на колхозном рынке. Так, в РСФСР рабочие получали
с приусадебного хозяйства в 1940 г. 12% овощей, 1% мяса, мясопродуктов и сала, 11% молока, 30% яиц 18. В 1954 г. соответствующие показатели выглядели следующим образом: 20%, 11%, 5%, 30% 19. Таким
образом, для рабочих в промышленной сфере приусадебное хозяйство

Категории хозяйств

1941 г.
(в ценах 1926/27 г.)

1945 г.
(в ценах 1926/27 г.)

1950 г.
(в ценах 1926/27 г.)

1960 г.
(в ценах 1960 г.)

1980 г.
(в сопоставимых ценах 1973 г.)

1984 г.
(в сопоставимых ценах 1973 г.)

1987 г.
(в сопоставимых ценах 1983 г.)

Таблица 2
Валовая продукция личных приусадебных хозяйств в РСФСР в 1941—
1987 гг. (в % к итогу всей валовой продукции сельского хозяйства)

личные хозяйства колхозников
(за 1980—1987 —
ЛПХ населения)

Составлено и рассчитано по: РГАЭ, ф. 1562, оп. 324, д. 253, л. 3—8,
45; д. 1492, л. 26—28; д. 3752, л. 24—26; ГАРФ, ф. А‑374, оп. 31, д. 8254,
л. 1; Сельское хозяйство СССР. Стат. сборник. М. 1981, с. 23—28; Народное хозяйство РСФСР в 1984 г. М. 1985, с. 129, 164, 168; Народное
хозяйство РСФСР в 1987 г. М. 1988, с. 154, 298, 306.
в плане поступления продуктов питания уже к началу 1950-х гг. по абсолютному их большинству, не представляло основного интереса (кроме картофеля, традиция выращивания которого семьей сохраняется во
многом и в настоящее время). Тем более, не было приусадебное хозяйство каким-то значимым источником поступления денежных средств.
От продажи продуктов приусадебного хозяйства рабочие формировали в 1960 г. не более 1% совокупных доходов 20. В более позднее время ситуация не изменилась: в совокупном доходе семьи (натуральном
и денежном) рабочего промышленности РСФСР доход от личного приусадебного хозяйства составлял в 1970 г. 1,5% от всех доходов, в 1980
и 1987 гг. — по 0,7% 21. Основные доходы рабочие российской промышленности получали от заработной платы. На работу в личном хозяйстве
и на садовом участке они затрачивали в 1985 г. в среднем в день менее
20 мин. (правда, обследование поводилось в марте) 22. Следовательно,
тип жизни и хозяйствования рабочего промышленности во второй половине ХХ в. был полностью денатурализованным, связи с землей по
абсолютному большинству параметров — разорванными. Однако образ
«дачи» как символ благополучия и достатка оставался весьма популярным, но только для полноценного статуса, свежего воздуха и отдыха от
заводской повседневности.

По-другому складывалась ситуация в отношении приусадебных
хозяйств работников сельского хозяйства. Нужно иметь в виду большую разницу в правовом статусе и особенностях формирования доходов колхозников и совхозных рабочих. Коренное отличие состояло
в том, что совхозные рабочие с самого начала имели статус «рабочий»
со всеми вытекающими последствиями, в том числе с заработной платой. Однако, сельский образ жизни и невысокая зарплата, а также генетическая связь многих совхозников с крестьянством порождали тягу
к ведению приусадебного хозяйства. И все же его роль в среде совхозных рабочих была относительно невелика по сравнению с рабочими
промышленности. В 1960 г. доля поступлений от ЛПХ в совокупных
доходах совхозной семьи составила 24%, а доля доходов от заработной
платы — 61% 23.
Для колхозных семей в формировании натуральных и денежных доходов до середины 1960-х гг. действовал порядок, закрепленный Уставом
сельхозартели 1935 г., согласно которому доходы между колхозниками
распределялись по остаточному принципу после выполнения обязательств
перед государством, выплат МТС, засыпки семян на фураж и т. д. Поэтому основные надежды колхозников были связаны с получением продуктов питания на их приусадебных хозяйствах. От продажи продуктов со
своего огорода колхозники также получали значимую часть денежных
доходов. Кардинальное изменение принципов государственной политики
в формировании доходов членов колхозов произошло в середине 1960-х
годов. В 1966 г. была введена гарантированная оплата труда колхозников, которая выплачивалась ежемесячно и устанавливалась исходя из соответствующих тарифных ставок рабочих совхозов. Одновременно была
зафиксирована политическая установка на ограничение роли приусадебного хозяйства двора в качестве источника натуральных и денежных поступлений в бюджет семьи и увеличение роли общественного хозяйства
колхозов в формировании доходов двора. Проведенная реформа оплаты
труда колхозников имела долговременные системные последствия в социальной трансформации селян от «крестьянина» к «рабочему».
Доходы колхозной семьи складывались из двух частей: натуральной
и денежной. Натуральная часть дохода представляла собой продуктовые
поступления в семейный бюджет в качестве выплат от общественного
хозяйства колхоза и натурального дохода от приусадебного участка двора. Натуральные доходы могли включать в себя поступления продуктами растениеводства — зерновыми, картофелем, овощами, фруктами,
и животноводства — мясом, молоком, яйцами, шерстью и т. д. Основным
источником натуральных доходов колхозной семьи до середины 1970-х
гг. являлось приусадебное хозяйство двора. Единственным продуктом,
в основном поступавшим из общественного хозяйства колхоза, было
зерно (государство считало принципиально важным обеспечение двора
зерновыми из колхоза). Так, в 1953 г. семьи колхозников обеспечивались
зерном от приусадебного хозяйства на 10%, в 1960 г. — на 8%, картофелем: в 1953 г. — на 89%, в 1960 г. — на 91%, овощами: в 1953 г. — на
76%, в 1960 г. — на 78% 24. В 1964 г. от приусадебного хозяйства семьи
колхозников получали: картофеля — 91%, овощей — 76%, мяса — 85%,
молока — 9 1%, яиц — 98% 25.

Денежная часть доходов колхозной семьи формировалась за счет
приусадебного хозяйства на довольно значимую величину. Так, денежные поступления от продажи продукции приусадебного хозяйствования
в семьях колхозников РСФСР составляли: в 1940 г. — 53% денежных поступлений от всех источников, в 1950 г. — 42%, в 1954 г. — 35% 26.
Достаточно полную картину роли личного подсобного хозяйства
в формировании бюджета колхозной семьи дают данные о совокупном
доходе семей (табл. 3).
Таблица 3
Размер и структура совокупного дохода семей колхозников РСФСР в
1953—1988 гг. (в %)
В том числе
От
От приусадебного
Год Всего
От
государственных Прочие
хозяйства (чистая
колхоза
и кооперативных доходы
продукция)
организаций
1953 100
33,4
45,7
18,5
2,4
1958 100
41,3
42,0
14,7
2,0
1960 100
40,9
42,4
14,2
2,5
1970 100
48,5
32,8
8,1
10,6*
1975 100
54,6
25,1
8,1
12,2*
1980 100
54,4
25,4
8,7
11,5*
1985 100
57,3
21,8
8,4
12,5*
1988 100
59,4
20,0
8,3
12,3*
Составлено и рассчитано по: Совокупный доход семей рабочих промышленности, рабочих совхозов и колхозов РСФСР. (Приложение к бюллетеню ЦСУ РСФСР), № 30. М. 1962, с. 25; Бюджеты рабочих, служащих и колхозников за 1970, 1975, 1980—1984 гг. М. 1985, с. 95; Бюджеты
семей рабочих, служащих и колхозников за 1980, 1985—1988 гг. М. 1989,
с. 205.
* — в т. ч. пенсии, стипендии, различные пособия и т. д.
Данные таблицы 3 показывают, что до середины 1960-х гг. колхозники получали от приусадебного хозяйства более 40% доходов, от работы
в колхозе — часть, чуть превышавшую 1/3 всех доходов. С 1970-х гг. ситуация меняется и личное приусадебное хозяйство как источник средств
существования отходит на второй план (после оплаты труда в колхозе),
занимая в совокупном бюджете колхозной семьи третью часть, а с начала
1980-х гг. становится тем, чем и пыталась его представить советская идеология, — «подсобным хозяйством», занимая в совокупных доходах семьи сначала четвертую, а затем пятую часть доходов. В то же время колхозники не могли совсем отказаться от его ведения, что говорит в пользу
недостаточности зарплатных средств для формирования доходов семьи,
а также о глубоких ментальных установках, связанных с представлени-

ями об обязательности приусадебного хозяйства, если не со скотом, то
хотя бы с огородом.
О глубоких традициях ведения приусадебного хозяйства свидетельствовали многие социологические обследования. Так, серия социологических опросов, проведенная в 1982—1985 гг. в областях Нечерноземной
зоны России, показала, что приусадебные участки отсутствовали лишь
у 2,7% обследованных хозяйств 27. У 97,3% приусадебное хозяйство
было. Эти приусадебные хозяйства были разделены при проведении исследования на четыре типа: I тип — полное ЛПХ с огородом, крупным
рогатым скотом и птицей, II тип — ЛПХ с огородом и свиньями без крупного рогатого скота, III тип — ЛПХ с огородом, птицей или овцами, IV
тип — ЛПХ только с посевом. Результаты обследования были следующими (табл. 4—6).
Таблица 4.
Распределение типов личных приусадебных хозяйств в сельских семьях
российского Нечерноземья в первой половине 1980-х гг. (в %)
В том числе типов
Имеют
ЛПХ
I
II
III
IV
В целом по
97,3
37,0
16,4
20,3
20,5
массиву
В колхозах
98,0
47,2
13,6
23,7
10,7
В совхозах
96,2
33,2
14,3
13,0
32,4
Источник: Социально-экономические условия функционирования
труда в личном хозяйстве. М. 1986, с. 23.
Исследование распространенности типов ведения личных приусадебных хозяйств в сельской местности показало, что основная часть дворов в первой половине 1980-х гг. уже не вела его в полномасштабном,
«классическом» крестьянском варианте. Более 2/3 хозяйств (67%) обходились без содержания коровы. В то же время в колхозах доля бескоровных хозяйств была ниже, чем в совхозах — чуть менее половины дворов
обходились без содержания крупного рогатого скота, что говорит о сохранении в этих формах хозяйства крестьянских традиций. В то же время
доля хозяйств, имевших на приусадебном участке только посевы, также
не выглядит преобладающей —только пятая часть всех дворов, но если
в колхозах лишь 11% хозяйств, то в совхозах — более 30%. При этом количество земли, находившейся в приусадебном землепользовании, также
сокращалось. В 1980 г. в среднем на 1 хозяйство в Архангельской области
приходилось 15 соток, в Вологодской — 25, В Карельской АССР — 13 соток 28. Приблизительно треть дворов содержали свиней и птицу, при этом
в колхозах доля хозяйств, державших свиней была меньше, чем в совхозах, а с державших птицу или овец — почти в 2 раза выше. Таким образом, ни одна категория сельского населения в первой половине 1980-х гг.
не сохраняла полномасштабное хозяйство «крестьянского» типа, однако
в колхозных семьях приверженность к ведению полноценного личного
подсобного хозяйства была выше, чем в совхозных.

Рассмотрим, как изменялся тип приусадебных хозяйств в зависимости от социальных и профессиональных групп населения (табл. 5, 6).
Таблица 5
Распределение типов личных приусадебных хозяйств в Российском
Нечерноземье по социальным группам семей
в первой пол. 1980-х гг., в%
В том числе типов
Имеют
ЛПХ
I
II
III
IV
Семьи с занятиями в общественном хозяйстве
95,4
41,2
16,3
11,6
22,2
В т. ч. состоящие
Из служащих
96,1
22,4
24,9
14,6
31,3
Из рабочих
95,3
46,9
13,6
11,3
19,8
Из рабочих и служащих
95,4
31,3
21,3
11,2
25,9
Семьи пенсионеров
98,7
25,7
16,8
31,5
22,8
Источник: Социально-экономические условия функционирования
труда в личном хозяйстве. М. 1986, с. 29.
Как видно из таблицы 5, большую приверженность к содержанию
крупного рогатого скота в личном хозяйстве имели семьи рабочих — почти половина держала корову или теленка. Это было связано с возможностью покупки кормов. Наименее близким к крестьянскому был тип приусадебного хозяйства служащих — 1/3 их имела только посевы и чуть
более трети содержали птицу, овец или свиней. Семьи смешанные, состоявшие из рабочих и служащих, демонстрировали почти равную приверженность ко всем типам приусадебного хозяйства, меньше было лишь
хозяйств с содержанием птицы или овец.
Таблица 6
Влияние профессиональных подтипов сельскохозяйственной семьи
Российского Нечерноземья первой пол. 1980-х гг.
на личное подсобное хозяйство (%)
Группы семей по
В том числе типов
Имеют
профессиональной
ЛПХ
I
II
III
IV
принадлежности
Семьи механизаторов
92,3
47,7
9,2
3,1
29,6
Семьи животноводов
97,8
56,3
14,2
7,4
15,8
Семьи растениеводов
и других работников
98,0
63,8
11,4
8,5
10,4
конно-ручного труда
Семьи ИТР
95,9
18,6
23,7
13,4
37,1
Источник: Социально-экономические условия функционирования
труда в личном хозяйстве. М. 1986, с. 31.

Что касается влияния профессиональных особенностей на ведение
ЛПХ (табл. 6), то можно сказать, что крестьянские традиции в его ведении сохраняли семьи работников растениеводства и животноводства.
Основная масса относилась к типу ЛПХ с содержанием крупного рогатого скота и птицы. Факторы этого были довольно разные — и материальный статус и «генетическая память» играли здесь не последнюю
роль. Семьи механизаторов уже тяготели к «упрощенному» типу ЛПХ,
без крупного рогатого скота. И, наконец, семьи сельской интеллигенции
(ИТР) вели хозяйство с упором на огородничество. Только 19% семей из
данной категории брались за трудное дело содержания коров в личном
хозяйстве.
Таким образом, приусадебное хозяйство, пережив масштабное
секвестрование в начале 1930-х гг., продолжало свою жизнь в условиях
затухающей деятельности. Сокращалась его роль в капиталах народного
хозяйства, амортизационных отчислениях всех форм экономической деятельности, оттеснялось более крупными формами агробизнеса. При этом
следует отметить, что до середины 1960-х гг. приусадебное хозяйство
сохраняло свою серьезную роль в производстве некоторых видов сельхозпродукции — картофеля, мяса, молока. Основную роль в поддержании его статуса выполняли колхозные дворы. Городские промышленные
рабочие видели роль приусадебного хозяйства уже не в качестве источника доходов и продуктов питания, а в качестве хобби или семейного отдыха. Со второй половины 1960-х гг. приусадебное хозяйство во всех типах социальных групп теряло свое ведущее место как источник доходов,
уступая роль заработной плате за работу по найму.
Приусадебное хозяйство граждан России оставалось последним
оплотом остаточных явлений аграрного общества. Его существование
позволило завершить процессы первоначального накопления капитала
1930—1960-х гг., максимально повысить уровень эксплуатации, решить
проблему продовольственной скудности. Выполнив свою роль, во второй
половине ХХ в., подсобное хозяйство в основном потеряло свое экономическое значение, оставшись ментально важным для многих сельских жителей в качестве рекреации традиций сельской жизни, а для горожан —
памятью о предыдущих поколениях.
Примечания

1.
2.

3.
4.
5.
6.

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда, проект № 19—
18—00269)
Примерный Устав сельхозартели. 1935, с. 8.
Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 28 июля 1939 г. «О приусадебных участках рабочих и служащих, сельских учителей, агрономов и других не членов колхозов,
проживающих в сельской местности». В кн.: Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам (1917—1967). Т. 2. М. 1967, с. 719—720.
Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам (1917—1967), т. 2, с. 707—
713; Т. 3. М. 1968, с. 336—341; Т. 4. М. 1968, с. 290—297.
Важнейшие решения по сельскому хозяйству за 1938—1940 годы. М. 1940, с. 359; История крестьянства СССР. Т. 4. М. 1988, с. 179.
Решения партии и правительства по сельскому хозяйству (1965—1971). М. 1971, с. 18.
См., например: Ленинская аграрная политика КПСС. М. 1978, с. 634—635.

7. СЕРГЕЕВ С. С. Вопросы экономико-статистического анализа колхозного производства.
М. 1956, с. 92.
8. КОТОВ Г. Г. Сближение двух форм социалистической собственности и укрепление союза рабочих и крестьян. В: кн.: Союз рабочего класса и крестьянства на современном
этапе. М. 1962, с. 81.
9. Экономика труда. М. 1967, с. 180—181.
10. ГРИГОРОВСКИЙ В.Е., АЛЕКСЕЕВ М. А. Личное подсобное хозяйство колхозников, рабочих и служащих в СССР. Л. 1968, с. 23.
11. ШМЕЛЁВ Г. И. Личное подсобное хозяйство и его связи с общественным производством. М. 1971, с. 29.
12. СУСЛОВ И. Ф. Экономические проблемы развития колхозов. М. 1967, с. 185.
13. БЕЛЯНОВ В. А. Личное подсобное хозяйство при социализме. М. 1970, с. 17—18.
14. Там же, с. 30.
15. Составлено и рассчитано по: СЕМИН С. И. Преодоление социально-экономических различий между городом и деревней. М. 1973, с. 87; Сельское хозяйство СССР. Стат. сборник. М. 1971, с. 12, 17, 357.
16. Рассчитано по: Российский государственный архив экономики (РГАЭ), ф. 1562, оп. 33,
д. 2260 (в расчете на одного члена семьи в год).
17. Там же, оп. 41, д. 381, л. 10.
18. Рассчитано по: Там же, оп. 33, д. 2260, л. 60—61.
19. Там же.
20. Рассчитано по: РГАЭ, ф. 1562, оп. 41, д. 381, л. 14 (данные по СССР).
21. Народное хозяйство РСФСР за 70 лет. Стат. ежегодник. М. 1987, с. 290.
22. Там же, с. 276
23. РГАЭ, ф. 1562, оп. 41, д. 381, л. 17. Данные по бюджетам совхозных рабочих СССР.
В расчет не включены бюджеты рабочих совхозов, организованных на землях колхозов.
24. Там же, л. 23. Данные по СССР.
25. Рассчитано по: Там же, д. 822, л. 17.
26. Там же, оп. 33, д. 2260, л. 153.
27. Социально-экономические условия функционирования труда в личном подсобном хозяйстве. М. 1986, с. 21.
28. Там же.

DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi20 УДК 656.131:656.072(985)”194/199”

Автомобильный пассажирский
транспорт в Арктической зоне
Европейского Севера России
(советский период)
А. М. Мацук

Аннотация. В публикации рассмотрен процесс развития автомобильного пассажирского транспорта в Арктической зоне Европейского Севера России в период с 1940 по
1991 год. Основное внимание уделено развитию автомобильного пассажирского транспорта общего пользования. Приведен анализ данных по Арктическим городам и территориям: г. Воркута Коми АССР, г. Нарьян-Мар Ненецкого автономного округа Архангельской
области и городам Мурманской области, полностью относящейся к Арктической зоне.
На примере увеличения объема перевозок пассажиров на внутригородских, пригородных
и междугородных маршрутах наглядно показана результативность развития автомобильного пассажирского транспорта в Арктической зоне Европейского Севера России.
Ключевые слова: пассажирский транспорт, автомобили, автобусы, Арктическая
зона, Европейский Север России, советский период.
Abstract. The publication considers the process of development of automobile passenger
transport in the Arctic zone of the European North of Russia in the period from 1940 to
1991. The main attention is paid to the development of public automobile transport. The work
presents an analysis of data related to Arctic cities and territories: the city of Vorkuta Komi
ASSR, the city of Naryan-Mar Nenets Autonomous District of the Arkhangelsk region and
the cities of the Murmansk region, completely belonging to the Arctic zone. The example of
the increase in the volume of passenger transportations on intraurban, suburban and intercity
routes demonstrates the effectiveness of the development of passenger transport in the Arctic
zone of the European North of Russia.
Key words: passenger transport, cars, buses, Arctic zone, European North of Russia,
Soviet period.

В советский период истории России наблюдался экономический рост
Арктической зоны ее европейской части. С открытием месторождений полезных ископаемых возникали новые города, стремительно увеличивалось
население, развивались все стороны жизни и народного хозяйства (промышленность, сельское хозяйство, транспорт, образование, культура, медицина,
торговля, бытовое обслуживание и т. д.). Одним из аспектов транспортного
развития территории являлось совершенствование местного автомобильного пассажирского транспорта. Этот вопрос почти не исследован в истоМацук Александр Михайлович — кандидат исторических наук, заведующий лабораторией Института языка, литературы и истории Коми НЦ УрО РАН. E-mail: almmatsuk@gmail.com.
Matsuk Aleksandr M. — candidate of historical sciences, head of Laboratory of the Institute of Language,
Literature and History, Komi Science Centre, Ural Branch of the RAS. E-mail: almmatsuk@gmail.com.
7

«Вопросы истории» № 12(1)

рической литературе несмотря на его значимость для комплексного понимания проблемы освоения российской Европейской Арктики в XX веке.
Автомобильный пассажирский транспорт делится на автобусный
и легковой. Автобусный транспорт в советское время подразделялся на
ведомственный (для доставки сотрудников к местам работы) и автобусный общего пользования, развозивший пассажиров по утвержденным
маршрутам. Автобусный транспорт общего пользования в свою очередь подразделялся, в соответствии с маршрутами следования, на внутригородской, пригородный и междугородний. Легковой транспорт был
представлен служебным, специальным, таксомоторным и личным транспортом. Автомобильный пассажирский транспорт общего пользования
в советское время преимущественно был сосредоточен в городах. В работе приведен анализ данных, относящихся к Арктическим городам и территориям: г. Воркута Коми АССР, г. Нарьян-Мар Ненецкого автономного
округа Архангельской области и городам Мурманской области, полностью относящейся к Арктической зоне.
Работа основана на статистических источниках, как опубликованных
в региональных статистических сборниках, так и находящихся в архивных хранилищах, а также на данных сайтов автотранспортных предприятий исследуемых городов и территорий.
В советское время европейская часть Арктической зоны страны, благодаря стремительному развитию, быстро превратилась в промышленную,
давая необходимые государству уголь, железную руду, полиметаллические
руды, апатиты, поставляя значительную часть рыбной продукции. На Арктической территории Европейской России на месте разработки крупных
месторождений полезных ископаемых возникли города Воркута (Коми
АССР, 1943 г.), Нарьян-Мар (Ненецкий автономный округ Архангельской
области, 1935 г.). В Мурманской области в дополнение к основанным в дореволюционный период городам Александровск (совр. Полярный) и Мурманск (1916 г.) возникли города Кировск (1931 г.), Мончегорск (1937 г.),
Оленегорск (1937 г.), Заполярный (1956 г.), Ковдор (1965 г.), Апатиты
(1966 г.) 1. В городах и вокруг них создавалась соответствующая размерам
городов и находящихся там предприятий энергетическая и транспортная
инфраструктура. Процесс освоения богатств Арктической зоны требовал
значительного количества человеческих ресурсов, в связи с чем население
городов рассматриваемой территории стремительно росло.
Так, население Мурманской области увеличилось с 32,2 тыс. чел. до
727,1 тыс. в 1967 г., до 965,3 тыс. по переписи 1979 г. и до 1159,0 тыс. по
данным на 1 января 1991 года. Что касается городского населения области, то его количество выросло с 17,3 тыс. чел. в 1926 г. до 698,4 тыс.
в 1967 г., 863,1 тыс. в 1979 г. и 1067,8 тыс. чел. в начале 1991 года. В Воркуте проживало: в 1959 г. — 55,7 тыс. чел., в 1970 г. — 89,7 тыс., в 1979 г. —
100,2 тыс., в 1989 г. — 115,6 тыс. человек. Значительно больше было население Воркутинского горисполкома, куда входили город и прилегающие
к нему шахтерские поселки. В 1970 г. там проживало 184,9 тыс. человек.
Население города Нарьян-Мар выросло с 13,7 тыс. человек в 1939 г. до
более чем 20 тыс. в 1989 году 2.
Все это стало результатом целенаправленной политики правительства
страны по освоению Арктических территорий Европейской России. Для

перевозки населения городов Арктической зоны необходимо было организовать работу автомобильного транспорта общего пользования, в первую
очередь, автобусов. Советское правительство с начала промышленного освоения Кольского полуострова и Воркуты старалось автомобилизировать
эти территории, поэтому автомобильный пассажирский транспорт общего
пользования в Арктической зоне создавался целенаправленно.
Уже с конца 1930-х гг. руководство СССР призывало к развитию
автомобильного транспорта общего пользования в целом по стране.
В 1939 г. на XVIII съезде ВКП(б) (10—21 марта 1939 г.) при обсуждении
задач третьей пятилетки звучал призыв: «… Особое внимание обратить
на развитие городского и междугороднего автотранспорта, увеличив число автобусов на 27 тыс. единиц, и максимально развить применение такси, пассажирских и грузовых» 3. Для выполнения поставленной задачи
в 1939 г. в РСФСР был создан Наркомат автомобильного транспорта, отвечавший за организацию и развитие автомобильного транспорта общего
пользования. В Мурманской области подобное структурное подразделение появилось в том же году.
Мурманское областное управление автомобильного транспорта было
организовано решением Оргкомитета Президиума Верховного Совета
РСФСР по Мурманской области (протокол № 65 от 4 сентября 1939 г.)
на основании приказа от 1 сентября 1939 г. № 5/646 по Народному комиссариату автомобильного транспорта РСФСР. В состав управления
вошли Мурманская и Кировская автобазы, принятые по балансу от Мурманского горкомхоза и Кировского коммунального треста автогужевого
транспорта. Свою хозяйственную деятельность Мурманское областное
управление автотранспорта начало 1 октября 1939 года. В 1940 г. на баланс Мурманского областного управления автотранспорта была передана
Кандалакшская автобаза 4.
В послевоенное время развитие автомобильного транспорта общего пользования оставалось, практически до конца советского периода,
в числе приоритетных задач развития транспорта страны. В Арктической
зоне Европейской России в послевоенный период особое значение имели
«Директивы по пятому пятилетнему плану развития СССР на 1951—1955
годы», принятые на XIX съезде КПСС (5—14 октября 1952 г.). В них,
в частности, отмечалось: «… Повысить удельный вес автомобильного транспорта общего пользования в перевозках грузов и пассажиров…
Увеличить за пятилетие протяжение постоянно действующих междугородных автобусных линий, примерно, вдвое» 5. Реализация намеченных
планов привела к созданию новых структурных подразделений в Архангельском и Мурманском областных и Коми республиканском управлениях автомобильного транспорта и расширению географии автомобильного
транспорта общего пользования в Арктической зоне Европейской России.
В 1954 г. в городе Мончегорске Мурманской области на базе сданного комбинатом «Североникель» гаража со всеми зданиями и сооружениями была создана Мончегорская автотранспортная контора. В июле 1957 г.
на базе грузового автохозяйства комбината «Печенганикель» появилось
Никельское автохозяйство. 1 июня 1960 г. хозяйственную деятельность
начала Ловозерская автотранспортная контора с местонахождением в поселке Ревда, созданная на базе Ловозерской автоколонны № 3 Мончегор-

ской АТК треста «Кольстрой» и автохозяйства Ловозерского горнообогатительного комбината. В Мурманске и Мончегорске создавались новые
специализированные автотранспортные предприятия для осуществления разнообразных грузовых перевозок 6. Таким образом, на территории
Мурманской области автотранспортные предприятия Министерства автомобильного транспорта РСФСР к 1961 г. действовали уже в 6 населенных
пунктах, покрывая основную территорию области.
По решению Совета Министров РСФСР и исполкома Ненецкого
окружного Совета депутатов трудящихся, 30 августа 1955 г. была организована автотранспортная контора г. Нарьян-Мар на базе 12 автомашин,
переданных Морским портом, Окррыболовпотребсоюзом и Печорским
рыбозаводом 7. 5 ноября 1955 г. в Нарьян-Маре открылся первый пассажирский автобусный маршрут: «Город (колхозный рынок) — пос. Сахалин». В 1956 г. был организован второй автобусный маршрут: Город
(колхозный рынок) — Кармановка, а в 1976 г. установлено автобусное
сообщение с поселком Искатели 8.
В Воркуте автобусный парк общего пользования появился во второй
половине 1954 года. До этого времени автобусное сообщение между городом и поселками, а также непосредственно между поселками осуществляла автотракторная контора комбината «Воркутуголь». В 1949 г. в Воркуте
насчитывалось 7 автобусов 9. При таком их количестве было трудно наладить регулярное сообщение между городом и прилегающими населенными
пунктами. Позднее, когда количество автобусов возросло, подобную задачу
удалось решить. В 1954 г. наладилось сообщение не только между городом
и шахтами, но и непосредственно между поселками. Так, поселки Октябрьский и Северный были соединены автобусным сообщением с Горняцким
поселком 10. В начале 1954 г. были открыты новые маршруты: город получил сообщение с поселками Рудник, шахты № 40, кирпичного завода № 2
и шахтоуправления № 1 11. Автотранспортная контора Воркуты при создании маршрутов получила от комбината «Воркутуголь» несколько автобусов.
Таким образом, создание автотранспортных предприятий общего
пользования в исследуемом Арктическом регионе проходило путем передачи подвижного состава, а иногда и гаражей со зданиями и сооружениями от промышленных предприятий городов. Несомненно, решение
о создании таких автотранспортных предприятий принималось в Министерстве автомобильного транспорта РСФСР и требовало согласованной
работы с разными союзными и союзно-республиканскими министерствами, дававшими своим предприятиям в регионах указания о передаче
автомобилей и строений. Окончательно оформлялись данные проекты
решениями высших органов РСФСР — Президиума Верховного Совета
РСФСР или Совета Министров РСФСР. Таким образом происходила реализация политики советского руководства по развитию автомобильного
транспорта общего пользования в стране.
Влияние политики по организации перевозок пассажиров автобусами
общего пользования на исследуемых Арктических территориях не заканчивалось лишь актами создания автотранспортных предприятий. Являясь
государственными предприятиями, эти управления и АТП получали государственное финансирование. Им выделялись необходимые денежные
и материальные ресурсы на организацию необходимой инфраструктуры:

100

строительство гаражей, автостанций и автопавильонов, остановочных
комплексов на маршрутах движения автобусов, создание ремонтной базы.
Так, если в первые годы функционирования Мурманского областного
управления автомобильного транспорта «ремонтная база АТК (автотранспортных контор. — А.М.) была крайне слаба, ремонтные работы проводились на улице, под открытым небом, не было бытовых помещений для
водителей», то уже с середины 1950-х гг. положение изменилось. «22 октября 1955 г. пущена в эксплуатацию ЦАРМ (центральная авторемонтная мастерская. — А.М.), предметом деятельности которой являлся капитальный
и средний ремонт автомобилей, автомобильных агрегатов и изготовление
запасных частей для автомобилей. В целях упорядочения технического
снабжения и распределения поступающих запасных частей, материалов
и оборудования в централизованном порядке при ЦАРМе в ноябре 1955 г.
был организован отдел снабжения, на который были возложены функции
получения запасных частей, материалов, оборудования, их распределение,
выдача, а также финансовые расчеты за материалы и запчасти» 12.
В Мурманском областном управлении автомобильного транспорта
в послевоенный период была налажена работа по строительству необходимых зданий и сооружений. «Для осуществления нового строительства,
реконструкции, расширения и капитального ремонта действующих зданий и сооружений создается хозрасчетный строительный участок, на базе
которого в 1972 г. организована передвижная механизированная колонна» 13. Схожие процессы проходили и на других Арктических территориях. Так, в Нарьян-Марской АТК «в 1977 г. было построено административное здание автотранспортной конторы и здание ремонтно-механических
мастерских. В 1982 г. построено общежитие, а с 1984 по 1992 гг. три двенадцатиквартирных жилых дома для работников предприятия» 14.
В АТК был организован процесс подготовки водителей и ремонтных
рабочих для автотранспортных предприятий. Так, в Мурманске «1 февраля 1963 г. открывается автомобильная школа. Под здание автошколы
используется клуб “Молодежный”, переданный с баланса треста “Мурманжилстрой”. Основные задачи автошколы — подготовка для автотранспортных предприятий квалифицированных кадров и повышение профессионального мастерства водителей и ремонтных рабочих» 15. Иногда
для вновь организуемой автотранспортной конторы водителей готовили
в центральном областном автотранспортном предприятии. Так, например, в сентябре 1955 г. в Архангельске была подготовлена группа шоферов в количестве 7 чел. для работы во вновь организуемой нарьян-марской автотранспортной конторе 16.
Наиболее заметным проявлением реализации политики правительства СССР в указанном направлении было постоянное увеличение автомобильного парка автотранспортных предприятий общего пользования.
Рассмотрим этот вопрос на материалах, относящихся к Мурманской области и городам Нарьян-Мар и Воркута.
Первые автобусы появились в Арктическом регионе еще в предвоенный период. По данным мурманских статистиков, в Мурманской области
в 1940 г. было 15 автобусов общего пользования 17. Даже во время Великой
Отечественной войны их количество сохранялось: по сведениям переписи
автомобилей от 1 октября 1942 г., в Мурманской области (на территории

101

которой, напомним, проходили боевые действия) было зафиксировано 14
автобусов общего пользования Наркомата автомобильной промышленности
и 1 автобус Наркомата местной промышленности 18. В послевоенный период парк автобусов общего пользования стремительно увеличивался. Так,
если в Мурманской области в 1940 г. было 15 автобусов общего пользования,
в 1950 г. — 78, то в 1960 г. насчитывалось уже 422 автобуса, а в 1966 г. —
498 19. В 1970 г. Мурманское автотранспортное управление располагало 601
автобусом 20, в 1975 г. — 759 автобусами 21 и в 1987 г. — 1233 автобусами 22.
В 1955 г. в Нарьян-Марской АТК Архангельского автотреста насчитывалось
2 автобуса 23, в 1970 г. — 17 24, в 1975 г. — 30 25 и в 1987 г. — 42 автобуса 26.
Автотранспортная контора Воркуты при создании, в середине 1954 г.,
получила от комбината «Воркутуголь» несколько автобусов. 24 ноября
1954 г. газета «Заполярье» сообщила, что в город «прибыла новая партия комфортабельных многоместных автобусов… Все 6 автобусов будут
курсировать на линиях, связывающих город с шахтерскими поселками.
Одновременно прибыла первая легковая автомашина такси марки “Победа”» 27. А уже 24 декабря 1954 г. в автотранспортной конторе Воркуты,
по сведениям той же газеты, насчитывалось шесть 50-местных автобусов,
два 19-местных, а также 3 легковых таксомотора марки «Победа» 28. По
данным статистического отчета воркутинской автотранспортной конторы, на 1 января 1955 г. на этом предприятии имелось 10 автобусов и 3
легковых автомобиля 29.
Вновь созданная воркутинская автотранспортная контора и автотранспортная контора комбината «Воркутуголь», в распоряжении которой находилось, по состоянию на 1 января 1955 г., 19 автобусов 30,
разделили между собой «фронт работ». «Автобусы и такси городской
автотранспортной конторы курсируют на линиях, связывающих город
с Горняцким, Октябрьским и северным поселками, с железнодорожным
вокзалом… Автотранспортная контора комбината “Воркутуголь” наладила регулярное автобусное сообщение на линиях между городом и шахтами №№ 40, 17 и 27» 31.
В дальнейшем автобусное сообщение в Воркуте (городе и поселках)
полностью перешло в ведение воркутинской автотранспортной конторы,
что привело к резкому росту автобусного парка, в том числе и за счет комбината «Воркутуголь». Вот несколько примеров: в 1956 г. Воркутинская автотранспортная контора Коми автотреста имела в своем парке уже 79 автомобилей, в том числе 37 автобусов и 19 легковых автомобилей; в 1962 г. — 94
автобуса и 133 легковых автомобиля 32. В 1966 г. Воркутинское автохозяйство Коми Автоуправления насчитывало 169 автобусов. Таксомоторный
парк Воркуты состоял из 156 легковых автомобилей 33. В 1970-х — 1980-х
гг. в Воркуте происходило дальнейшее увеличение числа автобусов и таксомоторов общего пользования и модернизация парка имевшихся автомобилей. Так, в Воркутинском АТП в 1970 г. насчитывалось 130 легковых автомобилей и 234 автобуса 34; в 1975 г. — 149 и 311 35; в 1980 г. — 194 и 389 36;
в 1986 г. — 152 и 391 соответственно 37. К концу 1980-х гг. парк автобусов общего пользования и таксомоторов Воркуты несколько уменьшился:
в 1989 г. насчитывалось 125 легковых автомобилей и 364 автобуса 38.
Очевидно снижение количества таксомоторов и автобусов общего
пользования было связано не только с модернизацией автобусного пар-

102

ка и пополнением его более вместительными машинами, но и с быстрым
ростом личного пассажирского автотранспорта в Воркуте (7126 автомобилей в 1980 г. и 10 917 — в 1989 39).
Таким образом, с начала работы Мурманского областного управления автомобильного транспорта были созданы условия для перевозки значительного количества пассажиров. В 1940 г. автобусами общего
пользования было перевезено 3519 тыс. чел., что сразу вывело автомобильный транспорт общего пользования на первое место в сфере пассажироперевозок по области. В этом же году, для сравнения, железнодорожным транспортом было перевезено 3122 тыс. пассажиров, в том числе
в пригородном сообщении — 2419 тыс. человек 40.
В начале послевоенного периода, несмотря на увеличение числа автобусов, объем перевозок пассажиров, по сравнению с довоенным уровнем, снизился и составил в 1950 г. 2576 тыс. человек. Однако уже в 1955 г.
было перевезено 29 694 тыс. чел., в 1956 г. — 41 722 тыс., в 1960 г. —
68,7 млн. пассажиров 41. В дальнейшем, в 1960-е — 1980-е гг., количество
перевезенных автобусами общего пользования пассажиров постоянно
росло. В 1965 г. — 103 млн. чел., в 1970 г. — 124, 3 млн., в 1975 г. —
172,2 млн., в 1980 г. — 206,4 млн., в 1986 г. — 258,7 млн. и в 1991 г. —
274,6 млн. человек 42.
На душу населения Мурманской области в 1940 г. приходилось 12,08
поездки в год (291,2 тыс. чел. по переписи 1939 г.); в 1956 г. — 88,02 поездки (474 тыс. чел. — оценка на начало 1956 г.); в 1960 г. — 117,76 поездки (583,4 тыс. чел. — оценка на 1 января 1960 г.); в 1965 г. — 144,3 поездки в год (713,8 тыс. чел. — оценка на 1 января 1966 г.); в 1970 г. — 155,47
поездки (799,5 тыс. чел. — перепись 17 января 1970 г.); в 1975 г. — 188,09
поездки (915,5 тыс. чел. на 1 января 1976 г.); в 1980 г. — 205,16 поездки
(1006,0 тыс. чел. на 1 января 1981 г.); и в 1991 г. — 236,93 поездки в год
(1159,0 тыс. человек на начало 1991 г.). Непосредственно в городах, имевших автобусное сообщение, эти показатели могут быть более значимыми. Так, в городе Мурманск в 1990 г. было перевезено автобусами общего
пользования 117,6 млн. человек. Учитывая, что в 1991 г. численность населения в Мурманске составляла 439 тыс. чел. 43, получается, что каждый
мурманчанин в год совершил 267,88 поездки на маршрутном автобусе,
что больше среднего показателя по области на 30,95 поездки.
В Воркуте, по данным годовых статистических отчетов по автохозяйствам, в воркутинской АТК и прочих автохозяйствах города была зафиксирована положительная динамика увеличения количества фактического
числа перевезенных пассажиров. Так, если в 1956 г. их насчитывалось
4100,7 тыс. чел., в 1962 г. — 9203, 38 тыс., то в 1980 г. — уже 54 700 тыс.
чел., а в 1986 г. — 68 543 тыс. человек 44.
В Нарьян-Маре в первый год существования Нарьян-Марской АТК
(1955 г.) было перевезено 25,6 тыс. человек 45. К сожалению, в доступных
источниках отсутствуют данные о количестве перевезенных пассажиров
за другие годы, но несомненно, что приведенная выше цифра со временем увеличилась.
В Арктической зоне были организованы не только внутригородские
(города Мурманской области, Воркута, Нарьян-Мар), но и пригородные
(Мурманская область, Нарьян-Мар) и междугородние (в Мурманской

103

области) маршруты. Так, уже в 1955 г. действовало 7 междугородних
маршрутов (Мурманск — Никель, Мурманск — Мурмаши, Мурманск —
Североморск I, Мурманск — Североморск II и др.), по которым было
перевезено 1 234,2 тыс. пассажиров 46. В 1991 г. в Мурманской области
из 274,6 млн. перевезенных пассажиров 217,7 млн. было перевезено
автобусами внутригородского сообщения (в том числе в Мурманске —
131,9 млн. чел.), 35,4 млн. пассажиров — автобусами пригородного сообщения и 2,6 млн. чел. — междугородным сообщением 47.
Таким образом, уже с конца 1930-х гг. руководство страны ставило
задачу развития автомобильного транспорта общего пользования. В это
же время реализовывалась задача по освоению Арктических территорий
Европейской России, следствием чего стало возникновение новых городов, строительство промышленных предприятий, рост населения в данной
зоне. В связи с этим, в 1940-е — 1950-е гг. на изучаемой территории была
создана система автомобильного транспорта общего пользования, ориентированная преимущественно на перевозку пассажиров. Данная система,
нашедшая свое выражение в создании Мурманского областного управления автомобильного транспорта (АТК в 6 городах и рабочих поселках области), а также автотранспортных контор (предприятий) Воркуты (Коми
АССР) и Нарьян-Мара (Ненецкий автономный (национальный) округ
Архангельской области), появилась и развивалась в рамках общегосударственной политики СССР по развитию автомобильного транспорта общего
пользования. Данное направление практически до конца советского периода оставалось в числе приоритетных задач в вопросе развития транспорта.
В 1950-х — 1980-х гг. произошел быстрый рост автобусного и таксомоторного парка рассмотренных автотранспортных предприятий. В конце
1980-х гг. отмечалось некоторое снижение числа автобусов и легковых автомобилей, находившихся в ведении автотранспортных контор, что связано
как с введением в эксплуатацию более вместительных моделей автобусов,
так и с увеличением автотранспорта личного пользования у населения.
В результате развития автотранспорта общего пользования в изучаемый период произошел стремительный рост объема перевозок пассажиров на внутригородских, пригородных и междугородних маршрутах.
Автобус общего пользования становился приоритетным видом пассажирского транспорта, а мобильность населения благодаря этому виду пассажирских перевозок значительно возросла.
Примечания
1. Коми АССР за 50 лет. Статистический сборник. Сыктывкар. 1971, с. 163; Народное
хозяйство Архангельской области. Статистический сборник. Архангельск. 1957, с. 8;
Народное хозяйство Мурманской области за 50 лет Советской власти. Статистический
сборник. Мурманск. 1967, с. 19—20.
2. Коми АССР за 50 лет…, с. 163; Народное хозяйство Архангельской области. Статистический сборник. Вологда. 1962, с. 11; Народное хозяйство Мурманской области за
50 лет…, с. 19; Народное хозяйство Мурманской области за 60 лет со дня образования
СССР. Статистический сборник. Мурманск. 1982, с. 20; Основные показатели экономического и социального развития Мурманской области в 1991 году. Статистический сборник. Мурманск. 1992, с. 26.

104

3. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898—1986). Т. 7. 1938—1945. М. 1985, с. 74.
4. Мурманскавтотранс. История предприятия. URL: http://murmanskautotrans.ru/about/
istoriya.
5. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898—1986). Т. 8. 1946—1955. М. 1985, с. 279.
6. Мурманскавтотранс. История предприятия…
7. МУП Нарьян-Марское АТП. О предприятии. URL: http://atp83.ru/o-predpriyatii.
8. Нарьян-Марский автобус. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Нарьян-Марский_автобус.
9. ГУРК Национальный архив Республики Коми (ГУРК НАРК), ф. Р‑140, оп. 2, д. 2755, л.
290.
10. Кочетов А. Нет заботы о пассажирах. — З
аполярье. 1954, 12 февраля, № 18 (219).
11. БАЛЬЦЕВИЧ, ЛЕВИНА, НАДИЕВА, ЮЖАНИН. Назревшие вопросы транспорта. —
Заполярье. 1954, 26 марта, № 36 (237).
12. Мурманскавтотранс. История предприятия…
13. Там же.
14. МУП Нарьян-Марское АТП. О предприятии…
15. Мурманскавтотранс. История предприятия…
16. Нарьян-Марский автобус…
17. Народное хозяйство Мурманской области за 50 лет…, с. 44.
18. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. А‑374, оп. 6, д. 7, л. 13.
19. Народное хозяйство Мурманской области за 50 лет…, с. 44.
20. ГА РФ, ф. А‑398 (Министерство автомобильного транспорта РСФСР), оп. 9, д. 27, л. 26.
21. Там же, д. 563, л. 23.
22. Там же, д. 1695, л. 20.
23. Там же, оп. 1, д. 965, л. 46.
24. Там же, оп. 9, д. 27, л. 10.
25. Там же, д. 563, л. 9.
26. Там же, д. 1695, л. 7.
27. Автобусы и такси. — Заполярье. 1954, 24 ноября, № 138 (339).
28. Улучшить работу автобусного парка (обзор писем трудящихся). — Заполярье. 1954,
24 декабря, № 151 (352).
29. ГУРК НАРК, ф. Р‑140, оп. 2, д. 3957, л. 61—61об.
30. Там же, д. 3956, л. 1—1об.
31. Улучшить работу автобусного парка…
32. ГУРК НАРК, ф. Р‑140, оп. 2, д. 4496, л. 85—85об.; д. 5659, л. 201.
33. Там же, д. 7307, л. 132, 133.
34. Там же, д. 9690, л. 62.
35. Там же, д. 12316, л. 63.
36. Там же, оп. 4, д. 915, л. 127.
37. Там же, д. 6202, л. 213.
38. Там же, д. 9352, л. 53—54об.
39. Там же, д. 916, л. 61; д. 9344, л. 188.
40. Народное хозяйство Мурманской области. Статистический сборник. Мурманск. 1957,
с. 57; Народное хозяйство Мурманской области за 50 лет…, с. 44.
41. Там же.
42. Народное хозяйство Мурманской области за 60 лет…, с. 70; Основные показатели экономического и социального развития Мурманской области…, с. 115.
43. Мурманску — 90 лет. Статистический сборник. Мурманск. 2006, с. 34, 45.
44. ГУРК НАРК, ф. Р‑1490, оп. 1, д. 95, л. 56; д. 96, л. 242; д. 432, л. 94; д. 622, л. 4.
45. ГА РФ, ф. А‑398, оп. 1, д. 965, л. 143.
46. Там же, л. 152.
47. Основные показатели экономического и социального развития Мурманской области…,
с. 115; Мурманску — 9 0 лет…, с. 56.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi07 ББК Т3 (2=235.55) 611—6 / УДК 94
(470.5+57) “1917/1991”

Брестские коллизии:
политическая борьба
по вопросам войны и мира
на Урале
В. М. Кружинов, З. Н. Сокова

Аннотация. В публикации на материалах Урала анализируется малоисследованная
проблема — реакция российских регионов на аннексионистские требования Германии
и ее союзников на переговорах в Брест-Литовске и «похабный» мирный договор, подписанный советской делегацией 3 марта 1918 года. Реконструируются подходы участников регионального политического процесса к захватническим планам Центральных
держав — от безоговорочного отторжения до согласия пойти на сепаратное и тяжелое
соглашение с целью получения «передышки» и сохранения советской власти; определяется расстановка сил по вопросам войны и мира в Советах, организациях политических партий, других общественных объединениях, среди различных групп населения
региона. Установлено, что в обстановке всеобъемлющего кризиса и глубокого раскола
массового сознания различия в подходах к Брестскому соглашению приобретали ярко
выраженный конфронтационный характер, усиливая действие конфликтогенных факторов.
Ключевые слова: Брестский мир, первая мировая война, общество, политические
партии, Советы, конфронтация, Урал.
Abstract. The publication analyzes an unexplored problem — the reaction of the Russian
regions to the annexationist demands of Germany and its allies at the negotiations in BrestLitovsk and the peace treaty signed by the Soviet delegation on March 3, 1918. The study
was conducted on the material of the Urals. The authors reconstructed the approaches of the
participants in the regional political process to the aggressive plans of the Central Powers.
These plans included both unconditional rejection and consent to a separate agreement in
order to take a “pause” and save the Soviet government. The work identified the alignment of
forces on issues of war and peace in the Soviets, organizations of political parties, other public
associations, among various population groups in the region. It was established that during a
wide crisis and a society split, differences in approaches to the Brest Agreement acquired a
pronounced confrontational character, reinforcing the effect of conflict factors.
Key words: Treaty of Brest-Litovsk, World War I, society, political parties, Soviets,
confrontation, the Urals.

Переговоры в Брест-Литовске между делегациями Советской России
и государств Четверного союза во главе с Германией относятся к тем событиям в дипломатической истории первой мировой войны, драматический накал и воздействие которых на российский политический процесс
и послевоенный миропорядок давно вызывают повышенный интерес среди отечественных и зарубежных исследователей. Достаточно вспомнить
труды В. П. Булдакова, В. В. Журавлева, И. Н. Ксенофонтова, Д. В. Озно-

106

бишина, А. В. Панцова, С. Н. Полторака, А. Рабиновича, Д. Уилера-Беннета, Ю. Г. Фельштинского, А. О. Чубарьяна 1 и других историков, чтобы представить масштабы изучения проблемы. Вместе с тем, многие ее
аспекты остаются дискуссионными, нуждаются в коррективах и дополнениях. Один из пробелов в историографии брестских коллизий связан
с отсутствием специальных исследований о реакции российской провинции на аннексионистские требования Центральных держав и «похабный» мирный договор, который в обстановке распада Восточного фронта
и стремительного наступления немецких войск на Петроград советская
делегация подписала 3 марта 1918 года.
В предлагаемой публикации реакция регионов России на германский
аннексионизм анализируется на материалах Урала, представлявшего широкий спектр политических сил, внешнеполитические ориентиры которых отразили все основные подходы к захватническим планам Германии
и ее союзников — от безоговорочного отторжения до согласия пойти
на сепаратное и тяжелое соглашение с целью получения «передышки»
и сохранения советской власти. В обстановке всеобъемлющего кризиса
и глубокого раскола массового сознания эти различия приобретали ярко
выраженный конфронтационный характер, придавая российскому политическому процессу ожесточенные, перерастающие в гражданскую войну формы.
Принятый II Всероссийским съездом Советов «Декрет о мире» и попытки его реализации на переговорах в Брест-Литовске вызвали мощную
волну протестов среди политических противников советской власти на
Урале, увидевших в мирных инициативах большевиков измену национальным интересам страны и ее союзническому долгу перед Антантой.
Против «предателей русского народа» и «авантюристов» (терминология
региональной либеральной и меньшевистско-эсеровской прессы) была
развернута широкая пропагандистская кампания — организовывались
митинги и собрания, публиковались критические материалы в периодической печати. По нашим расчетам, только в пяти небольшевистских газетах региона в последние дни октября и в первой декаде ноября 1917 г.
было опубликовано 17 статей и резолюций, специально направленных
против «Декрета о мире» и содержавшегося в нем призыва к прекращению захватнической войны 2. «Большевики — узурпаторы, и все их декреты — это обман народа», который «ждет мира только от Учредительного собрания», — писала газета правых эсеров «Заря народоправства»
(Камышлов) 3.
О неприятии «Декрета о мире», а затем и сепаратных брестских переговоров заявили правоэсеровские и меньшевистские организации ЕкаКружинов Валерий Михайлович — доктор исторических наук, профессор Тюменского государственного университета. E-mail: vm.kruzhinov@mail.ru; Сокова Зинаида Николаевна — доктор
исторических наук, профессор Тюменского государственного университета. E-mail: sokova.zn@
gmail.ru.
Kruzhinov Valery M. — doctor of historical sciences, professor at the University of Tyumen. E-mail:
vm.kruzhinov@mail.ru; Sokova Zinaida N. — doctor of historical sciences, professor at the University
of Tyumen. E-mail: sokova.zn@gmail.ru.

107

теринбурга, Златоуста, Ижевска, Кунгура, Перми, Уфы, кадеты Тюмени
и все, кто считал, что разрыв с союзниками ухудшит международное
и военно-политическое положение страны, «приведет к краху» и «закабалит Россию в руках немецких и других капиталистов» 4.
Было бы ошибочно полагать, что призывы к сохранению военного
союза с Антантой и прекращению переговоров с государствами Четверного союза отражали мнение лишь оторвавшихся от масс политиков, что
«в ноябре 1917 — январе 1918 гг., т. е. до выяснения широкими слоями
населения условий заключения мира, предложенных Германией и ее союзниками, Советы всех уровней, митинги и собрания граждан принимали резолюции в поддержку внешнеполитических шагов СНК» 5. О том,
что реальная палитра общественных настроений по вопросу о путях выхода России из войны была далеко не однозначной, свидетельствуют результаты обсуждения «Декрета о мире» на съезде Советов крестьянских
депутатов Пермской губернии (ноябрь 1917 г.), заявившего, что внешнеполитическая стратегия большевиков приведет к тому, что «наша страна
потеряет и свою независимость, и свою свободу, а вместо мира всех народов получит всеобщую войну всех против нас» 6.
В то же время подобные декларации почти не находили поддержки
среди социальных «низов» региона, стремление которых к миру выступало в качестве главного фактора, определявшего их отношение к внешнеполитическому курсу советского государства. О реакции этих групп
населения на «Декрет о мире» свидетельствуют результаты проведенного нами анализа 19 резолюций, принятых на митингах рабочих, солдат
и крестьян Пермской губернии в ноябре-декабре 1917 г., значительное
большинство которых — 18 — полностью поддержали программу всеобщего и демократического мира, выдвинутую II Всероссийским съездом
Советов, и только одна отклонила 7. Причем в 9 резолюциях декларировалась готовность участников митингов защищать советскую власть «всеми
средствами, вплоть до применения оружия» (Верхне-Туринский завод) 8,
«с оружием в руках» (Надеждинский завод) 9, а «если потребуется, пожертвовать жизнью» (гарнизон Екатеринбурга) 10 и т. п.
Одновременно в четырех резолюциях (Верхне-Туринский, Каслинский, Невьянский, Нязепетровский заводы) заключение справедливого
мира связывалось в прямой или опосредованной форме с победой германской и европейской революции, идея которой активно пропагандировалась большевиками и их ближайшими союзниками — левыми эсерами
в качестве непременного условия сохранения власти Советов и без труда
воспринималась наиболее радикально настроенной частью социальных
«низов», видевших в «буржуазных правительствах» главных виновников
мировой войны, а в немецких и европейских пролетариях — своих естественных союзников. Показательна в этом отношении резолюция «многотысячного митинга рабочих, солдат и крестьян» Верхне-Туринского
завода, призывавшая «трудящихся всех стран» последовать примеру революционной России и свергнуть «разбойничьи банды капиталистов»,
чтобы прекратить развязанную ими «кровавую бойню» 11.
В этих условиях отказ от участия в брестских переговорах стран
Антанты и США, их сепаратный характер и, наконец, аннексионистские
требования Германии только усиливали ненависть социальных «низов»

108

к «мировой буржуазии», вызывая реакцию революционаризма против
действительного хода российской революции, против тактики лавирования и маневрирования на международной арене, которая навязывалась
советскому государству неумолимыми реалиями жизни. «Вчера они требовали мира, а сегодня хотят наказать кайзера», — так на заседании Тюменской городской думы характеризовались изменения в настроениях
рабочих тюменского завода Машарова после получения известий об аннексионистских требованиях Германии в Брест-Литовске 12.
В разных интерпретациях, но неизменные в основе, эти представления получили законченное выражение во взглядах левых коммунистов —
крайне радикального крыла большевистской партии во главе с Н. И. Бухариным, а также левых эсеров, анархистов, других леворадикальных
политических группировок, отвергавших ленинскую политику «передышки» и призывавших к немедленной революционной войне с целью
подталкивания «спасительной» мировой революции и низвержения капитализма в Западной Европе.
В большевистской партии первыми, 28 декабря 1917 г., против продолжения переговоров с Германией выступили Московское областное
бюро 13 и Петербургский комитет РСДРП(б) 14. На аналогичных позициях находились и многие большевистские комитеты в провинции, в том
числе на Урале. Еще на совещании членов ЦК РСДРП(б) с местными
партийными работниками — делегатами III Всероссийского съезда Советов — 8 января 1918 г., на котором В. И. Ленин впервые предложил
принять аннексионистские требования Германии, с ним полемизировал
один из руководителей Уральского областного Совета Е. А. Преображенский. Хотя протокольная запись этой речи не сохранилась, ее содержание
можно реконструировать по статье Преображенского «Война или мир?»,
опубликованной 3 марта 1918 г. в газете «Уральский рабочий», в которой
воспроизводились отдельные фрагменты из его выступления, а также по
написанным Лениным «Заметкам о партийном совещании 8 (21) января 1918 г.», представляющим краткую сводку состоявшихся на нем прений 15.
Основной мотив рассуждений Преображенского — это убеждение,
что большевизм не сможет долго продержаться у власти без поддержки
европейской революции. Однако если для Ленина — одного из самых
ревностных приверженцев «теории мирового революционного взрыва», — сохранение советской республики было «выше всего и для нас,
и с международно-социалистической точки зрения» 16, то Преображенскому, напротив, главными представлялись интересы мирового рабочего
движения. Исходя из этого, он рассматривает аннексионистский мир как
«измену пролетарскому интернационализму» и «уступку капиталистическому окружению», которое получает «известную передышку». Более
того, в обстановке, когда «бумажный договор… не представляет никакой
защиты для Советской России», «отступление по всему фронту борьбы
и ликвидация революции будут происходить в наихудших из всех возможных форм, в форме удушения пролетариата руками советской власти» 17.
Не менее скептически оценивает Преображенский и «среднюю линию» Л. Д. Троцкого, считая, что его формула «ни войны, ни мира» является «компромиссом на неделю» и «дает отсрочку для решения вопроса,

109

но не дает самого решения, которое должно произойти либо в виде подписания мира в случае немецкого наступления, либо в виде революционной войны». «И в том, и в другом случае, — заключает он, — решать
вопрос пришлось бы при гораздо более худших условиях» 18.
Результаты этого совещания неоднократно анализировались исследователями. Однако незнакомые со статьей Преображенского «Война или
мир?», они традиционно упускали из виду одно немаловажное обстоятельство: получив большинство голосов за свою платформу (32 из 63), левые коммунисты потерпели неудачу при голосовании предложения Преображенского «немедленно занять окопы Красной гвардией и объявить
всеобщую мобилизацию пролетариата прифронтовых городов» 19, реализация которого по сути и означала начало революционной войны с Германией. Для оказавшихся в меньшинстве Ленина (15 голосов) и Троцкого
(16 голосов) такой результат имел далеко идущие последствия, указывая
на колебания среди противников аннексионистского мира и возможные
изменения в расстановке сил в большевистских «верхах». Заключив
между собой негласное соглашение и постоянно маневрируя, они, как
им казалось, сумели сорвать «сверхреволюционные» планы левых, чего,
в первую очередь, хотел Ленин, и добиться «демократического» выхода
из войны, к чему стремился Троцкий. Кульминацией такой тактики стала
известная брестская декларация Троцкого от 28 января 1918 г., фактически означавшая разрыв переговоров с Германией, что больше всего устраивало левых коммунистов.
Однако попытка «усидеть на трех стульях» оказалась безуспешной.
Более того, после 18 февраля, когда Германия разорвала перемирие и немецкая армия перешла в наступление, проблема выбора между революционной войной и аннексионистским миром, как и предполагал Преображенский, встала вновь. В этой ситуации ВЦИК согласился подписать
мирный договор с Германией и совместно с СНК обратился к местным
Советам с запросом об их отношении к такому шагу. В запросе излагались немецкие требования, приводились результаты голосования во
ВЦИКе (116 голосов — за мир, 85 — против, 26 — воздержались), назывались две точки зрения на вопрос о заключении мира — ленинская
и левокоммунистическая 20.
Результаты этого опроса оказались следующими: из 295 ответов, поступивших к 5 марту в СНК, 167 высказались за немедленное подписание мира и 128 — против 21. Причем если в первой группе преобладали
Советы крестьянских центров, то во второй — промышленных. Среди
направленных в СНК ответов 31 поступил от Советов Урала, в том числе
15 — из Пермской, 11 — из Вятской, по 2 — из Уфимской и Оренбургской и один — из Тобольской губернии. Здесь расстановка сил оказалась
иной, чем в целом по стране: 14 уральских Советов (6 городских и 8 крестьянских) поддержали предложение заключить мир с Германией и 17 (16
городских и 1 крестьянский) выступили против 22.
Кроме ответов, поступивших в СНК, еще 200 резолюций были направлены во ВЦИК. 95 из них высказывались за мир и 105 — за революционную войну. При этом обращает на себя внимание следующее обстоятельство: из 95 решений с согласием принять немецкие условия более
половины — 48 — поступили из 6 центральных губерний (Воронежская,

110

Калужская, Орловская, Рязанская, Тульская и Ярославская), расположенных в сравнительной близости от фронта и в большей мере познавших
тяготы войны. Напротив, остальные 35 губерний (всего во ВЦИК направили свои ответы Советы 41 губернии) прислали 47 резолюций за мир.
Особенно мало таких резолюций было принято в восточных районах
страны, где опасность немецкого наступления казалась не столь угрожающей, как в центре. Так, от Советов пяти уральских губерний во ВЦИК
поступило в общей сложности 18 ответов, из которых лишь в 5 поддерживалась ленинская позиция 23.
В то же время немалое количество Советов, особенно отдаленных от
центра, не сумело сообщить о своей позиции в Петроград, либо сделало
это с опозданием. В частности, на Урале, по подсчетам авторов, кроме резолюций, поступивших в СНК или ВЦИК, было принято еще не менее 26
решений по вопросу о войне и мире. С их учетом на запрос Совнаркома
и ВЦИК здесь высказали свое мнение 70 Советов, 24 из которых считали
необходимым подписать мирный договор с Германией и 46 выступили
против. Среди Советов, высказавшихся за мир, большинство составляли
крестьянские (14 из 24). Что же касается рабочих и солдатских Советов,
то основная их масса голосовала за революционную войну (36 из 46) 24.
Наиболее активно обсуждение германских условий мира проходило
в Пермской губернии, где в общей сложности было принято 39 резолюций (11 за мир и 28 против). Вслед за ней шли Вятская губерния — 15
резолюций (8 за мир и 7 против), Уфимская — 10 резолюций (3 за мир и 7
против), Оренбургская — 5 резолюций (2 за мир и 3 против) и Тобольская
губерния — одна резолюция (за мир — н
ет, против — одна).
26 февраля против решения ВЦИК, принявшего немецкий ультиматум, выступил Уральский областной Совет, который заявил, что такой шаг
является «полной капитуляцией русской социалистической революции
перед лицом международного империализма» и равносилен «политическому самоубийству». Областной Совет потребовал, чтобы ВЦИК разорвал переговоры с Германией или аннулировал мирный договор в случае
его подписания 25.
В поддержку революционной войны высказались Уральский областной совет фабзавкомов, Уральский и Екатеринбургский советы профсоюзов 26, рабочие Верхне-Салдинского, Кизеловского, Надеждинского,
Нижне-Сергинского, Саткинского заводов, ряда других предприятий, отвергавшие германский аннексионизм и убежденные, что война революционная положит конец войне империалистической 27. Все это свидетельствует о том, что программа революционной войны, с которой выступали
левые коммунисты (а до начала 1918 г. и Ленин), отражала не только доктринальную веру большевиков в «спасительную» мировую революцию,
но и подпитывалась настроениями наиболее радикальной части социальных «низов», придававших левому коммунизму куда более широкий
характер, чем полагают те исследователи, которые видят в поборниках
революционной войны прежде всего «московское движение», инициированное Бухариным и его сторонниками из Московского областного бюро
РСДРП(б) 28.
В эти же дни дискуссия по вопросам войны и мира проходила в организациях политических партий на Урале. Несмотря на волну преследо-

111

ваний и информационную блокаду, которым с конца 1917 г. стали подвергаться умеренные социалисты, некоторые их организации на Урале все
же сумели высказать свой взгляд на возможное развитие событий после
брестской развязки. При этом как меньшевики, так и правые эсеры исходили из неизбежного краха политики «ни войны, ни мира» и, как следствие, неминуемого возобновления Германией военных действий на Восточном фронте. В этой ситуации, полагали некоторые из них, советское
правительство может пойти на расширение социального базиса власти,
предложив социалистам участвовать в правительственном блоке. «Если
СНК решится объявить священную войну Германии, — считали, например, правые эсеры Екатеринбурга, — то вопрос об образовании коалиционного правительства будет разрешен в ближайшие дни» 29.
Хотя стремление спрогнозировать вероятность того или иного поворота в политической жизни страны, несомненно, должно входить в круг
важнейших задач любой партии, в данном случае, думается, такая попытка оказалась безуспешной. По крайней мере, сами большевики, как
и левые эсеры, повода для предположений о возможной реорганизации
Совнаркома не давали. Более того, как показали ближайшие события,
конфронтация по вопросам войны и мира вступала в новую фазу — началась полоса арестов кадетов, стали закрываться не только либеральные,
но и меньшевистские и правоэсеровские газеты.
Против мирного договора высказались Ассоциация анархистов
Урала 30 и Уральский областной комитет ПЛСР. В резолюции, принятой руководством левых эсеров, говорилось, что «революционная война социалистической России вместе с рабочими и крестьянами других
стран против мирового империализма является единственным выходом
из международного положения, созданного мировой империалистической авантюрой» 31. Эта линия получила поддержку II Уральской областной конференции ПЛСР (12 марта 1918 г.), которая, «признавая крупное
самостоятельное значение Урала как оплота русской социалистической
революции», высказалась «за необходимость самостоятельной на Урале
организации и подготовки сил и средств для сопротивления врагу» 32.
Особенно остро обсуждение немецкого ультиматума проходило
в большевистских организациях края, которые, в отличие от организаций
других партий, не сумели выработать единой позиции и разошлись как
в оценке сложившейся ситуации, так и вытекающей из нее тактики. Одни
из них, в том числе Уралобком РСДРП(б), поддерживали лозунг революционной войны с Германией (21 резолюция), другие, напротив, высказывались за немедленное подписание мирного договора (7 резолюций).
Проведенные расчеты показывают, что наибольшее распространение
левокоммунистические настроения получили среди партийного актива
региона (10 резолюций — за революционную войну и лишь одна — за
мир). В меньшей мере они были присущи низовым (соответственно 11
и 6 резолюций), в том числе заводским (соответственно 6 и 5 резолюций)
организациям, хотя большинство последних, как видим, также поддерживало левых коммунистов 33.
Некоторое сокращение сторонников левых среди рядовых большевиков объясняется тем, что обсуждение вопроса о войне и мире в «низах»
РСДРП(б) происходило позднее, чем на ее «верхах» и в основном совпа-

112

ло с немецким наступлением, показавшим неспособность советской власти организовать революционную войну и тщетность надежд на всплеск
революционных настроений в армии противника.
Тогда же в уральской печати появились первые выступления Ленина
в дискуссии, акцентировавшие внимание именно на этих сторонах проблемы и переводившие полемику в плоскость неизбежного признания
реального соотношения сил на фронте. Вследствие этого контрдоводы
сторонников революционной войны, продолжавших призывать рабочих
и крестьян к вооружению, а немецких солдат — к «классовой солидарности», постепенно «повисали в воздухе» и стали восприниматься как
революционное фразерство. Показательно в этом отношении признание
одного из руководителей большевистской организации в Екатеринбурге Я. М. Юровского, который позднее вспоминал, что после публикации
в газете «Уральский рабочий» статьи Ленина «О революционной фразе»
он «впервые твердо разобрался в вопросе о необходимости заключения
мира» 34.
Высказываясь за мир, сторонники Ленина нередко брали под защиту «среднюю линию» Троцкого, видя в ней противовес призывам к революционной войне с Германией. Характерен в этом отношении эпизод,
имевший место на собрании Уфимской городской организации РСДРП(б)
6 марта 1918 года. После того, как левый коммунист Б. М. Эльцин охарактеризовал позицию Троцкого в Бресте как «политическую ошибку»,
в полемику с ним вступил А. И. Свидерский, по определению местной
большевистской газеты «Вперед!», наиболее «яростный противник священной войны» в Уфимском комитете РСДРП(б). Оправдывая демарш
Троцкого, он утверждал, что действия последнего «были верными», поскольку «немецкие солдаты не могут теперь отговариваться незнанием
истинных намерений как нашего, так и своего правительств» 35.
Вследствие такой трактовки линия Троцкого, определявшая тактику
советской делегации в Брест-Литовске до разрыва переговоров, лишалась своей самостоятельности и приобретала «проленинский» характер,
превращаясь в своеобразный канал, по которому шла «перекачка» сил из
числа сторонников немедленной революционной войны в лагерь ее противников.
В результате еще до VII съезда РКП(б) в поддержку мирного договора с Германией высказались Белорецкая, Богословская, Саткинская,
Уфимская, Челябинская и некоторые другие большевистские организации края. Однако большинство других, в том числе Воткинская, Екатеринбургская, Златоустовская, Ижевская, Лысьвенская, Пермская, и др.,
продолжали поддерживать левых коммунистов. Более того, среди десяти
делегатов, избранных на съезд от большевиков Урала, сторонники Ленина не получили ни одного мандата. Правда, из-за экстренного созыва
съезда часть из них прибыла в Петроград с опозданием и не участвовала
в решающем голосовании. В телеграмме Уралобкома РСДРП(б), направленной по этому поводу в ЦК, говорилось, что если обсуждение вопроса
о войне и мире будет проходить без уральской делегации, то она просит
считать свои голоса отданными за резолюцию левых коммунистов. Однако эта просьба не была удовлетворена. Поэтому, приехав в Петроград,
четверо уральских делегатов (Г. И. Сафаров, А. Д. Авдеев, П. Василенко
8

«Вопросы истории» № 12(1)

113

и А. А. Кузьмин) еще раз потребовали присоединить их голоса к резолюции, отвергавшей мирный договор с Германией 36. Но, судя по всему, эта
просьба даже не рассматривалась.
Из остальных шести уральских делегатов, прибывших на съезд
во время и участвовавших в голосовании, трое (Ф. И. Голощекин,
Я. С. Масков-Яремчук и С. С. Моисеев) изменили свою точку зрения и голосовали за мирный договор с Германией. Хотя в литературе эта метаморфоза обычно связывается с выступлением Ленина на съезде, в котором
он будто бы «сумел переубедить часть левых коммунистов» 37, думается, следует учитывать и другие обстоятельства, не менее, а, быть может,
и более значимые. Важнейшее из них заключается, на наш взгляд, в том,
что к этому времени противостояние ленинцев и левых коммунистов приняло настолько острый характер, что последние даже заявили об отказе
войти в новый ЦК.
У многих делегатов съезда, видевших в единстве важнейшее условие сохранения власти большевистской партии, такой поворот вызывал серьезные опасения. Чтобы избежать раскола, который, по словам
Я. С. Маскова-Яремчука, «сулит нам в будущем крах» 38, они готовы были
пойти на компромисс с ленинцами при условии признания последними
Брестского мира как краткосрочной «передышки», необходимой для подготовки революционной войны в ближайшем будущем.
Это обстоятельство было учтено Лениным при составлении резолюции «О войне и мире» (принята 8 марта 1918 г. 30 голосами против 12, при
4 воздержавшихся), которая, высказываясь за «тягчайший, унизительный
мирный договор с Германией», одновременно признавала «неизбежность
исторического приближения России к освободительной, отечественной,
социалистической войне» и декларировала, что российский рабочий
класс «будет всеми силами и всеми находящимися в его распоряжении
средствами поддерживать братское революционное движение пролетариата всех стран» 39.
Результаты VII съезда РКП(б) и последовавшая затем ратификация
Брестского договора на IV Всероссийском съезде Советов вызвали отторжение не только среди противостоявших советской власти политических сил, но и основной массы левых эсеров, представители которых
даже заявили о своем выходе из Совнаркома. В то же время часть левоэсеровской партии считала этот шаг ошибочным и даже была готова
согласиться с ратификацией мирного договора, полагая, что он «показал
пролетариату Европы, что Россия хочет мира» 40. Однако попытки этого
крыла ПЛСР переубедить собственную партию потерпели неудачу. Состоявшаяся в мае 1918 г. III конференция Уральской организации левых
эсеров вновь осудила Брестский мир как «отход от классовых позиций
октябрьской революции» и высказалась против участия в «большевистском правительстве» 41.
Ратификация Брестского договора была болезненно воспринята непримиримой частью левокоммунистической оппозиции. Так, на состоявшейся 21 апреля Екатеринбургской конференции РКП(б) антибрестская
резолюция, направленная против «выполнения Советской Россией условий “мирного” (а на деле грабительского) договора» была принята единогласно 42. На аналогичной конференции в Перми (12—13 мая) сторонники

114

«передышки» получили 20 голосов, в то время как левые коммунисты —
тридцать. Причем почти все ораторы, выступавшие на конференции, отмечали, что «Брестский договор нам ничего не дал» (Г. И. Мясников) или
«подписание мира никакой “передышки” не принесло» (А. Л. Борчанинов). Даже защищавший на конференции ленинскую позицию Ф. Дингельштедт признал, что «наступление империалистов на Россию в результате несчастного мира не прекратилось, а лишь замедлилось» 43.
Брестский договор стал объектом резкой критики на IV Уральской
областной конференции РКП(б) (25—29 апреля), которая констатировала, что в результате «передышки» социалистическая революция «может
потерять всю свою привлекательность для рабочего класса и крестьянской бедноты России и международного пролетариата» 44. В этой связи
конференция потребовала срочного созыва общепартийного съезда, чтобы обсудить вопросы, «относительно которых возможно и вероятно расхождение политики ЦК с линией большинства партии» 45. Характерно,
что, кроме 9 воздержавшихся, все остальные делегаты (по данным мандатной комиссии, на конференции присутствовали 129 делегатов от 110
организаций 46) голосовали за эту резолюцию 47.
Против ратификации мирного договора с Германией высказались
рабочие ряда промышленных предприятий, а также многие профсоюзы
и фабзавкомы Урала, в том числе областная конференция профессиональных союзов. Свою позицию они мотивировали тем, что видят в Брестском
мире «негодную грязную бумажку», которая «является мертвой петлей,
наброшенной на шею социалистического отечества» (рабочие Сысертского завода), сеет иллюзию будто «может, хотя бы на время, отвести
от Советской России непосредственную опасность разгрома ее силами
международного империализма» (Уральская областная конференция профсоюзов и ФЗК металлистов и горнорабочих), «несет с собой не освобождение народов, а порабощение и угнетение» (рабочие пермского завода
«Постройка») 48 и т. п.
Более того, даже те, кто голосовал за мир с Германией, увидели в нем
лишь краткосрочную «передышку», способную оборваться в любой момент. Показательна в этом отношении резолюция, принятая 25 марта на
собрании рабочих кожевенных и мыловаренных заводов Екатеринбурга,
которая, с одной стороны, характеризовала Брестский договор «как неизбежное зло, как необходимую передышку для рабоче-крестьянской революции», а с другой — утверждала, что «мира не может быть с империалистами, с ними может быть только беспощадная война» 49.
В общей сложности из известных авторам 35 резолюций, принятых
на Урале в связи с ратификацией Брестского договора, 13 солидаризировались с ним безоговорочно, еще 13 поддерживали при условии начала
в ближайшем будущем революционной войны и 9 категорически отвергали 50. Такая расстановка сил свидетельствовала о сохранении в регионе
прочной оппозиции Брестскому соглашению после IV Всероссийского
съезда Советов, отражавшей мощный пласт общественных настроений,
носители которых были «опьянены» ненавистью ко всему «буржуазному», сочетая ее как с эмоциональной приверженностью лозунгам Октября, так и с убеждением, что европейская революция неизбежна и что без
нее большевистский режим долго продержаться не сможет.

115

Этому способствовали и действия правящих кругов Германии, которые после Бреста встали на путь «ползучей агрессии» и под разными
предлогами отторгли от РСФСР часть Курской и Воронежской губерний, область Войска Донского и Крым. Германские войска оккупировали
Украину, совершив там государственный переворот. «Мир у нас подписан, война же фактически продолжается», — писал 27 марта 1918 г. в газете «Уральский рабочий» Преображенский.
В то же время нельзя не видеть, что Брестский мир позволил большевикам «устоять, выжить, спасти завоевания революции» 51. К этим
словам Дж. Уиллера-Беннета можно лишь добавить следующее: чтобы
«устоять, выжить, спасти завоевания революции» большевикам следовало либо встать на путь компромиссов на «внутреннем фронте», либо
усилить борьбу со своими оппонентами с неминуемой (может быть, даже
неосознанной) эволюцией советского режима к тоталитаризму. Однако
возможность этого выбора была во многом предопределена как безусловным отрицанием «абстрактной» демократии, присущей ленинскому и левокоммунистическому флангам большевизма, так и всей его предшествовавшей практикой — октябрьским восстанием в Петрограде, неприятием
идеи многопартийного социалистического правительства, запрещением
кадетов, роспуском Учредительного собрания.
В этом ряду можно поставить и дискуссию о Брестском мире, которая охватила сравнительно узкий спектр политических сил, лояльных
советской власти. Из числа субъектов дискуссии были исключены «буржуазные» партии и организации, а участие в ней умеренных социалистов
было ограничено. Как следствие, дискуссия не только не привела российское общество к консолидации, а, напротив, еще более углубила его
раскол.
Дискуссия о Брестском мире не затронула широкие слои рабочего
класса и тем более крестьянство, которое, оставаясь в политической изоляции, не имело доступа к информации и не могло выразить свою политическую волю. Характерно, что из сотен резолюций об отношении
к переговорам с Германией, принятых на Урале, только 28 были одобрены
на собраниях рабочих и всего лишь две — крестьянскими сходами. Правда, в той или иной мере настроения «низов» находили отражение в резолюциях местных Советов. Однако значительная часть этих документов
принималась не на пленарных заседаниях Советов, а их рабочими исполнительными органами, почти полностью состоявшими из большевистских и левоэсеровских функционеров, которые к тому же входили в руководящую верхушку местных организаций своих партий. По существу,
это были первые симптомы сращивания партийных и государственных
структур и отчуждения трудящихся от обсуждения важнейших вопросов,
касающихся судеб страны.
Примечания
1. БУЛДАКОВ В. П. Внешняя политика поборников мировой революции и ее последствия.
В кн.: Российская революция 1917 года: власть, общество, культура: в 2-х томах. Т. 1. М.
2017, с. 125—145; ЖУРАВЛЁВ В. В. Рубикон Бреста. — Вопросы истории КПСС. 1990,

116

№ 6, с. 37—52; № 7, с. 29—45; КСЕНОФОНТОВ И. Н. Мир, которого хотели и который
ненавидели. М. 1991; ОЗНОБИШИН Д. В. Ленинский свод ответов местных Советов на
запрос СНК о заключении мира. — Источниковедение истории советского общества. М.
1968, вып. 2, с. 189—242; ПАНЦОВ А. В. Брестский мир. — Вопросы истории. 1990,
№ 2, с. 60—79; ПОЛТОРАК С. Н. Брест-Литовск. 100 лет истории переговоров о мире.
СПб. 2018; РАБИНОВИЧ А. Большевики у власти. Первый год советской эпохи в Петрограде. М. 2007; УИЛЕР-БЕННЕТ ДЖ. Брестский мир. Победы и поражения советской
дипломатии. М. 2009; ФЕЛЬШТИНСКИЙ Ю. Крушение мировой революции. Брестский мир: Октябрь 1917 — ноябрь 1920. М. 1992; ЧУБАРЬЯН А. О. Брестский мир. М.
1964; и др.
2. Подсчитано по: Вятская речь (Вятка). 1917, 1, 4, 8 ноября; Заря народоправства (Камышлов). 1917, 5, 10 ноября; Земля и воля (Уфа). 1917, 3, 10 ноября; Народная воля (Пермь).
1917, 29 октября, 3, 8 ноября; Уральская жизнь (Екатеринбург). 1917, 29 октября, 4, 9 ноября.
3. Заря народоправства. 1917, 10 ноября.
4. Вольный Урал (Екатеринбург). 1917, 10 ноября; Социалист-революционер (Пермь).
1918. 7 января.
5. ПОРШНЕВА О. С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период Первой мировой войны, 1914—1918 гг.: дисс. докт. ист. наук. Екатеринбург.
2000, с. 280.
6. Народная воля. 1917, 3 ноября.
7. Подсчитано по: Большевики Урала в борьбе за победу Октябрьской социалистической
революции. Свердловск. 1957, с. 219, 224; Борьба за Советскую власть на Южном Урале. Сб. документов и материалов. Челябинск. 1957, с. 203, 206; Известия Надеждинского Совета РиСД. 1917, 12 ноября; Победа Октябрьской социалистической революции
на Урале. Свердловск. 1967, с. 435—436, 437, 460, 464, 465; Уральская жизнь. 1917, 7,
10 ноября; Уральский рабочий (Екатеринбург). 1917, 1, 3, 14, 18 ноября.
8. Уральский рабочий. 1917, 3 ноября.
9. Известия Надеждинского Совета РиСД. 1917, 12 ноября.
10. Большевики Урала в борьбе за победу Октябрьской социалистической революции,
с. 224.
11. Уральский рабочий. 1917, 3 ноября.
12. Государственный архив Тюменской области (ГАТО), ф. 2, д. 1300, л. 17.
13. Социал-демократ (Москва). 1918, 12 января.
14. Первый легальный Петербургский комитет большевиков в 1917 г. М.-Л. 1927, с. 379—
386.
15. Ленинский сборник XI. М. 1929, с. 42—44.
16. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч., т. 35, с. 254.
17. Уральский рабочий. 1918, 3 марта.
18. Ленинский сборник XI, с. 43; Уральский рабочий. 1918, 3 марта.
19. Уральский рабочий. 1918, 3 марта.
20. Ленинский сборник XI, с. 60—61.
21. Ленинский сборник XXXVI. М. 1959, с. 30.
22. Подсчитано по: ОЗНОБИШИН Д. В. Ук. соч.
23. Подсчитано по: Ленинский сборник XI, с. 59—60.
24. Подсчитано по: Вперед! (Уфа). 1918, 26 февраля, 7, 11 марта; Вятская правда. 1918, 2,
5 марта; Голос рабочего (Уфа). 1918, 3 марта; Земля и воля (Уфа). 1918, 4 марта; Известия Златоустовского Совета РиКД. 1918, 27 февраля, 4 марта; Известия Ижевского
Совета РСиКД. 1918, 1, 5 марта; Известия Нижнетагильского Совета РиКД. 1918, 4,
15 марта; Известия Пермского губисполкома Совета РиСД. 1918, 27 февраля, 4, 9 марта;
Известия Уралоблсовета. 1918, 28 февраля, 4, 7 марта; Известия Челябинского Совета
КРиСД. 1918, 3 марта; Ленинский сборник XI, с. 59—60; ОЗНОБИШИН Д. В. Ук. соч.;
Уральский рабочий. 1918, 27 февраля, 3, 7, 15 марта.
25. Уральский рабочий. 1918, 27 февраля.
26. Известия Уралоблсовета. 1918, 27 февраля.

117

27. Известия Уралоблсовета. 1918, 7 марта; Уральский рабочий. 1918, 19 марта; Стенографический отчет 4-го чрезвычайного съезда Советов рабочих, солдатских, крестьянских
и казачьих депутатов. М. 1920, с. 334.
28. КОЭН С. Бухарин. Политическая биография. 1883—1938. М. 1988, с. 93, 101.
29. Уральская жизнь. 1918, 21 января.
30. Известия Уралоблсовета. 1918, 7 марта.
31. Там же, 28 февраля.
32. Известия Челябинского Совета КРиСД. 1918, 14 марта.
33. Подсчитано по: БЕРЛИНА З.Н., ГОРБУНОВА Н. Т. Брестский мир и местные партийные организации. — Вопросы истории КПСС. 1963, № 9, с. 44; Вперед! 1918, 3, 7 марта;
Голос рабочего. 1918, 5 марта; Известия Нижнетагильского Совета РиКД. 1918, 8 марта; Известия Пермского губисполкома Совета РиСД. 1918, 27 февраля, 4 марта; Известия Челябинского Совета КРиСД. 1918, 27 февраля, 3 марта; Известия Уралоблсовета.
1918, 27 февраля, 3, 7, 11 марта; За власть Советов: сб. воспоминаний. Киров. 1957,
с. 206; Очерки истории коммунистических организаций Урала. Т. 1. Свердловск. 1971,
с. 331—332; Переписка Секретариата ЦК с местными партийными организациями. Ч. II.
М. 1957, с. 373—374; Уральский рабочий. 1918, 27 февраля, 6, 12, 14, 19, 17 марта.
34. Центр документации общественных организаций Свердловской области (ЦДОО СО), ф.
41, оп. 2, д. 28, л. 11.
35. Вперед! 1918, 9 марта.
36. Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года: Стен. отчет. М. 1962, с. 189—190.
37. ОЗНОБИШИН Д. В. Политика партии в период мирной передышки 1918 г. М. 1973,
с. 35, 37; Очерки истории коммунистических организаций Урала, т. 1, с. 332 и др.
38. Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года: Стен. отчет, с. 99.
39. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 35—36.
40. Известия Уралоблсовета. 1918, 6 апреля.
41. Там же, 1 июня.
42. Уральский рабочий. 1918, 23 апреля.
43. Известия Пермского губисполкома Совета РиСД. 1918, 22 мая.
44. Уральский рабочий. 1918, 30 апреля.
45. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17,
оп. 4, д. 85, л. 14.
46. ЦДОО СО, ф. 4, оп. 1, д. 5, л. 17.
47. РГАСПИ, ф. 17, оп. 4, д. 85, л. 14.
48. Известия Уралоблсовета. 1918, 2 апреля; Уральский рабочий. 1918, 23, 28 марта, 4 апреля; Известия Пермского губисполкома Совета РиСД. 1918, 20 марта.
49. Уральский рабочий. 1918, 28 марта.
50. Подсчитано по: БЕРЛИНА З.Н., ГОРБУНОВА Н. Т. Ук. соч., с. 44; Борьба за Советскую
власть на Южном Урале. Челябинск. 1957, с. 401—402; Годы борьбы. Оренбург. 1959,
с. 81—82; Октябрьская революция в Удмуртии: Сб. документов Ижевск. 1957, с. 265;
Очерки истории коммунистических организаций Урала, т. 1, с. 333—334; Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года: Стен. отчет., с. 102—103, 330—334; Коммунист
(Москва). 1918, 1 июня; Вперед! 1918; Известия Уралоблсовета. 1918, 2 апреля; Известия
Пермского губисполкома Совета РиСД. 1918, 20 марта, 22 мая; Известия Челябинского
Совета КРиСД. 1918, 29 марта, 5 апреля; Уральский рабочий. 1918, 3, 23, 30 апреля; Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 393, оп. 3, д. 283, л. 152; оп. 4,
д. 21, л. 12; РГАСПИ, ф. 17, оп. 4, д. 58, л. 35; д. 85, л. 14; д. 86, л. 10; ЦДОО СО, ф. 4, оп.
1, д. 5, л. 17; д. 14, л. 36; ф. 41, оп. 1, д. 5, л. 17; д. 511, л. 34—35.
51. УИЛЕР-БЕННЕТ ДЖ. Ук. соч., с. 7.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi08 ББК 63.3(2)5

Пермский орудийный завод
в планах производства
крупнокалиберной морской
артиллерии накануне и во время
первой мировой войны
С. Е. Виноградов

Аннотация. Крупные программы военного кораблестроения, развернутые в России в 1909—1914 гг., требовали кардинального наращивания производственных мощностей для производства артиллерийских орудий и снарядов самого крупного калибра
для линейных кораблей и береговой обороны. Для преодоления имевшегося дефицита
было решено капитально переоборудовать казенный Пермский орудийный завод, оснастив его самым современным и совершенным оборудованием. Эта программа, развернутая в самый канун первой мировой войны, была выполнена далеко не в полном
объеме.
Ключевые слова: Российский Императорский флот, Пермский орудийный завод,
дредноуты, крупнокалиберные морские орудия и снаряды, первая мировая война.
Abstract. Large naval shipbuilding programs, which were adopted in Russia in 1909—
1914, demanded a cardinal increase in production capacity for the production of naval guns and
projectiles of the largest caliber for battleships and coastal defense. To overcome the existing
deficit, it was decided to overhaul the government-owned Perm gun factory, equipping it with
the most modern and sophisticated equipment. This program, launched on the very eve of the
First World War, was not fully implemented.
Key words: Imperial Russian Navy, Perm Gun Factory, dreadnoughts, large-caliber
naval gunsand projectiles, the First World War.

Вопрос о планах дооборудования Пермского орудийного завода
(ПОЗ) 1 под потребности изготовления крупнокалиберной морской артиллерии в годы, непосредственно предшествовавшие началу первой
мировой войны, не был обойден вниманием историков 2. Однако до сих
пор внимание исследователей в целом фокусировалось на экономических
аспектах данной проблемы, оставляя за скобками инженерно-техническую сторону. Поэтому представляется логичной попытка определенного

Виноградов Сергей Евгеньевич — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник
Центрального Музея Вооружённых Сил МО РФ. E-mail: sergei101000@ mail.ru.
Vinogradov Sergei E. — PhD in History, senior researcher at the Central Museum of the Armed Forces
of the Ministry of Defense of Russian Federation. E-mail: sergei101000@ mail.ru.

119

до-исследования данного сюжета в контексте метаморфоз техники и технологии, прямо влиявших на широкие планы реновации ПОЗ в 1911—
1914 годах.
После окончания русско-японской войны 1904—1905 гг., в которой
Российский Императорский флот понес катастрофические потери, остро
встал вопрос о воссоздании его корабельного состава. Момент совпал
с серьезными, поистине революционными сдвигами в технике судостроения и военно-морских вооружений, наиболее важным из которых стало
появление линейных кораблей нового типа — дредноутов. Их принципиальная особенность состояла в том, что артиллерия наиболее крупного
калибра — 12 дм (304,8 мм) — была представлена числом орудий, в 2—3
раза превышавшим аналогичный показатель линкоров прежнего типа.
В России были вынуждены соизмерять планы создания линкоров нового
типа с наличным индустриальным потенциалом производства надлежащего количества кратно увеличившегося числа их тяжелых орудий. Особенность ситуации заключалась в том, что единственным предприятием
в стране, располагавшим необходимыми возможностями для выпуска
орудий главного калибра линкоров, являлся Обуховский сталелитейный
завод (ОСЗ) Морского ведомства, снабжавшей артиллерий как весь флот,
так и отчасти армию.
Как и многие другие казенные оборонные заводы, ОСЗ пребывал
в сложной финансово-экономической ситуации, имея большие долги.
Для загрузки его работой и поддержания уникального производства на
плаву, заводу в августе 1907 г. было перечислено 700 тыс. руб. на изготовление 20 12-дм орудий для будущих линкоров 3. Внезапной проблемой
стал крупный пожар в апреле 1908 г., на устранение последствий которого требовалось 1500 тыс. рублей 4.
Фактическое начало строительства осенью 1909 г. 4 первых дредноутов для Балтики («Севастополь», «Петропавловск», «Полтава», «Гангут»), вооруженных в сумме 48 12-дм орудиями, потребовало новых
крупных усилий для расширения производственных мощностей ОСЗ.
Более того, твердые намерения правительства относительно постройки
все новых кораблей (в частности, вотирование в мае 1911 г. трех линкоров типа «Императрица Мария» для Чёрного моря) взывали к принятию
мер для дальнейшего увеличения производства крупнокалиберной морской артиллерии. Так, помимо 84 12-дм орудий для 7 дредноутов, для них
требовалось такое же количество в качестве запасных; потребности береговой обороны и опытных полигонных исследований также исчислялись
почти тремя десятками стволов.
Таким образом, планы развития ВМС предполагали существенное
увеличение производства крупнокалиберных орудий. Вопрос переходил
в плоскость общегосударственной задачи, поскольку новые 12-дюймовые
пушки в 52 калибра длиной, сконструированные специально для дредноутов, — тогдашнего стратегического морского оружия — являлись весьма комплексным и тяжеловесным (свыше 50 т) продуктом целого ряда
производств: металлургии, металлообработки и машиностроения. Технологическая «многодельность» этих громадных тепловых машин требовала для их производства не менее 6—8 месяцев непрерывной работы,
крупных затрат лучшей орудийной стали и кропотливых усилий сотен

120

техников и мастеровых высшей квалификации. Россия начала ХХ в. находилась среди мировых лидеров в теоретической и конструктивной
части морской артиллерии, но возможности производства были гораздо
скромнее, чем у других передовых морских держав — Англии, Германии,
США и Франции.
Идея привлечения к снабжению флота тяжелой артиллерией еще одного казенного завода прослеживается с 1910 года. Примечательно, что
возникла она не в умах руководства Морского министерства. На роль будущего предприятия-дублера вполне подходил (после надлежащего дооборудования) Пермский орудийный завод, состоявший в ведении Горного
ведомства Министерства торговли и промышленности (МТП) и являвшийся его самым крупным предприятием.
Этот завод был основан в 1863 г. исключительно для производства
артиллерийских орудий. Он располагался на левом берегу реки Камы
в 4 верстах от Перми на линии Пермской железной дороги 5. С конца
XIX в. завод производил преимущественно мало- и среднекалиберные
орудия для Военного ведомства, станки и снаряды, и являлся, по выражению британского исследователя военной экономики начала ХХ столетия
П. Гатрелла, «жемчужиной в короне русских орудийных заводов» 6. Оценка достаточно реалистичная, поскольку для Пермского завода, «обильно
обеспеченного сталью высокого качества, топливом и рабочими руками,
а также надежно защищенного, по самому местоположению его, от неприятельского воздействия» 7 не надо было тратиться на доставку за тысячи километров топлива и сырья. Для ПОЗ все это находилось здесь же,
на Урале, фактически под боком. Ни перекрытие подвоза морем угля из
Англии, ни начало боевых действий у границы империи, ни нарушение
внутренних железнодорожных сообщений, как в случае с Обуховским заводом, не могло прямо повлиять на орудийное производство в Перми.
В конце XIX в. Пермский завод начал выполнять крупные заказы
Морского ведомства. С 1899 г. он изготовлял стальные отливки и поковки для Балтийского судостроительного завода. Вес наиболее крупных из
них — отливок для гребных валов линкоров и броненосных крейсеров —
доходил до 40 тонн. С 1906 г. завод производил морские фугасные снаряды калибром от 75 мм до 12 дм, а затем и бронебойные. На 1911 г. Пермский завод изготовил для флота и береговой обороны 126 6-дм (152-мм)
орудий в 45 калибров длиной и 70 75-мм орудий в 50 калибров 8.
В сегменте российского металлургического производства ПОЗ являлся одним из крупнейших участников, стабильно получая около ¼
всех казенных оборонных заказов. В 1904—1907 гг. правительство инвестировало в завод 2,7 млн. руб. — более 3/4 всех вложений в уральские
металлургические заводы, в результате чего стоимость основного капитала ПОЗ возросла более чем на 50% 9. Численность кадрового состава
работающих устойчиво составляла около 7 тыс. человек. К началу войны
Пермский завод имел 3 20-тонные мартеновские печи, 9 прессов мощностью от 150 до 600 т, 4 прокатных стана, 1305 металлообрабатывающих
станков разных типов и многочисленные прочие механизмы и системы 10.
Проблемой периода, последовавшего за окончанием русско-японской
войны, стало резкое снижение доли заказов на производство орудий, составлявшего изначальную специализацию предприятия, в пользу артил-

121

лерийских снарядов. Так, если в 1905—1908 гг. она еще колебалось в пределах 21—38%, то с 1910 г. произошло падение до 13%, продолжившееся
и в последующем. Стремясь переломить подобную тенденцию и вернуть
завод в ряды одного из ведущих отечественных производителей артиллерии, как сухопутной, так и морской, администрация ПОЗ и руководство
Горного департамента забили тревогу. По этому поводу МТП в 1910 г.
вошло с соответствующим представлением в Совет Министров, который 25 декабря 1910 г. предписал Военному и Морскому министерствам
при выдаче будущих заказов на артиллерию для армии и флота выделять
определенную квоту для Пермского завода. Одновременно МТП было
предложено «выработать подробные предположения о соответствующем
переоборудовании казенных горных заводов согласно современным техническим требованиям» 11.
Наиболее верными и гарантирующими занятость Пермского завода
на долгую перспективу являлись заказы на тяжелую морскую артиллерию, как самый комплексный и ресурсоемкий продукт орудийного производства, наиболее значимый для флота и береговой обороны. Поэтому
основное внимание при разработке проекта модернизации ПОЗ было уделено именно созданию отдела «дальнобойных морских орудий» калибра
10—12 дм (254—304,8 мм). Инициатива развития подобных производств
Пермского завода, таким образом, исходила на данном этапе от Горного ведомства и была поддержана правительством, в первую очередь его
председателем П. А. Столыпиным, убежденным и деятельным сторонником строительства дредноутов. Существовало понимание того, что перманентное расширение орудийного производства на ОСЗ нецелесообразно,
в числе прочего, по причине нахождения предприятия в непосредственной близи к северо-западным рубежам империи, что актуализировало вопрос потенциальной уязвимости завода в случае возникновения крупного
европейского военного конфликта.
Для предметного рассмотрения вопроса о дооборудовании Пермского завода было образовано Особое междуведомственное совещание.
В него вошли представители министерств торговли и промышленности,
военного, морского, финансов, а также Госконтроля. Председателем был
назначен тайный советник А. И. Коновалов, товарищ (заместитель) министра торговли и промышленности С. И. Тимашёва. Моряки поначалу
отнеслись к инициативе правительства несколько ревниво — на первом заседании 19 марта 1911 г. представитель Морского министерства
(от Морского технического комитета — МТК) полковник М. В. Клочков
заявил, что изготовление всех необходимых 12-дм орудий для будущих
линкоров, а также береговой обороны, предполагается поручать ОСЗ. Заводам Горного ведомства и частным предприятиям планировалась передача заказов лишь на снаряды 12. Участие Пермского завода в орудийном
производстве для дредноутов, таким образом, на данном этапе Морским
министерством не рассматривалась.
Однако в правительстве полагали иначе. 10 августа 1911 г. Тимашёв
подал в Совет Министров записку «О переоборудовании казенных горных заводов для нужд обороны». В рамках запрашиваемых ассигнований
в сумме 9,7 млн. на переоборудование заводов для ПОЗ испрашивалось
5 млн. рублей. Согласно прилагаемым расчетам, в результате реорганиза-

122

ции Пермский завод должен был ежегодно производить до 24 12-дм орудий и до 120 пушек калибра 107 мм — 8 дм (203,2 мм). Помимо этого
возможности его производства доводились до 8500 снарядов орудий калибра 9—12 дм и до 80 тыс. снарядов калибра 107 мм — 8 дм. Предусматривалась также возможность фабрикации «до 20 комплектов валов для
броненосцев» 13.
Второе заседание комиссии Коновалова состоялось лишь через семь
месяцев после первого — 26 октября 1911 года. За это время позиция
Морского министерства относительно будущего дооборудования Пермского завода успела развернуться на 180 градусов, чему появились веские
причины. В мае 1911 г. была вотирована Думой и утверждена царем программа усиления Черноморского флота тремя линкорами-дредноутами.
Для них до 1915 г. требовалось изготовить 36 12-дм орудий главного калибра (плюс столько же запасных). В июне-сентябре в Петербурге сошли
на воду все четыре дредноута типа «Севастополь», ввод их в строй намечался на 1913 год. Однако по состоянию на август 1911 г. ОСЗ изготовил
из 48 12-дм орудий только шесть 14.
Будущая программа фабрикации тяжелой морской артиллерии усугублялась и еще одним важнейшим обстоятельством. Оно состояло и в том,
что Морским министерством был разработан и подготовлен к внесению
в Думу очередной законопроект о перспективном военно-морском строительстве. Документ именовался «Программа усиленного судостроения
1912—1916 гг.» 15. В главной своей части она была представлена 4 сверхдредноутами с 9 14-дм (355,6-мм) орудиями на каждом (всего 36 стволов
на борту кораблей).
Увеличение калибра на неброские 2 дюйма (16%), по сравнению
с орудиями уже сооружаемых «севастополей» и только что утвержденных к постройке черноморских дредноутов, с производственной точки
зрения, тем не менее, означало очень многое. Пушки нового поколения,
на 2/3 более массивные (вес ствола 83,33 т против 50,7 т) и почти вдвое
более мощные (дульная энергия 25 850 тонно-метров против 13 390), требовали для их изготовления соответственного увеличения трудозатрат
и материалов. Принципиально также, что вопрос упирался в необходимость поставки новых, более габаритных, энергоемких и комплексных
обрабатывающих станков и сопутствующего оборудования (прессов, регенеративных печей), переустройства закалочных ям (ванн), установки
более тяжелого кранового оборудования и пр. Стоимость 14-дм орудия
определялась сметой нового законопроекта в 195 тыс. руб., что на 50 тыс.
руб. (35%) превышало стоимость 12-дм орудия 16.
В свете этих планов изменение позиции Морского министерства не
вызывает удивления. На встрече 26 октября его представитель от МТК
полковник В. Л. Голубцов заявил, что «оборудование Обуховского завода позволяет ныне изготовлять до 18 шт. крупных орудий в год, в случае
же ассигнования немедленно 3 млн. 600 тыс. руб. Обуховский завод уже
через год в состоянии будет удвоить свою производительность. Тем не
менее, и при таких условиях [морское] ведомство не выполнит свою программу и к 1916 г. запоздает на 80 орудий крупных калибров» 17.
Исходя из данного вывода, на следующем заседании, 31 октября,
было признано необходимым установить на Пермском заводе оборудо-

123

вание для выделки в год 18 орудий калибром уже до 14-дм «с возможностью в случае необходимости перехода к производству и еще более
крупных калибров». Определенную долю в ведомственную рассогласованность на данном этапе внесла позиция начальника Артиллерийского
отдела МТК 18 генерал-лейтенанта А. Ф. Бринка. Она была озвучена на
заседании 30 ноября его представителем, заявившим, что «запоздания
в изготовлении» Обуховским заводом «14-дм орудий до 1920 г. ныне не
предвидится». Упорство генерала Бринка объяснялась, надо полагать,
тем, что в это время ОСЗ, оканчивавший дооборудование для ежегодного производства 36 12-дм морских орудий (завершено в декабре 1911 г.),
уже разработал проект дальнейшего наращивания мощностей. На этот
раз — для производства в год до 48 14-дм орудий (36 для Морского министерства и 12 для Военного, в ведении которого в то время находились
приморские крепости) 19.
В позиции Бринка просматривается стремление обеспечить подобным образом сосредоточение всего производства стратегического сегмента морской артиллерии на подконтрольном Морскому министерству
Обуховском заводе. Однако его мнение не стало решающим фактором.
Осенью в прессе 1911 г. был опубликован проект «Закона об Императорском Российском флоте», который рассматривался государственными
кругами как будущая «Большая судостроительная программа», призванная дать России военный флот, не уступающий флотам ведущих морских
держав.
В данной разработке, выполненной Морским Генеральным штабом
(МГШ), обосновывалась необходимость создания крупных и современных отечественных ВМС, всецело гарантирующих защиту морских интересов империи на любом направлении. Проект сопровождался расчетом
численности будущих линкоров и линейных крейсеров вплоть до 1930 г.,
которых (не считая уже строившихся или утвержденных к постройке 12
дредноутов), требовалось еще соответственно 28 и 8 единиц. Причем
в 1911 г. уже не шла речь о вооружении перспективных линкоров 12-дм
артиллерией, наименьший калибр их главной артиллерии, принимавшийся в расчет, составлял не ниже 14 дм. Учитывая твердо отстаиваемый
специалистами МГШ состав вооружения каждого корабля в количестве
не менее 12 орудий, должно было потребоваться до 432 орудий крупнейшего калибра 20.
В свете заявленной задачи альтернативы дооборудованию ПОЗ уже
не было. Верх взяли соображения необходимости наличия дополнительных мощностей по производству тяжелых морских орудий, хотя и на
предприятии другого ведомства, но подконтрольном казне. Что касается
работы комиссии Коновалова, то она приостановилась на 10 месяцев.
С начала 1912 г. планы организации в Перми производства тяжелых
морских орудий рассматривались правительством уже в контексте общей ситуации с выходом отечественной тяжелой индустрии на требуемый рубеж для фабрикации всей потребной артиллерии будущего флота дредноутов. Вопросом ведало Морское министерство. Весной 1912 г.
оно предложило крупнейшим европейским производителям артиллерийского вооружения принять участие в конкурсе на строительство нового
орудийного предприятия. Запросы получили британские «Армстронг-У-

124

итворт» (Armstrong, Whitworth&Co) и «Виккерс» (VickersLim.), французская «Шнейдер» (SchneideretCie) и германская «Крупп» (Fried.KruppAG).
В августе определились два фаворита — «Виккерс» и «Шнейдер». «Армстронг» и «Крупп» отпали, как предлагавшие организовать производство
на базе какого-либо из уже существовавших русских орудийных заводов 21.
Предложение «Виккерс» привлекало обещанием построить за 25
месяцев новый «хорошо и широко оборудованный завод», на котором
компания предлагала развернуть производство 14-дм орудий по цене
190 тыс. рублей 22. Дальнейшее развитие этого предложения пошло по
пути создания совершенно нового крупнейшего орудийного завода. Его
с нуля бралось построить новоиспеченное частное Российское акционерное общество артиллерийских заводов (РАОАЗ), заручившись поддержкой всемирно известного концерна вооружений «Виккерс», который фактически привлекался как полноправный партнер в предстоящем деле.
Тем временем 30 марта 1912 г. в Совет Министров была представлена новая версия составленной Горным департаментом записки «О переоборудовании казенных горных заводов», содержавшая выводы междуведомственного Совещания «по вопросу о реорганизации казенных
горных заводов в соответствии с ближайшими надобностями Военного
и Морского министерств» 23. Учитывая будущую потребность в тяжелых
орудиях для дредноутов и береговых крепостей, было определено, что по
планам развития морской обороны империи на ближайшие 10 лет флот
ожидает от Пермского завода в 1912—1920 гг. не менее 120 14-дм орудий
на сумму 22 800 000 рублей 24.
В данной разверстке содержится примечательный факт: Морское министерство было готово заказывать Пермскому заводу орудия наибольшего на тот период 14-дм калибра по 190 тыс. руб. за штуку, т. е. ровно по той же цене, которую обозначало в своих предложениях частное
Общество Путиловских заводов (ОПЗ), также напористо предлагавшее
правительству установить у себя фабрикацию тяжелой морской артиллерии. Расценки казенного Обуховского завода на одну 14-дм пушку составляли 163 тыс. руб., т. е. были меньше ровно на 1/6 (16,6%) 25. Разница
шла на покрытие многомиллионных издержек на создание мощностей
для фабрикации тяжелой морской артиллерии. 23 июня 1912 г. ОСЗ наконец получил из Государственного казначейства кредит в 3175 тыс. руб.
на расширение производства для выделки 14-дм орудий — до 36 в год,
а при двусменной работе — до 48, хотя и эта цифра заведомо была ниже
потребности флота, если судить по планам его развития 26.
Примерно в это же время появились планы группы Русско-Азиатского банка и аффилированного с ним Общества Путиловских заводов
(ОПЗ) относительно установления производства крупнокалиберных орудий для дредноутов и береговой обороны, являвшегося для частного производителя исключительно прибыльным бизнесом. В официальном издании ОПЗ о предполагаемых планах Общества поучаствовать в создании
первоклассного русского боевого флота отмечалось, что «мастерские для
изготовления орудий большого калибра проектированы совместно с имеющей в этом деле громадный опыт фирмой Шнейдер и К°». При этом
оговаривалось, что «к постройке такого завода может быть приступлено

125

немедленно по получении первого заказа, размер которого должен быть
не менее чем на 100 орудий 12—14-дм калибра» 27.
В общем, для руководства Русско-Азиатского банка и ОПЗ вопрос, где
именно должен размещаться их будущий центр по производству морской
артиллерии, не был принципиальным. Соображения администрирования
говорили в пользу Петербурга, крупнейшего банковского и индустриального центра, где уже успешно функционировал кластер металлургических и машиностроительных производств Путиловской группы заводов.
Однако Морское министерство и правительство в целом не видели
места для еще одного производителя оборонной продукции стратегического назначения в Северо-Западном регионе, вблизи границы империи.
Поскольку возводить с нуля весь цикл крупнейших литейно-ковочных
и механосборочных артиллерийских производств в глубине страны было
весьма затратным делом, деятели путиловской группы разработали идею
о передаче им в аренду Пермского орудийного завода, на основе мощностей которого и предполагалось создать новый сегмент индустрии. Образованная с этой целью «Русская группа для эксплуатации Пермского
завода» во главе с председателем правления Русско-Азиатского банка
А. И. Путиловым предполагала арендовать ПОЗ на 20 лет, обязуясь за два
года провести реконструкцию предприятия для изготовления 14-дм орудий. Цена их не должна была превысить 186 тыс. рублей 28. Но для начала
бизнесменам следовало убедиться, что ПОЗ — э то то, что им нужно.
Был придуман ловкий ход. В конце августа 1912 г. для осмотра Пермского завода прибыл начальник казенного Обуховского завода (с ноября
1907 по октябрь 1912 г.) генерал-майор А. П. Меллер. Инженер-новатор,
блестящий специалист по морской артиллерии, он уже тогда имел стабильные личные контакты с руководством финансово-промышленной
группы Русско-Азиатского банка, имевшим виды на одаренного специалиста. Без каких-либо помех он, генерал госслужбы, произвел детальный
осмотр состояния всех производств Пермского завода и по возвращении
в Петербург представил 11 сентября 1912 г. об этом детальный отчет.
Для понимания проблемы реконструкции Пермских заводов под потребности производства тяжелой морской артиллерии в инженерном отношении отчет Меллера столь же интересен, как и в отношении планов
инициативного частника. Вот несколько наиболее примечательных выдержек: «… Сталелитейная [Пермского завода] имеет достаточно средств
для отливки болванок для изготовления орудий до 8-дм в 50 калибров
длиной, но для изготовления орудий больших калибров потребуется постановка 40-тонной мартеновской печи, для чего придется сделать пристройку… Фундамент под пресс готов, и все части пресса в 3 тыс. т и трубопровода доставлены на завод… [Необходимы] один токарный станок
для грубой обточки и один грубо сверлильный станок, дабы к 1 сентября
1913 г. иметь уже откованными, нагрубо обточенными и нагрубо просверленными трубы 14-дм пушек и с 1 сентября 1913 г. начать их [за]
калку, а к 1 декабря 1913 г., то есть ко времени окончания установки сверлильных станков, дать их в работу на предварительное сверление. Тогда
первое орудие может быть сдано к 1 июля 1914 г., а последнее, при условии оборудования на производство 24 штук 14-дм орудий в год, возможно окончить к 1 августа 1915 г. и к 1 сентября 1915 г. последнее орудие

126

может быть доставлено на морской Охтенский полигон. Несомненно, что
весьма желательно, дабы не делать оборудование на 24 шт. 14-дм орудий
в год, чтобы срок на 14-дм орудия был бы отложен до 1 ноября 1915 г.,
дабы оборудование было сделано не более как на производительность
в 20 орудий в год …» 29 Таким образом, Меллер, которого руководство
группы Русско-Азиатского банка и ОПЗ уже видело во главе своего будущего предприятия в Перми, высказал профессиональное суждение о приемлемости, в целом, Пермского завода для решения задачи.
Однако когда участники комиссии Коновалова в октябре 1912 г.
собрались вновь, они подробно рассмотрели вопрос о сдаче в аренду
Пермского завода и единогласно пришли «к убеждению в его неприемлемости», поскольку, «согласно издавна установившемуся строю горнозаводского хозяйства на Урале, изготовление предметов государственной
обороны сосредоточено там в руках казны» 30.
Между тем еще 9 июня 1912 г. Главное управление кораблестроения
сообщило, что ОСЗ даже после экстренного дооборудования производства 14-дм орудий не сможет изготавливать их более 48 шт. в год, даже
при условии двухсменной работы 31. Но и данная цифра признавалась
недостижимой, поскольку на тот момент ОСЗ уже имел наряды на изготовление 168 12-дм орудий для 7 дредноутов, так что наибольшая цифра
ежегодного выпуска гораздо более многодельных 14-дюймовок не могла
превысить 24.
После соответствующих личных разъяснений Бринка относительно
складывавшейся ситуации, совещание признало «невозможным дальнейшее промедление в деле оборудования Пермского завода для изготовления на нем недостающего количества 14-дм пушек». Оно постановило
немедленно составить рабочий проект дооборудования завода и его смету
для скорейшего представления в правительство и Думу. Согласно рабочему проекту, подготовленному Горным департаментом, и смете к нему,
общий размер потребных для переоборудования Пермского завода кредитов исчислялся в 5 212 780 рублей. Все переоборудование предполагалось
закончить в два года.
Начиная со второй половины 1912 г. вопрос о дооборудовании ПОЗ
под потребности изготовления тяжелых морских калибров рассматривался уже в тесной связи с принятой Думой и утвержденной царем в июне
«Программой усиленного судостроения 1912—1916 гг.». Ее стоимость
составляла свыше полумиллиарда рублей (502 млн) — более 20% тогдашнего ежегодного бюджета России. Главной частью программы являлись 4
крейсера-сверхдредноута типа «Измаил» (182 012 782 руб.) 32, каждый из
которых должен был нести по первоначальному проекту по 9 14-дм орудий в 52 калибра длиной (вскоре проект изменили, и вооружение каждого
корабля довели до 12 орудий). Вопрос производства этих пушек уже не
терпел отлагательств.
В конце лета 1912 г., в преддверии оживления государственной и деловой активности после летнего спада, в Морском министерстве вернулись к вопросу о распределении заказов на артиллерию для будущих дредноутов. Вопрос был возбужден в Совещании по судостроению (СПС) его
постоянным членом, представителем Госконтроля П. П. Левицким. 7 сентября 1912 г. на очередном, 105-м заседании СПС по этому поводу был

127

заслушан генерал Бринк. Он доложил собранию о распределении заказов
на артиллерию для подлежащих постройке по программам 1911 и 1912 гг.
кораблей. Было отмечено, что Обуховский завод переадресовал часть уже
данных ему нарядов: по этому поводу товарищ морского министра вице-адмирал М. В. Бубнов пояснил, что ОСЗ не получил в срок некоторые
детали орудий, отданные по субконтракту на сторону.
Таким образом, неспособность ОСЗ изготовить все необходимые орудия в срок только подтверждалась. В этой связи член СПС, вице-директор
департамента Государственного казначейства П. М. Гришкевич-Трохимовский заметил, что необходимо к заказам на орудия привлечь Пермский завод, тем более что правительством вносится в законодательные
учреждения представление об отпуске, начиная с 1913 г., около 10 млн.
руб. на его дооборудование для выделки 12-дм и 14-дм орудий. Из всего
состава совещания продолжал проявлять непреклонность в вопросе о дооборудовании Пермского завода только генерал флота Бринк, который заявил, что «названный завод больших орудий для строящихся кораблей не
будет в состоянии изготовить в срок» 33.
29 ноября 1912 г. состоялось весьма важное совещание Совета Министров, посвященное рассмотрению представления МТП о переоборудовании некоторых казенных горных заводов. Консорциуму ОПЗ/Русско-Азиатского банка в сдаче в аренду Пермского пушечного завода было
решительно отказано. Озвученная причина состояла в том, что потенциальные партнеры для модернизации ОПЗ предполагали привлечь известного французского производителя артиллерии — компанию «Шнейдер».
Решительный вердикт правительства гласил, что «изъятие Пермских пушечных заводов из казенного заведования с передачей их в эксплуатацию
частной акционерной компании должно быть признано нежелательным
и даже вредным» 34. На том же заседании Совет Министров одобрил план
реконструкции казенных горных заводов. 14 декабря 1912 г. его утвердил
Николай II.
В январе 1913 г. Морское министерство пожелало окончательно решить вопрос о потребных мощностях для производства всей подлежащей фабрикации по предположенной «Законом о флоте» (Большой судостроительной программой) тяжелой артиллерии. Была образована
министерская междуведомственная комиссия под председательством
генерал-лейтенанта Бринка. В нее вошли представители Военного, Морского министерств, Министерства финансов, торговли и промышленности, а также Госконтроля. Комиссией Бринка было подсчитано, что через
2,5 года (к 15 сентября 1915 г.) 14-дм орудий потребуется: для вооружения 4 линейных крейсеров типа «Измаил» — 48, для Ревельской морской
крепости — 12 и для опытов на полигоне Комиссии морских артиллерийских опытов (КМАО) — 4. Из этих 64 орудий на текущий момент в работе находилось лишь одно опытное 14-дм орудие в 52 калибра длиной,
изготовляемое на ОСЗ по наряду ГУКиС от 7 января 1911 года 35.
Помимо этого калибра, требовалось 168 12-дм орудий основного и запасного комплекта для 4 балтийских дредноутов типа «Севастополь» и 3
черноморских типа «Императрица Мария», а также 4 подобных орудия
для Ревельской крепости и 6 — для полигона КМАО. Из последних ОСЗ
в 1907—1912 гг. уже получил наряды на 168 пушек для дредноутов и на 6

128

для полигона (сдано флоту на 1 февраля 1913 г. 42 орудия) 36. Полная же
потребность в изготовлении 12-дм орудий, как это виделось Морскому
министерству в начале 1913 г., исчислялась 196 стволами. Что касается
14-дм орудий для 28 линкоров и 8 линейных крейсеров, подлежавших постройке до 1930 г. по «Закону о Флоте», то их минимальное количество,
как уже отмечалось выше, должно было составить не менее 432 штук.
В обстановке подобных морских амбиций необходимость привлечения к делу Пермского завода была предрешена. Проект его дооборудования, одобренный Советом Министров 29 ноября 1912 г., был 23 июня
1913 г. вотирован Думой, одобрен Госсоветом и обрел силу закона. Этим
законом из государственного казначейства отпускалось 10 628 090 руб. на
переоборудование ПОЗ и устройство при нем артиллерийского полигона.
Главная часть ассигнования (4 831 780 руб.) предназначалась для налаживания производства крупнокалиберных морских орудий до 12 шт. в год,
причем новые цеха следовало устроить так, чтобы в дальнейшем при необходимости можно было установить в них дополнительное оборудование для увеличения производительности в полтора раза — до 18 орудий
в год 37.
Кредит разрешалось расходовать в три сметных периода (года), начиная с 1913 г., на который отпускалось 3 908 250 рублей. На эти средства были начаты работы по расширению производств средне- и малокалиберной артиллерии и снарядов. Что же касается вопроса создания
отдела крупнокалиберных морских орудий, то уже в сентябре он получил
очередную крупную встряску вследствие требования Морского министерства, озвученного лично морским министром адмиралом И. К. Григоровичем, относительно необходимости наращивания предположенных
возможностей завода в еще большей степени.
Дело заключалось в быстром и неуклонном повышении главного
калибра дредноутов в ведущих флотах мира — в середине 1913 г. многие из них (Германия, США, Япония) уже склонялись к принятию решения об оснащении их будущих линкоров 16-дм (406,4-мм) артиллерией.
В 1912 г. такая пушка была спроектирована и в России 38. Орудия нового
поколения намного превышали 14-дм модели предшествующей генерации как по весу ствола (107,9 т против 83,33 т — на 30%) и снаряда (1116
против 748 кг — на 49%), так и мощности (39 372 тонно-метров против
25 849 — на 52%). Соответственно для их производства требовалось еще
более комплексное и мощное оборудование.
И. К. Григорович, отметив, что и ОСЗ, и будущий частный орудийный завод РАОАЗ/«Виккерс» в Царицыне получат все необходимое для
создания орудий калибром до 16 дм включительно, выражал пожелание,
чтобы и в Перми было предусмотрено производство подобных пушек 39.
Позицию моряков поддержала и Комиссия по обороне Госдумы. В свете данного, по сути, требования, 10 декабря 1913 г. Тимашёв обратился
с письмом в Совет Министров с просьбой о пересмотре вопроса об уровне модернизации средств Пермского завода в междуведомственном совещании. Разрешение было дано.
Совещание под председательством товарища министра А. И. Коновалова работало весь остаток 1913 и начало 1914 года. От Морского министерства в его состав были командированы генерал-майоры Ф. Д. Ремес9

«Вопросы истории» № 12(1)

129

ников и Е. А. Беркалов — видные специалисты по морской артиллерии,
сотрудники ГУК (первый возглавлял КМАО, второй являлся заместителем начальника артиллерийского отдела). Ими были подробно разъяснены совещанию тенденции развития боевых флотов и их основного боевого средства — крупнокалиберной артиллерии дредноутов, обоснована
необходимость оснащения Пермского завода оборудованием для производства наиболее перспективных на тот момент 16-дм артсистем.
Совещание рассмотрело два проекта дооборудования. Они были
представлены британской фирмой «Армстронг-Уитворт» и французской
«Шнейдер». Единогласным фаворитом вновь оказался проект «Армстронг»: по мнению участников, «этой фирмой представлен план переоборудования в значительно большей степени технически являющийся
более приспособленным к условиям применения такового к [уже имеющемуся] оборудованию Пермского завода» 40. При этом представитель
финансового ведомства отметил нежелательность данного выбора в связи с тем, что подряд на оборудование крупнейшего орудийного завода на
Волге в Царицыне также уже был отдан англичанам («Виккерс») 41.
18 февраля 1914 г. Тимашёв известил Григоровича об итогах работы комиссии Коновалова и в тот же день «ввиду крайней срочности настоящего дела» внес представление об итогах ее работы в Совет Министров. В записке признавалась настоятельная необходимость установки
на ПОЗ оборудования для производства 16-дм морской артиллерии, для
чего в уже принятый проект следовало добавить «специальные станки
весьма крупных размеров» для обточки тел орудий, а также предусмотреть «усиление ковочных средств, увеличение числа и мощности станков
и подъемных механизмов» 42.
Вопрос слушался правительством 27 февраля и 6 марта 1914 года 43.
Выводы комиссии о необходимости расширенного дооборудования ПОЗ
были признаны правильными. При этом отмечалось, что «с технической
точки зрения фирма Армстронга и Витворта несомненно заслуживает
решительного предпочтения» 44. Отмечались и значительные недостатки
проекта фирмы «Шнейдер». Так, при оборудовании первой очереди им
предусматривались мощности для производства тяжелых орудий, пригодные лишь для ежегодного изготовления 7—8 16-дм пушек, что получалось «несогласно с заданиями Совещания» (12 орудий).
Помимо этого, французы в своем проекте планировали долгосрочное (12-летнее) «техническое руководство» работой Пермского завода,
причем, не только в части производства самих тяжелых орудий, но также и снарядов к ним. Французский проект был без малого на 200 тыс.
руб. дороже английского (8 421 000 руб. против 8 238 112 руб.), при этом
значительная часть работ относилась за счет завода, что также не соответствовало заданию. Наконец, Совещание выразило мнение, что «по отношению к поставленной задаче, т. е. постройке и оборудованию нового
завода для производства крупных пушек, фирма “Армстронг” представляется более удобной ввиду того, что она сама готовит станки для выделки крупных орудий и имеет опыт устройства новых артиллерийских
заводов в различных странах» 45.
Что же касалось «Шнейдер», то отмечалось, что завод компании
в Крезо «станки соответствующего типа совершенно не изготовляет», но

130

приобретает почти исключительно у германской фирмы «Крупп», которая в случае одобрения французского проекта «косвенно все же держала
бы в своих руках немаловажные интересы русской государственной обороны» 46.
Однако было признано «несомненным», что «привлечение к участию в оборудовании Пермских заводов английской фирмы Армстронга
и Витворта будет истолковано болезненно чутким в своем национальном
самолюбии французским обществом как недоверие к французской промышленности и, в частности, к наиболее популярному ее представителю
в области артиллерийского производства — заводу Крезо» 47. Приходилось помнить и о крупных французских займах русскому правительству,
в счет которых союзник был весьма не прочь получить выгодный заказ
на модернизацию крупного оборонного предприятия. В конечном счете
в России были вынуждены пересмотреть принятое решение. 4 мая 1914 г.
оно было утверждено царем.
Условия, на которых фирме «Шнейдер» обещали передачу заказа
на реновацию ПОЗ, были следующими: 1) станки английского типа, или
иные «не менее высокого и испытанного в России достоинства», 2) годовое производство первой очереди — 12 орудий, 3) затвор — принятой
в России системы «Виккерс» и 4) твердые гарантии по неустойкам. Французы поспешили согласиться. Вопрос с передачей заказа фирме «Шнейдер» был решен, и президент Франции Р. Пуанкаре перед своим визитом
в Россию в июле 1914 г. сделал в дневнике пометку: «Пермское дело —
поблагодарить» 48.
Таким образом, итоговая передача заказа «Шнейдер» может рассматриваться только как жест доброй воли в отношении союзника, но суть
дела при этом практически не менялась. В. В. Поликарпов резюмирует
по этому поводу, что «фактически фирме удалось — при нажиме со стороны французского правительства — добиться для себя роли посредника
при закупке оборудования у английских пушечных заводов, а предложенный ею последующий платный “постоянный технический надзор” не был
принят» 49.
До лета 1914 г. дооборудование ПОЗ для производства тяжелых морских калибров начато не было. В 1913 г. на работы по смежным направлениям завод получил (в счет кредита в 12 533 770 руб. по Закону от 23 июня
1913 г.) первые 3 908 350 рублей 50. Что касается собственно крупнокалиберной артиллерии, то Пермский завод пока оставался без кредитов на
данную работу. В связи с перепроектированием отдела тяжелой морской
артиллерии под потребности изготовления 16-дм орудий и переделкой
проектно-сметной документации, законопроект был внесен в Думу только 23 мая 1914 г., но в связи с эпохальными событиями, развернувшимися
летом, рассмотрен не был. Тем не менее, еще весной 1914 г. был разработан проект договора сотрудничества с компанией «Шнейдер». 5 и 9 июня
он был рассмотрен на междуведомственном совещании и 11 июля одобрен Советом Министров 51.
11 июля 1914 г. Тимашёв обратился в правительство за разрешением
о заключении с фирмой «Шнейдер» контракта. При этом он напоминал,
что отпущенных по Закону от 23 июня 1913 г. средств для выполнения
первой очереди переоборудования (12 14-дм орудий в год) уже не хватит,

131

и отмечал необходимость увеличения ассигнований 52. Вступление через
несколько дней России и Франции в войну с центральными державами
фатально сказалось на этом плане. Генподрядчик — фирма «Шнейдер» —
под предлогом «ситуации force-majeur (война)», отказалась от начала работ «впредь до окончания войны», а по сути — «изыскала возможность
уклониться от исполнения своих обязательств» 53.
Что касается производственных возможностей Пермского завода на
начало войны, то следует отметить, что он мог изготовлять для сухопутной армии орудия калибра до 6 дм с лафетами, для флота и береговой обороны — морские орудия калибра 120 и 130 мм, а также перспективные
6-дм/52 модели, не пошедшие в широкое производство. Помимо этого, завод изготовлял снаряды всех калибров, до 14 дм включительно. К началу
войны на Пермском заводе была готова новая закалочная мастерская для
снарядов в 8—12 дм 54. В 1914 г. был пущен в ход пресс в 3000 тонн 55.
Тем не менее идея устройства на Пермском заводе отдела тяжелой
морской артиллерии с началом войны не канула окончательно в Лету.
План откладывался, но не отменялся. Уже после начала войны Пермский
завод получил новые задания относительно мощностей будущего производства тяжелых орудий: теперь требовалось наладить выпуск в год
не менее 18 орудий (вместо 12). Проект в очередной раз был переделан,
«причем все здания и помещения рассчитаны с таким запасом, который
позволили бы в будущем установить механизмы и станки для увеличения
производительности до 24 шт. 16-дм орудий». Основным объектом выступал новый пресс мощностью 7000 т — один из крупнейших в России.
Общая стоимость обустройства производства 16-дм орудий по новому
плану исчислялась в 16 604 781 рубль 56.
В отчете завода за 1915 г. по этому поводу говорилось: «Ближайшей
задачей, стоящей ныне перед [Горным] ведомством, является предстоящая организация на заводе производства дальнобойных орудий крупного
калибра, и в связи с сим дальнейшее мощное усиление ковочных и литейных средств завода, для принятия участия в выполнении программы
Морского ведомства по судостроению. Участие это, признанное необходимым, должно выразиться в принятии Пермским заводом на себя исполнения заказов на крупные отливки и поковки, в России до сего времени
не изготовлявшиеся за неимением в Империи соответствующих технических средств. Проект этих новых отделов завода в настоящее время разработан и вносится в Государственную думу для испрошения потребных
кредитов» 57. Отмечалось также, что «время, потребное для постройки
и пуска в действие нового Отдела дальнобойных орудий и крупных поковок на Пермском заводе, определяется в 2 года с момента отпуска необходимых для этого средств».
Упомянутые «крупные отливки и поковки» стали еще одной проблемой крупного металлургического производства, существенно обострившейся после вступления России в войну и обозначившейся расстановки
сил. Начиная с 1915 г. со всей отчетливостью выявилась необходимость
создания мощностей для производства наиболее крупных поковок (весом до 60—80 т) — орудий, орудийных станков, роторов турбин и т. п.
До войны подобные металлургические заготовки, за отсутствием у многих заводов необходимых литейно-ковочных мощностей, обыкновенно

132

заказывались за границей, в т. ч. в Австрии и Германии. После начала военных действий получение заказов из стран-противников оказалось невозможным, а из стран-союзников, вследствие морской блокады портов
Чёрного и Балтийского морей, только через Архангельск — как минимум,
труднодостижимым.
Отмечая возможности Пермского завода поспособствовать решению
обозначившейся проблемы, директор Горного департамента В. А. Рогожников в январе 1916 г. представил по этому поводу в ГУК записку,
в которой отмечал, что «мощность оборудования, рассчитанного на изготовление 18 шт. 16-дм орудий в год не была, однако, заполнена в отделах сталелитейном и прессово-ковочном и, как показали сделанные ныне
подсчеты, Пермский завод будет иметь свободный резерв производительности по этим отделам до 500 000 пудов [8200 т] крупных и средних поковок в год» 58.
Подобный поворот был способен существенным образом поднять
в будущем значимость Пермского завода. Так, в начале 1916 г. было заявлено, что «Совет министров признает необходимым приступить к расширению оборудования казенных Пермских заводов до доведения, сверх
установленного ныне, до 1 200 000 пудов [19 700 т] крупных поковок
в год» 59.
Таким образом, планы дооборудования Пермского завода под потребности фабрикации тяжелой морской и береговой артиллерии, инициированные Горным департаментом и активно поддержанные правительством
в начале 1910-х гг., по мере повышения уровня задачи (необходимость
перехода с 10—12-дм орудий сначала на 14-дм, а затем на 16-дм артиллерию) трансформировались в программу создания — по сути заново —
мощного сталелитейно-ковочного, орудийно-механосборочного и снарядного производства самого современного типа. Реализация этого плана,
всецело сосредоточенного в руках государственных органов, оказалась
пронизана традиционной российской волокитой. Отчасти это стало следствием уже сложившейся порочной системы дробления артиллерийского
производства между заводами разных ведомств. Реально вопрос с дооборудованием ПОЗ — и то пока только относительно отпуска необходимых
средств — сдвинулся с места после принятия Малой судостроительной
программы (1912). Однако до производства крупнокалиберной морской
артиллерии на Пермском заводе дело так и не дошло.
В части снабжения крупнокалиберной артиллерии флота в 1913—
1915 гг. завод успешно выполнял заказы на 12-дм снаряды (всего изготовлено 975 фугасных и 2122 бронебойных), а также устанавливал фабрикацию 14- и 16-дм снарядов (всего 44), серийно не изготавливавшихся 60.
В целом попытку создания на Пермском заводе производства тяжелой
морской и береговой артиллерии самого современного типа и снарядов
к ней можно признать достаточно ярким примером взвешенной политики правительства в отношении модернизации национальной оборонной
индустрии под потребности крупных программ военно-морского строительства, развернутых в 10-е гг. ХХ столетия.

133

Примечания
1. В литературе также бытует наименование «Пермские орудийные заводы»; оба термина
сосуществуют параллельно. Иногда также встречается сочетание «Пермский пушечный
завод».
2. См.: БОВЫКИН В. И. Из истории проникновения иностранного капитала в Россию
(«Пермское дело»). — Научные доклады и сообщения Высшей школы. Исторические
науки. 1958, № 1, с. 66—73; ВЯТКИН М. П. Горнозаводской Урал в 1900—1917 гг. М.-Л.
1965, с. 113; ШАЦИЛЛО К. Ф. Государство и монополии в военной промышленности
России: конец ХIХ в. — 1914 г. М. 1992, с. 85—99; GATRELL P. Government, Industry and
Rearmament in Russia, 1910—1914: The Last Argument of Tsarism. Cambridge. 1994, р. 26,
28—29, 34, 104, 105, 204, 208, 210—214, 258; ШУМКИН Г. Н. Шнейдер-Крезо и Пермский пушечный завод: попытки французской фирмы закрепиться на Урале. В кн.: «Французский след» на Урале». Екатеринбург. 2010, с. 107—114; ЕГО ЖЕ. Состояние военного
производства на Урале накануне Первой мировой войны. — Уральский исторический
вестник. 2014, № 1 (142), с. 59—67. 6, 107.
3. Российский государственный архив военно-морского флота (РГАВМФ), ф. 401, оп. 2,
д. 589, л. 229об.
4. Государственная Дума. Обзор деятельности комиссий и отделов. III созыв. Сессия первая, 1907—1908. СПб. 1908, с. 43; Государственная Дума. III созыв. Стенографические
отчеты, 1908 г. Сессия первая. Ч. III. СПб. 1908, стб. 3982.
5. РГАВМФ, ф. 401, оп. 2, д. 946, л. 21.
6. GATRELL P. Ор. сit., р. 29.
7. Военная промышленность России в начале XX в. (1900—1917). Сборник документов. М.
2004, с. 713.
8. Генерал МИХАЙЛОВ В. С. Очерки по истории военной промышленности. М. 2007,
с. 167—168.
9. ВЯТКИН М. П. Ук. соч., с. 113.
10. Генерал МИХАЙЛОВ В. С. Ук. соч., с. 168—169.
11. РГАВМФ, ф. 401, оп. 2, д. 946, л. 21об.
12. Военная промышленность России в начале XX в. (1900—1917), с. 701.
13. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1276, оп. 6, д. 154, л. 419.
14. Российский государственный архив экономики (РГАЭ), ф. 2097, оп. 4, д. 1977, л. 222об.
15. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. 555, оп. 1, д. 107, л. 1—40об.
После одобрения Думой и утверждения Николаем II в июне 1912 г. официально именовалась «Малая судостроительная программа».
16. Смета Морского министерства на 1909 г. СПб. 1908, с. 110; ГА РФ, ф. 555, оп. 1, д. 107, л.
20.
17. Военная промышленность России в начале XX в. (1900—1917), с. 702; Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 962, оп. 2, д. 128, л. 230.
18. С октября 1911 г. — Г
лавное Управление кораблестроения (ГУК).
19. Доклад по Морскому ведомству за 1911 г. СПб. 1912, с. 115.
20. Закон об Императорском Российском флоте и программа усиленного судостроения (проект). СПб. 1911, с. 59; РГАВМФ, ф. 418, оп. 1, д. 5561, л. 36—38. И это без учета запасных
комплектов и береговой обороны, что требовало практически удвоения приведенной
цифры.
21. Первый — на Воткинском заводе Горного ведомства, второй — на одном из предприятий
группы Путиловских заводов.
22. ШУМКИН Г. Н. Состояние военного производства на Урале накануне Первой мировой
войны. — Уральский исторический вестник. 2014, № 1 (142), с. 63.
23. РГИА, ф. 1276, оп. 6, д. 154, л. 515—526.
24. Там же, л. 517.
25. Там же, л. 765.
26. Доклад по Морскому ведомству за 1912 г. СПб. 1913, с. 121.
27. Общество Путиловских заводов. Предполагаемое расширение Путиловских заводов для
надобностей военного судостроения. СПб. 1912, с. 18.

134

28. ШУМКИН Г. Н. Состояние военного производства на Урале накануне Первой мировой
войны, с. 63.
29. Военная промышленность России в начале XX в. (1900—1917), с. 414—416; РГИА, ф.
630, оп. 2, д. 452, л. 1—8.
30. РГИА, ф. 1276, оп. 6, д. 154, л. 701.
31. Там же, л. 547.
32. ГА РФ, ф. 555, оп. 1, д. 107, л. 18.
33. РГАВМФ, ф. 401, оп. 6, д. 43, л. 41об.
34. ШУМКИН Г. Н. Шнейдер-Крезо и Пермский пушечный завод: попытки французской
фирмы закрепиться на Урале, с. 110; РГИА, ф. 1276, оп. 6, д. 154, л. 590—593, 605, 670,
739.
35. РГАВМФ, ф. 421, оп. 2, д. 2042, л. 3.
36. Там же, ф. 401, оп. 2, д. 589, л. 230.
37. Там же, д. 477, л. 107.
38. Там же, ф. 876, оп. 195, д. 1621. Чертеж 16-дм орудия в 45 калибров длиной.
39. Там же, ф. 401, оп. 2, д. 477, л. 94.
40. Там же, л. 196об.
41. Там же, оп. 1, д. 184, л. 401.
42. Там же, оп. 2, д. 477, л. 94об. —95.
43. ОЖ СМ № 24 от 27 февраля и 6 марта 1914 года «О дополнительном оборудовании
Пермских пушечных заводов в видах изготовления орудий крупных калибров». В кн.:
Особые журналы Совета министров Российской империи. 1914 г. М. 2006, с. 110.
44. Там же, с. 111.
45. Имелся в виду успех строительства и пуска в ход в Италии для компании «Ансальдо»
(Gio.Ansaldo, Armstrong&Co) артиллерийского завода, изготавливающего и орудия для
дредноутов, осуществленного «Армстронг».
46. ОЖ СМ № 24 от 27 февраля и 6 марта 1914 года, с. 111.
47. Там же.
48. БОВЫКИН В. И. Из истории проникновения иностранного капитала в Россию («Пермское дело»). — Научные доклады и сообщения Высшей школы. Исторические науки.
1958, № 1, с. 73.
49. ПОЛИКАРПОВ В. В. Русская военно-промышленная политика. 1914—1917. Государственные задачи и частные интересы. М. 2015, с. 56—57.
50. РГАВМФ, ф. 401, оп. 2, д. 946, л. 22об.
51. ШУМКИН Г. Н. Состояние военного производства на Урале накануне Первой мировой
войны, с. 63.
52. ШАЦИЛЛО К. Ф. Ук. соч., с. 99; РГИА, ф. 1276, оп. 9, д. 269, л. 328.
53. РГАВМФ, ф. 401, оп. 2, д. 946, л. 22об.; ПОЛИКАРПОВ В. В. Ук. соч., с. 57.
54. ПОЛИКАРПОВ В. В. Ук. соч., с. 55.
55. РГАВМФ, ф. 401, оп. 2, д. 946, л. 22об., 25.
56. Там же, оп. 1, д. 867, л. 7об.
57. Там же, оп. 2, д. 946, л. 26.
58. Там же, оп. 1, д. 867, л. 7об.
59. Там же, ф. 441, оп. 1, д. 32, л. 26.
60. Там же, ф. 401, оп. 2, д. 946, л. 25.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi09 ББК 63 3 (2) 531—76

Культурно-просветительная
деятельность местных
корреспондентов в обычноправовых представлениях
донских казаков во второй
половине XIX в.
С. Ю. Краснов

Аннотация. В данной публикации автор впервые проводит конкретно-историческую реконструкцию обычно-правовых представлений донских казаков, проживавших
в станицах и хуторах Области войска Донского во второй половине XIX в., о действительном влиянии публикаций местных корреспондентов на различные культурно-просветительные темы на повседневную традиционную культурную жизнь донских казачьих общин.
Ключевые слова: донские казаки, местные корреспонденты, культурно-просветительная деятельность, традиционные культурные ценности.
Abstract. In this publication the author first conducts a specific historical reconstruction
of the customary law ideas of the don Cossacks, who lived in the villages and hamlets of the
don army Region in the second half of the XIX century, about the real impact of publications
of local correspondents in various cultural and educational topics in everyday cultural life of
the don Cossack communities.
Key words: don Cossacks, local correspondents, cultural and educational activities,
traditional cultural values.

Культурно-просветительная деятельность местных корреспондентов
заключалась в опубликовании в местных, издававшихся в Области войска
Донского во второй половине XIX в. газетах своих кратких сообщений
с мест, заметок и фельетонов, в которых поднимались самые разнообразные и злободневные вопросы развития в отдельных станицах и хуторах
образования, здравоохранения, проведения повседневного досуга, осуществления духовно-религиозной деятельности. При этом авторы неминуемо должны были столкнуться с нормами обычного права донских
Краснов Сергей Юрьевич — кандидат юридических наук, доцент Волгоградского государственного университета. E-mail: krasnov@volsu.ru.
Krasnov Sergey Yu. — candidate of sciences (Law), associate professor at the Volgograd State
University. E-mail: krasnov@volsu.ru.

136

казаков, которые во второй половине XIX в. практически полностью регулировали всю жизнедеятельность казачьих общин.
На наш взгляд, именно латентный (скрытый) и партикулярный (локальный) характер действия, а также вариативность норм обычного права
донских казаков определяли обычно-правовые представления станичников и хуторян о деятельности местных корреспондентов и формировали
различное отношение к ним со стороны донских казачьих общин. Под
местными корреспондентами мы понимаем не всех авторов случайных
путевых заметок и сообщений, посещавших Область войска Донского в качестве туристов и путешественников, а постоянно проживавших
в станицах и хуторах собственных граждан, которые осуществляли свою
деятельность как штатные и внештатные корреспонденты редакции той
или иной местной газеты, репортеры, «собственные корреспонденты»,
сотрудничавшие с газетой эпизодически, которых проживавшие в станицах и хуторах граждане — члены донских казачьих общин называли
«местными писаками», и которые сами именовали себя этим прозвищем.
Прежде чем перейти к рассмотрению вопросов, связанных с оценкой
их деятельности членами донских казачьих общин и соответствующим
отношением к ним, следует сделать акцент на общих тенденциях развития местной печати на Дону в указанный период времени.
«Жизнь станиц и иных весей тихого Дона мало дает для местной
печати. Обыкновенно в станицах почти нет людей, интересующихся печатью, как выразительницей тех или иных общественных течений, отражающей современные факты и явления. На печать большею частью
смотрят со стороны способности ее продернуть кого-либо, вывести на
чистую воду, пробрать, отшлепать, отхлестать и тому подобное. Такие
воззрения сложились отчасти под влиянием самой же местной печати,
которая в 60-х и 70-х годах носила бичующий, так сказать, характер.
Вне этого бичевания, вне хлестанья и отшлепывания общественных
деятелей и частных лиц печатью в то время мало интересовались. А необходимость хлестать, казнить и бичевать вызывалась разнузданностью,
нахальством, доходившим до цинизма, не знавшим пределов, — этими
перлами захолустной жизни и ее убогих весей, полных бесконечного невежества. Печать в то время сдерживала не мало грязных поползновений…
Миновали десятки лет. Время изменилось, и к местной печати предъявлены были, в силу новых условий жизни, новые требования. Явились
на сцену вопросы экономические, сельскохозяйственные и прочее. Темы
оказались скучнее. И без того было небольшое число пишущего люда;
а тут уж оно до-нельзя сократилось» 1.
В то же самое время местные корреспонденты указывали на еще
одну тенденцию, касавшуюся непосредственно их деятельности по поиску и опубликованию тех или иных материалов. По сути они имели в виду
многочисленные столкновения с нормами обычного права донских казаков, которые порой не давали им возможности напрямую получать достоверные сведения о фактах местной жизни станичников и хуторян.
«С другой стороны, против захолустных корреспондентов приняты
были более решительные меры, и над многочисленными весями собрались тучи, не проницаемые для печатного слова. Этим, по нашему мнению, можно отчасти объяснить, почему всякая провинциальная газета

137

заносит мало фактов на свои страницы из хроники того района, в котором она существует. Обыкновенно корреспондент дает для газеты лишь
ничтожные крупинки из местной жизни…» 2
Наглядной иллюстрацией сказанного может служить заметка одного из местных корреспондентов, который лично участвовал в сборе необходимых ему фактов из местной жизни: «Ну, слава Богу! Наконец-то
я (корреспондент, писавший под псевдонимом «Икс». — С.К.) возвратился в Новочеркасск и покойно расположился на зимней квартире. Надоели
уже мне бесконечные переезды из одной станицы в другую, из хутора
в хутор… Да и поездка эта, признаться, была для меня далеко не из приятных: во‑первых, кислая осенняя погода, дожди, слякоть и всякие дорожные безобразия, неизменно сопровождающие путешественника в виде
хромых потовых кляч с протертыми до костей боками, немилосердно
тряских повозенок, напоминающих своими удобствами одну из пыток
испанской инквизиции, отвратительными дорогами и другими прелестями в чисто русском вкусе; во‑вторых, скажу откровенно, я не везде уже
пользовался таким широким доверием со стороны станичных и хуторских властей, как это было раньше.
Один из них, например, — тот самый, который искусно заарендовал
угол станичной земли для постройки новой церкви, на месте старой, —
заявил напрямик: “Милостивый государь! Есть вещи, о которых разговаривать не всегда удобно, тем более с вами, уже раз злоупотребившим
моим к вам доверием. Вы, господин Икс, хотя и малозначущая буква
в алфавите местной администрации, но если станете не на свое место,
то можете испортить целое слово”… И сейчас же перевел разговор на
голодающие в России губернии. А другой даже и поздороваться с собою
не допустил. Только что я на порог станичного правления, а он уже кричит: “Что, почтеннейший, выкусил? Незаконную торговлю водкой в моем
юрте нашел? Нет, батенька, шалишь! Не на таковского напал. Еще твоя
каверза не успела из печати выскочить, как уже мне известно стало твое
иудейское предательство!”.. И пошел, и пошел… Рад, что ноги по-здорову унес, до того рассвирепел.
Отсюда, любезные мои читатели, понятно, что поездка моя была не
из удачных, и мне в большинстве случаев приходилось пользоваться случайными сведениями…» 3
О том, как менялось отношение членов донских казачьих общин
к местным корреспондентам, поднимавшим и освещавшим на страницах
местных газет самые разнообразные вопросы повседневной жизнедеятельности станиц и хуторов, сообщалось и в других заметках, сообщениях и фельетонах, которые были опубликованы местными корреспондентами в указанный период времени.
Особый интерес представляет переписка между самими местными корреспондентами, в которой, в том числе, содержались оценочные
утверждения местных корреспондентов о существенных изменениях
отношения к печати и печатному слову вообще со стороны отдельных
членов донских казачьих общин, особенно в конце второй половины
XIX века.
«Пока, любезный односум (штатный корреспондент газеты «Донская
речь. — С.К.), не настала полевая рабочая пора (а она не за горами), мож-

138

но еще разок перекинуться письмами, а тогда уж не прогневайся: придется, пожалуй, до самой осени приумолкнуть. Оно и теперь следовало бы
замолчать, потому, любезный односум, уж больно ныне (в 1888 г. — С.К.)
народ обидчив стал.
Пропишешь тебе чего по секрету про тутошнюю “комерцыю”, —
а уж купцы косо глядят. Обмолвишься словечком про… словом, куда не
кинь — везде клин! Остается только безобидная погода да наши с тобой
станичные правители. Про них не только что в письмах прописывать, —
в глаза — то им говори, что хочешь, и то все равно, что к стенке горох!…
А потому оставим их пока в покое! Приедешь, односум, поговорим с ними
и увидишь, что истинную правду я говорю» 4.
«Любезный односум! Повидимому, нет ничего легче и проще, как
взять лист бумаги и перо и написать приятелю письмо. Между тем эта кажущаяся простота для твоегоодносума составляет очень большую трудность, особенно при неослабленном памятовании про овечью целость
и волчью сытость.
Ты, односум, неотступно требуешь писем, даже не писем, а новостей
из нашей станично — общественной жизни и в то же время забываешь,
что ведь эти новости делаются людьми, и людьми — то не простыми, а во
главе жизни стоящими, в чем и заключается вся суть… Ведь приходится
в своих письмах изворачиваться, лавировать, метаться из стороны в сторону и вообще стараться писать так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты.
Ну, и при такой лавирующей дипломатии, само собою разумеется,
и происходит трудность составления писем и их замедление. Например,
мне давно хотелось поведать тебе о драке в нашем станичном правлении
и кой еще о чем другом; но ведь это, значит, нужно было расквелить атамана, его помощника, писаря и всю правленскую братию и, стало быть
на всякий день и час ждать себе из станичного (правления. — С.К.) какого-нибудь каверзного приказа» 5.
Данная переписка между одним из штатных корреспондентов «Донской речи»и его «собственным» корреспондентом («местным писакой»),
непосредственно проживавшим в станице, выявила две новые, связанные
между собой тенденции, касавшиеся изменений обычно-правовых представлений донских казаков об осуществлении местными корреспондентами своей деятельности. Одна из этих тенденций находила выражение
в ограничении общего перечня тем, которые позволительно было освещать
местным корреспондентам в соответствии с нормами обычного права донских казаков. Другая же говорила о сознательном несоблюдении и прямом
нарушении данных запретов и ограничений местными корреспондентами.
Во избежание применения к ним какого-либо возможного наказания со
стороны донских казачьих общин, местные корреспонденты вынуждены
были скрывать свои фамилии, имена и отчества, полные адреса, места жительства и публиковать свои статьи, заметки, сообщения с мест и фельетоны анонимно, или же с использованием одного единственного или сразу
нескольких псевдонимов, которыми они подписывали публикации.
Приведем в качестве подтверждения всего вышесказанного письмо
в редакцию газеты «Донская речь» одного из ее давних сотрудников —
местного корреспондента («местного писаки») с предложением перечня
тем, на которые можно было бы писать другим местным корреспонден-

139

там. Автор данного письма, с одной стороны, скорее всего выражает не
свое личное мнение, а точку зрения большинства станичников и хуторян.
Но даже при этом он скрывается за псевдонимом №№ . «“Тишь, мертвая
тишь царит в наших захолустьях”, — жалуется фельетонист “Донской
речи” в одном из своих фельетонов.
Пусть извинит меня господин фельетонист, но я не согласен с ним.
Как? Из захолустий какие бы они не были, не о чем, кроме раздела земли
и не бывалых происшествий сообщать? Другими словами: в захолустьях
нет материала?
А скажите, пожалуйста: знаем ли мы, как и что в захолустьях едят,
во что одеваются? Каковы там самые лучшие и самые худшие хозяйства?
Каков характер лучших и худших хозяйств? Сколько там у каждого гражданина осталось на пай земли, вся ли она обрабатывается коренными жителями и как; по скольку засевается хлеба? Каков доход и расход у самых
богатых и самых бедных семей? Как они справляются на службу? Каков
у захолустных обществ источник доходов? Каков в течение года прирост
населения?
Каковы школы и учителя? Каково местное начальство в самых лучших проявлениях его деятельности? Каков местный суд? В чем заключается развлечения захолустий, на сколько они культурны? Получаются ли там
газеты и какие именно?.. Не довольно. Скажете: все это может служить
материалом для местной газеты? Все это не стоит внимания?
Но допустим, вопреки “очевидности”, что из захолустий, до которых
хоть три года скачи, не доскачешь (хотя там то и материал!), не о чем писать.
Пусть так. Ну, а из Урюпина, который в последнее время (в 1897 г. — С.К.)
почему то не посылает корреспонденций и в особенности из Усть-Медведицы… тоже не о чем писать? Почему же из этих не только не захолустий,
а напротив, центров двух обширных округов, центров, в которых не мало
лиц со значками высшего образования… почему из них не пишут?
Нет, господин фельетонист, дело не в отсутствии материалов, а в отсутствии лиц, умеющих и желающих писать. В этом отношении предпочитают опять выпивку, сплетни и шалопайство. Последние занятия куда
легче! Поди там, утруждай голову разрешением каких-либо жизненных
вопросов, или даже простым указанием на какие-либо более или менее
интересные факты… Работать нужно!» 6
Далее, развивая свою позицию, автор письма в редакцию критикует всех тех местных корреспондентов, которые не желали идти в предложенном им направлении и в соответствии с ним освещать факты местной
жизни донских казаков: «Признаюсь, я, (автор письма в редакцию газеты
Донская речь». — С.К.), давний с основания “Донской речи” сотрудник
ее, очень был обрадован письмом из Усть-Медведицы в “Донскую речь”
некоего господина В. К-ова («Донская речь», № 217, 1896 г.), письмом, которое он начал с того, что станица Усть-Медведицкая “бедная, грязная,
темная, захолустная” (!), что “это один из тех медвежьих углов, которых
у нас еще много (?) на Дону”, что “даже корреспонденции, которые иногда
попадают из нее на столбцы “Донской речи” из рук вон плохия с точки
зрения, конечно, действительных нужд, желаний, страстей и настроений
округа”, что “разные “Анахореты” и заезжие “Омикроны” (псевдонимы
местных корреспондентов. — С.К.) каким бы орлиным оком не обладали,

140

не могут уловить пульса усть-медведицкой жизни, самой сути, сердцевины ее по той простой причине, что из окна своей кельи или с высоты таратайки многого не усмотреть…»
«После такого многообещающего начала, я с нетерпением ждал, что
господин В. К.-ов многое расскажет про свою “бедную, грязную, темную, захолустную станицу”, про свой “медвежий угол, которых у нас еще
так много на Дону”, затем покажет “действительные ее нужды, желания,
страсти, настроения” и “уловит пульс ее жизни, самую суть, сердцевину
ее”… И что же?! Не знаем в каких хоромах обитает, в какие окна смотрит и в каком экипаже ездит В. К-ов, но действительных нужд, желаний, страстей и настроений округа он не выяснил, а пульс жизни отыскал
лишь, как это ни странно, в смерти уважаемого врача Ивана Федоровича
Мельникова-Разведенкова, ибо об этом только, действительно, грустном
событии он и поведал.
Кстати: мы не совсем понимаем “сопряжения” начала с концом письма господина В. К.-ова. Начал он с того, что станица Усть-Медведицкая
бедная, грязная, темная, захолустная, что она медвежий угол, а окончил
тем, что “на следующий же день после похорон Ивана Федотовича” в этой
темной, грязной станице, в этом медвежьем углу, образовался комитет
для сбора пожертвований на могильный памятник Ивана Федотовича, —
факт знаменующий… что станица не совсем бедна, грязна, темна, захолустна, что в ней есть немало добрых, светлых и культурных личностей,
да и сам покойный Иван Федотович, по свидетельству В. К-ова, представлял собою чрезвычайно светлое явление!..
Во всяком случае, ни в своем письме, ни потом… до сих пор господин
В. К-ов, выбранив “Анахорета” и “Омикрона”, сообщающих, “не мудрствуя лукаво”, факты местной жизни, — действительных нужд, страстей
и прочее, не показал, а пульса усть-медведицкой жизни не нащупал…
Почему? Ответ мною уже дан» 7.
В связи со сказанным становится понятным и оправданным существенное изменение обычно-правовых представлений донских казаков
в конце XIX в. по сравнению с 60—70-ми гг. XIX в. о культурно-просветительной деятельности местных корреспондентов и отношение к ним
со стороны большинства членов донских казачьих общин: от спокойного
и безразличного — до негативного, отрицательного и даже враждебного
и агрессивного, что находило конкретное выражение в многочисленных
способах и мерах открытого противоборства и пассивного противостояния при осуществлении местными корреспондентами их деятельности.
«Не раз приходилось слышать от людей и даже читать в газетах, что
вообще наш простой народ, а в частности наши станичники — не охотники до чтения книжек, а тем более газет. Да, впрочем, не только простонародье, но и мнящие быть людьми книжными, образованными как-то:
разные станичные чины, негильдейные и даже гильдейные купцы, лавочники, атаман, писаря и прочие передовые в станицах люди скупеньки на
выписку газет, даже своей местной… От того, как тебе не безызвестно,
и существование местных газет самое тревожное в смысле обеспечения…
Но, нужно правду сказать бывают периоды, когда вся грамотная станичная арава с какою-то хищной жадностью накидывается на номера газеты и читает их с таки ожесточением, что от прочитанных листков бук-

141

вально остается одно тряпье. Наблюдая за своими и чужими такого сорта
станичными чтецами, я (один из местных корреспондентов газеты «Донская речь», пишущий под псевдонимом «Гаврилич». — С.К.) заметил,
что их главным образом интересуют корреспонденции и сообщения из
“своих мест” с хлестким прописанием, или, как тут выражаются, с “протаскиванием” тех или других знакомых личностей.
— На-ка, прочти! Предлагает один станичник другому листок газеты.
— Уж и протащили, же, брат, нашего №№ . Страсть!
И действительно, буквально вся станица, грамотные и не грамотные, говорят о том, как ловко протащили N.N. или как господин Омикрон
(один из местных корреспондентов. — С.К.) очень любопытно проехался
на счет разных станичных злоб, затрагивая между строк тех или других
деятелей…» 8
Приведем в качестве подтверждения этой тенденции ответ другого
местного корреспондента на изложенные в газете фактические данные,
отражавшие взгляды станичников: «Любезный односум! В своем последнем письме ты писал об отношении наших захолустных грамотеев к газетному делу; ты сообщал, что грамотная станичная орава, равнодушная
вообще к печати, буквально «накидывается» на те номера газеты, в которых «протаскивают» то или другое лицо из ее среды.
Тоже самое односум, замечается и здесь у нас (в одной из станиц Области войска Донского в 1891 г. — С.К.). Как только в газете («Донская
речь». — С.К.) стали появляться сообщения из наших мест, наши “дельцы” подняли уши и начали принюхиваться, откуда дымком пахнет. —
“Как! завопили они, — целые десятки лет мы жили и ничего про нас не
писали, а теперь подергивают! Даже про его благородие станичного атамана изволил какой-то писака настрочить”» 9.
Отмечавшаяся самими местными корреспондентами в конце XIX в.
агрессивность и враждебность к ним со стороны донских казачьих общин объяснялось не только бесцеремонным вторжением местных корреспондентов в их спокойную, размеренную жизнь, но и еще целым рядом
причин. Первая причина заключалась в том, что местные корреспонденты своими публикациями прямо или косвенно, но обращали внимание
окружного и войскового начальства всех уровней на различные факты
постоянного проявления обычно-правового регулирования тех или иных
видов общественных отношений в станицах и хуторах Области войска
Донского, что влекло за собой проведение на указанных местах всевозможных ревизий и проверок с привлечением виновных лиц к соответствующей ответственности, согласно официальному законодательству
Российской империи, или отстранение их от службы.
«В начале восьмидесятых годов в Новочеркасске издавалась газета “Донской голос”, о которой и в настоящее время (в 1897 г. — С.К.)
во многих уголках тихого Дона вспоминают не без содрогания, а иногда
с непонятной теперь злобой и даже со скрежетом зубовным.
— Бывало, говорил мне (местному корреспонденту, писавшему заметки под псевдонимом «Шило». — С.К.) на днях один из скромнейших
и бесполезнейших сограждан моих, — бывало, развернешь новый номер
“Донского голоса”, и сердце захолонет: нет ли и про меня чего-нибудь
этакого, совсем нежелательного…

142

— Да вам-то чего же было бояться? возразил я на это: ведь вы хороший мой соотечественник и милейший согражданин, от самой юности своей ни к какому общественному делу причастны не были, на государственной службе никогда не состояли, платков из чужих карманов
не таскали и насчет женского пола давно уже в равнодушном состоянии
обретаетесь…
— Так-то так, а все-таки страшно было!
Сколько любителей казенного, земского или общественного пирога
слетело со своих насиженных мест, благодаря разоблачениям «Донского
голоса”, сколько судебных процессов должен был вынести он на своих
слабых плечах!
Сообщит ли он, бывало, что при таком-то дебоше в такой-то станице
заседатель пьян не был, и тянут этого заседателя в Новочеркасск, и начинают не в меру любопытствовать, как это так могло случиться, что он
пьян не был и что об этом чрезвычайном событии даже в газете сообщено. И слетал неосторожный заседатель со службы ради пользы службы…
Сообщит ли он, что касса такого-то Общества чудесным образом превращена была в коробку из-под паюсной икры, кредитные билеты в ярлыки
с бутылок цимлянского вина, и тянут его редактора в Харьков, в судебную
палату, и начинает он там, уже не стесняемый цензорским карандашом, рисовать портреты своих клиентов во весь рост и до трогательного сходства.
И ликовал оправданный редактор к великой досаде обиженных чудотворцев…
При такой страстной, во многих отношениях, скользкой и даже для
самой жизни опасной деятельности, у нас без ошибок, конечно, не обходилось. Теперь горький опыт научил нас подальше заглядывать в глубь жизни, ошибаемся мы уже меньше; но тем больше, тем опаснее растет против
нас озлобление со стороны людей злобных и вообще, мало культурных…
На Дону все общество живет теперь какой-то разрозненной, обособленной жизнью» 10.
Добавим к этому публикации не местных корреспондентов, сотрудничавших с газетами на постоянной основе, а различных, путешествовавших по Области войска Донского лиц, которые в своих путевых заметках
иногда прямо указывали на необходимость осуществления постоянного
контроля и проведения обязательных ревизий станичных правлений со
стороны окружной администрации. Тогда становится понятным и оправданным подобное поведение станичников и хуторян. При этом, наряду
с описанием действительно наблюдавшихся ими непосредственно фактов из местной жизни, они делали и нелепые утверждения и выводы, не
всегда соответствующие действительности, а порой и оскорбительные
для донских казаков. Приведем подробные примеры таких публикаций:
«По поручению одной из хлебных контор, мне (анонимному автору данной путевой заметки. — С.К.) в июле месяце (1888 г. — С.К.) пришлось
проехать почти весь Хоперской округ Донской области. Здесь нельзя
пройти молчанием безотрадного факта, наблюдаемого мною — возмутительной небрежности казака в обработке земли, беспробудной лени
его и пристрастия к водке, без которой у него не обходится ни одно дело
и при посредстве которой с ним можно сделать все, что хотите, даже, как
говорят, купить жену!

143

Пашня казака обработана небрежно, неряшливо, вполне примитивным
способом. На ней вы увидите и глыбы неразбитой земли, и огрехи, и обсевы, и скромные травы, заглушающие посеянный хлеб. Зачастую вы увидите на ниве казака пустопорожние места, на которых красуются густые,
высокие кусты осота (сорной травы), словно нынешние станичные леса.
Кто в этом виноват: особый ли строй казачьего населения, отвращение ли
казака к мирному труду, вековые ли традиции казачества, утратившие в настоящее время всякий смысл и значение — быть вечным воином, мечтающим о постоянных битвах и о легкой наживе, — мы решать не беремся; но
скажем, что нам не раз приходилось видеть на ниве казака его жену, сноху
и дочь, косящими хлеб, а его самого, отдыхающим в холодке “с цыгаркого”
в зуба, или лениво, кое-как отбивающим косу, или строгающим грабли; а то
и совсем его не бывало. Как бы там ни было, а приведенный нами факт
действительно существует; он не измышлен нами, не создан пылкой фантазией и достоин, чтобы на него было обращено внимание.
Та же небрежность и бесхозяйственность казаков наблюдались мною
и в отношении их общинных лесов, беспощадная вырубка которых производится и в летнюю пору: на грабли, на вилы, на огорожу и тому подобное. Чрез такую вырубку безвозвратно губятся десятки тысяч молодых
деревьев, пни которых тотчас же засыхают и не дают поросли. Это уже
не бесхозяйственность, а положительное варварство!… Нам не понятно,
почему донские казаки не посылают из своих станиц хотя по одному молодому человеку (из станицы), успешно окончившему курс в приходских
или окружных училищах, в высшие лесные школы, число которых в настоящем году предложено Министерством государственных имуществ
увеличить десятью новыми; из таких учеников впоследствии могли бы образоваться станичные лесничие. А ведь это так дешево и так исполнимо!
Ну, уж если сами станичники не понимают той пользы, которую могли бы принести им хотя мало-мальски специально образованные лесные
кондуктора, то об этом следовало бы позаботиться местной окружной администрации и изыскать способы для достижения этой, плодотворной во
всех отношениях, цели.
Насколько казаки бесхозяйственны и небрежны относительно своих
естественных богатств, настолько они небрежны и легкомысленны в общественной и, если хотите, в семейной жизни.
К ним, без всякой натяжки, можно применить старую поговорку: “в
нашем полку нет толку”! И точно, — у них, как нам передавали, нет этого,
так сказать, общественного нюха и толка, ни при выборе общественных
деятелей, ни в контроле их, ни в замене одного другим. Обыкновенно
случается так, что одного заплутовавшегося деятеля, заменяют другим,
если не большим плутом, то ни в чем не уступающим первому и хладнокровно мирятся с его, убыточною для общества деятельностью. И, говорят, причина всему этому лежит в десятидворной выборочной системе
представителей общественного схода и в водке. Насколько в этом правды,
мы не знаем, но знаем, что один из станичных атаманов бузулуцких станиц, несмотря на все свои деяния, до сих пор заправляет ею и живет себе,
как “у Христа за пазухой”.
Вообще же скажем, что станичное самоуправление в Донской области, оставляет желать много лучшего и радикального изменения в бу-

144

дущем, а пока — неустанного надзора и контроля со стороны высшей
окружной администрации. В настоящем году не было ревизии станичных
правлений, а говорят, если бы встряхнуть их хорошенько, то открылось
бы много назидательного… Но всего за один раз не перескажешь, а потому я пока закончу мои путевые заметки…» 11
А вот еще один образец того, как рисовали повседневную жизнь
донских казачьих станиц и хуторов те из корреспондентов, которые не
скрывали своих настоящих фамилий, открыто публиковали свои заметки
в газете «Донская речь» и даже вели полемику с другими местными корреспондентами по вопросам культурно-просветительного характера.
«Отсутствие света и происходящий отсюда грубый цинизм и дикий
разгул сильного над слабым составляют, можно сказать, почти самую
характерную черту современной жизни станицы. Переезжая из станицы
в станицу, из хутора в хутор, вы невольно поражаетесь отсутствием “хороших”, “добрых” фактов, как из жизни общественной, так и из жизни
частной; на каждом шагу говорят вам о грубом насилии, взяточничестве
и хищничестве, толкуют о вселившемся, Бог весть откуда, поселенце,
захватившем в свои железные лапы всю округу, от малого до великого.
И чем дальше подвигаетесь вы в сторону, тем все больше и больше является к вам лиц со всякого рода жалобами и вопросами, тем все более
и более бьет вам в глаза отсутствие “света”.
Чем далее, как, не отсутствием “света”, нужно объяснить враждебное
отношение жителей к благим мероприятиям войскового начальства по вопросу о сохранении станичных лесов и защиты от песков. Все жалуются
на хищническое истребление лесов, на увеличивающуюся с каждым годом
площадь песков, а между тем, когда в леса явилась лесоустроительная партия, ее с кольями прогнали как раньше, так и теперь; когда предложили облесить пески, казаки закричали: “не хотим по-новому, хотим по-старому”!
Много можно было бы и еще привести фактов подобного рода, но
мы пока остановимся только на одном, не менее интересном, где отсутствие того же «света» дает о себе знать особенно потому, что факты эти не
из жизни простого темного люда, а из жизни интеллигентного общества.
Я говорю о пресловутой корреспонденции в “Неделе” (одной из общероссийских газет. — С.К.) из Усть-Медведицы.
Факты, сообщаемые корреспондентом, уже известны: интеллигент
ни за что, ни про что избил казака, интеллигент избил водовоза и он же
избил кормилицу своего ребенка за то, что не нашел спичек в указанном
месте, возвратившись с прогулки и будучи сердитым…
Некоторые, впрочем, как, например, господин Омикрон (один из
местных корреспондентов газеты («Донская речь». — С.К.) в сообщаемых фактах («Донская речь». 1891, № 88. — С.К.) ничего не находят
интересного. Драчуны, по его словам, имеются везде. “Дерутся в Урюпине, и в Новочеркасске, и даже в Петербурге, особенно при обильной выпивке”. Господин Омикрон (псевдоним данного корреспондента. — С.К.)
прав, потому что “мордобои”, наверно, имеются даже и в таких центрах
цивилизации, как Лондон и Париж. Стоит ли еще в данном случае упоминать про какую-то Усть-Медведицу, непробудную тишину которой этими
корреспонденциями не прошибешь; тут нужно применять меры порадикальнее, самые действительные.
10

«Вопросы истории» № 12(1)

145

Везет ямщик плохо, — бей его; не продает водовоз бочку за 15 копеек, — тоже. Но как ни дика наша жизнь, все же сообщаемые факты
циничны и стоят того, чтоб о них говорить; они интересны, как и сообщаемый вами, господин Омикрон, факт о негласном доносе на учителя.
Эти гнусные поступки необходимо доводить до всеобщего сведения, на
суд всякого мыслящего человека, и напрасно вы думаете, что сенсационная корреспонденция не пробудит невозмутимую тишину хотя бы даже
и Усть-Медведицы. И здесь, и везде живут не одни драчуны и мордобои,
живут и истинно интеллигентные люди, которые всякую дикую расправу,
будь она произведена при обилии выпивки или без оной считают глубоко
возмутительной и циничной и тем более в данном случае, где, как вам небезьизвестно, фигурировали, с одной стороны, «темнота» (мамка, водовоз и тому подобные), а с другой — интеллигенты, призванные защищать
слабых от разгула сильных.
Здесь есть лица, которые, не затрудняясь, ответят на вопрос казака,
избитого интеллигентом, чему нас учат в средних и высших школах. Эти,
по нашему мнению, истинные интеллигенты не нуждаются в литературной обработке фактов корреспонденции; для них важно, чтобы сообщаемые факты были точны, что и было на самом деле, хотя вы и говорите, что
корреспонденцию “сочинил губернский интеллигент”. Последняя дикая
расправа произошла ведь только три-четыре недели назад, и если бы вы,
господин Омикрон, прислушивались к голосу истинно интеллигентных
людей, то в корреспонденции не нашли бы ничего пересоленного и сочиненного и узнали бы также, что тогда же харьковскою судебною палатою
разбиралось и дело об оскорблении одним интеллигентом словами одного из представителей хуторской администрации» 12.
Вторая причина роста агрессивности и враждебности донских казаков в указанный период времени ко всем без исключения, в том числе
и к отдельным своим гражданам, писавшим о повседневной жизни донских казаков и о различных проявлениях обычно-правового регулирования тех или иных видов общественных отношений в станицах и хуторах
Области войска Донского, на наш взгляд, заключалась в очень неприятных и задевавших честь и достоинство многих членов донских казачьих
общин новых или присваивавшихся впервые насмешках и прозвищах,
которые давались самими казаками тем или иным станицам и хуторам
в разное время.
«Захолустья наши вообще обильны всякого рода курьезами, характеризующими их жизнь. В хуторе Грушевском близ Новочеркасска царят,
по словам корреспондента нашего (газеты «Донская речь». — С.К.), дикие нравы.
Хуторян жители других хуторов дразнят снохачами и ворожеями.
Снохачество, как известно, на Дону распространено и сожительство свекра со снохой не считается грехом. В хуторе Грушевском был такой случай: к одной молодой бабе, муж которой ушел на службу, стал хаживать
какой-то молодец. Свекор подстерег этого молодца и страшно избил его.
Досталось и бабе. Дело дошло до поселкового атамана. Позвали сноху
и свекра в правление (хуторское. — С.К.) и дали им очную ставку. Произошла крупная сцена. В конце концов выяснилось, что свекор живет со
своей снохой более трех лет. Вот за что и дразнят грушевцев снохачами.

146

Ворожеями дразнят их потому, что недавно в хуторе появилось какая-то аферистка, ворожея, ловко надувшая многих и скрывшаяся неизвестно куда.
В хуторе вошло в обычай мазанье дегтем домов, заборов и ворот за
похождения молодиц. Обычай этот, впрочем, наблюдается не только в захолустных поселениях, но и в Новочеркасске. Читатели, по всей вероятности, помнят, как выпачканы были дегтем двери здания новочеркасской
комиссии народных чтений.
Дикие нравы!» 13
Подтверждением сказанного могут служить и следующие сообщения из разных станиц, в том числе крупных окружных, которые никак
нельзя было отнести к местным захолустьям.
«Надо бы начать летопись с Нижних Чиров, этого в своем роде юмористического уголка тихого Дона, но на этот раз там пока не дерутся.
Впрочем, нет… дерутся. В станичном правлении, говорят, били заезжего
коммивояжера, приняв его или за еврея, или за подозрительного субъекта.
Подробности этого избиения мне обещаны, выражаясь языком репортеров, нашим “собственным корреспондентом”» 14.
При этом, местные корреспонденты затрагивали не только честь и достоинство простых, неграмотных казаков, но и не обходили вниманием
представителей образованной местной интеллигенции (представителей
станичной и хуторской власти, судей, врачей, учителей и др.): «В последнее время Усть-Медведицкая станица сделалась предметом особенного
внимания корреспондентов. Большая доля этого внимания уделяется ими
местной «интеллигенции». Купаться ли станут в Дону “по-семейному”,
то есть все вместе, с женами, детьми и знакомыми, — сейчас в газете
пропечатать спешат; гулять ли станут усть-медведецкие обыватели на
площади в ночных костюмах — еще заметка готова; придется ли одичалому “интеллигенту” ни за что, ни про что или накостылять кому-либо за
недостаточно оказанное ему уважение, или прописать таксу у водовоза на
спине, — снова беда… Да этого мало.
Неугомонные казаки еще классификацию придумывают, как животным каким: это, мол, драчуны, это — сквернословы, а это — ни то, ни
другое. Просто житья нет обывателям Усть-Медведицы от писательского
злоязычия» 15.
Если добавить к этому те, порой оскорбительные, из области черного юмора прозвища, которые давали местные корреспонденты анонимно
и в юмористической гротескной форме конкретным станицам и хуторам,
отдельным известным людям и (или) всем донским казакам-обывателям,
то отдельные станицы и хутора могли уже иметь по несколько насмешливых, издевательских прозвищ. О каком положительном восприятии
членами донских казачьих общин такого творчества местных корреспондентов могла идти речь? Ответ вполне очевиден. О прозвищах конкретных станиц Области войска Донского, которые давались в разное время
самими донскими казаками, можно было судить после их опубликования
в местной газете «Донская речь».
О том, как сильно порой заблуждались местные корреспонденты при
осуществлении ими культурно-просветительной деятельности во второй
половине XIX в., и о том, какая большая разница существовала между

147

своеобразными обычно-правовыми представлениями донских казаков
о действительной роли медицины, образования, о других многочисленных вопросах духовно-нравственного совершенствования, и привносившимися в их жизнь извне культурными ценностями, можно судить по
переписке между двумя уже односумами, о которой говорилось ранее.
«Как я (корреспондент «Донской речи», писавший под псевдонимом
«Гаврилич». — С.К.) посмотрю на тебя, односум, и чудный ты стал. Совсем забыл ты своих станичников, когда в своем письме толкуешь о грамотности и о любви нашего простонародья к книжной премудрости.
Побожусь тебе, что изо всей нашей станицы только трое берут читать
книжки, в том числе и нижайший слуга твой.
Как любят наши станичники грамотность — вот тебе пример. Такая
большая торговая наша станица, а дома-то под училище до сих пор нет
и не предвидится. А у соседей наших, у Клочковых, когда священник,
ктитор и некоторые благодетели — прихожане начали на особые свои
средства пристраивать к церковной сторожке помещение для школы, то
общество во главе с атаманом едва не раскидало постройки, — дескать
“ребятишки и церковь-то запакостят”. Одно твердят, что допрежь без грамоты проще жилось: и богаче были и Бога помнили.
А вот еще пример, как дорожат твои станичники училищем и вообще
грамотой? Когда приехал к нам инспектор и за какие-то наши провинности стал грозить обществу — перевесть школу в другую станицу, то наша
ермаковщина так и гаркнула “в добрый час”! Спасибо Еремею Сидорычу — заступился за честь станицы. “Мы грить, по вашему, люди невежливые, дуботесы необразованные, а вы хотите от нас училище переводить.
Нет, уж оставьте его нам — дуракам! Умные и без училища — умны»!
Так прямо и сказал инспектору. Даже при нашем училище нет попечителя
из казаков. Как ты отказался, так больше никто не берется. Потому, говорят выгоды никакой нет.
Много вы там, городские, затеваете, да не с того конца зачинаете. Вся
беда в том, любезный односум, что у нас тут что одни делают, то другие
разрушают. Об этом в другой раз подробней напишу.
Теперь скажи на-милость, для чего ты мне выписал газету “Сельский
вестник”?! Не наше дело разсуждать о газетах а все же скажу тебе, односум, что этот “вестник” большой вред делает нашим, каким ни на есть,
грамотеям. Чиатет, примерно, грамотей № 9 за 87 г. (1887 г. — С.К.) —
и вся эта бочка меду портится ложкой дегтя из “села Непрядвы”. — “Аа! рассуждает грамотей, почему бы и мне не открыть питейное (заведение. — С.К.) без патента”? И действительно открывает, как я уже писал
тебе, а начальство “не видит и не слышит, точно у них глаза завязаны
и уши заткнуты”. Прочитав 37-й № грамотей сам едет в лес воровать,
в надежде, что и ему ничего мировой не поделает. Побожусь тебе, что одного грамотея поселкового атамана, начитавшегося “вестника” поймали
недавно с хворостом.
А что делает наше общество, когда читает, как пропиваются тысячи.
А-а! люди тысячи пропивают и от начальства ничего, а нам от кого же
запрет. Не будь в “вестнике” этих сельских разных дрязг, буйства, пьянства — безнаказанного, все хорошо было бы. То есть опиши факт, хотя
и прискорбный, но прибавь, что виновные наказаны по закону. А то, пра-

148

во, иные у нас учатся мошенничать. Коли хочешь, во всякое время докажу
примерами» 16.
Многое ли в таком случае могло измениться в жизни донских казаков
в течение всего нескольких лет? Видели ли эти изменения сами местные
корреспонденты, и могли ли они правильно понять и оценить наблюдавшиеся ими непосредственно факты из культурной жизни станиц и хуторов?
Разобраться в непоследовательности позиций местных корреспондентов по указанным вопросам опять поможет переписка между двумя
односумами, которую они вели, только спустя несколько лет.
С одной стороны, местный корреспондент без убедительных доказательств вдруг начал верить в силу печатного слова, а с другой, — он же
опровергал действенность газетных публикаций, причем в том же сообщении: «А читая в газетах про самих себя, чтецы невольно прочитывают
и про кое-что другое, напечатанное в газете, и, смотришь, хоть на маково
зернышко, поумнеют, кой с чем ознакомятся.
Однажды у нас (в станице, в 1891 г. — С.К.) даже такой случай вышел. Выписал наш батюшка в свою народно-школьную библиотеку разных мелких, пяточковых книжек и вот одна из них попалась такая, что
в ней точь в точь описывалось про одного здешнего купца, каким он был
прежде и каким он стал после. И имя-то как раз оказалось подходящее.
Прочитал один (станичник. — С.К.) и говорит: “а-а! да это, кубыть, про
нашего Эн-Эныча!” Передал другому станичнику, и пошла книжка в ход;
читали ее и стар, и млад.
А книжка вышла очень назидательная, душеполезная. Иные после
прочтения позадумались о своем житье-бытье и, нужно полагать, к добру
повернулись и в духовный жизни, и в хозяйственном обиходе. Вывод из
всего этого тот, любезный односум, что значит, чтобы заставить нашего станичного обывателя читать газеты, книги, журналы, нужно, чтобы
в них что-нибудь было «про нас самих» пропечатано.
Хоть мы и знаем досконально, как например, наш любезнейший Левон Иванович Тащилкин свидетельства на разные ночные рукомесла выдавал, однако ведь очень любопытно прочитать про это в газетах, да не
один раз, а десять раз.
Все равно, как малые дети любят слушать десять раз все одну и ту же
любимую сказку. Вот и твой покорный слуга, чтобы заманить читателя,
советует тебе рассказать, примерно про того же Левона Ивановича, или
еще про что другое и тут же рядом изобразить что-нибудь жизнеполезное.
А рассказать есть что. Как попался Левон Иванович в своем рукомесле, думали все, что капут ему, — в Сибири мало места будет, да не тут-то
было. Теперь опять на том же самом благополучном месте и еще с портфелем в руках разъезжает себе на почтовых с колокольчиками и благоденствует направо и налево. А ведь совсем беднягу хотели со света сжить» 17.
Подобное непонимание и непоследовательность существовали и находили свое выражение в публикациях других местных корреспондентов:
«Кое-что мы занесем в нашу летопись, пользуясь сообщениями корреспондентов. В станице Иловлинской, по полученным нами сведениям,
станичники никак не решат вопроса о медицинской помощи. Все сознают, что доктор нужен, что с наступлением весны обыкновенно в станице
начинаются коклюш, дифтерит и прочее, что средства на уплату жало-

149

ванья доктору найдутся; но как только дойдет дело до окончательного
решения вопроса, так — г авриличи, увиливай в камыши!
Не так давно предложен был на сходе вопрос о фельдшере, и что же?
Станичники в один голос загалдели: “не надо! На что он нам сдался”! Так
и остался вопрос только вопросом.
А между тем, не мешало бы заблаговременно подумать не об одном
фельдшере, но и о бараках. Своевременно пригласить фельдшера было
бы важно, чтобы не очутиться без него на случай появления прошлогодней азиатской гостьи. Кто не знает, какая погоня была за фельдшерами
в прошлом году? Значит, на основании опыта надо заботиться заранее…
В последнее время (в 1893 г. — С.К.) пишут нам из другого уголка тихого Дона, — во многих городах, местечках, селах и даже нашего
обширного отечества стали устраиваться любительские спектакли, литературные вечера с туманными картинами, ссудо-сберегательные кассы,
общества и товарищества с гуманными целями. Это показывает, что наше
общество прониклось сознанием того, неоспоримого факта, что образование и по возможности всестороннее развитие необходимо не только людям достаточным, людям со средствами, но и бедным, неимущим.
Факт — очень отрадный.
Если и в глухую деревню или станицу проникает такое веяние, то это
явно свидетельствует, что и там, в глуши, из которой бежит вся псевдо-образованная интеллигенция, что и там уже есть люди со светлым взглядом
на жизнь и с идеальными стремлениями помочь ближнему, чем можно.
Да, стремления всякого развитого человека должны быть направлены на
то, чтобы помочь простолюдину стать духовно выше, чем он стоит.
Донская область в этом отношении не ниже других губерний. Так,
например, на Дону не только в станицах, но, как известно, даже и в хуторах есть хорошо организованные ссудосберегательные кассы (хутор
Шумилин). А станицы Котовская и Луковская ведут свои дела в этом отношении в больших размерах.
Станицу Урюпинскую можно также причислить к тем благодатным
уголкам, в которых интеллигенция посвящает свободное время в пользу
простолюдина. В этом отношении много пользы приносят местные любители и любительницы драматического искусства. Правда, такой сознательно-относящейся к делу интеллигенции мало, даже очень мало; тем не
менее она есть.
В прошлом году (1892 г. — С.К.) были устроены в Урюпине, по инициативе Н. А. Чеканова, чтения с туманными картинками. Чтений было,
кажется, 10, если не больше. В этом году, в конце января, был устроен им
литературный вечер, на котором была прочитана биография А. В. Кольцова и стихотворения. По инициативе его же, была поставлена комедия
Фонвизина “Недоросль”. Спектакль прошел оживленно, хорошо, если
принять во внимание, что играли не артисты. Публики было до 100 человек» 18.
Те радужные, оптимистичные картины развития указанных направлений культуры и доказательства изменения духовно-нравственной
атмосферы в станицах и хуторах Области войска Донского (особенно
в крупных окружных станицах, например, в станице Урюпинской), которые рисовали местные корреспонденты, не всегда и не во всем соот-

150

ветствовали действительному положению дел в этой очень важной сфере
повседневной жизни донских казаков.
В качестве доказательства обратимся к сообщению одного из местных корреспондентов («местных писак»). Вот что происходило буквально через четыре года, то есть в 1897 г. с постановкой в станице Урюпинской любительских спектаклей: «Редко случается в нашей захолустной
общественной жизни с ее мелкими интересами, чтобы какое-либо доброе
дело, какое-либо полезное начинание не нашло себе тайных или явных
недоброжелателей и врагов, которые, руководствуясь по большей части
личными, довольно неприглядными побуждениями и целями, стараются
затормазить насколько возможно добрые и полезные начинания, оказать
им противодействие.
Интрига в данном случае самое неоцененное средство и притом ничем не заменимое. Так было и бывает всюду, везде и всегда, так было
и бывает и у нас в Урюпине. За примером ходить не далеко. При нашей
монотонной и однообразной общественной жизни, в особенности при
полнейшем отсутствии более или менее разумных серьезных развлечений и удовольствий, любительские спектакли были единственным утешением как для людей серьезных, занятых делом, так и для людей, ничего не делающих и скучающих.
Публика наша всегда сочувственно относилась к любителям драматического искусства и с удовольствием посещала любительские спектакли. Но в последние три-четыре года дело по устройству спектаклей было
в конец испорчено: публика стала плохо и недоброжелательно смотреть
на любителей, а у большинства последних более других понимающих
драматическое искусство и талантливых, даже пропала всякая охота принимать какое-либо участие в спектаклях.
Причина этому следующая: главное менторство по устройству спектаклей каким-то, ни для кого непонятным образом, очутилась исключительно в руках лиц неумелых, но за то претендующих на большие познания в драматическом искусстве. Игра наших любителей снизошла чуть
не до балаганного поясничества, и публика выносила всегда из наших
спектаклей самое неприятное впечатление.
Чтобы положить конец этим неурядицам, сами любители порешили,
наконец, собраться всем вместе и старым, и молодым, серьезно обсудить
вопрос о лучшем устройстве спектаклей, составить из себя тесно сплоченный кружок на более правильных началах и во главе понимающих
драматическое искусство людей. Собрались любители, потолковали, поговорили, порешили выбрать из среды своей опытного распорядителя,
понимающим режиссера и поручили нескольким образованным любителям и любительницам выбор пьес, распределение ролей по силам и способностям каждого любителя и так далее.
Все сделали собравшиеся, как проектировали, все обошлось мирно,
тихо, без обычных ссор, все остались очень довольны, все обсуждаемое
записали в особую книгу и скрепили своими подписями. И так, начало было сделано; оставалось только пожелать кружку успеха в делах на
пользу общественную и цель благотворительную. Кружок образовался
из 35 членов с ответственностью его перед комитетом Общества пособия бедным учащимся Хоперского округа, в пользу которого обыкновен-

151

но любители давали спектакли и с строгой отчетностью перед самим
собою в производимых расходах и в особенности пред местной администрацией.
Но не тут-то было! Этому доброму и полезному делу не суждено
было осуществиться. Прежние менторы, сами принимавшие в совещаниях и обсуждениях такое горячее участие, но не избранные любителями за
свою неспособность нив распорядители (чего им так хотелось), ни в режиссеры, ни в число лиц, назначенных для выбора пьес и распределения
ролей, были крайне огорчены и в конце концов запротестовали, не признали компетентности собравшихся в обсуждениях по устройству кружка
и выбору руководителей, не признали многого и того, о чем соглашались.
Одним словом старые менторы открыто забунтовали и… тайно заинтриговали.
К несчастью, во вновь образовавшемся кружке не мало оказалось
лиц, хотя и очень хороших, но слабых характером и… как следовало
ожидать кружок с его рациональной деятельностью и благотворительной
целью умер в самом начале своего зарождения. Зато менторы торжествуют, злорадно хохочут и, не стесняясь, открыто говорят, что те же самые
любители, которые их так оскорбили своим невниманием, сами придут
к ним и будут просить их устроить спектакль. И действительно, находились такие охотники, что ходили и просили; но большинство крепко
стоит на своем и об устройстве спектакля не просит. И спектаклей теперь
в Урюпине нет, да и не скоро будут, ибо образовавшийся было кружок
разбился на несколько враждебных друг другу партий. Скука и пустота
в Урюпине страшная! Не над чем положительно остановиться мысли» 19.
Точно такая же ситуация наблюдалась местными корреспондентами
и в станице Нижне-Чирской: «Прочитав в № 157 (1897 г. — С.К.) «Донской речи» корреспонденцию из Урюпинской станицы, мы нашли в ней
много такого, что можно с незначительными вариантами отнести и к нашей станице. Только варианты будут в более минорном тоне, картинки
в более — н
е скажем — м
рачных, а грязненьких красках.
У нас тоже любительские спектакли являются теми оазисами, в которых отдыхает хотя немного мыслящий и не мелочный обыватель, но их
устройство сопряжено с огромными затруднениями, не только материальными, а и нравственными. Это у многих любителей, особенно не искушенных опытом жизни отбивает охоту и энергию участвовать в таком
действительно полезном и хорошем деле, как спектакли.
Например, некоторые из субъектов в своем рвении напакостить любителям доходят до того, что берут на себя роль добровольных глашатаев:
бегают по улицам перед началом спектакля и, останавливая знакомых,
уговаривают их не ходить на спектакль, приводя легковесные доводы
и инсинуации по адресу любителей. Особенно среди этих субъектов выделяется один господин. Его ретивость по устройству каверз доходит,
так сказать, до вдохновения. Радость его по поводу удавшейся каверзы
не поддается описанию, хотя он вину сваливает на других. Это его обычная манера и этим он, по слухам, отличался еще раньше, когда украшал
собою другие палестины. Но увы! В последнее время все менее и менее
стали производить впечатления его злоязычные выходки.

152

Приведенная маленькая иллюстрация отношений некоторой части
общества (?) к полезному делу спектаклей, тормозит, конечно, их устройство, расхолаживает исполнителей, и нужны большая выдержка и любовь
к делу, чтобы окончательно его не забыть. А ведь этими спектаклями,
главным образом, живут и дышат два благотворительных кружка нашей
станицы; много бедных детей спасено от дифтерита, благодаря безплатной прививке; не мало учится детворы на деньги, собранные любителями.
Подумали бы эти господа, что относясь несочуственно и злостно к делу
спектаклей, они тем самым подрывают хотя бы ту малую дозу помощи
беднякам, какую приносят спектакли. А много ли они, эти господа, у которых спектакли, как бельмо на глазу, пожертвовали из своего кармана на
помощь беднякам и дифтеритным больным?
В заключение советуем любителям не обращать внимания на тех, кто
старается подорвать к ним доверие неблаговидными путями, а скромно
и дружно делать свое полезное дело, находя поддержку в той части публики, которая симпатично к ним относится и думает не об одних только
утробных интересах. Это самый верный способ заставить каверзников
захлебнуться в их собственной грязи» 20.
Сталкиваясь с многообразием различных проявлений отрицательного, агрессивного и даже враждебного отношения донских казаков ко всему
новому, особенно, привносившемуся в повседневную жизнь донских казачьих общин извне, в том числе и героическими усилиями и стараниями
местных корреспондентов, некоторые из них приходили к правильному
пониманию и делали общий вывод о тщетности всей их деятельности по
пропаганде современных культурных ценностей, поскольку в каждом таком случае им противостояла воля не отдельных негативно настроенных
к данным новшествам станичников и хуторян, а коллективная, согласованная воля большинства членов донских казачьих общин, санкционировавших к применению как свои традиционные, так и вырабатывавшиеся
на их основе, новые нормы обычного права. Но даже они прямо не писали об этом, а предпочитали действовать с помощью полунамеков и иносказательных гротескных высказываний. Это свидетельствовало о том,
что многочисленные способы противодействия культурно-просветительной деятельности местных корреспондентов во второй половине XIX в.
в большинстве случаев успешно достигали поставленных донскими казачьими общинами конкретных целей и задач, а в конечном счете способствовали сохранению их устоявшегося традиционного образа жизни.
«Прошло два года (с 1892 г. — С.К.). В течение этого периода я несколько раз собирался “кое-что” написать, но мне все как-то не удавалось… Возьму в руки перо, а в душу закрадывается суеверный страх,
и тайный голос нашептывает: “Не пиши — гуси не дремлют”… (речь
идет о членах донской казачьей общины. — С.К.). Наконец, я подумал,
подумал, да и решил: что мне писать про Фому, попробую писать про
Ерему; человек он безобидный и до него никому нет дела… Сел. Предсказания, предубеждения никакого. Ну, и с Богом.
Давно я уже не был в Басурманской станице (общее, зашифрованное
авторами заметок прозвище станиц Области войска Донского. — С.К.),
так давно, что басурманцы меня положительно забыли, как и я их. Наконец, судьба вновь меня столкнула с ними нос к носу. И что же. Мало за это

153

время изменилось к лучшему, а больше осталось без перемены и будет
неизменно целые десятки лет.
Странно: в жизни басурманцев есть не мало таких вещей, на которые
не действует ни время, ни установившиеся сообразно ему условия, ни
видимая, бьющая в лицо, их непригодность и даже вред. Стоят эти полуизгнившие, изъеденные временем устои басурманской жизни подпертые
мелкими сошками в виде тысячи “дополнений” и “изменений”, — стоят и просятся на покой, в архив басурманской истории… а они… упрямо штопают ветхое, в конец изношенное платье все новыми и новыми
заплатками… Да, виноват! Я совсем не о том хотел рассказать. Я хотел
рассказать читателям, как казаки Басурманской станицы делили однажды
траву» 21.
«В заключение следовало бы сообщить что-либо отрадное, но увы!
Не писатель виноват, что почва серенькой захолустной жизни настолько
скудна, что всякое доброе семя погибает и глохнет в беспросветном невежестве и что на ней слишком редко выращивается полезное растение…
Провинциальных корреспондентов обыкновенно обвиняют в умышленном извращении фактов, говорят, будто они находят особенное наслаждение в отыскании темных пятен на фоне общественной деятельности. Так ли это? Если так, то чем же объяснить, что те же корреспонденты
при самом ничтожном проявлении общественной или частной инициативы на пользу общую, при самом незначительном на взгляд городского
жителя событии спешат оповестить путем печати, как о великом и знаменательном явлении, -и сколько пожеланий, надежд, предположений высказывается корреспондентом по этому поводу!
Но служит ли это доказательством, что провинциальный корреспондент с большим удовольствием освещает светлые события общественной
деятельности? Да и наконец, вряд ли какому корреспонденту придет в голову желание приобретать себе среди местного населения врагов. Ведь
известно, что в наших медвежьих углах чем не слабее общественное положение пишущего, тем враги его многочисленнее, назойливее, нахальнее…
Но мимо, мимо! Все это понятно только пишущей братии и темно
для непосвященного читателя и совсем неубедительно для лиц и учреждений “описываемых”» 22.
Подводя итог всему вышеизложенному, можно сделать однозначный
вывод о в целом отрицательном, враждебном и даже порой агрессивном
отношении донских казачьих общин к культурно-просветительной деятельности местных корреспондентов, то есть к их публикациям в местных
газетах и, соответственно, к ним самим. Своими статьями корреспонденты нарушали латентный характер норм обычного права донских казаков,
которые регулировали все вопросы становления и развития культуры
в станицах и хуторах Области войска Донского, учитывали своеобразие,
особенности и насущные потребности в развитии отдельных направлений культуры в каждой конкретной общине. Искусственное насаждение
местными корреспондентами чуждых донским казакам ценностей встречало применение различных мер противодействия их культурно-просветительной деятельности.

154

Примечания
Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 19—09—00054 «Обычное право донских казаков во второй половине XIX века.
Регулирование культурно-просветительной, учебной, врачебной и религиозно-духовной
деятельности».
1. По тихому Дону. — Д
онская речь. 1893, № 46.
2. Там же.
3. ИКС. По станицам и хуторам. — Д
онская речь. 1891, № 141.
4. ГАВРИЛИЧ О. Письма к односуму. — Т
ам же. 1888, № 40.
5. ЕГО ЖЕ. Письма к односуму. — Т
ам же. 1892, № 14.
6. №№ . По поводу одного фельетона (Письмо в редакцию). — Там же. 1897, № 17.
7. Там же.
8. ГАВРИЛИЧ О. Письма к односуму. — Д
онская речь. 1891, № 89.
9. АРДЕЛИОНЫЧ. Ответ односуму. — Там же. 1891, № 104.
10. ШИЛО. Незлобивые рассуждения. — Т
ам же. 1897, № 145.
11. «Невольный турист». По Хоперскому округу. (Из путевых впечатлений и наблюдений). — Там же. 1888, № 89.
12. ЛОЗИН К. Из темных углов. — Там же. 1891, № 93.
13. ФОМА ФОМИЧ. Летопись времен текущих. — Там же. 1897, № 191.
14. ЕГО ЖЕ. Летопись времен текущих. — Там же. 1897, № 198.
15. ИКС. По станицам и хуторам. — Т
ам же. 1891, № 101.
16. ГАВРИЛИЧ О. Письма к односуму. — Т
ам же. 1887, № 142.
17. ЕГО ЖЕ. Письма к односуму. — Т
ам же. 1891, № 89.
18. По тихому Дону. — Т
ам же. 1893, № 46.
19. Урюпинский обыватель. Станица Урюпинская. — Т
ам же. 1897, № 157.
20. Станица Нижне-Чирская. — Там же. 1897, № 169.
21. ИКС. Из жизни басурманцев. — Там же. 1894, № 148.
22. ЕГО ЖЕ. Из жизни басурманцев. — Там же. 1895, № 53.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi10 ББК 63.3(0)5
ББК 63.3(0)5

Особенности организации
и деятельности Одесского
коммерческого суда в XIX в.
Л. В. Ольшанская

Аннотация. В публикации автором рассматривается процесс создания первого
коммерческого суда в России, причины его учреждения и особенности судоустройства.
Особое внимание уделяется освещению биографий членов Одесского коммерческого
суда, как юристов, так и представителей купечества.
Ключевые слова: коммерческий суд, Одесса, члены суда, купечество.
Abstract. In the publication the author considers the process of creating the first
commercial court in Russia, the reasons for its establishment and features of the judicial
system. The author pays special attention to covering biographies of members of the Odessa
Commercial Court, both lawyers and representatives of the merchants.
Key words: commercial court, Odessa, members of the court, merchants.

Коммерческие суды, разрешающие споры в сфере предпринимательства, функционировали в Российской империи более ста лет, адекватно отвечая потребностям бурно развивавшихся торговых отношений
в XIX в., что актуализирует изучение исторического опыта экономического правосудия на современном этапе развития рыночной экономики
и реформирования судебной системы.
Истоки особого суда «по делам купеческим» берут свое начало
в XII в., когда новгородскому купечеству князь Всеволод пожаловал право
«ведать всеми торговыми и гостиными делами и судом торговым» 1. Пройдя длинный путь трансформации от судов словесных и таможенных, торговые суды в начале XIX в. сформировались в систему коммерческих судов, учрежденных в крупнейших торговых центрах Российской империи.
История коммерческого правосудия России начинается с учреждения в 1808 г. Одесского коммерческого суда, создание которого, как писал
К. И. Малышев, «по образу Франции» 2 было вызвано как географическими, так и экономическими особенностями региона. Одесса, расположенная на берегу Чёрного моря, ведущая активную морскую торговлю с евОльшанская Людмила Владимировна — кандидат исторических наук, доцент Московского политехнического университета, доцент Российского университета транспорта. E-mail:
Olshanskaya Lyudmila V. — candidate of historical sciences, associate professor of the Russian
University of Transport RUT (MIIT). E-mail: olshanskaya.miit@mail.ru.

156

ропейскими странами и привлекавшая купеческие капиталы, интенсивно
развивалась, достигнув высокого экономического уровня. Как следствие,
в Одессе резко возросло количество споров, вытекавших из предпринимательских отношений, к решению которых были не готовы общие суды
с их чрезвычайно медленным производством и полнейшим невежеством
в вопросах обычаев и самобытности торговли.
Активные ходатайства одесского градоначальника Дюка де Ришелье, располагавшего необходимыми сведениями о существе и специфике
одесской торговли и непосредственно участвовавшего в подготовке Устава коммерческого суда, послужили учреждению первого торгового суда
в Одессе. В докладе министра юстиции пояснялось, что «во исполнении
сей Высочайшей воли, и дабы не упустить ничего, что только может способствовать к распространению торговли и вместе с тем к благоденствию
тамошнего края, почли мы необходимым взять в надлежащее уважение
все местные обстоятельства» 3.
Торжественное открытие Одесского коммерческого суда состоялось
26 ноября 1808 г. под руководством подполковника Семёна Аркудинского, на которого, вследствие отсутствия председателя, была возложена
обязанность проведения мероприятия с предварительным молебном за
здравие Его Императорского Величества и «приличным столь знаменитому судилищу обрядом» 4. Помещение суда было освящено, назначенные
правительством и избранные от одесского купечества члены суда принесли присягу, были зачитаны конформированные доклады и уставы.
Численный состав Одесского коммерческого суда оставался неизменным вплоть до учреждения в 1877 г. особого вексельного комитета.
Он состоял из председателя и четырех членов. Председатель и два члена
«определялись по Высочайшему назначению», а остальные два утверждались градоначальником из четырех кандидатов, избранных купечеством.
Первым председателем Одесского коммерческого суда был назначен
камер-юнкер Двора Его Величества граф Франц Карлович де Сен-При,
членами суда «от короны» — полковник С. Аркудинский и Франц Поппе.
Выбор кандидатуры председателя коммерческого суда был не случаен,
о чем свидетельствуют факты биографии графа де Сен-Пре.
Французский дворянин, сын дипломата и государственного деятеля,
граф Арман Шарль Эммануэль Гиньярде Сен-При во время событий французской революции (в 1791 г.) с братьями и отцом эмигрировал в Россию,
где служил в русской гвардии, а позже перешел в гражданское ведомство.
В первые десятилетия XIX в. состоял при военном губернаторе Бессарабии и Новороссии герцоге де Ришелье в чинах камер-юнкера и статского
советника. В 1804 г. женился на княжне Софье Алексеевне Голицыной,
в браке с которой родилось трое детей, причисленных к русскому дворянству. В 1808 г. де Сен-При был назначен председателем Одесского коммерческого суда, в котором исправлял обязанности вплоть до 1812 года.
Безупречная репутация и честная служба позволили де Сен-При в 1815 г.
занять пост гражданского губернатора Подольской губернии, а в 1818 —
Херсона. Князь П. А. Вяземский писал, что «Сен-При был человек образованный, уважаемый и любимый в русском обществе» 5.
Вскоре, однако, оказалось, что назначаемые правительством члены суда, являясь чиновниками, не обладали достаточными знаниями

157

для разрешения торговых споров. По этой причине с 1827 г., согласно
представлению управляющего Новороссийско-Бессарабской губернией
светлейшего князя Михаила Семёновича Воронцова, в составе суда был
значительно усилен элемент судей-купцов путем избрания всего состава
суда, за исключением председателя и старшего члена, из среды местного
купечества. Впоследствии выборное начало было распространено на весь
состав суда, не исключая и председателя, и данный прецедент стал уникальным опытом в истории российского судоустройства.
Кандидаты-купцы первоначально избирались на собраниях городской Думы из купцов 1-й и 2-й гильдий, «к гражданскому обществу
принадлежащих и из иногородних гостей тех же гильдий в Одессе записанных» 6, под непосредственным надзором Отделения коммерческого
совета. Но интенсивное развитие одесской торговли привело к тому, что
число иностранцев, приписанных к гильдиям, сильно возросло, и подобный порядок избрания стал просто невозможным в силу технических
причин: помещение, в котором можно было провести столь обширное
собрание, отсутствовало. Такое положение вещей послужило мотивом
для ходатайства со стороны Одесского отделения коммерческого совета
в 1864 г. об изменении означенного порядка в том смысле, чтобы выборы
происходили уже не на общих собраниях, а на особенных. Ходатайство
по данному вопросу было удовлетворено, и выборы членов суда стали
проводиться особыми выборными купеческого сословия с присоединением к ним уполномоченных из иностранцев, торгующих в Одессе. Из
выбранных собранием кандидатов, по представлению министра юстиции, Высочайшим Указом Правительствующему Сенату определялись
председатель и старший член суда изначально бессрочно, а с 1851 г. — на
четырехлетний срок 7. Члены-купцы, избранные на должность, утверждались генерал-губернатором (или градоначальником) лишь на два года
с правом переизбрания.
К избираемым в члены суда применялся определенный ценз. До
1862 г. существовало лишь одно требование: кандидатом на должность
председателя мог быть чиновник не ниже VII класса, а на должность
старшего члена — не ниже VIII; кандидатами-членами от купечества
должны были быть лица, принадлежавшие к 1-й гильдии, что, по данным
архивных материалов, не всегда соблюдалось, так как формулярные списки свидетельствуют о том, что членами суда также становились купцы
2-й гильдии 8.
Такая неполнота законодательства по вопросу об ограничении круга
выборных имела свои негативные последствия: зачастую во главе судебного заседания оказывались лица без соответствующего юридического
образования и профессионального опыта.
Такое положение вещей изменилось лишь с изданием Указа 26 марта
1862 года 9. Закон допускал «к занятию должности председателя» и старшего члена только лиц с высшим юридическим образованием и опытом
работы «по судебной части» не менее двух лет. Также был применим
принцип совокупности: допускался опыт работы «по судебной части
и коммерции» не ниже секретарей Палаты уголовного и гражданского
суда или делопроизводителей Департаментов таможенных сборов, торговли и мануфактур. Из лиц, не окончивших курса в высших учебных

158

заведениях, допускались кандидатами лишь те, кто прослужили в тех же
должностях не менее 6 лет.
Издание данного указа стало эффективным шагом и оказало весьма благотворное влияние на поднятие нравственного и образовательного уровня личного состава суда. С этого времени во главе суда стояли
исключительно лица с соответствующей теоретической и практической
подготовкой, следовательно, способные фактически руководить представителями от купечества во время заседаний и давать законное направление всему делопроизводству, к чему, «по мысли законодателя, и должна
была сводиться, главным образом, деятельность представителей от короны в коммерческих судах» 10.
Избранные и утвержденные члены суда, как из чиновников, так и из
купечества, пользовались всеми правами и привилегиями государственных служащих, с той лишь разницей, что члены из чиновников получали
определенное по штату содержание, а служба членов-купцов была безвозмездной. Следует заметить, что им, на основании Высочайшего положения комитета министров от 24 ноября 1834 г., было «присвоено носить
мундиры VIII класса (а в столицах VII разряда)», а тем, «кто употребляет
старинное русское одеяние, иметь вместо мундиров кафтаны с шитьем,
соответственно разряду, а вместо шпаги — сабли» 11. Секретарям и присяжным приставам следовало носить мундир IХ разряда, а помощникам
тех и других, протоколистам и переводчикам — Х
разряда.
С открытием при Одесском коммерческом суде 1 мая 1877 г., согласно Высочайше утвержденному мнению Государственного совета, особого вексельного отделения, численный состав суда фрагментарно изменился. Для разбора вексельных дел из Министерства юстиции были
назначены три чиновника на правах членов: один — товарищ председателя, а остальные двое — члены от правительства, на которых выборное
начало не распространялось. На первых этапах деятельности члены вексельного отделения не принимали никакого участия в делах, решаемых
общим порядком, несмотря на то, что бесспорные взыскания, составлявшие предмет обсуждения присутствия вексельного отделения, были весьма несложными и сравнительно малочисленными (в среднем около 1200
дел), тогда как судебное отделение при крайней малочисленности своего
состава (если не считать членов от купцов) в основном разрешало дела
сложные и запутанные, как, например, конкурсные и морские, и потому
«положительно было завалено непосильною работою» 12.
Неравномерность распределения дел обратила на себя внимание
председателя суда — действительного статского советника, кандидата
права Павла Николаевича Кича, который, стремясь повысить эффективность делопроизводства, внес предложение о перераспределении членов
суда в различных отделениях, которое и было принято Общим собранием суда 8 января 1885 года. Суть внутренней реформы состояла в том,
что на заседания судебного отделения по очереди на определенный срок
приглашались члены вексельного отделения с возложением на них обязанностей старшего члена, а именно: допрос свидетелей, осмотр на месте, проверка купеческих книг, ревизии конкурсных управлений, составление решительных определений. Последовавшая в 1889 г. со стороны
министра юстиции дополнительная инструкция, данная при учреждении

159

вексельных отделений в Петербургском, Московском и других коммерческих судах, и на будущее предоставила право председателю приглашать
членов вексельного отделения на заседания судебного отделения и наоборот. Таким образом, инструкция дала возможность перераспределить
обязанности членов суда, то есть пользоваться силами членов вексельного отделения — лиц с высшим юридическим образованием 13.
Неожиданным в структуре Одесского коммерческого суда стала судьба надзора за его деятельностью. До 1869 г., то есть до введения в Одесском судебном округе Судебных Уставов 1864 г., деятельность коммерческого суда была подчинена прокурорскому надзору. Первоначально,
согласно Уставу 1808 г., для реализации контроля при суде была учреждена должность прокурора.
Первым прокурором Одесского коммерческого суда был назначен
надворный советник Иван Павлович Бларамберг, страницы биографии
которого небезынтересны. Будучи одним из первых исследователей древностей черноморского побережья, в 1786 г. Бларамберг поступил на военную службу в Голландии, вскоре был произведен в офицеры и участвовал
в войне за штатгальтера принца Вильгельма Оранского. Взятый в плен
в 1792 г., он был освобожден только в 1795 г., когда и перешел на английскую службу. В 1797 г. Бларамберг прибыл в С.‑ Петербург, а в 1804 г.
перешел на русскую службу и был назначен помощником редактора
в комиссию «по управлению законов». В 1805 г. Бларамберг получил
должность референдария, а в 1806 г. был произведен в коллежские асессоры за «систематическое извлечение из иностранных законодательств
статей по гражданскому праву». В 1808 г. Баларамберг был принят прокурором на службу в Одесский коммерческий суд, с 1810 по 1811 г. служил таможенным инспектором Херсонской губернии, а в 1812 г. получил
назначение начальником одесского таможенного округа 14.
В обязанности прокурора, помимо надзора за соблюдением «судебных порядков», как сказано в ст. 13 Устава 15, входило ходатайствование
по делам, касавшимся казенного интереса, по делам несовершеннолетних сирот, купеческих вдов, не производивших торговлю, то есть всех
тех лиц, которые фактически были лишены возможности защищать собственные интересы. По всем подведомственным ему делам прокурор (а в
случае его отсутствия или болезни обязанности исполнялись городовым
стряпчим) осуществлял надзор за соблюдением форм судопроизводства
и о всех нарушениях закона или «медлительности в делах» доносил
Одесскому градоначальнику. В последствии, по утвержденному 16 марта
1836 г. мнению Государственного Совета по ходатайству Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора в Одессе М. С. Воронцова, была
введена особая должность — прокурора Одесского градоначальства,
а должность прокурора при коммерческом суде была упразднена. Обязанности последнего по контролю за деятельностью суда были возложены
на нового представителя прокуратуры, но с серьезными ограничениями,
которые касались, в первую очередь, дел торгового характера. Эти дела
были изъяты из-под надзора по двум причинам. Во-первых, большинство
дел разбирались словесно, без соблюдения письменного формализма,
а на основании торговых обычаев, следовательно, практически не поддавались внешнему контролю, который, ко всему прочему, лишь тормозил

160

ход дел и препятствовал самой важной составляющей коммерческих судов — скорости судопроизводства. Во-вторых, смешанный состав суда,
в частности, выборный купеческий элемент в нем, вызывал практически
безоговорочное доверие к решениям коммерческих судов, члены которых
были выбраны непосредственно предпринимателями.
Об искреннем доверии тяжущихся к своим представителям говорят
несомненные заслуги судей-купцов перед обществом. Так, особого внимания заслуживают члены суда, избранные от купечества: советник коммерции Антон Осипович Фореггер и купец 1-й гильдии Дмитрий Спиридонович Инглези.
Антон Франц Роман Венедикт Фореггер, представитель австрийского дворянского рода, в 1802 г. был принят в число дворян Подольской
губернии, но вскоре переехал в Одессу, где поступил на службу в Одесский коммерческий банк. Уже в 1806 г. Фореггер, активно занимавшийся
коммерческой деятельностью, получил чин советника коммерции, а еще
через два года стал одним из главных банковских служащих. Деловая
хватка, знание специфики торгового оборота и репутация в предпринимательском мире Одессы позволили ему стать выборным членом коммерческого суда от купечества 16.
О неслучайности выбора членов суда от купечества свидетельствует
биография купца Инглези. Дмитрий Спиридонович Инглези родился в Греции, после кончины отца переехал в Россию, поселившись в Таганроге. Во
время событий русско-турецкой войны поступил на службу в российский
флот на гребные суда. В 1787 г., вооружив в Таганроге собственный крейсерский корабль, активно участвовал в боевых действиях, за что получил
чин мичмана, а в 1792 г. был по собственному прошению уволен со службы
в чине капитана 17. Переехав в Одессу и став купцом 1-й гильдии, Инглези
основал Торговый дом, а в 1808 г. был избран на должность члена коммерческого суда, которую занимал до 1811 года. Позже Дмитрий Инглези,
активно занимавшийся благотворительной деятельностью, был назначен
членом строительного комитета, а также состоял попечителем Одесского
городского госпиталя, а в 1818 г. стал городским головой Одессы. Дмитрий
Спиридонович был дважды награжден орденом Святого Владимира IV
степени и греческим орденом Спасителя офицерского креста 18.
О несомненном профессионализме и высоких моральных качествах
говорят сведения и о других членах суда от купечества. Так, в 1884—
1899 гг. в Одесском коммерческом суде членом от купечества был купец
1-й гильдии, потомственный почетный гражданин Альфред Ильич Тработти, который, кроме того, был выборным председателем Арбитражной
комиссии, товарищем председателя Одесского комитета торговли и мануфактуры, членом Одесского Биржевого комитета, гласным Одесской городской Думы, казначеем Одесского городского попечительства детских
приютов ведомства Императрицы Марии Фёдоровны и председателем
попечительского совета Одесского коммерческого училища. Член суда,
купец 1-й гильдии и потомственный почетный гражданин Анжело Анжелович Анатра, служивший в суде с 1889 по 1899 г., состоял членом Учетного комитета Одесской конторы Государственного банка, арбитражной
комиссии, Биржевого комитета и Комитета торговли и мануфактур, а также членом попечительского совета Одесской женской гимназии «Пиллер».
11

«Вопросы истории» № 12(1)

161

Не менее известны в кругах предпринимателей были и кандидаты
в члены от купечества. Купец 1-й гильдии, почетный гражданин Николай Александрович Шретер являлся членом Одесского податного присутствия и выборным в Одесском биржевом комитете. Купец 2-й гильдии
Фемистокл Петрович Калоти состоял членом Городского по фабричным
делам присутствия, членом Одесского комитета мануфактур и торговли,
являлся попечителем народных училищ Одессы и входил в «Общество
трезвости». Купец 2-й гильдии Михаил Гаврилович Крапивин был членом Одесского городского по квартирному налогу присутствия, кандидатом в члены Одесской купеческой управы и попечительского Совета
Одесского коммерческого училища и Городского податного присутствия.
Особая роль в коммерческих судах отводилась присяжным попечителям, институт которых впервые появился в Уставе 1832 г. и основной
функцией которых являлись распоряжения по розыску и охране имущества впавших в несостоятельность должников до открытия конкурсного
управления. Как отмечается в «Отчете Одесского коммерческого суда» 19,
главной причиной введения такого института, по материалам Комитета
по составлению проекта Устава 1832 г., послужило несовершенство установленных законом правил о первоначальной описи и охране имущества
несостоятельного должника. Проблема состояла в том, что до явки отсутствующих кредиторов эта обязанность совместно возлагалась на полицию
и присутствующих кредиторов, численность которых (зачастую неизвестных суду) в месте открытия несостоятельности могла быть минимальной.
Ввиду этого, по образцу некоторых западноевропейских государств, был
введен институт присяжных попечителей, то есть особо доверенных лиц,
которых суд «отряжал для розыска и охранения имущества» впавших
в несостоятельность должников. Указом от 28 сентября 1836 г. было предписано, чтобы присяжные попечители «по мере возможности преимущественно назначаемы были из той же гильдии, к которой принадлежит несостоятельный, или, по крайней мере, занимающихся однородною с ним
торговлею» 20. Цели и задачи присяжного попечителя можно сформулировать, исходя из служебной записки, адресованной присяжному попечителю: «По делу о признании несостоятельным должника Кузовлева. Купец
Компиони уполномочен быть хозяином массы до открытия Конкурса, потому Вы обязаны: пересылать все письма, поступившие на имя несостоятельного, а так же деньги и товары; обязуетесь платить пошлины и, таким
образом, поступать по данному делу как свойственно доброму хозяину.
Присяжный попечитель Компиони обязан подавать подробный отчет коммерческому суду, а также не предпринимать и не допускать ничего, что
пойдет в ущерб вверенного Управления. В своей деятельности следует руководствоваться узаконениями тома XI Свода Устава Торгового» 21.
При назначении присяжных попечителей к исполнению обязанностей судом соблюдалась очередь, согласно списку, причем по делам повышенной сложности иногда назначалось по 2 попечителя. По материалам отчетов Одесского коммерческого суда можно сделать вывод, что
в среднем на каждого попечителя приходилось 10—15 дел ежегодно. За
труды присяжный попечитель получал «вознаграждение в размере 1% от
конкурсной массы, однако эта сумма лишь покрывала собственные расходы на розыск имущества, публикации и прочее, так как весьма часто вви-

162

ду необнаружения какого-либо имущества у должника, данные расходы
оставались невозмещенными» 22.
До 1892 г. в штате Одесского коммерческого суда состояло всего 2
присяжных попечителя, но ввиду увеличивавшегося количества дел о несостоятельности, этот состав стал недостаточным, поэтому Купеческая
управа вышла с инициативой пополнить штат суда избранием еще одного попечителя и кандидатов. Но закон не указывал срок действия полномочий, поэтому на практике присяжные попечители не переизбирались,
а освобождались от должности лишь по собственному желанию или по
требованию суда.
Особое место в структуре Одесского коммерческого суда занимали
присяжные стряпчие. В первые годы функционирования суда при нем состояли «особливые консуленты или стряпчие» с целью дать возможность
иностранцам, которые преимущественно составляли контингент тяжущихся, и отсутствующим по уважительной причине сторонам, лишенным
возможности лично участвовать в процессе, поручать ведение своих дел
лицам, хорошо известным суду и заслуживающим полного доверия. Эти
лица с течением времени и составили особую «корпорацию ходатаев».
Но составители Устава 1832 г., стремясь, с одной стороны, «замкнуть двери ябед», а с другой — учредить особое сословие частных поверенных из
лиц нравственных и юридически грамотных, решили узаконить институт
присяжных стряпчих, которыми те могли стать лишь с одобрения суда
внесением в особые списки, получая таким образом право на ведение дел
и звание присяжных стряпчих. Первым присяжным стряпчим, на основании определения коммерческого суда от 7 апреля 1836 г., стал губернский
секретарь Лукашевич, и к концу года звание присяжных стряпчих получили еще 8 лиц. Однако в виде исключения к ходатайству, ввиду незначительного числа претендентов, по-прежнему допускались купцы и гости, производившие торговлю, бухгалтеры и кассиры, состоявшие при
конторе тяжущихся. Но, предупреждая злоупотребления со стороны лиц,
не состоявших в списках присяжных стряпчих, но допускавшихся к ходатайству на основании ст. 1297 Устава судопроизводства торгового 23, суд
обязан был удостовериться в каждом отдельном случае в статусе и знаниях представителя. В ряды самих присяжных стряпчих было решено
принимать только лиц, имевших высшее юридическое образование и солидную практическую подготовку, хотя на практике суд допускал значительные отступления от этого принципа. Так, вплоть до 1885 г. в коммерческом суде практиковался прием в стряпчие помощников присяжных
поверенных, а также частных поверенных без экзамена, но только в том
случае, если они имели опыт работы на данной должности на менее двух
лет. Такие преференции дали в результате динамичное увеличение числа
состоявших при суде стряпчих: в 1881 г. — 54, а в 1885—74, что привело
к представительству в суде каждым стряпчим в среднем 10 судебных дел
ежегодно. На конец столетия — 1899 г. — в список присяжных стряпчих
было внесено 90 чел., и в их числе значились: 1) присяжные поверенные — 69 (77%); 2) помощники присяжных поверенных — 13 (14,5%);
3) с ученой степенью — 2 (2,2%); 4) частные поверенные — 6 (6,5%).
Из них: христиане — 59%. Следует заметить, что количество частных
поверенных, допущенных в стряпчие, неуклонно уменьшалось (в на-

163

чале 1880-х гг. они составляли 22%, а в 1898 г. — 6,5%) 24. Члены коммерческого суда такое положение вещей определяли двумя причинами.
Во-первых тем, что со стороны суда стали предъявляться более строгие
требования к соискателям звания, а во‑вторых — применением жестких
дисциплинарных мер. Так, в 1885—1890 гг. по определению суда было
исключено 12 присяжных стряпчих. Эти определения были обжалованы
в Правительствующем Сенате, который оставил все жалобы без последствий, подтвердив тем самым объективность дисциплинарных мер Одесского коммерческого суда.
Несомненно, что успешному функционированию коммерческого
суда способствовал как его смешанный состав, так и расширявшийся кадровый состав. Но существовали и факторы, которые не удовлетворяли
быстро развивавшиеся экономические отношения. Так, вплоть до конца
XIX в. в основе производства Одесского коммерческого суда лежал Устав
судопроизводства торгового, утвержденный еще в 1832 году. И Судебная
реформа 1864 г. не внесли корректив в торговое законодательство, так как
в Учреждении судебных установлений в примечании к ст. 2 указывалось,
что судебная власть означенных установлений на коммерческие суды не
распространяется и определяется особыми постановлениями 25.
Чтобы удовлетворить современные требования торгового оборота, суд
на основании собственной практики вводил целый ряд инструкций и правил, которые и регулировали его действия на протяжении практически столетия. Так, к числу мер, способствовавших ускорению производства, следует, прежде всего, отнести принятое общим собранием 3 февраля 1892 г.
предложение председателя суда об ограничении случаев отсрочки разбора
дел по ходатайству поверенных тяжущихся 26. Также на основании «Отчета о деятельности Одесского коммерческого суда» можно судить о мерах,
способствовавших упорядочению конкурсного производства. Общими собраниями суда 8 мая 1880 г. и 7 января 1892 г. была принята Особая Инструкция конкурсам и присяжным попечителям с подробным изложением
порядка выполнения должностных обязанностей, с учетом не только правил Устава судопроизводства торгового, но и практики суда, руководствовавшегося разъяснениями 4-го Департамента Правительствующего Сената 27. В результате Конкурсное управление было обязано предоставлять
в суд дело по производству не позднее полутора лет со дня публикации об
открытии несостоятельности, но успешное исполнение данных требований было достигнуто лишь после принятия целого ряда дисциплинарных
мер: денежных штрафов, замечаний, удаления от должности и проч., принятых по отношению к членам конкурсных управлений. Упорядочивание
конкурсов, в свою очередь, положительно отразилось на интересах торгового сословия: поднялся местный кредит и уменьшилось число открывавшихся за последние годы фиктивных банкротств.
Принятые судом меры к упорядочиваю производства оказались целесообразны, благодаря им характерными особенностями производства
Одесского коммерческого суда стали быстрота и отсутствие формализма.
Объективному и скорому разрешению дел, без сомнения, способствовали участвовавшие в заседаниях представители от купечества. Будучи знатоками действовавших в торговом мире обычаев, они давали
суду возможность обходиться без замедлявших производство экспертиз

164

и других вспомогательных средств. Независимо от этого, консолидация
судьи и эксперта в одном лице особенна ценна еще и тем, что торговые
сделки совершаются в весьма сложной и своеобразной бытовой обстановке, вследствие чего правильное их понимание доступно лишь лицам,
близко знакомым с торговой деятельностью. Поэтому суды торговые, как
суды специальные, играли важнейшую роль в деле реализации экономического правосудия.
Примечания
1. Памятники русского права. Вып. 2. Памятники права феодально-раздробленной
Руси XII—V вв. М. 1953, с. 174—185.
2. МАЛЫШЕВ К. И. Курс гражданского судопроизводства. Т. III. СПб. 1879, с. 218.
3. ПСЗ-I. Т. XXX, № 22 886.
4. Отчет о деятельности Одесского коммерческого суда за 1897 и 1898 годы, с кратким
историческим очерком. Одесса. 1899, с. 11.
5. ВЯЗЕМСКИЙ П. А. Полное собр. соч. в 12 томах. Т. VIII. СПб. 1878—1896, с. 314—315.
6. ПСЗ-I. Т. XXX, № 22 886. 10 марта 1808 года. Устав Коммерческого Суда для Одессы,
с. 115—124.
7. ПСЗ-II. Т. XXVI, № 24 786. О выборах в Коммерческие суды Одесский, Таганрогский,
Керченский и Измаильский Председателей и Старших членов через каждые четыре года.
8. Центральный государственный архив (ЦГА), ф. 78, оп. 11, ед. хр. 5, л. 1—9.
9. ПСЗ-II. Т. XXXVIII, № 38 098. О порядке избрания кандидатов на должности Председателя, их Товарищей и Старших Членов Коммерчески Судов.
10. Отчет о деятельности Одесского коммерческого суда за 1897 и 1898 годы, с кратким
историческим очерком, с. 23.
11. ПСЗ-II. Т. IX, № 7570. О мундирах Членам, определяемым в Коммерческие Суды по выборам от городских обществ.
12. Отчет о деятельности Одесского коммерческого суда за 1897 и 1898 годы, с кратким
историческим очерком, с. 24.
13. Государственный архив Одесской области (ГА ОО), ф. 18, оп. 1—5.
14. Бларамберг Иван Павлович. См.: Русский биографический словарь: в 25 томах. Т. 3.
СПб. 1908, с. 89—90.
15. ПСЗ-I. Т. XXX, № 22 886. 10 марта 1808 года. Устав Коммерческого Суда для Одессы,
с. 115—124.
16. Одесса. К столетию города. 1794—1894. Одесса. 1895, с. 69.
17. ПОНОМАРЕНКО Н. А. Сражения в лимане 1787—1789 годов. Ч. 2. Мой мичман Глези.
Http://Bazar.Nikolaev.Ua/Content.
18. Личные архивные фонды в государственных хранилищах СССР. Архивные справочники. Архивы России Http://Www.Rusarchives.Ru/Guide/Lf_Ussr/Imn_Ijan.Shtml.
19. Отчет о деятельности Одесского коммерческого суда за 1897 и 1898 годы, с кратким
историческим очерком, с. 31.
20. ПСЗ-II. Т. XII, № 9560. О выборе купцов в должности присяжных попечителей коммерческих судов, с. 59—60.
21. ЦГА, ф. 78, оп. 3, ед. хр. 572, л. 15.
22. ГА ОО, ф. 18, оп. 4, ед. хр. 12, с. 1—213.
23. ПСЗ-II. Т. VII, № 5360. 14 мая 1832 года. Высочайше утвержденное Учреждение Коммерческих Судов и Устав их судопроизводства, с. 268—298.
24. ГА ОО, ф. 18, оп. 5, ед. хр. 1—24.
25. ПСЗ-II. Т. XXXIX, № 41 473. 20 ноября 1864 года. Именной, данный Сенату. Об учреждении судебных установлений и о Судебных Уставах, с. 179—180.
26. Отчет о деятельности Одесского коммерческого суда за 1897 и 1898 годы, с кратким
историческим очерком, с. 47.
27. Там же, с. 48.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi11 УДК 902; 94 (47)

Экологические проблемы
аграрного общества России и их
решение: модель государственнообщественного взаимодействия
Н. С. Цинцадзе

Аннотация. В публикации впервые представлены результаты изучения исторического опыта и модели взаимодействия Российского государства и общества в процессе
осмысления и решения социоприродных проблем аграрной сферы конца XIX — первой трети XX в.: истощение природных ресурсов, сокращение площади лесов, обмеление рек, быстрое оврагообразование, частые засухи и др. Исследование опирается
на широкий круг архивных и опубликованных источников. Выделены и рассмотрены
этапы осмысления и решения экологических проблем в аграрной сфере, участие в этих
процессах государства, отдельных социальных и профессиональных групп. Делается
вывод о взаимовлиянии экзогенных и эндогенных факторов на формирование мобилизационно-циклической модели взаимодействия государства и традиционного общества
в процессе хозяйственного использования природных ресурсов.
Ключевые слова: экологическая история России; социоприродные проблемы; природный ресурсы; диалог государства и общества; модель государственно-общественного взаимодействия.
Abstract. The publication presents for the first time the results of studying the
historical experience and interaction model of the Russian state and society in the process
of understanding and solving the socio-natural problems of the agrarian sector of the late
XIX — first third of the XX century: depletion of natural resources, reduction of forest
area, shallowing of rivers, rapid gullying, frequent droughts and et al. The study is based
on a wide range of archival and published sources. The stages of understanding and solving
environmental problems in the agricultural sector, participation in these processes of the state,
individual social and professional groups have been identified and considered. The conclusion
is made about the mutual influence of exogenous and endogenous factors on the formation of
a mobilization-cyclical model of interaction between the state and traditional society in the
process of economic use of natural resources.
Key words: Environmental History of Russia; socio-natural problems; natural resources;
dialogue of the state and society; model of state-public interaction.

Жизнь социума в условиях экологической напряженности волнует сегодня не только ученых, но и широкую общественность. Во многих странах мира эта проблема поставлена на самый высокий государственный
Цинцадзе Нина Сергеевна — кандидат исторических наук, доцент Тамбовского государственного университета им. Г. Р. Державина. Е-mail: ninatsintsadze2010@ya.ru.
Tsintsadze Nina S. — PhD (History), associate professor at the Derzhavin Tambov State University.
Е-mail: ninatsintsadze2010@ya.ru.

166

уровень 1. В России она вызывает особую тревогу, поскольку страна находится в состоянии нестабильного экологического и демографического
развития, актуализируются вопросы экологической и продовольственной
безопасности, адекватного ответа на глобальные вызовы современности.
Несмотря на высокий уровень совокупного экокапитала России (воспроизводимый природный капитал, включающий географическую территорию страны, площадь лесов, сельскохозяйственных угодий, объем запасов пресных вод и проч.) очевидно, что природные ресурсы исчерпаемы
и их дальнейшая хозяйственная эксплуатация требует разумного подхода.
Преобразующая природу деятельность человека имеет пределы. Изучение
прошлых трендов, текущего состояния и перспективной динамики развития экокапитала для нас жизненно и стратегически необходимо.
Для решения проблемы требуются специалисты различных областей
знания, так как необходимо ее комплексное рассмотрение. В связи с этим
большую важность приобретает изучение взаимодействия природы и человека в прошлом 2. В этом помогает экологическая история, которая, исследуя
взаимодействие и взаимовлияние природы и человека, не только расширяет
сферу знаний об этом процессе, но и выступает как аккумулятор и аналитик негативного и позитивного опыта, что имеет практическую востребованность. Она связывает воедино социальную и экологическую историю,
выявляет взаимосвязи между природой и социумом, определяет характер
этих взаимодействий и их динамику в историческом развитии, помогает составить достоверный научный прогноз 3. Благодаря междисциплинарным
связям гуманитарных и естественных наук экоистория создает многомерное, системное представление о взаимосвязи природы и общества.
Крайне актуальной является проблема государственно-общественного восприятия и осмысления социоприродных процессов, протекавших в позднем аграрном обществе Европейской России в первой трети
XX в., когда разворачивались принципиально важные для последующего
развития страны события как антропогенного, так и природного генеза.
Под социоприродными аспектами развития позднего аграрного общества
следует понимать его взаимоотношения с природой в процессе хозяйственного использования ее ресурсов. В переходный период от аграрного
к индустриальному типу общества происходила кардинальная смена моделей природопользования и природовосприятия вообще. Весьма интересным представляется изучение механизма трансформации российского
традиционного природопользования и замены его на природопокорительное. Уже в 1930-е гг. были заложены важнейшие предпосылки экокризиса
в аграрной сфере, отголоски которого слышны и теперь: идеологические
и организационно-хозяйственные, дополненные после индустриализации
еще и безграничными техническими возможностями. Индустриальные
принципы организации сельскохозяйственного производства, настойчиво
внедряемые советской властью, окончательно сломали веками устоявшееся общинное экофильное природопользование 4.
Экологическая память, формировавшаяся в процессе рефлексии государства и общества по поводу трансформации модели природопользования, является частью коллективной исторической памяти народа. Она
транслируется через поколения и оказывает влияние на современное отношение государства и общества к экологическим проблемам, а значит

167

и на разработку и эффективность конкретных мер их устранения. Особым объектом внимания экоистории является ментальность — сложный
феномен, формирующийся под воздействием многих факторов. К тому
же в современной мировой экоистории идет смещение фокуса исследовательского внимания с констатации наличия негативных экопроцессов
в окружающей среде обитания к субъективному человеческому восприятию опыта общественного взаимодействия с природной средой. Ретроспективное изучение особенностей коллективного и индивидуального
восприятия социоприродного взаимодействия значительно расширяет
горизонт научных исследований, позволяет высветить то, что ранее находилось в тени, на обочине научного поиска. Этот подход помогает также
выявить основополагающие закономерности в триединой системе «Природа-Хозяйство-Ментальность».
Цель данного исследования состоит в изучении исторического опыта и модели взаимодействия Российского государства и общества в процессе осмысления и решения острых социоприродных проблем аграрной
сферы, таких как: истощение природных ресурсов, в особенности земли,
сокращение площади лесов, обмеление рек, быстрое оврагообразование,
а также ответные реакции на эти процессы со стороны природы: частые
засухи, суховеи, широкое распространение вредителей сельского хозяйства, эпизоотии и проч. Важным является выявление альтернативных
подходов в решении экологических проблем советской доколхозной деревни, о которых шли дискуссии в государственно-общественной среде
в изучаемый период.
Темпоральными границами исследования являются конец XIX —
первая треть XX века. Логика их выбора обусловлена сложностью объективных исторических процессов в указанный отрезок времени, когда
в широком общественном сознании формировалась новая ментальная
«матрица» природовосприятия и природопользования.
Географический фокус внимания сосредоточен на Европейской, в особенности Центральной России, в силу нескольких взаимосвязанных причин. Во-первых, именно там еще с пореформенных лет наиболее остро
стоял аграрный вопрос, ярко проявлялись признаки истощения природных
ресурсов под влиянием их многовекового хозяйственного использования.
Во-вторых, в Волго-Окском междуречье, коренной Великороссии к XV—
VI вв. был сформирован тот тип ведения сельского хозяйства, традиционного землепользования, который просуществовал до первой трети XX в.
и распространился на другие регионы страны. В-третьих, данная компактная природно-климатическая территория представляет относительно единую экосистему с некоторыми внутривидовыми различиями, что позволяет
в рамках данного исследования делать вполне верифицированные выводы.
Фактологической основой публикации послужили разнообразные
архивные и опубликованные материалы. Поскольку основное внимание сосредоточено не на фиксации негативных проявлений взаимоотношения общества и природы (ведь экоистория не должна быть историей
экокатастроф, как справедливо заметил современный немецкий историк
Й. Радкау 5), а на изучении довольно «тонкой материи» — рефлексии государства и общества над опытом взаимодействия с природной средой, то
значительную часть источников составили нарративные материалы.

168

При отборе источников учитывались два главных критерия: во‑первых, отбирались материалы, отразившие восприятие современников изучаемого периода времени (принцип аутентичности), во‑вторых, тех из
них, которые были связаны со сферой сельского хозяйства, экономики
в целом и государственного управления (крестьяне, чиновники различного уровня и ведомств, руководители государства, ученые и др.), хорошо
знали жизнь села изнутри, а значит, с большой долей вероятности могли
оставить информативные наблюдения-характеристики об исследуемых
явлениях.
Ядро источниковой базы исследования составили многочисленные
делопроизводственные документы, программы политических партий,
властные решения органов управления, законодательные акты и проч.
Важной задачей стало определение воли, лежавшей в основе принятых
решений в отношении ресурсопользования. Стоит учитывать то, что в современном нам понимании (и наименовании) экологическая политика
в конце XIX — первой трети XX в. еще не существовала, однако некоторые ее элементы могут быть обнаружены, применительно к объекту данного исследования, в аграрной политике.
Основу неопубликованных источников составили архивные материалы двенадцати фондов трех федеральных архивохранилищ страны:
РГИА, ГА РФ, РГАЭ. Типологически источники, выявленные в их фондах, относятся к разряду делопроизводственной документации: доклады,
отчеты министров земледелия и государственных имуществ, журналы
заседаний комиссий, протоколы, отчеты, обзоры заседаний отделов и комиссий Министерства земледелия, докладные записки, доклады чиновников и проч. Среди изученных фондов, например, фонды РГИА: № 381
«Канцелярия Министерства земледелия», № 426 «Отдел земельных улучшений Министерства земледелия и государственных имуществ»; № 427
«Гидрологический комитет Министерства земледелия и государственных имуществ». В ГА РФ внимание привлекли фонды № 1796 «Главный
земельный комитет Министерства земледелия Временного правительства», № 1797 «Министерство земледелия Временного правительства»
и № 1799 «Временный Совет Российской Республики (Предпарламент)»,
которые значительно расширили представление об изучаемых аспектах
аграрной политики власти того периода. В РГАЭ были изучены фонды
№ 478 «Народный комиссариат земледелия РСФСР», № 7486 «Министерство сельского хозяйства СССР», № 9465 «Главное управление лесного хозяйства и полезащитного лесоразведения Министерства сельского
хозяйства СССР», № 32 «ВНИИ им. В. Р. Вильямса. Главное управление
животноводства Министерства сельского хозяйства СССР», № 401 «Почвенный институт им. В. В. Докучаева ВАСХНИЛ» и др.
Среди опубликованных источников стоит отметить делопроизводственные материалы государственных учреждений, Лиги аграрных реформ, Главного земельного комитета, Государственного совещания и Демократического совещания. Не менее информативны журналы заседаний
Временного правительства 6. Создать общее представление об изучаемом
явлении помогла такая группа источников, как программные документы ведущих политических партий России начала XX в., в особенности
аграрные разделы программ.

169

Следующая группа документов — советские законодательные источники и близко примыкающие к ним директивные, распорядительные документы партии большевиков по хозяйственным вопросам. Важными
источниками для изучения данной проблемы являются декреты первых
лет советской власти, директивы ВКП (б) и комплекс партийно-правительственных решений по хозяйственным вопросам. Большинство из
названных документов уже опубликованы, и доступны широкому кругу
исследователей 7. Был проведен также анализ делопроизводственных материалов ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД 8.
Следующей группой источников стали периодические издания общественно-политического и специализированного содержания: «Вестник
Временного правительства», «Известия Главного земельного комитета»,
«Сельское и лесное хозяйство», «Пути сельского хозяйства», «Труды
Земплана», «Плановое хозяйство», «На аграрном фронте», «Хозяйство
ЦЧО», «Научное слово», «Известия Центрального бюро краеведения»,
«Краеведение», «Советское краеведение» и др.
Большой блок источников составили научные книги изучаемого периода. Среди них — материалы созданной Российской императорской
академией наук в 1915 г., по инициативе академика В. И. Вернадского,
Комиссии по изучению естественных производительных сил России
(КЕПС) для проведения фундаментальных и прикладных исследований
в области естественных и технических наук. Издаваемые КЕПС ежегодные «Отчеты», «Труды» своих отделов, «Материалы для изучения естественных производительных сил России», научно-популярное издание
«Богатства России» оказались весьма информативным источником. Мнения ученых-современников были выявлены в научных работах, написанных в 1890—1930-е годах. Среди их авторов — агрономы, почвоведы,
биологи, зоологи, ботаники, геоботаники, географы, лесоводы, гидрологи, экономисты и статистики.
Документы личного происхождения (письма, дневники, воспоминания) позволили уловить колорит эпохи, нюансы изучаемых явлений, многоцветность исторических явлений и процессов. Были исследованы письма и воспоминания представителей интеллигенции: ряда специалистов
сельского хозяйства, агрономов, писателей «по совместительству», хорошо знавших жизнь села. Для изучения крестьянской экоментальности
особо информативным источником стали сборники документов, содержащие письма в редакции газет, в особенности — в популярную и массовую
в 1920-е гг. «Крестьянскую газету» 9. Интересным источником явились
материалы устной истории: записанные со слов крестьян рассказы-воспоминания о событиях 1910—1940-х годов 10.
Выявленные группы источников создали достаточно репрезентативную источниковую базу исследования. Конечно, она не является исчерпывающей и может быть расширена, однако выбранные для анализа виды
источников создают всестороннее представление об изучаемом вопросе,
позволяют определить основные направления в государственно-общественном восприятии социоприродных проблем российской деревни первой трети XX века.
Исторический опыт и модель взаимодействия Российского государства и позднего аграрного общества в процессе осмысления и решения

170

острых социоприродных проблем аграрной сферы не становились предметом специального изучения ни в российской, ни в зарубежной экоистори. Однако вокруг данного поля исследований сложилась весьма обширная и разнообразная литература в области аграрной, социальной,
ментальной истории, исторической демографии и др. Историография
каждого из этих научных направлений обширна, хорошо известна и не
нуждается в дополнительном освещении.
Обобщив нарративный материал, можно выделить четыре этапа во
взаимодействии традиционного общества, государства и природы: 1)
1890-е гг. —1914 г., 2) 1914—1921 гг., 3) 1922—1932 гг., 4) 1933—1941
годы. Первый этап характеризуется обострением экологического кризиса вследствие демографической нагрузки на природные ресурсы в пореформенное время, активизацией и расширением мелиоративных работ,
проводимых царским правительством, прерванных первой мировой войной. Второй этап охватывает период военно-революционного времени
в стране и отмечен свертыванием природвосстановительной деятельности и истощением природных ресурсов. В третий период государство возобновило практику природосбережения при одновременном экстенсивном ресурсопользовании. Четвертый период отличается чередованием
природовосстановительных и природопокорительных мероприятий. При
этом на взаимоотношения акторов большое влияние оказывали как эндогенные факторы (природного происхождения — засухи, и социального — политика коллективизации и индустриализации), так и экзогенные
(военные конфликты или их угроза). Первые выступали в роли и катализаторов природосбережения (засухи), и причин истощения ресурсов
(коллективизация и индустриализация), вторые провоцировали максимальное истощение природных ресурсов в целях обеспечения обороноспособности страны.
Аграрная политика позднеимперского правительства развивалась
в направлении от констатации экокризисных явлений до их активного
обсуждения, ликвидации и предупреждения. Приведенные в официальных обзорах деятельности центрального аграрного ведомства данные
свидетельствует о росте финансирования таких направлений, как мелиорация земель, лесовозобновление, расселение избыточного населения
на пустовавшие земли Сибири, регулирование рыбного промысла и др.
Несомненно, в условиях спокойного времени грандиозное значение имели бы сельскохозяйственные мероприятия на средства, заложенные в т. н.
Романовском фонде — денежная сумма (150 млн. руб. или 2% бюджета),
выделенная на земельные улучшения в рамках празднования 300-летия
Дома Романовых 11. Учитывая, что в среднем в год правительство тратило на эти цели лишь 0,5% бюджета, такое ассигнование было беспрецедентным. Положительные последствия ожидались от запланированного
в 1909 г. лесоустройства на всей территории страны, рассчитанного до
1928 года. Не менее важными были долгосрочные проекты в сфере улучшения животноводства 12.
Стоит учитывать то, что активизация мелиоративных работ пришлась
на конец 1890-х‑1900-е гг., в то время, как социоприродные проблемы
копились десятилетиями, наслаивались друг на друга, усугубляя общую
экоситуацию, и требовали значительно раннего начала и комплексного

171

подхода в их решении. Времени и стабильных условий для этого не было:
Россия воевала на фронтах первой мировой войны, стремительно скатывалась в революционный и гражданский хаос.
При этом даже в непростое время революции и первой мировой войны, в условиях жесткой политической борьбы и всеобщей дезорганизации сменившее царское Временное правительство пыталось хоть как-то
регулировать вопросы природопользования. Об этом свидетельствуют
специально создававшиеся властью для их обсуждения многочисленные комиссии и подкомиссии Министерства земледелия и Главного земельного комитета. Правда, создавались они медленно и полноценно не
функционировали, ограничиваясь учредительными и эпизодическими
совещаниями. В целом, в политике природопользования в аграрной сфере Временное правительство сохраняло преемственность с аналогичной
политикой царского режима, в которой доминировал эволюционный подход к вопросам рационального ресурсопользования.
Одобренное Временным правительством обсуждение в рамках Лиги
аграрных реформ научных основ рационального природопользования,
а также инициированное с ее подачи исследование состояния сельского
хозяйства в стране были важными интенциями для их политических преемников. Некоторые наработки и предложения, в основном сформулированные учеными-экономистами и аграрниками Лиги аграрных реформ, не
претворенные на практике Временным правительством, в последующем
были осуществлены большевиками в разные периоды преобразования
сельского хозяйства (развитие зернового сортоводства, агрокультурные
меры полеводства и др.). Самое главное — они воплотили артикулируемое многими политическими и общественными силами общее пожелание
о национализации лесов, вод и других ресурсов. Помимо этого, ими были
приняты декреты о запрете бесконтрольной вырубки лесов, расширении
мелиоративных и иных работ в РСФСР, развитии опытного дела в стране,
расширении агрономического просвещения крестьян и др. 13
Революционно-чрезвычайный характер нормативных решений
в сфере природопользования конца 1910-х гг. сменили планомерные
и комплексные партийно-властные постановления 1920—1930-х годов.
Власть осознавала, что решение задач расширения посевных площадей,
роста урожайности и животноводства были невозможны без рационального лесо- и водопользования, кадрового обеспечения и управления сельским хозяйством и проч. При этом экологическая политика государства
была неустойчивой и волнообразной. На нее оказывали заметное влияние (становясь одновременно ее фоном) незавершенность землеустроительных работ, которые явно препятствовали эффективному внедрению
мелиоративных и иных мер, внутриполитический курс руководства, ориентированный на классовую борьбу с чуждыми элементами в деревне,
а в дальнейшем — на ресурсовое обеспечение индустриализации страны
и укрепление ее обороноспособности.
«Догоняющая» модернизация страны по-сталински означала решительный, напористый, безоглядный «слом» патриархальной деревни
в ущерб морально-этическим, культурным, экономическим, социальным
«кодам» традиционного аграрного уклада. Тоталитарный политический
режим проводил экологическую политику, как и любую другую, дирек-

172

тивно, сверху. Это означало предельное напряжение всех сил страны,
включая и природные ресурсы. В этой масштабной «мясорубке» ценность человеческой жизни и окружающей природы была нивелирована,
ими готовы были пожертвовать ради глобальной и важной цели. Проблемы экологии сельского хозяйства в общем-то не относились к разряду государственной важности, «задавливались» актуальными и более значимыми для руководства страны задачами.
Предпринимаемые меры давали незначительный результат и непродолжительный эффект, что было вызвано застарелостью и остротой социоприродного кризиса. Его углублению способствовали и сами большевики на этапе первоначального строительства нового государства, когда
годами допускали бесконтрольную рубку лесов, в том числе водоохранных, запустение полей и проч. Вся первая половина 1920-х гг. была занята восстановлением разрушенного войной, революцией, гражданским
конфликтом сельского хозяйства, борьбой с частыми засухами, научной
разработкой мер противодействия негативными социоприродным явлениям. Перелом наступил со второй половины 1920-х гг., когда власть
приступила к планомерной интенсификации, мелиорации, механизации,
коллективизации сельского хозяйства.
Экстенсивное расширение площади обрабатываемых земель, несмотря на декларированное тяготение к интенсификации сельского хозяйства,
занимало видное место в аграрной политике советского государства. Это
объясняется стремлением власти обеспечить наличие достаточного количества резервных территорий, которые подстраховывали бы старые районы земледелия в Центре РСФСР, создавали гарантии сбора урожая и продовольственной безопасности в целом. После уроков разрушительных засух
партия и правительство сконцентрировали внимание на создании и развитии засухоустойчивых хозяйств, систем ирригации и улучшенной мелиорации. Власть не жалела средств на подготовку квалифицированных кадров
в сельском хозяйстве, начиная от административно-партийного и колхозно-совхозного звена на местах до научных кадров. С 1930 г. и на протяжении всей второй половины 1930-х гг. государство, пусть и вынужденно, но
обращалась к проблеме развития животноводства. С начала 1930-х гг. правительство озаботилось агролесомелиорацией, рассматриваемой как метод
борьбы с проблемами обмеления рек, частых засух и др. Был разработан
и поэтапно внедрялся широкий план энергичных мер по сокращению рубок и расширению площади водоохранных лесов, защищавших главнейшие реки европейской части РСФСР. Стоит отдельно отметить и весьма
продуманную, активную агитационно-пропагандистскую кампанию по
популяризации среди сельского населения правильных способов ведения
сельского хозяйства, мелиорации, рационального лесо- и водопользования.
В этом власть Советов явно превзошла свою предшественницу.
В условиях волнообразной природовосстановительной деятельности
государства необходимо отметить ее преемственность, что было важно
для продолжения многих начатых, но прерванных мероприятий. Важно,
что они возрождались не «с нуля». Советская власть сохранила дореволюционные кадры, направления и во многом содержание природоохранной
деятельности прошлого режима, добавив мощный идеологический компонент. Так, практиковавшиеся с 1913 г. поезда-музеи, знакомившие село

173

с основами агрокультуры, достижениями науки и др., были возрождены
в 1920-е гг. в виде агрономических поездов им. В. И. Ленина. Большую
роль в составлении первых пятилетних планов сыграли дореволюционные специалисты, зачастую удерживавшие власть от необдуманного давления на природные ресурсы.
В итоге действия власти и партии на фоне относительно слабого,
переживавшего период разложения позднего аграрного общества напоминали сизифов труд. Очевидно, что подобные паллиативные меры не
могли кардинально улучшить ситуацию, а лишь на время устраняли некоторые разрушительные проявления мощного социоприродного кризиса. В основе этого во многом лежало отношение государства к подобным
проблемам «по остаточному принципу».
В таких исторических условиях сложилась мобилизационно-циклическая модель взаимодействия государства и традиционного общества
в процессе хозяйственного использования природных ресурсов. Для нее
была характерна смена циклов природоистощения и природовосстановления, происходившая под влиянием экзогенно-эндогенных факторов.
Порой экстенсивные и интенсивные методы природопользования переплетались, что в целом обеспечивало сохранение экобаланса. Чрезвычайные, экстраординарные условия в виде природных катаклизмов, как
правило, сплачивали государство и общество для совместного решения
социоприродных проблем. Так было в период крупных засух, начиная
с 1891 г. Именно голод 1891 г. воочию показал всем масштабы кризиса,
инициировал бурные обсуждения и конкретные действия.
Важную роль в актуализации практики природосбережения играли
периоды диалога государства и общества относительно способов решения экопроблем: общество предлагало множество вариантов и способов
преодоления кризиса, указывало на проблемные места и неудавшиеся
мероприятия, что позволяло власти корректировать природоресурсную
политику. С начала 1930-х гг., когда общество в одностороннем порядке, насильственно было отстранено властью от обсуждения деятельности государства, в том числе и в сфере экологии, стал доминировать казенно-бюрократический подход, при котором не учитывались местные
естественно-природные условия, преобладали поверхностное понимание
и некомпетентное решение экопроблем, стремление к достижению статистических показателей плановой экономики. Эффект многих мелиоративных мероприятий власти не был высоким из-за отсутствия обратной
связи с населением и экспертным сообществом.
Анализ документов позволил «услышать» вполне отчетливый «голос» крестьянства. В нем хорошо уловимы обеспокоенность явлениями
деградации природной среды обитания, понимание их причинно-следственных связей, а также желание по возможности сохранить сбалансировано-бережное использование ресурсов в сельском хозяйстве. Крестьянство Европейской России на переломе эпох активно рефлексировало
по поводу проблемы истощения природных ресурсов. Тон и содержание
данной проблемы были заданы еще в условиях пореформенного перенаселения и «оскудения Центра» России. Она продолжала осознаваться
острой в период военно-революционных и последующих социально-экономических и политических пертурбаций.

174

Основным природно-хозяйственным ресурсом для крестьянства
была земля. Именно вопросы землепользования становились главными в крестьянском восприятии хозяйственного природопользования. Не
вникая в суть политических споров, крестьяне задумывались над необходимостью устранения пагубной для их хозяйств чересполосицы, дальноземелья, мелкоземелья и проч. И это было понятно: общая земельная
неустроенность напрямую влияла на результаты хозяйствования, снижая
их эффективность. Для крестьянства по инерции экологический баланс
был залогом высоких урожаев, сытой жизни, выживания в целом. Народная мудрость подсказывала необходимость разумного сосуществования
с природой. В доколхозное время объемы сельскохозяйственной деятельности ограничивались природными условиями и потребностями крестьян, которые определялись размерами семьи. Крестьяне чутко замечали
и остро реагировали на набиравшие обороты процессы истощение почв.
До коллективизации крестьянство еще сохраняло религиозное отношение
к земле-кормилице. Можно согласиться с выводами социологов о том, что
в доколхозной деревне важным условием поддержания экологического
равновесия была христианская мораль, на основе которой существовала
«религиозная экологическая культура». В сознании крестьянства присутствовало понимание греховности антиэкологического поведения 14.
При этом в народном экоменталитете причудливо переплетались парадоксы традиционного природовосприятия: с одной стороны, по воспоминаниям сельчан, лес берегли от чрезмерных рубок, понимая его важную защитную роль, с другой стороны, — воровство леса у государства
оправдывалось, так же, как хищение, совершенное под влиянием крайней
нужды в лесном материале. Лесная вакханалия первого десятилетия советской власти отражена во многих документах той поры. Вообще, экосознание как часть народного сознания — явление сложное, многослойное, сочетающее старое и новое. Экофильные и экофобские тенденции
в природовосприятии и природопользовании сосуществовали в нем параллельно. Важными точками трансформации крестьянского экоменталитета были крупные социально-политические мероприятия государства
(коллективизация, индустриализация, первые попытки освоения целинных земель Юго-Востока), мощные природные проявления экокризиса
(засухи). Из этих точек выходили разнонаправленные векторы: коллективизация вела к экофобии, а засухи заставляли задуматься над ее последствиями, вернуться к экофильной практике. В такой сумятице происходило формирование экосознания нового советского общества.
Активные модернизационные процессы, в том числе и в аграрной
сфере, осуществляемые большевистским правительством в революционном ключе, отторгались крестьянством, поскольку не отвечали его
хозяйственно-экономическим интересам. Консервативно настроенное
крестьянство с трудом воспринимало новые стереотипы отношения
к природе, которые акцентировались на покорении и использовании ее
в своих интересах. Традиционное экофильное сознание крестьян под натиском грубой государственной экофобии травмировалось, как и народное сознание в целом.
Советское государство в результате индустриализации и коллективизации перекодировало экосознание крестьянства, уничтожило веками

175

складывавшуюся систему традиционного природопользования. После создания государственных колхозов, принципиально отличавшихся от прежних крестьянских общин, и запрета религии восприятие земли и иных ресурсов стало потребительско-равнодушным. Новое поколение советских
крестьян-колхозников уже не испытывало к природе столь трепетного отношения, как предыдущее, что фиксируется исследователями ментальной
истории и этноэкологии. Усвоение модернизированной властью практики
природопользования облегчалось молодостью доколхозной деревни. По
данным переписи населения 1926 г., свыше половины сельского населения тех времен составляли те, кому не исполнилось и 20 лет, а почти треть
населения деревни составляли люди от 20 до 39 лет. Представителей старшего поколения (от 60 лет и старше) было всего 7% 15.
Очевидна неравноценность позиций крестьянства и государства
в диалоге об экопроблемах села. Впрочем, как и о других проблемах
тоже. В условиях тоталитарного режима «повестка дня» задавалась исключительно «сверху». Крестьянство не стремилось выходить за рамки
выбранной позиции пассивного наблюдения, временами скрытого сопротивления давлению власти. Активное противостояние природопокорительной политике государства было в принципе невозможным после
реализованного сценария массового раскрестьянивания. К тому же с началом коллективизации у крестьян появились иные, более жизненно важные проблемы, нежели истощение природных сил. На их фоне потери
природы казались не столь существенными и на время нивелировались
в общественном сознании.
Ученые много и убедительно писали о негативном антропогенном
факторе в развитии окружающей среды. В большей мере они рассуждали
об экологических проблемах в черноземных областях европейской части
СССР, которые носили застарелый характер и обострялись хозяйственными инициативами власти. С разрушением традиционной деревни в 1930-е
гг. ученые обращали внимание уже на роль техногенного фактора в развитии аграрных экологических проблем. Государственное внимание к поднятым учеными экологическим проблемам по сложившейся дореволюционной традиции носило утилитарный характер. Их решали полумерами.
Амбициозные мероприятия по лесовосстановлению и полезащитным
насаждениям в Европейской России были вынужденной мерой, направленной на то, чтобы отвоевать у песков и оврагов драгоценные участки
земли для сельского хозяйства. По инициативе власти, основное внимание ученых было сосредоточено на проблеме повышения урожайности.
При этом предложения ряда ученых и партийных деятелей (Д. Н. Прянишников, Н. Самарин, И. Е. Клименко, Э. И. Квиринг и др.) о расширении
применения минеральных удобрений, производство которых в стране еще
не было доведено до промышленных объемов и большую часть которых
приходилось закупать за границей, не были популярны. Приоритетным
стало учение «придворного агронома» В. Р. Вильямса о травосеянии. Оно
и было положено в основу системы земледелия. Критика ряда ученых
аграрной политики власти, в том числе практики травосеяния, признание
ее причиной низких урожаев и отсталости сельского хозяйства, указание
на организационные недочеты жестко пресекалась властью: ученые, позволившие себе высказывать подобные мнения, подвергались репрессиям.

176

Однако упреки раздавались небезосновательно. Так, разумными
были предложения ученой общественности о согласовании землеустроительных работ с мелиоративными, о важности проведения комплексных
мер восстановления сельского хозяйства с учетом местных естественно-природных условий. Имело смысл вместо широкой тракторизации
сельского хозяйства завершить землеустроительные работы, на чем настаивал И. Д. Шулейкин, начальник Главного управления землеустройства Наркомзема 16. Вместо разумных предложений ученых о развитии
животноводства и скотоводства в засушливых районах Юго-Востока там
пытались устроить зерновые хозяйства. Некоторые предложения специалистов были все же восприняты властью: например, применялась практика зерноочистки, ряд агротехнических мероприятий, устройство снегосборных полос и др.
Постоянной проблемой был недостаток кадров, особенно квалифицированных. Это объяснялось низкой оплатой труда. В советский период
должности хозяйственных работников и управленцев сельского хозяйства зачастую занимали бывшие революционеры, не имевшие ни знаний,
ни опыта работы в аграрной сфере. Это приводило к неумелому управлению на местах, игнорированию природных ритмов и особенностей,
директивному типу хозяйствования. Очевидной была проблема недофинансирования и недостатка денежных средств на те или иные декларируемые или проектируемые мероприятия. Так, итоги выполнения плана
восстановления ЦЧО в 1925—1928 гг. оказались весьма скромными из-за
недофинансирования. Объемы лесонасаждений были небольшими также
вследствие недостаточного выделения бюджетных средств. Проекты по
ирригации Поволжья смогли реализовать только после Великой Отечественной войны.
Большую роль в привлечении внимания государства и общества
к социоприродным проблемам села сыграли общественные организации:
дореволюционные сельскохозяйственные общества, советские краеведческие объединения, Всероссийское общество охраны природы и др.
Иными словами, общество не было пассивным и отстраненным наблюдателем негативных экологических процессов в аграрной сфере: оно активно участвовало в их обсуждении, предлагало конкретные способы рационального природопользования. Наиболее подготовленной к обсуждению
и решению проблемы истощения природных ресурсов была, разумеется,
научная интеллигенция. Ученые настоятельно предостерегали власть от
необдуманного выкачивания природных запасов, указывали на необходимость осуществления комплексных мер восстановления сельского, лесного и водного хозяйств страны.
Во многом благодаря общественному обсуждению, экологические
проблемы были поставлены в ряд других государственно-значимых вопросов, но складывавшаяся десятилетиями аврально-мобилизационная
модель взаимодействия с природой не способствовала эволюционному развитию экоменталитета россиян. В привычную для государства
и общества практику вошли антикризисные природовосстановление
и природоохрана, когда интерес к состоянию окружающей среды повышался в период и после природных катастроф. Несмотря на то, что
экологическая политика становилась элементом внутренней политики
12

«Вопросы истории» № 12(1)

177

государства (подтверждением тому служит расширение корпуса законодательных актов, посвященных природопользованию), она не приобрела черты приоритетности. Экопроблемы всегда занимали подчиненное
положение по отношению к иным внутриполитическим и внешнеполитическим вопросам. Общие бюджетные отчисления на мелиорацию
были недостаточны для огромной территории страны, нуждающейся
в различных и постоянных мерах природовосстановления. Большую
роль играли и неизученность природных богатств страны, элементарное отсутствие знаний о природных запасах. Объемы природовосстановительных работ были несоразмерны масштабам страны: помимо решения экопроблем в Европейской России требовалось орошение в Средней
Азии, лесовосстановление в Сибири, регулирование рыбного промысла
на Дальнем Востоке и т. д.
Таким образом, выявленная мобилизационно-циклическая модель
взаимодействия государства и традиционного общества в процессе хозяйственного использования природных ресурсов негативно сказалась
на практике природпользования, являлась важнейшим фактором, снижавшим эффективность природовосстановительных мер. В современных
условиях знание ее особенностей может быть полезно при составлении
текущих, среднесрочных и долгосрочных программ аграрной и экологической политики государства. Необходимо актуализировать экофильные
тенденции, преодолеть хронические экоментальные болезни, выстраивая
с учетом этого совместную деятельность государства и общества. Россия
помимо ресурсов (нефтегазовых, лесных, водных), максимально эксплуатируемых и уже катастрофически истощенных, имеет скрытые потенциалы и резервы. Их активизация даст преимущества. Стоит лишь убедиться в том, что «длинные инвестиции» в бережное и разумное отношение
к природе, к совокупному экокапиталу России являются выгодными.
В будущем они обеспечат жизнь многих поколений россиян и потребителей российских ресурсов за рубежом. Для этого необходимо повысить
статус экопроблем в государственной политике, увеличить бюджетное
финансирование на природохрану и природвосстановление, популяризировать в обществе каждодневное, бережное отношение к природным ресурсам, осуществлять постоянный государственно-общественный диалог
относительно состояния окружающей среды, учитывая мнение научного
и экспертного сообщества.
Примечания

1.
2.
3.
4.
5.

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда (проект № 17—
78—10032).
Историческая экология и историческая демография: сб. научных статей. М. 2003, с. 3.
ПОЛЯКОВ Ю. А. Исторические корни экологических проблем. В кн.: Историческая экология и историческая демография, с. 8.
СВЕТЛОВ С. В. Историческая экология, демография и биотехнология. Там же, с. 27—
28.
ДЕНИСОВА Л. Н. Экологическая память российской деревни XX в. (по материалам социологических обследований 1990-х годов). Там же, с. 215—216.
РАДКАУ Й. Природа и власть. Всемирная история окружающей среды. М. 2014, с. 13.

178

6. Журналы заседаний Временного правительства: март-октябрь 1917 года: в 4-х томах. М.
2001—2004.
7. Декреты Советской власти. Сб. документов: в 18-и томах. М. 1959—2009; САВЕЛЬЕВ
М., ПОСКРЁБЫШЕВ А. Н. Директивы ВКП (б) по хозяйственным вопросам. М.-Л.
1931; Хронологическое собрание законов, указов Президиума Верховного Совета и постановлений правительства РСФСР: в 6-и томах. М.-Л. 1949; Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам: в 5-и томах. М. 1967—1968; Коммунистическая
партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и Пленумов
ЦК (1898—1988): в 16-и томах. М. 1983—1990.
8. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918—1939. Документы и материалы:
в 4-х томах. М. 1998—2012; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927—1939. Документы и материалы: в 5-и томах. М. 1999—2006.
9. Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918—1932 гг.
М. 1997; Крестьянские истории: Российская деревня 20-х годов в письмах и документах. М. 2001; Письма смоленских крестьян в редакцию «Крестьянской газеты»: матлы по социальной истории провинции середины 1920-х гг. Смоленск. 2011; Документы
свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе сплошной коллективизации,
1927—1932 гг. М. 1989.
10. БЕРДИНСКИХ В. А. Речи немых. Повседневная жизнь русского крестьянства в XX веке.
М. 2011; Голоса крестьян: сельская Россия XX века в крестьянских мемуарах. М. 1996.
11. Российский государственный архив экономики (РГАЭ), ф. 478, оп. 2, д. 134, л. 6.
12. Главное управление землеустройства и земледелия. Итоги работ за последнее пятилетие
(1909—1913 гг.). СПб. 1914, с. 37, 40—41; ЗАЙЦЕВ Д. М. Государственное лесное хозяйство в связи с аграрной реформой и нуждами промышленности. СПб. 1910, с. 27—29.
13. КАНИЩЕВ В.В., ЦИНЦАДЗЕ Н. С. Контент-анализ подходов советской власти к природно-экологическим проблемам 1917—1921 гг. — Социологические исследования.
2016, № 9, с. 144—147.
14. ДЕНИСОВА Л. Н. Экологическая память российской деревни XX в. (по материалам социологических обследований 1990-х годов), с. 230.
15. ДАНИЛОВ В. П. Советская доколхозная деревня. М. 1977, с. 25.
16. ШУЛЕЙКИН И.Д. О землеустройстве. — Н
а аграрном фронте. 1933, № 5, с. 40—63.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi12 ББК 63.3(0)5, 6

Социокультурный аспект
модернизации России в XVIII—
XI вв.: от аптекарского
огорода до Ботанического сада
Московского университета.
К. А. Голиков

Аннотация. В публикации в контексте парадигмы модернизации прослежена эволюция Ботанического сада Московского университета в конкретных историко-культурных условиях XVIII—XI веков. Заложенный в начале XVIII в. как аптекарский огород
с сугубо прикладными функциями, в начале XIX в. Сад входит в состав Московского
университета. В пореформенное время второй половины XIX в. складывается научная
школа Ботанического сада, который в XX в. становится современным учебно-образовательным, научно-исследовательским и культурно-просветительским центром, памятником истории и культуры г. Москвы.
Ключевые слова: Московский университет, аптекарский огород, Ботанический
сад, памятник истории и культуры, модернизация.
Abstract. The publication traces in context of modernization paradigm evolution
of Botanical garden of the Moscow University in specific historical-cultural conditions of
XVIII—XI centuries. Founded in the early eighteenth century as an Apothecary garden, with
practical functions, in the early nineteenth century the Garden is part of the University of
Moscow. In the reform era the second half of the XIX century formed the scientific school of
the Botanic garden, which in the twentieth century becomes a modern educational, research
and cultural-educational centre, a monument of history and culture of Moscow.
Key words: Moscow University, apothecary garden, Botanical garden, monument of
history and culture, modernization.

Социальный прогресс, как правило, отождествляется с ускорением темпов экономического роста и повышением уровня общественного
развития. Этой цели служит модернизация социальной системы, составляющие которой — экономическая, политическая, социальная и культурная — зачастую прослеживаются по отдельности, в частности, при
анализе истории и перспектив отечественной науки. Экономическая моГоликов Кирилл Андреевич — кандидат биологических наук, старший научный сотрудник Научно-учебного Музея землеведения Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. E-mail: iris750@gmail.com.
Golikov Kirill A. — PhD (Biology), senior researcher of the Earth Science Museum of the Lomonosov
Moscow State University. E-mail: iris750@gmail.com.

180

дернизация в рамках теории долгосрочного технико-экономического развития рассматривается специалистами как процесс замещения технологических укладов — крупных комплексов технологически сопряженных
производств 1. При этом от того, в какой фазе цикла соответствующего
уклада в конкретный момент находится государство, во многом зависит
вектор его экономической, технологической, образовательной и инновационной политики 2.
Использование качественно новых источников энергии и технических изобретений способствовало не только кардинальной модернизации
производства, но и трансформации структуры общества благодаря появлению ресурса для социокультурного развития. При этом на каждом этапе роль науки усиливалась. Так, после промышленного переворота конца
XVIII — первой половины XIX в. на основе внедрения универсальной
паровой машины Дж. Уатта и перехода от мануфактурного производства
к фабричному, преимущественно аграрное общество трансформировалось в индустриальное 3. Одним из следствий этого процесса стало развитие высших политехнических школ и специализированных институтов
и академий, а также создание научных лабораторий при университетах.
Начиная со второй половины ХVIII в. в развитых странах Европы своеобразной ботанической лабораторией при университете становится и ботанический сад 4.
Экономический и социальный прогресс в результате второй промышленной революции, связанной с электрификацией и организацией на
ее основе конвейерного производства во второй половине XIX — начале
XX в. (до первой мировой войны), во многом был вызван достижениями
науки, особенно естественнонаучных дисциплин (в первую очередь —
электромагнитной теории и химии). Потребность в развитии прикладных
исследований способствовала развитию научной специализации и формированию научных институтов. С конца XIX в., по мере того как растительное сырье становилось товарной продукцией, практически ориентированные научные исследования развивались и в ботанических садах,
размеры которых начиная с XX в. значительно увеличивались.
Социокультурная модернизация предполагает оформление различных социальных институтов, в том числе — науки, и распространение
светского образования. В XVII в. происходило становление и институционализация современной науки (в первую очередь — естествознания) как
культурного феномена, основные черты которого сохранились до нашего
времени. Одним из существенных показателей этого процесса стало создание в ведущих странах Европы академий наук, астрономических обсерваторий, музеев, ботанических садов 5. На разных этапах культурной
модернизации ботанические сады претерпевали качественные изменения
в аспектах функционального назначения, архитектурно-планировочной
структуры и экспозиционных принципов. Анализ более ста ботанических
садов разных стран показал, что с 1700 по 2009 г. их социальные функции
трансформировались из монастырских садов и «аптекарских» огородов
в современные университетские и академические объекты, а также публичные мультидисциплинарные комплексы 6.
Утилитарные «аптекарские огороды» и монастырские сады раннего
Средневековья в эпоху Возрождения становились первыми научными бо-

181

таническими учреждениями (медицинские сады). В Новое время получили распространение университетские ботанические сады. Ботаническим
садам эпохи Просвещения была присуща образовательная функция, тогда
как ботанические сады и дендропарки Новейшего времени представляют собой многофункциональные научно-исследовательские и культурно-просветительские организации 7.
Современные ботанические сады относятся к особому типу социально ориентированных экологических учреждений на урбанизированных
территориях. Если к 1990 г. в мире насчитывалось немногим более 2500
ботанических садов, то сегодня их количество в 175 странах превышает 3000, причем более ¾ из них основаны во второй половине XX века.
При этом активный рост количества ботанических садов в XVIII—XI вв.
сопрягался, преимущественно, с периодами научно-технических революций, экономического и культурного подъема, а также форсированной урбанизации, особенно в экономически развитых странах 8.
Так, в Великобритании создание новых ботанических садов было
приурочено к индустриализации середины XIX в.; в России — связано
с социально-экономическими преобразованиями после отмены крепостного права в 1861 году. В США новые ботанические сады организовывались во время экономического подъема 1870-х гг., а в это же десятилетие в Австралии — при освоении земель для строительства поселений.
В Японии и Германии, начиная со второй половины XX в., темпы закладки новых садов стали снижаться.
С точки зрения концепции постиндустриального общества, богатство
человечества до конца XVIII в. составляла земля — территория, а сегодня —знания, поскольку главной движущей силой экономики становятся
научные разработки как составная часть производства услуг, к которому
в результате научно-технической революции и существенного роста доходов населения переходит приоритет от преимущественного производства товаров, что характерно для индустриальной эпохи 9.
Уровнем социально-экономического развития страны во многом
определяются преобладающие функции ботанических садов. Если
в слаборазвитых странах они имеют в первую очередь прикладное значение питомников растительного сырья, то в экономически развитых
являются не только научно-биотехнологическими и образовательными
центрами, но и парками экологических технологий для внедрения экономически значимых инноваций в области садоводства, экологии, озеленения городов и ресурсосбережения, а также экологически благоприятной рекреационной зоной для разных категорий посетителей. Таким
образом, возрастает значение ботанических садов как социокультурных
и экологически значимых ресурсов для развития человеческого потенциала.
В России модернизация проходила в несколько этапов: первая четверть XVIII в. (реформы Петра I); начало XIX в. (реформы Александра I);
1860—1870-е гг. (реформы Александра II); 1920—1930-е гг. (советская
модернизация); вторая половина 1940-х — начало 1950-х гг. (послевоенное восстановление страны). При этом на каждом этапе модернизация
реализовывалась благодаря уникальному сочетанию необходимых (осознание потребности в осуществлении перемен) и достаточных (возмож-

182

ность осуществления перемен — изыскание финансового ресурса и кадров) условий.
Потребность в проведении модернизации была обусловлена системным кризисом в условиях неблагоприятной внешней обстановки. С позиций системного подхода, кризис — состояние неустойчивости системы,
выход из которого может быть осуществлен альтернативными путями:
либо разрушение системы (переход на более низкий уровень организации
с высвобождением ресурса), либо модернизация — усложнение структурно-функциональной организации за счет привлечения ресурса 10.
Российский вариант модернизации некоторые современные исследователи относят к эндогенно-экзогенному типу, для которого характерно
сочетание собственных и заимствованных институтов и традиций. Кроме того, свойственная России «не сравнимая с другими странами и цивилизациями роль государства в инициировании, определении направленности и осуществлении модернизационного процесса на всех его
стадиях» 11 детерминировала выбор стратегии развития и формулирование соответствующей политики. Благодаря четко поставленным целям
и политической воле руководства страны Россия не раз со времен Петра I
вырывались в лидеры, не обладая в конкретный момент достаточным инновационным потенциалом. Наука и культура относились к приоритетам
политики государства на каждом этапе отечественной модернизации.
Модернизация в России в значительной мере носила догоняющий
характер по отношению к странам Запада. В первой четверти XVIII в.
импульсом стали реформы Петра I на основе использования опыта европейских стран в сфере промышленного строительства, государственного
управления, культуры. Эта преобразовательная деятельность осуществлялась в рамках феодально-абсолютистского государства и объективно
служила поднимавшемуся тогда дворянству и начинавшей зарождаться
буржуазии. Так, основание Академии наук и художеств в 1724 г., изначально созданной как научно-исследовательская организация с государственным финансированием, имело важное цивилизационное и политическое значение, символизируя утверждение выхода России на уровень
развитых европейских стран.
В первые десятилетия XVIII в. происходило становление и институционализация ботаники как науки в России 12. Так, в «Проекте Черновой
записки составленной о введении образования в России», которую Готфрид Вильгельм Лейбниц (немецкий философ, логик и математик, основатель и первый президент Берлинской Академии наук) направил Петру I
в 1708 г., подчеркивалась необходимость создать, наряду с библиотеками,
музеями по естественной истории и по искусствам, обсерватории и лаборатории, также зоологический и ботанический сады 13. В 1735 г. в Петербурге при Академии наук и художеств был основан Ботанический сад,
директором-организатором которого стал швейцарский ботаник и врач
И. Амман, член Лондонского Королевского общества.
В XVIII — первой половине XIX в. выработка и передача научных
знаний в России во многом осуществлялась благодаря адаптации европейских традиций организации науки усилиями как русских, так и иностранных ученых, что создало предпосылки для расцвета отечественной
науки во второй половине XIX—X в., в том числе — ботаники 14.

183

Эти тенденции рельефно проявились в становлении и развитии Ботанического сада Московского университета — старейшего научного
ботанического учреждения России. В контексте истории отечественной
модернизации представляет безусловный интерес его эволюция от «аптекарского огорода», заложенного в 1706 г. с сугубо прикладными функциями заготовки лекарственного сырья, до современного научно-образовательного и культурно-просветительского центра. Сегодня Ботанический
сад биологического факультета Московского университета — его учебная
и научно-исследовательская база, расположенная на двух территориях:
основной — на Воробьёвых горах (площадью более 30 га), и в филиале
на Проспекте мира — исторической территории Сада (площадью более
6 га). Решением Исполкома Моссовета № 20/8 от 31 мая 1973 г. филиалу Ботанического сада МГУ был присвоен статус Памятника истории
и культуры г. Москвы 15. В 2020 г. отмечается 265 лет с момента основания Московского университета и 215 лет вхождения в его состав московского «аптекарского огорода».
Его история неразрывно связана с историей страны. В первой четверти XVIII в. «аптекарские огороды» создавались для удовлетворения нужд
воющей армии в медицинском обеспечении: в Москве (1706 г.), в Петербурге (в 1713 г., реорганизованный в 1823 г. в Императорский ботанический сад; с 1931 г. — Ботанический сад Ботанического института АН
СССР, ныне носящий имя Петра Великого), в Астрахани (1720 г.). Функцией аптекарского огорода было не только выращивание лекарственных
растений, но и обучение лекарей и аптекарей фармакопее и ботанике 16.
Первым ботаником в истории Московского аптекарского огорода
в 1735 г. стал приглашенный из Лейпцигского университета доктор медицины Траугот Гербер (1709—1742). По договору, заключенному с ним
на четыре года, ему полагался оклад 800 руб. в год, казенная квартира,
отопление, освещение и прочие бытовые услуги, а за обучение лекарских учеников медицине — дополнительно 300 рублей годовых 17. Целенаправленно формировались и пополнялись коллекции растений, было
создано оранжерейное хозяйство. В это время закладывались основы научных ботанических изысканий: началось изучение флоры и растительности Европейской России — направление исследований, ставшее для
ботанического сада традиционным. Гербер не только собрал гербарий
местной флоры, но также организовал медико-ботанические экспедиции
для изучения растительности бассейна Волги и Дона.
В начале XIX в. реформы Александра I были направлены на укрепление политической системы в историческом контексте, сложившемся
после Великой Французской буржуазной революции. Расширение территории страны во второй половине XVIII в., формирование единого внутреннего рынка, объединение русской нации и развитие национальной
культуры потребовало и модернизации системы государственного управления. Этой цели служили учреждение министерств и реформа образования с целью удовлетворения потребности в квалифицированных отечественных кадрах 18.
В начале XIX в. важной вехой культурной модернизации страны стало утверждение 5 (17) ноября 1804 г. Устава Московского университета —
первого полноценного университетского Устава, ставшего типовым для

184

российских университетов 19. Уставом 1804 г. вводилась система научной
аттестации, а ученые степени и звания стали давать их обладателям права
на высокие классные чины по Табели о рангах.
Первые университеты основывались в России в интересах государства и по его инициативе. Они были организованы по образцу западноевропейского высшего учебного заведения, преимущественно — германского 20. Приглашение иностранных преподавателей российская власть
начала регулярно практиковать с первой четверти XVIII в., когда возникла потребность в заполнении штата Императорской Санкт-Петербургской
Академии наук.
Приглашение иностранных профессоров в Московский и другие
российские университеты в начале XIX в. Е. В. Кунц ставит в контекст
переходного периода от рационалистического универсализма французского Просвещения к увлечению немецкой романтической литературой
и философскими учениями 21. В Московский и другие российские университеты приглашались в первую очередь немецкие ученые из Гёттингенского, Лейпцигского, Майнцского университетов, а также университета города Галле.
Обращение к модели наиболее передового в то время немецкого протестантского университета и приглашение немецких профессоров в качестве лучших исполнителей заимствованной системы имело целью создание в перспективе отечественных научных школ. К началу XIX в. эффект
от приглашения первого поколения иностранных ученых был практически исчерпан, а учеников после себя они почти не оставили. Попечитель
Московского университета (в 1803—1807 гг.) Михаил Никитич Муравьёв
полагал, что каждый из приглашенных должен иметь последователей 22.
При этом к селекции он подходил точечно: поскольку заполнить отечественными профессорами и преподавателями все кафедры в то время еще
не было возможности, иностранцами были замещены кафедры именно
по тем специальностям, которые были наименее развиты в Московском
университете, но хорошо разработаны в германских землях.
Кафедру ботаники, впервые учрежденную на отделении физических
и математических наук, пригласили занять известного ботаника, систематика растений, доктора медицины, профессора Эрлангенского и Геттингенского университетов, где он возглавлял кафедру ботаники и Ботанический сад, Георга-Франца (а в России — Григория Фёдоровича) Гофмана
(1760—1826) 23.
Реализуя предложение М. Н. Муравьёва основать при Московском
университете ботанический сад 24, Г.-Ф. Гофман инициировал в 1805 г.
приобретение университетом аптекарского огорода за 11 тыс. руб. 25,
и в качестве первого директора во многом определил его облик. На базе
аптекарского огорода Гофман воспроизвел уменьшенную копию Гёттингенского сада, со сходным размещением растений и функционально
тождественными зданиями 26. В каталоге, изданном Гофманом в начале
XIX в., значилось более 3,5 тыс. наименований (из них собственно лекарственных растений — менее ста видов). В результате, — подчеркивал
Гофман, — университетский сад «уже превосходит славный Лейденский
сад… и Геттингенский» 27. Для размещения коллекций сада построили
две оранжереи с большой каменной аудиторией, а также ряд служебных

185

помещений и дом (уцелевший при пожаре Москвы 1812 г.), в котором
жил сам Гофман, а впоследствии — его преемники на посту директора
Ботанического сада.
Существенный вклад в пополнение коллекций московского университетского Сада внесли отечественные благотворители — владельцы
частных ботанических садов Прокопий Акинфиевич Демидов и граф
Алексей Кириллович Разумовский (в 1807—1810 гг. — попечитель Московского университета). В начале XIX в. знатные вельможи увлеклись
естествознанием, сбором гербариев, коллекций насекомых, натуральными «кабинетами», окаменелостями, дарили свои коллекции учебным заведениям 28. Так, П. Г. Демидов, который сам слушал лекции в Геттингене, пожертвовал Московскому университету личную библиотеку, кабинет
натуральной истории и капитал, благодаря чему была учреждена кафедра
натуральной истории и содержался кабинет.
Гофман стал одним из организаторов Московского общества испытателей природы (Президентом которого в 1806—1817 гг. был А. К. Разумовский) и основателем московской научной ботанической школы.
Заложенные Гофманом традиции развивал его ученик — Михаил Александрович Максимович — разносторонне образованный ученый, один из
первых русских эволюционистов 29, в 1826 г. возглавивший ботанический
сад. Монография «О системе растительного царства», в 1827 г. представленная им в качестве магистерской диссертации, впервые была написана
по-русски, хотя традиционно подобные работы выполнялись на латыни. Максимович ввел ряд русских биологических терминов, актуальных
и сегодня 30, внеся значительный вклад в формирование в XVIII — первой половине XIX в. русской ботанической терминологии, что создало
необходимые предпосылки для развития отечественной описательной
морфологии растений.
В 1860-х гг. в условиях начавшегося, но не завершенного промышленного переворота, на фоне победы промышленного капитализма в ведущих странах Западной Европы, буржуазные реформы Александра II —
крестьянская, земская, судебная, городская, военная — были направлены
на превращение феодальной монархии в буржуазную. Сочетание социально-экономического подъема в пореформенное время и научной революции в естествознании проявилось в социокультурной модернизации последней трети XIX в., стимулировав взлет отечественной науки
и культуры. К. А. Тимирязев характеризовал наступившую эпоху так: «…
бывают моменты, к которым целые поколения приурочивают повороты
в своих судьбах. Такою гранью было 18 февраля 1855 г. В этот момент умственному взору каждого мыслящего русского человека представлялось,
что он стоит на перевале, на водоразделе двух исторических течений…
С того момента наука, очевидно, могла развиваться уже не вопреки предержащим властям или, в лучшем случае, не замеченная ими, а будто бы
при их благосклонном содействии. Это движение… всего заметнее отразилось на развитии естествознания» 31.
С 1860-х гг. серьезные научные исследования стали составлять неотъемлемую часть научной работы Ботанического сада и кафедры морфологии и систематики растений Московского университета. Обширные
коллекции позволяли осуществлять комплексные исследования как бо-

186

танического, так и более широкого биологического профиля, что нашло
закономерное отражение в серии публикаций его сотрудников 32.
В последней трети XIX в. Ботанический сад и кафедру почти 30 лет
(в 1875—1902 гг.) возглавлял профессор Иван Николаевич Горожанкин
(1848—1904). Под его руководством были перестроены старые и сооружены новые оранжереи. В 1878 г. по его ходатайству о выделении
8 тыс. руб. Министерство народного просвещения приняло ряд мер.
Так, в 1891 г. была построена специальная оранжерея для пальм 33. Уже
в наши дни, не разбирая старой конструкции, над ней возвели новый корпус. С именем И. Н. Горожанкина связано создание московской научной
школы ботаников, разрабатывавшей новое — сравнительно-морфологическое — н
аправление в отечественной ботанике 34.
Во второй половине XIX в. в Европе акцент в изучении и преподавании естествознания переносился с университетской кафедры в научно-исследовательскую лабораторию. Систему научного воспитания, основанную на сочетании теоретических знаний и практических навыков,
в Германии впервые внедрил Ю. Либих, в лаборатории которого стажировались многие русские химики. Впоследствии этот новаторский подход лег в основу научной школы, созданной в Казанском университете
Н. Н. Зининым.
В контексте реформ 1860-х гг. в России был утвержден второй общий
университетский устав (для С.‑ Петербургского, Московского, Харьковского, Казанского университетов и Университета Св. Владимира в Киеве), которым впервые предусматривались расходы на содержание при
университетах лаборатории. На естественных и медицинских факультетах стали проводиться практические занятия.
3 апреля 1883 г. в Ботаническом саду Московского университета
была открыта исследовательская лаборатория по образцу лучших ботанических лабораторий Европы. В ней не только круглогодично проводились занятия с живыми растениями, но и разместились библиотека и университетский гербарий. Была учреждена должность Ученого хранителя
Гербария.
Пополнению гербария способствовали и экспедиции лаборатории
Ботанического сада, в которых участвовали ученики Горожанкина. Они
не только осуществили большую часть морфологических исследований
в России на рубеже XIX—X вв., но и способствовали становлению новых
направлений отечественной ботанической науки. Таким образом, влияние «горожанкинской» школы вышло далеко за пределы Ботанического
сада Московского университета, стимулировав развитие ботаники в ряде
научных центров страны.
Закономерным шагом в деле организации научных исследований на
фоне революции в естествознании рубежа XIX—X вв. стало создание
специализированных институтов. Были основаны первые физические
институты при университетах в Санкт-Петербурге (1901 г.) и Москве
(1903 г.) 35.
В конце 1920-х — 1930-х гг. в ходе социалистической модернизации
была осуществлена ускоренная индустриализация страны с целью достижения экономической независимости государства и создания материально-технической базы оборонной промышленности, была ликвидирована

187

неграмотность. В результате этой «обгоняющей модернизации» появился
новый тип индустриальной экономики, основанной на государственной
собственности на средства производства, с качественно новой социальной структурой, был достигнут самый высокий уровень социальных гарантий, включая право на всеобщее бесплатное образование 36.
Созданный вскоре после Великой Октябрьской социалистической
революции Высший совет народного хозяйства (ВСНХ) превратил науку
в отрасль экономики и область приложения государственной политики.
Стремлением поднять отечественную науку на качественно новый уровень было продиктовано принятое в 1918 г. решение о создании государственных научно-исследовательских организаций, и к концу 1922 г. в Москве их действовало уже несколько десятков.
Так, осенью 1922 г. была учреждена Ассоциация научно-исследовательских институтов при физико-математическом факультете Московского университета, объединившая 12 институтов, в том числе — почвоведения и ботаники 37. Ботанический сад вошел в состав НИИ ботаники,
на базе которого концентрировались профильные научные исследования.
Так, в 1932 г. велись исследования научно-исследовательских институтов: каучука и гуттаперчи, сахарной промышленности, сои, лекарственных и ароматичных растений и др. 38
В 1934 г. Академия наук СССР постановлением Совета Народных
Комиссаров была переведена из Ленинграда в Москву. Для размещения
академических институтов в 1935 г. планировали возвести большой городок, задуманный — впервые в мировой архитектурной практике — как
целостная научная зона. Центром ее должны были стать здания Президиума Академии наук и библиотеки, вокруг которых располагались бы
участки научных ассоциаций: геологической, химической, математической, общественных наук, зоологической и ботанической 39. В 1936 г. на
Ленинских горах был открыт Московский (ныне — Главный) ботанический сад АН СССР. Проектируемая площадь ботанического сада составляла 390 га, а склон Ленинских гор, выходящих на излучину реки
Москвы, предполагалось террасировать. Однако этот проект развития не
получил 40.
В 1937 г. Ботанический сад при Московском государственном университете был выделен в самостоятельное учреждение, а его финансирование с 1938 г. шло из госбюджета 41. К этому времени коллекции растений
насчитывали 3500 видов, а с учетом разновидностей и сортов — около
пяти тысяч. В конце 1930-х гг. сад являлся вторым в Союзе по богатству
коллекций, размещенных компактно на сравнительно небольшом участке.
В открытом грунте, наряду с экспозицией водных и прибрежных растений, по экологическому принципу была размещена коллекция горных
растений на альпийской горке (альпинуме) и даже устроен уголок торфяного болота. В дендропарке живописными группами были высажены
преимущественно европейские и североамериканские деревья и кустарники, составлявшие систематическую коллекцию по семействам и родам. Травянистые растения из почти ста семейств были представлены на
систематическом участке. После перепланировки, проведенной в конце
1920-х гг., существенно расширились отделы полезных растений, включая коллекции лекарственных; сельскохозяйственных и технических; ка-

188

учуконосных культур. В 1933 г. был основан участок плодово-ягодных
культур им. И. В. Мичурина.
Одним из основных направлений научных исследований Ботанического сада в 1930—1940-е гг. стало выведение новых форм декоративных
растений путем отбора, гибридизации и воздействия химических и физических факторов. Разнообразная исследовательская проблематика обобщена в сборниках «Труды Ботанического сада МГУ», выпуск которых
был начат во второй трети ХХ века 42.
Последующая модернизация второй половины 1940-х — начала
1950-х гг. диктовалась необходимостью послевоенного восстановления
страны в условиях холодной войны и вынужденного форсированного создания ракетно-ядерного щита на базе атомной промышленности,
что потребовало ускоренного развития науки. Благодаря этому в XX в.
во многом удалось вывести страну с позиций второстепенного полуфеодального государства в ряд ведущих промышленных держав, создать
вторую (по объему ВВП) экономику мира, и на ее основе — высокоразвитые науку и культуру 43. Подход к экономике как к целостному организму
предполагает выделение достаточных средств на инвестиции, оборону,
армию, науку, образование, культуру.
Вплоть до 1945 г., когда в Останкине заложили фундаментальный
Ботанический сад АН СССР, собрание растений на 1-й Мещанской являлось крупнейшим в Москве. В контексте послевоенной модернизации
страны в марте 1948 г. было принято постановление Совета Министров
СССР о постройке в ближайшие пять лет комплекса новых зданий для
МГУ на Ленинских горах (так в 1935—1999 гг. назывались Воробьёвы
горы). Одно из семи высотных зданий, построенных в связи с подготовкой празднования 800-летия Москвы по единому плану в стиле «сталинский ампир» (от фр. еmрirе — «империя»), или «триумф», стало Главным
корпусом МГУ.
Воплощение социальной модели образа дворца науки господствовало в отечественной архитектуре 1930-х — начала 1950-х гг. в трактовке
внешнего облика зданий и сооружений научного назначения. Масштабность, классическая завершенностъ ансамблей, пафос архитектурных
композиций, характерный для этого стиля, являлись визуальным подтверждением значимости науки в идеологии советского общества. В полной мере это проявилось в торжественной архитектурно-ландшафтной
композиции Московского университета, компонентом которой стала новая территория его Ботанического сада.
Постановлением Совета Министров СССР № 278 от 30 января 1951 г.
было решено создать на территории МГУ на Ленинских горах агроботанический сад, площадью до 30 га в составе: 1. Дендрария, 2. Мичуринского плодово-ягодного сада, 3. Почвенного участка с лизиметрами,
лабораторией и стоковой площадкой, 4. Агробиологического экспериментального участка, 5. Альпинария, 6. Участка травянистых растений,
7. Участка кадочных растений, 8. Участка полезных растений, 9. Декоративного коллекционного участка, 10. Розариума, 11. Питомника и школы,
12. Метеорологической площадки.
В 1953 г. Агроботанический сад был открыт. Ботанический сад создавался как научная и учебная база биолого-почвенного факультета, а так-

189

же для широкого показа отдельных экспозиций. Коллектив ландшафтных архитекторов во главе с Верой Николаевной Колпаковой разработал
проект, в котором, как и во всем архитектурно-ландшафтном ансамбле
МГУ на Ленинских горах, были синтезированы концепции классического регулярного парка и традиции русской садово-парковой архитектуры. В XXI в. творчески переосмысленная объемно-пространственная
композиция комплекса МГУ на Ленинских горах (с уменьшенной копией
Главного здания в центре) была отчасти воспроизведена в оформлении
кампуса совместного российско-китайского университета «МГУ–Пекинский политехнический институт (ППИ)» в Шэньчжэне 44. С 1 января
1954 г. территория на Ленинских горах является основной, а «Аптекарский огород» на Проспекте Мира стал филиалом Ботанического сада 45.
Директором Ботанического сада в 1952—1964 гг. была профессор Нина
Александровна Базилевская (1902—1997) 46. Коллектив ландшафтных
архитекторов во главе с Верой Николаевной Колпаковой разработал проект, опираясь на традиции русской садово-парковой архитектуры.
В первой половине 1950-х гг. главной научно-исследовательской
проблемой стала «разработка научных основ строительства нового Ботанического сада». Для устройства демонстрационных участков, тесно
связанных с учебным процессом, было необходимо разработать методику экспонирования растений, подобрать видовой состав, создать специфические почвенные условия, разработать методы продвижения видов
растений различного географического происхождения в среднюю полосу СССР, приемы их посадки, выращивания и ухода за ними. Кроме
того, планировалось продолжить разработку методики селекции и выведения новых сортов декоративных растений, начатую в ботаническом
саду «в прежние годы» 47. К тому же, оставалась актуальной проблематика «обслуживания декоративного садоводства» 48. Тематика научных
работ расширялась и диверсифицировалась. Со второй половины XX в.
(1950—1960-х гг.) началась индивидуальная научно-исследовательская
деятельность большинства сотрудников.
В XXI в. перспективы развития Ботанического сада рассматриваются в рамках концепции устойчивого развития ботанических садов
на основе системы принятия решений в области управления ботаническим садом на принципах комплексного анализа доступных ресурсов
(SWOT-анализ). В русле этого подхода основополагающему направлению деятельности любого ботанического сада — содержание и изучение
коллекций растений — отводится роль одного из измерений многомерного пространства возможностей. Так, историческая территория Ботанического сада активно используется как площадка для разнообразных
социокультурных непрофильных мероприятий: выставок, конкурсов,
фестивалей, концертов.
Таким образом, в эпоху постмодерна, отличительной чертой которого, в частности, является нетрадиционное использование традиционных
объектов, налицо принципиальная трансформация назначения Ботанического сада. Немногим более ста лет назад, в начале XX в. тогдашний директор Сада профессор М. И. Голенкин определял его так: «… вся организация сада, состав его коллекций, распределение их и т. д. приспособлены
к исполнению главных обязанностей сада как университетского учебного

190

и учебно-вспомогательного учреждения», а доступ в лабораторию разрешался «только для лиц, занимающихся научной ботаникой» 49.
Сегодня акцент в деятельности исторической территории Ботанического сада Московского университета сделан на сочетании просветительской, образовательной и рекреационной функций. Как отмечается на
официальном сайте «Аптекарского огорода», он занимает второе место
«по популярности среди парков и садов Москвы», а его страница в социальной сети «Instagram» является самой популярной «в мире среди всех
ботанических садов и самый популярный среди всех достопримечательностей России» 50.
Таким образом, эволюция Ботанического сада Московского университета в XVIII—XI вв. как социокультурного явления и старейшего
научного учреждения России может быть объяснена как внешними (государственная политика в области науки, уровень развития общества, социокультурная среда, уровень финансирования, востребованность и заданность тематики исследований), так и внутренними причинами (логика
развития науки, совершенствование методов исследования, научный интерес самих исследователей).
Если на начальном этапе социокультурной модернизации страны преобладали заимствования (приглашение в XVIII в. иностранных ученых,
практически не оставивших русских учеников), то в начале XIX в. просветительская политика была направлена на устойчивую адаптацию зарубежных новаций. Иностранная профессура рассматривалась не только
в качестве моста между европейскими научными школами и формировавшейся русской наукой, но и как решающий фактор воспроизводства научной преемственности в российских университетах, что было невозможно
без развития отечественной научной терминологии и использования русского языка как языка научного общения. Неслучайно И. А. Двигубский
(ректор Московского университета и ординарный профессор кафедры
ботаники в 1826—1833 г.), сокрушался в письме к М. Н. Муравьёву: «До
тех пор, пока Русский язык не будет в должном уважении у самих Русских, до тех пор трудно произвести что-нибудь хорошее. Когда пишут для
Русских, а учат их наукам не на русском языке, откуда можно почерпнуть
знание отечественного языка и привязанность к сему? В целой Европе,
может быть, одна Россия не гордится своим языком» 51.
Если на начальных этапах социокультурной модернизации в сфере
науки обращение к европейским университетам в связи с дефицитом национальных кадров было устойчивой практикой, то впоследствии на этой
основе стали формироваться отечественные научные школы. В результате процесс адаптации европейской университетской науки в России стал
необратимым. Успехи отечественной науки во второй половине XIX в.
К. А. Тимирязев объяснял тем, что «задачи времени вполне соответствовали природному характеру расы… как только образованные слои русского народа почуяли освобождение от того гнета, который безразлично
давил всякую мысль, — эта мысль проявила свою творческую силу» 52.
Деятельность Ботанического сада — составная часть процесса создания
научных школ Московского университета и, шире, — процесса становления и развития российской науки в контексте социокультурной модернизации страны.

191

Примечания
1. ИВАНОВ В.В., МАЛИНЕЦКИЙ Г. Г. Мировая наука и будущее России (аналитический доклад Изборскому клубу). — Изборский клуб. 2013, № 8, с. 32—63; ГАДЖИЕВ
К. С. Вестернизация или особый путь модернизации? — Полис. 2008, № 4, с. 148—162;
NOLTE P. Modernization and Modernity in History. In: International Encyclopedia of the
Social and Behavioral Sciences. Amsterdam. 2001, v. 15, p. 9956; КЛЕЕВА Л.П., ВОРОБЬЁВ И В. Стратегический анализ перспектив и возможностей развития фундаментальной науки в России (ч. 1). — Вестник ЮРГТУ (НПИ). 2012, № 1; ГЛАЗЬЕВ С. Ю. Теория
долгосрочного технико-экономического развития. М. 1993.
2. НОВИКОВ В. А. Наука — фундаментальная основа модернизации. — Царскосельские
чтения. 2011, № XV, т. IV, с. 77—80.
3. ДИДЕРИКС Г.А., ЛИНДБЛАД И.Т., НООРДАМ Д.И. и др. От аграрного общества к государству всеобщего благосостояния. Модернизация Западной Европы с XV в. до 1980-х
гг. М. 1998.
4. СОКОЛОВ М. П. Ботанические сады. Основа их устройства и планировка. М.-Л. 1959;
ЛАПИН П. И. Ботанические сады СССР. М. 1984.
5. ДЕВЯТОВА С.В., КУПЦОВ В.И. XVII столетие — век научной революции. — Вестник
Российской Академии наук. 2013, т. 83, № 5, с. 443—452.
6. КУЗЕВАНОВ В.Я., СИЗЫХ С.В., ГУБИЙ Е. В. Ботанические сады как экологические ресурсы в глобальной системе социальных координат. В кн.: Экономические и экологические проблемы в меняющемся мире: Коллективная монография. СПб. 2010, с. 158—167.
7. БАЗИЛЕВСКАЯ Н.А., БЕЛОКОНЬ И.П., ЩЕРБАКОВА А. А. Краткая история ботаники.
М. 1968.
8. JACKSON P. W. International directory of botanical gardens. Koenigstein. 1990; WAYLEN
K. Botanic gardens: using biodiversity to improve human well-being. Richmond. 2006;
ДЖЕКСОН П. В. Международное сотрудничество по сохранению растений и возрастающая роль ботанических садов. В кн.: Ботанический институт имени В. Л. Комарова РАН.
Краткий исторический очерк. Отчет о проведении юбилейных мероприятий в ознаменование 300-летия со дня основания Ботанического института имени В. Л. Комарова Российской Академии наук. СПб. 2015, с. 43—44.
9. См.: БЕЛЛ Д. Грядущее постиндустриальное общество. М. 1999; ТОФФЛЕР Э. Третья
волна. М. 2004.
10. БОГДАНОВ А. А. Тектология: всеобщая организационная наука. В 2-х кн. М. 1989; БЕРТАЛАНФИ Л. фон. Общая теория систем: Критический обзор. В кн.: Исследования по
общей теории систем. М. 1969, с. 23—82.
11. ИЛЬИН М. В. Очерки хронополитической типологии. М. 1995; ПАНТИН В. И. Циклы
и волны модернизации как феномен социального развития. М. 1997, с. 125.
12. ЩЕРБАКОВА А. А. История ботаники в России до 60-х гг. XIX в. (додарвиновский период). Новосибирск. 1979.
13. Проект Черновой записки составленной Лейбницем о введении образования в России.
В кн.: Сборник писем и мемориалов Лейбница относящихся к России и Петру Великому.
СПб. 1873, с. 95—99 (на немецком языке). Русский перевод см.: ГЕРЬЕ В. И. Лейбниц
и его век. СПб. 2008, с. 648—650.
14. АЛЕКСЕЕВА Е. В. Европейский вклад в становление и развитие российской науки
(XVIII—IX вв.). — Вестник ДВО РАН. 2007, № 3, с. 127—136.
15. Ботанический сад Московского университета. 1706—2006: первое научное ботаническое учреждение России. М. 2006, с. 23.
16. КАРАВАЕВ М. Н. Материалы по истории Московского аптекарского огорода в первой
половине XVIII в. Сообщение 1. — Бюллетень Московского общества испытателей природы. Отд. Биол. 1971, т. 76, вып. 4, с. 147—151.
17. Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Дела Мед. канц., кн. 22.
1738 г.
18. АНДРЕЕВ А. Ю. Российские университеты XVIII — первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М. 2009, с. 410.
19. ПЕТРОВ Ф. А. Российские университеты в первой половине XIX века. Формирование
системы университетского образования. Кн. 1. М. 1998; Кн. 2, ч. 1—2.

192

20. СМАГИНА Г. И. Немецкие образовательные идеи и российская школа XVIII в. В кн.:
«Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе»: к проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи. М. 2008, с. 205—220.
21. КУНЦ Е. В. Реформа М. Н. Муравьёва в Московском университете в контексте культурной жизни Европы и России начала XIX века. — Преподаватель ХХI век. 2011, № 4,
с. 275—283.
22. Центральный государственный архив Москвы (ЦГАМ), ф. 459, оп. 11, ед. хр. 2, л. 71об.
23. ЛИПШИЦ С. Ю. Профессор ботаники Московского университета, один из основателей
Московского общества испытателей природы Георг Франц Гофман (1760—1826) и его
ученик Л. Ф. Гольдбах (1793—1824). М. 1940.
24. ЦГАМ, ф. 459, оп. 11, ед. хр. 2, л. 1.
25. Полное собрание законов Российской империи. Собр. I. Т. XXVIII, № 21 696; Сборник
постановлений по Министерству народного просвещения. Т. 1. 1802—1825. СПб. 1875,
с. 409; ШЕВЫРЁВ С. П. История имп. Московского университета, написанная к столетнему его юбилею. 1755—1855. М. 1855, с. 367—368.
26. ФЕОФАНОВ А. М. Профессора-иностранцы в российских университетах во второй половине XVIII — первой половины XIX века. — Вестник ВУиТ. 2011, № 8, с. 186—195.
27. HOFFMANN G. F. Hortus Mosquensis. Enumeratio plantarum et index seminum Horti
botanici Mosquensis. M. 1808; EJUSD. De hortis botanico-medicis. Oratio in anniversaris
sollenibus inaugurationis Universitatis caesareae literarum Mosquensis. D. 2. Jul. a. 1807. M.
1807; ГОФМАН Г.-Ф. О ботанических врачебных садах. Речь при торжественном собрании в императорском московском университете июля 2 дня 1807 г. М. 1807.
28. ВИТТЕКЕР С. Граф Сергий Семёнович Уваров и его время. СПб. 1999.
29. БАЗИЛЕВСКАЯ Н.А., МЕЙЕР К.И., СТАНКОВ С.С., ЩЕРБАКОВА А. А. Выдающиеся
отечественные ботаники. М. 1957.
30. МАКСИМОВИЧ М. Основания ботаники. В 2 ч. Ч. 1. М. 1828; Ч. 2. М. 1831.
31. ТИМИРЯЗЕВ К. А. Пробуждение естествознания в третьей четверти века. В кн.: История России в XIX веке. Т. 7. СПб. 1906, с. 2.
32. ТИМОНИН А.К, ЛОТОВА Л. И. Кафедра высших растений. Биологический факультет
МГУ им. М. В. Ломоносова. М. 2005, с. 70; Ботанический сад Московского университета. 1706—1981. (Библиография). М. 1981.
33. ЦГАМ, ф. 459, оп. 2, т. 2, д. 3846, л. 1—5. 1878 г. Дело канцелярии попечителя Московского учебного округа по ходатайству правления Моск. университета об отпуске 8000 руб.
на переделку 2-х отделений Ботанического сада.
34. МЕЙЕР К. И. Иван Николаевич Горожанкин и его роль в развитии русской ботаники
(1848—1904). — Замечательные ученые Московского университета. М. 1966, № 38,
35. КОРЗУХИНА А. М. Институциализация преподавания физики в Петербургском и Московском университетах (1863—1917). — Вопросы истории естествознания и техники.
1995, № 3, с. 122—127.
36. ДОЛЕНКО Д. В. Политическая модернизация России. — Социально-политические науки. 2012, № 2, с. 118—121; КАТАСОНОВ В. Ю. Россия и Запад в XX веке. История
экономического противостояния и сосуществования. М. 2015.
37. ГУЛЕВИЧ В. С. Ассоциация научно-исследовательских институтов при физико-математическом факультете Московского государственного университета. — ИАНИИПФМФ.
1928, т. 1, вып. 1—2, с. 1—3; Архив МГУ, ф. 49, оп. 1, ед. хр. 5; ЦМАМ, ф. 1609, оп. 1 л/с,
ед. хр. 98.
38. Архив МГУ, ф. 56, оп. 1, д. 22. Планы работы Ботанического сада на 1932 г. (календарные
и производственные планы), л. 2.
39. КУЛЕШОВА Г.И. «Дворцы науки» на карте Москвы. — Вестник Российской Академии
наук. 2008, т. 78, № 2, с. 138—152.
40. Ландшафтная архитектура Главного ботанического сада им. Н. В. Цицина РАН: история и перспективы. К 70-летию со дня образования. Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Главный ботанический сад им. Н. В. Цицина РАН. М. 2015,
с. 16—17.
41. Архив МГУ, ф. 56, оп. 1 (2), д. 2. Постановление Совета Народных Комиссаров РСФСР
от 28 июля 1937 г. О принятии на государственный бюджет Ботанического сада, л. 1.

«Вопросы истории» № 12(1)

193

42. Труды Ботанического сада МГУ. Вып. 1 (Travaux du Jardin Botanique de l’Université
de Moscou. Vol. 1). (НКП — РСФСР, Московский государственный университет им.
М. Н. Покровского). М. 1937.; Вып. II (Vol. II). «Уч. зап. МГУ», ботаника. М. 1938; Труды
Ботанического сада МГУ. Вып. III. М. 1940; Вып. IV. М. 1941; Труды Ботанического сада
[МГУ]. Книга пятая. «Уч. зап. МГУ». М. 1945.; Книга шестая. «Уч. зап. МГУ». М. 1948.
43. ИВАНОВ В.В., МАЛИНЕЦКИЙ Г. Г. Ук. соч.
44. Архив МГУ, ф. 1, оп. 30, ед. хр. 158. Структура Московского университета. 1953 г.
45. Там же, оп. МГУ, ед. хр. 170. Приказ № 484 от 12 декабря 1953 г.
46. Там же, оп. 35л., ед. хр. 5365. Базилевская Нина Александровна. Личная карточка.
47. Там же, ф. 56, оп. 1 (2), д. 92. Проблемно-тематический план научно-исследовательской
работы Ботанического сада МГУ на 1951—1955 год, л. 1—11.
48. Там же, д. 104. Проблемы и темы пятилетнего плана научно-исследовательской работы
Ботанического сада на 1952 (57 г.), л. 1—3.
49. ГОЛЕНКИН М. Путеводитель по Ботаническому саду Императорского Московского
университета. С планом Сада. Издание второе. М. 1909, с. 4, 15.
50. Официальный сайт Ботанического сада имени М. В. Ломоносова «Аптекарский огород».
Http://www.hortus.ru/
51. ТИХОНРАВОВ Н. Письма профессоров Московского университета Попечителю Московского Учебного Округа М. Н. Муравьёву. М. 1807, с. 3—4.
52. ТИМИРЯЗЕВ К. А. Ук. соч., с. 30.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi21 УДК 93/99

Институт временного воеводства
в Сибири XVII в.
Я. Г. Солодкин

Аннотация. В Сибири XVII в. в связи со смертью, досрочным отъездом в Москву либо отрешением от должности получила широкое распространение практика,
когда обязанности разрядного воеводы несколько месяцев выполняли воеводы других
городов; последними же иногда управляли родственники, преимущественно сыновья
прежних воевод, письменные, стрелецкие и казачьи головы, дети боярские, чаще всего
тобольские, иногда местные атаманы и приказные люди. Многочисленные (а отнюдь не
экстраординарные, как подчас считалось) случаи временного осуществления «начальными людьми» своих новых функций объясняются отдаленностью сибирских уездов от
Москвы, а большинства из них — даже от «стольного» Тобольска.
Ключевые слова: Сибирь, Тобольск, воеводы и их родственники, письменные,
стрелецкие и казачьи головы, дети боярские, дьяки и подьячие, временное выполнение
административных обязанностей.
Abstract. In Siberia, the XVII century, in connection with the death, early departure to
Moscow or dismissal from office, the practice where the duties of a discharge governor for
several months were fulfilled by the governors of other cities was widespread; the latter were
sometimes ruled by relatives, mainly sons of former governors, written, archer and Cossack
heads, boyar children, most often Tobolsk, sometimes local atamans and order people.
Numerous (and not extraordinary, as it was sometimes thought) cases of the temporary
implementation of the “initial people” of their new functions are explained by the remoteness
of the Siberian counties from Moscow, and most of them even from the “capital” Tobolsk.
Key words. Siberia, Tobolsk, the governors and their relatives, written, archer and
Cossack heads, boyar children, clerks and clerks, temporary administrative duties.

В Сибири XVII столетия в связи с удаленностью большинства уездов от «начальнейшего» Тобольска, не говоря уже о Москве, получила
широкое распространение практика, когда из-за смерти, досрочного возвращения на «Русь», перевода в другой город того же разряда 1, наконец,
смещения с должности воевод, их обязанности в течение нескольких месяцев, а то и недель, выполняли администраторы других городов — воеводы, письменные, стрелецкие, казачьи головы, дети боярские, порой
приказные люди и местные атаманы.
Уехавший в Москву 27 ноября 1672 г. боярин, князь И. Б. Репнин «Тобольской город и печать государеву царства Сибирскаго, Тоболскаго города, и снаряд, и всякие государевы дела» передал верхотурскому воеводе
Солодкин Янкель Гутманович — доктор исторических наук, профессор Нижневартовского государственного университета. E-mail: hist2@yandex.ru.
Solodkin Yankel G. — doctor of historical sciences, professor of the Nizhnevartovsk State University.
E-mail: hist2@yandex.ru.

195

Ф. Г. Большому Хрущову, который (наделенный правом «писать боярским
именем» Репнина в другие города главного на востоке России разряда)
оставался наместником «далечайшей вотчины» московских самодержцев
свыше 3,5 месяцев — до приезда в «стольный град» Сибири 13 марта 1673 г.
боярина П. М. Салтыкова. («На Верхотурье» в пору отсутствия Ф. Г. Хрущова воеводствовал его сын Леонтий, причем по царскому указу) 2. Когда
4 марта 1678 г. Тобольск покинул боярин П. В. Большой Шереметев, во
главе разряда, опять-таки с правом «писать боярским именем», был поставлен, как оказалось на 4 месяца, являвшийся накануне «градодержателем» Тюмени М. М. Квашнин 3. С 8 до 27 февраля 1690 г. 4 (со времени
отъезда боярина А. П. Головина и до прибытия боярина С. И. Салтыкова)
место тобольского «седока» занимал стольник Д. И. Полуектов — воевода
Тюмени, где его обязанности довелось выполнять брату Василию и старшему подьячему Разрядного стола приказной палаты сибирской столицы
М. Г. Романову 5. Уехавшего в Москву 20 декабря 1692 г. Салтыкова почти
на 3,5 месяца (до 2 апреля следующего года) сменил воеводствовавший
«на Таре» Д. И. Сытин, оставивший вместо себя сына Галактиона. Когда
из Тобольска отбыли стольники А.Ф. и А. А. Нарышкины, в главные сибирские «властодержцы» на месяц с лишним (с 19 января до 28 февраля
1698 г.) определили стольника Т. В. Раевского, перед этим управлявшего
Тюменью 6. Кроме того, 3 сентября 1669 г. в Тобольск для сыска про его
воеводу стольника П. И. Годунова «с товарыщи» (между которыми возник
«раздор») приехали воевода А. А. Акинфов и дьяк И. С. Давыдов, а через
три дня в «первоимянитый град» Сибири поступил указ с распоряжением «им (Акинфову и Давыдову. — Я.С.) быть в Тобольску воеводством»,
а Годунова «выслать … к Москве тотчас» 7.
Томском после смерти 4 января 1666 г. воеводы И. В. Бутурлина (все
его «товарищи» скончались) «по челобитью томских всех чинов людей»
стал управлять кетский воевода, стряпчий Д. И. Хрущов, который «сидел
в Томском и в Кетском воеводством» до приезда в августе того же года
И. Л. Салтыкова 8. В конце 1689 г. вместо временно смещенного с воеводства стольника князя С. П. Вяземского власти сибирской столицы поручили ведать Томском нарымскому воеводе И. И. Дурново, а в Нарым на период сыска (он велся в Тобольске с 27 ноября до 5 декабря) было решено
послать томского сына боярского 9.
Гораздо чаще, чем воеводы, первых «чиноначальных людей» сибирских городов сменяли письменные головы. Как сообщается в Книге записной (КЗ) — старшей среди дошедших до нас редакций СЛС — еще
в 1612/13—1614/15 гг. письменного голову В. Н. Плещеева, служившего
в Тобольске вместе с отцом, являвшимся там вторым воеводой, было приказано посылать «на воеводства на упалые (освободившиеся. — Я.С.) места» 10. В 1626/27 г. в Тобольск с новым младшим воеводой И. В. Волынским Птицей приехали четыре письменные головы (накануне их было
двое), один из которых, П. И. Салманов, со следующего года, после смерти местного воеводы С. М. Ушакова, управлял Нарымом 11. В разрядной
записи за следующий год написано, что в Тобольске стало письменных
голов больше, так как «по розсмотрению» известного сибирского реформатора, боярина, князя Ю. Я. Сулешова в остальных городах разряда
«другим воеводам вперед не быти» (в частности, отныне перестали на-

196

правлять двух воевод в Тюмень, Березов и Сургут) 12, и, как предполагалось, «до перемены» «градодержателей» будут заменять письменные
головы. В 1628/29 г. «воеводская коллегия» Тобольска, действительно,
включала четырех письменных голов, но в последующие годы их опять
стало двое, изредка трое 13. С конца 1643 г. вместо умершего воеводы
Я. В. Колтовского (до прибытия следующего — И. Г. Бобрищева-Пушкина) Тюменью управлял письменный голова Г. Л. Семичев 14. После «отказа» в 1654 г. воеводе И. Т. Веригину «от всего Тюменского города» им стал
ведать еще один письменный голова — Н. И. Елдезин, но вскоре и ему
пришлось оставить Тюмень «по гражданскому челобитью» 15, и до приезда в 1655/56 г. воеводы И. Т. Шадрина «начальным человеком» Тюмени являлся служивший накануне в Тобольске М. А. Полуектов — «сродничь» разрядного воеводы, стольника, князя В. И. Хилкова 16. Умершего
в Тюмени в 1669/70 г. воеводу А. М. Беклемишева сменил тобольский
письменный голова Е. И. Козинский, преемником которого (ставшего
управлять Сургутом вместо воеводы, князя Г. С. Козловского Зимы) сделался письменный голова из Тобольска Л. Б. Толбузин 17. После смерти
в 1647 г. воеводы Я. Е. Тухачевского Мангазеей последовательно ведали
его сын Василий и прибывший туда для сыска тобольский письменный
голова А. Т. Секерин, а когда тот спустя три недели скончался, — его сын
Андрей вместе с подьячим Я. И. Чермным (до приезда в 1648 г. воеводы Ф. И. Байкова) 18. «На Таре», оставшейся в 1673/74 г. без воеводы со
смертью Т. Д. Клокачева, «розряд чинил» вначале И. Г. Ушаков (умерший
незадолго до 17 апреля 1676 г.), а затем другой тобольский письменный
голова — Ф. П. Кох. Сменивший последнего в 1677/78 г. воевода Н. Л. Наумов вскоре скончался, и до прибытия в следующем году нового воеводы — стольника М. У. Лодыгина — «на Таре» опять «сидел» письменный
голова, прежде служивший в столице «Сибирского царства», И. Л. Талызин 19. Туринским острогом, где в декабре 1686 г. не стало И. И. Дурново,
до приезда воеводы А. А. Юшкова управлял тобольский письменный голова Г. Ф. Синявин 20.
Письменный голова С. С. Лисовский и сын боярский Б. Серебряников (ранее подьячий) из Енисейска в 1698 г. сменили в мятежном Красноярске воеводу С. И. Дурново с тем, чтобы вскоре передать управление
московскому дворянину Я. А. Бейтону (приказному Рыбного острожка),
который в 1700 г. уступил свои полномочия воеводам П.С. и Ф. П. Мусиным-Пушкиным 21. Кстати, приехавшего в Красноярск в феврале 1696 г.
тобольского дворянина Ф. С. Тутолмина, который должен был заменить
ненавистного горожанам М. И. Башковского, они отказались признать воеводой 22.
Временными воеводами нередко выступали родственники предыдущих либо разрядных. Помимо примеров такого рода, о которых уже
шла речь, следует указать на то, что в середине XVII в. умершего в Нарыме О. П. Баскакова сменил С. В. Нащокин — племянник управлявшего
Томским разрядом Н. О. Нащокина, а в Илимском остроге после кончины
Т. В. Шушерина «досеживал до перемены племянник ево» (ему помогали приказные люди А. Львов и М. Кондаков). Когда туринского воеводу
А. М. Беклемишева перевели в Тюмень, его сменил сын Матвей. До приезда в Якутск в середине 1660-х гг. нового воеводы этим городом ведал

197

сын прежнего (который здесь скончался) М. И. Голенищев-Кутузов. «До
перемены» после смерти отца в 1671/72 г. «властодержцем» Кузнецкого
острога являлся Л. Н. Доможиров. Переведенный из Томска «на Тару»
князь Ф. Н. Мещерский «лежал все в разслаблении, а сын (Борис. —
Я.С.) воеводствовал по государеву указу». В 1685/86 г. в Мангазее умер
И. Ф. Полтев, и его сын Роман выполнял воеводские обязанности до приезда вскоре стольника А. П. Протасьева «по челобитью градцких людей».
С кончиной в Таре в 1694/95 г. М. Д. Тургенева «на ево место велено быть
воеводою сыну ево Дмитрею» 23.
Такими полномочиями часто наделяли детей боярских, служивших
в «златоразрядном граде» Сибири 24. Если верить челобитной тобольского «недоросля» В. Тыркова (за начало 1670-х гг.), его дед В. Ф. Тырков
в 1612/13 г. был послан «в Томской город (в основании которого участвовал. — Я.С.) на воеводцкое Михайлово место Новосильцево (Новосильцева. — Я.С.)» и провел там два года 25. Пелымом в 1620—1621 гг. после
смерти князя Н. А. Волконского и до приезда из Москвы нового воеводы
П. Н. Вельяминова управляли дети боярские М. Егольский из Тобольска 26
и С. Молчанов из Тюмени, воеводствовавший накануне в Таре и Сургуте И. Ф. Зубатов. В 1619—1622 гг. в Енисейский (Тунгусский) острог со
времени его «поставления» до приезда воеводы Я. И. Хрипунова «в воеводское место» направляли тобольских детей боярских М. Г. Трубчанинова, М. П. Ушакова, М. О. Байкашина, П. П. Хмелевского. Перед прибытием
в 1646/47 г. в Илимский острог воеводы Т. В. Шушерина туда «посылались из Якутскова (Якутска. — Я.С.) приказные люди дети боярские» 27.
В 1626 г. царь Михаил Фёдорович и патриарх Филарет велели тобольским властям немедленно сместить енисейского воеводу А. Л. Ошанина и взамен, до «присылки» нового, отправить в этот острог письменного голову. В Енисейск, причем для сыска, из сибирского «старейшего
града», однако, послали местного сына боярского Б. Аршинского 28. Как
сообщается в ГР СЛС, в Туринске (Епанчине) в 1630/31 г. место Г. Волынцева занял М. Тюхин (в НР того же «Описания о поставлении городов и острогов в Сибири …» названный воеводой) 29. В представлении
Д. Я. Резуна местный сын боярский Тюхин после смерти Волынцева был
назначен туринским воеводой 30. Известно, однако, что в 1633 г. (не ранее
12 мая) приказчик Чубаровой слободы И. Карвацкий жаловался Волынцеву, что «преж сего» Тюхин вопреки распоряжению из Тобольска «для
береженья (от калмыков. — Я.С.) государевой казны служилых людей не
присылывал» 31. Поэтому можно думать, что М. Тюхин ведал Туринском
до появления там Г. И. Волынцева, вслед за воеводой А. И. Зубовым 32.
Тобольскому сыну боярскому Г. Д. Костылецкому дважды довелось
управлять Сургутом: вначале после смерти А. А. Измайлова (до приезда
в 1646/47 г. воеводы С. Г. Демского 33), а затем, с кончиной князя Н. Ф. Мещерского (1654/55 г.), до появления в городе, «срубленном» при впадении
Сальмы в «великую» Обь, П. Т. Кондырева 34. Когда на Ф. И. Веригина
было подано «градцкое челобитье», сибирский «наместник», стольник,
князь А. И. Буйносов-Ростовский послал в Тюмень казанского ссыльного
А. Новгородова (1658 г.). В 1660/61 г. там умер воевода А. В. Кафтырев,
и до приезда в следующем году воеводы М. Д. Павлова старшим среди
тюменских администраторов являлся местный подьячий П. Максимов,

198

затем тобольский сын боярский И. В. Струна. Когда же в 1671/72 г. письменного голову Е. И. Козинского отправили в Сургут, «местоблюстителем
воеводской должности» в Тюмени (по выражению А. А. Преображенского) стал сын боярский из «Тоболска града» Л. Б. Толбузин, ранее в течение нескольких лет управлявший нерчинскими острогами в «Даурской
земле». В июне 1692 г. умершего в Тюмени стольника Л. Б. Ордина-Нащокина заменил тобольский сын боярский Ф. Я. Шульгин 35. В Березове
со смертью воеводы, князя П. А. Гагарина (1 июня 1670 г.) «седоком» назначили Ф. Л. Толбузина, а зимой 1671
1672 гг. — другого тобольского сына боярского Я. Г. Шульгина, «товарищами» которого стали местные сын боярский и атаман 36. В Илимск
после убийства воеводы Л. А. Обухова в 1664/65 г. послали А. Л. Росторгуева-Сандалова, которого в следующем году сменил воевода С. О. Оничков 37. В 1696 г. в Илимске Б. Челищеву было «отказано» от воеводства,
и там «до указу» во главе административного аппарата оказался иркутский
сын боярский О. И. Перфильев. Тобольский сын боярский И. М. Ушаков
в 1682/83 г. сменил в Пелыме воеводу И. И. Дурново 38. Летом 1686 г. сын
боярский И. Почирский исполнял обязанности красноярского воеводы.
В 1685 г. в течение нескольких месяцев Иркутском управлял местный сын боярский И. М. Перфильев (вслед за отъездом Л. К. Кислянского
и до прибытия другого письменного головы — А. Л. Горчакова). В конце
1687 — начале 1688 гг. Перфильев, уже находившийся в отставке, ведал
«разрядным» Енисейском. С осени 1688 г., когда город покинул А. Синявин, до возвращения Л. Кислянского Перфильев фактически воеводствовал в Иркутске. Спустя десятилетие, в 1697—1698 гг., Иван Максимов сын управлял Иркутском при номинальном воеводе, малолетнем
Н. С. Полтеве (отец которого умер по пути в этот город) 39. Когда воеводу
А. А. Юшкова, в 1686/87 г. «бившего челом» «о перемене», отпустили
в Москву, старшим среди «градских началников» Туринска до приезда
вскоре стольника К. И. Крома оказался тюменский сын боярский И. Т. Текутьев 40.
В 1667/68 г. Тюменью, с санкции тобольского воеводы, стольника
П. И. Годунова, стал ведать местный стрелецкий голова С. М. Блудов вместо И. И. Лодыгина, которому «по челобитью тюменцов… до указу от воеводства отказано» 41. (В следующем году Блудова сослали в Томск «за
угождение и за заушничество Петру Годунову»).
По свидетельству «слогателя» КЗ, в Пелым при боярине П. В. Большом Шереметеве (являвшемся сибирским «властодержцем» в 1676—
1678 гг.) вместо воеводы В. И. Мотовилова из Тобольска на 4 месяца
прислали голову пеших казаков И. М. Ушакова; «а после досеживал до
перемены тот же Василий Мотовилов» 42.
В 1638/39 г. воеводствовавшего в Мангазее Б. И. Пушкина, уехавшего в столицу, заменил его сослуживец дьяк П. Спиридонов. Вскоре, в августе 1641 г., князя Н. М. Барятинского царской грамотой тоже отозвали
из Мангазеи в Москву, а до приезда нового воеводы, князя П. М. Ухтомского, в городе, расположенном близ устья Таза, «годовал» дьяк Б. Обобуров (который в 1652—1656/57 гг., вплоть до самой смерти, был дьяком
в Тобольске в «переменах» князей В. И. Хилкова и А. И. Буйносова-Ростовского). В Енисейске в 1644/45 г. воеводу даже заменял подьячий 43.

199

Как утверждали многие сибирские летописцы, Нарымским и Кетским
острогами до появления там первых воевод М. Т. Хлопова и Г. Ф. Елизарова ведал сургутский атаман Т. Фёдоров 44. Благодаря обнаруженным
еще Г. Ф. Миллером документам известно, что до Елизарова в Кетском
остроге (приказным которого Фёдоров был в 1614 г.) служили П. А. Бельский и В. М. Молчанов 45.
В «росписи томских воевод», сопутствующей в большинстве списков
Томской редакции СЛС, сказано, что накануне приезда воевод Г. Ю. Хрипунова и И. Б. Секерина в Томске «атаман Иван Пущин сидел год» (после
того, как 5 лет там провели В. В. Волынский и М. И. Новосильцев) 46. Документальные источники это сообщение не подтверждают, но не исключено, что И. Пущин одно время действительно выполнял административные обязанности в заложенном десятилетием прежде городе (возможно,
наряду с В. Ф. Тырковым) 47.
Считается, что «в экстраординарных случаях тобольские воеводы
могли сами (без согласования со столичными властями. — Я.С.) организовывать управление тем или иным городом» Сибири 48. За XVII столетие известно как минимум 45 фактов временного воеводства, так что
признавать их чрезвычайными едва ли оправдано. Больше всего соответствующих случаев известно по Тюмени (9), Таре (5), Мангазее (5); функции воевод в течение нескольких месяцев выполняли администраторы
младшего ранга, трижды «сидевшие» в Пелыме, столько же раз — в Туринском и Илимском острогах. Реже к такой практике разрядные воеводы прибегали относительно Верхотурья, Сургута, Березова, Нарыма,
Кузнецка, Якутска, Красноярска, Енисейска, Иркутска. Наконец, «стольным» Тобольском с момента досрочного отъезда главных «седоков» до
прибытия новых ведали (иногда облеченные правом «писать боярским
именем») администраторы из Тюмени (трижды), Тары и Верхотурья.
Чаще всего на должности «временных» «начальных людей» определяли
письменных голов из Тобольска, детей боярских (преимущественно оттуда же, гораздо реже — служивших в Тюмени, Иркутске, Енисейске),
в единичных случаях — приказных людей, дворянина, стрелецких и казачьих голов, атаманов. Тобольский сын боярский Г. Д. Костелецкий выполнял подобные обязанности дважды; не раз с аналогичными поручениями
в другие города и остроги посылались его сослуживцы или их родственники — Аршинские, Толбузины, Ушаковы, Шульгины, представлявшие
сибирскую «аристократию».
Примечания
Публикация подготовлена в рамках проекта РФФИ и Департамента образования и молодёжной политики ХМАО-Югры № 18—49—860002
1. В Азиатской России вслед за Тобольским было образовано еще несколько разрядов (более или менее обширных военно-административных округов): Томский, Ленский (или
Якутский), Енисейский, Верхотурский.
2. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 36. М. 1987, с. 166, 208—210, 273, ср.
168. Указание на то, что Ф. Г. Хрущов временно исправлял должность тобольского воеводы в 1673/74 г. (АЛЕКСАНДРОВ В.А., ПОКРОВСКИЙ Н. Н. Власть и общество: Сибирь
в XVII в. Новосибирск. 1991, с. 113), не отличается точностью.

200

3. ПСРЛ. Т. 36, с. 170, 212, прим. 67—68; с. 275, ср. с. 375. Тюменью на протяжении этих
месяцев ведал тобольский стрелецкий голова И. Д. Аршинский.
4. В. А. Александров и Н. Н. Покровский в данной связи писали о 1689—1690 гг. (АЛЕКСАНДРОВ В.А., ПОКРОВСКИЙ Н. Н. Ук. соч., с. 113), т. е. снова допустили неточность.
5. ПСРЛ. Т. 36, с. 230, 284. С февраля 1693 г. (до перевода через два года на должность
дьяка в Якутск) М. Г. Романов был подьячим с приписью в Тюмени (Там же, с. 286, 294,
и др.).
6. ПСРЛ. Т. 36, с. 231, 286, 290, 293, 339, 377. В течение 1646—1686 гг. Тобольск досрочно
покинули также князь Г. С. Куракин, бояре И. И. Салтыков, П. В. Молодой Шереметев,
князья А. А. Голицын и П. С. Прозоровский, стольник В. Б. Шереметев; до приезда их
преемников в «зауральском центре» распоряжались вторые воеводы «Сибирского царства». См.: Там же, с. 155—157, 166, 168, 171, 172, 176, и др.
7. ПСРЛ. Т. 36, с. 164, 208, 374, ср. с. 273, 328. Согласно Головинской редакции (ГР) Сибирского летописного свода (СЛС), Акинфову и Давыдову было велено воеводствовать
в Тобольске до приезда боярина, князя И. Б. Репнина.
8. ПСРЛ. Т. 36, с. 162, 206, 207, 271, 272, 327, 344. В Миллеровской редакции СЛС ошибочно сказано, что накануне Хрущов являлся «начальным человеком» Енисейского острога.
9. ПСРЛ. Т. 36, с. 228—229.
10. Там же, с. 144, 169. В других редакциях СЛС, а также «разрядах» В. Н. Плещеев значится письменным головой в «перемене» кравчего князя П. И. Буйносова-Ростовского. См.:
Там же, с. 193, прим. 93—93; с. 370; Книги разрядные, по официальным оных спискам,
изданныя с Высочайшего соизволения II-м Отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии (КР). Т. I. СПб. 1853, стб. 80.
11. КР. Т. II. СПб. 1855, стб. 95, 99, 207; МИЛЛЕР Г. Ф. История Сибири. Изд. 2-е, доп. Т. II.
М. 2000, с. 401, 704; ПСРЛ. Т. 36, с. 148—149, 196—197, и др.
Согласно КЗ, Г. Ю. Хрипунов и И. Б. Секерин в 1615/16 г. служили в Тобольске, с точки зрения Е. В. Вершинина, в письменных головах (ВЕРШИНИН Е. В. Воеводское управление
в Сибири (XVII век). Екатеринбург. 1998, с. 171). Переписчик, однако, допустил ошибку:
речь должна идти о Томске (ПСРЛ. Т. 36, с. 145, ср. с. 194, 261, 317—318, 344; КР. Т. I,
стб. 81, ср. с. 197). И. Б. Секерин, который накануне «сидел» в Томске, осенью 1616 г.
являлся вторым воеводой в Тюмени (МИЛЛЕР Г. Ф. Ук. соч. Т. I. М. 1999, с. 433—435; т.
II, с. 274—278), о чем под 1616/17 г. сказано и в КЗ.
12. КР. Т. I, стб. 1363—1365.
13. Там же, т. II, стб. 202—203, 297, 362, 827—828, 933; ПСРЛ. Т. 36, с. 75, 149—152, 154,
156—158, 160, и др.
14. См.: МИЛЛЕР Г. Ф. Ук. соч., т. II, с. 571. Заметим, что С. В. Бахрушин в этой связи неточно писал о пребывании в Тюмени письменного головы Семёнова в 1644 г. (БАХРУШИН
С. В. Научные труды. Т. III. Ч. 1. М. 1955, с. 259). О Г. Л. Семичеве см., например: Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа (1592—1768 гг.). Ч. 1. М. 1895, с. 190; Ч. 3.
М. 1900, с. 352.
15. Утверждать, будто Елдезин был «убран из Тюмени» в 1654 г. (АЛЕКСАНДРОВ В.А.,
ПОКРОВСКИЙ Н. Н. Ук. соч., с. 173), не стоит, этот письменный голова продолжал выполнять там административные обязанности и в следующем году. См.: МИЛЛЕР Г. Ф. Ук.
соч. Т. III. М. 2005, с. 385.
16. ПСРЛ. Т. 36, с. 158, 159, ср. с. 203; МИЛЛЕР Г. Ф. Ук. соч., т. III, с. 384—385. В Нарышкинской редакции (НР) СЛС Полуектов назван тобольским письменным головой (ПСРЛ.
Т. 36, с. 269, 325).
17. ПСРЛ. Т. 36, с. 164—165, 209, 273, 329. С 1666 г. Козинский занимал должность письменного головы в Якутске.
18. См.: ПСРЛ. Т. 36, с. 156, 201, 268, 324; АЛЕКСАНДРОВ В.А., ПОКРОВСКИЙ Н. Н. Ук.
соч., с. 113. Подьячий с приписью Я. И. Чермной вместе с М. А. Полуектовым управлял
Тюменью после «отказа» Елдезину (ПСРЛ. Т. 36, с. 158).
19. ПСРЛ. Т. 36, с. 166, 168, 170, 210, ср. с. 213.
20. Там же, с. 176, 223—225, 280, 281.
21. ОГЛОБЛИН Н. Красноярский бунт 1695—1698 гг. (К истории народных движений
XVII века). — Журнал Министерства народного просвещения. 1901, № 5, отд. 2, с. 54,
56, 64—65, 67, 68, и др.

201

22. Там же, с. 33, 36, 37. В. А. Александров и Н. Н. Покровский, называющие Тутолмина
временным красноярским воеводой, признают, что «власти он не имел никакой» (АЛЕКСАНДРОВ В.А., ПОКРОВСКИЙ Н. Н. Ук. соч., с. 296, 298).
23. ПСРЛ. Т. 36, с. 157, 158, 162, 164, 222, 272, 279, 288, 294; Обозрение …, ч. 1, с. 23, и др.
24. БАХРУШИН С. В. Ук. соч., т. III, ч. 1, с. 259—261.
25. ПОЛЕВОЙ Б. П. Новое о Василии Тыркове, основателе Томска. В кн.: Сибирские города
XVII — начала XX века. Новосибирск. 1981, с. 59, ср. с. 62.
26. В 1624 г. М. Егольский (в ряде сибирских летописей и документах он называется также
Язонским, Ягонским, Егонским, Негонским), которого Г. Ф. Миллер ошибочно принял
за туринского сына боярского, являлся приказчиком Чубаровой слободы. См.: МИЛЛЕР
Г. Ф. Ук. соч., т. II, с. 88, 364; СЕМЁНОВ О. В. Приказное руководство Самаровского
и Демьянского ямов в XVII веке. В кн.: Мининские чтения: Сб. науч. тр. по истории
Восточной Европы в XI—VII вв. Нижний Новгород. 2011, с. 388.
27. КР. Т. I, стб. 765; МИЛЛЕР Г. Ф. Ук. соч., т. II, с. 52—53, 59, 292—293, 319; ПСРЛ. Т. 36,
с. 146—147, 156, 194, 195, 372.
28. ОГЛОБЛИН Н. «Женский вопрос» в Сибири в XVII веке. — Исторический вестник.
1890, № 7, с. 203—204; Обозрение…, ч. 3, с. 165, 234, 235; АЛЕКСАНДРОВ В.А., ПОКРОВСКИЙ Н. Н. Ук. соч., с. 272; ПОКРОВСКИЙ Н. Н. Российская власть и общество
XVII—VIII вв. Новосибирск. 2005, с. 349.
29. ПСРЛ. Т. 36, с. 197, 264, 321. В той же летописи утверждается, что преемник Г. И. Волынцева Л. А. Полтев являлся туринским «седоком» с 1632/33 года. Тобольский сын
боярский М. Тюхин тогда же и годом прежде вел сыски о томских воеводах, князьях
П. И. Пронском и Н. И. Егупове-Черкасском (Там же, с. 150—151, 198, 265, 321; Обозрение …, ч. 3, с. 174).
30. РЕЗУН Д. Я. Предисловие. В кн.: Первое столетие сибирских городов: XVII век (ПССГ).
Новосибирск. 1996, с. 21 (История Сибири: Первоисточники. Вып. VII).
31. МИЛЛЕР Г. Ф. Ук. соч., т. II, с. 468. Волынцев управлял Туринском в 1631—1633 гг. См.:
Там же, с. 441, 458, 460, 462, 466, 468; КР, т. II, стб. 363, и др.
32. Последний воеводствовал в Туринском остроге в 1629/30—1631 гг. См.: МИЛЛЕР
Г. Ф. Ук. соч., т. II, с. 415—417, 425—426, 434.
33. Утверждение, будто в первый раз Костылецкий находился в Сургуте до приезда назначенного Москвой воеводы Петра (точнее, Александра) Васильевича Кропоткина (Древний город на Оби: История Сургута. Екатеринбург. 1994, с. 116), неверно. См., напр.:
ВЕРШИНИН Е. В. Ук. соч., с. 23, 167; РОМОДАНОВСКАЯ Е. К. Тобольская летопись
и Сибирский архив. В кн.: Труды Отдела древнерусской литературы. Т. LVII. СПб. 2006,
с. 318—319.
34. ПСРЛ, т. 36, с. 154—155, 158, 200, 203, и др.; Древний город на Оби…, с. 116—117.
В 1641 г. Костелецкий был приказчиком в Чубаровом городище Туринского уезда (МИЛЛЕР Г. Ф. Ук. соч., т. II, с. 560, 563).
35. ПСРЛ. Т. 36, с. 160—162, 164—165, 169, 206, 270, 273, 285; Обозрение…, ч. 3, с. 10, 67;
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ А. А. Урал и Западная Сибирь в конце XVI — начале XVIII века.
М. 1972, с. 154, 338, и др.
36. ПСРЛ. Т. 36, с. 164—165, 273, ср. с. 161. Я. Г. Шульгин накануне свыше десятилетия
провел в Якутске, а до ссылки туда являлся тобольским стрелецким и казачьим головой.
См.: ПССГ, с. 103, 105—106.
37. ПСРЛ. Т. 36, с. 162, 207, 272, 327. В 1682 г. Росторгуев посылался из Тобольска в Нарым
и Кетск приводить их жителей к присяге царям Ивану и Петру (Там же, с. 277, 333).
38. ПСРЛ. Т. 36, с. 278, 294, ср. с. 172; АЛЕКСАНДРОВ В.А., ПОКРОВСКИЙ Н. Н. Ук. соч.,
с. 316—317, 321; БРОДНИКОВ А. А. Иван Максимович Перфирьев (из истории сибирской служилой династии XVII века). В кн.: Семён Ремезов и русская культура второй
половины XVII—IX веков. Тобольск. 2005, с. 166. В 1689—1690 гг. И. М. Ушаков возглавлял администрацию Самаровского яма. См.: СЕМЁНОВ О. В. Ук. соч., с. 394.
39. БАХРУШИН С. В. Ук. соч. Т. IV. М. 1959, с. 159—160; АЛЕКСАНДРОВ В.А., ПОКРОВСКИЙ Н. Н. Ук. соч., с. 322, 324; БРОДНИКОВ А. А. Ук. соч., с. 162—164, 166—167.
40. ПСРЛ. Т. 36, с. 225—226, 284; Обозрение…, ч. 1, с. 22; Ч. 4. М. 1901, с. 39. Ранее Текутьев (см. о нем, напр.: ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ А. А. Ук. соч., с. 175, 307) на основании
царской грамоты посадил Юшкова на неделю в тюрьму «за ослушанье».

202

41. МИЛЛЕР Г. Ф. Ук. соч., т. II, с. 633; ПСРЛ. Т. 36, с. 163—164, 208, 272, 328, 374. В. А. Александров и Н. Н. Покровский неверно считали С. Блудова тобольским головой или тобольским следователем в Тюмени (АЛЕКСАНДРОВ В.А., ПОКРОВСКИЙ Н. Н. Ук. соч.,
с. 192, 271, 387).
42. ПСРЛ. Т. 36, с. 169, ср. с. 210, 213, и др.
43. Там же, с. 152, 158—159, 199, 200, 203—204; Обозрение…, ч. 3, с. 9, 10; ч. 4, с. 103.
44. ПСРЛ. Т. 36, с. 140—141, 191, 260, 316, 369. Это сообщение обычно не подвергается
сомнению. См., например: Древний город на Оби…, с. 122. Кстати, в КЗ сооружение
Нарымского и Кетского острогов приурочено к 1595/96 году. В действительности их основание разделено несколькими годами. М. Т. Хлопов же управлял Нарымом с 1610 г.
(Теория и практика государственного и муниципального управления. Вып. 5. Тюмень.
2011, с. 86, прим. 25).
45. См.: МИЛЛЕР Г. Ф. Ук. соч., т. I, с. 296, 403—404, 406, 449; т. II, с. 47, 244, 269. Утверждать, будто Т. Фёдоров являлся в Кетске воеводой (РЕЗУН Д.Я., ВАСИЛЬЕВСКИЙ
Р. С. Летопись сибирских городов. Новосибирск. 1989, с. 211), не приходится.
46. ПСРЛ. Т. 36, с. 344. Вопреки мнению В. Д. Пузанова, в СЛС этого известия нет (Там же,
с. 145, 194, 261, 318; ПУЗАНОВ В. Д. Военная политика Русского государства в Западной Сибири (конец XVI — начало XVIII в.). Сургут. 2011, с. 105).
47. Сын боярский И. Пущин, переведенный из Сургута в Томск, на новом месте службы
являлся атаманом, а в 1614/15 г. — стрелецким сотником. См.: МИЛЛЕР Г. Ф. Ук. соч., т.
I, с. 312, 314, 423—425, 433—434; Древний город на Оби…, с. 120.
48. Древний город на Оби…, с. 116, и др.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi13 ББК 63.3 (55) / УДК 94 (51) “653”

Забытая империя: кидани и их
роль в мировой истории
Н. Н. Крадин, А. Л. Ивлиев

Аннотация История киданей и основанной ими империи Ляо (907—1125) не
очень хорошо известна, но представляет большой интерес для специалиств по истории средневековой Внутренней Азии. Кидани создали большую империю с развитой
земледельческо-городской экономикой, урбанизацией, торговлей. Многие элементы их
высокоразвитой культуры оказали влияние на соседние страны и народы.
Ключевые слова: Внутренняя Азия, Центральная Азия, кидани, кочевники, династия Ляо.
Abstract. The history of Khitans and the Liao (907—1125) dynasty founded by them is
of unknown, but considerable interest for the wide range of specialists in history of medieval
Inner Asia. In the days of Liao, the urban development, handicrafts, commerce and agriculture
receive a large development. The population of the Liao Empire has created a highly developed
culture, many elements of which had a wide distribution among the neighboring countries and
people.
Key words: Inner Asia, Khitans, nomads, Liao dynasty.

Название народа кидани известно в основном востоковедам. Большинствe историков, а уж тем более читающей публике этот этноним практически ничего не говорит. Между тем именно кидани фактически дали
одно из двух наименований Поднебесной — Китай (второе, как известно,
связано с напитком, пришедшим из этой страны, — чай; отсюда Chine фр.
China англ., нем.). В форме катаи данный термин был известен на Ближнем Востоке, начиная с XIII века. Впоследствии это название Срединного
государства вошло в различные языки, в том числе во многие славянские,
среди которых и русский.

Крадин Николай Николаевич — ч лен-корреспондент РАН, научный руководитель лаборатории
археологии, этнологии и антропологии Институтa монголоведения, буддологии и тибетологии
СО РАН. Улан-Удэ; директор Институтa истории, археологии и этнографии народов Дальнего
Востока ДВО РАН. Владивосток. E-mail: kradin@mail.ru; Ивлиев Александр Львович — кандидат
исторических наук, ведущий научный сотрудник Институтa истории, археологии и этнографии
народов Дальнего Востока ДВО РАН, Владивосток. E-mail: ivliev@mail.primorye.ru.
Kradin Nikolay N. — corresponding member of the Russian Academy of Sciences, head of laboratory
of the Institute of Mongolian, Buddhist, and Tibetan Studies, Siberian Branch of the Russian
Academy of Sciences, Ulan-Ude; director of the Institute of History, Archaeology and Ethnology,
Far-Eastern Branch of the Russian Academy of Sciences. Vladivostok. E-mail: kradin@mail.ru; Ivliev
Alexandr L. — senior research fellow of the Institute of History, Archaeology and Ethnology, FarEastern Branch of the Russian Academy of Sciences, Vladivostok. E-mail: ivliev@mail.primorye.ru.

204

Созданная монголоязычными кочевниками киданями империя Ляо
(907—1125 гг.) сыграла большую роль в истории Восточной Азии. Она
положила начало циклу звоевательных династий в истории Китая, который продлился три с половиной столетия. Важную роль сыграли кидани
в истории Дальнего Востока России. Они уничтожили первое в истории
региона раннее государство Бохай и привели Приморье в запустение. Они
оказали большое влияние на чжурчжэней и становление их государственности. После гибели империи Ляо в Средней Азии мигрантами была образована кочевая империя кара-киданей Западное Ляо (1125—1218 гг.), во
многом унаследовавшая киданьские культурные и хозяйственные традиции. В последнее время все чаще и чаще отмечается значимость киданьского примера для монголов в период создания империи Чингис-хана.
Кидани оказались в поле зрения европейских синологов еще
в XVIII—IX веках. О них писали Н. Я. Бичурин, А. Ремюза, Ю. Клапрот,
В. П. Васильев, Г. Габеленц, Э. Шаванн и др. В ХХ в. трудами К. Виттфогеля и Фэн Цзяшена, Чжан Чжэнмина, Цай Мэйбяо, Тории Рюдзо, Симады
Масао, Д. Кейна, Ю. Янхунена, П. Марсона, отечественных исследователей Л. Н. Рудова, Л. И. Думана, В. С. Таскина, Л. Л. Викторовой, Е. И. Кычанова и др. в киданеведении были достигнуты многие положительные
результаты, а само оно поднято на принципиально новый научный уровень 1. В частности, определена этнолингвистическая принадлежность
киданей к монголоязычным народам, достигнуты определенные успехи
в дешифровке малой и большой киданьских письменностей, в общих чертах рассмотрены проблемы хозяйства и культуры киданей, введены в научный оборот результаты раскопок уникальных гробниц знати и других
археологических памятников 2.
При этом, бесспорно, крупнейшим исследованием киданей в мировой науке до сих пор остается книга К. Виттфогеля и Фэн Цзяшэна «История китайского общества: Ляо (907—1125 гг.)» 3. Благодаря многолетней
кропотливой работе авторов в книгу включен колоссальный фактический
материал — переводы из «Ляо ши» и подробнейшие комментарии, сгруппированные по отдельным аспектам: административно-территориальное
деление, животноводство и земледелие, ремесла, финансовая система,
обычаи и система родства, устройство государственного аппарата, военное
дело и так далее. Данные «Ляо ши» были использованы авторами максимально, при этом они дополнены и проверены материалами других источников. Виттфогель считал историю киданей составной частью истории
Китая. Фактически, книга стала своеобразной энциклопедией по истории
и культуре киданей, в которой можно было найти ответы на любые интересующие исследователей вопросы. Возможно, именно существование столь
фундаментального издания многие годы не способствовало дальнейшей
активизации в западной историографии исследований по истории киданей.
Первое упоминание о киданях в письменных источниках относится к середине VI века. Они обитали примерно на территории Внутренней Монголии и Манчжурии в бассейнах рек Шара-Мурэн и Лаохахэ.
Разные исследователи относили киданей то к тунгусам, то к тюркам, то
к монголам — потомкам дунху и сяньби. Последняя точка зрения является наиболее распространенной. Это обусловлено целым рядом обстоятельств. Во-первых, дунху, в том числе происходящие от них сяньби,

205

большинством современных ученых относятся к монголоязычным народам. Во-вторых, уже со II в. н. э. сяньби и ухуани политически и численно преобладали на территории Монголии, и кидани, появившиеся на
историческом горизонте в IV в., обитали именно на сяньбийских землях.
При этом, район расселения дунху, сяньби и ухуаней в целом совпадает
с ареалом расселения киданей, си и шивэй во второй половине I тысячелетия н. э. Наконец, ряд киданьских обычаев и религиозных воззрений —
ориентировка жилищ выходом на восток, культ собаки и белой лошади,
как тотемных животных, поклонение горе, мифы о происхождении основателя правящего дома — совпадают с сяньбийскими и ухуаньскими,
а в дальнейшем прослеживаются и у монголов 4.
Согласно генеалогическому преданию, прародитель киданей сплавлялся по реке Тухэ (совр. Лаохахэ) на белой лошади, а на темном быке
по Хуанхэ (совр. Шара-мурэн) навстречу ему ехала женщина в повозке,
запряженной серым быком 5. Их пути пересеклись в месте слияния рек
у горы Муешань. Они стали мужем и женой и у них родились восемь сыновей. Впоследствии каждый возглавил одно из «кочевий». Так возникла
киданьская конфедерация «восьми племен» («кочевий»).
Основу хозяйства киданей составляли кочевое скотоводство и охота. Практически во всех китайских династических хрониках встречается
одна и та же универсальная калька в отношении жизнеописания киданей и других номадов Внутренней Монголии: «Население здесь пасет
скот, занимается охотой и рыбной ловлей для пропитания; добывает кожи
и шерсть, чтобы есть; переезжает с места на место в соответствии с периодами года, причем повозка и спина лошади служит домом» 6. Кроме
того, кидани были знакомы с земледелием и занимались рыболовством.
До рубежа IX— вв. кидани не играли особой роли в истории дальневосточного региона. Только с распадом империи Тан и исчезновением
главных конкурентов — степных империй — освобожденные от внешнего прессинга народы Маньчжурии — кидани и чжурчжэни — получили свой исторический шанс 7. Огромный вклад в создание киданьской
государственности внес Елюй Абаоцзи — первый киданьский император и, несомненно, выдающийся государственный деятель. Он отличался крепким телосложением и физической силой, храбростью, незаурядным интеллектом, отлично ездил верхом и стрелял из лука 8. Он занимал
крупные военные должности в конфедерации киданей, а в 907 г. захватил
престол и объявил о создании новой династии Елюй. Конкуренты и недовольные были уничтожены. В 916 г. Абаоцзи принял титул императора («великий совершенномудрый великий проницательный небесный
император» — д
а шэньда мин тяньхуаньди), утвердил девиз правления
и назначил наследником престола своего старшего сына. С этого момента
империя стала именоваться «государство киданей» (Цидань-го).
Абаоцзи оказался талантливым полководцем. Уже в 902 г. он совершил поход на территрию Китая, завоевал 9 городов, захватил 95 тыс.
пленников и 95 тыс. голов домашнего скота 9. В 904—905 гг. на севере
были подчинены шивэйцы — предки монголов, а на западе нейтрализованы остававшиеся там кочевники. В 924 г. кидани дошли до самого
Хартленда кочевых империй — долины Орхона, достигнув развалин Карабалгасуна — столицы Уйгурского каганата 10. В 926 г. было повержено

206

государство Бохай, а на его территории согдано вассальное государство
Дундань («Восточное [ки]дань»).
Киданьская империя Ляо открыла новый этап во взаимоотношениях между Китаем и соседними народами. Впервые под властью кочевников оказалась почти вся территория Северного Китая. В этой многонациональной империи кочевники кидани составляли только пятую часть
населения (750 тыс. чел.). Кроме них в состав империи входили земледельцы-китайцы — более половины населения (2400 тыс. чел.), бохайцы
(450 тыс. чел.), некиданьские (так называемые «варварские») скотоводческие и охотничьи (200 тыс. чел.) народы. Общая численность населения державы составляла, по мнению Виттфогеля и Фэн Цзяшена, 3 млн.
800 тыс. человек 11.
Для контроля над столь сложным организмом кидани придумали так
называемую дуальную систему раздельного управления кочевниками и завоеванными земледельцами. При этом разделение администрации на Северную (Бэйфу) и Южную (Наньфу) не являлось строго географическим.
Северная администрация занималась управлением киданьскими племенами и войсками вне зависимости от того, где они располагались 12. Необходимо также отметить, что кидани не были первооткрывателями данной
системы (она была известна со времени тобасцев). Однако нельзя не согласиться с авторитетным мнением Т. Барфилда: «Едва ли появление аналогичной системы у киданей было результатом сознательного подражания.
Скорее это было естественное решение талантливого политика. Проницательность Абаоцзи позволила ему не только привлечь на свою сторону
новый властный ресурс, но и сохранить влияние среди соплеменников» 13.
Ключевые позиции в управлении страной занимала администрация
Северного района (Бэйфу). Ее главными функциями был контроль за киданьскими племенами, другими кочевыми и иными народами данной террмитории, а также военные функции, включая разведение государственных стад лошадей. Администрация возглавлялась Северным и Южным
канцлерами. В ней также имелись подчиненные канцлерам ведомства, ряд
учреждений, связанных с непосредственным управлением киданьскими
племенами и императорским кланом. В состав правительства Северного района входил также Секретариат, который вел переписку киданьским
письмом. Кроме того, в правительство Северного района входили технические бюро, руководившие правительственными стадами, плавкой железа, арсеналом, различными мастерскими и охотничьими угодьями 14.
Важное значение имело создание собственной киданьской письменности. В 920 г. племянник Абаоцзи Лубугу и Елюй Тулюйбу изобрели
большое киданьское письмо. Считается, что оно было идеографическим.
Но через пять лет Дэла (Юньдухунь) создал малое киданьское письмо,
по всей видимости, фонетическое 15. Создание письменности имело
огромное значение для формирования ляоской государственности и закрепления самоидентичности киданей. С одной стороны, письменность
служила инструментом фиксации устных распоряжений на бумаге, что
стимулировало формирование строгих правил управления и контроля.
С другой стороны, создание письменности привело к формированию корпуса нарративных текстов, способствовавших развитию национального
языка, высокой культуры, развитию этнической идентичности.

207

Важно отметить, что при чтении китайских источников может сложиться впечатление, будто у киданей сформировалась разветвленная
бюрократическая система различных служб с профессиональными чиновниками и многочисленными клерками. Скорее, следует согласиться
с точой зрения, что «это была в сущности личная свита больших племенных лидеров, многие из офисов которой были зарезервированы для представителей той или другой ветви клана короля или королевы» 16.
Администрация Южного района формировалась по мере завоевания
киданями территорий Северного Китая и Бохая и обретения ими больших масс оседлого земледельческого населения. Особенно интенсивно
эти процессы стали развиваться с 947 г., когда после захвата Кайфына
на север было переселено большое количество должностных лиц из числа китайцев. Большинство постов в администрации занимали китайцы,
при этом она никогда не имела такой политической власти, как администрация Северного района — сфера ее компетенции ограничивалась в основном управлением гражданскими делами населения земледельческих
зон империи Ляо. К тому же, если к XI в. Южная канцелярия Северной
администрации и Канцелярия администрации Южного района слились
в единый орган — Южную канцелярию, то главнейший пост канцлера
администрации Южного района всегда занимали кидани, оставляя китайцам только посты его заместителей 17.
Администрация Южного района по своей структуре во многом копировала государственный аппарат Танского Китая. Среди важнейших
составных частей Южной администрации упоминаются институты «трех
наставников», «трех князей-советников» при императоре, различные советники с починенными им департаментами, цензорат, академия наук
(ханьлинь), департамент государственной историографии, а также шесть
важнейших министерств: 1) чинов; 2) наказаний; 3) налогов; 4) религиозных церемоний; 5) общественных работ; 6) военных дел 18.
Территория южной части страны была разделена на области и уезды.
Всего в Ляо было 5 столиц, шесть областей (фу), 156 округов (чжоу),
воеводств (цзюнь) и городков (чэн), 209 уездов (сянь), 52 племени (буцзу)
и 60 вассальных владений (шу го) 19. На каждом уровне иерархии существовал свой управленческий аппарат. Кроме центральных, региональных и местных органов власти имелись административные органы пяти
столиц империи 20. Назначение генерал-губернаторов областей империи
производилось в центральной администрации южных территорий, а всех
должностей в области генерал-губернатором 21. Для заполнения вакансий
в администрации Южного района для китайского населения империи
была введена система экзаменов по танскому образцу 22.
В империи Ляо существовала система пяти столиц, которая пришла
из Бохая. В каждой из пяти столиц был учрежден свой аппарат управления
с гражданскими и военными учреждениями. В столицах имелись наместники, являвшиеся военачальниками соответствующих областей. Система
управления столицами не была единой. В Западной столице преобладали
военные чиновники, ведавшие вопросами защиты границы, а в Южной
и Средней столицах преобладали чиновники по финансам и налогообложению. Восточная, Средняя и Южная столицы подчинялись непосредственно
управлениям правого и левого премьер-министров. Во главе округов сто-

208

яли начальники пяти разных рангов в зависимости от степени округа. Начальник округа высшей степени имел ранг генерал-губернатора. В функции начальников округов входили подготовка местных войск и управление
ими, а также сбор налогов с населения. На особом положении находились
так называемые «вверенные военные округа», принадлежавшие членам семей императора и императрицы и крупным сановникам. Все налоги с этих
округов, за исключением налога на вино, поступали правителям этих территорий. Правительство направляло во «вверенные округа» только генерал-губернаторов. Низшим звеном административной системы Ляо были
уезды, возглавляемые начальником уезда и его помощником 23.
Главная резиденция императора располагалась в Верхней столице.
Однако императоры большую часть времени проводили вне столиц, в сезонных ставках — н або. В соответствии с традициями сезонных перекочевок, они переезжали из одного набо в другое. Несколько раз в год
чиновники Северной и Южной администраций вызывались к императору для обсуждения государственных дел. Они приезжали в Центральную
столицу или в сезонную ставку императора для решения накопившихся вопросов по управлению китайскими территориями. В «Истории династии Ляо» дается подробное описание того, как в разные сезоны года
происходило принятие решений на высшем уровне власти: «Каждый год,
в первых десяти дней первой луны, когда император отправлялся в путешествие, чиновники в ранге от первого министра и ниже возвращались
в центральную столицу, где приступали к службе и разбирали дела, касающиеся китайцев, а также выпускали приказы о временном назначении
на те или иные должности разных лиц… Гражданских чиновников в ранге от окружного начальника, регистратора и ниже было разрешено избирать секретарскому совету без доклада императору. О назначении военных начальников следовало докладывать императору. В пятой луне, когда
император наслаждался прохладой своей временной ставки, совещания
проводились совместно с чиновниками северных и южных учреждений
правительства. Таким же образом совещания проходили и в десятой луне,
когда император проводил в своей временной ставке зиму, совещания
проводились подобным образом» 24.
Китайцев на эти собрания не приглашали. Они не имели права принимать участия в обсуждении важнейших государственных дел вплоть
до 1114 года 25. Только небольшая группа чиновников Южной администрации имела доступ к императору. Принятие ключевых решений производилось на Севере. Все военные вопросы решались там же. Согласно
«Цидань го чжи», до указанного времени лишь восемь китайцев были
назначены на высшие должности в империи 26. Только сокрушительные
поражения от чжурчжэней заставили киданей доверять китайским бюрократам. Тем не менее ключевые должности и пост «южного канцлера»,
возглавлявшего всю китайскую часть управленческого аппарата, всегда
занимали представители императорского рода 27.
В 32-й главе «Ляо ши» содержится описание сезонных передвижений киданьских императоров 28. Ставка была похожа на большой город на
колесах. На ночь юрта императора окружалась специальным частоколом
из копий. На зимнем набо были построены административные здания,
где проводились различные заседания. Сунский посол Би Чжуню, посе14

«Вопросы истории» № 12(1)

209

тивший в 1055 г. зимнее набо, написал стихотворение, в котором выразил
свои чувства:
«Ветер с границы несет снег,
Покрывающий войлочный город.
В месте, где стоит войлочный город
Находится военный лагерь» 29.
Зимой обычно проводились облавные охоты, которые помимо развлечения представляли собой хороший способ тренировки воинов. На
весеннем набо императоры занимались подледной рыбной ловлей с помощью гарпуна и соколиной охотой в районе современного г. Чанчунь
(пров. Цзилинь). Летнее набо располагалось в предгорьях около реки
Цзыхе, где можно было спастись от палящего степного солнца. Здесь был
построен дворец Цинляндянь (прохладный дворец). Император проводил
тут около двух месяцев. Он охотился и принимал чиновников. Осеннее
набо располагалось еще ближе к горам. В этом месте император занимался охотой на оленей и тигров.
В конце 1004 г. был заключен мирный договор между Ляо и китайской
империей Сун 30. Согласно договору, сунский и ляоский правители относились друг к другу как старший и младший братья. Однако за формально более высокий статус, а фактически — в качестве компенсации за неудовлетворение территориальных претензий киданей — Сун обязалась ежегодно
поставлять 200 тыс. кусков шелка и 100 тыс. лян серебра. По сути, это была
ежегодная дань (или точнее откуп рэкетирам) киданями и, следовательно,
договор 1005 г. был в реальности неравноправным для Сун. В договоре
стороны также обязались прекратить войну, восстановить дружественные
отношения, пресекать вторжения на границы и грабежи со стороны населения обоих государств, не допускать укрывательства преступников и перебежчиков, не строить на границе крепости, валы, рвы и каналы 31.
Данный договор имел огромное значение. Была достигнута внешнеполитическая стабильность в регионе. Обе стороны пообещали уважать
друг друга и не нарушать установленные границы. Была достигнута договоренность о табу на иероглифы в именах усопших императоров. Государства решили обмениваться посольствами по случаю нового года,
именин императоров и императриц, траурных мероприятий, инаугураций
новых монархов. Помимо этого были заключены торговые и другие соглашения между странами.
Однако следует отметить, что китайцы обычно склонны преувеличивать тяжесть дани, наложенной на Сун. Общее количество шелка, выплачиваемое киданям, было не более ежегодного объема шелка, производимого одной префектурой империи. Кроме того, не нужно забывать, что
сунские купцы получали огромные прибыли от торговли между двумя
странами и не менее 60% серебра возвращалось обратно в Сун 32.
С заключением мира киданьская империя также достигла своего наивысшего расцвета. Одновременно с успехами на юге кидани закреплялись
на своих западных рубежах. В 994 г. киданьские войска под предводительством Хулянь — двоюродной бабки императора Шэнцзуна — совершили
поход против цзубу. В летописи сообщается, что на месте бывшего уй-

210

гурского города Кэдуня был восстановлен киданьский город Чжэньчжоу.
В 1004 г. сюда было отправлено для несения воинской службы 20 тыс.
киданьских всадников, а для обеспечения их продовольствием им было
придано 700 семей бохайцев, чжурчжэней и ханьцев, которых расселили в окружном центре Чжэньчжоу и подчиненных ему городах Фанчжоу
и Вэйчжоу 33. Эта информация вошла в трактат «Мэн-гу-ю-му-цзи». Там
сказано, что город Хатун-хот был основан наложницей киданьского императора в 994 году. В 1004 г. он был переименован в Чжэн-чжоу, когда
было начато строительство трех городов на этой территории. Там стоял
гарнизон в 20 тыс. солдат и проживало 700 семей земледельцев 34.
Три города (Чжэньчжоу и подчиненные ему Фанчжоу и Вэйчжоу) —
это городища Чинтолгой-балгас, Харбухын-балгас и Улан-хэрэм. Там же
располагалось еще одно городище — Хэр мэн-дэнж, интерпретируемое
нами как местоположение уйгурского города Кэдуня 35. Возможно, этот городок в уйгурское время назывался Тогу (Toγu balyq). Судя по всему, местные монголоязычные кочевники постоянно совершали набеги на приграничные крепости. Не прошло и десяти лет после строительства трех новых
городов в бассейне Толы, как дадани в 1013 г. осадили город и больше месяца держали его в блокаде. Набеги продолжались и в дальнейшем. Кидани
в ответ устраивали карательные рейды. Время от времени вожди кочевников приходили с предложением заключить мир и их щедро одаривали.
Киданьское правительство осознавало трудности гарнизонной жизни и оторванность коммуникаций пограничных городов на западе. «Нет
нынче более тяжелой службы, чем гарнизонная жизнь на западной границе», — констатировал один из ляоских чиновников в своем докладе трону 36. Елюй Тангу во время совещания по поводу расширения западной
границы сказал: «Гарнизонные крепости слишком отдалены и в случае
внезапной опасности помощь не сможет прибыть вовремя. Это не хороший план». Ему было поручено снабжение и управление гарнизонами
в округе Чжэнь (речь идет о событиях начала XI в.), куда были переведены войска из приграничных крепостей Керулена. За 14 урожаев удалось
накопить значительные запасы зерна 37.
Елюй Чжао обрисовал суровую картину жизни населения пограничных городов: «В северо-западных районах во время сельскохозяйственных работ один несет патрульную службу, другой заботится об общественных землях, двое находятся в распоряжении должностных лиц. Никто из
четырех мужчин не находится дома. Забота о стадах возлагается на их
жен и детей. Если их ограбить, они тот час становятся нищими. Летом
и весной им оказывают вспомоществование. Однако чиновники нередко
смешивают зерно с мякиной и через несколько месяцев они опять сталкиваются с нищетой. Больше того, скотоводство это основа процветания
страны. Однако чиновники, чтобы предотвратить укрывательство животных, пасут их в одном месте и разрешают им рассеиваться в местах, где
вода и трава обильна. Поэтому из-за дезертирства и смертности, воины
на границе постоянно заменяются другими, которые не приспособлены
к местным природным условиям. Поэтому ситуация постоянно ухудшается, а набеги месяц за месяцем продолжаются, [люди] приближаются
к полному истощению. Самым лучшим было бы помочь в такой ситуации
бедным, уменьшить налоги, снабдить их тягловым скотом, семенами, что-

211

бы побудить их к занятию обработке земли и сбору урожая. Должны быть
созданы мобильные патрули против кражи и грабежей. Добыча должна
быть распределена, чтобы помогать летом и зимой. Стада должны быть
рассеяны, чтобы они могли достичь хороших пастбищ. Тогда мы можем
ожидать прибавления и сил через несколько лет» 38.
Ко второй половине XI в. киданьская империя прошла пору своего
подъема и стала клониться к упадку. Подобные кризисы были характерны для всех династий традиционного Китая 39, а в более широком контексте — для всех доиндустриальных обществ. Существует много теорий,
которые объясняют природу данных циклов. Наиболее популярной из них
является структурно-демографическая теория. В ее основе лежит модель,
согласно которой причина кризисов находится в изменении соотношения
таких составляющих как объем аграрных ресурсов, численность производителей, численность элиты, количество изымаемых с производителей налогов. Рост населения приводит к увеличению нагрузки на ресурсы и росту цен. Независимо от этого одновременно увеличивается численность
элиты и аппарата (согласно первому закону Паркинсона, для конфуцианского Китая это особенно актуально). Производители не способны платить чрезмерные налоги, что приводит династию к кризису и к краху 40.
Перепроизводство бюрократии в киданьском государстве подтверждается данными источников. В «Ляо ши» сохранились подробные
данные о количестве лиц, сдавших экзамены на степень цзиньши с 988 по
1118 год. Если в первые 16 лет оно исчислялось единицами, то с 1006 г.
счет уже пошел на десятки, а с 1056 г. — переваливал в годы выборов, как
правило, за сотню 41. По сведениям источников известно, что киданьская
армия и бюрократия обходились казне слишком дорого. Мало того, что
фактически вся дань от Сун уходила на их оплату, с течением времени киданьская знать, ставшая крупным земельным собственником, стала уклоняться от уплаты налогов. Это сокращало и без того не очень высокий
уровень налогообложения в стране. Налоговая нагрузка возрастала на
китайских крестьян, и многие из них разорялись, превращались в бродяг
и разбойников, либо восставали против непомерного гнета 42.
В результате степень эксплуатации крестьян нарастала, что вело к их
бегству и восстаниям. Ухудшалось качество и уменьшалось поголовье государственных стад, учащались случаи продажи государственных лошадей частным лицам, конокрадство и подмена хороших государственных
лошадей худшими 43.
Длительная период относительно мирного существования государства без крупных военных кампаний привел к ослаблению боеспособности киданьских войск. Мощь государства расшатывалась и все возраставшей борьбой за власть среди киданьской аристократии. Поскольку
династия Ляо являлась кочевой империей, нужно учитывать важное значение такого фактора, как увеличение численности элиты в геометрической прогрессии вследствие наличия института многоженства.
Создание киданьской империи способствовало экономическому развитию территорий Восточной Монголии и Западной Маньчжурии. Большое развитие в ляоское время здесь получили градостроение, ремесла,
торговля, земледелие. Население империи Ляо создало высокоразвитую
культуру, многие элементы которой получили распространение среди со-

212

седних народов. Большое влияние культура Ляо оказала на чжурчжэней
и монголов. В частности, киданьская письменность долго была в употреблении в Золотой империи чжурчжэней, на ее основе были разработаны
большое и малое чжурчжэньское письмо. Многие предметы быта, украшения и произведения искусства, выполненные весьма искусно, являются важным вкладом в сокровищницу мировой культуры. В целом, киданьская империя Ляо внесла свой оригинальный вклад в историю народов
Дальнего Востока и Центральной Азии.
Во многих из перечисленных выше аспектов культуры Ляо прослеживается влияние китайской культуры. Однако оно касалось в основном
киданьской знати. До простого народа культура Китая доходила крайне
ограниченно и в сильно искаженном виде 44. Что касается материальной
культуры киданей, то она менее всего была подвержена влиянию земледельческого Китая, так как определялась самим образом жизни киданей.
Большинство киданей продолжало заниматься скотоводческим хозяйством и вести кочевой образ жизни. Даже киданьская знать во главе с императором совершала сезонные перекочевки между весенним, летним,
осенним и зимним набо. Жилищем киданям служили войлочные юрты,
иногда они ставились на повозки, запряженные верблюдами или быками.
В повседневном рационе киданей преобладали различные молочные продукты. Киданьского рациона придерживался даже последний киданьский
император Тяньцзо, удивленный внезапно сделанным им открытием, что
оседлое китайское население империи, голодая, не ест творог 45. В целом
же, пища киданей была очень близка к той, что сохраняется у монголов
вплоть до настоящего времени 46.
Интересно отметить, что своей материальной культурой кидани оказывали определенное влияние на китайцев, особенно на тех, кто оказался
под их властью. Сунский путешественник Су Чэ отмечал, что китайцы,
поселившиеся на землях племен кумоси, где процветало кочевое скотоводство, изменили свою одежду, хотя и продолжали говорить по-китайски. Еще большему киданьскому влиянию подвергались китайцы и бохайцы, оказавшиеся в составе киданьских ордо. Некоторые из бохайских
воинов даже запахивали халаты как кидани 47. Интересно, что с 1102 г.
киданьские войлочные шапки вошли в моду в столице империи Сун. Китайский император неоднократно издавал указы, запрещавшие ношение
этих шапок его подданными 48.
Оказавшись в составе населения империи Ляо, бохайцы внесли большой вклад в политическое, экономическое и культурное развитие этого
государства. Как и в Бохае, в империи Ляо была создана система пяти
столиц. Многие бохайцы находились на государственной службе у киданей. В хозяйственном отношении значительна роль бохайцев в развитии
земледелия и различных ремесел империи Ляо. Заметно их участие в становлении ляоской архитектуры. На ляоских городищах встречаются относящиеся к раннему периоду Ляо концевые диски черепицы, имеющие
аналогии в черепице бохайских памятников 49.
Вместе с бохайцами в Ляо вошли в обиход и их жилища. Китайский
путешественник Ван И (другой вариант — Ван Цзэн) писал о бохайцах
в Ляо: «Живут они в домах, двери которых открываются на боковой стене».
Такая же особенность — выход в узкой, с точки зрения китайцев, боко-

213

вой стене — отмечается и у жилищ чжурчжэней Х—I вв.: «Живут в домах.
Входы устраивают под высокими боковыми стенами домов» 50. Очевидно,
каркасные наземные жилища с выходом в узкой стене являются характерной чертой материальной культуры тунгусоязычного населения Дальнего
Востока — бохайцев и чжурчжэней — в средние века. Судя по саркофагу — модели жилища со входом на узкой стороне — в киданьской могиле
в Гуандэгун хошуна Оннюд-Ци 51, дома бохайского типа получили распространение и среди киданей. Дальневосточные каны, а также ряд других
особенностей материальной культуры бохайцев зафиксированы в процессе
раскопок ляоских городищ на территории Монголии. Известны и другие
случаи влияния бохайцев на материальную культуру и быт киданей. Так, во
время праздника «двойной пятерки» (в пятый день пятого месяца) при дворе киданьского императора «бохайский повар преподносил окрашенные
полынью лепешки» 52. В целом можно заключить, что наряду с Северным
Китаем Бохай сыграл роль центра цивилизации, в определенной степени
повлиявшего на становление и культуру киданьского государства.
В свою очередь кидани оказали определенное влияние на чжурчжэней. В политическом отношении следует отметить, что на начальном этапе, до второй половины 20-х гг. XII в., в Золотой империи сохранялось
ляоское административно-территориальное деление, чжурчжэни следовали ляоской дуалистической системе, при которой бывшие ляоские китайцы, в отличие от остального населения, управлялись традиционными
китайскими методами, при этом на службе широко использовались бывшие ляоские чиновники 53.
Влияние Ляо на экономику и материальную культуру империи Цзинь
заключалось, прежде всего, в следующем. Кидани занимали ведущее место в скотоводстве чжурчжэньской империи 54. Ляоское гончарное производство послужило базой для развития цзиньского. Глиняные горшки,
вазовидные сосуды, корчаги и тазы позднего периода Ляо весьма близки
к тем, что встречаются на чжурчжэньских памятниках Приморья XII —
начала XIII века. Ляоские мастерские в Гангуаньтунь Ляояна, производившие фарфоровую и поливную посуду, работали и при последующей
династии. Расположенные неподалеку от них мастерские в Дагуаньтунь
Фушуни, датируемые временем Золотой империи, однотипны ляоянским.
В первые десятилетия чжурчжэньской империи эти мастерские составляли основу цзиньского фарфороделательного ремесла.
Преемственность наблюдается и в области градостроения и архитектуры. К чжурчжэням перешли многие ляоские города. В то же время и новые чжурчжэньские города в Маньчжурии и Приморье строились
с учетом достижений ляоского градостроительства, в частности фортификации, и нередко не без участия ляоских мастеров. Так, Верхняя столица чжурчжэньской империи создавалась руками мастеров из Линьхуана — Верхней столицы Ляо 55. Можно выделить общий ляоско-цзиньский
стиль в архитектуре, особенно в строительстве пагод.
Велико влияние Ляо на культуру чжурчжэньской империи. Чжурчжэньская письменность была создана на основе большого письма киданей, о чем свидетельствуют как графическое сходство между ними, так
и письменные источники. М. В. Воробьёв отмечает, что влияние ляоской
культуры присутствует в целом ряде цзиньских праздников, в долгом упо-

214

треблении в Цзинь киданьской письменности, а также в драматургии, музыке, этикете, документации 56.
В целом, киданьская культура сыграла важную роль в истории народов дальневосточного региона. При этом, впитав в себя достижения
культур многих народов, культура Ляо стала основой могущественной
империи, сыгравшей важную роль в истории народов Восточной Азии.
Кроме того, кидани оказали влияние на историю народов Средней Азии,
они вошли в состав чжурчжэньской империи, а позднее — в состав монгольской империи Юань. Особую известность получил знаменитый Елюй
Чуцай, ставший ближайшим советником правителей монгольской империи — Чингис-хана и Угэдэя.
Примечания
Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта Правительства Российской
Федерации № 14.W03.31.0016 «Динамика народов и империй в истории Внутренней
Азии».
1. ЛАРИЧЕВ В.Е., ПИКОВ Г. Е. Краткий очерки истории изучения киданей. В кн.: История
железной империи. Новосибирск. 2007.
2. СИМАДА МАСАО. Рёдай сянай си кэнкю. (Исследование социальной истории Ляо). Киото. 1952 (на яп. яз.); ЕГО ЖЕ. Рё си но кэнкю. (Исследование истории Ляо). Токио. 1954
(на яп. яз.); ЧЖАН ЧЖЭНМИН. Цидань шилюэ. (Очерк истории киданей). Пекин. 1979
(на кит. яз.); STEINHADRT N. Liao Architecture. Honolulu. 1997; Schätze der Liao Chinas
vergessene nomadendynastie 907—1125. Zürich. 2006; KANE D. The Kitan Language and
Script. (Handbook of Oriental Studies, sect. VIII. Vol. 19). Leiden-Boston. 2009; MARSONE
P. La Steppe et l’Empire: La formation de la dynastie Khitan (Liao), IVe — Xe siècles. Paris.
2011; ЧЭНЬ ЮНЧЖИ. Цидань ши жогань вэньти яньцзю. (Исследование некоторых вопросов истории киданей). Пекин. 2011 (на кит. яз.); КРАДИН Н.Н., ИВЛИЕВ А.Л., ОЧИР
А., ВАСЮТИН С.А., ДАНИЛОВ С.В., НИКИТИН Ю.Г. ЭРДЭНЭБОЛД Л. Киданьский
город Чинтолгой-балгас. М. 2011; и др.
3. WITTFOGEL K.A., FENG CHIA-SHENG. History of Chinese Society. Liao (907—1125).
Philadelphia. 1949 (Transactions of the American Philosophical Society, new series, 36).
4. ВИКТОРОВА Л. Л. Монголы. Происхождение народа и истоки культуры. М. 1980.
5. Здесь налицо сходство с легендой о прородителе монголов — Бодончаре.
6. Ляо ши. (История династии Ляо). Пекин. 1958, гл. 3, с. 1а.
7. BARFIELD T. The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China, 221 BC to AD1757.
Cambridge. 1989 (2nd ed., 1992).
8. Ляо ши, гл. 1, с. 1а; Е ЛУНЛИ. Ук. соч., с. 41.
9. История великой железной империи. В кн.: История железной империи. Новосибирск.
2007, с. 44.
10. Ляо ши, гл. 2, с. 4б‑5а
11. WITTFOGEL, FENG. Op. cit., p. 58.
12. Ляо ши, гл. 45, с. 1б; TWITCHETT D., TIETZE K.-P. The Liao. — The Cambridge History
of China. Vol. 6. Alien regimes and border states, 907—1368. Cambridge. 1994, p. 77.
13. BARFIELD T. Op. cit., p. 172.
14. WITTFOGEL, FENG. Op. cit., p. 440—442.
15. Подробнее о киданьской письменности см.: CHINGGELTEI. On the Problems of Reading
Kitan Characters. — Acta Orientalia Hungaricae. Vol. 55. 2002, No 1—3, p. 99—114; KANE
D. The Kitan Language and Script. Leiden-Boston. 2009; WU YINGZHE, JANHUNEN
J. New Materials on the Khitan Small Script. Folkestone. 2010.
16. TWITCHETT D., TIETZE K.-P. The Liao. — The Cambridge History of China. Vol. 6. Alien
regimes and border states, 907—1368. Cambridge. 1994, p. 78.
17. WITTFOGEL, FENG. Op. cit., p. 445—450, 464.
18. Ibid., p. 445—448.

215

19. ЧЖАН ЧЖЭНМИН. Цидань шилюэ. (Очерк истории киданей), с. 43—44.
20. WITTFOGEL, FENG. Op. cit., p. 446ff.
21. Е ЛУНЛИ. История государства киданей (Цидань го чжи). М. 1979, с. 491.
22. WITTFOGEL, FENG. Op. cit., p. 446—456.
23. Ibid., p. 449, 489.
24. Ляо ши, гл. 32, с. 3б‑4а.
25. Е ЛУНЛИ. Ук. соч., с. 178.
26. Там же, с. 280—281.
27. WITTFOGEL, FENG. Op. cit., p. 449—450.
28. Ляо ши, гл. 32, с. 1а‑3б.
29. Цит. по: ТАСКИН В. С. Походные лагеря киданьских императоров. В кн.: Китай: общество и государство. М. 1973, с. 113.
30. Е ЛУНЛИ. Ук. соч., с. 126—129.
31. Ляо ши, гл. 9, с. 3а; гл. 11, с. 4а; гл. 13, с. 5а‑5б; гл. 14, с. 6а.
32. TWITCHETT D., TIETZE K. Op. cit., p. 110.
33. Ляо ши, гл. 37, с. 14а.
34. Мэн-гу-ю-му-цзи. Записки о монгольских кочевьях. СПб. 1895, с. 339—340.
35. КРАДИН Н.Н., ИВЛИЕВ А.Л., ВАСЮТИН С. А. Киданьские города конца X — начала
XI в. в Центральной Монголии и социальные процессы на периферии империи Ляо. —
Вестник Томского государственного университета, сер. История, 2013, № 2 (22).
36. WITTFOGEL, FENG. Op. cit., p. 557.
37. Ляо ши, гл. 91, с. 2а.
38. Там же, гл. 104, с. 2а‑2б.
39. КОРОТАЕВ А.В, МАЛКОВ А.С., ХАЛТУРИНА Д. А. Законы истории: Вековые циклы
и тысячелетние тренды. Демография, экономика, войны. 2-е изд. М. 2007.
40. ТУРЧИН П. В. Историческая динамика. На пути к теоретической истории. М. 2007;
НЕФЁДОВ С. А. Война и общество. Факторный анализ исторического процесса. История Востока. М. 2008.
41. WITTFOGEL, FENG. Op. cit., p. 491—492.
42. Ibid., p. 286, 377, 406; BARFIELD T. Op cit., p. 177.
43. WITTFOGEL, FENG. Op. cit., p. 118, 188, 572.
44. Ibid., p. 222—223.
45. Ibid., p. 125.
46. ВИКТОРОВА Л. Л. Роль стереотипа в этногенезе монголов. В кн.: Археология и этнография Монголии. Новосибирск. 1978; ЖУКОВСКАЯ Н. Л. Монголия: мир кочевой культуры. 2-е изд. М. 2014.
47. Е ЛУНЛИ. Ук. соч., с. 313.
48. Там же, с. 317.
49. МИЯКЭ ТОСИСИГЭ. Ринто рёдай исэки тосаки. (Записки об обследовании археологических памятников эпохи Ляо в Линьдуне). Синьцзин. 1944, с. 64. — Труды Маньчжурского общества охраны памятников. Вып. 7 (на яп. яз.); Фэн Юнцянь, Цзян Няньсы.
Ляодай жаочжоу дяоча цзи. (Об обследовании ляоского города Жаочжоу). — Дунбэй
каогу юй лиши (Археология и история Северо-Восточного Китая). Вып. 1. Пекин. 1982,
с. 218—219 (на кит. яз.).
50. Е ЛУНЛИ. Ук. соч., с. 303, 321.
51. СЯН ЧУНЬСУН. Ляонин чжаоуда дицюй фасянь-дэ ляо му хуйхуа цзыляо. (Материалы по живописи из ляоских могил, обнаруженных в районе Джу-Уд Ляонин). — Вэньу.
1979, № 6 (на кит. яз.).
52. Ляо ши, гл. 53, с. 13а.
53. ВОРОБЬЁВ М. В. Чжурчжэни и государство Цзинь (X в. — 1234 г.). Исторический очерк.
М. 1975, с. 151—153.
54. ЧЖАН ЧЖЭНМИН. Цидань шилюэ. (Очерк истории киданей), с. 68.
55. ВОРОБЬЁВ М. В. Ук. соч., с. 73.
56. Там же, с. 236—237.

В ПОМОЩЬ УЧИТЕЛЮ ИСТОРИИ
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi14 УДК 94(470)”17

Образовательные стратегии
псковского дворянства второй
трети XVIII в.
А. М. Феофанов

Аннотация. В данной публикации, на основе опубликованных и архивных исторических источников, на примере псковских помещиков показаны образовательные стратегии провинциального служилого дворянства. Делается вывод, что по популярности
для среднего и крупного псковского дворянства на первом месте из регулярного образования стоял Сухопутный шляхетный кадетский корпус.
Ключевые слова: дворяне, просопография, кадетские корпуса, душевладение, образовательные стратегии.
Abstract. The publication analyzes the features of educational strategies of the Pskov
nobility of the second third of the XVIII century on the basis of published sources and archival
data. The mechanisms of social mobility of the nobility of the Russian Empire are studied,
special attention is paid to such a social lift as education.
Key words: nobility, prosopography, cadet corps, historical sources, serf-ownership,
educational strategies.

«Социальные и культурные процессы, проходившие в России XVIII в., проанализированные сквозь призму локальной истории,
позволяют увидеть неодномерность исторического процесса и неоднозначность исторических категорий» 1. Такое изучение благородного сословия выглядит весьма продуктивным для раскрытия жизненного мира
провинциального дворянства, в частности, его образовательных стратегий и практик.
Проблема воспитания дворянских недорослей в России XVIII в., за
исключением описания стратегий образования отдельных представителей российской аристократии и феномена иностранного гувернерства,
весьма слабо изучена, хотя следует отметить работы А. В. Чудинова,
В. Береловича, С. О. Кузнецова, В. С. Ржеуцкого, О. Ю. Солодянкиной,
С. Я. Карпа и Стефана Лера 2. В настоящее время эта проблема остро поставлена Яном Кусбером 3. Однако при анализе общей образованности
и грамотности дворян практически не использовались массовые источники. Как исключение можно отметить работы И. Федюкина, посвященные
Феофанов Александр Михайлович — кандидат исторических наук, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. E-mail: aleksandr-feofanov@yandex.ru.
Feofanov Aleksandr M. — candidate of historical sciences, associate professor at the St. Tikhon’s
Orthodox University for the Humanities. E-mail: aleksandr-feofanov@yandex.ru.

217

кадетам Сухопутного шляхетного корпуса 4. О грамотности царедворцев
эпохи Петра I, на основе глубокого изучения массовых источников, рассказывает статья А. В. Захарова 5. Артиллерийскому и инженерному образованию посвящены работы В. Н. Бенды 6.
Про обучение россиян в университетах Европы (включая списки
получивших образование) говорится в исследованиях А. Ю. Андреева,
П. И. Хотеева и Э. Г. Кросса 7. Воспитанию в гимназии и университете
Санкт-Петербургской Академии наук посвящены работы Т. В. Костиной 8. Биографии учеников и студентов Московского университета позволяют восстановить публикации Д. Н. Костышина 9. Проблеме встраивания образовательных учреждений в сословное общество империи
посвящена работа М. А. Киселёва 10. В методологическом плане автору,
кроме упомянутого И. Федюкина, близок просопографический подход,
примененный для анализа образовательных стратегий венгерского дворянства Виктором Каради 11.
Однако несмотря на наличие указанных работ, картины общего
уровня образования российского дворянства XVIII в., с указанием соотношения числа воспитанников разных учебных заведений империи, на
примере анализа всего российского благородного сословия или хотя бы
на региональном уровне, на примере отдельной губернской дворянской
корпорации, пока не создано. Очевидно, причина кроется в крайне сложном состоянии источниковой базы. Списки дворян российских губерний
распылены по разным архивам, такая же ситуация — со списками воспитанников кадетских корпусов, Академии наук и Московского университета. Исследователи занимаются либо отдельными учебными заведениями, либо дворянством конкретных губерний, что создает проблемы при
установлении как образовательного уровня поместного дворянства, так
и социального состава учебного заведения.
В настоящей публикации будет предпринята попытка наложить данные о полученном образовании (прежде всего регулярном, «правильном», т. е. не домашнем) на материалы, относящиеся к региональной (локальной) истории. Исследование локальной истории дворянства, как уже
было отмечено, «поможет углубить наше понимание процессов формирования русского дворянства в целом, складывания русского национального
самосознания и проблем взаимоотношения центра и регионов» 12. Понятие «образовательные стратегии» будет использоваться в рамках структурного подхода, который «дает возможность анализировать образовательные стратегии в широком социальном контексте, позволяет ответить
на вопросы: как представители разных социальных групп принимают
решения в сфере образования? Чем обусловлен их выбор? Как он зависит от имеющихся у них ресурсов?» 13 Основы этого подходы заложены
П. Бурдье, который отмечал, что в традиционных («докапиталистических
и протокапиталистических») обществах «воспроизводство социальных
отношений основано почти исключительно на габитусе, то есть на диспозициях, формируемых в ходе систематических образовательных стратегий и толкающих агентов совершать постоянную работу по поддержанию
социальных отношений (в частности, с помощью символической работы
по конструированию и реконструированию генеалогий), то есть социального капитала и символического капитала признания» 14. Это подход

218

позволяет интерпретировать образовательную стратегию как «функцию
существующей социальной стратификации: образовательные стратегии,
с одной стороны, определяются принадлежностью к той или иной стратификационной группе, а с другой стороны, направлены на воспроизводство
и повышение социального статуса» 15. В нашем случае будет установлена
зависимость получения того или иного типа образования от принадлежности дворянина к той или иной страте благородного сословия, которое
было весьма разнородным и отличалось по происхождению (знатность,
чин, богатство родителей) и собственному статусу, выраженному, прежде
всего, в выслуженном чине и числе душ крепостных крестьян.
В основу подсчетов положены ведомости о числе помещиков Псковской провинции 1777 г., составленные провинциальными прокурорами,
и сохранившиеся в фонде П. И. Кёппена 16. Также в процессе написания
работы привлекались материалы Герольдмейстерской конторы Сената по
учету недорослей, сохранившиеся в Российском государственном архиве
древних актов 17. Данные дворянского учета дополнены материалами учебных заведений (Сухопутный шляхетный кадетский корпус, Морская академия, Артиллерийская и Инженерная школа, гимназия Академии наук) 18.
Всего по ведомостям 1777 г. выявлено около 1600 владений помещиков. 87 помещиков (5,5%) имели более 500 душ, 36 из них — от тысячи
душ и выше. 74 (4,6%) были в генеральских чинах 1—5 классов: от статского советника до генерал-фельдмаршала. По подсчетам В. И. Семевского, владельцев более сотни душ в 1777 г. в России было 16%. Около 59%
дворян (данные за 1722 и 1777 гг.) имели менее 20 душ 19, и именно эта
граница отделяла неимущих дворян от состоятельных помещиков 20. Подобных несостоятельных псковских помещиков в 1777 г. насчитывалось
40%. Небогатых, владевших от 20 и до 100 душ, помещиков было 34,5%
и средних душевладельцев, имевших от 100 до 500 душ, — 20,5%.
Многие дворяне были элементарно неграмотны — не умели ни читать, ни писать. Из «сказок» 1732—1735 гг., которые подавались в Герольдмейстерскую контору Сената, известно о 172 дворянских недорослях
(из Новгородской и Псковской провинций; из последней — 54), возрастом от 8 до 45 лет. Неграмотных из них было 83 недоросля, из которых 59
имели возраст от 16 лет и выше 21.
По подсчетам Г. В. Калашникова, среди офицеров в 1725—1745 гг.
было от 8 до 12% неграмотных (учитывая тех, кто умел только подписывать свое имя) 22. По данным И. В. Фаизовой, в 1760-х гг. примерно
8% отставных дворян были неграмотными 23. По материалам подписей
к наказам Уложенной комиссии 1767 г. можно выявить процент неграмотных дворян разных губерний. Так, в Новгородской губернии (в которую
входила Псковская провинция) неграмотных избирателей дворянских депутатов было 14,33%, и этот процент ниже, чем в Московской губернии,
где насчитывалось 17,88% неграмотных 24.
Более высокий процент неграмотных среди недорослей объясняется тем, что не все из них становились офицерами. Часть выходила в отставку из-за различных болезней, будучи негодными к военной службе.
Многие, поступившие на службу, из-за неграмотности и бедности не могли получить даже первый офицерский чин. Представители «дворянского
пролетариата», лишенные дополнительных возможностей для карьерно-

219

го роста кроме своей беспорочной службы, тянули солдатские и сержантские лямки и, если хватало здоровья и сил, в лучшем случае выходили
в отставку в штаб-офицерском звании.
Посмотрим, какими были образовательные интересы дворянства
в начале 1730-х годов. Из 172 недорослей 17 были направлены во флот
(из них псковских — 7), 16 — в Инженерную школу (6 псковских), 4 —
в артиллерию (1 псковский недоросль). Данные об отправленных на обучение в Сухопутный шляхетный кадетский корпус недорослях за 1732—
1735 гг., за единственным исключением, в «сказках» не сохранились.
Привлекая материалы РГВИА, удалось установить фамилии 25 псковских недорослей, зачисленных в Сухопутный корпус с 1732 по 1735 год.
При этом следует учитывать следующее: далеко не всегда недоросли
направлялись в определенные учебные заведения по собственной воле
(или желанию их родителей). Многие просили отсрочки или направления
на военную службу, но были определены Сенатом в ту или иную школу. Самым непопулярным было морское образование, вернее — тяжелая
флотская служба. Многие из определенных в Морскую академию просили зачислить их в другие школы, но, из-за некомплекта морских воспитанников, были принудительно зачислены в морскую службу. Кроме того,
в 1732 г. прошел первый набор в Сухопутный корпус, во время которого
большинство мест до выпуска первых воспитанников было занято, так
что эти данные нельзя экстраполировать на всю вторую треть XVIII века.
Дворяне в целом высоко ценили возможность обучения в кадетских
корпусах, но, тем не менее, предпочитали домашнее образование. В наказах депутатам Псковской провинции отразилось пожелание экзаменовать дворян, получивших домашнее образование на своем коште, наравне
с кадетами и присваивать первым офицерские чины наравне с выпускниками кадетских корпусов 25.
Всего, после сопоставления ведомостей 1777 г. со списками обучавшихся в военно-учебных заведениях, Московском университете и гимназии Академии наук, были выявлены сведения об уровне образования
у 280 помещиков (17,5% от общего числа учтенных в ведомостях 1777 г.).
Остальные, видимо, получили домашнее воспитание или учились в частных пансионах. Из получивших внедомашнее образование 184 чел. учились в Сухопутном шляхетном кадетском корпусе, 7 из них были переведены в Морской корпус. В Морской академии и Морском шляхетном
корпусе обучались, включая указанных семерых дворян, 50 человек. 42
дворянина получили артиллерийское и/или инженерное образование.
Из обучавшихся в Сухопутном корпусе 16 (9%) были крупными (более 500 душ) помещиками, половина из которых (8 чел.) владела более
чем тысячью душ. Пять из этих 16 имели чины с 5-го по 1-й ранг. Всего генеральские чины носили 20 воспитанников Сухопутного корпуса 26.
К помещикам средней руки (более 100 душ) относилось 54%, к мелким
(от 20 до 100 душ) — 2 7%, и около 10% владели менее чем 20 душами.
Из 50 воспитанников морских учебных заведений только четверо
были крупными (более 500 душ) помещиками. Из них двое вначале поступили в Сухопутный корпус, откуда были переведены гардемаринами
в Морской корпус, а двое (И. И. Тимашев и Ф. С. Милославский) начали морское обучение еще при Петре I. Таким образом, за вторую треть

220

XVIII в. ни один крупный помещик не поступил по своему выбору в Морскую академию. Из прочих получивших морское образование дворян 13
чел. (26%) были среднего состояния (из них четверо переведены из Сухопутного корпуса), и еще 11 (22%) имели менее 20 душ, то есть принадлежали к беднейшим, практически несостоятельным дворянам. Остальные 22 (44%) были помещиками, владевшими от 20 до 100 душ. Таким
образом, две трети (66%) воспитанников военно-морских школ относились к небогатым, мелким, а иногда и не владеющим ни одной душой
помещикам. Эти данные коррелируются с более общей картиной морских
воспитанников. Среди выпускников морских военно-учебных заведений,
поступивших в них с 1731 по 1761 г., около 9% крестьянами не владели
вообще, а менее 20 душ имелось у 34%. Итого, 43% находились в явно небогатом положении. Более чем сотней душ владели чуть более 9%, от 500
душ и более имели около половины процента, а владельцев более тысячи
душ не было вовсе 27.
Генеральские чины, от статского советника до адмирала, имели 9
чел., получивших военно-морское образование, из которых только один
(Ф. С. Милославский) был крупным помещиком. Шестеро были помещиками средней руки (от 186 до 319 душ), и двое — мелкими (46 и 59 душ).
Из 42 артиллеристов и инженеров 6 имели генеральские чины (из них
самый богатый владел 478 душами), и четверо (9,5%) были крупными
помещиками (трое владели более чем тысячью душ). У четверых размер
душевладения неизвестен. 26,5% помещиков владели менее чем 20 душами. 32% — от 20 до 100, и такой же процент — более чем 100 душами.
Таблица 1
Распределение размеров душевладения среди воспитанников учебных
заведений
Крупных
Несостоя
Воспитанники
Средних Мелких
помещиков
тельных
Сухопутного корпуса
9%
54%
27%
10%
Морских школ
8%
26%
44%
22%
Артиллерийских
9,5%
32%
32%
26,5%
и инженерных школ
Трое псковских помещиков учились в гимназии Санкт-Петербургской Академии наук, двое из них (Алексей и Николай Жеребцовы) продолжили службу при дворе пажами, один (В. Е. Адодуров, не являвшийся потомственным псковским помещиком) стал студентом, адъюнктом
Академического университета, сенатором и достиг чина действительного
тайного советника.
За границей, если не считать не являвшихся потомственными псковскими дворянами (но имевшими поместья в Псковской провинции по
переписи 1777 г.) А. П. Ганнибала, графов К. Г. Разумовского и С. П. Ягужинского, получил образование лишь адмирал С. И. Мордвинов, в числе
петровских гардемаринов прошедший морскую стажировку во Франции.
Известно о двух псковичах, учившихся в частных пансионах: генерал-майор М. М. Философов и Н. Ф. Голубцов, получивший воспитание

221

в пансионе Ферре при Сухопутном кадетском корпусе. Возможно, таких
воспитанников было гораздо больше, но по материалам известных источников назвать более точные цифры затруднительно.
У пяти дворян найдены свидетельства об обучении в гарнизонных
школах. Один из них, крупный помещик (около 700 душ), сын подполковника Великолуцкого батальона, учился с 1737 г. в гарнизонной школе при
том же батальоне, а в 1740 г., в возрасте 12 лет, поступил в Сухопутный
шляхетный кадетский корпус. Остальные четверо были детьми бедных
дворян, один из которых прямо указал, что сына своего «должен представить за неимуществом своим в Великолуцком гарнизонном баталионе
в школу» 28. Это и неудивительно, поскольку гарнизонные школы предназначались прежде всего для солдатских детей, а не для представителей
благородного сословия 29.
Всего из 87 крупных псковских помещиков получили регулярное
образование 27 дворян (31%). Из 36 крупнейших (более тысячи душ)
образованными были 16 человек (44%). За исключением В. Е. Адодурова, А. П. Ганнибала, графов К. Г. Разумовского и С. П. Ягужинского, из
12 крупнейших помещиков семь человек учились в Сухопутном корпусе,
трое получили артиллерийское (инженерное) образование, один в частном пансионе, и еще один — в Морской академии. Из 51 крупного помещика (от 500 до 900 душ) образование получили 11 чел.: семеро были
воспитанниками Сухопутного шляхетного корпуса (двое переведены
гардемаринами в Морской), трое — морского, один — артиллерийского,
один — ч
астного пансиона и еще один — г имназии Академии наук.
Из 74 представителей генералитета 38 получили образование в следующих учебных заведениях: 20 — в Сухопутном шляхетном кадетском
корпусе (трое переведены гардемаринами в Морскую академию), 9 —
в Морской академии и Морском корпусе, 6 получили артиллерийское или
инженерное образование, 3 учились в гимназии Академии наук и 1 —
в частном пансионе 30.
Итак, по популярности для среднего и крупного псковского дворянства на первом месте из регулярного образования стоял Сухопутный
шляхетный кадетский корпус. На втором месте, с большим отрывом, —
артиллерийское и инженерное образование. На третьем — морские
военно-учебные заведения. Малое число крупных помещиков, преимущественное преобладание служилой мелкоты свидетельствовало о непрестижности морской службы среди российского дворянства. Достаточно высокий процент небогатых дворян, получивших генеральские чины
на флоте, как ни странно, говорит об этом же. Не известно ни одного
потомственного псковского помещика, получившего образование в университетах Европы.
Уровень грамотности дворян, несмотря на усилия государства, оставался крайне низким. Образование не являлось ценностью в глазах значительной части шляхетства, и правительству приходилось силой заставлять представителей благородного сословия обучать своих отпрысков
минимальным навыкам письма и счета, а также принудительно отправлять недорослей в государственные образовательные учреждения. Обучение за границей было дорогим и недоступным для подавляющего большинства провинциального дворянства. Кадетские корпуса располагали

222

ограниченным числом казенных мест, морская служба была слишком
тяжела и непопулярна. Поэтому на первом месте стояло домашнее обучение, но его качество и специфика его получения еще не изучены в полной
мере, как и воспитание в частных пансионах. Необходимо расширение
источниковой базы, сочетание массовых источников с исследованиями
на микроуровне личностной истории и локальной, региональной истории
дворянских корпораций.
Примечания
Публикация подготовлена в рамках проекта ТЗ‑58 «Конкуренция, рента и смена элит
в России XVII—IX веков» по тематическому плану научно-исследовательских работ
(фундаментальных научных исследований и прикладных научных исследований), предусмотренных Государственным заданием Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».
1. ГЛАГОЛЕВА О. Е. Дворянство, власть и общество в провинциальной России XVIII века:
Подходы и методы изучения. В кн.: Дворянство, власть и общество в провинциальной
России XVIII века. М. 2012, с. 48.
2. ЧУДИНОВ А. В. Французские гувернеры в России конца XVIII в.: стереотипы и реальность. В кн.: Европейское Просвещение и цивилизация России. М. 2004, с. 330—340;
БЕРЕЛОВИЧ В. Образовательные стратегии русских аристократов: воспитание сирот
Голицыных (1782—1790). В кн.: Европейское Просвещение и цивилизация России. М.
2004, с. 318—329; КУЗНЕЦОВ С. О. Путешествие в Европу 1752—1757 гг. Ж. Антуана и барона А. С. Строганова. В кн.: Французский ежегодник 2011: Франкоязычные гувернеры в Европе XVII— IX вв. М. 2011, с. 164—177; РЖЕУЦКИЙ В. С. Французские
гувернеры в России XVIII в. Результаты международного исследовательского проекта
«Французы в России». В кн.: Французский ежегодник 2011, с. 58—80; СОЛОДЯНКИНА
О. Ю. Феномен иностранного гувернерства в России (вторая половина XVIII — первая
половина XIX в.). — Отечественная история. 2008, № 4, с 9—23; КАРП С. Я. Путешествие графов Н.П. и С. П. Румянцевых с Ф. М. Гриммом по Италии (1775—1776). В кн.:
Век Просвещения. М. 2015, с. 308—322; ЛЕР С. Воспитание российского дворянства:
от практики образовательных путешествий в Западную Европу к национальным корням
культуры (семейства Голицыных и Апраксиных в 1780—1812 гг.). — Quaestio Rossica.
2015, № 2, с. 158—171.
3. КУСБЕР Я. Какие знания нужны дворянину для жизни? Провинциальные и столичные
воспитательные дискурсы второй половины XVIII и начала XIX века. В кн.: Дворянство,
власть и общество в провинциальной России XVIII века. М. 2012, с. 269—291.
4. FEDYUKIN I., GABDRAKHMANOV S. Cultural capital in an early modern elite school: The
Noble Cadet Corps in St Petersburg, 1732—1762. — Journal of Interdisciplinary History.
2016, vol. 46, № 4, p. 485—516; ФЕДЮКИН И.И. «От обоих истинное шляхетство»:
Сухопутный шляхетный кадетский корпус и конструирование послепетровской элиты,
1731—1762. В кн.: Идеал воспитания в Европе: XVII—IX века. М. 2018, с. 245—273.
5. ЗАХАРОВА.В. Грамотность «царедворцев» в эпоху Петра I. — Вестник Пермского университета. Серия: История. 2016, т. 35, № 4, с. 24—33.
6. БЕНДАВ.Н. Создание и развитие системы подготовки военных кадров в России в конце
XVII — первой половине XVIII вв. СПб. 2008.
7. АНДРЕЕВ А. Ю. Русские студенты в немецких университетах XVIII — первой половины
XIX века. М. 2005; ХОТЕЕВ П. И. Русские студенты в университетах Германии в первой
половине XVIII века. В кн.: XVIII век. Сб. 24. СПб. 2006, с. 71—81; КРОСС Э.Г. У Темзских берегов: Россияне в Британии в XVIII в. СПб. 1996.
8. КОСТИНА Т.В. К вопросу о численности и статусе первых академических студентов
в Петербурге (1725—1732 гг.). — Вестник ПСТГУ. 2016, № 1 (68), с. 42—44; ЕЕ ЖЕ.
Ученики Академической гимназии 1751—1765 гг. В кн.: XVIII век. 2017, № 29, с. 270—
326; КОСТИНА Т. В. Учебные заведения Петербургской академии наук как социальный

223

лифт: карьерные стратегии детей служащих Академии (1725—1766 гг.). — КЛИО. 2017,
№ 10 (130), с. 14—26.
9. История Московского университета(вторая половина XVIII — начало XIX века). Сб. документов. Т. 1. М. 2006; Т. 2. М. 2011; Т. 3. М. 2014; Т. 4. М. 2016.
10 КИСЕЛЁВ М.А. «Отворить вход к благополучию дарованиям природным»? Сословная
проблематика проектов образовательных реформ И. И. Шувалова и М. В. Ломоносова на
рубеже 50-х — 60-х годов XVIII в. — Россия XXI. 2015, № 6, с. 40—63.
11. КАРАДИ В. Образовательные стратегии венгерского дворянства в эпоху Просвещения
и государственного строительства в Венгерском королевстве (1760—1848). В кн.: Идеал
воспитания в Европе: XVII—IX века. М. 2018, с. 82—105.
12. ГЛАГОЛЕВА О. Е. Ук. соч., с. 46.
13. ЗАБОРОВА Е.Н., ОЗЕРОВА М. В. Образовательные стратегии: подходы к определению
понятия и традиции исследования. — Известия Уральского федерального университета.
Сер. 1. Проблемы образования, науки и культуры. 2013, № 3 (116), с. 108.
14. БУРДЬЕ П. Социология социального пространства. СПб. 2007, с. 110.
15. ЗАБОРОВА Е.Н., ОЗЕРОВА М. В. Ук. соч., с. 110.
16. Санкт-Петербургский филиал Архива Российской Академии Наук (СПФ АРАН), ф. 30.
Кеппен П. И., оп. 1, д. 108.
17. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 286. Герольдмейстерская
контора, оп. 1, д. 132, 135, 171, 299, 497, 498, 499, 505.
18. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 314. 1-й кадетский корпус, оп. 1, д. 444, 2915; Российский государственный архив Военно-Морского
Флота (РГА ВМФ), ф. 212. Государственная адмиралтейств-коллегия, оп. 11. 1761 год,
д. 7; ф. 406. Послужные и формулярные списки чинов морского ведомства, оп. 7, д. 1—4;
Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (ВИМАИВиВС), ф. 2. Канцелярия главной артиллерии и фортификации, оп. Штаб генерал-фельдцейхмейстера (ШГФ), д. 420.
19. СЕМЕВСКИЙ В. И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. Т. 1. СПб.
1903, c. 32; ШЕПУКОВА Н. М. Об изменении душевладения помещиков Европейской.
России в первой четверти XVIII — первой половине XIX в. — Ежегодник по аграрной
истории Восточной Европы. 1963. Вильнюс. 1964, с. 390.
20. ФАИЗОВА И.В. «Манифест о вольности» и служба дворянства в XVIII столетии. М.
1999, c. 51; Полное собрание законов Российской Империи (ПСЗРИ), 1830, т. 10, № 7201.
21. Подсчитано по: РГАДА, ф. 286, оп. 1, д. 132, 135, 171.
22. КАЛАШНИКОВ Г. В. Офицерский корпус русской армии в 1725—1745 гг.: дисс. канд.
ист. наук. СПб. 1999, с. 129. Правда, большинство неграмотных офицеров происходило
из податных сословий, из дворян неграмотных было только 1,3% от общей численности
офицерского корпуса. Среди дворянских недорослей, состоявших в солдатах, грамотными были не менее 92%.
23. ФАИЗОВА И. В. Ук. соч., с. 53.
24. БОЧКАРЁВ В. Н. Культурные запросы русского общества начала царствования Екатерины II по материалам законодательной комиссии 1767 года. — Русская старина. 1915,
т. 161, № 2, с. 327.
25. ЛЕЩИКОВ В. Н. Уложенная комиссия Екатерины II. Проблемы образования в наказах
псковским депутатам и правительственных учреждений. — Псков. 2015, № 43, с. 44—50.
26. Действительные тайные советники и сенаторы: М. А. Деденев, князь И. А. Шаховской,
генерал-инженер М. И. Мордвинов, обер-церемониймейстер М. Ф. Кашталинский, генерал-поручик П. С. Свистунов, вице-адмирал И. Л. Голенищев-Кутузов, тайный советник
И. П. Елагин, контр-адмирал И. А. Борисов, генерал-майор В. К. Шатилов, бригадиры
Ф. И. Байков, И. В. Елагин, И. В. Чертов, С. Б. Шубин, камер-юнкер П. С. Валуев, флота обер-штер-кригс-комиссар И. Т. Кутузов, статские советники В. Г. Елагин, М. В. Приклонский, Е. В. Татищев, П. М. Херасков, И. И. Шатилов.
27. Подсчитано по: ФЕОФАНОВ А. М. Морские офицеры Российской империи XVIII века:
Биографический словарь. М. 2016.
28. РГАДА, ф. 286, оп. 1, д. 299, л. 749.

224

29. БЕНДА В. Н. Гарнизонные военные школы в XVIII в. — Исторические, философские,
политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2012, № 4 (18), ч. II, с. 333—336.
30. Выпускники Сухопутного шляхетного кадетского корпуса перечислены выше. Военно-морское образование получили: адмиралы князь С. М. Мещерский, С. И. Мордвинов, вице-адмиралы И. Л. Голенищев-Кутузов, Ф. С. Милославский, контр-адмирал
И. А. Борисов, флота капитан-командор М. А. Борисов, бригадиры Н. Д. Панов, С. Б. Шубин, статский советник И. И. Байков; артиллерийское и инженерное — генерал-аншеф
К. Б. Бороздин, генерал-поручик И. М. Голенищев-Кутузов, инженер-генерал-майоры
И. Н. Борисов, И. Е. Голенищев-Кутузов, С. М. Валуев, В. И. Назимов.

«Вопросы истории» № 12(1)

НАРОДЫ РОССИИ
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201911Statyi18
ББК 63.3 (2) 51 / УДК 351.755.361 (571.1/.5)

Национальный образ Сибири
конца XIX в. (по результатам
переписи 1897 г.)
И. В. Пивоварова

Аннотация. Проанализирован национальный состав населения Сибири, включая
самозанятое население и членов семей. Исследована дифференциация народностей по
численности их представителей в разрезе областей и губерний Сибири. Определены
наиболее многочисленные и малочисленные народности и национальности Сибири.
Обозначены народности с неравномерным соотношением численности самозанятого
населения и членов семей, с указанием факторов, обусловивших такое соотношение.
Предложена авторская классификация типов территориального размещения представителей народностей в Сибири.
Ключевые слова: Российская империя, население Сибири, национальный состав,
народности, национальности, перепись населения 1897 г., результаты переписи.
Abstract. The national composition of the population of Siberia, including the selfemployed population and family members is analyzed. The differentiation of nationalities
by the number of their representatives in the context of regions and provinces of Siberia
is investigated. The most numerous and small-numbered nationalities and nationalities in
Siberia are defined. The nationalities with an uneven ratio of the number of self-employed
and the number of family members, indicating the factors that led to this ratio are indicated.
The author’s classification of types of territorial distribution of representatives of nationalities
in Siberia is offered.
Key words: Russian Empire, population of Siberia, national structure, nationalities,
nationalities, census of the population of 1897, results of census.

В конце XIX в. население Российской империи было многонациональным (более 100 народов, не считая небольших по численности этнических групп). Большую его часть составляли великорусы (русские). Так,
по результатам Первой всероссийской переписи населения, в Российской
империи численность русского населения составляла 66,81% (из них великорусы – 44,35%, малороссы – 17,81%, белорусы – 4,69%) 1.
В публикации, на основе данных переписи 1897 г., проведен анализ
национального состава населения Сибири, а также факторов, его обуславливающих. В исследуемый период Сибирь включала в себя Амурскую,
Пивоварова Ирина Валерьевна – кандидат социологических наук, доцент Тюменского индустриального университета. E-mail: sema_79@bk.ru.
Pivovarova Irina V. – PhD (Sociology), associate professor of the Industrial University of Tyumen.
E-mail: pivovarova_irina@mail.ru.

226

Енисейскую, Иркутскую, Тобольскую, Томскую губернии, Забайкальскую, Якутскую и Приморскую области и остров Сахалин. По численности населения, учитывая самозанятых и членов семей, лидировала
Томская губерния (1 927 679 чел.), далее в порядке убывания следовали:
Тобольская губерния (1 433 043 чел.), Забайкальская область (672 037
чел.), Енисейская губерния (570 161 чел.), Иркутская губерния (372 317
чел.), Якутская область (269 880 чел.), Приморская область (222 426 чел.),
Амурская губерния (120 306 чел.) и остров Сахалин (28 113 чел.).
Необходимо отметить, что развитие промышленности в Сибири в исследуемый период осуществлялось замедленными темпами по причине
территориальной удаленности от центра Российской империи и неразвитости путей сообщения. Экономическая жизнь зависела от размеров
городов и территориального размещения, которые обуславливали развитие торговли и ремесленного производства. Преимущественным видом
занятий оставалось сельское хозяйство 2. К середине XIX в. плотность
населения в Сибири, по сравнению с губерниями Центральной России,
оставалась незначительной 3.
На момент переписи в Сибири проживали представители русских,
славянских, романских, германских, индоевропейских, картвельских,
финских, турецко-татарских, литовско-латышских народностей, а также
народов крайнего Востока, северных (полярных) племен, евреи, кавказские горцы, лезгины и прочие народности.
Национальный состав населения Сибири, обуславливался, помимо традиционного расселения народностей, начавшимся еще в первой
четверти XIX в. переселением крестьян с целью земледельческой колонизации региона, которому правительство уделяло особое внимание.
Только по данным Тобольского, а затем Тюменского приказа, в период
1823–1862 гг. в Сибирь было сослано 350 тыс. человек 4. С 1838 по 1855 г.
в Западную Сибирь прибыло более 93 тыс. переселенцев 5.В 1854 г. там
проживало 109 823 ссыльных, составлявших около 8% населения. Процент ссыльных по отдельным округам был даже выше: в Канском округе – 10%, в Томском – 13%, в Мариинском – 24% 6.
Переселенческое дело отразилось не только на национальном составе населения, но и повлияло на соотношение мужского и женского населения, а также структуру занятости в областях и губерниях. Суммарная
численность самозанятого населения и членов семей в Сибири составляла 5 615 962 чел. с незначительным перевесом численности мужского населения (2 963 509 мужчин и 2 652 453 женщины). Самозанятое население
составляло чуть менее трети от общей численности населения Сибири
(28,16%). В структуре самозанятого населения мужчины существенно
превышали численность женщин (1 367 321 мужчина и 214 500 женщин).
Наконец, национальная принадлежность легла в основу разделения
коренных народов Сибири (согласно «Уставу об управлении инородцев»,
1822 г.) на три типа: оседлых, кочевых и бродячих. Уставом, который действовал с отдельными изменениями вплоть до 1906 г., оговаривались права и обязанности «инородцев».
Эмпирическую основу исследования составили результаты Первой
всероссийской переписи населения, проведенной в 1897 году. В качестве
методов исследования использованы: исторический анализ, позволивший

227

провести научную обработку данных переписи; статистико-корреляционный анализ, с помощью которого были выделены типы территориального
размещения представителей различных народностей в Сибири, а также
обозначены народности с неравномерным соотношением численности
самозанятого населения и членов семей; историко-системный метод, позволивший выявить историческую обусловленность территориального
расселения представителей различных народностей.
Результаты переписи 1897 г. стали предметом изучения большого
числа ученых, анализирующих те или иные аспекты, исследуемые переписью. Особого внимания заслуживают работы, целиком посвященные
анализу результатов переписи 7. Значительная часть научных трудов содержит глубинный анализ результатов переписи, характеризующих конкретные области, губернии, уезды 8. Кроме того, учеными обсуждаются
особенности и недостатки проведения самой переписи и обработки полученных результатов 9. В контексте заявленной темы также необходимо
отметить исследования развития Сибири, ее областей и губерний в конце
XIX – начале XX века 10.
Несмотря на проработанность отдельных аспектов, касающихся национального состава населения Российской империи, необходимо отметить, что национальному образу Сибири в исследуемый период посвящены единичные научные труды 11, что делает заявленную тему особенно
актуальной.
На момент первой переписи численность населения Сибири составляла 5 615 962 чел., включая самозанятое население (1 581 821 чел.)
и членов семей (4 034 141 чел.). Из них женщин – 2 652 453 чел., мужчин –
2 963 509 чел. (рис. 1).

Рис. 1. Численность населения Сибири, включая самозанятое население
и членов семей (по результатам переписи населения 1897 г.) 12
Национальности, исследуемые в переписи, были укрупнено сгруппированы в народности: русские (великорусы, малороссы, белорусы);
славянские (поляки, болгары, сербы, чехи, словаки); романские (молдаване, молдаване (румыны), румыны, французы, итальянцы, португальцы; германские (немцы, шведы, норвежцы, датчане, голландцы,
англичане); индоевропейские (осетины, персы, греки, армяне, цыгане,
гальчане); евреи; картвельские (картвельские, картвелы, грузины, мингрелы); кавказские горцы (кавказские горцы, абхазцы, черкесы, чеченцы и лезгины, кабардинцы; лезгины; финские (финские, финны, финляндцы, пермяки, карелы, остяки, вогулы, зыряне, вотяки, эсты, мордва,

228

черемисы); турецко-татарские (татары, турки, якуты, тептяры, сойоты,
узбеки, сарты, кара-киргизы, карачаевцы, башкиры, киргиз-кайсаки,
киргизы, бухарцы, ногайцы, кумыки, енисейские тюрки, чуваши, туркмены); литовско-латышские (литовско-латышские, литовцы, латыши,
жмудь); культурные народы крайнего Востока (культурные народы
крайнего Востока, китайцы, корейцы, японцы); северные (полярные)
племена (тунгусы, манчжуры, чукчи, коряки, камчадалы, чуванцы,
эскимосы, гиляки, алеуты, ороки, аины, чуванцы, юкагиры, чукоты, самоеды, енисейские остяки).
Соотношение численности представителей различных народностей
в Сибири показывает существенное превалирование русского населения
(рис. 2 и 3). Причем, в общей численности представителей русских народностей 94,78% составляли великорусы, 4,94% – малороссы, 0,27% –
белорусы.

Рис. 2. Распределение населения Сибири по народностям
(по результатам переписи населения 1897 г.) в% 13

Рис. 3. Распределение населения Сибири по народностям
(по результатам переписи населения 1897 г.) 14

229

Численность русского населения преобладала во всех губерниях
и областях Сибири, за исключением Якутской области, в которой 82,77%
составляли представители турецко-татарских народностей (рис. 4).
Национальный состав в губерниях и областях Сибири, с указанием
численно превалирующих народностей, представлен в табл. 1.
Поясняя данные табл. 1, необходимо отметить, что в ней выделены
народности, доля населения которых в сумме составляет более 90% от
общей численности населения конкретной губернии или области. Иначе
говоря, большинство народностей в губерниях и областях Сибири были
малочисленными и в сумме составляли менее 10%.

Енисейская губерния

Забайкальская
область

Иркутская губерния

Остров Сахалин

Приморская область

Тобольская губерния

Томская губерния

Якутская область

Русские
Славянские
Романские
Германские
Другие индоевропейские
Евреи
Картвельские
Кавказские горцы
Лезгины
Финские
Турецко-татарские
Литовско-латышские
Культурные
народы крайнего
Востока
Монголо-бурятские
Северные (полярные) племена

Амурская губерния

Таблица 1.
Численно превалирующие народности по губерниям и областям
Сибири,% от общего числа жителей губернии или области 16

86,33
0,30
0,01
0,12

86,83
1,04
0,02
0,17

66,20
0,24
0,01
0,04

63,50
1,05
0,06
0,17

65,24
5,88
0,38
0,99

51,15
1,45
0,04
0,33

91,62
0,40
0,01
0,08

91,40
0,33
0,01
0,08

11,41
0,16
0,01
0,03

0,06

0,20

0,07

0,39

0,99

0,05

0,11

0,12

0,03

0,22
0,13
0
0,03
0,06

0,89
0
0,09
0
0,99

1,17
0,01
0,03
0
0,06

1,91
0,02
0,16
0,11

0,47
0,53
0,47
0
0,85

0,71
0
0,06
0
0,27

0,17
0
0,01
0
2,48

0,39
0
0,01
0
0,95

0,23
0,01
0,04
0
0,03

0,80

8,19

0,45

2,73

6,27

0,79

4,58

6,37 82,77

0,01

0,29

0,02

0,07

0,92

0,15

0,25

0,12

0,01

7,99

0,36

0,02

1,57 25,67

0,00

0,02

0,54 15,34 19,23 0,31

0,22

5,24

0,03

0,01 26,80 29,26 0,08

3,90

1,27

4,53

230

0,10

Рис. 4. Доля русского населения в губерниях и областях Сибири
(по результатам переписи населения 1897 г.),%
от общего числа жителей губернии или области 15
К народностям, в которых численность членов семей существенно
превышала численность самозанятого населения, относились: русские
(3 274 886 чел. против 1 242 587 чел.), турецко-татарские (343 183 против
132 956), монголо-бурятские (224 060 против 65 407), северные (полярные) племена (83 732 против 30 545); финские (44 581 против 16 698), евреи (21 023 против 11 574), другие индоевропейские (4065 против 3442),
литовско-латышские (5199 чел. против 3467 чел.) (рис. 5).
Столь существенный пропорциональный перевес численности членов семей по отношению к численности самозанятого населения был об-

Рис. 5. Соотношение численности самозанятого населения и членов
семей у народностей Сибири 17

231

условлен традиционным расселением народностей, очень низкой занятостью женского населения, а также многодетностью семей.
К народностям, в которых численность самозанятого населения превышала численность членов семей относились: славянские (19 122 чел.
против 10 237 чел.); романские (599 против 293); германские (3832 против
1993); картвельские (466 против 86); кавказские горцы (1635 против 360);
лезгины (22 против 18); культурные народы крайнего Востока (49 315 чел.
против 20 373 чел.) (рис. 3). Как правило, самозанятое население перечисленных народностей было в большинстве своем территориально сосредоточено в одной-двух губерниях или областях Сибири (рис. 5).
Например, наибольшее число представителей самозанятого населения славянских народностей проживало в Енисейской губернии (20,81%),
германских – в Томской губернии (20,56%); картвельских – на острове
Сахалин и в Амурской губернии (31,33% и 21,24%); кавказских горцев –
в Иркутской и Енисейской губерниях (30,40% и 25,44%); культурных
народов крайнего Востока – в Приморской области (81,91%), лезгинов –
в Амурской губернии (100,00%). Исключение составили лишь романские
народности, самозанятое население которых было относительно равномерно рассредоточено по большинству губерний и областей Сибири.
Расселение населения по территории Сибири зависело, помимо прочего, от географических, природных и экономических условий. Так, например, заселение Западной Сибири обуславливалось непосредственным
соседством с Центральной Россией, плодородностью земель и наличием
богатых промыслов, а Восточной Сибири – плодородностью земель и развитием горнозаводской промышленности. Немаловажную роль в этом
процессе сыграло и строительство транссибирской железнодорожной
магистрали, по которой осуществлялось основное грузовое движение.
Особый интерес представляет распределение населения по губерниям и областям Сибири по каждой отдельной народности (табл. 2).
Исследование особенностей территориального расселения представителей народностей позволяет условно объединить их в три группы: народности с высокой «концентрацией» ее представителей в одной области,
либо губернии (например, культурные народы крайнего Востока, большая часть представителей которых зарегистрирована переписью в Приморской области (81,94% от общего числа представителей народности
в Сибири)); народности, большая часть представителей которых отмечена в двух-трех областях и губерниях (например, русские и финские,
проживающие в большинстве своем в Томской и Тобольской губерниях
(русские: 39,00% и 29,05%; финские: 29,78% и 58,04% соответственно)
или монголо-бурятские, проживающие преимущественно в Забайкальской области и Иркутской губернии (62,23% и 37,63%)); народности,
представители которых равномерно распределены в более чем трех областях и губерниях (например, славянские, доля которых в пяти (из девяти)
областях и губерниях колеблется от 10,99 до 21,87%, или романские, распределившиеся по шести областям и губерниям в пределах 10,65–25,90%
от общей численности представителей народности в Сибири).
Подводя итог, необходимо отметить, что национальный образ Сибири в конце XIX в. характеризуется преимущественно русскими народностями, в составе которых численно превалируют великорусы (94,78%).

232

Забайкальская область

Иркутская губерния

Остров Сахалин

Приморская область

Тобольская губерния

Томская губерния

2,30
1,22
1,91
2,44
0,91
0,81
28,26
—
10
0,11

10,96
20,28
12,44
16,98
15,20
15,52
2,54
24,86

9,85
5,57
10,65
4,36
6,63
24,03
6,16
10,38

5,23
13,25
25,90
10,75
19,18
21,81
15,76
29,47

0,41
5,63
12,11
4,79
3,70
0,40
26,99
6,62

2,52
10,99
9,30
12,50
1,63
4,82
—
6,22

29,05
19,72
9,19
8,94
21,43
7,32
7,79
10,28

39,00
21,87
16,82
26,16
30,17
23,35
9,6
7,37

9,17

0,70

0,68

0,39

1,00 58,04 29,78 0,14

0,20

9,81

0,63

2,13

0,37

0,37 13,80 25,78 46,92

0,20 19,31 1,86

3,01

2,99

3,90 41,82 26,51 0,42

13,79 0,03

0,13

0,63 81,94

3,46

0,01

0,01 62,23 37,63 0,01

4,11

6,32 26,64 1,77

7,84 29,41

—

35,29

7,74 12,90 8,39

5,16

0,07

—

0,68
1,47
1,68
1,42
1,15
1,94
2,9
4,81

—

0,01

—

0,01

3,77 37,42 3,90
—

Якутская область

Енисейская губерния

Русские
Славяне
Романские
Германские
Индоевропейские
Евреи
Картвельские
Кавказские горцы
Лезгины
Финские
Турецко-татарские
Литовско-латышские
Культурные
народы крайнего
Востока
Монголо-бурятские
Северные (полярные) племена
Прочие
Не указали своей
народности

Амурская губерния

Таблица 2.
Численное распределение представителей каждой отдельной народности в Сибири (по результатам переписи населения 1897 г.),% от общего
числа представителей конкретной народности 18

3,68 12,39

3,92 19,61 3,92

3,23 10,97 23,23 23,23 5,16

В целом по Сибири численность членов семей (незанятого населения) более чем в два раза превышала численность самозанятого населения. Можно обозначить два типа соотношения самозанятого населения
и членов семей (незанятого населения), обусловленных традиционным
расселением народностей, очень низкой занятостью женского населения,
а также многодетностью семей. Первый, при котором численность чле-

233

нов семей существенно превышает численность самозанятого населения
(русские, турецко-татарские, монголо-бурятские, северные (полярные)
племена; финские, евреи, другие индоевропейские, литовско-латышские;
второй, когда численность самозанятого населения превышает численность членов семей (славянские, романские, германские, картвельские,
кавказские горцы, культурные народы крайнего Востока).
Анализ территориального распределения представителей различных
народностей по губерниям и областям Сибири позволяет выделить три
группы народностей:
1) народности с высокой «концентрацией» ее представителей в одной области, либо губернии (например, культурные народы крайнего
Востока);
2) народности, большая часть представителей которых отмечена
в двух-трех областях и губерниях (например, русские и финские, турецко-татарские, литовско-латышские, монголо-бурятские, северные (полярные) племена);
3) народности, представители которых численно равномерно распределены в более чем трех областях и губерниях (например, славянские,
романские, германские, кавказские горцы).
Примечания
1. ТРОЙНИЦКИЙ Н. Распределение населения по видам главных занятий и возрастным
группам по отдельным территориальным районам. Т. 1–4. СПб. 1905.
2. USTINOVA O.V., FARAKHUTDINOV S. F. Structure and dynamics of employment of young
people of the working class in the province of Tobolsk in the late XIX century. – Bylye Gody.
2018, vol. 47 (1). p. 370–382.
3. ГУРВИЧ И. С. Этническая история северо-востока Сибири. Му (Мурманск?) 1966,
с. 126, 195, 201–203.
4. Живописная Россия. Т. 12. Ч. 1. СПб. 1895, с. 214–215.
5. Очерки по истории колонизации Севера и Сибири. Вып. 2. Пг. 1922, с. 17.
6. Там же, с. 18.
7. ТРОЙНИЦКИЙ Н. Ук. соч.; СТАНЧЕВ М. Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. – Bulgarian Historical Review. 2007, т. 35, № 3–4, с. 219–266.
8. ЧЕРКАШИНА В.Н., МАКАРЕНКО М. Ю. Южнороссийская семья в конце XIX – первой четверти XX века: историко-демографическое исследование. – Научные проблемы
гуманитарных исследований. 2012, № 3, с. 51–56; ОКОНОВА Л. В. Первая всеобщая
перепись населения Калмыцкой степи Астраханской губернии. – Научная мысль Кавказа. 2011, № 1–2 (65), с. 18–22; КРАПОТКИНА И.Е., САЛИМОВА Д.А., ДАНИЛОВА
Ю. Ю. Численный состав и профессиональная занятость немецкого населения казанской
и вятской губерний по результатам всероссийской переписи населения 1897 г. – Современные исследования социальных проблем. 2016, № 4–2 (28), с. 25–33.
9. ВОРОПАЕВА С. С. Формирование и состав переписных комиссий Тобольской губернии
при подготовке первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 года. –
Magistra Vitae: электронный журнал по историческим наукам и археологии. 2013, № 6
(297), с. 25–30; СКУБНЕВСКИЙ В. А. Городское население Сибири по материалам переписи 1897 г. В кн.: Проблемы генезиса и развития капиталистических отношений в Сибири. Барнаул. 1990, с. 98–119; САФРОНОВ А. А. Отношение населения к проведению
первой всеобщей переписи Российской империи в 1897 г.: слухи, толки, волнения. В кн.:
Документ. Архив. История. Современность. Вып. 2. Екатеринбург. 2002, с. 264–282.
10. СКУБНЕВСКИЙ В. А. Ук. соч., с. 98–119; KHRAMTSOV A. B. Development of national
education in the cities of Western Siberia: from initial to general education (1880–1917). – Bylye

234

Gody. 2018, vol. 47 (1), p. 349–359; REDKINA E.V., KHRAMTSOV A. B. Development of
out-of-school education in Western Siberia at the beginning of the XX century. – Bylye Gody.
2018, vol. 49 (3), p. 1278–1286; SUNGUROV P. A. The socio-economic situation of Omsk at
the beginning of the XX century. – Bylye Gody. 2017, vol. 46 (4), p. 1508–1516; PUTILINA
Yu.V., USTINOVA O.V., NATOLOCHNAYA O. V. Features of wedding traditions and rituals
in the territory Siberian region in the XIX – early XX centuries. – Bylye Gody. 2018, vol. 49
(3), p. 1111–1118.
11. КУРЧАТОВА Т.Т., АНДРЕЕВ А. П. Евреи Якутии в конце XIX в. (по материалам Первой всеобщей переписи населения 1897 г.). – Общество: философия, история, культура. 2016, № 4, с. 72–74; РОДИОНОВА О. В. Русские в выборгской губернии в конце
XIX века. По материалам первичных переписных листов всероссийской переписи населения 1897 г. – Вестник Орловского государственного университета. Серия: Новые
гуманитарные исследования. 2014, № 4 (39), с. 285–288; СЕМЁНОВ В. А. Этнодисперсная группа коми-зырян в г. Кунгуре Пермской губернии в конце XIX века (по переписи
1897 г.). – Историческая демография. 2017, № 2 (20), с. 20–22.
12. ТРОЙНИЦКИЙ Н. Распределение населения по видам главных занятий и возрастным
группам по отдельным территориальным районам. Т. 1–4. СПб. 1905.
13. Там же.
14. Там же.
15. Там же.
16. Там же.
17. Там же.
18. Там же.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi16 УДК 930.1 (470.6)

Северный Кавказ и революция
1905—1907 гг.: проблемы
концептуализации
А. Х. Боров, Е. Г. Муратова

Аннотация. В публикации опыт революции 1905—1907 гг. концептуализируется
как точка пересечения двух исторических процессов: имперской модернизации России и интеграции Северного Кавказа в социально-политическую систему Российской
империи. Первый из них к началу XX в. был далек от завершения, а второй находился
в зачаточной фазе. В результате, революция как общественное движение, как вызов государственной власти со стороны общества, повлекший за собой существенный сдвиг
в их соотношении, на этносоциальной почве Северного Кавказа, в общем и целом,
в 1905—1907 гг. не состоялась.
Ключевые слова: Северный Кавказ, первая российская революция, власть, общество, историография, модернизация.
Abstract. In the paper experience of the 1905—1907 revolution is conceptualized
as the crossing point of two historical processes, those of Russia’s modernization and the
North Caucasus’ integration into imperial socio-political system. First of them by the early
20th century was far from completion and the second was only in its incipient phase. So,
revolution if understood as a “movement”, as the challenge the society put before state powers
and, correspondingly, essential change in their interrelations, did not take place in the North
Caucasian ethno-social setting.
Key words: North Caucasus, The First Russian Revolution, authority, society,
historiography, modernization.

В советской историографии утвердилась концепция, согласно которой революция 1905—1907 гг. имела общероссийский характер и распространилась, в том числе, и на Северный Кавказ. Воплотившие социальную активность рабочих и крестьян события этого периода в регионе
рассматривались как часть революционного процесса, главная особенность которого «состояла в том, что борьба рабочих и крестьян в крае,
Боров Аслан Хажисмелович — кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник ФГБНУ «Федеральный научный центр “Кабардино-Балкарский научный центр Российской академии наук”». E-mail: aslan-borov@mail.ru; Муратова Елена Георгиевна — доктор исторических
наук, зав. кафедрой Кабардино-Балкарского государственного университета им. Х. М. Бербекова. E-mail: lena_gm@mail.ru
Borov Aslan H. — candidate of historical sciences, leading researcher at the FSBSE “Federal Scientific
Center ‘Kabardin-Balkar Scientific Center of the Russian Academy of Sciences’”. E-mail: aslanborov@mail.ru; Muratova Elena Georgievna, PhD in history, professor, Head of the Department of
Russian History, Kabardino-Balkarian State University. E-mail: lena_gm@mail.ru.

236

сочеталась с национально-освободительным движением» 1. Эта концепция еще в 2005 г. была подвергнута Т. П. Хлыниной критическому анализу на историографическом материале 2. Поставив задачу переосмысления
и переоценки вопроса о том, каков был реальный «революционный запал» национальных окраин империи, она, по сути, наметила и программу
соответствующих исследований, предполагавшую движение от анализа
совокупности конкретных событий революционного периода (состава
участников, мотивов участия, организаторов, политической сути) к их
обобщенным оценкам 3.
Последовательного воплощения в исследовательской практике эта
программа не получила. В опубликованных на протяжении 2000—2010х гг. обобщающих работах и учебных пособиях по истории Северного
Кавказа проблемы, связанные с первой русской революцией, получали
довольно противоречивую интерпретацию. Иногда давалось относительно целостное представление революционного процесса на Северном Кавказе, включавшее вопросы о его причинах, влиянии русско-японской войны, слабости и силе, особенностях и итогах первой русской
революции на Северном Кавказе 4. В тех случаях, когда изложение
строилось на достаточно широкой событийной основе, оказывалось,
что львиная доля рассматриваемых фактов относится к территориям,
городам и секторам (скажем, железные дороги), которые не несут собственно «кавказского» национального облика 5. Но освещение периода
1905—1907 гг. на материале горских этносоциальных ареалов также
весьма неоднозначно. В некоторых работах воспроизводится традиционный для советской историографии набор положений о том, например,
что экономические и политические условия и классовые противоречия предреволюционных лет «предопределили участие народов Чечни
в российской (русской) революции», о влиянии революционных событий в центре на «трудящихся национальных окраин», о руководящей
роли социал-демократических организаций в «революционной борьбе
трудящихся масс», об активном участии в революции «представителей
всех народов Кавказа», о влиянии революционной борьбы рабочих на
крестьян, о том что в Северной Осетии, «как и по всей Терской области,
революционная борьба рабочих, крестьян и интеллигенции сочеталась
с национально-освободительным движением, которое постепенно нарастало» 6. В ряде случаев материал по периоду 1905—1907 гг. дается
крайне бегло или вообще опускается 7. Иногда прямо констатируется,
что «коренное население как Ингушетии, так и Чечни ни в каких событиях не участвовало», и «период 1905—1907 гг. в Ингушетии революционного характера не принял» 8. В новейшем учебном пособии
в заголовке соответствующего раздела упоминается «революция 1905—
1907 гг. на Северном Кавказе», но в содержании речь идет о «кризисных
явлениях», выразившихся, с одной стороны, главным образом, в разгуле вооруженной преступности, появлении многочисленных банд разбойников-абреков, а с другой — в кризисе российской администрации
в регионе. Подобные явления связываются с неразвитостью общественной жизни, то есть, по сути, с отсутствием предпосылок для революции
при том, что экономические, социальные, этнические проблемы стояли
в крае весьма остро 9. Этот сдержанный вариант представления северо-

237

кавказского «эха» революции 1905—1907 гг. представляется наиболее
реалистичным.
Что касается событийной канвы, то нет сомнений, что в совокупности всего происходившего на Северном Кавказе в 1905—1907 гг. можно
идентифицировать и события, действительно имевшие революционное
содержания, и лишенные такого содержания. Проблема заключается в их
обобщении. Один из подходов опирается на категорию «особенностей»
революции 1905—1907 гг. на Северном Кавказе. Дискурс «особенностей»
исходит из представлений о том, что базовая модель революции реализуется в регионе, пусть с меньшей интенсивностью, в неполном виде или,
напротив, с некоторыми дополнительными характеристиками 10. Иными
словами, с незначительными модификациями воспроизводится традиционная для советской историографии концепция.
Современная историографии революции 1905—1907 гг. дает основу
для более широкого подхода к проблеме. В ней, во‑первых, наметился
поворот от «изучения революции в России к изучению истории России
в годы революции» во всем многообразии жизни общества, переплетенной с революцией, но не сводящейся только к ней 11. Во-вторых, революция рассматривается как некое «фазовое состояние» взаимоотношений
общества и власти, как вызов, брошенный обществом власти, и существенный сдвиг в их взаимоотношениях 12. То и другое не сводится к потрясшим страну революционным событиям, хотя в массовом сознании
они «отодвинули на второй или даже на третий план судьбоносные для
страны процессы в различных областях ее экономической, социальной,
политической, культурной и духовной жизни» 13. Исторический смысл
этих процессов определяется их общей модернизационной направленностью, и «революционный кризис 1905—1907 гг. был для России болезненным, но еще не смертельно опасным кризисом в рамках продолжавшегося и приносившего свои плоды процесса ее модернизации» 14.
Тем не менее этот процесс придал социальной структуре российского общества неустойчивый, переходный характер и вел «к нарастанию напряженности в обществе, появлению очагов конфронтационности, переросших в начале XX в. в серьезные социальные и национальные конфликты,
чреватые непредсказуемыми политическими катаклизмами» 15. Фактором
политической нестабильности была также сложная этнодемографическая
структура общества 16. В результате, революция 1905—1907 гг. приобрела сложный характер, в котором присутствовали «три переплетающихся,
но автономных слагаемых: городская революция с ее либеральной в целом окраской и с проявляющим самостоятельность рабочим движением,
крестьянская «война» с помещиками и властью, национально-освободительное движение на западных, северо-западных и южно-кавказских
окраинах» при том, что «общий облик и доминирующая направленность
Первой российской революции определялись главным образом борьбой
с самодержавием, которую вела городская демократическая масса» 17.
Для достижения более полного, объемного видения места Северного Кавказа в революционном процессе 1905—1907 гг. и места революции в процессе социально-политического развития региона недостаточно инвентаризации стандартных признаков революционного брожения,
которые так или иначе наблюдались на Северном Кавказе, или проявле-

238

ний социальной активности этнических обществ (народов) региона. Необходимо рассмотреть опыт 1905—1907 гг. как точку пересечения двух
исторических процессов, развивавшихся с 1860-х гг., — имперской модернизации России и интеграции Северного Кавказа в социально-политическую систему Российской империи.
Осуществляя анализ по обоим этим направлениям важно отдавать
себе отчет в том, какое содержание вкладывается в понятие «Северный
Кавказ» — географическое, административно-территориальное или этно-социально-территориальное. Отсутствие такого разграничения во
многом обесценивает целый ряд оценок пореформенного социально-экономического развития, выработанных в советской историографии региона. Так, сам термин «Северный Кавказ» был введен указом от 20 февраля
1860 г., которым император «Высочайше соизволил повелеть 1) Правое
Крыло Кавказской Линии именовать впредь Кубанскою областью; 2) Левое Крыло Кавказской Линии именовать впредь Терскою областью; 3)
все пространство, находящееся к северу от Главного хребта Кавказских
гор и заключающее в себя как означенные две области Терскую и Кубанскую, так и Ставропольскую губернию, именовать впредь Северным
Кавказом…» 18 Но еще два десятилетия после этого в административном
и политическом дискурсе практически не встречалось общее понятие
«Северный Кавказ» в смысле целостной и самостоятельной единицы социально-политического пространства Российской империи. При ликвидации Кавказского наместничества речь шла о преобразовании управления
Кавказского и Закавказского края. В высочайше утвержденном 26 апреля
1883 г. Учреждении управления Кавказского края вновь устанавливалось,
что Кавказский край состоит из двух частей: Северного Кавказа и Закавказья и что «Северный Кавказ образуют: губерния Ставропольская, а также области Терская и Кубанская» 19. Очевидно, что определенное таким
образом административно-территориальное значение понятия «Северный Кавказ» не соответствовало его географическому, историческому
и этнодемографическому содержанию. Так что, в определенном смысле
Северный Кавказ действительно был «региональным изобретением» имперской власти, «в пространстве которого решались задачи построения
основ нового общества, способного интегрироваться в общероссийское
пространство» 20.
Еще в начале XVIII в. в регионе почти не было русских и украинцев,
в конце XVIII в. русские составили 8,8% всех жителей (111 тыс. чел.),
а украинцы — 3,0% (39 тыс.), а к началу 1860-х гг. доля русских поднялась до 16,5% (372 тыс. чел.), а украинцев — до 18% (408 тыс.). Скачкообразное повышение доли русского и украинского населения (до 30,5%
и до 23,3%, соответственно) произошло в 1858—1867 годах. Еще через
тридцать лет первая всеобщая перепись населения 1897 г. показала следующую картину. Общая численность населения в Кубанской, Терской, Дагестанской областях и Ставропольской губернии составляла 4297,7 тыс.
человек. Из них на русское, украинское и белорусское население приходилось 2868,1 тыс. чел. (66,7%), на народы Северного Кавказа (включая
ногайцев) — 1165,6 тыс. чел. (27,1%). Этнодемографическая структура
отдельных областей и губерний существенно различалась. В Ставропольской губернии восточнославянское население составляло почти

239

92%, а местные этнические группы были представлены только ногайцами в количестве 19,6 тыс. чел. (2,2%). В Кубанской области доля восточнославянского населения равнялась 90,4%, а местные этнические группы (ногайцы, черкесы, карачаевцы, кабардинцы) насчитывали 86,1 тыс.
чел. (4,5%). В большей степени «горским» оставалось население Терской
области, включавшее 60% представителей народов Северного Кавказа
(кумыков, аварцев, ногайцев, чеченцев, черкесов, ингушей, балкарцев,
кабардинцев осетин) и 33,6% восточнославянского населения. Наконец,
Дагестанская область сохраняла в целом свой самобытный этнодемографический облик. 87,9% населения здесь составляли дагестанские народы, а также кумыки, ногайцы и чеченцы, а восточнославянского населения насчитывалось всего 16 тыс. чел. (2,8%) 21.
Таким образом, за сто с небольшим лет этнодемографический облик
Северного Кавказа изменился радикальным образом. Если в начале этого
периода население региона представлялось в какой-то мере загадочным,
говорившим на неведомых диалектах, с экзотическими формами социальной организации и культуры, с неясной системой управления, то затем оно стало приобретать в общем и целом российский облик. Но все
это относилось к культурной окраске общей массы жителей края, тогда
как сохранявшееся здесь коренное население в гораздо меньшей степени
сблизилось с основной социокультурной матрицей российского общества. Масштабный приток русского и украинского населения не сопровождался этнической диффузией. Даже в Кубанской области, где оставшееся адыгское население проживало в аулах, буквально окруженных
казачьими станицами, фактическая непроницаемость этнических границ
оставалась. В Терской области в несколько модифицированном виде,
с ломаной конфигурацией, местами глубоко вдаваясь в «горские» этнические ареалы, сохранялась «кавказская линия» казачьих станиц. В Дагестане основной массив местного населения не подвергался социокультурному воздействию русских. Можно с определенной долей условности
говорить о том, что территория Ставропольской губернии и Кубанской
области в социально-демографическом плане принадлежала не столько
к Северному Кавказу, сколько к Южной России. В Терской области сохранялась унаследованная от предшествующего периода «фронтирная»
структура социокультурного пространства, а Дагестан оставался зоной
почти нетронутой социокультурной традиции. Таким образом, понятие
«Северный Кавказ» может использоваться как социопространственная
категория, обозначающая в расширительном смысле Кубанскую, Терскую
и Дагестанскую области, а в узком — этно-социальные ареалы в пределах этих областей, образуемые компактным расселением коренных народов Северного Кавказа.
По сравнению с началом XIX в. качественно изменилось и место
Северного Кавказа в общей территориальной организации Российской
империи. Теперь это были не «зарубежные» (Северо-Западный Кавказ),
либо фактически неподконтрольные (Центральный и Северо-Восточный
Кавказ), а в полном смысле слова внутренние территории империи. По
сути дела они не являлись даже пограничными или слишком удаленными
от столичных центров, а развитие железнодорожной сети и современных
средств связи существенно облегчало коммуникации с ними. Этническая,

240

социокультурная и религиозная инаковость Северного Кавказа по отношению к коренной России в значительной степени утратила геополитическую значимость. На фоне протяженных пространств империи географические масштабы Северного Кавказа (Кубанская, Терская и Дагестанская
области) были весьма невелики, составляя менее 1% территории России
в 1913 году. В трех областях Северного Кавказа в 1913 г. насчитывалось
всего 17 городов и 1290 сельских обществ. Для сравнения, в одной Тамбовской губернии, которая имела втрое меньшую территорию, насчитывалось 13 городов и 3575 сельских обществ 22.
Кардинальное повышение удельного веса в населении и роли в экономике края «русского народного элемента», новый пространственный
образ региона, внутренней территории сравнительно небольших масштабов и расположенной достаточно близко от центра, следует оценивать на фоне общего поворота правительственного курса в начале 1880-х
гг. к созданию «однородной империи» и укреплению «русской государственности» на окраинах 23. Этот курс на Кавказе выразился в упразднении института наместничества и распространении на него ряда действовавших во внутренних губерниях законоположений, государственных
и общественных повинностей. Но сложившиеся ранее функциональные
различия иерархических уровней административно-политической системы сохранились.
Низовой уровень управления, реализуемый через институт сельских
обществ, обеспечивал функции регулирования повседневной жизнедеятельности основной массы населения. Они были тесно связаны, а порой
неотличимы от функций контроля, но все же это была сфера социокультурного компромисса, и в этом смысле — базовый элемент порядка на
Северном Кавказе.
Промежуточный уровень системы управления воплощался в административно-территориальной организации региона — областях, отделах,
округах. Основная функция этих институтов — контроль за населением,
поддержание полицейского и правового порядка. Для местных этнических
обществ институты этого уровня воплощали, прежде всего, силовую, репрессивную составляющую государственной власти. Наряду с этим они
выполняли функции регулирования в сфере пользования ресурсами на
межобщинном уровне, развития транспортной и социально-культурной
инфраструктуры. Элементы самоуправления этнических социумов в масштабах округов воплощались в деятельности съездов (сборов) доверенных сельских обществ, решавших вопросы хозяйственной жизни, поземельных отношений, нормативного регулирования и благоустройства. Их
рассматривают иногда как своеобразный и потенциально жизнеспособный опыт «не земского самоуправления, который в XIX — начале XX в.
сыграл значительную роль в обеспечении интеграции народов Северного
Кавказа в административно-политическую и социокультурную систему
российского государства» 24. Вместе с тем, съезды доверенных не получили общего институционального закрепления и действовали регулярно
только в Нальчикском округе Терской области.
Институты, расположенные на вершине системы управления (самодержец, правительство, Кавказский наместник, Главноначальствующий
гражданской частью) определяли стратегические цели региональной по16

«Вопросы истории» № 12(1)

241

литики и координировали деятельность региональных и центральных
органов власти и управления. Для населения региона результаты их деятельности воплощались в том общем порядке, который определял условия их жизнедеятельности. Этот порядок не мог не восприниматься
населением региона как благо на фоне предшествовавших десятилетий
Кавказской войны. Наместник Кавказа был, скорее всего, прав, когда констатировал в 1879 г., что за время, прошедшее после Кавказской войны,
большая часть горского населения прониклась сознанием пользы и необходимости законного порядка, дорожит спокойствием 25. Но в структурах
идентичности необходимо различать их политическое, «подданническое»
измерение и культурно-психологическое. На определенном этапе обретение российской государственно-политической идентичности у населения
Северного Кавказа сопровождалось упрочением этнической и религиозной обособленности от основной культурной матрицы, интегрирующей
в Российское общество и государство.
Одним из признаков этого служит глубокое и всепроникающее влияние на население Дагестана и Чечни различных форм ислама. После Кавказской войны мусульманское духовенство в Дагестане не только сохранило за собой все ключевые позиции, но и завоевало в массах огромный
авторитет как борец за независимость 26. Именно в пореформенный период распространялось и закреплялось в чеченском обществе мистическое
исламское учение — зикризм, а мюридизм Накшбандийского тариката на
протяжении всего пореформенного периода оставался питательной средой антироссийских выступлений.
Социокультурная дивергенция между социально-политической системой Российской империи и местными обществами ярко обнаружилась
в специфических формах неприятия новых условий жизни. Одной из таких форм стало движение за переселение в «единоверную» Османскую
империю. В той или иной мере это сложное и неоднозначное явление затронуло практически все народы Северного Кавказа, продолжаясь вплоть
до первой мировой войны. Столь длительная по времени, широкая по
охвату различных национальных групп и достаточно массовая по масштабам практика переселения отражала специфическую структуру самоидентификации горцев, в которой конфессиональное измерение являлось
неустранимым и самостоятельным элементом.
Таким образом, представление о завершенности процесса институциональной интеграции Северного Кавказа в социально-политическое
пространство империи было в определенной степени иллюзорным. Когда
Дон и Северный Кавказ начала XX в. рассматриваются как единый экономический регион, обзор динамических показателей экономики приводит
исследователей к заключению о том, что указанный макрорегион развивался опережающими темпами 27. В новейших обобщающих трудах по
истории народов Северного Кавказа сохраняется влияние оценок соотношения общероссийского и регионального социально-исторического процесса на рубеже веков, унаследованных от советской историографии 28.
Создается впечатление завершенной и полной интеграции народов Северного Кавказа в «основной поток» социально-исторического развития
Российской империи. В результате упускается из виду существенное
отставание макрорегиона от показателей индустриального развития не

242

только Европейской России, но и Закавказья, а главное — смазывается
внутрирегиональная социально-экономическая дифференциация, например, между Кубанской областью — с одной стороны, Терской и Дагестанской — с другой; между городскими округами Владикавказа и Грозного,
с доминирующим пришлым населением, и сельскими «этническими»
округами Осетии и Чечни; наконец, между различными этносоциальными общностями — осетинами и чеченцами, кабардинцами и балкарцами,
кумыками и дагестанскими народами.
Так, по некоторым оценкам, коэффициент индустриального развития Области войска Донского был почти в 9 раз ниже соответствующего
показателя по Бакинской губернии и в 3,6 раза ниже среднего показателя
по Закавказью. В свою очередь, уровень индустриального развития в Кубанской области был более чем в 10, в Терской — более чем в 70 раз
ниже, чем в Области войска Донского, а коэффициент индустриального
развития Дагестана, по состоянию на 1913 г., приравнивается к нулю. Показатели аграрного развития Северного Кавказа были ниже по сравнению
с Закавказьем, а в пределах макрорегиона коэффициент аграрного развития Кубанской области уступал Области войска Донского около 20%,
а в Терской он был в 3 раза ниже 29.
Нет сомнения, что развитие капиталистических отношений затронуло местное население. Но общие масштабы и глубина их воздействия
на внутренний строй местных обществ, на хозяйственно-бытовой уклад
и религиозную жизнь сельских общин были весьма незначительны. Коренное население втягивалось в рыночные отношения почти исключительно через реализацию продуктов ремесла, традиционных промыслов,
земледелия и животноводства. Случаи предпринимательской активности
в переработке сельскохозяйственной продукции, коневодстве, промышленности носили единичный характер 30. Основным механизмом первоначального вовлечения горцев в качестве рабочей силы в промышленное
производство служило отходничество. Оценки масштабов его развития
среди народов региона противоречивы 31. Сохранялось безусловное доминирование традиционных видов деятельности, прежде всего — земледелия и животноводства. Например, по Терской области в целом
в сельском хозяйстве было занято 81,2%, а в обрабатывающей промышленности и городских промыслах — 5,4% населения. Среди балкарцев
соответственно — 90% и 1,2%; среди чеченцев и ингушей — 97% и 0,5%;
среди кабардинцев — 97,6% и 0,3% 32. В условиях пореформенного развития северокавказские города утрачивали свою роль военных крепостей
и становились очагами хозяйственной и культурной жизни. Они превращались в центры притяжения и для горского населения. Однако учащение контактов с городской средой и культурой не выливалось в реальный
процесс урбанизации 33. Таким образом, нет оснований переносить показатели модернизации, разворачивающейся в «физическом» пространстве
Северного Кавказа на его этносоциальное пространство, формируемое
«горскими» этническими группами. Для народов региона форсированная колонизация, административно-судебная реорганизация, экономическая модернизация макрорегиона означали изменение всей картины
окружающего мира. Привычные, «естественные» институты, представления и нормы, коренящиеся в этносоциальной и этнокультурной тради-

243

ции каждого народа, включались теперь в современный, («имперский»,
«русский») социокультурный и правовой контекст, взаимодействуя с ним,
испытывая его мощное давление. Социокультурная изоляция северокавказских обществ резко снижала возможности органичного и позитивного усвоения социальных и культурных инноваций, успешной адаптации
к общественной динамике модернизирующейся России 34.
Между тем революции начала XX в. в России «неизбежно осмыслялись и будут осмысляться в контексте российского модернизационного
процесса» 35. Общий посыл здесь заключается в том, что авторитарный
режим инициировал этот процесс «сверху» и тем самым породил в лице
новых социальных страт собственных могильщиков. Новые явления
в экономике объективно вели к формированию новых классов, которые
уже не вписывались в традиционную систему социальных отношений,
являлись носителями новых ценностей. Их интересы все больше расходились с интересами режима, рассчитывавшего удержать эти новые явления в экономике и социальной сфере под своим контролем 36.
Результаты пореформенного социально-экономического развития
Северного Кавказа не дают оснований говорить о формировании новых
классов, которые уже не вписывались в традиционную систему социальных отношений. Действительно новые для Северного Кавказа «классы»
населения — это, прежде всего, участники колонизационного процесса.
Они скорее пользовались возможностями «освоения» территории. Столкновение интересов происходило у них не с режимом, а с казачеством,
как привилегированной социальной общностью. Собственно «горский»
этнический социум практически не был затронут «новыми» явлениями
в экономике и оставался в стороне от соответствующих конфликтов. Этнические общества народов региона, находясь в едином географическом
пространстве с транспортно-экономической, социально-культурной и административно-политической инфраструктурой российской империи,
фактически сохраняли «анклавный» характер. Это были крестьянские
общества-общины, не имевшие развитых гражданских структур. Их отношения с системой властных институтов были скорее отношениями
отчужденности, нежели противостояния. О наличии социальных страт,
сознательно и активно включавшихся в борьбу за власть, говорить не
приходится.
Стандартной и бесспорной является трактовка борьбы за передел
собственности как явления, прежде всего, сферы аграрных отношений.
Российское государство, как основная структура власти; крестьянство,
как образ жизни большинства россиян; капитализм, как самый динамичный элемент русской экономики — образовали фундаментальный «треугольник», определявший сущность развития российского общества на
переломе столетий 37.
Казалось бы, признание этнических обществ Северного Кавказа как
крестьянских по природе и общеизвестный факт острого малоземелья
у горцев органично вписывают этот регион в систему аграрных противоречий России начала XX века. В советской историографии присутствовало стремление акцентировать значение крестьянско-помещичьего
антагонизма, как определяющей черты аграрных отношений в регионе.
Но в аграрной сфере имелся ряд обстоятельств, которые не позволяют

244

считать ситуацию в регионе просто частью российского «аграрного вопроса». Острота земельного вопроса на Северном Кавказе в наибольшей
степени определялась высотной зональностью — в горных районах она
была наибольшей. В Балкарии половина крестьянских хозяйств владела
от 0,25 до 0,5 дес. земли каждое, а в горах Осетии — 0,4, Ингушетии —
0,3, в нагорной Чечне — 0,9, в Карачае — до 0,4 дес. пашни 38. Соответственно, проблема малоземелья в принципе не могла быть решена путем
перераспределения земли в пределах горных этносоциальных ареалов.
Несколько иной была ситуация в Дагестане, где беки и казна сосредоточили в 1913 г. в своих руках 32% общего количества земли, а крестьяне,
составлявшие более 95% населения, имели 68% земли. На каждого богатого землевладельца в среднем приходилось 74 дес., а на крестьянина —
0,3 дес. удобной земли 39. Здесь присутствовали элементы конфликта
между крупным и мелким землевладением. Однако при всем этом горское население не порывало с традиционным образом жизни. В Дагестане даже к 1917 г. хозяйственную деятельность 2/3 населения (около 70%
сельскохозяйственного производства области) можно было охарактеризовать как докапиталистическую. А к систематическому найму рабочей
силы прибегали лишь 3,2% дворов 40. Преимущественно скотоводческий
характер хозяйства придавал специфические черты традиционной структуре землевладения и землепользования. Здесь практически не было
традиции ведения «помещичьего хозяйства» с разделенными «барской»
и крестьянской запашкой. При этом индивидуальная собственность на
пахотные участки в горной части была четко определена. В равнинной
же части — привилегированное сословие («дворянство») было включено
в систему общинных переделов. Конфликты крестьян с местной аристократией и крупными земельными собственниками происходили в основном по поводу сенокосов и пастбищных земель, собственность на которые носила не вполне определенный характер. Относительно равнинной
части региона, где в пореформенное время сосуществовали общинные
и частновладельческие земли, трудно говорить о выраженном крестьянском малоземелье, тем более о земельном голоде. В горной части, где
имело место острое малоземелье, горцы видели перспективу его преодоления в переселении в предгорья и на равнину. Главным источником
удовлетворения их потребностей могли быть казенные земли и земли,
занимаемые казаками и коренными народами предгорья и равнин, например, кабардинцами и кумыками. И практика решения земельного вопроса
путем переселений осуществлялась администрацией задолго до столыпинской реформы, прежде всего, в Терской области. Таким образом, ось
аграрных конфликтов и социальное содержание земельного вопроса в этнических ареалах Северного Кавказа были иными, нежели в коренной
России. И его взаимосвязь с политическими условиями, существующими
в стране, была не столь однозначной.
Что касается сферы политики, где в начале XX в. столкнулись бюрократия, олицетворявшая авторитарный режим, и интеллигенция, формировавшая общественное мнение и обладавшая силой идеологического
и культурного влияния на общество, то специфика северокавказской ситуации сводится к трем основным моментам. Во-первых, здесь не успела
сложиться интеллигенция как социальный слой и даже как значимая со-

245

циальная группа. В каждой из отраслей деятельности, требующих профессиональной подготовки, — образовательной, медицинской, инженерно-технической, юридической, литературной и т. д. — присутствовали
буквально десятки, если не единицы представителей того или другого
народа Северного Кавказа. Во-вторых, основной вектор публицистической и общественной активности местной интеллигенции был направлен на решение проблем социально-культурного развития и интеграции
местных этнических обществ в систему институтов и практик, воплощавших более передовую русско-европейскую культуру того времени 41.
Поскольку отдельные представители интеллигенции активно включались
в общественно-политическую деятельность через общероссийские гражданские и политические структуры, они, в известной мере, отрывались от
местной социально-этнической почвы. В-третьих, до обретения интеллигенцией Северного Кавказа идеологического и культурного влияния на
общество и возможности формировать общественное сознание было еще
очень далеко. И то и другое предполагает существование «образованного
общества», «общественности». Крайне низкий уровень грамотности, незнание русского языка подавляющей массой населения просто отсекали
его от сферы интеллектуальных поисков и идейной борьбы в российском
обществе начала XX века. Кризисные явления в традиционалистском
сознании этнических обществ региона были связаны не с модернизационным преобразованием их структур, а с кардинальным изменением условий их существования. Сколь-нибудь значимых свидетельств раскола
этнических обществ Северного Кавказа по идейно-политическому и партийному признакам в исторических данных не зафиксировано.
Россия в начале XX в. оставалась полиэтничной страной, в которой
национальный вопрос превратился в общегосударственную проблему.
Его актуализация связывается, в том числе, с интенсивным модернизационным процессом. По утвердившимся представлениям, водораздел противостояния по национальному вопросу проходил не между различными
этносами, населявшими империю, а между авторитарным режимом, проводившим ассимиляторскую политику, и региональными национальными элитами. Но применительно к Северному Кавказу эти характеристики
нуждаются в некоторой модификации.
Прежде всего этноконсолидационные процессы у народов Северного Кавказа в этот период отражали не столько результаты модернизации,
сколько последствия административной и переселенческой политики
властей. Соответственно этому на повестке дня стояли не столько требования национальных прав и национального самоопределения, сколько
потребности культурного развития. Отсутствие письменности на национальных языках и узость сферы их функционирования, которая не включала в себя образование, науку, литературу, печать, несколько притупляли
остроту восприятия ассимиляторских тенденций в политике правящих
кругов империи. Процесс формирования национальных элит и национального сознания был далек от завершения. Потенциал конфликтности
в отношениях этнических сообществ региона с имперской администрацией коренился скорее в «непрозрачности» для традиционалистского этнического сознания ее институтов и норм; в репрессиях по отношению
к массовым категориям населения, придерживавшихся традиционных

246

социальных практик, противоречивших российскому законодательству;
в произволе со стороны конкретных «русских» чиновников.
Во-вторых, для состояния «национального вопроса» на Северном
Кавказе того времени было характерно как раз противостояние между
различными этносами. Свидетельство наместника Кавказа И. И. Воронцова-Дашкова о том, что в регионе нет сепаратизма общекавказского, «так
как все национальности на Кавказе настроены друг против друга враждебно» 42, в определенной степени отражало реальность. Исследователи,
со своей стороны, указывают на целый комплекс факторов, обусловивших
этнические конфликты, среди которых важное место занимала политика
в земельном вопросе. Процесс стихийной колонизации Кавказа и организованное заселение равнинных земель казачеством привели к резкому
обострению социальной напряженности. Щедрая раздача земель станичникам ущемляла интересы местных народов, порождала неприязненное
и даже враждебное отношение к казачеству 43. Таким образом, звучание
национальных мотивов в северокавказском контексте было существенно
иным, нежели в Польше, Прибалтике или в Закавказье.
С учетом вышеприведенных положений, представляется естественным то, что картина социально-политических процессов на Северном
Кавказе периода революции 1905—1907 гг. характеризуется неоднородностью, невозможностью обнаружить некую общую направленность
и выраженную поэтапность «революционного» развития. Фактически
единственным отраженным в источниках признаком включенности местной ситуации в общероссийский революционный процесс являются оценки полицейских чинов и партийных и общественных деятелей, звучавшие со столичных трибун и газетных страниц. Движения, выдвигающие
требования кардинальных преобразований политического, социального
или национального характера, практически себя не проявили.
Материалы показывают, что наибольшее значение в рамках революционной ситуации 1905—1907 гг., а также на перспективу, имели три
группы явлений, выражавших напряженность во взаимоотношениях
северокавказских обществ и российской власти. Первая из них связана
с общей отчужденностью, взаимонепониманием и недоверием между
этническими крестьянскими обществами (общинами) и административно-полицейским аппаратом имперской власти на местах. Многие проявления конфликта между ними, доходившие до открытого неповиновения
властям, отказа нести государственные и общественные повинности,
признавать и подчиняться назначаемым аульным властям и казенным
муллам, вызывавшие порой массовые карательные акции, вырастали из
взаимного непонимания.
Вторая группа явлений напряженности и конфликтов местных обществ и власти формировалась специфической для Северного Кавказа
связью земельного вопроса и межэтнических отношений. Несмотря на
то, что в регионе, в том числе в его этнических ареалах (округах), существовали частновладельческие земли, на которых иногда велось крупное
хозяйство, острие притязаний малоземельных групп населения было направлено не на них. Основная линия конфликтов в земельном вопросе
проходила между горцами, с одной стороны, и казачеством, с другой.
Вычленение и рассмотрение по отдельности аграрного и этнического

247

аспектов противостояния горцев и казачества практически невозможно.
Социальная и культурная рознь между ними взаимно подкрепляли одна
другую и, накладываясь на память о недавней войне и на давние традиции
военного быта тех и других, создавали атмосферу постоянной вялотекущей войны. Острые межэтнические конфликты, замешанные на земельных спорах, имели место между самими горскими народами. Кавказская
администрация не была способна предложить удовлетворяющего все стороны и умиротворяющего Северный Кавказ решения этого вопроса. Но
равным образом ни одна из оппозиционных идеологий и политических
сил не могла предложить адекватные программы решения аграрного и национального вопроса в регионе. На волне общего революционного подъема часть северокавказских интеллектуалов подхватила идею автономного
самоуправления для Кавказа. Но один из пионеров автономизации — В.Г. Джабагиев — ясно сознавал связанные с ней проблемы и опасности.
С одной стороны, все зло, все аномалии и недочеты кавказской жизни, он
сводил, в конечном счете, к одной причине: административно-правовому неустройству управления краем. И видел против этого «только одно
средство — это дарование Кавказу автономного самоуправления». С другой стороны, автономия — это лишь первый из двух вопросов, нельзя
забывать «национального вопроса, очень острого на Кавказе». Национальный вопрос на Кавказе для В.-Г. Джабагиева — это вопрос межэтнических отношений. Автономия не решает национального вопроса, а об
этом «мало кто думал на Кавказе». Между тем, иная автономия «может
только попортить все дело, обострив еще более национальный антагонизм» 44. Элементы пророчества, содержащиеся в этом суждении, нашли
свое подтверждение в 1917 г., когда в результате двух последовательных
революций Северный Кавказ оказался предоставленным самому себе, то
есть обрел ту самую автономию, о которой говорил Джабагиев.
С особой очевидностью все своеобразие социальных проблем Северного Кавказа обнаруживалось в третьей группе явлений, которые официальные власти представляли как эпидемию грабежей и разбоев, а местные общества воспринимали как естественную и правомерную практику,
а некоторые современные исследователи характеризуют как возрождение
набеговой системы и специфическую форму сепаратизма 45. Практика
походов за добычей в близлежащие или более отдаленные аулы, станицы, хутора носила достаточно широкий повседневный, почти бытовой
характер. Наряду с этим, время от первой до второй русской революции
стало новым этапом в развитии такого исторического явления как абречество 46. В своих наиболее ярких, персонифицированных проявлениях оно
приобретало в глазах народов региона ореол героического и в известном
смысле успешного вызова чуждой власти. Но не менее важно принимать
во внимание его укорененность в традиционной для Северного Кавказа
культуре насилия, и то, что завязывался каждый такой конфликт героя-одиночки с машиной власти не по идейным или политическим мотивам,
а в связи с вполне материальными и бытовыми обстоятельствами.
Таким образом, революция как общественное движение, как вызов
государственной власти со стороны общества, повлекший за собой существенные изменения, на Северном Кавказе в общем и целом, в 1905—
1907 гг. не состоялась. Ни в одной из главнейших сфер противостояния

248

общества и власти — политической, аграрной, национальной — со стороны общества сколько-нибудь цельной самостоятельной программы
требований выдвинуто не было. Но это не лишает содержательности соотнесение этно-социальной ситуации на Северном Кавказе начала XX в.
с первой российской революцией. Проявления социальной напряженности, нестабильность и конфликты здесь не бросали политического вызова самодержавию, но безусловно вносили вклад в кризис имперской
государственности. С учетом того, что империя представляет собой политическое тело, вмещающее многообразие социокультурных организмов, по новому высвечивается проблематика соотношения различных
слагаемых революционного процесса в регионе. «Городская» революция,
а значит и национально-освободительное движение как политический
проект здесь просто не могли себя проявить. Как отмечает Л. С. Гатагова, «революция, безусловно, затронула Северный Кавказ — другое дело,
что она привела не столько к активизации политической борьбы (хотя
и это имело место), сколько к всплеску аграрных движений и заурядного криминала в разных формах и проявлениях» 47. С этой точки зрения
социальные и межэтнические конфликты, замешанные на поземельных
отношениях, выглядят как «генеральная репетиция» тех локальных вспышек «окраинных крестьянских войн», которые произошли в регионе не
только в 1917—1918, но и в 1990-х годах. Поэтому справедливо суждение
о том, что «Кавказ в политике России — это во многом бег по кругу, где
по мере движения происходит постоянное возвращение к уже пройденному и, казалось бы, окончательно преодоленному» 48. Отсюда — возможность оценить революцию 1905—1907 гг. как один из «моментов истины»
в долговременном процессе региональной модернизации. Она не была
завершена и к концу XX в., а в его начале только два поколения отделяли
народы Северного Кавказа от эпохи бытования их сугубо традиционных
этносоциальных укладов. Соответственно, в местных этнических социумах не оформились внутренние движители модернизации, и они не были
готовы включиться в революционный процесс в качестве его активных
субъектов. Такое запаздывание, неготовность к очередным кризисам российской модернизации и смене векторов развития страны проявились
и в последующем. Ключевым фактором, определяющим региональные
формы отражения общенационального революционного кризиса, каждый раз оказывалась мера ослабления (или даже распада) центральной
государственной власти и общей «хаотизации» социально-политической
динамики. В 1905—1907 гг. мера ослабления государственной власти, ее
«отступления» перед общественным натиском на Северном Кавказе была
минимальной. Поэтому минимальными были и масштаб революционных
потрясений, и масштаб реформаторских приобретений народов региона.
Примечания
1. История народов Северного Кавказа (конец XVIII — 1917 г.). М. 1988, с. 467.
2. ХЛЫНИНА Т. П. Отечественная историография революции 1905—1907 гг. на Северном
Кавказе. В кн.: Революция 1905—1907 годов: взгляд через столетие. Материалы всероссийской научной конференции 19—20 сентября 2005 г. М. 2005, с. 203—210.
3. Там же, с. 203—204.

249

4. Северный Кавказ в составе Российской империи. М. 2007, с. 284—306.
5. Очерки истории Северного Кавказа: XX век: учебное пособие. М.-Пятигорск. 2016.
6. История Дагестана с древнейших времен до наших дней. В 2-х томах. Т. 2. Махачкала.
2005, с. 29—32; История Чечни с древнейших времен до наших дней. В 2-х томах. Т. II.
Грозный. 2008, с. 20—22; История Северной Осетии: XX век. М. 2003, с. 29.
7. История многовекового содружества: К 450-летию союза и единения народов Кабардино-Балкарии и России. Нальчик. 2007.
8. УГУРЧИЕВА Х. Х. Назрановский (Ингушский) округ: этапы образования, становления
и развития (1905—1921 гг.) Автореф. дисс. канд. ист. наук. М. 2006, с. 16.
9. История Северного Кавказа: учебное пособие. Ростов-на-Дону. 2017, с. 156—166.
10. История Дона и Северного Кавказа с древнейших времен до 1917 года. Учебное пособие
для вузов. Ростов-на-Дону. 2001, с. 358—359.
11. Россия в 1905—1907 гг.: энциклопедия. М. 2016, с. 369.
12. ШЕЛОХАЕВ В. В. Власть и общество в 1905—1907 гг.: конфронтация и диалог. В кн.:
Революция 1905—1907 годов: взгляд через столетие, с. 14—19.
13. ЖУРАВЛЁВ В. В. Россия 1905—1907 гг.: в поисках новых граней осмысления. — Российская история. 2016, № 4, с. 96.
14. Первая революция в России: взгляд через столетие. М. 2005, с. 582.
15. ШЕЛОХАЕВ В. В. Общенациональные интересы в конфронтационном обществе. В кн.:
Россия: государственные приоритеты и национальные интересы. М. 2000, с. 208; ИВАНОВА Н. Стратификация российского общества и революция 1905—1907 гг. — Российская история. 2016, № 4, с. 85.
16. Первая революция в России: взгляд через столетие. М. 2005, с. 52—76.
17. ВОЛОБУЕВ О. В. Еще раз о природе Первой российской революции: историографические традиции и новации. В кн.: Революция 1905—1907 годов: взгляд через столетие,
с. 7—8.
18. Указ Его Императорского Величества, Самодержца Всероссийского, из Правительствующего Сената г. наместнику Кавказскому, от 20-го февраля 1860 года, № 6084. — Акты,
собранные Кавказскою археографическою комиссиею. Т. XII. Тифлис. 1904, с. 58.
19. Между централизмом и регионализмом: административные преобразования на Центральном Кавказе в 70-х гг. XIX — начале XX в.: сборник документов. Владикавказ.
2014, с. 121.
20. ХЛЫНИНА Т.П., КРИНКО Е.Ф., УРУШАДЗЕ А. Т. Российский Северный Кавказ: исторический опыт управления и формирования границ региона. Ростов-на-Дону. 2012, с. 5.
21. КАБУЗАН В. М. Население Северного Кавказа в XIX—X вв.: Этностатистическое исследование. СПб. 1996, с. 203—206.
22. Россия 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб. 1995, с. 12—13.
23. ЗАЙОНЧКОВСКИЙ П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия (Политическая реакция 80-х начала 90-х годов). М. 1970; ДЯКИН В. С. Национальный вопрос во
внутренней политике царизма XIX в. — Вопросы истории. 1995, № 9, с. 136—137.
24. ПРАСОЛОВ Д. Н. Съезды (сборы) доверенных в интеграционных процессах у народов
Терской области во второй половине XIX — начале XX в. — Вестник Академии наук
Чеченской Республики. 2018, № 4 (41), с. 61—65.
25. Записка «О мероприятиях к возвышению уровня гражданского благосостояния и духовного преуспения населения кавказского края». — Кавказский сборник. Т. 2 (34). М. 2005,
с. 149.
26. МАГОМЕДОВ М.А. О некоторых особенностях Октябрьской революции и гражданской
войны на Северном Кавказе. — О
течественная история. 1997, № 2, с. 82.
27. КОЗЛОВ А. И. Экономика Дона и Северного Кавказа в начале XX века. — RELGA. Научно-культурологический журнал. 1999, № 23 (29). URL: http://www.relga.ru/Environ/
WebObjects/tgu-www.woa/wa/Main?textid=1908&level1=main&level2=articles.
28. История Чечни с древнейших времен до наших, дней, т. II, с. 7; История Северной Осетии: XX век, с. 11; История Дагестана с древнейших времен до наших дней, с. 5—8.
29. РЯЗАНЦЕВ И.П., ЗАВАЛИШИН А. Ю. Территориальное поведение россиян (историко-социологический анализ). М. 2006, с. 261, 336—341.
30. Северный Кавказ в составе Российской империи. М. 2007, с. 246—248.

250

31. ОРТАБАЕВ Б. Х. Развитие промышленности и торговли в Северной Осетии в конце
XIX — начале XX в. Орджоникидзе. 1978, с. 57; МУЖЕВ И. Ф. Горцы Северного Кавказа на пути к Великой Октябрьской социалистической революции. Нальчик. 1971, с. 35;
ХАСБУЛАТОВ А. И. Развитие промышленности и формирование рабочего класса в Чечено-Ингушетии (конец XIX — начало XX в.) М. 1994, с. 78—84.
32. Первая Всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. Т. 68. СПб. 1905,
с. 140—141, 146—147.
33. Там же, с. II; АНЧАБАДЗЕ Ю.Д., ВОЛКОВА Н. Г. Этническая история Северного Кавказа XVI—IX веков. М. 1993, с. 184; Народы Дагестана. М. 2002, с. 38.
34. ГАТАГОВА Л. С. Северный Кавказа в эпоху поздней империи: природа насилия. 1860—
1917. М. 2016, с. 144.
35. ЖУРАВЛЁВ В. В. Ук. соч., с. 96.
36. ШЕЛОХАЕВ В. В. Общенациональные интересы в конфронтационном обществе, с. 214.
37. ШАНИН Т. Революция как момент истины. Россия 1905—1907 гг. — 1917—1922 гг. М.
1997, с. 12.
38. ГРИЦЕНКО Я. П. Заметки о деятельности Абрамовской комиссии. — Известия Чечено-Ингушского научно-исследовательского института. Грозный. 1965, т. 4, вып. 1, с. 171.
39. История Дагестана. Т. 2. М. 1968, с. 271—272.
40. ВОЛКОВА Н. Г. Этнический состав населения Северного Кавказа в ХVIII — нач. ХХ в.
М. 1974, с. 232.
41. АЙЛАРОВА С. А. Общественная мысль народов Северного Кавказа в XIX веке: культурно-исторические проблемы модернизации. Владикавказ. 2003.
42. Всеподданнейший отчет за восемь лет управления Кавказом Генерал-Адъютанта Графа
Воронцова-Дашкова. СПб. 1913, с. 14.
43. ГАТАГОВА Л. С. Кавказ после Кавказской войны: этноконфликтный аспект. — Вестник
Института цивилизации. 2000, № 3, с. 108—117.
44. ЯНДИЕВА М. Вассан-Гирей Джабагиев — ингушский энциклопедист XX века (1882—
1961 гг.). Ингушетия. Исторические параллели URL: http://ghalghay.com/2010/04/04/
vassan-girey-djabagiev-ingushskiy-enciklopedist/
45. ДУНЮШКИН И. Е. Особенности обеспечения национальной безопасности на Северо-Восточном Кавказе в условиях обострения социально-экономических противоречий
(1905—1917 гг.): Историография вопроса. — Проблемы истории, филологии, культуры.
2008, вып. 20, с. 58—73.
46. БОБРОВНИКОВ В. Абреки и государство: культура насилия на Кавказе. — Вестник Евразии. 2000, № 1 (8), с. 19—46.
47. ГАТАГОВА Л. С. Северный Кавказа в эпоху поздней империи: природа насилия. 1860—
1917. М. 2016, с. 307.
48. УРУШАДЗЕ А. Кавказ в конце XIX — начале XX в.: проблемы управления и модернизации на южной окраине Российской империи. — Quaestio Rossica. 2015, № 2, c. 146.

ИСТОРИЯ И СУДЬБЫ
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi17 ББК 63.3(2)612

П. Б. Струве на белом Юге
России осенью 1919 —
зимой 1920 г. (к 100-летию
«Размышлений о русской
революции»)
А. А. Чемакин

Аннотация. В публикации рассматриваются деятельность русского экономиста,
философа, историка и политика П. Б. Струве осенью 1919 — зимой 1920 гг., в период
его нахождения на подконтрольной белым территории Юга России, а также его выступления с публичными лекциями, текст которых позднее был опубликован под общим
названием «Размышления о русской революции». До сегодняшнего дня этот период
деятельности Струве, в отличие от дореволюционного и эмигрантского, не был изучен.
Работа выполнена на основе архивных материалов и редких периодических изданий
периода гражданской войны, хранящихся как в российских, так и в зарубежных архивах и библиотеках.
Ключевые слова: П. Б. Струве, «Великая Россия», Великая российская революция,
национализм, военная диктатура, Белое движение, большевизм, «Размышления о русской революции».
Abstract. The publication deals with activity and views of the Russian economist,
philosopher, historian and politician P. B. Struve in autumn 1919 — winter 1920, over the
period of his residence in the territory of southern Russia under the control of White armies
and speaking tours which texts were later published under the general name of “Reflections
on Russian revolution”. Up to this day, that period of Struve’s activities, contrary to the prerevolutionary and emigrant periods, has not been studied. The work has been written on the
basis of archive materials and rare periodical publications in the time of Civil war housed both
in Russian and foreign archives and libraries.
Key words: P. B. Struve, “Great Russia”, Great Russian Revolution, nationalism, military
dictatorship, White movement, Bolshevism, “Reflections on the Russian revolution”.

«Размышления о русской революции» — один из самых известных
текстов выдающегося русского экономиста, философа, историка, публициста и политика Петра Бернгардовича Струве (1870—1944). «Размышления» были первоначально напечатаны в софийской «Русской мысли»,
Чемакин Антон Александрович — кандидат исторических наук, старший преподаватель Института истории Санкт-Петербургского государственного университета. E-mail: a.chemakin@
spbu.ru.
Chemakin Anton A. — candidate of historical sciences, senior lecturer at the Institute of History.
St. Petersburg State University. E-mail: a.chemakin@spbu.ru.

252

а затем в 1921 г. вышли отдельным изданием 1. Брошюра состоит из двух
лекций, прочитанных в Ростове-на-Дону в конце 1919 г. и воспроизведенных практически без изменений. Были «исключены лишь места, вследствие новых событий утратившие значение» 2. Именно поэтому совершенно неправильно рассматривать «Размышления» как одну из первых
работ П. Б. Струве периода эмиграции, как это делают некоторые историки 3. Наоборот, это одна из последних его работ, написанных в России,
хотя опубликованная уже за границей.
«Размышления о русской революции» неоднократно становились
предметом анализа, поэтому не стоит в очередной раз пересказывать текст
этой работы. Гораздо интереснее задаться вопросом, в каких условиях
она писалась? Какие настроения владели тогда Струве? В. В. Чепарухин
справедливо отмечал: «… чтобы понять Струве (впрочем, как и любого
человека), нужно знать его жизнь» 4. Примерно в том же духе высказывались М. А. Колеров и Н. С. Плотников, говоря про Струве, что «его личный опыт и путь практика мысли и составляет главное его наследие» 5.
При этом период осени 1919 — зимы 1920 г., когда Струве выступил со своими публичными лекциями про русскую революцию, является наименее изученным этапом его политической и интеллектуальной
биографии. Даже в подробнейшем исследовании Р. Пайпса говорится,
что «о его пребывании на юге в последние месяцы 1919 года нам неизвестно практически ничего» 6. Но на самом деле архивные материалы из
Государственного архива Российской Федерации, Бахметевского архива,
Гуверовского архива, а также газет из коллекций Научной библиотеки
ГАРФ, Российской национальной библиотеки, Донской государственной
публичной библиотеки и Славянской библиотеки в Праге дают возможность реконструировать то, чем занимался и о чем думал Струве в те дни.
Осенью 1919 г. Ростов-на-Дону фактически являлся «столицей»
огромной территории, контролируемой Вооруженными силами Юга России (ВСЮР). Именно в Ростове располагалось Особое совещание при
главнокомандующем ВСЮР, сюда съезжались видные политики, предприниматели, деятели культуры. Корреспондент киевской «Руси» писал,
что Ростов может быть назван «Петербургом-на-Дону», так как в нем собралось множество известных и именитых петербуржцев: «Пройдитесь
по главной улице Ростова, по Б[ольшой] Садовой — кого только вы здесь
ни встретите. И характерную высокую фигуру князя Долгорукого, и бывшего министра Пешехонова, и бывшего сенатора, и бывшего первомарксиста Струве, ныне ярого националиста, вместе с Шульгиным возглавляющего “Великую Россию”…» 7
Как Струве, покинувший Советскую Россию в декабре 1918 г. и проживавший в Париже, оказался в Ростове? Многие политические деятели
мечтали о создании на белом Юге России «большого серьезного органа,
действительно руководящего общественным мнением», и поэтому в конце мая 1919 г. телеграммой, подписанной Н. И. Астровым, М. М. Фёдоровым и В. В. Шульгиным, из Парижа был вызван П. Б. Струве, которому
Шульгин писал: «… здесь с Вашим приездом связывают открытие большой газеты, которая всех бы нас объединила и ставила бы “вехи”, ибо вехи
сейчас страшно необходимы…» 8 «Ждем Вас сюда. Главные акты русской
драмы совершаются сейчас, более чем когда-либо, в связи не с внешни-

253

ми влияниями, а с русскими событиями», — сообщал Фёдоров 9. Но новая большая газета так и не была создана, и в августе 1919 г. Шульгин
и Н. Н. Львов пригласили Струве стать редактором уже существовавшей
националистической газеты «Великая Россия» 10, к этому времени переведенной из Екатеринодара в Ростов-на-Дону. Струве согласился и прибыл в Ростов приблизительно 17 сентября (здесь и далее датировка по
старому стилю) 11, правда, Шульгина, уехавшего к себе в Киев, он уже
не застал. Струве поселился не в самом Ростове, а в Нахичевани-на-Дону — городе, входящем в ростовскую агломерацию, в доме 1—6 на углу
2-й Соборной улицы и 28 линии 12.
После отъезда Шульгина одним из руководителей неформальной
«шульгинской» группы в «столице» белого Юга стал именно Струве.
Впрочем, группа эта, концентрировавшаяся вокруг «Великой России»,
была весьма аморфной и не имела какой-то четкой организационной
структуры. Газета «Киевская жизнь» характеризовала ее следующим
образом: «Эта группа не имеет пока никакого официального названия,
и состав ее членов очень разнороден. В нее входит и бывший националист В. В. Шульгин, и бывший мирнообновленец князь Г. Н. Трубецкой,
и бывший член Госуд[арственной] думы Н. Н. Львов, одно время лидер
думской фракции мирнообновленцев, а затем левый октябрист, и, наконец, П. Б. Струве, когда-то ярый с[оциал]-д[емократ], автор первого манифеста Российской с[оциал]-д[емократической] рабочей партии, а затем
кадет. Эта группа играет чрезвычайно важную роль в направлении деятельности Особого совещания. Хотя она не имеет большинства в Особом
совещании (большинство это принадлежит скорее к[онституционным]
д[емократам]), но с нею весьма считаются и при разного рода назначениях проходят сплошь и рядом ее кандидаты. В области внешней политики
эта группа стоит за соглашение с союзниками, а в области внутренней
политики она является сторонницей сильной власти, аграрной реформы
по образцу столыпинской и т. д. Большинство ее членов, если не все, по
своим убеждениям — монархисты. Будучи противниками созыва Учредительного собрания, большинство ее членов, однако, считают, что вопрос этот должен быть разрешен носителем высшей военной власти,
в зависимости от условий политического момента и от международной
обстановки» 13.
При этом Струве продолжал оставаться в рядах близкого к кадетской
партии Всероссийского национального центра (ВНЦ), а также оставался деятельным членом Совета государственного объединения России
(СГОР) 14. На вопрос сотрудника «Приазовского края» о принадлежности
к политической группе и об участии в редакции «Великой России» Струве
ответил: «Я был одним из учредителей Национального центра в Москве
и до сих пор состою его членом, что касается “Великой России”, то вступление в состав редакции этой газеты не связывает свободы индивидуального мнения» 15. Таким образом, Струве стал одним из руководителей
неформальной националистической (национально-прогрессивной или,
как позднее ее бы обозначил сам Пётр Бернгардович, либерально-консервативной) группы, образовавшейся вокруг «Великой России», а также
занял промежуточное положение между либерально-центристским ВНЦ
и более консервативным правоцентристским СГОР. В докладе начальни-

254

ка Информационной части Отдела пропаганды Особого совещания при
главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России сообщалось,
что Струве и Львов разрабатывали устав новой партии, возникающей
около СГОР 16 (возможно, речь шла о так называемой «Национальной
партии», об организации которой ходили слухи в прессе 17).
Даже в научной литературе часто можно встретить ошибочное
утверждение о том, что Струве был членом Особого совещания (деникинского «правительства»), происходящее, видимо, из справочника «Политические деятели России 1917» 18. По словам А. А. Бормана, друга Струве,
тот «не имел никакого отношения к правительству ген[ерала] Деникина
и, мне кажется, даже ни разу не был им принят» 19. Второе утверждение Бормана ошибочно: 15 октября 1919 г. Струве был принят главнокомандующим ВСЮР Деникиным, а также имел продолжительную беседу с начальником штаба ВСЮР И. П. Романовским 20. Но, похоже, эта
встреча с руководителями южнорусского Белого движения стала первой
и единственной. Деникин считал, что Струве был «теоретик — во всем»,
и именно потому он не был приглашен в Особое совещание 21. Впрочем,
Струве все же привлекли к деятельности одного из его подразделений
в качестве эксперта: в ноябре 1919 г. он приказом главнокомандующего
был назначен членом совета начальника управления земледелия и землеустройства Особого совещания 22.
Партийно-политические и экспертные занятия для Струве все же
оставались вторичными, а основной стала журналистская работа. С первой половины октября 1919 г. Пётр Бернгардович, как и было запланировано, стал главным редактором и председателем редакционного комитета
«Великой России» 23 (хотя в выходных данных газеты официально редактором числился В. М. Левитский, а издателем — Львов). На страницах
«Великой России» он поддерживал режим военной диктатуры, призывал
к всемерному содействию армии, выступал за наведение порядка в тылу
самыми решительными мерами: «Скажем прямо: если нам нужно выбирать между безвластием, хотя бы самым благонамеренным и самым благожелательным, и некоторыми эксцессами твердой власти, мы, не обинуясь, выберем второе» 24.
По мнению Струве, большевизм первоначально побеждал в силу
«глубокой бессознательности и инертности в национальном отношении
русских народных масс» и благодаря посулам мира и грабежа. Но со
временем массы разочаровались в нем, и поэтому большевизм «превратился в военную диктатуру над русскими крестьянами и рабочими коммунистов-интернационалистов, опирающихся прежде всего и главным
образом на вооруженные инородческие отряды». Таким образом, решающей силой является активное и организованное меньшинство, которое
подчиняет себе большинство. В силу того, что широкие народные массы не имеют в себе ни сознательности, ни государственного смысла, ни
моральной дисциплины, противостоять большевикам может лишь другое организованное меньшинство — патриотическое. Для того, чтобы
выдержать борьбу, нужно быть свободным от всяческих иллюзий, даже
самых «демократических» 25, нужно противопоставить железной дисциплине коммунистов железную дисциплину патриотов. Струве объяснял
«общественности», что гражданская война не предполагает никакой ор-

255

ганизации кроме военной. Более того, «“общественность” как какой-то
самостоятельный фактор жизни должна теперь сама стушеваться, точно
так же как печать должна сейчас, совершенно независимо от какой-либо цензуры, упражнять величайшее самоограничение, памятуя огромную
ответственность, лежащую на печатном слове» 26. Вся политика «должна
быть сведена к обслуживанию армии в ее военной задаче», всякая коллегиальность уменьшена до минимума, и речь может идти только о повинности «общественных» элементов, а не об их правах 27. Печать же
существует не для того, чтобы занимать и осведомлять публику: «Она
должна распространять в обществе правильные мысли и будить здоровые настроения. А сейчас первая и самая главная мысль — в том и о том,
чтобы Власть была Силой, самое здоровое настроение общества — в поддержании, не за страх, а за совесть, сильной и твердой Власти» 28. Стремление Струве решить все проблемы при помощи твердой власти видно на
примере его отношения к махновскому движению. Так, он полагал, что
причина махновщины заключается не в реакционности власти или недостаточном радикализме аграрных мероприятий, а в отсутствии реальной
силы, необходимой для подавления повстанцев. Идти же махновцам на
уступки в аграрном вопросе нет никакого смысла, так как они проповедуют лозунг: «Вся земля даром, никаких налогов и никаких властей» 29.
Одну из основных проблем Струве видел в распространенных
в тылу «малодушии и маловерии», в «беспредметной и безмерной критике»: «Критика того, что делается и существует, плодотворна только тогда, когда она, указывая недостатки, действенно намечает осуществимые
способы их преодоления. Вне этого она есть только “пленной мысли раздражение”. Выражается это оскудение духа еще в прикровенном или откровенном стремлении открытый бой между правдой и неправдой заменить гнилым соглашательством. Мы живем среди множества трудностей,
прямо неразрешимых, и тягот, воистину неудобоносимых. И все-таки мы
должны, вопреки этим трудностям и тяготам, осуществить самое главное,
единственное важное в настоящий момент, а именно разбить и уничтожить противостоящего нам врага. Это чисто военная задача, и, как таковая,
она разрешима именно силами и средствами духа. Как и в мировой войне,
в войне гражданской победит тот, у кого окажется сильнее дух и крепче нервы». Струве полагал, что патриотическое активное меньшинство может
сделать все, если только захочет, но для этого нужно решительно порвать
с маловерием и малодушием, нерушимо верить в свой патриотический
долг и в свое национальное призвание, идти напролом. Он вынужден был
признать мужество «злых сил, во имя зла пошедших напролом»; перед
этим натиском добрые силы смалодушествовали и отступили. Особенно это проявилось в эпоху Временного правительства, когда малодушие
и маловерие расцвели под личиной мягкости и жалости. Это было, по
мнению Струве, ошибкой, ведь «политические бесы не изгоняются либеральными обещаниями», а «основы государственного бытия не ставятся
на голосование», «во имя их действуют, умирают и — п
обеждают» 30.
Основная задача — движение на Москву — должна была быть, по
мнению Струве, «военной по существу, государственной по содержанию,
национальной по духу». При этом нужны не «программа» или «курс»,
а «трезвая деловая мысль и честные усилия» 31. Впрочем, полностью от-

256

вергая необходимость какой-то партийной программы, Струве не только
не отрицал необходимость политической идеологии, но и стал одним из
ведущих пропагандистов русского национализма.
Еще за полтора года до этого, в начале 1918 г., в последнем номере
«Русской мысли» он писал: «Совершенно ясно, что либо в России родится, зажжет своим пламенем все мыслящее и образованное, а затем заразит
народные массы сильный, страстный и упорный национализм, либо Россия погибнет» 32. В 1919 г. Струве попытался более подробно изложить
эту мысль, и недаром одной из самых заметных его статей «ростовского» периода стала статья «Национализм» (ее отголоски мы можем видеть
и в «Размышлениях о русской революции»). «Суть и клеймо русской революции состоит в ее антинациональном характере, в том, что по своим
устремлениям она разрушала Россию, в том, что она была государственным самоубийством великого государственного народа, — писал Струве. — Являясь отступничеством от всего того, что было в русской истории подлинно сильного и творческого, революция привела к разрушению
всех государственных скреп и к распаду государства». Эта природа революции, по его мнению, указывает и на путь спасения, каковым может
быть только национально-государственное начало, открытое исповедание национальной веры. Струве отмечал вину интеллигенции, которая со
второй половины XIX в. подавляла в себе национальный инстинкт и гасила национальную идею. Проделав это над собой, интеллигенция «антинациональным ядом отравила народ, и в развитии по всему народному
организму этой отравы и состояла русская революция», для ликвидации
последствий которой нужна всесторонняя — «духовно-религиозная,
светско-культурная, экономическая и политическая» — организация национальных сил: «Мы полагаем, что сейчас в России нужна только одна
большая партия, партия национальная, или, попросту, русская». В итоге
национализм, покорив интеллигенцию и проникнув в народные массы,
«будет тем духовным мечом, который, вслед за доблестной армией, вновь
отвоюет для русского народа достояние его предков, безрассудно растраченное в антинациональном угаре» 33.
На кого же должна опираться «белая» власть, воодушевленная национализмом? Ядром новой русской армии уже стало офицерство, на местах же власть должна опереться на «класс крепких, привязанных к собственности крестьян», и именно из этих «элементов населения, кровно
заинтересованных в восстановлении и поддержании порядка», должна
рекрутироваться полиция 34. Когда Струве обвинили в том, что он пытается превратить полицию на местах в «классовый институт» для охраны
помещичьих интересов и тем самым «заменить трехцветное знамя Добровольческой армии белым знаменем старого сословного строя» 35, он
ответил, что государство должны защищать те элементы, которые «кровно привязаны к порядку и собственности», а противопоставление трехцветного знамени белому вообще нелепо: «Русских патриотов, доблестных офицеров-солдат, которые шли и идут на жертвенный подвиг во имя
Великой России, называли и называют “белыми”. Но эти “белые” борются и умирают именно за “трехцветное” знамя. И я думаю, им никогда и не
приходило в голову, чтобы это “трехцветное” знамя было социалистическим и республиканским…» 36
17

«Вопросы истории» № 12(1)

257

Таким образом, через все статьи Струве «ростовского» периода проходят красной нитью два основных понятия: военная диктатура и национализм. Военная диктатура как форма организации патриотического
меньшинства в противовес диктатуре другого меньшинства — большевистской партии, и национализм как идеология патриотического меньшинства — в противовес интернационализму большевиков.
Весьма примечательно и его отношение к религиозным вопросам.
За много лет до гражданской войны, в 1907 г., в иллюстрированном журнале «Киевская искра» была опубликована карикатура «Политическая
карьера П. Б. Струве» 37. На ней изображен Пётр Бернгардович, спускающийся по лестнице и размышляющий: «Однако на какой же ступени
я остановлюсь». Он уже миновал бюст Карла Маркса и вход в редакцию
журнала «Освобождение», прошел по ступенькам с названиями политических партий — «С.Д.», «Н.С.», «К.Д.», «С. 17-го Ок.», готовится вступить
на коврик с надписью «Московские ведомости», а за углом его поджидают черносотенцы — В. М. Пуришкевич, В. А. Грингмут, П. А. Крушеван
и иеромонах Илиодор (Труфанов). Несмотря на всю шуточность сюжета,
можно сказать, что автор карикатуры оказался провидцем: Струве к «черносотенцам» действительно заглянул, и произошло это в Ростове-на-Дону
17 ноября 1919 года. Именно в этот день состоялось публичное открытие
нового религиозно-философского общества. Как писала леволиберальная
газета «Донская речь», «ростовская интеллигенция к факту открытия нового общества отнеслась с полным равнодушием», а интерес к мероприятию проявили «представители духовного мира». На собрании выступили
митрополит Антоний (Храповицкий), Арсений (Смоленец), профессор
Н. М. Малахов, «громивший европейскую культуру, интеллигенцию, доказывавший, что в основе того, что происходит, лежит столкновение добра и зла, Христа и Антихриста». В зале присутствовали архиепископ
Евлогий (Георгиевский), лидер Всероссийской народно-государственной
партии Пуришкевич, бывший издатель клерикально-монархической газеты «Колокол» В. М. Скворцов и значительное количество представителей
Союза русских национальных общин 38.
Струве, также присутствовавший на открытии общества, написал об
этом мероприятии хвалебную заметку для «Великой России» (заметим,
что это единственный его материал ростовского периода, подписанный
не фамилией, а инициалами: «П.С.»). Описывая открытие общества, он
отмечал, что заседанию предшествовал молебен, чем «подчеркивался чисто церковный и строго православный характер нового общества, отличающий его от прежних начинаний того же наименования в Петрограде,
Киеве и даже Москве». По мнению Петра Бернгардовича, доклад митрополита Антония на тему «Был ли Христос революционером?» «произвел сильное впечатление на обширную аудиторию тем более, что в нем
содержались прямые намеки на современность», а речь Малахова была
«горячей». Струве заключал, что «нельзя не приветствовать нового начинания». Правда, по его мнению, сам характер этого начинания, «отвечающий глубокому повороту в умах интеллигенции, делает новое общество не столько религиозно-философским собранием, сколько скорее
зародышем обширного православно-церковного братства, действенного
и в известном смысле даже воинствующего». Именно поэтому «новое об-

258

щество гораздо ближе к одному задуманному в Петрограде и Москве прошлым летом начинанию, чем к прежним религиозно-философским обществам. Я имею в виду задуманное Д. В. Болдыревым, А. В. Карташевым
и другими “Братство Св. Софии”. Осуществлена ли и где эта православная организация своеобразного типа, я не знаю, но, когда я присутствовал
на заседании нового ростовского общества, в моей душе воскресли воспоминания о вечерах, посвященных в Москве в 1918 г. задачам и организации Братства Св. Софии» 39.
Струве, теперь воспринимавшийся «общественностью» уже не как
марксист и либерал, а как русский националист, консерватор и «реакционер», подвергался жесткой критике со стороны его бывших соратников
по «прогрессивному» лагерю. Один из лидеров народных социалистов
В. А. Мякотин иронизировал, что Пётр Бернгардович неустанно переживал и переживает «внутренние» изменения: «Когда-то г. Струве был
правовернейшим из правоверных марксистов, писал, что интеллигенция
представляет собой “quantité négligeable”, и исповедовал материалистическое миросозерцание, затем он стал проповедником идеализма. Был
г. Струве редактором штутгардтского “Освобождения”, был затем чистым
либералом, предупреждавшим в 1905—1906 гг., что “безумие слева”
и “безумие справа”, а теперь он стал консерватором, не видит никакого
“безумия” в правом лагере и пишет… весьма правые статьи в “Великой
России”» 40. В поэтической форме эти же мысли выразил С. Я. Маршак,
работавший в ростовской левой газете «Парус» и посвятивший Струве
ироническое стихотворение «Политический Дон-Жуан»:
Да помилует кротость Господня
Академика Струве Петра.
Он обычно не помнит сегодня,
Что писал и творил он вчера.
С каждой партией, с каждой программой
Он имел мимолетный роман…
Так любою мадридскою дамой
Увлекался на миг Дон-Жуан…
Беспокойной и вольной стихии
Кто укажет предел и закон?
Он дошел до «Великой России»
И сейчас в диктатуру влюблен.
Я уверен в одном: диктатура —
Не последний у Струве роман…
Инезилья, Инесса, Лаура,
Всех вас пылко любил Дон-Жуан 41.
Именно на таком фоне Струве и выступал со своими лекциями, вышедшими позже под общим названием «Размышления о русской революции». Конечно, высказанные в них идеи не родились одномоментно. Часть
их присутствует уже в сборнике «Из глубины», составленном в 1918 году.
Некоторые из основных положений лекций были сформулированы в интервью газете «Приазовский край» сразу же по прибытии в Ростов 42, другие высказаны впервые на страницах «Великой России» в октябре 1919 г.

259

(например, часто повторяемая формула «новая жизнь и старая мощь») 43.
«Размышления о русской революции» прямо перекликаются с газетными
публикациями Струве — так, например, в лекциях он проводит аналогии
между современными событиями и Смутой XVII в., отмечая, что тогда
Россию спасало «национальное движение средних классов, руководимое
идеальными мотивами охраны веры и церкви и спасения государства» 44.
За организацию такого движения он и ратует в «Великой России».
Первая публичная лекция Струве на тему «После мировой войны»
состоялась 3 ноября 1919 г. в кинотеатре «Солей» («Soleil»), отличавшемся дорогим интерьером и большой вместимостью (1200 мест) 45. «Лекция
эта представляла безусловный интерес хотя бы по одному тому, что явилась едва ли не первой попыткой суммировать уже давно наметившиеся
в здоровой части истерзанной русской интеллигенции поворотные вехи
к национальной идее, а через нее к государственности, т. к. в прежней России, “крепкой своей государственностью”, мы за ненадобностью проспали национальное чувство», — писал обозреватель кадетской «Свободной
речи» 46. Сотрудник левой газеты «Парус» оценил лекцию более критично:
«Ряд интересных и верных мыслей и такой же ряд неверных утверждений
и парадоксов, — таково общее впечатление от лекции П. Б. Струве…» 47
10 ноября 1919 г. в том же месте прошла вторая публичная лекция на
тему «Происхождение и исторический смысл русской революции. Философия второй великой русской смуты» 48. Она, по словам кадетского
журналиста, «явилась своеобразной попыткой суммировать отдельные
крупинки “философии второй великой русской смуты”, уже давно, едва
ли не с первых дней существования Добровольческой армии, разбросанных там и сям, и на страницах печати, и [в] разговорах на железной дороге, и, наконец, в самом факте сопротивления красным, все более и более
успешном». Журналист отметил, что Струве во время лекции воскликнул: «Русская революция есть загадка», но «слушатели, пришедшие разгадать эту загадку с помощью европейского имени П. Б. Струве, загадки
этой не только не разгадали, но и, наоборот, еще более от познания этой,
по существу, не сложной, тайны отдалились» 49.
Позже, когда Струве окажется в эмиграции, первая лекция будет
помещена в брошюру «Размышления о русской революции» под своим
оригинальным названием и практически без изменений, а вторая — под
названием «Новая жизнь и старая мощь (Исторический смысл русской
революции)».
Так в публицистических спорах, выступлениях и собраниях прошли
два с половиной месяца, и вдруг оказалось, что большевики подходят
к Ростову. Почти все сотрудники «Великой России» к 20-м числам декабря 1919 г. уже эвакуировались из города, но Струве и его коллега Левитский оставались до самого конца. «Наконец, настал последний день —
26 декабря, — вспоминал Левитский. — Бой шел невдалеке. Часов в пять
вместе с П. Б. Струве пошли на вокзал в поезд ген[ерала] Кутепова. В вагон к командующему вошел П.Б. один, вернувшись, заявил, что ничего
катастрофического на фронте не случилось. Как потом оказалось, через
15 минут после нас была получена телеграмма об оставлении фронта корпусом ген[ерала] Мамонтова, самовольно переправившегося через Дон.
Успокоенный, пошел в типографию, решив выпустить № на 27 декабря.

260

Разрывы уже ясно были слышны. Часа через два, взволнованный, пришел П.Б.: “Через несколько часов большевики будут здесь, собирайтесь!”
Взяв несколько пар белья в английский мешок, отправился на вокзал. Через улицу не было никакой возможности перейти. Обозы и части шли
сплошной массой. Вероятно, так бы и остался здесь до утра, если бы не
патруль юнкеров, которым тоже нужно было к вокзалу. Кое-как добрались. С нами был еще заведующий хозяйством и один из выпускающих.
На вокзале была уже мертвая тишина. Стояли поезда начальника военных
сообщений Тихменева и ген[ерала] Лукомского. Решили идти пешком.
В темноте натолкнулись на караул. “Сюда нельзя — это вагон государственного контролера”. Я назвал свою фамилию и попросил доложить.
Через пять минут все мы размещались по верхним полкам… П. Б. Струве
приютил [генерал Н.М.] Тихменев. У Дона пылали склады. Со стороны
Новочеркасска и Нахичевани рвалась шрапнель. Кругом все замерло. Наконец, в 11 часов мы тронулись» 50.
27 декабря 1919 г. Струве приехал в Екатеринодар, а в первых числах
января 1920 г. перебрался в Новороссийск и какое-то время жил в вагоне
генерала П. Н. Врангеля 51. «Нас отбросила назад и пригнула к земле не
чужая сила, которой нет, а наше собственное бессилие. Семена пагубы
и разложения не вне нас, а внутри нас. И только изнутри, поэтому, может
начаться оздоровление и прийти спасение. Сейчас самое великое — понять это и приняться за работу самоочищения. Отбросив гордыню и высокомерие, мы должны осознать наши собственные недостатки и встать
на самую решительную борьбу с ними», — писал Струве в возобновленной в Новороссийске «Великой России» 52. Узнав о том, что Деникин выдвигает на повестку дня прежние демократические лозунги и готов идти
на компромисс с оппозиционно настроенными элементами казачества,
Струве отметил, что «нельзя подавить в себе чувство патриотического
недоумения и даже скорби, что главному командованию приходится заключать соглашение именно с теми элементами, которые в глазах самого
же главнокомандующего в значительной мере повинны в духовном разложении казачьих частей». Не отрицая необходимости соглашения с казачеством, с психологической точки зрения, Струве продолжал утверждать,
что «задача дня чисто военная» и «что мысль разрешить эту задачу политическими средствами по существу несостоятельна» 53.
Более подробно Струве высказал свои идеи и предложения в неопубликованной записке «Смысл происшедшего на Юге России», датированной 15 января 1920 года. Стоит отметить, что еще за месяц до ее написания, в середине декабря 1919 г., Струве посетил председателя Особого
совещания Лукомского и убеждал того «положить руль направо и, отметая всякое соглашательство, твердо проводить военную диктатуру» 54. По
мнению Струве, высказанному в записке, произошло крушение белой военной организации, при этом русские народные массы остаются пассивными, а казачество в силу «самостийных» тенденций движется навстречу «керенщине». Так как в гражданской войне борьба идет между двумя
меньшинствами — коммунистическим и патриотическим, — необходимо
не заниматься «политикой», а восстановить военную организацию, в которой решающее значение должно принадлежать офицерству. Поэтому
Струве предлагал до существенного изменения на фронте не выдвигать

261

никаких новых программ и лозунгов, и лишь при дальнейших успехах
провозгласить монархический принцип и разрешить земельный вопрос
«на началах укрепления крестьянской собственности и возможно широчайшей легализации фактического положения вещей в земельной области», а также объявить амнистию для красноармейцев (за исключением
коммунистов). Гражданское управление должно быть подчинено «исключительном задачам обслуживания военной организации», а армия перейти на систему пополнения, основанную на «сочетании принципов добровольчества, мобилизации и найма». Особое внимание Струве уделял
контролю главного командования над дисциплиной и моралью офицерства и нижних чинов, а также их материальному обеспечению 55. Правда,
в носителях высшей военной власти он, похоже, разочаровался. Так, согласно дневниковой записи А. В. Тырковой-Вильямс, сделанной в феврале 1920 г., Струве «все время утверждает, что произошел провал военщины, и все приписывает государственному невежеству генералов» 56.
Молодой экономист Б. П. Кадомцев вспоминал о своей встрече со
Струве в Новороссийске в феврале 1920 г. (он пишет, что это было в марте 1920 г., перед самой эвакуацией Новороссийска, но это явная ошибка;
если судить по статье Струве, в которой упоминается о встрече с Кадомцевым, они виделись до 8 февраля 1920 г. 57): «Я нашел П.Б. у г[оспо]
жи Тырковой, у которой он жил. Вечером, по сугробам снега, в вьюгу
пробрался я до его домика. Он мне показался сильно состарившимся,
сгорбившимся. Казалось, разгром Добровольческой армии придавил его
к земле. Он меня опять засыпал вопросами об Англии, об отношении союзников к нам. Я сказал ему горькую правду, что на союзников надеяться
нельзя, что они устали от войны и у них самих большая внутренняя разруха. П.Б. находился под влиянием какой-то тайной идеи, которую он не
хотел высказать. У него была надежда спасти остатки Добровольческой
армии и начать новую борьбу с большевиками. Говорил он несколько загадочно, для меня, не посвященного во все внутренние дела армии, — непонятно» 58. Струве обратился к Деникину с запиской, в которой просил
крупную субсидию на продолжение издания «Великой России» в Сербии,
но главнокомандующий, «считая направление ее за последнее время вредным и резко расходящимся с политикой командования», отказал 59. Таким
образом, хотя Струве и продолжал воспевать режим военной диктатуры
и поддерживать на страницах газеты Деникина, сам «диктатор» не захотел отождествить себя с «Великой Россией» и ее политическим курсом.
Ясно осознавая, что Белое движение находится на грани краха, Струве пытался призывать «к упорству и выдержке во имя родины и нации».
«Если есть сейчас у патриотической печати долг, то он состоит… в призыве к сохранению и сплочению сил, могущих пережить тяжелый кризис,
к сохранению их в духовно устроенном виде. Тот кризис, через который
мы сейчас проходим, не есть эпизод в истории Добровольческой армии,
но он только эпизод, тягостный и мрачный, в истории Российского государства и русской нации» 60. Последняя статья Струве, вышедшая на
русской земле, имела весьма примечательное название — «Промотанная
Россия». В ней он доказывал вздорность той мысли, что большевизм осуществляет объединение и восстановление России, — наоборот, он «откровенно стоит на почве расчленения России, что, впрочем, совершенно

262

естественно вытекает из интернационалистически-инородческой природы большевизма». Струве не отказывается от борьбы, но приходит к пониманию, что первый ее эпизод проигран: «Мы должны все и в том числе
самое Россию строить заново. Это не значит, что мы отказываемся от традиций нашего славного прошлого, но современная Россия промотала это
прошлое, и в этом плачевном итоге следует признаться с полной откровенностью. Промотав свое прошлое, Россия должна упорным трудом заработать его наново. На нас, людях присутствующих при крушении этого
здания, в разной мере, но все-таки виновных в самом крушении, лежит
обязанность передать грядущим поколениям сознание всей огромности
этой утраты и завещать им пламя патриотической ревности». Несмотря
на весь ужас происходящего, Струве пытается сохранить оптимизм: «Результаты позорной русской революции могут быть сколько угодно санкционированы международными трактатами. Живая история самого русского народа их разорвет» 61.
Уже в середине февраля 1920 г. стало окончательно ясно, что и Новороссийск не удержится. 25 февраля 1920 г. в местной газете «Русское
время» появилось сообщение, что Струве вместе с другими беженцами
уехал на пароходе «Саратов» в Сербию (последнее утверждение оказалось ошибочным) 62. «Часть моей семьи, мать, отчим и жена уезжают
в Константинополь, — вспоминал Борман. — Я же задерживаюсь дней на
семь-десять, чтобы сопровождать П. Б. Струве. Наконец мы погружаемся
на пароход Добровольного флота “Саратов”, который идет в Константинополь… “Саратов” переполнен. Многим пришлось устроиться в трюмах. Нам дают крохотную каюту. Настроение у нас сверхмрачное… Среди пассажиров и особенно пожилых полковников и генералов было очень
озлобленное настроение против членов Особого совещания при главнокомандующем вооруженными силами Юга России (министров). Ктото требовал кого-то выселить из каюты и предоставить ее их семьям…
Струве старается не показываться на палубе, хотя он не имел никакого
отношения к правительству ген[ерала] Деникина…» 63 Пётр Бернгардович был молчалив с малознакомыми людьми и часто повторял Борману:
«Просто не могу понять, как это все могло произойти?» 64
Несколько месяцев спустя, после смены Деникина на Врангеля, Струве вернется в Крым и возглавит управление внешних сношений и, несмотря на свой интеллигентский «бэкграунд», очень неплохо проявит себя на
этом посту, хотя, конечно, переломить ситуацию будет уже не в его силах.
В заключение можно сказать, что непродолжительный «ростовско-новороссийский» период в жизни Струве весьма примечателен. Именно
на белом Юге он — бывший «легальный марксист» и автор манифеста
РСДРП — стал одним из наиболее яростных проповедников русского национализма и виднейшим идеологом «белой» военной диктатуры. И именно с этого времени можно говорить о его окончательном переходе в правоконсервативный лагерь, в котором он будет находиться в годы эмиграции
(правда, в течение нескольких месяцев 1920 г. он, как известно, в Крыму
будет пытаться проводить «левую политику правыми руками»). Впрочем,
сам Струве утверждал, что со времен «Вех» его политические взгляды не
претерпели сколько-нибудь существенных изменений, хотя в течение последних революционных лет он пережил многое 65. И, наверное, он прав,

263

если говорить о базовых идейных установках. Но все же нельзя не заметить, что статьи этого периода отличаются радикальностью и резкостью
суждений — чего только стоит несколько раз повторенный им тезис об
инородческой сущности большевизма. И это умонастроение Струве надо
принимать во внимание, читая его «Размышления о русской революции».
Примечания
Исследование выполнено в рамках гранта Президента РФ для молодых ученых — кандидатов наук № МК‑621.2019.6 «“Русская свобода и Великая Россия”: “либерально-консервативная” группа В. В. Шульгина и П. Б. Струве в годы революции и Гражданской
войны». Автор благодарит С. В. Машкевича (Киев) за ряд важных источников, предоставленных им, а также А. А. Пигарева (Санкт-Петербург) за помощь в обработке газетных статей П. Б. Струве.
1. СТРУВЕ П. Размышления о русской революции. София. 1921.
2. Там же, с. 3, 19.
3. МИТРОХИН В. А. Проблема политической трансформации в работе П. Б. Струве «Размышления о русской революции». — Известия Саратовского университета. Серия: «Социология. Политология». 2010, т. 10, вып. 2, с. 100.
4. ЧЕПАРУХИН В. В. Поборник свободы и культуры, неутомимый искатель истины.
П. Б. Струве. В кн.: Знаменитые универсанты: Очерки о питомцах Санкт-Петербургского
университета. Т. 2. СПб. 2003, с. 169.
5. КОЛЕРОВ М.А., ПЛОТНИКОВ Н. С. Творческий путь П. Б. Струве. — Вопросы философии. 1992, № 12, с. 102.
6. ПАЙПС Р. Струве: правый либерал, 1905—1944. Т. 2. М. 2001, с. 351.
7. ЖУРАВСКАЯ З. Петербург-на-Дону (От специального ростовского корреспондента
«Руси»). — Русь. 1919, 24 октября (6 ноября), № 57, с. 2.
8. ДЕНИКИН А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. Вооруженные силы Юга России. Берлин.
1926, с. 156.
9. Hoover institution archives (HIA). Russia, Posol’stvo (France) records, 1916—1924. Box 12,
folder 3, Struve P. B., 1919—1920, письмо М. М. Фёдорова П. Б. Струве от 31.05.1919.
10. ДАВАТЦ В. Правда о Струве. Опыт одной биографии. Белград. 1934, с. 13.
11. Приезд П. Б. Струве. — В
еликая Россия (ВР). 1919, 17 (30) сентября, № 298, с. 2.
12. Bakhmeteff archive of Russian and East European culture (BAR). Anton & Kseniia Denikin
collection. Box 2, письмо П. Б. Струве А. И. Деникину от 11.10.1919.
13. Современные партийные группировки. — Киевская жизнь. 1919, 10 (23) ноября, № 60,
с. 1.
14. ДЕНИКИН А. И. Ук. соч., с. 155.
15. А.Р. П. Б. Струве о положении в Европе и в России. — Приазовский край (ПК). 1919,
25 сентября (8 октября), № 217, с. 3.
16. Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), ф. Р‑446, оп. 2, д. 69, л. 254.
17. Новая «Национальная партия». — Таврический голос. 1919, 7 (20) ноября, № 87 (237),
с. 3.
18. Политические деятели России 1917. Биографический словарь. М. 1993, с. 310.
19. ГА РФ, ф. 10230, оп. 2, д. 34, л. 257.
20. П. Б. Струве у А. И. Деникина. — Киевское эхо. 1919, 25 октября (8 ноября), № 50 (55),
с. 1.
21. BAR. Anton & Kseniia Denikin collection. Box 12, Деникин А. И. Заметки, дополнения
и разъяснения к «Очеркам русской смуты», л. 54.
22. Назначение академика П. Б. Струве. — Свободная речь (СР). 1919, 14 (27) ноября, № 247,
с. 2.
23. ГА РФ, ф. Р‑5881, оп. 2, д. 449, л. 76.
24. СТРУВЕ П. Устроение тыла. — В
Р. 1919, 5 (18) октября, № 313, с. 1.
25. ЕГО ЖЕ. Великая борьба. — В
Р. 1919, 13 (26) декабря, № 368, с. 1.
26. ЕГО ЖЕ. Трудный момент. — В
Р. 1919, 6 (19) декабря, № 363, с. 1.

264

27. ЕГО ЖЕ. Что же нам нужно? — В
Р. 1919, 5 (18) декабря, № 362, с. 1.
28. ЕГО ЖЕ. Власть должна верить в себя. — ВР. 1919, 29 октября (11 ноября), № 332, с. 1.
29. Всероссийский Национальный Центр. М. 2001, с. 318.
30. СТРУВЕ П. Против маловеров и малодушных тыла. — ВР. 1919, 31 октября (13 ноября),
№ 334, с. 1.
31. ЕГО ЖЕ. Политическое прожектерство. — ВР. 1919, 21 ноября (4 декабря), № 352, с. 1.
32. ЕГО ЖЕ. Рецензия на книгу: Аполлон Александрович Григорьев. Материалы для биографии. Под редакцией Влад. Княжнина. Издание Пушкинского Дома при Академии
Наук, с. XXIX+412. Пг. 1917 г. Ц. 6 р. — Русская мысль. 1918, март-июнь (Критическое
обозрение), с. 1—2.
33. СТРУВЕ П. Национализм. — В
Р. 1919, 1 (14) ноября, № 335, с. 1.
34. ЕГО ЖЕ. Управление на местах. — В
Р. 1919, 10 (23) ноября, № 343, с. 1.
35. МЯКОТИН В. Трехцветное или белое знамя? — Парус. 1919, 14 (27) декабря, № 41, с. 1.
36. СТРУВЕ П. Необходимая отповедь. — В
Р. 1919, 15 (28) декабря, № 370, с. 1.
37. Политическая карьера П. Б. Струве. — Киевская искра. 1907, № 18, с. 140.
38. Религиозно-философское общество. — Донская речь. 1919, 21 ноября (4 декабря), № 10, с. 4.
39. П.С. [СТРУВЕ П.Б.] Новое религиозно-философское общество. — ВР. 1919, 26 ноября
(9 декабря), № 354, с. 2.
40. МЯКОТИН В. Нашим наставникам. — П
арус. 1919, 12 (25) декабря, № 39, с. 1.
41. Д-Р ФРИКЕН [МАРШАК С.Я] Политический Дон-Жуан. — Парус. 1919, 22 декабря
(1920, 4 января), № 47, с. 1; МАРШАК С. Я. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 5.
М. 1970, с. 492.
42. А.Р. П. Б. Струве о положении в Европе и в России. — ПК. 1919, 25 сентября (8 октября),
№ 217, с. 3.
43. СТРУВЕ П. Современное положение и задачи экономической политики. — ВР. 1919, 10
(23) октября, № 317, с. 1.
44. ЕГО ЖЕ. Размышления о русской революции. София. 1921, с. 24.
45. СТАРИКОВ Н. В. Электробиографы Ростова начала XX века: техника и люди. — Инженерный вестник Дона. Электронный научный журнал. 2014, № 1. http://ivdon.ru/ru/
magazine/archive/n1y2014/2268.
46. КР-ВЕЦ. После мировой войны (На лекции академика П. Б. Струве). — СР. 1919, 5 (18)
ноября, № 239, с. 1.
47. Л. Н. На лекции П. Б. Струве. — Парус. 1919, 5 (18) ноября, № 10, с. 2.
48. Лекция П. Б. Струве. — П
арус. 1919, 10 (23) ноября, № 15, с. 2.
49. КРЕМЛЕВЕЦ. Происхождение и исторический смысл русской революции (На лекции
академика П. Б. Струве). — С
Р. 1919, 12 (25) ноября, № 245, с. 2.
50. ГА РФ, ф. Р‑5881, оп. 2, д. 449, л. 96—97.
51. ОБОЛЕНСКИЙ В. А. Моя жизнь. Мои современники. Париж. 1988, с. 702.
52. СТРУВЕ П. Одиннадцатый час. — В
Р. 1920, 11 (24) января, № 378, с. 1
53. ЕГО ЖЕ. Речь Главнокомандующего. — В
Р. 1920, 21 (4) января, № 386, с. 1.
54. ДЕНИКИН А. И. Ук. соч., с. 285.
55. BAR. P. N. Miliukov collection. Box 2, СТРУВЕ П. Б. Смысл происшедшего на Юге России, л. 1—4.
56. ТЫРКОВА А. В. Наследие Ариадны Владимировны Тырковой. Дневники. Письма. М.
2012, с. 237.
57. [СТРУВЕ П.Б] Передовая от 8 февраля. — ВР. 1920, 8 февраля, № 400, с. 1.
58. HIA. Box 1, folder 12, КАДОМЦЕВ Б. П. Воспоминания о Петре Бернгардовиче Струве,
л. 2.
59. BAR. Anton & Kseniia Denikin collection. Box 12, ДЕНИКИН А. И. Заметки, дополнения
и разъяснения к «Очеркам русской смуты», л. 54.
60. СТРУВЕ П. Sursum corda. — В
Р. 1920, 20 февраля, № 410, с. 1.
61. ЕГО ЖЕ. Промотанная Россия. — В
Р. 1920, 22 февраля, № 412, с. 1.
62. Эмигранты. — Русское время. 1920, 25 февраля, № 46, с. 4.
63. ГА РФ, ф. 10230, оп. 2, д. 34, л. 256, 257.
64. Там же, л. 228.
65. СТРУВЕ П. Важный полемический итог. — ВР. 1919, 20 декабря (1920, 2 января), № 373,
с. 1.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi18 ББК 63.3(2)

Исторические и экономические
воззрения Л. Э. Шишко как
представителя народничества
И. В. Высоцкий, И. А. Сафонов

Аннотация. В настоящей публикации проведен анализ взглядов Л. Э. Шишко на
развитие общества и государства, рассмотрена идейно-ценностная система координат
известного народника и функционера партии социалистов-революционеров. В работе
сделаны выводы, основанные на его литературном наследии, главным образом, экономического содержания, и конкретных шагах в сторону социализма и кооперации.
Ключевые слова: народничество, земля, крестьянство, рабочий вопрос, социализм, кооперация.
Abstract. This publication analyzes the formed views of L. E. Shishko on the
development of society and the state, defined the ideological-value coordinate system of the
famous narodnik and functionary of the party of socialist-revolutionaries. The paper draws
conclusions based on his literary heritage, mainly of economic content, and concrete steps
towards socialism and cooperation.
Key words: narodnik movement, land, peasantry, labor question, socialism, cooperation.

Российская историография ХIХ—Х вв. насчитывает множество имен
и направлений. В условиях активизации различных политических течений и последовавшего затем, в ходе революции 1917 г., коренного изменения общественной жизни, а также ввиду специфики исторической науки,
все они, так или иначе, отражали конкретную политическую тенденцию
указанного периода. Однако не все исторические концепции, созданные
в эту переломную эпоху, получили подробное освещение. Так, широко
известны взгляды историков консервативно-охранительного направления, берущего свое начало от Н. М. Карамзина, либеральных последователей С. М. Соловьёва и В. О. Ключевского, отражена в литературе позиция марксистских апологетов, наподобие М. Н. Покровского. При этом
исторические взгляды влиятельного политического течения народников,
представлявших в 70-е — 80-е гг. ХIХ столетия основу российского ревоВысоцкий Иван Владимирович — к андидат политических наук, доцент, заведующий кафедрой
Московского экономического института (МЭИ). E-mail: ivanvysotskiy@yandex.ru; Сафонов
Иван Анатольевич — кандидат исторических наук, доцент Российской международной академии туризма (РМАТ).
Vysotskiy Ivan V. — candidate of political sciences, associate professor, head of the Department at the
Moscow Economic Institute (MEI) E-mail: ivanvysotskiy@yandex.ru; Safonov Ivan A. — candidate
of historical sciences, associate professor at the Russian International Academy for Tourism (RIAT).

266

люционного движения, в отечественной историографии практически не
представлены. Во многом это связано с тем, что в среде народников трудно найти историка-профессионала, уделявшего значительное внимание
масштабным историческим изысканиям. Тем не менее, система взглядов
народничества на отечественную историю существовала. Ее важность заключается, прежде всего, в просветительском характере, простоте и доступности для людей, мало знакомых с историей. Свою задачу народники
видели, в первую очередь, в том, чтобы объяснить закономерности исторического процесса людям, не получившим систематических знаний,
прежде всего, рабочим — слушателям созданных ими кружков самообразования. Подобная аудитория требовала, с одной стороны, определенной
адаптации освещения основных проблем истории России к «непросвещенному» восприятию, облечения их в форму своеобразного «народного
сказа», а с другой стороны, сообразуясь с политическими задачами, — наличия значительной пропагандистской составляющей. Примером воплощения исторической концепции народников может служить курс лекций
по истории России, разработанный участником народнического движения, впоследствии одним из теоретиков партии социалистов-революционеров (эсеров) Л. Э. Шишко.
Леонид Эммануилович Шишко (1852—1910) родился в семье лесничего. Окончил 2-ю Московскую военную гимназию и поступил в Михайловское артиллерийское училище в Петербурге. Уже во время учебы
в училище стал членом тайного кружка юнкеров, занимался изучением
литературы революционного и демократического направлений. Наибольшее влияние на него оказали в тот период труды Д. И. Писарева. В 1869 г.
он сблизился с известным революционером-народником С. М. Кравчинским, через которого впервые ознакомился с зарождавшимся русским
революционным движением и его взглядами его последователей (в частности с нелегальным заграничным изданием «Народное дело»). По окончании училища в 1871 г. получил чин подпоручика, однако сразу же вышел в отставку и поступил в Технологический институт. В начале 1872 г.
оставил учебу и посвятил себя революционной работе.
С целью развертывания пропаганды среди рабочих устроился ткачом на одну из петербургских фабрик. С помощью Кравчинского Шишко сблизился с кружком «чайковцев» (укрывал нелегальную литературу)
и в январе 1872 г. стал членом этого кружка, играя в его работе заметную
роль. В этот период Шишко впервые выступил как революционный теоретик и публицист (создал пропагандистскую брошюру «Что-то братцы…»,
в которой показал себя сторонником широкого народного движения). Пережил краткое увлечение идеями М. А. Бакунина, однако вскоре отошел
от них, а впоследствии подверг их критике. Организовал революционный
кружок среди юнкеров-артиллеристов и слесарную мастерскую с целью
сближения с рабочими. В 1873 г. вел занятия по русской истории с рабочими Выборгской стороны. В начале 1874 г. прибыл в Москву, занимался
организацией революционных кружков. Как и большинство «чайковцев»,
в этот период он считал главным направлением революционной деятельности пропаганду среди рабочих и создание самостоятельной рабочей
организации. Развернувшееся в 1873—1874 гг. «хождение в народ»
Шишко первоначально встретил скептически, однако затем пересмо-

267

трел свое мнение. С целью революционной пропаганды совершил летом
1874 г. поездку по Уралу. 14 августа 1874 г. был арестован в Москве. Около двух лет находился в Доме предварительного заключения и Петропавловской крепости. На процессе «193-х» оказался в числе 13 осужденных,
приговоренных к каторге (получил 10 лет), которую отбывал на Каре.
С 1881 г. проживал в Чите, страдал болезнью глаз. Пользовался большим
авторитетом среди ссыльных, оценивавших Шишко как человека «кристальной чистоты». В 1886 г. получил разрешение выехать в Томск на лечение. Сотрудничал с «Сибирской газетой», вел пропагандистскую работу. В августе 1890 г. бежал за границу, поселился в Лондоне. В эмиграции
примкнул к так называемым «старым народникам», отрицательно относившимся к тактике «Народной воли». Стал одним из основателей Фонда
вольной русской прессы. В июне 1891 г. переехал в Париж, где являлся
его представителем. Выступал за оказание поддержки русскому рабочему
движению. С 1897 г. публиковался в легальном народническом журнале
«Русское богатство». В 1900 г. стал одним из учредителей Аграрно-социалистической Лиги, входил в ее административную и редакционную
комиссии. С помощью Лиги опубликовал свои труды «Очерки из русской
истории» и «Беседы о земле». Содействовал изданию журнала «Вестник
русской революции». Солидаризировался во взглядах с его основателем
Н. С. Русановым (кроме позиции по индивидуальному террору). Вместе
с М. Р. Гоцем и В. М. Черновым редактировал газету «Революционная
Россия».
После возникновения ПСР первоначально весьма скептически относился к этой партии и выступал противником объединения с ней Аграрно-социалистической Лиги, поскольку считал необходимым сохранение
ее беспартийного статуса. Такое положение, по мысли Шишко, оставляло возможность для союза с социал-демократами, который он, как
и многие народники первого поколения, долгое время считал вполне вероятной перспективой. Несмотря на эти разногласия, эсеры оценивали
Шишко как наиболее дальновидного человека из среды «старых народников». В 1902 г. вступил в ПСР в составе Лиги. Вместе с Гоцем, Черновым и С. Н. Слётовым образовал в Женеве первую Заграничную группу
ПСР. Работал в Комиссии по выработке агитационной литературы для
рабочих и крестьян. Один из теоретиков ПСР по крестьянскому вопросу, участвовал в разработке программы партии, являлся членом ее Заграничного комитета. Во время дискуссии по партийной программе между
Черновым и Н. И. Ракитниковым поддержал проект Чернова с оговоркой
о необходимости снять пункт о социализации земли, так как считал ее без
обобществления производства недостаточной мерой, позволяющей действовать капиталистическим отношениям в экономике. От террористической тактики ПСР Шишко дистанцировался, хотя и не осуждал террор
открыто. В 1902—1905 гг. он — член ЦК ПСР. В августе 1904 г. входил
в делегацию эсеров на Амстердамском конгрессе 2-го Интернационала,
где партия была принята в его состав. В эти годы Шишко стал постепенно
отходить от идеи возможного союза с социал-демократами из-за абсолютизации ими роли пролетариата в будущей революции и построении социализма, которую он характеризовал как «антикрестьянскую». В период
первой русской революции был против локальных крестьянских высту-

268

плений, поддерживал идею широкого крестьянского движения. В начале
1905 г. предполагал возможность «второго хождения в народ» и предлагал ЦК выделить средства на рассылку по деревням пропагандистов из
наиболее проверенных и сознательных рабочих. Позднее, под влиянием
Чернова и Гоца стал придерживаться более осторожной тактики «накопления сил», призывал не форсировать революцию.
Манифест 17 октября 1905 г. Шишко встретил в целом позитивно,
но с определенной настороженностью и скептицизмом. В конце декабря 1905 г. он вернулся в Россию, был делегатом 1-го съезда ПСР. В мае
1906 г. вновь уехал во Францию для лечения зрения. Участвовал в 1-й Заграничной конференции (1908) и 5-м (нелегитимном) Совете ПСР (1909).
В сложной обстановке, после разоблачения провокаторской деятельности Е. Ф. Азефа, пытался своим моральным авторитетом сплотить партию, пресечь в ней панические настроения. Во время конфликта между
партийным руководством и Б. В. Савинковым (по поводу опубликования
романа «Конь бледный»), фактически выступил на стороне последнего,
пытался примирить его и членов Боевой организации с ЦК. В 1909 г.
Шишко вместе с Ф. В. Волховским и М. А. Натансоном было поручено
в случае ареста ЦК сформировать его новый состав. Продолжал участвовать вплоть до своей смерти в литературной и организационной деятельности партии.
Литературное наследие Шишко весьма разносторонне. Оно затрагивает как вопросы давнего прошлого, в котором автора привлекают закономерности развития российского общества, так и современную ему
эпоху рубежа ХIХ—Х вв. и наиболее острые вопросы этой эпохи (рабочий, земельный, партийное строительство, теория социализма). Примером взглядов Шишко как историка может служить один из наиболее
известных трудов — «Рассказы по русской истории» (изд. 1917), созданный на основе лекций, прочитанных рабочим в кружках. В «Рассказах»,
охватывающих период с древнейших времен до Крымской войны, проявляется своеобразная историческая концепция Шишко как историка народнического направления. Центральной темой становится жизнь крестьянства — основной производительной силы России в течение многих
столетий. Трактовка истории у Шишко достаточно вольная, в некоторых
моментах склонная к идеализации. Так, в освещении домонгольского периода постоянно подчеркивается и идеализируется роль вечевой демократии, выборных институтов и представителей в древнерусском обществе, в то время как княжеская власть представлена весьма ограниченной
в своих действиях. Период существования единого Киевского государства Шишко вообще обходит вниманием, как и правление князей-«самовластцев», наподобие Владимира Святого и Ярослава Мудрого (имя
последнего вообще не упоминается).
Подобное умалчивание автор осторожно оговаривает тем, что первые достоверные летописные сведения относятся лишь к ХI в., а о более ранних временах «летописцы рассказывали не то, что видели сами
и только по очень смутному преданию» 1. Более детальную характеристику Шишко дает периоду раздробленности, когда роль вечевых институтов
действительно возросла, однако и здесь автору свойственно некоторое
преувеличение этого явления: «Князь не мог поступать самовластно…

269

и во всех важных случаях должен был спрашивать согласия веча» 2. Истоки самодержавия в России Шишко связывает с монгольским нашествием,
установлением зависимости русских земель от монгольского хана и изменившимся в связи с этим порядком получения князьями власти: «Хан
был полный господин над князем, и князь был полный господин в своем
княжестве. В этом и заключалось татарское иго. Оно заключалось в самовластии князей и порабощении народа» 3. Долговременностью монголо-татарского владычества Шишко объяснял сохранение самодержавной
власти и после освобождения русских земель: «Татарская неволя уже сделала свое дело. Она укрепила княжеское самовластие. Когда был убит
в степи последний хан Золотой Орды, то Московский князь уже давно
заступил на Руси его место» 4. В то же время княжеское самовластие, по
Шишко, явилось причиной установления крепостного права. Великие
князья и цари получают в труде Шишко исключительно негативную оценку, в особенности Иван IV, характеризуемый, как деспот и неспособный
правитель. Осуществленные в его царствование преобразования Шишко
считает исключительно заслугой ближайшего окружения царя. Особое
внимание уделяется формированию выборного самоуправления и созыву
Земских соборов, в которых автор видит попытку возвращения к вечевой
демократии. Напротив, позитивную оценку получает Лжедмитрий, наделенный в изображении Шишко некоторыми чертами «народного царя».
Единственный критический момент в отношении автора к самозванцу —
засилье поляков в Москве в конце его правления. В целом Смутное время
Шишко определяет как важный период, положивший конец «московскому самовластью».
Правление первых Романовых он относит к иному периоду: «С этих
пор уже не было такого царского самовластия на Руси, как прежде, времена Ивана Грозного уже прошли… Царская власть изменилась, из прежней, самовластной она обратилась теперь в дворянскую» 5. Определенную симпатию у Шишко вызывает царь Алексей Михайлович, которого
он называет «самым добрым из русских царей», подчеркивая при этом,
что его царствование было одним из наиболее тяжелых для народа. Давая
царю подобную характеристику, Шишко выделяет свой главный тезис:
личность правителя не имеет никакого значения, положительные и отрицательные стороны жизни народа определяет порядок управления. Он
сочувственно относится к волнениям ХVII в., в том числе и к восстанию
С. Разина, хотя не все его действия одобряет, а цель разинского движения
называет неосуществимой. Неоднозначную оценку дает Шишко Петру
Великому. С одной стороны, он симпатизирует некоторым его личным
качествам, в частности любознательности, стремлению к образованию,
увлечению западной культурой: «Он получил не царское, а свободное
воспитание, и потому более чем другие цари походил на обыкновенного
человека, а не на дворцового идола» 6. С другой стороны, как историк
крестьянской России, Шишко оценивает царя негативно: «Пётр был, прежде всего, царь и потому думал лишь о своей царской пользе. Он любил
Россию так же, как помещик любит свое хозяйство» 7. Итоги петровского правления исчерпываются характерным для автора выводом: «Он сам
многое знал и видел, много сделал полезного для своего государства. Но
польза его не сходилась с пользой народной» 8. Самым важным меропри-

270

ятием Петра стала, по мнению Шишко, его просветительская деятельность, создавшая в России системное образование.
В оценке последовавших за Петром правителей ХVIII—IХ вв. Шишко придерживается традиционных для исторической науки того времени взглядов, то есть дает им в основном негативную характеристику.
Наибольшее внимание уделяется Екатерине Второй, описание личности
и царствования которой у Шишко весьма схоже с описанием правления
Петра, но с более выраженным негативным отношением автора. Отдавая
должное личным качествам императрицы и проведенным ею организационным преобразованиям, автор, как историк крестьянства, констатирует,
что максимальной крестьянская зависимость стала именно в екатерининское время: «Из всех русских царей и цариц никто не сделал так много
поблажек дворянству и так много зла крестьянам, как именно Екатерина
Вторая» 9. Соответственно, к крестьянскому движению екатерининского времени отношение у Шишко сочувственное. При этом крупнейшее
восстание Пугачёва оценивается им как не вполне народное, поскольку
Пугачёв принял имя императора Петра Третьего, а, следовательно, поддерживал в участниках восстания веру в «справедливого царя».
Конец второй части и третья часть «Рассказов» посвящены российской истории первой половины ХIХ в. (до окончания Крымской войны),
и характеристика данного периода у Шишко мало отличается от взглядов, установившихся в оппозиционной литературе со времен А. И. Герцена. Своеобразным новшеством здесь является только попытка обрисовать историю русского революционного движения той поры, показать
преемственность его взглядов от времен Н. И. Новикова и А. Н. Радищева
к декабристам, а от них — к революционным демократам 1840-х годов.
Другим направлением литературной деятельности Шишко было исследование наиболее острых проблем современной ему эпохи: земельной, рабочего вопроса, разработки теории социализма и ее практического
воплощения. Здесь Шишко выступал одновременно как пропагандист
и как теоретик социализма. Примером Шишко-пропагандиста может служить его работа «О земле» (1906), в которой в популярной форме «народного сказа» (история о полтавском помещике) раскрываются негативные
моменты частной собственности на землю. Среди них — массовый отказ
землевладельцев от крестьянской аренды и замена ее наемным трудом
батраков, а, следовательно, обезземеливание крестьян, их фактическое
возвращение в зависимость, схожую с крепостной. В других своих произведениях (напр. «Рабочий вопрос и социализм», 1907), Шишко выступает и как теоретик, пытаясь обобщить социалистическое наследие народников, сформулировать теоретические основы эсеровской концепции
социализма. Главной его темой была аграрная программа социализма,
необходимость появления которой он отстаивал в полемике с социал-демократами.
Открылась данная полемика работой «К вопросу об аграрной программе социализма» (1906), послужившей своеобразным обоснованием
необходимого пересмотра скептического взгляда теоретиков социализма
на деревню, как на «мелкобуржуазную» среду. По сути, данная работа
была направлена против идей «Коммунистического манифеста» К. Маркса и Ф. Энгельса и их последователей социал-демократов, отвергавших

271

возможность социалистических преобразований в деревне при сохранении в ней традиционного уклада жизни. При этом Шишко не пытался оспорить заслуги Маркса и других западных теоретиков социализма
и считал указанное ими общее направление развития социализма (в т. ч.
и в деревне) верным: «Так как программа всякой социалистической партии представляет собой, в конце концов, программу массового народного
движения… то очевидно, что и аграрная социалистическая программа,
необходимо должна представлять собой программу массового рабочего движения в области сельскохозяйственного производства» 10. Однако
дальше, по мнению Шишко, теоретики социал-демократии и, прежде
всего, марксисты, совершают ошибку, отрицая возможность участия крестьянства (как мелких собственников) в социалистическом движении
и связывая его начало с превращением большинства крестьян в сельский
пролетариат. Доказательством ошибочности данных воззрений, считает
Шишко, служит полное расхождение с действительностью, поскольку
прогноз о скором вытеснении малоземельных крестьян безземельным
сельским пролетариатом к началу ХХ в. так и не оправдался. Подобное
расхождение теории и практики, по его мнению, подрывает сами основы
социализма как массового движения, так как крестьяне, составляющие
большинство трудового населения, исключаются из его состава. В связи
с этим, Шишко видит главную задачу аграрной программы социализма
в разрешении противоречия между теорией и действительностью. Для
него решение проблемы очевидно: поскольку действительность объективна, изменения необходимо вносить именно в теоретические положения.
Обосновывая свою позицию, он указывает, что однажды подобный
пересмотр уже был произведен Марксом и Энгельсом, отвергнувшими
взгляды представителей утопического социализма о его мирном построении. Шишко поддерживает необходимость этого пересмотра, но причины
этого он видит иными, чем марксисты, считавшие, что отрицание утопическими социалистами необходимости массового движения проистекало
из их неверия в его успех. Главную причину он видит в том, что «историческая самодеятельность и самостоятельные политические движения
пролетариата ещё слишком слабо намечались тогда в самой действительности, так как сам пролетариат ещё слишком мало был подготовлен
к своей исторической роли» 11. Следовательно, делает вывод Шишко, во
времена утопического социализма оценить роль пролетариата в социалистическом движении еще не представлялось возможным и сделать это
смогли позднее основоположники марксизма. В то же время они не смогли сделать то же самое в отношении крестьянства, и именно этим обоснована необходимость очередного обновления теории социализма. Шишко
указывает, что фактически этот пересмотр уже начат самими Марксом
и Энгельсом, которые в своих позднейших работах («Гражданская война
во Франции» Маркса и «О крестьянском вопросе во Франции и Германии»
Энгельса) отошли от своего прежнего однозначно критического отношения к крестьянству и признали необходимость его вовлечения в социалистическое движение. Одновременно Шишко пытается найти объяснение
феномена устойчивости мелкого крестьянского хозяйства, объяснить,
почему оно, вопреки теории социализма и закону капиталистической

272

конкуренции, не было вытеснено крупным сельскохозяйственным производством. Отвечая на данный вопрос, Шишко поддерживает теорию,
выдвинутую в 1903 К. Каутским: крестьянство не было вытеснено крупными сельскохозяйственными предприятиями потому, что отказалось от
конкуренции с ними в сбыте сельскохозяйственного продукта и вынесло
на рынок иной товар — собственную рабочую силу, в которой сельскохозяйственные предприятия оказались заинтересованы. При этом, считает
Шишко, если основным источником дохода крестьянства стала продажа
собственной рабочей силы, то, следовательно, оно утратило свою мелкобуржуазную природу и вплотную приблизилось к пролетариату. Возникло новое явление, которое Шишко именует «пролетаризированным
крестьянским хозяйством». Именно этот «пролетаризированный» крестьянин способен, по его мнению, не только воспринять социалистические идеи, но и участвовать в их проведении в жизнь. Для вовлечения
этого «пролетаризированного» крестьянина в социалистическое движение и необходима, утверждает Шишко, аграрная программа: «Задачи его
(социализма. — И.В., И.С.) не ограничиваются революционизированием
пролетариата; за этим первым шагом необходимо должен следовать дальнейший, предполагающий распространение социалистического сознания
среди крестьянских рабочих масс» 12. Наиболее успешно, по его мнению,
данная программа могла бы быть воплощена именно в России, где крестьяне вышли из крепостной зависимости не через революцию, а волей
правительства и поэтому, миновав мелкобуржуазную стадию, попали
сразу в ряды «пролетаризированного» крестьянства.
В следующей работе по проблемам аграрной программы — «По
программным вопросам. О социализации земли» — Шишко делает еще
более смелый вывод: установление социализма начнется именно с деревни через социализацию земли (в отличие от своих ранних взглядов).
Идею социал-демократов (прежде всего, того же Каутского) о крушении
капитализма в результате роста численности профессионального пролетариата, развития его революционного сознания и сокращения численности буржуазии, из-за все большей концентрации капитала, он считает несостоятельной. В реальности, указывает Шишко, число буржуазии,
особенно средней и мелкой, с развитием капитализма не падает, а растет.
Кроме того, в условиях возрастания доходов буржуазия идет на отдельные уступки пролетариату и этим отвращает его от классовой борьбы
и направляет на путь соглашательства. В результате в среде пролетариата
возникает сильное оппортунистическое движение, готовое при условии
удовлетворения его экономических требований, сосуществовать с капитализмом. В связи с этим, Шишко полагает необходимым перенести
центр социалистического движения в деревню, в среду «пролетаризированного крестьянства». Необходимым условием вовлечения крестьян
в социалистическое движение он считает социализацию земли, поскольку, в отличие от рабочих, чей обобществленный труд на фабрике дает
им возможность самоорганизации даже в условиях капитализма, мелкие
единоличники-крестьяне в условиях капитализма и частной собственности на землю не могут создать единое социалистическое движение. Продавая свою рабочую силу, они фактически вынуждены конкурировать
друг с другом. Следовательно, социалистическое движение в деревне
18

«Вопросы истории» № 12(1)

273

может возникнуть либо через превращение крестьян в сельский пролетариат, либо путем обобществления земли, то есть отмены частной собственности и концентрации ее в руках крестьянства, причем России с ее
сохранившимся общинным землевладением этот путь наиболее близок.
В случае успеха социализации, подчеркивает Шишко, социалистическое
движение в деревне даже обгонит городское, так как социализация земли
станет прямым ударом по капиталистическим отношениям. То, что при
этом сохранятся иные формы капитализма, он, в отличие от своих ранних
взглядов, не считает помехой в становлении социализма. Механизм изменения способа производства, запущенный социализацией земли, должен
был, по его мнению, привести и к трансформации других экономических
отношений в сторону социализма.
Таким образом, опираясь на социализацию земли, как на отправную
точку, Шишко выработал основные положения краткой аграрной программы ПСР (в соавторстве с Е. Е. Лазаревым, С. Л. Масловым и др.).
Данная программа помимо социализации земли включала также требование социализации всего производства, связанного с сельским хозяйством,
муниципализации городских земельных владений, организации переселенческой политики и выработки механизма земельного кредита 13. Возможность реализации данной программы наступит, по мнению Шишко
только в ходе революции.
Помимо теоретической проблематики Шишко внес большой вклад
в разработку программных и уставных документов ПСР. Вместе с Н. С. Русановым он одним из первых ввел в оборот понятие «социалистическое
триединство» (социализм — как сотрудничество пролетариата, крестьянства и интеллигенции). Кроме того его перу принадлежит ряд работ по
проблемам международного социалистического движения.
Примечания
1. ШИШКО Л. Э. Рассказы по русской истории. М. 1990, с. 16.
2. Там же, с. 20.
3. Там же, с. 29—30.
4. Там же, с. 46.
5. Там же, с. 86—88.
6. Там же, с. 149.
7. Там же, с. 149—150.
8. Там же, с. 157.
9. Там же, с. 184—185.
10. ЕГО ЖЕ. К вопросу об аграрной программе социализма. М. 1906, с. 3.
11. Там же, с. 12.
12. Там же, с. 31—32.
13. ЛАЗАРЕВ Е. Е. Моя жизнь. Воспоминания, статьи, письма. Прага. 1935, с. 24.

||
DOI: 10.31166/VoprosyIstorii201912Statyi19 ББК 63.3(0)5

«…Я сделал лучшее дело моей
жизни»: работа В. И. Ламанского
в венецианских архивах
А. В. Малинов, В. Н. Морозов, Л. Г. Тоноян

Аннотация. Целью публикации является актуализация научного наследия известного слависта, профессора Санкт-Петербургского университета и видного представителя позднего славянофильства В. И. Ламанского (1833—1914).
Ключевые слова: Ламанский, панславизм, славянофильство, Венецианская республика, история Санкт-Петербургского университета, социология в России.
Abstract. The publication aims at actualization of the scholarly legacy V. I. Lamansky
(1833—1914), an outstanding Slavic scholar, professor of St. Petersburg University and a
notable representative of the late Slavophilism.
Key words: Lamansky, panslavosm, Slavophilism, Venetian Republic, history of
St. Petersburg University, sociology in Russia.

Научное наследие академика Владимира Ивановича Ламанского
(1833—1914) насчитывает более 400 опубликованных работ, включая четыре монографии, многочисленные статьи, лекционные курсы, отзывы,
рецензии, газетные публикации, издание архивных материалов и т. п. Основная тематика его исследований — славяноведение. Ламанский был
крупнейшим славистом своего времени, более тридцати лет преподававшим в Петербургском университете, создателем научной школы 1. Современники по-разному относились как к его личности, так и к его научным
трудам. Ламанский нередко откликался на современные события в газетах
и журналах, указывал на истоки и связь политических и культурных реалий
с историей и мировоззрением народов в, казалось бы, чисто научных раМалинов Алексей Валерьевич — доктор философских наук, профессор Санкт-Петербургского
государственного университета, ведущий научный сотрудник Социологического института
РАН — филиала ФНИСЦ РАН. E-mail: a.malinov@spbu.ru; Морозов Виталий Николаевич —
кандидат философских наук, научный сотрудник Санкт-Петербургского государственного
университета. E-mail: vitelos@yandex.ru; Тоноян Лариса Грачиковна — кандидат философских
наук, доцент Санкт-Петербургского государственного университета.
Malinov Alexey V. — doctor in Philosophy, professor at the St. Petersburg State University, leading
researcher at the Sociological Institute of the Russian Academy of Sciences — Branch of the Federal
Scientific Research Sociological Center of the Russian Academy of Sciences. E-mail: a.malinov@
spbu.ru; Morozov Vitalij N. — PhD in Philosophy, researcher at the St. Petersburg State University.
E-mail: vitelos@yandex.ru; Tonoyan Larisa G. — candidate in Philosophy, associate professor at the
St. Petersburg State University.

275

ботах и лекциях. Он открыто объявлял себя последователем славянофильства и, без сомнения, был крупнейшим представителем этого направления
в Петербургском университете. Современных исследователей привлекает,
в первую очередь, геополитическая концепция Ламанского (сам он относил
свои работы к области политической географии), в которой многие видят
предвосхищение идей евразийцев 2. Полнее всего его философско-историческое учение, переходящее в геополитические построения, выражено
в трактате «Три мира Азийско-Европейского материка» (1892). Ламанский
указал как на географическую обусловленность формирования цивилизаций и особенностей их культурно-исторического развития, так и на геополитическую роль языков, конкуренция и борьба между которыми, по его
мысли, будет определять цивилизационное развитие целых регионов.
Больше всего споров и отзывов вызвала первая книга Ламанского «О славянах в Малой Азии, в Африке и в Испании» (1859), в которой
был собран не только уникальный исторический материал, не всегда соответствовавший научным представлениям своего времени, но и впервые
обоснована точка зрения славянофилов на историю славянских народов 3.
Если ранние славянофилы исходили из романтической идеи народности
и ее духа, выраженного в языке, литературе, фольклоре, то Ламанский на
исторических фактах старался продемонстрировать общность исторических судеб славянских народов, единство их основных психологических
установок, типичность многих явлений как исторической, так и современной жизни, что позволяло проводить нетривиальные параллели и фиксировать подобия в истории как отдельных славянских народов, так и одного народа. В его докторской диссертации «Об историческом изучении
греко-славянского мира» (1871) был сделан историографический и философско-исторический анализ взглядов европейских ученых, прежде всего
немецких, на славянство. Однако сам ученый считал своей главной заслугой перед наукой публикацию обширного сборника архивных материалов «Secretes d’État de Venise et rapports de la République avec les Grecs, les
Slaves et les Turcs au XVI siècle. Documents, extraits, notices et etudes» (Государственные тайны Венеции и отношения Республики с греками, славянами и турками в XVI веке. Документы, выдержки, заметки и этюды) (1884).
Издание «Государственных тайн Венеции» готовилось на протяжении
полутора десятилетий. В его основу легли материалы, которые ученый собрал в венецианских архивах во время командировки 1868—1869 годов.
Это была его вторая заграничная поездка, менее продолжительная, чем
первая (1862—1864), но более плодотворная. Главная ее цель состояла в завершении работы над докторской диссертацией, но ее результаты оказались
значительно шире. В этот период, еще находясь в Венеции, Ламанский опубликовал в «Журнале министерства народного просвещения» один из самых известных циклов своих статей «Непорешенный вопрос», который его
учитель и декан историко-филологического факультета И. И. Срезневский
предлагал представить в совет факультета в качестве докторской диссертации. По возвращении в Россию в 1870 г. Ламанский приступил к публикации в журнале «Заря» своей докторской диссертации (отдельное издание
1871 г.) и начал обработку привезенных архивных материалов.
Первоначально ученый надеялся найти в венецианских архивах
сведения об ускоках, о которых намеревался написать исследование, но

276

обнаруженные материалы значительно скорректировали и расширили
его планы. Интерес к ускокам для Ламанского не был случайным. Еще
в книге «О славянах в Малой Азии, в Африке и в Испании» он писал
об «охочих, вольных, беглых и гулящих людях из славян» и прослеживал их значение в истории славянских народов. Типологически движение ускоков сближалось с казачеством и гайдучеством. Насколько увлечение ускоками вписывалось в работу над докторской диссертацией
Ламанского? Однозначно ответить на этот вопрос трудно, поскольку он
далеко не сразу определился с темой своей диссертации, намереваясь
вначале подготовить исследование о «Законнике» Стефана Душана. Уже
находясь в командировке, он написал серию статей «Непорешенный вопрос». Параллельно собирал материалы об ускоках, которые привели его
к источникам по истории Венеции XV—VIII вв. (политические убийства,
материалы Совета Десяти и проч.). В итоге его докторская диссертация
оказалась совсем о другом: обзор мнений европейских ученых, прежде
всего немецких, о славянах.
Планы работы над диссертацией менялись по ходу знакомства с новыми архивными материалами. «Некоторые главы, по крайности две главы, — писал он родителям, — надеюсь написать еще за границею. Дай
только Бог уменья и таланта получше отделать эту работу. Любопытного
бездна» 4. Постепенно Ламанского захватили новые сюжеты и сведения,
открываемые им в архивах. В декабре 1868 г. он уже признавался в письме матери из Венеции: «Надо Вам сказать, что при той тишине и великом
спокойствии, которыми я здесь пользуюсь, и при которых так хорошо работать, здесь есть и большие неудобства для нашего брата. Это именно
недостаток самых необходимых подручных, справочных книг. Если что
и есть, то трудно достать. Из Публ[ичной] б-ки можно брать на дом не
все книги, и то не всегда. Заниматься же в библиотеке печатными вещами
грешно, когда у меня есть столько рукописей, которые надо пробежать,
прочитать, извлечь.
Не думайте также, чтобы все, над чем здесь работаю, войдет в диссертацию. У меня собирается материал на весьма большой труд, маленькую часть я пущу на доктора. Этот же труд составит большое сочинение
в две, три части. Не бойтесь, чтобы теперь меня что-нибудь отвлекло от
него. Хлопоты о славянах я прекращаю. Теперь есть много желающих
и более моего молодых и на это способных. Я хочу, я решился посвятить
следующие годы моей жизни написанию такого исторического сочинения, которое было бы столько же ученым, сколько и литературным произведением. Плохой казак, который не желает быть атаманом. Я хотел бы
оставить по себе памятник, труд, который бы мог иметь влияние и доставить мне имя в литературе. Очень может быть и даже вероятно, что всё
это фантазия, но у меня засела в голове такая мысль, и я употребляю все
от меня зависящее для ее осуществления» 5. Еще только приступая к обработке собранных архивных материалов и начиная осознавать масштабность замысла, Ламанский уже предчувствовал и грандиозность итога.
Обстоятельства пребывания в Венеции, где он проживал, по собственному признанию, под именем «Signore professore», и работу в архивных хранилищах отчасти можно реконструировать по его письмам
к родным. В них, помимо прочего, находит отражение и даже объяснение

277

итоговый выбор Ламанским темы докторской диссертации: мнение европейцев о славянах и русских. «… жизнь моя очень однообразна, — признавался он родителям. — До 4-х часов в архиве, потом в кафе. Изредка
я хожу в театр или беседую с кем-нибудь из здешних на С[в]. Марке. Так
сегодня вечером долго я проболтал с хозяйкою и с ее сыном. Все говорили
о Польше и о нашем варварстве. Вы себе представить не можете, какие
безобразные понятия сложились в этой старой Европе о России. Что об
ней пишут здешние журналы? Все это так глупо и смешно, и тем смешнее,
что мы во многом стоим выше их. В некоторых отношениях европеец невероятно туп и ограничен, и при том он никогда не забывает, что русские,
дескать, варвары и с ними надо говорить иначе, снисходя к их понятиям.
Впрочем, я всегда в конце концов рад, когда встречаю в Европе низкие
понятия о России. Борьба Европы с Россиею несомненна, неминуема. Война с Россиею рано или поздно улыбается Западу. Они все здесь убеждены, что Россию ослабить, обессилить и, если можно, уничтожить для них
необходимо. Тем лучше, значит, для нас, если противник так себя ценит
и так мало нас уважает. В науке, даже в искусстве, не говорю о церкви,
современные итальянцы стоят значительно ниже нас, а между тем они все
глядят на нас с высока своего величия. С большею частью из них серьезно
о России я никогда не разговариваю, только смеюсь и дразню их, постоянно им толкуя, что вся эта Европа постоянно работает в нашу пользу, думая
нам навредить, и в заключение утешаю их тем, что рано или поздно только
мы возьмем Константинополь, так как после турок только русские могут
им владеть. Войны нам теперь конечно надо всячески избегать, и заботиться только о школах, литературе, науке, искусствах, промышленности
и торговле, побольше строить железных дорог и торопиться с балтийскими немцами, остальное все приложится нам. Хорошо бы только было, ух,
как хорошо бы, если бы Франция с Пруссиею сцепились. Это было бы
величайшее несчастье для Европы и большое счастье для нас.
По утрам за чашкою кофе или после обеда я прочитываю и пробегаю
некоторые иностранные газеты, но вообще за политикой слежу мало. Меня
гораздо больше занимают всех этих современных толков какие-нибудь
документы XVI в. Только бы хватило у меня дарования воспользоваться
этими драгоценнейшими материалами для живого описания и представления Далмации и Ускоков в XVI в. Работаю в архиве с возрастающим
вниманием, и было бы грешно иначе. Боже мой! какие здесь сокровища!
Представьте себе — у нас для XVIII в. не найдется в многих случаях таких подробных материалов, какие здесь имеются для XV и XVI в., когда Венеция была большим морским государством, разумеется благодаря
главнейше греческим и славянским подданным своим. Сегодня вечером
не работал отчасти и для того, чтобы не очень утомлять глаз. Окончательно обработать всех моих материалов здесь в Венеции я не буду в состоянии, а первых двух глав и введения я не примусь писать здесь, так как при
мне нет самых необходимых книг о славянщине. Но некоторые главы моего труда я буду уже здесь писать» 6. Как видно, письмо поясняет, почему
Ламанский не уделял столь много внимания диссертации, как того можно
было ожидать, и сосредоточился на тех сюжетах, которые открывали ему
архивы. В письме он также не случайно упоминает русский XVIII век.
В конце 1850-х — первой половине 1860-х гг. Ламанский опубликовал

278

большой объем архивных материалов XVIII в., в том числе относящихся
к истории Академии наук и деятельности М. В. Ломоносова. Переутомление, вызванное работой в архиве, привело к болезни глаз Ламанского,
о которой в марте 1869 г. в письме сообщал В. В. Макушев.
В архиве Ламанский работал, как правило, четыре дня в неделю,
остальное время занимаясь в библиотеке. «По вечерам сижу обыкновенно
дома, утро до 3 ½ ч. в Архиве или Библиотеке» 7, — извещал он родителей
и продолжал в другом письме: «Новостями интересуюсь мало. Занимает
меня теперь прежде всего — побольше прочесть, отметить и списать в Архивах, поскорее и во время получать жалованье и иметь постоянные известия от Вас» 8. Об этом же он сообщал и друзьям. «Работаю усерднейше,
как давно уже не работал, — писал он 9/21 сентября 1868 г. Л. Н. Майкову, — ежедневно нахожу, отмечаю, извлекаю, списываю разные превосходные вещи (о Далмации и Ускок [ах] в XVI в. и в нач [але] XVII в.), и надеюсь, что время провожу здесь недаром… Я здесь живу в Венеции XVI в.
и в ее восточных провинциях, преимущественно Истрии и Далмации и решительно ничего не знаю, что творится у Славян, в России. Я очень рад
такому уединению, и Бог даст оно оставит полезный след в моих будущих
работах» 9. В ответ Майков писал ему из Петербурга 7 октября 1868 г.:
«Радуюсь за Вас, что Вы нашли хорошие вещи в Венецианском архиве» 10
и выражал пожелание подготовить на их основе большое исследование.
«Откровенно говорю Вам, что от Вас, по Вашим силам, должно видеть
именно такого труда, а не одного подбора сырых материалов. Ваша работа
должна быть пошире и поглубже», — призывал Майков 11. В том же духе
свое пребывание в Венеции Ламанский описывал А. И. Артемьеву. «Я
живу здесь очень смирно, почти отшельнически, видаюсь мало с кем, —
признавался он в письме от 25 октября 1868 г., — каждый день, кроме воскресений, в архиве с 9½ –3½ ч. Читаю каждый день иностранные газеты,
но вообще все современное уходит от меня на задний план. Новый любопытный документ в Архиве гораздо для меня важнее и интереснее всех
интересных телеграмм и передовых статей и речей Бейста, Станлея» 12.
«Мои венецианцы и турки, и их подданные греки и славяне, занимают
все мое свободное и несвободное время», — повторял он уже в письме
матери от 23 февраля 1869 года 13. Интенсивность работы в архиве не снизилась и в следующем году, так что один из его учеников, А. С. Будилович,
25 июня 1869 г. констатировал в своем письме: «… вы совершенно поглощены венецианскими архивами и влюблены в них, т. е. в эти архивные документы, а не в Венецию, к которой вы оказываетесь столь неблагодарным
за ее гостеприимство» 14.
Результатом архивных радений Ламанского стали «Secrets d’État de
Venise». Вначале он слабо представлял, до каких размеров может разрастись исследование. Параллельно он работал над статьями «Непорешенный вопрос», но признавался матери, что его «статьей» могут заинтересоваться пять-шесть человек: «выписки, извлечения и грамматические
примеры. Вот и писательство Венецианского периода» 15. Совсем иной
мир открывали ему архивы. «Итальянские дипломаты XV и XVI в., даже
маленьких дворов, отличаются своею тонкою наблюдательностью, высокою образованностью, ловкостью, удивительным умением доставать и собирать самые секретные сведения и замечательным талантом описывать

279

и излагать самые сложные и запутанные происшествия, очерчивать характеры, обычаи, нравы», — делился Ламанский впечатлениями от архивных
сокровищ Венеции с родителями в письме от 10/22 апреля 1869 года 16.
Архивная работа настолько его увлекла, что он признавался матери: «Последние 6, 7 месяцев принадлежат к самым рабочим дням моей жизни,
мало знакомой с леностью и праздностью» 17. Сознавая важность источников, которые открыли ему венецианские архивы, он вновь писал матери
4/16 мая 1869 г.: «… но я теперь меняю свой образ жизни. Бросаю всякие агитации и комитеты, переписку с славянами и пр. … пишу и читаю
и думаю о турках и латинах в 15—16 в. Без бахвальства могу сказать, что
в этот год я сделал лучшее дело в моей жизни, но это лучшее дело мое еще
только начало, только незначительная часть дела настоящего. Надо все это
обделать, обработать, дать художественную форму. Вот над чем надо теперь мне поработать. Старому холостяку даже от скуки надо придумывать
себе разные трудные, головоломные и нескончаемые занятия» 18.
В общей сложности за время командировки Ламанский проработал
в итальянских архивах тринадцать месяцев. Постепенно накапливалась
усталость и начинала одолевать тоска по родине. В начале июня 1869 г.
он признавался матери: «Иногда, по правде сказать, я устаю от моей архивной работы, и тогда гляжу на нее, как на обязанность и службу. Впрочем, вообще работаю с удовольствием. Главное соскучился по России
и особенно по доме» 19. «Вы можете мне поверить, — писал он матери
в другом письме, — что я не отвык от семьи, но здесь живя совершенно
одиноко, встречая любезности, но не ласку, не радушие, не ту искреннюю, сердечную доброту, которая есть только у славян и преимущественно у русских, — здесь как то привыкаешь суживаться, запечатываться.
Читая письмо Ваше, я вдруг снова перенесся в мой мир, от которого сам
убежал, и я радовался, вспоминая, что этот мир мне не чужой, а и есть
мой настоящий; а что тот мир, в котором я живу теперь, не только внешне, но и внутренне, есть мир мне совершенно чужой» 20. Однако затем
он вновь возвращался к любимой работе: «Вообразите, голубушка, я становлюсь в высшей степени скучен и несносен. Я готов всем и постоянно
говорить о Венеции, о Далмации, о турках, австрийцах, испанцах XVI в.,
о тонкой наблюдательности, о мастерской живости характеров, о бездушии и бессердечности, о низости и коварстве, об ядах венецианцев. О,
Европа умная, ловкая, образованная и блестящая и вместе с тем подлая,
низкая и насквозь изолгавшаяся. Нет ничего противнее для меня, когда
читаешь или слышишь, что европеец нас, Византию упрекает в испорченности и безнравственности, и нет ничего смешнее наших русских европейцев, скорбящих о том, что мы так мало похожи на Европу и во всем
у нас хорошем видящих лишь слабое отражение и след Европы. Беда
в том, что наши господа, поклонники Европы, ее собственно не знают
и в источниках не изучали. Езуитство в ней существует гораздо раньше
Лойолы. Это явление глубоко национальное. Быть может по этой части
я до приезда моего в Россию кое-что напечатаю в [“]Заре[”]. Вы содрогнетесь и отвернетесь с ужасом от этого невообразимого коварства и от этой
подлости души, которая выступает тем ярче, при утонченности образования и великих способностях ума. И тут не люди виноваты собственно, не
Иван, не Пётр, а руководящие начала, в которых живут и умирают целые

280

поколения. Конечно, до протестантов это не относится» 21. Упреки, которые Ламанский бросает в письме Европе, не относятся к псевдославянофильским предрассудкам о «загнивающем Западе». Ламанский имел возможность непосредственно познать европейскую жизнь и приобщиться
к тайнам европейской истории. Двуличие Европы отпугнуло его и только
укрепило славянофильские убеждения.
Впрочем, оставалось время и для досуга, изредка отвлекавшего его
от архивных занятий. В письмах родным он упоминает, что ходит к Бакуниным, Рененкампфу, встречается с Васильчиковым. Макушев неоднократно передавал Ламанскому, уже вернувшемуся в Россию, приветствия
от М. С. Дринова и княгини Голицыной. «Княгиня постоянно отзывается о Вас с высочайшими похвалами», — сообщал Макушев из Неаполя 11/23 января 1870 года 22. В конце декабря 1868 г. Ламанский писал
матери: «… останавливаюсь перед разными паяцами и марионетками,
прислушиваюсь к толпе, заглядываюсь на хорошеньких венецианок и форестьерок и подумываю о Восточном вопросе, о старой Венеции, для которой он всегда существовал, о славянах и России, соображаю про себя
о разных новых данных и сведениях, только что собранных в Арх[иве]
или библиотеке, как бы это, мол, получше изложить да переделать и куда
и после чего вставить» 23. Жизнь на чужбине явно тяготила Ламанского.
Контраст между историческим величием Венеции, приоткрываемый архивами, и ее текущим положением европейской периферии, его удручал.
«Здесь никакой хорошей музыки не слышишь, — сетовал он в письме
матери 23 февраля 1869 г. — Ох, если бы Вы знали, какая здесь жалкая,
скупая, провинциальная жизнь. В первый раз, когда я был в Венеции, всю
беду сваливали на австрийцев. Теперь видишь, что тогда жизнь была полнее: интриговали, агитировали… жили в надеждах и ожидании» 24.
Дворяне Ламанские не имели иного дохода кроме службы. Не владели в прошлом крепостными крестьянами, не ходили в царских фаворитах, не нажили имущества. Единственным средством существования для
Владимира Ивановича была служба и литературный заработок, поэтому
столь часто в письмах он обсуждает выплату жалования и отправку ему
гонораров за публикации. На протяжении всей его долгой жизни, кажется, не было периода, когда бы материальная нужда не угрожала ему и его
семье. Не обошла она его стороной и во время заграничной командировки. В письмах из Венеции он изредка упоминает о долгах, как, например,
1/13 ноября 1868 г.: «В конце месяца всегда сидишь без денег, истратишь
по обыкновению все, что можно было достать в долг, заложишь часы,
за которые, как серебряные, давали мне 13, 17 и наконец нынче дали 20
франк.» 25 Судя по переписке, Ламанский регулярно оставался без необходимых для существования средств. «Теперь же я всегда вынужден обманывать тех, у кого занимаю в долг или с кем расплачиваюсь, обыкновенно у бедняков же», — признавался он родителям 26. И в этом же письме
с горечью замечал: «Мои работы и занятия идут по-прежнему, но жизнь
отравляется этим постоянным беспокойством и ожиданием нескольких
рублей. Скажите, разве это порядок? Русские, живущие на счет государства за границею, постоянно бедствуют, постоянно получают деньги не
во время. Почему бы, напр[имер], не выдавать мне теперь жалованья за
2, за 3 месяца. Тогда бы хоть несколько недель жил спокойно» 27. Матери-

281

альное положение Ламанского усугублялось не только небольшой суммой
выделенных министерством денег, но и их несвоевременным поступлением. Более того, помимо личных затрат, он вынужден был оплачивать
работу переписчиков, поскольку не успевал самостоятельно скопировать
все нужные документы. Ежемесячно Ламанский тратил на переписчиков
в архивах Венеции и Милана по 150 франков и при этом вынужден был
закладывать в ломбард вещи, чтобы выгадать 15—20 франков на неотложные нужды. Тридцатью годами позднее, в письме Майкову он вспоминал:
«Все мои материалы (больше пол[овины] еще не изданы), собранные в Венеции, переписаны мною и чиновник[амии] Архива из моего доцентского
жалованья, за курьера[?] посылавшей в Венецию я платил уже из моего
кармана. Вся награда за “Scer[ets] d’État [de Venise]” составила 200 экземпл[яров], не больше, кажется» (Ламанский, 2009: 207).
В архивах Милана, Турина, Неаполя, Палермо, Болоньи, Генуи, Венеции (после возвращения ученого в Россию) поиском интересующих
Ламанского документов занимался Макушев 28. Так, уезжая в Турин, он
писал Ламанскому 6/18 сентября 1869 г.: «Перед отъездом из Милана
я опоздал отравить на почту изготовленные для Вас копии; посылаю их
теперь из Турина. К сожалению, копия рукописи о венецианском правительстве не покончена — и потому, что у меня не было средств снабжать более писца деньгами, а от Вас я получил только во вторник вечером, и с среды только мог настаивать на спешности работ; но остается
не много, и этот конец пришлет Вам Бранка, который должен выехать
в Рим и рассчитаться с писцом за последние страницы; ибо из денег Ваших у меня ничего не осталось» 29. Макушев был занят самостоятельной
исследовательской работой в итальянских архивах, поэтому для копирования документов, необходимых Ламанскому, вынужден был нанимать
писцов. В Милане Макушев вместе с Бранкой также переводил фрагменты книги Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» на французский язык 30.
Ламанский отчасти оказался инициатором этого перевода, поскольку
передал Макушеву номера журнала «Заря» с опубликованными главами книги Данилевского. В марте 1869 г. Макушев пригласил Ламанского
«приехать сюда (в Милан. — А.М., В.М., Л.Т.) на праздники, во время
которых венецианский архив будет закрыт, я бы Вам вручил копии актов, переписанных для Вас» 31. По большой части это были документы
XV века. Ламанский принял приглашение друга и несколько дней в марте
1869 г. провел в Милане, два из которых проработал в архиве. «Я поехал в Милан главное, чтобы проветриться. В тихой, полумертвой Венеции в праздники (была светлая) особенно, когда не в Архиве, берет тоска
страшная», — объяснял он причины своей поездки родителям в письме
от 23 марта/4 апреля 1869 года 32. В том же письме он указывал на отличие
буржуазного Милана от провинциальной Венеции: «Милан и Ломбардия
самые промышленные и торговые части Италии. В Мил[анне] теперь
около 300 т[ысяч] жит[елей]. Город постоянно растет и строится. Недавно выстроена и еще продолжается галерея-пассаж, величественное и изящное здание, которое бы сделало честь любой столице. В Венеции все
современное и новое — бедно, сонно, лениво, в Мил[анне] беспрестанно видите богатые магазины, отличные экипажи, не особенно изящные,
но огромные и новые дома. Видно люди трудятся, работают, богатеют.

282

На площадях и улицах не видать страшной массы праздношатающихся
оборванцев, как здесь» 33.
Помимо архивов Венеции и Милана, Ламанский намеревался, возвращаясь в Россию, поработать в архивных хранилищах Мантуи и Феррары.
В одной из более поздних публикаций он делился впечатлениями от поисков в частных итальянских архивах: «Мне приходилось лично наблюдать в Венеции и Фриуле представителей двух древних графских родов,
которые доставили мне возможность работать в их домашних архивах.
Оба они были люди совершенно беззаботные на счет литературы и науки.
Один занимался сельским хозяйством, охотой, а в свободное время бранью и руганью Италии Кавура и Виктора-Эммануила. Другой был весь
отдан разным экономическим спекуляциям. Их архивы, их коллекции рукописей в сущности ни мало их не занимали. Но они любили при случае
поговорить о них, похвастаться ими; не зная их настоящего достоинства
и значения, они страшно преувеличивали их внутреннюю и внешнюю
ценность, хотя они никогда не думали об их продаже общественным или
правительственным учреждения. Для этих коллекций были отведены еще
дедами хорошие помещения в палаццах. Рукописи содержались в чистоте
и порядке, по издавно заведенному обычаю. Владельцы никогда их не читали, толку в них решительно не понимали, но гордились ими, величались
и тщеславились, как своими гербами, генеалогическим древом, старыми
дипломами и привилегиями своих предков, портретами своих дедушек
и прабабушек» 34. Помимо копий архивных документов, конспектов и выписок, Ламанский вывез в Россию и большое количество книг о Венеции
(часть книг для него приобрел в 1870—1871 гг. Макушев). В последующие годы он постоянно пополнял свою библиотеку, поэтому не без гордости писал в 1910 г. И. В. Ягичу: «Я думаю, что такой коллекции книг
о Венеции ни у кого нет ни в Петерб[урге], ни в Москве, ни в Киеве» 35.
Вернувшись в Россию, Ламанский завершил работу над докторской
диссертацией и сразу же приступил к подготовке издания собранных архивных документов, которая сопровождалась исследовательской работой.
С 1870 по 1874 г. было отпечатано 472 страницы из более чем тысячестраничного тома. При этом Ламанский продолжал заказывать из архивов и обрабатывать новые документы. Оставшийся еще на два года в Италии Макушев присылал ему выписки из архивов о Венеции и Турции, об ускоках,
о славянских поселениях в южной Италии, о султане Джеме, снял копию
«Истории ускоков» во флорентийском архиве и т. п. Ламанский, в свою очередь, сообщал Макушеву интересующие его сведения из архивных материалов венецианского Совета Десяти и проч. Доступ к необходимым документам и возможность их копирования обеспечивались не только оплатой
работ переписчиков, но и тщеславием итальянских архивистов. В письмах
Макушев напоминал Ламанскому о необходимости ходатайствовать перед
министром народного просвещения Д. А. Толстым о награждении руководителей итальянских архивов орденом Св. Станислава III степени.
Привезенные документы из венецианских архивов Ламанский использовал и для «натягивания и раздувания» своих заслуг перед «Советом» (надо полагать, Петербургского университета и, возможно, в связи
с отчетом о командировке). В письме, адресованном К. Н. Бестужеву-Рюмину, и, вероятно, относящемуся к 1869 или 1870 гг., он отмечал: «Вчера

283

я уже говорил о своей записке, о себе, о своих великих заслугах на пользу
мира и человечества. Как шансов на успех в Совете имеется очень мало,
то Вы лучше моего понимаете, как приходится раздувать и натягивать мои
права» 36. Бестужев-Рюмин вместе с В. И. Межовым составил библиографию работ Ламанского. В письме Ламанский просил дополнить ее публикациями исследований и архивных материалов о русской истории XVIII в.,
прежде всего о М. В. Ломоносове и Академии наук, упоминал о том, что
сообщенными им сведениями пользовались в своих работах Ф. Палацкий
(о чешских еретиках), И. А. Чистович (о Феофане Прокоповиче), указывал
на то, что в предисловии к книге Л. Штура «Славянство и мир будущего» привел новые сведения по истории гуситского движения, а в 1868 г.
в «Чтениях общества истории и древностей российских» опубликовал
записку кн. А. Чарторыйского о «преобразовании Сербского княжества».
«Да не обратите ли уж кстати вниманья и на мои материалы Венецианские. А чтобы сказать о них пару слов, не побрезгайте ко мне пожаловать
и взглянуть на них, хоть, напр[имер], в Среду вечером (На площади Большого Театра, № 12). Чувствую всю комическую сторону моего положения,
но, смеясь, порядком трушу», — з аканчивал он свое письмо 37.
В 1875—1878 гг. работа над изданием не велась. На эти годы пришлись Боснийско-Герцеговинское восстание (1875—1876) и Русско-турецкая война за освобождение Болгарии (1877—1878). Ламанский, который никогда не был чисто кабинетным ученым, не мог остаться в стороне
от этих событий. Он включился в работу Санкт-Петербургского славянского благотворительного комитета, одним из основателей которого был,
организовывал сбор пожертвований, снаряжение добровольцев и т. д. Тогда же в первом томе «Славянского сборника» он опубликовал ценное исследование «Видные деятели западно-славянской образованности в XV,
XVI и XVII веков» 38, которое, к сожалению, не было окончено. Но даже
в таком виде оно представляло целую монографию, занимавшую в сборнике 170 страниц. В нем он затрагивал много важных вопросов, в том
числе, касался истории «римской идеи», то есть идеи христианской империи, отношения церкви и государства и др., которые перекликались с архивными венецианскими материалами. В скором времени он включился
в полемику по вопросу о подлинности Краледворской и Зеленогорской
рукописей. Результатом работы Ламанского стал цикл статей «Новейшие
памятники древнечешского языка» 39, в котором ученый аргументировано разоблачал литературные подделки. К сожалению, и этот цикл статей
оказался незавершенным, хотя также мог бы составить отдельную монографию, поскольку даже в журнальном варианте занимал около 230 страниц. В них он показал те исторические предрассудки и иллюзии, которыми руководствовались деятели чешского национального возрождения
и которых впоследствии он коснулся в предисловии к «Государственным
тайнам Венеции». Необходимо добавить, что за это время, кроме упомянутых, ученый опубликовал более двадцати работ.
1875—1878 гг. были очень плодотворными для Ламанского в творческом отношении и одними из самых активных в отношении общественном
и личном. В начале 1870-х гг. он женился, и помимо малолетнего к тому
времени сына Владимира, за эти годы в семье появились четыре дочери.
Не стоит забывать и о преподавании в университете, в котором в этот пери-

284

од Ламанский читал следующие курсы: «Историко-этнографический обзор
славянских наречий и народностей вне России», «История славян», «История славянских литератур», «История польской литературы», «Критический обзор источников древнеславянской истории». В 1880 г. он перенес
тяжелую болезнь, завершившуюся операцией по удалению нарыва на горле, что не позволило Ламанскому принять участие в Пушкинском празднике в Москве, на который он вместе с Ф. М. Достоевским и О. Ф. Миллером
был делегирован Санкт-Петербургским славянским благотворительным
обществом (в 1879—1880 г. Ламанский был его председателем).
Только в 1879 г. Владимир Иванович вновь занялся исследованиями,
связанными с венецианскими документами, и в 1881 г. возобновил печатание книги. В итоге, книга вышла в декабре 1883 г., хотя на титуле был
обозначен 1884 год. «Я весь нынешний год, а особенно с марта 82 г. и тем
более с сентября, когда начались лекции, так занят, что положительно не
имею свободной минуты, и если хожу в гости и в театры, то только, чтобы
перевести дух. Вы сами увидите, когда получите мой том почти в 1000
стр., сколько тут нужно было работы. Писать о чем-нибудь другом, кроме
Венеции я решительно ничего не могу. Делами домашними вообще мало
занятый, я теперь совсем пренебрег», — извещал он И. С. Аксакова 40.
22 ноября 1883 г. Ламанский уже писал Майкову: «Печатаю менее 400 экземпл[яров]. В России останется от 200 до 300, из них большая половина,
¾ пойдет в библиотеки, разным сановникам и профессорам. Следов[ательно], купят в России, если еще купят, быть может каких-нибудь пять
экземпляров. Цена — 10 р., следовательно, ни по содержанию, ни по цене
в большой публике книга обращаться не будет. Труд тяжеловесный и пугающий одним своим видом большую нашу публику. Около 2/3 книги занято
документами на Лат[инском] и Итальянск[ом] яз[ыках] (и то еще часто
с Венецианизмами)» 41. Печатавшаяся на протяжении почти пятнадцати
лет книга лишена единой пагинации. Разные ее части (предисловие, оглавление, архивные материалы с исследовательскими очерками Ламанского,
приложение, именной указатель) имеют самостоятельную нумерацию.
«Государственные тайны Венеции» — уникальное явление не только
для русской, но и европейской науки XIX века. Ламанский публиковал документы на языке оригинала: латинском или итальянском. Предисловие,
комментарии и исследования Ламанского были написаны по-французски, поскольку он адресовал свою работу, в первую очередь, европейским
ученым. Выбор французского языка вызвал даже некоторое недоумение
среди учеников Ламанского, который всю свою жизнь отстаивал права
русского языка быть языком науки и темпераментно критиковал Академию наук за публикации научных трудов на немецком языке. Более того,
основная идея, проходящая через все творчество Ламанского, охватывающего шесть десятилетий, — это идея русского языка как общего литературного, научного и дипломатического языка всех славян. Тем не менее,
по иронии истории, одно из главных исследований самого Ламанского
было издано в Петербурге на французском языке. Предисловие к «Государственным тайнам Венеции» — один из важнейших идеологических
текстов самого Ламанского, в котором уже были сформулированы многие геополитические идеи, получившие развитие в «Трех мирах Азийско-Европейского материка». В нем нашла отражение идейная эволюция

285

славянофильства, позволяющая проследить его связь с последующим евразийством. Сознавая значение своего предисловия, Ламанский решился
опубликовать большую его часть до издания самой книги в аксаковской
газете «Русь» на русском языке 42. В книгу были включены исследования
или «этюды» Ламанского, интерпретирующее и дополняющие публикуемые документы: «О покушении на жизнь пап в средние века в XVI в.
и о борьбе латино-германского запада с греко-славянским востоком»
(с. 379—396); «О политических низостях в западно-европейских государствах XVI в.» (с. 417—459); «О роли инородцев в старой Венеции и новой Австро-Венгрии» (с. 547—551); «О социальном положении Венеции
в XVI в.» (с. 671—850) и др. Все они представляли несомненную научную ценность, а исследование о социальном строе Венеции в XVI в. и вовсе не имело в то время аналогов. Однако Ламанский, работая над своими
«этюдами», преследовал и другую цель: обличить политическую систему
европейских государств, частным случаем которой была Венецианская
республика, показать аморальность европейской политики и пагубность
тех цивилизационных начал, которые лежат в ее основе. Сборник архивных документов он превратил в политический и нравоучительный трактат, отражающий славянофильское восприятие европейской истории.
Примечания
1. ЛАПТЕВА Л. П. История славяноведения в России в XIX в. М. 2005, с. 378—431; ЕЕ ЖЕ.
Владимир Иванович Ламанский (1833—1914) и его ученики. — Славяноведение. 2014,
№ 6, с. 82—96.
2. ИСАЕВА О.С., КОШАРНЫЙ В. П. Об источниках геосоциологии классического евразийства. — Известия учебных заведений. Поволжский регион. 2015, № 2 (34), с. 112—
120.
3. МАЛИНОВ А. В. Магистерская диссертация В. И. Ламанского. — Научно-технические
ведомости СПбГПУ. Гуманитарные и общественные науки. 2017, № 4, с. 36—46.
4. Санкт-Петербургский филиал Архива РАН (СПбФ АРАН), ф. 35, оп. 1, ед. хр. 44, л. 76об.
5. Там же, л. 78об.
6. Там же, л. 74—74об.
7. Там же, л. 72.
8. Там же, л. 76об.
9. Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский дом) РАН (РО ИРЛИ
РАН), ф. 166, оп. 3, № 615, л. 3об. —4.
10. СПбФ АРАН, ф. 35, оп. 1, ед. хр. 892, л. 1об.
11. Там же, л. 2.
12. РО ИРЛИ РАН, ф. 166, оп. 5, № 23, л. 1об.
13. СПбФ АРАН, ф. 35, оп. 1, ед. хр. 44, л. 82.
14. Там же, ед. хр. 267, л. 35об.
15. Там же, ед. хр. 44, л. 73.
16. Там же, л. 85.
17. Там же, л. 77об.
18. Там же, л. 87.
19. Там же, л. 88.
20. Там же, л. 78.
21. Там же, л. 79.
22. Там же, ед. хр. 898, л. 54об.
23. Там же, ед. хр. 44, л. 70об.
24. Там же, л. 81.

286

25. Там же, л. 76.
26. Там же, л. 76.
27. Там же, л. 76—76об.
28. Там же, ед. хр. 898, л. 10—11об. и др.
29. Там же, л. 18.
30. Там же, л. 16.
31. Там же, л. 14.
32. Там же, ед. хр. 44, л. 83.
33. Там же, л. 83—83об.
34. ЛАМАНСКИЙ В. И. Новейшие памятники древне-чешского языка. Критические заметки о древнем и новом по истории славистики (памяти аббата Иосифа Добровского). —
Журнал министерства народного просвещения. 1879, № CCI, с. 121—122.
35. СПбФ АРАН, ф. 35, оп. 1, ед. хр. 78, л. 7об.
36. Там же, ф. 216, оп. 3, ед. хр. 209, л. 1.
37. Там же, л. 1—1об.
38. ЛАМАНСКИЙ В. И. Видные деятели западнославянской образованности в XV, XVI
и XVII веков. — Славянский сборник. СПб. 1875, с. 413—584.
39. ЕГО ЖЕ. Новейшие памятники древне-чешского языка, с. 131—160, 313—366; ЕГО ЖЕ.
Новейшие памятники древне-чешского языка. Критические заметки о древнем и новом
по истории славистики (памяти аббата Иосифа Добровского). — Журнал министерства
народного просвещения. 1879, № CCII, с. 118—159; № CCIII, с. 247—276; № CCIV,
с. 1—33; № CCIX, с. 312—353.
40. СПбФ АРАН, ф. 35, оп. 1, ед. хр. 1, 174—174об.
41. РО ИРЛИ РАН, ф. 166, оп. 3, № 615, л. 35.
42. ЛАМАНСКИЙ В.И. «Государственные тайны Венеции» (Secretes d’État de Venise et
rapports de la République avec les Grecs, les Slaves et les Turcs au XVI siècle. Documents,
extraits, notices et etudes. St.-Pétersbourg. 1884. (том в 65 листов убористой печати) 8). —
Русь. 1883, 15 ноября, № 22, с. 23—41.

Contents
Articles: A.A. Kokoshin. On the forecasts of Engels about the First World War; S.S. Kozlov.
Overwhelming depression of Russian village in the 90s of the 20th century. Discussion issues: S.V. Rybakov.
On the cognitive potential of historical sciences; S.G. Ktsoeva, A.H. Khadikova, Z.T. Plieva, I.V. Lokhova.
VS schema of the world history by K. Jaspers in proving global historic role of the West; V.M. Novoselov.
V.I. Lenin’s health 28.05 – 30.06.1922. Contributions: M.A. Beznin, T.M. Dimoni. Farmstead economy of
the population as an indicator of dying off of agrarian society in Russia; A.M. Matsuk. Automobile passenger
transport in the Arctic zone of the European North of Russia (Soviet period); V.M. Kruzhinov, Z.N. Sokova.
Brest collisions: political struggle on the war and peace issues in Ural; S.E. Vinogradov. Perm Gun Factory in
plans of manufacturing large-caliber naval gunnery before and during World War One; S.Yu. Krasnov. Cultural
and educational activities of local correspondents in the customary law ideas of the Don Cossacks in the second
half of the XIX century; L.V. Olshanskaya. Features of the organization and activities of the Odessa Commercial
Court in the XIX century; N.S. Tsintsadze. The model of interaction between the Russian state and traditional
society in the process of comprehension and solution of acute socio-natural problems of the late XIX — first third
of the XX century; K.A. Golikov. Socio-cultural aspect of Russia’s modernization in XVIII—XXI centuries:
from an apothecary garden to the Botanical garden of the Moscow University; Ya.G. Solodkin. The institute of
interim voivode governance in Siberia in the 17th century; N.N. Kradin, A.L. Ivliev. Forgotten Empire: Khitans
and their role in world history. For teacher of history: A.M. Feofanov. The educational strategies of the Pskov
nobility of the second third of the XVIII century. Peoples of Russia: I.V. Pivovarova. The national image of
Siberia of the end of ХIХ century (by results of census of 1897); A.V. Borov, E.G. Muratova. North Caucasus
and revolution of 1905 – 1907: problems of conceptualization. History and fates: A.A. Chemakin. P.B. Struve
in the White South of Russia in autumn 1919 — winter 1920 (Dedicated to the 100th anniversary of “Reflection
on Russian revolution”); I.V. Vysotskiy, I.A. Safonov. Historical and economic views of L.E. Shishko as a
representative of the ideology of the movement of the narodniks; A.V. Malinov, V.N. Morozov, L.G. Tonoyan.
“I did the best thing of my life…”: V.I. Lamansky’s work in Venice archives.

Учредитель: Искендеров Пётр Ахмедович
Журнал зарегистрирован в Комитете РФ по печати 11 сентября 1996 г.
Регистрационный номер № 894
Главный редактор П. А. ИСКЕНДЕРОВ
Редакционная коллегия:
М. Ц. Арзаканян, Б. Д. Гальперина, Г. А. Гребенщикова, В. Г. Кикнадзе, М. А. Лагода,
Р. Г. Ланда, Е. П. Лебедева, Е. А. Мельникова, З. И. Перегудова, В. В. Поликарпов,
А. Н. Цамутали, В. Л. Янин
Перепечатка допускается по соглашению с редакцией, ссылка на «Вопросы истории» обязательна
Присланные материалы после рецензирования не возвращаются
Редакция не имеет возможности вступать в переписку
Мнение редакции может не совпадать с позицией авторов опубликованных материалов
«Вопросы истории» № 12 (1), 2019
Адрес: Журнал «Вопросы истории».
Селезнёвская улица, дом 11А, строение 2, 7‑й этаж, офис 14, Москва, 127473.
Телефоны: (495) 741–65–18, (495) 741–65–17. E-mail: 095history@mail.ru
Оригинал-макет номера подготовлен в редакции
Подписано в печать 25.11.2019. Формат 70х1081/16. Бумага газетная. Гарнитура Таймс. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 15,4. Уч-изд. л. 18,00. Тираж 900. Заказ 2974–2019. Индекс 70145.
Цена свободная.
ООО Журнал «Вопросы истории»
Отпечатано в АО «Красная Звезда».
125284, г. Москва, Хорошевское шоссе, 38.

Тел.: (495) 941–32–09, (495) 941–34–72, (495) 941–31–62
E-mail: kr_zvezda@mail.ru http://www.redstarprint.ru

288